Роберт Блох

РАССКАЗЫ

Часть 2

Составитель: igor14

Автор обложки: mikle_69

Смех гуля

Robert Bloch. «The Laughter of a Ghoul», 1934.

Вы когда-нибудь слышали смех гуля? Пронзительный и высокий, он взметается ввысь и сливается с ритмами песнопений, что исходят из преисподней. Он увлекает душу, наполненную странным ужасом, к приоткрытым вратам, к которым ни один человек не должен приближаться слишком близко. Однажды я услышал этот смех в ночной тишине, и с той злополучной минуты ночь потеряла для меня покой, она не дарит мне утешение и спасение от навязчивых воспоминаний об этом веселящемся безумии. Этот смех навсегда поселился в моём мозгу, прячась в тенях, и только мои душевные терзания помогают сохранить здравый рассудок в мире, который стал для меня отвратительным из-за преследующих меня, подобно Немезиде[1], воспоминаний.

Во всём царстве Кошмаров нет никого, кто мог бы сравниться с этим мрачным и страшным чудовищем, по легендам известным как гуль. Проклят он и проклята земля, обременённая его присутствием. Я жил на такой земле, унаследовав её от своих предков.

Сокровенные тайны обитали в архаичных аллеях огромного дремучего леса, который раскинулся рядом с моим поместьем, что стоит на холме, — тайны тёмные и отвратительные, навязчивые и невыразимые, наполненные демоническим присутствием и ночными шёпотами, исходящими из вечной бездны, куда не проникает даже свет звёзд. Туда, в это заброшенное царство зловещего одиночества и струящихся ручьёв, моя молодая и любимая жена однажды отправилась на прогулку, как будто на деревенский праздник. Весь день мне пришлось провести в городе и, возвратившись лишь поздно вечером, я узнал, что она, моя любимая, не вернулась даже с наступлением темноты.

Перепуганные слуги, встретившие меня у ворот, твердили наперебой то, что заставило меня бежать, освещая себе дорогу горящим факелом, в сонную лесную глубь, нависавшую над моей головой в нечестивом сиянии осенней луны. Я звал жену и проклинал всё на свете, но страшнее этих криков было моё молчание, когда поиски увенчались успехом. Не спрашивайте меня, как и где я её нашёл. Она была жива, но лучше уж было ей умереть. Она ни разу не заговорила со мной после того, как я её отыскал, и я думаю, что она даже не узнавала меня. Я молился за неё. Я отнёс её обратно в поместье и отдал на попечение служанок. Утром, взяв с собой десяток слуг, я вернулся в лес, чтобы сделать то, что должно быть сделано, и уничтожить совершённые мной открытия, само существование которых являло собой оскорбление здравомыслия. Были вырублены странные раздувшиеся деревья и вырваны какие-то лианы, проросшие из глубин безымянных могил. Были завалены массивными валунами таинственные ходы, прорытые в земле.

Ещё были обнаружены чудовищные следы, и несомненно, что лучшим лекарством для того места был бы обряд экзорцизма.

Следы вели на болото, в скрытую кустарником пещеру, у входа в которую были найдены ужасные и безошибочные доказательства того, что она обитаема. Я вошёл в пещеру, чтобы закончить дело, с длинным мечом в руках, который верно служил моему прадеду на Востоке. Выбравшись наружу, я свалился без сознания, и меня отнесли в поместье на носилках, наспех сооружённых из берёзовых ветвей, чтобы бросить в объятия многонедельной бредовой агонии насмехающейся памяти.

Придя в себя, я провёл много дней, неустанно размышляя над тревожными фрагментами древних легенд о лесе и его ужасах, в ожидании рождения ребёнка, которого носила под сердцем моя жена, находящаяся в невменяемом состоянии, что исключало её удаление из поместья. Один за другим проходили тоскливые месяцы ожидания, а над нами нависла тень надвигающегося кошмара.

И вот настал день, когда в мой кабинет вошла повитуха и осторожно коснулась моего плеча, я как раз предавался раздумью, изучая старые записи лесничего, который якобы слышал в лесу флейту Пана[2]. Дрожащим голосом она прошептала, что моя жена скончалась. Я просидел в оцепенении пять бесконечных минут, затем охрипшим голосом спросил о ребёнке. Она молча повела меня в комнату, где лежали мёртвая мать и живой младенец.

Да, ребёнок был жив, всё ещё жив, но больше я ничего не скажу. Пусть Высшие Силы и Судьба, которая породила чудовище, обрекут его на вечные муки! Ибо когда я вошёл в ту комнату, где лежали мёртвая мать и живой младенец, то впервые услышал СМЕХ ГУЛЯ!

Перевод: Б. Савицкий

Лилии

Robert Bloch. «Lilies», 1934.

Апартаменты «Колорадо» — солидное краснокирпичное здание высотой в четыре этажа, что выделяет его на фоне убогой нищеты прилежащего района. Его жильцы сторонятся местного сброда, чьи обветшалые жилища прилегают к величественному кирпичному строению. Почти все живут в здании еще с момента его постройки двадцать три года назад — солидные, немолодые, безгранично респектабельные. Мужчины — сплошь «белые воротнички» или счетоводы, женщины — сплошь уютные бездетные дамы в летах, заполняющие одинокие часы своей жизни родительским служением ручным канареечкам. Есть среди них вдовцы, незаметные старички, и вдовы, такие же незаметные старушки. Они — родственные души: женщины обмениваются сплетнями и рецептами по утрам на крыльце, мужчины приветствуют друг друга поверх вечерних газет. Возможно, они бы друг друга навещали, если бы не разграничивающие барьеры стен и то чуждое ощущение шпионажа, подразумеваемое фразой «через две двери от меня». Жители квартир ценят уединение. Тем не менее, порой они обмениваются едой — пирожками, кусочками торта, прохладным напитком по весне или летом. Такова была и миссис Хан со своими цветами.

Миссис Хан была пожилой вдовой и жила прямо под нами, на третьем этаже в квартире 13. Она была француженкой, доброй душой, все силы отдававшей семье. Она не выходила из дому до субботних обеденных часов, в которые женатый сын усаживал ее в свою машину, и они уезжали за город до самого вечера.

Вернувшись, миссис Хан с трудом взбиралась по лестнице на наш этаж и дарила моей матери охапку диких цветов, собранных в деревне «мной и моим сыном Вилли». Казалось, ей было достаточно одного нашего «спасибо» — она извлекала из процесса некую для себя радость, если даже не гордость. Она была благодарна нам за поддержание этого ее еженедельного обряда, с помощью коего все еще связывала себя с тем миром, что мало-помалу отрекался от нее. Почти год, каждую субботу, старушка с цветами являлась и приносила свою полуночную дань, варьирующуюся от сезона к сезону — фиалки, бархатцы, гладиолусы, настурции, астры, дикие розы. Но вот однажды в конце октября суббота настала — а посетительница наша так и не пришла. Ночь вошла в свои права, но никто не позвонил в нашу дверь.

Мы не видели миссис Хан всю неделю, и моя мать была очень рада, когда в восемь часов вдруг зазвонил звонок, и она открыла дверь перед уже знакомой дородной фигурой, застывшей снаружи, в полумраке коридора.

— Добрый вечер! — прозвучало обычное ее приветствие, добродушное, но в этот раз — какое-то нерешительное.

— Добрый вечер, миссис Хан, — ответила мать. — Вы, наверное, на всю неделю в деревню уехали?

— О, нет, не совсем. Мой сын Вилли пришел и принес мне эти цветы — он такой заботливый мальчик, мой сынок! И я подумала — может быть, вы захотите…

Старушка предложила матери букетик. Услышав теплые слова благодарности, она кивнула, развернулась и медленно спустилась по лестнице. Мы услышали, как тихонько щелкнул замок в двери ее квартиры.

Выступив на свет, мать ахнула — букет в ее руке был собран из белых похоронных лилий. Она перевела взгляд за окно — к дому подъехала большая черная машина с поднятым верхом, необычайно длинная. Из нее вышли двое мужчин — одним из них был Вилли Хан, и он плакал. Мать подошла к окну. Хан и незнакомец уже поднимались по лестнице и миновали нашу дверь. Я уловил обрывок их разговора: «да, я принес цветы, лилии, само собой… оставил их здесь около часа назад…» Мать положила руку мне на плечо и показала надпись на ленточке, обернутой вокруг стеблей — в память о моей дорогой матери, миссис Хан. Вскоре из дома вынесли гроб и стали загружать его в катафалк — никто так и не заметил, что белые цветы исчезли с груди усопшей.

Перевод: В. Илюхина

Цветочное подношение

Robert Bloch. «Floral Tribute», 1949.

В доме бабушки на столе всегда стояли цветы, поскольку она жила прямо за кладбищем.

— Ничто так не освежает комнату, как цветы, — часто повторяла она. — Эд, будь добр, сбегай и принеси каких-нибудь симпатичных цветочков. Кажется, есть несколько неплохих там, у склепа большого Уивера, ну, где вчера вечером я слышала какую-то возню. Ты знаешь, где я имею в виду. Выбери покрасивее, только, прошу тебя, лилии не трогай.

И Эд мчался со всех ног на кладбище выполнить просьбу бабушки, перелезая через забор и перескакивая через могилу старого Патнама и провалившееся надгробие. Он бежал по тропинке, иногда срезая путь через кусты за статуями. Эду еще не было семи лет, а он уже знал кладбище как свои пять пальцев и нередко с наступлением темноты играл здесь с ребятами в прятки.

Он любил кладбище, оно нравилось ему больше, чем двор и ветхий дом бабушки, в котором они жили вдвоем. Четырехлетним малышом он каждый день бегал сюда играть среди могил. Здесь повсюду росли большие деревья, кусты и сочно-зеленая трава. Очаровательные тропинки извивались, словно бесконечные лабиринты, среди могильных холмов и белых каменных памятников, без устали пели птицы, кружа над цветами. Здесь было тихо и красиво, никто не мешал Эду, не ругал его и не следил за ним, если только он не натыкался на сторожа старика Супасса, который жил в большом каменном доме у главного входа на кладбище.

Бабушка часто рассказывала Эду о старике Супассе и предупреждала его, чтобы он остерегался попасться ему в руки на территории кладбища.

— Он не любит, когда там играют маленькие мальчики, — говорила она, — особенно, когда там идут похороны. По тому, как он себя ведет, можно подумать, что это его собственное кладбище! Играй, где хочешь. Только смотри, Эд, не попадайся ему на глаза. В конце концов, я всегда повторяю, что молодость дана нам один раз…

Бабушка была просто чудо! Она даже разрешала Эду гулять допоздна и играть в прятки с Сюзи и Джо на кладбище и вовсе не волновалась за него, поскольку у нее самой по вечерам собирались гости.

Днем к ней почти никто не заходил, лишь мороженщик, мальчик, торгующий фруктами, да еще почтальон — обычно он приходил раз в месяц и приносил ей пенсию. А так в доме никого не было, кроме Эда и бабушки.

Однако по вечерам бабушка принимала гостей, которые всегда приходили после ужина, часов в восемь, когда стемнеет. Иногда у нее бывали один-два гостя, иногда — целая компания. Чаще всего захаживали мистер Уиллис, миссис Кассиди и Сэм Грейтс. Приходили и другие гости, но Эд лучше всего запомнил этих трех.

Мистер Уиллис был смешным маленьким человечком, всегда ворчащим и жалующимся на холод. У него всегда возникали споры с бабушкой по поводу «его собственности».

— Вы и понятия не имеете, что с каждым днем становится все холоднее и холоднее, — говаривал он, сидя в углу у камина и потирая руки. — Не думайте, что я просто так жалуюсь. Нет ничего хуже ревматизма. Уж они, по крайней мере, могли дать мне приличную подкладку для пальто. В конце концов после того, как я оставил им столько денег, у них поднялась рука выбрать мне дешевенькую хлопчатобумажную тряпку, которая износилась уже после первой зимы…

Ох уж и ворчун был этот мистер Уиллис. Лицо старика было испещрено морщинами и всегда имело хмурый и сердитый вид. Эду толком так и не удалось разглядеть его, поскольку сразу после ужина, когда гости проходили в гостиную, бабушка выключала в ней свет, и комнату освещал лишь пылающий камин.

— Нам надо урезать наши расходы, — объяснила она Эду. — Моей маленькой вдовьей пенсии еле хватает на одного, чтобы свести концы с концами, не говоря уже о содержании сиротки.

Эд был сиротой. Он знал об этом, но это его не беспокоило. Другое дело старый мистер Уиллис, его постоянно что-нибудь тревожило.

— Подумать только, что в конце концов я пришел к этому, — вздыхал он. — Это место принадлежало моей семье. Пятьдесят лет назад здесь было простое пастбище, всего лишь луг. Вы знаете, Марта.

Марта — это бабушкино имя. Марта Дин. А дедушку звали Роберт Дин. Он умер давно, во время войны, и бабушка даже не знала, где он похоронен. Но до смерти он успел построить для нее этот домик. Вот что, думал Эд, сводило мистера Уиллиса с ума.

— Когда Роберт построил дом, я отдал ему эту землю, — жаловался мистер Уиллис. — Все было по-честному. Но когда сюда стал наступать город — тут уже пошла грязная игра. Кучка аферистов-адвокатов обманом согнала человека с его законной собственности, и все это с болтовней о вынужденной продаже и конфискации. Считаю, что у меня пока еще есть моральное право, да, моральное право, не на этот крошечный клочок земли, куда меня запихнули, а на весь участок.

— Ну и что вы собираетесь делать? — поинтересовалась миссис Кассиди. — Выгнать нас?

И она тихо рассмеялась, действительно тихо, поскольку все друзья бабушки, независимо от того, насколько они были сумасшедшими или счастливыми, вели себя тихо. Эд любил наблюдать, как смеется миссис Кассиди, потому что когда эта крупная женщина смеялась, казалось, что смеется все ее тело.

На ней всегда было одно и то же красивое черное платье, и она была вся напудренная, нарумяненная и накрашенная. Любимой темой ее бесед с бабушкой была какая-то «постоянная забота». Эд помнил, как она повторяла:

— Я всегда буду благодарна одному — своей постоянной заботе. Цветы такие красивые — я сама выбрала рисунок для покрывала, и они хороши даже зимой. Жаль, что вы не видели орнамент на крышке — все это ручная резка по красному дереву. Они, разумеется, не пожалели никаких денег, и я премного благодарна, премного благодарна. Если бы я не забыла упомянуть это в завещании, держу пари, они поставили бы памятник. Полагаю, у простого гранита более строгий и благородный вид.

Эд не совсем понимал, о чем говорила миссис Кассиди, к тому же, гораздо интереснее было слушать Сэма Гейтса, единственного из гостей, который обращал на него внимание.

— Привет, сынок, — говорил он, — подойди и сядь рядом со мной. Хочешь послушать о сражениях, сынок? — Сэм выглядел молодо и постоянно улыбался. Он усаживался у камина, брал Эда на руки и рассказывал ему удивительные истории. Например, про то, как он встречался с Эйбом Линкольном, не с президентом Линкольном, а с простым адвокатом из Спрингфилда, штат Иллинойс, про генерала Гранта и про какой-то Кровавый закоулок, в котором полицейские орудовали холодным оружием.

— Хотел бы я дожить, чтобы увидеть, чем все это кончится, — говорил Сэм со вздохом. — Нет, сынок, считаю, что мне в какой-то степени повезло. Я не постарел, как, например, Уиллис, не завел семью и не закончу жизнь, сидя где-нибудь в углу, шамкая и перекатывая в деснах отбивную котлету. Хотя… я все равно когда-нибудь бы к этому прийдет, не так ли, друзья? — Сэм, моргая, оглядывают сидящих в комнате.

Иногда бабушка сердилась на него:

— Перестань молоть всякую чепуху! Последи за своей речью: у стен есть уши. То, что ты такой общительный и приходишь в этот дом, потому что он — в той или иной степени — твоя собственность, не дает тебе права вбивать в голову шестилетнего мальчишки подобные идеи. Это ужасно неприлично. — Когда бабушка говорила «ужасно», это значило, что она сердится. И в такие моменты Эд обычно убегал играть с Сюзи и Джо.

Годы спустя, вспоминая свое детство, Эд никак не мог понять, когда он впервые начал играть с Сюзи и Джо. Время, проведенное с ними, было свежо в его памяти, но он не помнил, кто были их родители, где они жили, и почему они только по вечерам прибегали к кухонному окну в их доме и кричали: «Эй, Эдди-и-и-и! Выходи играть!»

Джо был спокойным темноволосым мальчуганом лет девяти. Сюзи была одного возраста с Эдом, даже немного помладше. У нее были кудрявые, цвета жженого сахара, волосы. Она всегда носила платьице с оборками, которое берегла от грязи и пятен, в какие бы игры они не играли. Эду она очень нравилась.

Каждый вечер они собирались на темном холодном кладбище и играли в прятки, тихонько подзывая друг друга и хихикая. Даже сейчас Эд помнил, какими спокойными были эти дети. Роясь в памяти, он вспомнил, что еще они играли в салки, бегая и пытаясь дотронуться друг до друга. Эд был уверен, что все так и было, но не мог припомнить ни одного конкретного случая. Лучше всего в его памяти сохранилось лицо Сюзи, ее улыбка, и как она тоненьким девчачьим голоском кричала ему: «Эй, Эд-ди-и-и!»

Повзрослев, Эд никогда никому не рассказывал о своих детских воспоминаниях, поскольку дальше у него в жизни пошли сплошные неприятности. Они начались, когда пришли какие-то люди и стали выпытывать у бабушки, почему он не ходит в школу.

Сначала они говорили с бабушкой, затем с Эдом. Эд помнил, в каком она была замешательстве и как плакала, и как потом приходил какой-то господин в синем костюме и показывал ей кучу документов.

Эд не любил вспоминать обо всем этом, ведь это означало для него конец всему хорошему в жизни. После визита того господина никто больше не собирался по вечерам у камина, прекратились игры на кладбище, и он больше не виделся с Сюзи и Джо.

Господин, приходивший к ним и заставлявший бабушку так плакать, все твердил ей о ее неправоспособности и небрежности по отношению к ребенку и еще о каком-то слушаний дела о его психическом состоянии, поскольку он упорно молчал о своих играх на кладбище и бабушкиных друзьях.

— Вы хотите сказать, что ваш внук, впутанный в эту историю, считает, что тоже видит их? — спрашивал мужчина бабушку. — Так больше не может продолжаться, миссис Дин — невозможно больше забивать голову этому малышу ужасной чепухой о мертвецах!

— Они не мертвецы! — отрезала бабушка. Эд никогда еще не видел ее такой разъяренной, хотя в глазах ее и стояли слезы. — Для меня они живые, и для всех тех, кто к нам дружески расположен. Я прожила в этом доме почти всю жизнь, с тех пор, как Роберта забрали на войну на Филиппины, и это первый раз, когда вы, посторонний, входите в него, как вы говорите, ЖИВОЙ человек. Но другие — они постоянно заходят к нам посмотреть, как мы живем. Они живы, мистер, они просто наши соседи. И для нас с Эдом они гораздо живее, чем вы и вам подобные!

Хотя этот человек и прекратил задавать ей вопросы и обращался к ней вежливо и мило, но уже не слушал ее. И все, кто приходил потом, тоже были вежливы и милы; и какие-то мужчины и женщина, которая забрала Эда и увезла его на поезде в городской приют.

Это был конец всему. В приюте Эд больше не видел живых цветов, и, хотя он и познакомился со многими ребятами, таких, как Сюзи и Джо, он уже больше не встречал.

Нельзя сказать, что дети и взрослые относились к нему плохо, вовсе нет. Например, миссис Уорд, заведующая, выразила желание стать ему вместо матери: это все, что она могла сделать для него, «прошедшего горький жизненный опыт».

Эд не знал, что она имела в виду под «горьким жизненным опытом», а она не объясняла. Она не рассказывала Эду, что стало с бабушкой, почему она никогда не навещала его. Всякий раз, когда он пытался узнать что-нибудь о своем прошлом, миссис Уорд говорила, будто ему лучше забыть, что с ним было до приезда в приют.

И Эд постепенно стал забывать. С годами он забыл почти обо всем. Поэтому теперь ему так трудно что-либо вспомнить. А он так этого хотел!

Все два года, проведенные в госпитале в Гонолулу, он пытался вспомнить. А что ему еще оставалось делать, прикованному в постели? Кроме того, он твердо знал, что если выкарабкается из госпиталя, то обязательно вернется домой, к бабушке.

Перед уходом в армию после приюта Эд получил от бабушки письмо, одно из немногих, которые ему приходили. Обратный адрес на конверте и имя «миссис Марта Дин» ни о чем ему не говорили. Но само письмо — несколько корявых строчек, выведенных на линованной бумаге — пробудило в Эде смутные воспоминания.

Бабушка писала, что была, как она выразилась, в «санатории», но теперь снова дома, и что она все выяснила о «той махинации, с помощью которой они отняли тебя у меня», и что если Эд хочет вернуться домой…

Эду ужасно хотелось вернуться домой. Но когда пришло письмо, он уже надел военную форму и ожидал направления на службу. Он, конечно, написал ответ, и в дальнейшем писал уже из-за границы и даже высылал ей деньги, получаемые в армии.

Иногда до него доходили ответы бабушки. Она писала, что ждет, когда у него будет отпуск и он сумеет приехать, что она читает газеты и в курсе всех событий в мире и что Сэм Гейтс говорит, что это «просто ужасная война».

Сэм Гейтс…

Эд уверял себя, что он уже взрослый человек и что Сэм Гейтс — плод его воображения. Но бабушка продолжала писать о мистере Уиллисе и миссис Кассиди и даже о каких-то новых друзьях, приходивших к ней в дом.

«Эд, мальчик мой, сейчас у меня опять море цветов, — писала бабушка. — Не проходит и дня, чтобы не зацвели новые. Конечно, я уже не такая проворная, как раньше, — ведь мне уже скоро стукнет семьдесят семь лет, но, тем не менее, я, как и раньше, вожусь с ними».

Письма перестали приходить как раз, когда Эда ранило. Для него надолго все прекратилось, остались только кровать, врачи с медсестрами, каждые три часа — гипосульфид и боль. Такова стала его жизнь, не считая воспоминаний.

Однажды Эд чуть не рассказал обо всем своему врачу, но вовремя спохватился: не стоило говорить об этом и надеяться, что тебя поймут.

Когда Эду стало получше, он написал бабушке. Прошло уже почти два года, война давно закончилась. Утекло столько воды, что у Эда не оставалось особой надежды: Марте Дин, наверное, уже «стукнуло», как она выражалась, восемьдесят лет, если только…

Ответ пришел за несколько дней до его выписки. «Дорогой Эд», — читал он те же корявые строчки, выведенные на той же линованной бумаге. Ничего не изменилось. Бабушка все еще ждала его, узнав, что у него все в порядке. Эда позабавило то, что бабушка интересовалась, помнит ли он еще старика Супасса, сторожа. Она писала, что прошлой зимой его сбил грузовик и теперь «он стал такой милый и дружелюбный и проводит вечера с нами». Им найдется, о чем поговорить, когда Эд вернется.

И Эд вернулся. Через двадцать лет. До этого ему пришлось проторчать в Гонолулу целый месяц, ожидая возможности отплыть на родину. Этот месяц был наполнен какими-то нереальными людьми и событиями. Эд проводил вечера в баре, встречался сначала с девушкой по имени Пегги, затем с медсестрой по имени Линда, с приятелем, с которым он вместе лежал в госпитале и который все время говорил о том, как бы им заняться бизнесом, использовав деньги, накопленные в армии.

Но бар казался Эду не таким настоящим, как гостиная в доме бабушки, и Пегги с Линдой были совсем не такие, как Сюзи, да и бизнесом у него не возникало желания заниматься.

В дороге все только и говорили о России, инфляции и жилищных вопросах. Эд слушал и кивал головой, но мысли его были заняты другим: он пытался вспомнить, что ему рассказывал Сэм Гейтс об Абрахаме из Спрингфилда.

Из Фриско он направился самолетом, предварительно дав телеграмму на имя миссис Марты Дин. Прилетев в аэропорт в полдень, он только вечером сумел купить билет на автобус. Теперь его отделяло от дома всего лишь 45 миль. Перекусив на вокзале, он забрался в автобус, который всю дорогу трясся на колдобинах. В город он приехал, когда уже стемнело.

До дома бабушки он добрался на такси. Когда он вышел из машины и увидел ее домик на краю кладбища, его пробрала дрожь. Он сунул водителю пять долларов, сказав, что сдачи не надо. Когда машина уехала, он собрался с силами и, глубоко вздохнув, постучал. Дверь отворилась, и он вошел в дом. Он понял, что наконец оказался дома и тут ничего не изменилось.

Бабушка была все такая же. Она стояла в дверях, маленькая и морщинистая и красивая, и глядела на него сквозь тусклый свет, исходящий от камина, и говорила:

— Эд, мальчик мой! Ну, скажу я вам!.. Ты ли это? Боже мой, какие шутки играет с нами наш разум! Я-то думала, что увижу маленького мальчика… Да что же ты, входи, входи, только вытри сначала ноги.

Эд вытер ноги о коврик — все тот же коврик — и прошел в комнату. В камине догорал огонь, и, прежде чем сесть, Эд подложил в него дров.

— Женщине в моем возрасте нелегко поддерживать огонь в камине, — с улыбкой произнесла бабушка, усаживаясь напротив него.

— Не следует тебе жить вот так, одной, — сказал Эд.

— Одной? Но я вовсе не одна! Разве ты не помнишь мистера Уиллиса и других. Уж они-то тебя точно не забыли, только и говорили о том, когда ты приедешь. Они собирались сегодня зайти.

— Правда? — Взгляд Эда был прикован к камину.

— Конечно, придут. И ты это знаешь, Эд.

— Знаю. Я только подумал…

Бабушка улыбнулась.

— Я все понимаю. Ты позволял себя дурачить тем, кто ничего не знает. До «санатория» я много таких встречала. Они запичужили меня туда, и мне понадобилось десять лет, чтобы понять, как обращаться с ними; все эти разговоры о привидениях, духах и иллюзиях… В конце концов я бросила это дело и сказала, что они правы, и через некоторое время меня отпустили домой. Полагаю, тебе пришлось — в той или иной степени — пройти то же, что и мне, только теперь ты не знаешь, во что верить.

— Да, бабушка, не знаю.

— Ну, мальчик мой, об этом не беспокойся. И о своей груди тоже.

— О моей груди? Откуда ты?..

— Мне прислали письмо, — объяснила бабушка. — Может, и правда, о чем они сказали, а может, и нет. Да это и неважно. Я знаю, ты не боишься, иначе ты бы не приехал, ведь так, Эд?

— Так, бабушка. Мое место здесь. Кроме того, я хотел бы раз и навсегда выяснить для себя, правда ли, что…

Эд замолчал, ожидая, что бабушка что-нибудь скажет, но она лишь кивала, наклонив голову.

Наконец бабушка нарушила молчание:

— Ты скоро узнаешь об этом. — На лице ее опять заиграла улыбка, и Эд стал смутно припоминать знакомые жесты, манеры, интонации. Что бы там ни было, никто не мог отнять у него одного — права быть дома.

— Ну что же они так задерживаются! — Бабушка резко поднялась и подошла к окну. — Похоже, они здорово запаздывают.

— А ты уверена, что они придут? — Эд тут же пожалел о сказанном, но было уже поздно.

— Я в этом уверена, — обернувшись, отрезала она, — но, возможно, я ужасно ошибалась в тебе. Может, это ты не уверен?!

— Не сердись, бабушка.

— Я не сержусь. О, Эд, неужели они все же одурачили тебя? Неужели все зашло так далеко, что ты не можешь вспомнить?

— Конечно, я помню. Я все помню, даже Сюзи и Джо, и свежие цветы, которые каждый день стояли в комнате, но…

— Цветы… — Бабушка посмотрела на Эда. — Да, ты действительно помнишь. Я рада. Ты каждый день приносил мне свежие цветы.

Взгляд ее упал на стол. В центре его стояла пустая ваза.

— Если ты принесешь сейчас, до их прихода, немного цветов… может, это поможет? — проговорила бабушка.

— Прямо сейчас?

— Прошу тебя, Эд.

Он молча вышел на кухню и открыл дверь. Луна стояла высоко и была довольно яркая, чтобы осветить тропинку, ведущую к забору, за которым, словно в серебристой дымке, величаво раскинулось кладбище. Эд вовсе не испытывал страха, он не чувствовал себя здесь чужим — в тот момент он вообще ничего не чувствовал, кроме внезапной и острой боли в груди, когда перелезал через забор. Пробираясь по дорожкам между надгробиями, он пытался вспомнить, как пройти к цветам.

Цветы. Свежие цветы. Свежие цветы со свежих могил. Все было не так. Но в то же время все было в порядке. Все должно было быть в порядке.

У конца забора, на холме, Эд заметил могилу. На ней были цветы — маленький букетик, лежащий на деревянной мемориальной дощечке. Подняв цветы, Эд уловил их свежий аромат, почувствовал их влажные упругие стебли.

Луна светила ярко, и Эд сумел прочитать выбитые на дощечке буквы:

МАРТА ДИН

1870–1949

Марта Дин и была его бабушкой. Сорванные цветы были свежи. Могилу вырыли максимум день назад…

Эд медленно побрел по тропинке назад. Чтобы перелезть через забор, ему пришлось сначала перекинуть через него букет, а уж потом, превозмогая боль, перебираться самому. Через кухню он прошел в гостиную, где догорал камин. Бабушки в комнате не было. Тем не менее, Эд поставил цветы в вазу. Не было ни бабушки, ни ее друзей, но Эд не волновался.

Она вернется. И мистер Уиллис, и миссис Кассиди, и Сэм Гейтс — они все вернутся через какое-то время. Эд знал — он услышит слабые, отдаленные голоса из-под кухонного окна: «Эд-д-и-и!»

Возможно, сегодня вечером ему не удастся выйти на улицу, поскольку болела грудь. Но рано или поздно он выйдет. А сейчас они в дороге, они идут.

Улыбнувшись, Эд устроился поудобнее в кресле, стоящем напротив камина, и стал ждать.

Перевод: С. Голунов

Клыки возмездия

Robert Bloch. «Fangs of Vengeance», 1937.

Капитан Зарофф не было его настоящим именем. И потом, конечно, этого не случилось и в цирке братьев Стеллар. Оба имени фиктивны, хотя факты — больше чем жалость — слишком правдивы. Я знаю это, потому что был там и увидел развернувшуюся драму; драму смерти и кровавую месть, представленную на сверкающем фоне циркового притворства. К счастью, дело произошло в зимний сезон. Это единственная причина, по которой удалось избежать упоминания в прессе. Несмотря на сенсационные подробности, я очень благодарен, что нам удалось замолчать. Обществу вредно знать слишком много, и в связи с этим есть определенные страшные вопросы, на которые чрезвычайно трудно ответить. Все, что когда-либо стало известно, так это то, что капитан Зарофф встретил смерть в большой клетке во время репетиции своего акта, и что его животные были расстреляны напрасно с целью его спасения. Что касается Убанги, то прессе сообщили, что из-за разногласий по зарплате, их сотрудничество с шоу прекратилось.

Той зимой с самого начала что-то пошло не так. У нас выдался плохой сезон, и старик решил, что нужны нововведения. Калпера послали как агента для труппы Убанги — шести утконосых и чрезвычайно уродливых дикарей, только год как вышедших из родных джунглей. Но старик на этом не остановился. Он решил вернуться к диким животным — к политике, от которой мы отказались за восемь лет до того. Он утверждал, что публике хочется волнений — щелканья кнутов, рычания сердитых кошек, рева беспокойных львов.

Теперь по какой-то неизвестной причине за последние десять лет большинство крупных шоу отказалось от сцен с кошками. В результате трудно было найти хороших дрессировщиков. На практике единственно доступными были европейцы, и те в ограниченном объеме. Поэтому старик счел себя счастливчиком, когда немецкое агентство прислало ему капитана Зароффа.

Он приехал в начале января. Я не был там в то время, но о нем говорили, как об очень отчужденном и далеком человеке. У него было свое жилье и специальные клетки для девяти леопардов в его труппе. Он даже настаивал на содержании личного помощника, для очистки фургона и кормежки животных. Эти проявления исключительности, вкупе с его весьма сдержанным поведением друзей ему не прибавили. Он, со своей стороны, казался неподходящим для цирковой профессии; ел в одиночестве, спал в своем собственном фургоне без зимнего отопления и все свое время и внимание уделял выступлениям.

Об этом человеке ходило много расплывчатых и противоречивых слухов. Во-первых, болтали о его возрасте и национальности. Говорили, что он только что вернулся из Африки, и что выловил в этих джунглях леопарда для новой сцены. По другой версии рассказов его представляли как с позором изгнанного с континента, после скандала из-за женщины. К тому времени, как я вернулся в штаб, все шоу занималось дикими сплетнями. Я все это не замечал.

Потом я увидел, как он работает. Это был первый раз, и только старик и я присутствовали на ипподроме, напоминавшем сарай, который ограждала большая стальная клетка. Зарофф пообещал старику что-то совершенно иное. Тот понял. Представьте себе огромную деревянную арену, с белыми, голыми стенами, безобразно отражающими блики сотни потолочных огней. В центре стальная клетка. Двое помощников стоят рядом, напряженные и настороженные. Иногда они нервно теребят ружья — оружие, заряженное не холостыми патронами. Мы с боссом сидели на стульях, расположенных возле двери, наши глаза приклеились к сцене. Старик злобно жевал огрызок сигары. Атмосфера была заряжена статическим электричеством страшных ожиданий.

В зимние месяцы мало посетителей, нет счастливых, веселых толп. Никакие клоуны не разыгрывают свои чудаковатые шуточки, чтобы снять напряжение смехом. Работа со зверьми, недавно выловленными в джунглях, не так безопасно скучна, как хорошо проработанная сцена. После того, как сцена доведена до совершенства, реальной угрозы нет; но она существует раньше, в течение долгих, медленных часов зимних тренировок. Именно об этом мы думали, когда ждали в том молчаливом пустом сарае; ждали и волновались.

Вдруг тишину прервал стон. От деревянных подмостков на другой стороне от стальной клетки шел мягкий и целеустремленный ком шерсти на бархатных ногах — и с цоканьем острых когтей. Короткий, гортанный кашель разнесся в воздухе. Одновременно наши ноздри заполнил теплый, зловонный дух мускуса джунглей — запах дикого зверя, заставляющий топорщиться волосы на затылке и шее. Кашлей прибавилось — и они усилились до грозного рева в обширной тишине нависшей атмосферы. Они надвигались!

По подмосткам вышагивал рыжеватый силуэт — пятнистый зловещий силуэт гигантского африканского леопарда; изящного как змея и прекрасного как смерть. Зеленые глаза с изумрудными отблесками беспокойно рыскали над ареной. Желтые клыки разомкнулись, обнажая длинный, слюнявый язык. Зверь пробежал на негнущихся ногах вокруг арены, а потом с ревом повернулся к нам. Я вдруг понял, что купаюсь в поту. Другое желтое тело выпрыгнуло из клетки. Похожее на штрих янтарной молнии, оно прыгнуло на решетку и безумно заскребло сталь.

Вдруг зверь затих и опустился на опилки в спазме безумного истеричного смеха. Крадучись вышел третий пятнистый дьявол. Он мурчал как большая кошка, семеня по клетке. Он по-кошачьи перевернулся на пестрой спине, обнажая гладкий живот, под которым словно ленты гибкой стали заиграли мускулы. Двое других животных зарычали еще громче. Затем словно золотая лавина на подмостки вырвалось орда клыкастых фурий — шесть рычащих демонов выскочили на арену, и начался настоящий ад. Через минуту стальное ограждение превратилось в водоворот желтых форм, с рвущимися бешеными когтями у железных барьеров, и воем дьявольского хора под потолком. В их когтях была смерть, во вспененных челюстях ненависть, а в одичавших глазах жажда крови. Чудовища из джунглей ждали появления человека.

Они ожидали недолго. На ипподром вышел капитан Зарофф. Высокий, худой, с фигурой командира, он двигался завоевателем. Под его великолепным пальто с эполетами я угадал сильное напряжение мышц; стойкость его ходьбы выдавала совершенство мышечного контроля. Его лицо было непроницаемым, но в глазах виделся слабый оттенок озорства. Слегка поседевшие волосы, уложенные в стиле помпадур, и вощеные усики — только этими признаками он выдавал свое иностранное происхождение.

Коротко кивнув старику, он приказал двум помощникам поправить клетку. Я задыхался. У Зароффа не было стула! Все, что у него было это кнут — против девяти диких зверей, сходящих с ума от животного неистовства!

Щелчок. Сталь резанула по стали. Дверь клетки была открыта. Зарофф быстро вошел внутрь — в водоворот обнаженных клыков, скребущих когтей и гибких, готовых убивать, тел. Его появление приветствовал свирепый звериный рев. Я ахнул. Зарофф, безоружный в этой огромной клетке с кошками из джунглей! Каждый дрессировщик берет с собой стул и оружие для усмирения новой кошки. Потянув перед собой стул, он может отбить внезапный выпад нервного зверя. Животное, сбитое с толку повернутой к нему нижней частью стула, как правило расшибает нос и лапы о четыре выставленные ножки. На протяжении многих лет подобная защита, хоть и небольшая, спасла десятки жизней дрессировщиков. Но у Зароффа стула не было. На бедре отсутствовало оружие. Он был с ними один — с усмешкой на лице и с кнутом в руке; вечное презрение человека к животному.

На мгновение он застыл прямо посреди клетки, в то время как в десяти футах от него беспокойно рыскали дикие глаза, крадучись выгибались дикие тела, и устрашающе ревели дикие глотки. Вдруг от остальных отделился один леопард и стал медленно подкрадываться на брюхе. Это был большой кот, вошедший первым. Зарофф смотрел на него с покрасневшим лицом. Внешне тело зверя казалось расслабленным, но тем не менее он скользил вперед, яростно мотая хвостом.

Леопард прыгнул без предупреждения. Он взмыл в воздух прямо над плечами Зароффа; раскрытая красная пасть, свирепо растопыренные когти, готовые раздирать и рвать, убивать и уничтожать. Какой бы быстрой ни была атака, Зарофф этого ждал. Его рука метнулась вперед, выпуская ремешок кнута. Извернувшись в воздухе, плеть по-змеиному зашипела. Ее тяжелый, массивный конец плавно скрутился вокруг пятнистого хищника, охватив рыжую шею и повергнув его тело на землю, где он пролежал, хрипя и задыхаясь несколько мгновений. Тем временем другие кошки перешли к противоположной стороне клетки. Зарофф, взмокший и тяжело дышащий, повернул голову к нам — и улыбнулся!

Затем началась самая удивительная дрессура животных в истории цирка. В то время как старик и я дрожали, а помощники ахали в трепете, Зарофф, с одним кнутом в руке, так удивительно испытывал возможности этих животных, что они перешли границы доверия. Звери выполняли все, кроме полетов. Балансировка, жонглирование, прыжки, группировка — было использовано и улучшено все, что есть в обычном репертуаре шоу диких животных. При звуке кнута Зароффа каждая кошка занимала свое место. Несмотря на рычание, попытки огрызнуться и очевидное старание ударить дрессировщика со своих мест, звери подчинялись ему прекрасно. Это было замечательное зрелище, и я вздохнул с облегчением, когда все закончилось. Старик восторженно вскрикивал. Конечно, капитан Зарофф сделал бы историческое шоу! Каким образом он получил новых кошек, достаточно умных, чтобы поддаваться такой дрессуре, как эта, было тайной. Зарофф проявлял большую неосторожность. Нехорошо было входить в клетку только с кнутом.

После того, как мы покинули ипподром, я пошел в дирекцию, чтобы покурить в тишине. Почему-то я не мог согласиться со стариком. Несомненно, репетиция была хорошей, но в ней было что-то странное, требующее прояснения.

Для начала, я знаю о большом ограждении достаточно, чтобы понять, что ни один дрессировщик не мог сделать то, что проделал Зарофф, когда животные настроены к нему агрессивно. Акт выстраивается очень медленно, по одному животному за раз; ибо укротитель должен внушить доверие и уважение в умы своих подопечных. Обучение трюкам — это задача, основанная на любви к учителю. Но леопарды ненавидели Зароффа — ненавидели его и боялись! Зарофф тоже знал, что они опасны и недружелюбны. Даже хорошо обученный леопард никогда не станет таким ручным, какими могут быть лев или медведь. И несмотря на это знание, капитан оказался достаточно глуп, чтобы не пользоваться стулом.

Несомненно, здесь крылась какая-то тайна. Новые африканские леопарды и иностранный тренер, не жалующий посторонних. Частные клетки для зверей, и специальный помощник. Замечательный акт, красиво выполненный не укрощенными зверями, которые открыто враждебны к своему дрессировщику. Я припомнил некоторые слухи, во множестве витавшие вокруг Зароффа и его кошек. Что-то о странных приключениях в Африке. Ой, ну это все ерунда — человек был просто умелым укротителем. Но даже умелый укротитель не может заставить своих животных работать так грамотно. Все это было очень странно. Я решил понаблюдать за ним и подождать, пока что-нибудь появится. Долго мне ждать не пришлось.

Через три дня прибыли Убанги. Они были подписаны на выступление в Нью-Йорке и отправлены на юг под личным присмотром самого Калпера. Для меня они оказались горьким разочарованием.

Шесть маленьких робких чернокожих; трое мужчин и три женщины — их единственная экзотическая особенность — широко распространенная деформация губ, что подарила им рты выдающиеся почти на фут от их лиц. Даже эта варварская черта выглядела до нелепости уныло, так как все шестеро носили американскую одежду. Представьте себе жителей Гарлема с губами в фут длиной и шириной восемь дюймов, и у вас сложится картина того, что я видел.

Но старик остался доволен. У Убанги должно быть специальное помещение. Их переводчик был здесь? Он верил, что никто из них не пострадал от лишений в пути. Он надеялся, что они найдут жилье достаточно комфортным. Перед лицом всего этого сияния черные хранили нервное молчание. Они без слов дали понять, чтобы их отвели в свои спальные комнаты. В течение следующих нескольких дней Убанги заставили нас попотеть. Мы не только в полной мере пытались объяснить им их роль в спектакле через переводчика, но и были вынуждены бороться с действительно глубоким невежеством. Они, очевидно, понимали значение денег — доллары означали франки, а франки означали роскошь на побережье Кот-д'Ивуара. Вот почему они подписались. Но насчет своих обязанностей они пребывали в полной темноте. Лично у меня не появилось никакого энтузиазма на протяжении всего этого предприятия. Бедные дикари были недовольны, недоволен был старик, а перспективы прибыли выглядели неопределенно. Но старику пришлось потушить фейерверк.

Он решил устроить одну из предварительных репетиций, и привлек к ней Убанги. Там они действительно смогли увидеть цирк, и, возможно, после этого им будет легче все понять. Мне идея не понравилась, но она была выполнена. Шестеро чернокожих заняли один из наблюдательных балконов, и шоу продолжалось.

Сначала все шло достаточно гладко. Даже дикарь может инстинктивно оценить привлекательность клоунского юмора и понять ловкость воздушных акробатов. Они сияли как беззаботные дети и постоянно болтали между собой.

Я ждал Зароффа. Я знал, что в течение последних нескольких дней он очень долго репетировал, и стремился наблюдать за изменениями или улучшениями в своем акте. Остальные тоже ждали. Они никогда не видели его работу, и слухи только разожгли их любопытство.

Акт продолжался. На протяжении пятнадцати минут все взгляды прилипли к той стальной клетке. В тот день Зарофф превзошел себя. Его кнут щелкал бесконечно, он испытывал хищников таким образом, чтобы держать внимание каждого прикованным к арене.

Наконец, когда кашляющие и рычащие леопарды, рысцой пробежали по подмосткам в свои клетки, босс и я повернулись к Убанги, чтобы увидеть их реакцию. Она не замедлила себя ждать. Вся группа с волнением увещевала друг друга на своем балконе. Наконец они подошли к нам, во главе со своим переводчиком. Отвратительно, объявил он, труппа не будет играть в шоу; они увольняются. Кроме того, он не стал бы вдаваться в дальнейшие объяснения, за исключением того, что Убанги не волновал капитан Зарофф и его номер.

Босс издевался, клялся, угрожал, просил и умолял. Это не помогло. Дикари ушли на следующий день. Но перед отъездом я сам поговорил с их переводчиком. Почему-то я почувствовал тайну, скрывавшуюся за причинами их ухода, и очень внимательно расспросил этого человека. Наконец он смягчился и рассказал мне детали, какими их услышал.

Короче говоря, Убанги не понравился номер Зароффа, но их отвращение не имело естественной причины. Они пришли посмотреть, потому что думали, что Зарофф — ведьмак, потому что слышали, как он разговаривал с животными.

Естественно, я был склонен посмеяться над этим заявлением. Но затем мне вспомнились некоторые детали. Зарофф жил один, и о своих животных заботился один. У него были свои клетки, свой помощник. Он избегал компаний и проводил большую часть времени с животными. Вполне возможно, что он говорил со своими леопардами. Но когда я сказал об этом переводчику, он рассмеялся. Убанги знали о таких людях и боялись их. Зарофф был чародеем, потому что они видели, что он разговаривал с животными, и те ответили ему! Они видели, как Зарофф рычал в клетке, словно сам был зверем, и видели, как леопарды отвечают на его приказы. Этот человек был злым шаманом.

Такова была суть недовольства Убанги, как я ее понял от переводчика. Я остался озадаченным. В моей голове что-то формировалось, оно начинало беспокоить меня, когда пыталось проникнуть в сознание. Что-то о леопарде. На следующий день произошла цепь событий, которые еще больше озадачили меня. Я ходил по зверинцам, когда началась интрига. Был полдень, и зверинцы пустовали, потому что вся труппа находилась на арене для регулярных репетиций. Я обогнул подкову изгиба, где стояли обычные клетки, и пошел через разделенные секции. Здесь были расквартированы леопарды Зароффа. Позади занавеса, который заслонял клетки от остальных, я увидел ноги в сапогах. Это мог быть сам Зарофф, кормящий зверей. Низкие стоны и звериный смех разносились по полотнищам занавес.

Потом сразу раздался внезапный рев, громче остальных, и страшный лязг решетки. Голос Зароффа вознесся в разгневанном проклятии, и ему ответило страшное рычание.

Вдруг сквозь край занавеса метнулась полоса пятнистых молний, режущих точно сабли когтей. Один из леопардов сбежал. Он приземлился на ноги и встал, присев там в десяти футах передо мной; громадный, рыжий монстр с пламенеющей яростью в злых глазах. Слюна капала с его морщинистой, пушистой морды, когда он с очевидной угрозой зыркнул на меня. Его спина напряглась, и меня бросило в холодный пот, когда клыкастый ужас развернулся в моем направлении, сжимаясь в пружину. Дрожа от страха, я смотрел, не в состоянии двигаться или даже дышать. Его кошачий взгляд держал меня гипнотически жестко, я знал, что смотрю в лицо смерти. Леопард приготовился к прыжку.

Щелчок! Звук хлыста Зароффа разорвал напряжение. Пылая яростью на лице, из-за занавеса выступила высокая фигура. Угрюмый хищник повернулся на звук приближения хозяина. С ворчанием он взглянул в лицо капитана, хотя его пригнувшееся тело еще было готово к нападению.

Тогда я услышал своими ушами то, чего, как мне казалось, никогда не может быть. Я слышал, как Зарофф говорил со своим леопардом! Из его горла раздался тихий лай и рычание. Голос зверя срывался с человеческих губ. И леопард ответил! С раболепием он крадучись подошел к своему укротителю, рыча в ответ. И его вопли и крики достигали ноты, которая была ужасно, безошибочно человеческой!

Ужасно было слышать, как зверь ропщет словно человек, а человек ревет подобно зверю. Я дрожал, когда Зарофф с криком звериной ярости прошелся своим кнутом по плечам леопарда; хлестал кнутом в полную силу снова и снова, пока мокрая шкура бедного создания не покрылась багровыми пятнами. И все это время оно скулило, мурлыкало, умоляло с до чудовищности человеческими интонациями, в то время как Зарофф кричал, словно огромный кот. Ни разу не взглянув на меня, он отвел леопарда в свою клетку. Я услышал, как за занавесом решетка клетки встала на свое место, а затем Зарофф появился снова. На этот раз он был не один. С ним была женщина — и женщина прекрасная. Она была высокой и стройной, как греческая Диана, с телом будто из слоновой кости и волосами, как эбеновое дерево. Нефритово-зеленые глаза доминировали над ее орлиным лицом, контрастируя с ярко-красным напомаженным ртом и крошечными белыми зубами. Она носила царственное бархатное платье, которое казалось неуместным посреди окружающих ее опилок. Я гордился тем, что знал весь персонал нашего цирка, но эту женщину никогда раньше не видел. После извинения за причиненное беспокойство Зарофф представил ее как свою супругу Камиллу. Женщина грациозно поклонилась, но хранила молчание, глядя на мужа с сдержанным гневом. Я онемел.

Я никогда не знал, что Зарофф был женат. Я только начинал понимать, что в нем было много того, чего я не знал, что нуждалось в объяснении. Например, сцена, которую я только что увидел. Он сейчас же объяснял происшедшее.

С изысканной хвастливостью он снова извинился за несчастный случай. Зверь сбежал, пока он кормил его. Ему очень жаль, и он уверяет, что это не повторится. Он был бы крайне рад, если бы я воздержался от сообщения об этом происшествии руководству; это излишне расстроило бы людей, пояснил он. Здесь вмешалась женщина.

— Он лжет, мсье. Это произойдет снова, я знаю. Вы должны сообщить об этом; это случалось в Европе, тогда погиб маленький мальчик. Он ничего не сделал, мсье, чтобы помешать, даже когда зверь начал кормиться. Вы должны заставить его перестать бить их — это пугает меня. Пожалуйста, скажите начальству, и заставьте их остановить его. Пожалуйста!

Лицо Зароффа, услышавшего эти слова, побагровело от ярости. Он поднял свой кнут — длинный, жесткий кнут, все еще красный от битья леопарда — и с полной силой обрушил его на спину женщины. Она вскрикнула. Потом он схватил ее и, не оглядываясь назад, увлек за занавес.

Я застыл, ошеломленный от стремительных событий, а потом, заковылял в свое жилище. Мне хотелось побыть одному и подумать. Зарофф — никому не известный иностранец; мужчина, который бил леопардов и свою жену. Зарофф — самый блестящий укротитель, которого я когда-либо видел; ненавистный и внушающий страх своим животным, все же подчинявшимся ему. Зарофф — человек, который разговаривал со своими кошками, как зверь, а они отвечали человеческими воплями; Зарофф, которого дикари Убанги назвали ведьмаком и чародеем. Кто этот человек? Кто он такой? Почему он так скрытен и недружелюбен? Что он делал со своей женой, заставляя ее ненавидеть и бояться его так же сильно, как леопарды? Я должен все выяснить до открытия шоу в этом году. И Камилла Зарофф, я решил, была женщиной, которая хотела и могла бы сказать мне это. В течение нескольких последующих дней шоу-бизнес занимал мое время, но тайна Зароффа все еще не давала мне покоя. Почему-то я начал ненавидеть этого человека. Мне не нравились его жестокие, неумолимые черты, его сдержанное, почти пренебрежительное поведение, и его помпезная, наглая походка. Меня не заботило, как он относился к подопечным кошкам, и не удивляло, что жена боится его.

Его жена — другое дело. Когда я увидел ее, она боялась, но я видел, что она хотела сказать. Возможно, именно поэтому Зарофф держал ее подальше от остальной цирковой публики. Может, она была его пленницей, из-за того, что знала. Он избил ее кнутом.

Он часто бил ее. Несколько ночей спустя, проходя через зверинцы по дороге в дирекцию, я увидел свет за занавесом, где стояла палатка Зароффа. По своей природе или наклонностям я не занимаюсь подслушиванием, но невозможно было игнорировать крики, которые раздавались с другой стороны. Голоса были слышны по всему пустынному зверинцу, и я обнаружил, что гортанный голос Зароффа смешивается с волнующей, шелковистой речью его жены Камиллы.

— Я им все расскажу, — говорила она. — Я больше не могу этого терпеть, слышишь? Зная то, что знаю я, и видя то, что я вижу. Если ты не прекратишь этот ужасный бизнес, я расскажу им все.

Циничный смех, почти злорадный в своей сардонической интонации. Это был Зарофф.

— О, нет, моя дорогая, не выйдет. Я был нежен с тобой в прошлом — и слишком мягок. Но если ты продолжишь делать эти — ах — демонстрации, я могу применить более жесткие меры.

— Я тебя больше не боюсь. Завтра я пойду к тому, кто возглавляет этот цирк, и скажу ему правду. Ты больше не будешь держать меня в клетке, как одного из твоих зверей.

Снова этот издевательский хохот мужчины.

— Ну что ж, я больше не буду держать тебя в клетке, как своих зверей, а? Посмотрим. Ты знаешь о моих леопардах, и что случилось на побережье Гвинеи, а? Ну — а как бы тебе понравилось, если бы я…

Здесь голос опустился до отвратительного шепота, а затем снова возвысился от одного до другого раската демонического веселья.

— Нет! — закричала женщина. — Не смей этого делать. Я сейчас же уйду — ты меня слышишь? Теперь! Я им все расскажу! О!

Раздался тихий стон, а затем ненавистный звук бьющего хлыста. Снова и снова я слышал его шипение. Сжимая от ярости кулаки, я закусил губы, чтобы не заплакать вслух и броситься в ту палатку. Я хотел вырвать плетку у этого сверхъестественного монстра и прогнать его. Красный гнев вспыхнул и наполнил мой разум, но что-то меня сдержало. Это было что-то большее, чем бытовая ссора. Эта женщина, с ее полунамеками на тайные вещи, преследовала какую-то цель. Не вышло бы ничего хорошего, если бы Зароффа привлекли к объяснению, и было бы хуже, если бы бесполезный осадок этой сцены был виден перед всей компанией. Нет, дипломатия призвала меня подождать. Завтра я поговорю с Камиллой Зарофф в одиночку. Она бы с удовольствием поговорила. Возможно, все можно исправить.

Между тем за два дня цирк приступил к финальной репетиции, и Зарофф проявил себя как хороший укротитель животных. Я решил выждать время и покинул палатку. Но в ту ночь мне снились человек, леопард и кнут. И сон был не из приятных.

Следующий день принес с собой совершенно неожиданный сюрприз. В девять часов в мой кабинет вошел мужчина и небрежно сел. Взглянув вверх, я заглянул в безжалостное лицо капитана Зароффа. Я был поражен. Он никогда не приходил ко мне раньше; обычно держался подальше от остальной компании. Скрывая как свое удивление, так и отвращение, я спросил у него, в чем дело.

— Я привел новое животное для моего номера, — спокойно сказал он.

Мгновение я был слишком взволнован, чтобы говорить. Финальная репетиция только через два дня, и он собирался работать с новой кошкой! Это было неслыханно. Я так и сказал ему. Кроме того, для чего ему понадобился новый леопард?

— Не волнуйтесь, — заверил он. — Она уже укрощена; мне отправили ее сюда этим утром. И это не леопард — это черная пантера.

Черная пантера! Это было что-то новое. Немного успокоившись, я сказал ему, что он должен обсудить этот вопрос с боссом.

— Я приступлю к репетициям завтра днем, — согласился он. — Не могли бы вы зайти и взглянуть на животное?

Вместе мы прошли кратчайшим путем и вошли в зверинец. За линией занавеса было десять клеток. В девяти находились леопарды; а в другой содержался новый зверь. Мы подошли к решетке.

Нет ничего красивее черной пантеры. В ее черном теле воплощена гладкая, греховная грация, и ее нефритовые глаза пылают аристократической уверенностью. Ее нервная поступь царственна, это картина достойной красоты, даже в ярости. Следовательно, я многого ожидал от приобретения Зароффа. Но я был разочарован.

Зверь скорчился за решеткой, его тело безвольно валялось на полу клетки. Его изысканная черная одежка была растрепана, и на спине я обнаружил следы кнута. Зарофф уже начал свою привычную практику усмирения? Глаза животного были блестящими; они смотрели на меня с каким-то оцепенелым, беспомощным выражением в глубине. Он яростно скулил, и меня снова шокировали почти человеческие интонации в горле зверя из джунглей. Когда Зарофф подошел ближе, пантера насторожилась, и поползла прочь от решетки.

— Она больна? — спросил я.

Зарофф улыбнулся.

— Нет, друг мой. Возможно, устала от смены обстановки из-за путешествия, скажем так? Все будет хорошо.

Большая черная кошка печально скулила. Она все время пялилась на меня янтарными глазами — пялилась и пялилась, будто по-человечески понимала смысл моего присутствия. Я отвернулся с легким содроганием. Чтобы поддержать разговор, я невзначай спросил о здоровье жены Зароффа.

На его лице появилось странное выражение.

— Она ушла, — сказал он. Но его невозмутимость была поколеблена. — Она нервничала и поздно заболела, поэтому я подумал, что лучше бы она отправилась отдыхать вместо того, чтобы уйти из цирка. Прошлой ночью у нас был спор, и этим утром она села на поезд.

Он лгал. Виноват был он. Эти слова проникли в мой разум. Возможно, он избил ее до смерти. Но такие мысли были безумными. Мои глаза дико искали что-то, на что можно было переключиться; что-то, чтобы отвлечь мысли. Я посмотрел на клетки леопардов. Все кошки свернулись клубками в дремоте около решеток, как будто только что поели. Точнее, как будто они были насыщены пищей.

Может, он скормил ее леопардам. Я что, и правда сошел с ума? Она собиралась рассказать секрет. Я слышал, как он угрожал ей чем-то, и он говорил о леопардах перед тем, как она закричала. Почему нет? Никто не узнает. Мой разум потрясло от хаотической путаницы. Женщина пропала; проходя мимо жилища, я увидел, что палатка пуста, и я знал, что он никогда не позволил ей свободно передвигаться. Что с ней стало?

Зарофф наблюдал за мной с загадочной улыбкой. Он подозревал что-то?

— Я хочу видеть вас завтра на репетиции, — сказал он. — Хорошего дня.

Я побрел прочь, в зверинец. Когда я проходил мимо последней клетки, пантера подняла голову и застонала. Я часто задаюсь вопросом, как дожил до конца этого дня. Мрачные подозрения, терзавшие мой разум, достигли мучительной кульминации. Я продолжал думать о Зароффе, и странных слухах, что слышал об этом человеке. Его леопарды были странными, его поступок был странным, вся его история окутывал саван туманного страха. Его жена что-то знала, и она исчезла. Я должен узнать правду. Но, возможно, я ошибался. Воображение, однажды разыгравшееся, может до неузнаваемости исказить факты. Возможно, его жена ушла. Правда, он бил ее, но они делали такие вещи на континенте. Леопарды укрощались необычно, но Зарофф сам был своеобразным человеком. Я был слишком подозрителен?

Эти две противоречащих друг другу цепочки мыслей взбудоражили мой разум. Днем пришел сон. Я выполнял свои рутинные функции автоматически, но не мог ничего забыть. Я забыл сообщить боссу, что у капитана Зароффа появилась новая черная пантера, и ничего не сказал о репетиции на следующий день.

Та ночь стала началом конца. Что побудило меня, сказать не могу, но я чувствовал, что я должен узнать правду. Так что в полночь я поднялся со своей беспокойной кровати и ступил в апартаменты Зароффа. Место было черным и пустынным, за исключением надвигающихся теней, которые скрывались и прятались по углам под взглядом желтой луны. Когда я вошел, в палатке Зароффа был свет. Я не знал, как извиниться или что сказать. Но Зарофф взял ситуацию в свои руки.

Он был сильно пьян. Перед ним стояла бутылка, а на полу — еще одна. Он сидел, откинувшись назад, словно развалившийся в тусклом свете труп, и лицо его было столь же бледно. Он сбросил с себя одежду, но вездесущий кнут все еще упирался в землю рядом.

— Садитесь, друг мой, — пробормотал он.

Под действием выпивки его иностранный акцент стал заметнее. Я сел рядом с ним и начал сбивчиво говорить. Но пьянство сделало его разговорчивым, и он прервал меня. Я не могу сказать по сей день, что заставило его начать, или был ли он слишком пьян, чтобы понять это, но он сказал мне многое. Он начал рассказ о своей карьере во время войны. Он, похоже, был офицером в Бельгийском Конго.

Позже он стал торговцем животными в Сенегале и служил гидом для нескольких экспедиций на побережье Сьерра-Леоне. Я позволил ему болтать, изредка подсказывая, чтобы он наполнил свой стакан. Я верил, что рано или поздно что-то проскользнет. Это случилось. По мере того как углублялись наши тени, его голос становился все более и более конфиденциальным. Он говорил о чернокожих — хитрых зловещих чернокожих из Сьерра-Леоне, которые практиковали вуду и обряды поклонения в тайных болотах. Он рассказал мне о ведьмаках, которые призывали боем барабанов Божество Крокодила; говорил о змеебогах тайной, неизвестной Африки. И он прошептал о людях-леопардах.

Я слышал об этом раньше — о народе леопарда Сьерра-Леоне, чей культ был посвящен зверям леса. Говорили, что они вампиры, обладающие силой антропоморфизма; то есть они могли бы, с помощью тайных заклинаний, сами стать леопардами. Они считали, что могут делать это в определенное время. Подобно леопардам они таились в ожидании своих врагов и уничтожили их, или же проводили обряды, чтобы превратить своих врагов в животных. Я читал газетные рассказы о британской полиции и их бесполезных попытках раздавить страшный клан. Зарофф, невнятно бормоча, снова рассказал мне об этом; говорил о том, как он сам был посвящен в культ леопарда однажды ночью под убывающей осенней луной, торжествовавшей над Африкой, когда в сияющих болотах неистовствовал дьявольский барабан. Он сказал мне, что узнал заклинания от морщинистых архишаманов, и может путем песнопений и ритуалов призвать силу.

— Помните легенду о Цирцее? — прошептал он, и его глаза засветились неестественным огнем. — Человек стал зверем. Человек стал зверем.

Внезапно он опомнился, и сменил тему. Теперь он был настолько пьян, что его голос невнятно гудел. Все, что я мог уловить, это редкие фразы, но и этого было достаточно.

— Я решил показать дуракам настоящее представление. знал правильные заклинания. остальное было легко. Никто не подозревал. Приехала со мной в Европу. Молю Бога, что никогда бы не встречался и не женился на этой шлюхе. шпионила за мной ночью. обнаружила. испортил сцену. этот проклятый ребенок. Они хотели крови. скандал. Все выглядело хорошо, но те Убанги знали. ее упрямство. Надо было это сделать. Это был единственный способ.

В то время как его голос гудел, его тело соскользнуло на пол. Я ушел, но не нашел удовлетворения, которое искал. Вместо этого, мое сердце заполнило еще большее и отвратительное беспокойство. Пьяные сказки этого человека потревожили меня. Конечно, вся эта ерунда про людей-леопардов выглядела детской болтовней, но я все равно испугался. Были и те, кто поверил этому, и некоторые из его упорных намеков попахивали истиной. Забавно, что выпивка может сделать с человеком. Но я не мог так легко дать ход этому делу. Здесь была странная и страшная тайна. Отступая к своему жилищу, я увидел, как во тьме на меня молча уставились пылающие глаза черной пантеры. Сумасшедшая мысль напала на меня — возможно, она знала правду! Я отвернулся со слабой улыбкой.

Конечно, я должен был сообщить об этом боссу. Пьяный укротитель, который издевается над животными, никогда не будет участвовать в шоу. Но что-то меня сдержало. Я хотел по крайней мере дождаться финальной репетиции на следующий день. Зарофф работал бы с новой пантерой тогда, и можно было бы разобраться во всем.

Развязка произошла, но не такая, какой я ожидал. До сих пор я вижу это — голая арена, с большим стальным каркасом в центре. Босс и я сидели в зале, как сидели в первый день. Только что закончился номер клоуна, и теперь четверо мужчин заняли свои места около мрачного барьера.

На вид Зарофф казался самоуверенным. Несмотря на разгул предыдущим вечером, он был как никогда холоден и прям. Когда он вошел в маленькую дверь с зеленой решеткой, его рука плотно сжала рукоять кнута.

Дорожка на арену упала между прутьями решетки.

Деревянные ворота открылись.

Щелкая когтями и клыками, рыча и кашляя, высунув языки и хлеща хвостами, вошли леопарды. Рыжие тела и зеленые глаза, красные глотки и белые зубы.

Девять леопардов и десятая — пантера.

Леопарды с ревом бросились вперед. Пантера крадучись двинулась по подиуму. Она не издала ни звука, но вошла на арену, как молчаливая черная тень.

Зарофф щелкнул хлыстом. Но сегодня леопарды не двигались.

Вместо этого, они сидели на своих местах, с угрожающим рокотом в громадных глотках. Создавалось любопытное впечатление, словно они чего-то ждут. Зарофф снова нетерпеливо щелкнул хлыстом.

Черная пантера присоединилась к группе больших кошек, затем повернулась и уставилась на Зароффа.

Капитан Зарофф посмотрел назад. На его лице появилось странное выражение; на самом деле он выглядел нервным. Он снова щелкнул хлыстом, и выругался. Рычание глоток леопардов возвысилось до громоподобного крещендо, но они не двигались. Пантера стучала хвостом и продолжала гипнотически смотреть на укротителя злыми, непокорными глазами.

На лбу Зароффа выступила испарина. Я мог поклясться, что увидел на морде того черного зверя настоящую ненависть, когда он смотрел на человека. Дрессировщики, с оружием наготове, приблизились к решеткам снаружи. Они что-то чувствовали. Почему он ничего не делал?

Леопарды зарычали еще громче. Теперь они сгруппировались за пантерой, и та, шаг за шагом, медленно двигалась вперед. Ее хвост торчал прямо, но она ни разу не отвела глаз от измученного белого лица Зароффа.

Вдруг, с криком почти человеческой ярости, черное тело зверя поднялось в воздух и прыгнуло на шею Зароффа. Леопарды тоже бросились, и человек оказался под клыками десяти диких кошек. Из обагренных кровью губ раздались крики, и когда четыре дрессировщика выстрелили вслепую, накачивая свинцом этот клубок пылающих желтых тел, стреляя снова, снова и снова, все стихло…

Конец наступил быстро; остались только мертвые тела возле изуродованных останков, что некогда были капитаном Зароффом. Никто больше не упоминает о происшедшем, но сама трагедия была не так ужасна. Я нашел правду в личных бумагах Зароффа, и узнал вещи, которые скрывались.

Теперь я знаю, почему Зарофф покинул Африку, и что он действительно узнал о культе леопарда. Теперь я знаю, почему он хвастался, что у него будет величайшее животное в мире, и почему он принял такие необычные меры предосторожности, чтобы самому охранять и заботиться о зверях. Я знаю, почему он смог их так хорошо обучить, и почему Убанги думали, что он разговаривает с животными.

И я знаю, как ушла его жена, и что она пыталась сказать боссу. Это не приятное знание — те вещи в бумагах и дневниках мертвых укротителя.

Но это бесконечно более терпимо, чем память о том, что последний страшный взгляд — страшный взгляд на то, что лежало на арене, когда умерли Зарофф, леопарды и пантера. Я никогда не смогу забыть этого, потому что это окончательное доказательство всего, во что я боялся верить.

Капитан Зарофф в растерзанном виде лежал в большой луже крови. Вокруг него лежали тела тех, кого убили люди с ружьями, — девять трупов, но не леопардов, а негров. Негры, люди-леопарды из Африки.

И десятая — ужасная тварь, которая рвалась к горлу Зароффа; новая черная пантера с человеческими глазами — была его женой, Камиллой!

Перевод: К. Луковкин

Смерть это слон

Robert Bloch. «Death Is an Elephant», 1939.

«Смерть — это слон

С пылающими глазами и внушающий ужас,

Взмыленный и громадный»

Вашел Линдсей: «Конго».

1

Это не самая легкая работа в мире, быть пресс-агентом для цирка. Обычная тяжелая рутина, как в общении с темпераментными звездами, так и с одинаково темпераментными газетами, с которыми приходится иметь дело. Есть тысячи точек зрения для каждой истории и тысячи уловок, чтобы напечатать эту историю.

Но самое ужасное во всем этом — лучшие истории, которые никогда не будут напечатаны: увлекательные, таинственные, невероятные истории, произошедшие по ту сторону циркового очарования — истории, которые я никогда не смогу написать, — это худшая сторона этого дела.

Конечно, есть выход, и я воспользуюсь им. Странное дело о дрессировщике — капитане Зарове, уже опубликовано; с радикальными изменениями имен вовлеченных в это дело участников.

Я очень хочу увидеть полный рассказ в печати; в моей крови есть чернила, как говорят парни. В частности, когда рассказы правда, то наступает момент, когда я больше не могу подавить в себе желание показать их миру.

Такая история и такое время снова есть. Вот этот документ с именами, датами и небольшими измененными деталями — но со странной историей, об истине которой могут свидетельствовать мои глаза, потому что я был там и видел все это. Я увидел ужас, когда он впервые выбрался из своего логова в холмах, покрытых джунглями; я видел, как он крадется и шагает. Иногда я хотел бы забыть это нападение, но вижу его в своих снах. Я мечтаю о слонах с пылающими глазами и кроваво-красными ногами. Кровавокрасными… Но это лишь сказка.

Осенью 36-го цирк «Звездных Братьев» отправился на зимние квартиры, чтобы строить планы на следующий год и заняться подготовкой нового шоу. Старик и я знали, чего мы хотим, и то, чего всегда хочет публика — новинки. Но где найти эту новинку?

Это постоянный вопрос, который управляет безумным миром развлечений. Клоуны, животные, акробаты — это вечная основа привлекательности цирка, но новинка является визитной карточкой. Две недели планирования, размышлений и споров не привели ни к чему. Вопрос о новой звезде остался нерешенным.

Так же добавилось к этому то, что старик был в плохом физическом состоянии. В результате он оставил всю ситуацию на балансе, забросил работу и отплыл на шестинедельную поездку за границу.

Естественно, я сопровождал его. Я прекрасно понимал, что все это ведет в нужном направлении; босс путешествовал, чтобы обеспечить таинственную привлекательность для шоу в следующем году — эта привлекательность была настолько важна, что он лично занимался этим делом.

Это звучало довольно хорошо, но пока так и не сдвинулось с места. Мы должны были вернуться с чем-то, что оправдает ожидания, и я клянусь, что ни у кого из нас не было ни малейшего представления о том, что это может быть. Все зависело от удачи.

Переплыв Тихий океан, мы прибыли в Гонолулу, оттуда отправились на Филиппины. Постепенно настроение старика улучшилось, как и мое собственное. В конце концов, мы направились на Восток, а там было много циркового материала. Лучшие жонглеры, акробаты, ловкачи и уроды находятся на востоке, а что касается животных, то леса там просто кишат ими. Действуя по наитию, я связался с Джорджем Джервисом в Сингапуре. Джервис — человек, хорошо знающий животных; он охотник и коллекционер цирковых зверей, который знает все тропики в лесах как книгу. Я был уверен, что у него будет что-то новое для нас, и договорился встретиться с ним.

И вот так мы получили Священного Белого Слона из Джадхора.

Джервис подробно объяснил ситуацию в первый же день, когда мы сидели в его гостиничном номере. Я знаю Джорджа уже нескольких лет и никогда не видел его настолько взволнованным. Он изо всех сил старался небрежно говорить о деле и подчеркивал тот факт, что у нас был лишь небольшой шанс, но энтузиазм довольно скоро иссяк в нем.

Вкратце ситуация, как он изложил нам, состояла вот в чем.

Джадхор — одно из небольших княжеств малайских штатов под британским протекторатом. Туземцами там управляют их собственные наследственные раджи; в отличие от большинства небольших поселений, жители здесь больше индусы, чем мусульмане. У них есть собственное жречество, собственное правительство — под британской юрисдикцией. В течение многих лет был обычай английскому правительству платить радже ренту; это, в свою очередь, поддерживало достоинство и великолепие его двора.

Однако в это время рента по какой-то причине была отменена, и нынешний раджа очень нуждался в деньгах. Если бы его великолепие как властелина уменьшилось, он потерял бы лицо перед глазами своего народа и соседних королевств. И этот раджа, в соответствии с принципами своей веры, имел Священного Белого Слона. Теперь нам нужно было поднять этот вопрос таким образом, чтобы не оскорбить религиозные взгляды раджи или его жрецов; что ж — это была наша приманка!

Это прозвучало так естественно для меня. Очевидно, старик почувствовал то же самое, потому что тотчас же предоставил Джервису карт-бланш в этом деле и отправил его в Джадхор, чтобы обсудить сделку.

Где-то через неделю тот вернулся — очень тревожная и раздражительная была эта неделя для старика и меня, потому что мы изо всех сил боролись со временем.

Джервис не привел с собой Священного Слона, но он пришел к соглашению. И сразу же изложил все нам.

Раджа определенно отказался продать животное. Его религиозные принципы абсолютно запрещали подобное святотатство.

Однако после консультации со жрецами он предложил арендовать зверя для шоу в течение одного сезона, при условии, что будут выполнены определенные условия.

Животное нельзя тренировать и подвергать насилию. Его нельзя украшать и помещать среди обычных животных. Его, однако, можно было вывести на всеобщее обозрение и принять участие в любых парадах или процессиях, которые были частью представления. Само собой разумеется, что специальная еда и помещения должны быть предоставлены слону. Кроме того, сам раджа должен быть допущен к путешествию вместе с шоу, как гарант безопасности Священного Слона. Местные прислужники также будут предоставлены жрецами, и они будут проводить некоторые религиозные обряды, в которые не должно вмешиваться. осмотрел животное и объявил его великолепным образцом своего рода — необычно большим для индийского слона и довольно красивым.

По завершении этого отчета старик взорвался.

— Проклятое животное! — крикнул он. — Я не могу его купить, я не могу его обучать, не могу использовать его в регулярной программе. Даже не могу справиться с этим — и должен позволить никудышному радже и банде чернокожих жрецов кормить его и зажигать фимиам перед его хоботом! Что еще? Особые квартиры тоже — и золотой грузовой автомобиль, я полагаю. Сколько ты сказал? — Семнадцать сотен в неделю и расходы? Из всех…

Здесь босс продемонстрировал свое восстановленное здоровье, выдав одну из нечестивых тирад, за которые был так справедливо знаменит. Я подождал, пока он немного остынет, прежде чем вставить свое слово.

Затем я спокойно отметил некоторые очевидные факты. Эти условия — они казались сложными, но на самом деле были именно тем, что мы хотели. Новинка — мы сами можем обыграть эти ограничения.

«Священный белый слон Джадхора — в сопровождении жрецов, уважаемых миллионами! Смотрите Священные обряды храмов джунглей! Лично в сопровождении Прославленного Чар Дзанга, раджи Джадхора!» И так далее.

Я напомнил об успехе одного старого белого слона, что привело к знаменитой вражде Барнума-Форепо. Белый слон Барнума имел большой успех, и Адам Форепо, его конкурент и хозяин цирка, после этого взял обычного зверя и побелил его шкуру. Последующее разоблачение этого обмана и связанная с этим огласка принесли удачу обоим мужчинам. Я показал старику все с точки зрения религии. Мы разыграем святость, ограничения, жрецов и слуг. И представьте себе цирк с настоящим раджей! Так как это был аттракцион, который продавал сам себя, — не нужно было ничего другого.

Когда я закончил, я понял по лицу старика, что выиграл.

— Как скоро вы сможете доставить сюда животное?

— В течение двух дней, — немедленно ответил Джервис.

— Отправляйся, — сказал старик, достав новую сигару. Затем мне:

— Пойдем. Мы направляемся в офис судоходной компании.

2

Как и было обещано, Джервис вернулся на третье утро. Мы уже были на причале, ожидая, когда лодка отплывет в полдень. Переезд был устроен, клетка для зверя приготовлена; телеграммы были отправлены вперед на зимние квартиры. И я только что выпустил историю, которая имела мгновенный успех. Поэтому мы с радостью встретили прибытие нашего приза и королевских гостей.

И мы не были разочарованы. Сегодня, учитывая зловещее последствие всего дела, кажется невероятным, что мы так беспечно приняли наше приобретение; что мы тогда не понимали любопытных и тревожных особенностей маршрута. Но в то утро, когда процессия спустилась на пристань, я был очень доволен своей работой. Два смуглых индуса шли впереди — маленькие, украшенные тюрбанами, бородатые мужчины, одетые в фиолетовые и золотые халаты. В руках они сжимали посеребренные цепи, на которых вели Священного Слона.

Когда я увидел этого мощного зверя — я вздрогнул, я признаюсь в этом. Никогда еще мне не приходилось видеть такого слона! Высотой в десять футов был Белый Слон Джадхора; настоящий гигант среди восточно-индийских слонов. У него были длинные блестящие белые бивни, которые выходили наружу из его массивных челюстей, как две сабли. Его туловище и ноги были украшены золотом, а на спине располагался хаудах из чеканной меди. Но цвет! Я ожидал, — на основе того, что когда-то прочитал, — что белый слон был своего рода болезненным серокожим существом. Этот же зверь был почти серебристым; прокаженное серебро. Его покрытое маслом тело блестело в лучах солнца. Это выглядело нереально, таинственно, но великолепно.

Последовала команда зверю остановиться, и он взглянул на нас своими тлеющими маленькими глазками, которые искрились, как красные рубины в серебряном черепе.

Обитатели хаудаха спешились и шагнули вперед, и снова я был поражен. Раджа Джадхора носил обычный деловой костюм, а лицо его было чисто выбрито, в отличие от густых бород его слуг.

На нем был зеленый тюрбан, который казался совершенно несоответствующим его современному наряду. Все это показалось еще более неуместным, когда он приветствовал нас на прекрасном английском.

— Мы готовы, джентльмены? — спросил он. — Были ли приняты меры для того, чтобы доставить — его — на священной шлюпке на борт корабля? Мои люди справятся с этим, конечно же; есть определенные религиозные ограничения для переправы через воду, вы понимаете.

Я уставился на него и увидел, как брови старика поднялись, когда раджа закурил сигарету и спокойно бросил спичку под позолоченные ноги Священного Слона. Он попытался овладеть ситуацией.

— В соглашении было сказано, джентльмены, что зверь должен иметь постоянного религиозного слугу. Позвольте мне представить ее — Верховная жрица Храма Ганеши.

Он поманил фигуру из-за своей спины выйти вперед. Из тени, отбрасываемой телом слона, выступила девушка. И в третий раз за это утро я вздрогнул от удивления.

Теперь я понял смысл той красоты, о которой поют восточные поэты. Ибо эта женщина была прекрасна вне всякого понимания и описания. Она была одета в халат белого цвета, но плавные изгибы ее идеально сформованного тела просвечивали сквозь ее одежды и заставляли забыть обо всем. Ее волосы были черны, как ночь в джунглях, но были свернуты как корона над лицом такого завораживающего совершенства, что оно могло лишить даже пресс-агента способности описать его.

Разве эти яркого красного цвета губы, похожие на драгоценные камни высокие бронзовые щечки, кремовый мрамор ее широкого лба, соединяясь, не порождают пламя неописуемой красоты? Или это были ее глаза — эти большие зеленые драгоценности с рыжеватыми пятнышками, сверкающими в змеином взгляде?

Здесь была ледяная мудрость, а также красота; она походила на Лилит. Женщина, девушка, жрица; она была всеми тремя, когда взглянула на нас, подтверждая все слова о ней в спокойной тишине.

— Лила не говорит по-английски, — сказал раджа.

Лила! Лилит! Зеленые глаза — мистическая жрица. Впервые я осознал внутреннее беспокойство. Теперь я почувствовал реальность того, что мы делаем; мы погружались в таинственные сферы. И я знал, что мы не нравимся этой женщине, что она презирает и ненавидит эту корыстную продажу своей религии. Мы нашли опасного противника, подумал я. Истина моей догадки очень скоро была ужасно раскрыта.

Некоторое время спустя слон был поднят на борт корабля и размещен в специальных помещениях в трюме. Слуги и Лила сопровождали животное; раджа присоединился к нам. В полдень мы покинули Сингапур.

Старик и я нашли раджу приятным человеком. Он, как я и подозревал, получил образование в Англии; его нынешняя жизнь была откровенно скучна. Мы свободно поведали ему о наших планах в цирке и рассказали, как собирались использовать слона в процессии и обустроить его место в палатке зверинца. Я даже предложил, чтобы Верховная Жрица стала участницей Великого Выхода, сидя в хаудахе на спине зверя.

Здесь раджа стал серьезным. Нет, заявил он, об этом не может быть и речи. Лила — священна; она никогда не согласится. Кроме того, она выступала против всего этого предприятия, и жрецы поддержали ее. Лучше было не пересекаться с ней, потому что у нее были некие мистические способности.

— Что ж, — сказал я. — Конечно же, вы не верите в весь этот восточный вздор.

Впервые раджа Джадхора потерял свой тщательно приобретенный британский апломб.

— Да, — сказал он медленно. — Так как вы ничего не знаете о моих людях и их путях, то и не можете знать, что в моей религии есть много вещей, которые невозможно объяснить Западу. Позвольте мне рассказать вам, друг мой, что означает Верховная Жрица для нашей веры.

На протяжении тысячелетий в нашей стране существовал храм Ганеши, Бога-Слона нашей земли. Священный Белый Слон содержит в себе Его Божественный Дух, взращенный поколениями животных. Белый Слон — не такой как другие, мои друзья. Вы это заметили.

Бог моего народа более древний, чем ваш христианский, и властелин более темных сил, которые знают и могут использовать только народы джунглей. Природные демоны и люди-звери сегодня признаны вашими учеными, но жрецы моих людей контролировали такие странные силы, еще до того, как Христос или Будда вторглись на землю. Ганеша не является добрым богом, мой друг. Ему всегда поклонялись под многими именами — как Чаугнар Фаугну в старых местах Тибета, и как владыке Тсатоггуа в древности. И он — это зло, поэтому мы относимся к Его воплощению в Белом Слоне как к священному. Вот почему в его храме всегда были Верховные Жрицы, они — святые невесты и супруги Слона. И они мудры, с самого детства воспитаны в черных искусствах поклонения, они общаются со зверями в лесу и служат для того, чтобы отвратить зло от своего народа.

— Ты в это веришь? — засмеялся старик.

— Да, — сказал раджа, и он больше не улыбался. — Я верю. И я должен предупредить вас. Эта поездка, как вы, должно быть, слышали, противоречит пожеланиям моего жречества. Никогда Священный Слон не пересекал великие воды в другую землю, чтобы неверующие глазели на него. Жрецы считают, что это оскорбление для Владыки Ганеши. Лила была отправлена со слоном жрецами с одной целью — она должна охранять его. И она ненавидит вас за то, что вы делаете, и меня ненавидит тоже. Я… я не люблю говорить о том, что она может сделать. В наших храмах до сих пор приносят человеческие жертвы, о которых правительство ничего не знает. И человеческие жертвы приносятся с определенной целью — старые темные силы, о которых я говорил, могут быть вызваны лишь кровью. Лила руководила такими обрядами, и она многому научилась. Я не хочу вас пугать — это действительно моя вина, что я дал согласие на все это, — но вы должны быть предупреждены. Что-то может случиться.

Старик поспешил успокоить раджу. Он был самодовольно уверен, что этот человек был всего лишь дикарем под его поверхностным культурным образом, и он говорил соответственно.

Что касается меня, я задумался. Я снова подумал о жутких глазах Лилы и представил себе достаточно легко, что они могли смотреть на кровавые жертвы, даже не дрогнув. Лила могла знать что такое зло, и она могла ненавидеть. Я вспомнил последние слова раджи: «Что-то может случиться».

Я вышел на палубу, спустился в трюм. Слон стоял в своем загоне, спокойно поедая сено. Лила стояла рядом с ним, когда я проверял цепи животных. Но я почувствовал, как ее глаза впились мне в спину, когда я отвернулся, и заметил, что слуги-индусы осторожно избегали меня.

Другие пассажиры пронюхали о нашем призе и стали беспрепятственно наведываться в трюм. Когда я собрался уходить, вошел парень по имени Канробер. Мы болтали несколько минут, и когда я поднялся на палубу, он все еще стоял перед зверем. Я обещал встретиться с ним в баре в тот же вечер, чтобы поболтать.

За обедом стюард шепотом рассказал мне эту историю. Канробер вышел из трюма после полудня, подошел к поручням, как видели несколько пассажиров, и прыгнул за борт. Его тело не было найдено.

Я принял участие в последующем расследовании. В ходе этого мы отважились спуститься в трюм. Слон все еще стоял там, и Лила все еще находилась на страже перед ним. Но теперь она улыбалась.

3

Я не мог не узнать о смерти человека по имени Фелпс на третий день. Это было по-настоящему несчастное путешествие, и я был рад, когда мы наконец высадились и направились к зимним квартирам.

Я практичный человек, но иногда меня охватывают странные «предчувствия». Вот почему я избегал раджу во время нашей поездки домой. Я уходил, когда он появлялся на горизонте, потому что я чувствовал, что у него найдется объяснение смерти двух мужчин — объяснение, которое я не хотел бы услышать. Я так же не подходил больше к Лиле или к слону, и большую часть времени проводил, выпивая со стариком.

Было здорово снова увидеть зимние квартиры. Для Священного Слона был построен красивый загон, и Ганеша (так мы окрестили зверя) был размещен в нем.

Никакие лучшие комплименты не могли быть большей рекламой, чем внимание, проявленное к зверю нашим закаленным цирковым народом. Звезды и статисты одинаково толпились вокруг стойла, смотрели на могучее животное, глазели на молчаливых бородатых слуг и пялились в безмолвном восхищении на Лилу. Раджа мгновенно познакомился с капитаном Денсом, нашим обычным смотрителем за слонами.

Я сразу же погрузился в работу со стариком, потому что шоу вскоре предстояло открытие.

Поэтому только через несколько недель до меня начали доходить тревожные слухи, которые крутились вокруг звезды нашего аттракциона.

Беспокойство других слонов, например, — как-то на репетиции Великого Выхода, они отшатнулись в стороны от Священного Ганеши и трубили по ночам в своих стойлах. Странная история о том, как чужая женщина жила в загоне с животным, ела и спала там в тихом молчании. То, как один из клоунов испугался, когда однажды вечером проходил мимо сарая для животных; он видел двух индусов и девушку, стоявших на коленях перед серебряным зверем, который стоял посреди круга благовонных огней.

Однажды старик упомянул о визите раджи и капитана Денса, в ходе которого оба человека умоляли разорвать контракт и разрешить животному и его сопровождающим вернуться в Джадхор до открытия шоу. Они говорили о немыслимых «неприятностях».

Предложение было, конечно, отвергнуто, поскольку об этом не могло быть и речи; наша реклама уже выпущена, и оба мужчины, очевидно, находились под влиянием выпитого ликера в то время.

Через два дня капитан Денс был найден висящим на балке за загонами слонов. Это был случай самоубийства, который не подлежит сомнению, и расследование не проводилось. У нас были показательные похороны, и какое-то время мрачная тень лежала на всей нашей группе. Все обратили внимание на выражение ужаса на искаженном в смерти лице Денса.

Примерно в это же время я начал приходить в себя. И решил узнать кое-что лично. Раджа почти всегда был пьян, и он, казалось, избегал меня нарочно — пребывал в городе и редко посещал нас. Я знаю, что он больше не переступал порога зверинца.

Но я узнал, что это делали другие. Возможно, это было болезненное любопытство, но народ шоу, даже после первых приездов инспекции, казалось, проводил большую часть своего времени вокруг загонов для слонов. Шоу, наш новый смотритель, сказал мне, что они всегда находились перед стойлом Священного Слона. По его собственному мнению, многие из мужчин зациклились на этой «симпатичной иностранной даме». Они смотрели на нее и на слона часами; приходили даже большие звезды.

Корбот-гимнаст был частым гостем. Как и Джим Доланакробат и Риццио, постановщик конных номеров.

Другим был капитан Блейд, наш метатель ножей в добавочном шоу. Что они нашли в этой женщине, я не могу сказать, она никогда не говорила, и они молчали.

Я ничего не понял из слов Шоу. Но решил понаблюдать за красивой Верховной Жрицей.

Я стал прогуливаться через зверинец в разное время и смотреть на Священного Слона. Какое бы ни было время суток, Лила была там, ее изумрудные глаза смотрели мне в спину. Один или два раза я видел, как некоторые из исполнителей смотрели в стойло. Я заметил, что они приходили поодиночке. Также я увидел то, что доказывало, что теория смотрителя ошибочна.

Их не интересовала женщина, потому что они смотрели только на слона! Гигантский зверь стоял как серебряная статуя — бесстрастный, непостижимый. Только его сверкающий покрытый маслом хобот перемещался туда-сюда, он и огненные глаза слона.

Казалось, он смотрел с насмешкой в ответ, как будто презрительно относился к вниманию мелких существ перед ним.

Однажды, когда место перед стойлом было пусто, я увидел, что Лила ласкает его великое тело. Она шептала ему что-то на каком-то тихом и диковинном языке, но ее голос был невыразимо сладким, а руки бесконечно нежны. Меня поразила любопытная и несколько странная мысль — эта женщина действовала по отношению к зверю, как влюбленная к своему любовнику. И я вспомнил, как раджа говорил о ней как о невесте Ганеши и поморщился. Когда извивающийся хобот животного обнял прекрасную девушку, она замурлыкала в блаженной истоме, и в первый раз я услышал, как зверь породил гул в своем массивном горле. Я быстро ушел, чтобы меня не заметили.

Впереди замаячил день открытия, и я снова был вынужден переключиться на другие вещи. Машины были загружены как для Саванны; была проведена генеральная репетиция. Я выплатил людям аванс в ночь перед открытием, и началась обычная рутина.

Старик был доволен шоу, и я должен признать, что это было лучшее, что мы когда-либо делали. Корбот-гимнаст был прекрасной визитной карточкой; мы получили его из большого шоу благодаря чистой удаче. Джим Долан, главный клоун, всегда привлекал внимание. У нас были прекрасно поставленные номера с животными, а также множество новинок. А Священный Слон Джадхора, чтобы быть справедливым, стал известен еще до того, как публика его увидела.

У нас была частная машина для животного и трех его сопровождающих; два индуса радостно заулыбались, увидев его, и даже Лила была слегка ошеломлена его великолепием. По прибытии под холст зверь был установлен на превосходной новой платформе в центре, и с его шкурой, недавно намазанной маслом, он выглядел просто превосходно.

Толпа, посетившая зверинец в день открытия, была поражена.

Они смотрели бесстрастно на индусов и положительно на Лилу в ее белом праздничном платье. Раджа, которого они не видели, трясся в своей комнате за закрытыми дверями.

У меня не было времени даже вспомнить о суеверном трусе. Я становлюсь как ребенок, когда новое шоу открывается каждый год, и старик ничем не отличался от меня. Мы сидели в нашей ложе и просто сияли от радостного волнения, когда грохот труб объявил о Великом Выходе.

Наша процессия была восточной — арабские всадники, египетские провидцы на верблюдах, красотки из гарема на слонах, калифы и султаны на украшенных драгоценностями носилках. В конце появился Священный Белый Слон Джадхора; самый могущественный из всех. Великое серебряное животное двигалось с какой-то чудовищной красотой; королевское достоинство Ганеши дополнялось ритмом громовых барабанов. Оба индуса вели его, но Лилы не было. Огромный прожектор следовал за каждым их шагом, как и взгляды толпы. Я не могу этого объяснить, но было что-то в этом животном, что «отличалось слаженностью». У него была красота — и это неземное величие, которое я заметил.

Это был на самом деле Священный Слон.

Процессия исчезла. Шоу продолжалось. Гладкие черные пони выскочили на арену, и хлысты затрещали в веселых ритмах с их копытами. Музыка изменила свой темп; клоуны появились в свой первый выход. Аплодисменты, смех и ритмичный грохот оркестра. Волнение, когда жонглеры соперничали с труппой тюленей в ловком соревновании.

Звездные акты приближались, и я слегка толкнул старика локтем, привлекая его особое внимание.

С грохотом барабанов большое пятно в центре арены вспыхнуло, когда другие огни были притушены. Алонзо Корбот, звезда трапеции, выскочил из-за занавеса. Его белое тело промелькнуло по краю арены и переместилось к канатам у основного шеста, где его уже ждал партнер.

Малые барабаны загрохотали, когда два исполнителя начали подниматься вверх — вверх — вверх — на шестьдесят футов над помостом и ареной.

Теперь они качались, серебряные тела на серебряных кольцах, в холодном чистом свете, который наполнял пустоту под куполом. Толчок — полет — парение; ритмично поднимаются, стремительно падают. Темп в каждом движении хватающих рук, даже в ногах, которые танцуют в пустом воздухе.

Корбот был чудом; я видел, как много он работал на репетиции, и никогда не уставал наблюдать за совершенством его движений. Он хорошо тренировался, я это знал; и он никогда не соскальзывал. Он ловил своего партнера за руку, запястье, локоть, плечо, шею, лодыжку. Ногами, которыми цеплялся за кольца, он стрелял туда-сюда, как человеческий маятник, а его партнер кувыркался через пространство в его ожидающие руки. В точно выверенную долю секунды они встречались в воздухе; ошибка во времени означала неминуемую смерть. Здесь не было сетей — это было хвастовство Корбота.

Я смотрел, старик смотрел, зрители смотрели, как двое мужчин порхали, словно крошечные птицы в вышине. Птицы? Это были демоны с невидимыми крыльями в красном свете, который вспыхнул в кульминации этого действия. Настало время, когда Корбот и его партнер оба отпустят кольца, выпрыгнут в это головокружительное пространство и совершат полное сальто в воздухе, а затем схватятся за кольца на противоположной стороне от их нынешнего положения.

Барабаны словно сошли с ума. Красный свет освещал этот маленький ад в большом пространстве, где двое мужчин ждали; их нервы и мышцы были напряжены.

Я почти чувствовал это сам — этот момент страшного ожидания. Мои глаза напряглись в малиновой дымке, ища его лицо в вышине. Теперь он улыбался; он готовился прыгнуть…

Барабаны, тарелки гремели. Все замерли в ожидании. Руки Корбота были готовы схватить своего партнера в вихревом пространстве — или не так? Боже мой, — нет, они болтались вдоль его тела! Промелькнуло размытое пятно, пересекло пустое алое пространство света, а затем исчезло. Что-то ударилось в центр арены с глухим звуком. Кто-то закричал, оркестр разразился отчаянным маршем, и вспыхнули огни. Я увидел, что партнер Корбота Виктуар спасся, схватив кольцо как раз вовремя, но мои глаза не задержались на нем. Они сосредоточились на земле, в центре арены, где что-то лежало в малиновой блестящей луже.

Затем старик и я покинули свою кабину и бросились через палатку с помощниками с нашей стороны. И мы смотрели несколько тошнотворных секунд на эту смятую красную вещь, которая когда-то была звездой трапеции Алонсо Корботом. Его унесли; свежие опилки скрыли то место, куда он упал, и группа, огни, музыка отвлекли внимание подвергшейся панике публики, пока все их страхи не были забыты. Клоуны снова вышли, когда старик и я ушли, и толпа смеялась — может быть, немного слабее, но все равно смеялась. Приветствие и прощание для Корбота были типичными; шоу продолжалось.

Виктуар, партнер Корбота, дрожал, когда мы собрались у тела в раздевалке. Бледный, трясущийся, сильно потрясенный, он судорожно плакал, когда увидел — его — лежащим там.

— Я знал это! — выдохнул он. — Когда он стоял на другой платформе перед тем, как прыгнуть, я видел его глаза, они были мертвы и пусты… Мертвы… Нет, я не знаю, как это произошло.

Конечно, он был в полном порядке перед выступлением. Я не видел его в последнее время, между репетициями он много времени проводил в каком-то месте… Его глаза были мертвы…

Мы больше ничего не смогли узнать от Виктуара. Босс и я поспешили через зверинец в главный офис. Когда мы прошли мимо большой платформы, на которой стоял Священный Слон, я с шоком заметил, что рядом с ним нет слуг. Что-то коснулось меня в темноте, когда я торопился. Это была Лила, Верховная Жрица, и она улыбалась. Я никогда раньше не видел ее улыбки.

В ту ночь мне снилась улыбка Лилы, и покрытое кровью лицо Корбота…

4

Осталось совсем немного рассказать. За это я благодарен, потому что остальное — это кошмар, который я бы предпочел забыть. Нам никто не смог объяснить смерть Корбота. Конечно, это создало суматоху, и нервы исполнителей были расшатаны. В конце концов, такая трагедия в день открытия вызывает определенное беспокойство.

Старик бушевал, но делать было нечего. Шоу продолжалось; больная общественность роилась у павильона на второй день, потому что, несмотря на мои усилия, дело получило огласку.

Растревоженная публика не была разочарована. На вторую ночь в четвертом выходе — умер Джим Долан.

Джим был нашим акробатическим клоуном и звездой в своем деле. Он был с нами двенадцать сезонов, всегда исполняя обычную рутину жонглирования и пантомимы.

Мы все знали Джима и любили его как друга. Он был великим шутником; ничего от паяца не было в Долане. Но в этот второй вечер он остановился на мгновение во время номера перед центральным кольцом, положил свои жонглерские палочки, вытащил бритву и спокойно перерезал себе горло.

Как мы пережили ту ночь, все еще остается загадкой для меня.

«Дурной глаз» и «колдовство» были единственными фразами, которые я слышал. Шоу продолжалось, босс бушевал еще яростней, а полиция спокойно расследовала.

На следующий день Риццио, постановщик конных номеров, свалился с неоседланной лошади, и она копытом сломала ему позвоночник.

Я никогда не забуду совещание в сумраке после шоу в палатке старика. Никто из нас не спал два дня; мы хотели выбраться из этого, а наши души были полны страха и мрачного предчувствия.

Я никогда не верил в «проклятия», но тогда это было в первый раз. И поэтому я посмотрел на официальные сообщения и заголовки в газетах, взглянул на серое лицо старика и утопил свое в ладонях. На шоу было проклятие.

Смерть! Я шел с ней рядом уже несколько недель. Те два парня на корабле, затем капитан Денс, смотритель слонов, затем Корбот, Долан, Риццио. Смерть — с тех пор, как мы взяли Священного Белого…

Слова раджи! Его рассказ о проклятиях и странных обрядах; месть Бога и его жрецов! Верховная жрица Лила, которая теперь улыбалась! Разве я не слышал рассказов о том, что исполнители посещают стойло слона? — почему все трое из тех, кто умер здесь, на шоу, делали это! Раджа знал — а я думал, что он пьяный трус.

Я отправил человека, чтобы найти его. Старик совсем сдал, он спал. Я провел тревожный час.

Раджа вошел. Один взгляд на мое лицо все поведал ему.

— Знаешь теперь? — сказал он. — Я думал, что ты никогда не опомнишься. Я не могу ничего сделать без твоей веры, потому что она знает, что я все понимаю, и поэтому она меня ненавидит.

Я очень хочу забыть это, но теперь люди умирают, и эта тварь должна быть остановлена. Ганеша может отправить меня в тысячу бездн за это, но так будет лучше. Это колдовство, друг мой.

— Откуда вы знаете? — прошептал.

— Я знаю. — Он устало улыбнулся, но черное отчаяние появилось в его глазах. — Я наблюдал с самого начала. Она хитра, эта Лила, очень хитра. И она знает искусства.

— Какие искусства?

— На Западе вы это называете гипнотизмом. Но это немного больше. Это перенос воли. Лила — это адепт, она легко справляется со слоном как медиум.

Я тщетно пытался понять. Был ли раджа сумасшедшим? Нет, его глаза горели не безумием, а горькой ненавистью.

— Постгипнотическое внушение, — выдохнул он. — Когда глупцы приходили посмотреть на Священного Слона, она всегда была там. Ее глаза делали это; и когда они смотрели на сверкающий хобот зверя, он действовал как точка фокусировки. Они возвращались снова и снова, не зная почему. Все это время она подготавливалась к действию, не тогда, но позже. Так погибли двое мужчин на корабле. Она экспериментировала там, велела им утонуть. Один пошел сразу, другой ждал несколько дней. Все, что было необходимо для этого, чтобы они увидели ее в то время, когда она пожелала, чтобы они умерли. Так было. И здесь, в зверинце, было так же. Они смотрели на Серебряного Слона. Она заставила их умереть во время выступления. В нужное время она стояла у входа, я видел ее там. И люди умерли — вы это видели.

Она ненавидит шоу и разрушит его. Для нее поклонение Ганеше священно, и она мстит. Старые жрецы, которые ее отправили, должны были дать ей определенные инструкции, и этому необходимо положить конец. Вот почему я не смею смотреть на нее.

— Что же делать? — спросил я. — Если ваша история верна, мы не можем ее тронуть. И мы не можем отказаться от шоу.

— Я остановлю ее, — медленно сказал раджа. — Я должен.

Внезапно он повернулся и убежал. И я понял, что шоу было почти готово начаться. Быстро разбудил старика. Затем выскочил прочь. Схватив за ворот подсобного рабочего, я приказал ему немедленно разыскать раджу. Сегодня вечером произойдет столкновение, должно произойти.

Я позвал двух охранников с ружьями и тайно поставил их у бокового входа в палатку, из которой выходили исполнители. У них был приказ остановить любого, кто там будет ошиваться во время шоу. Не должно произойти так, чтобы Лила смотрела и командовала этой ночью.

Я не осмелился задержать ее сразу, опасаясь ненужного шума, пока шоу не закончилось. Женщина, очевидно, была способна на что угодно, и она не должна ничего подозревать. Тем не менее, я хотел увидеть ее. За полчаса до того, как открылся зверинец, я поспешил внутрь. Стойло слона было пустым!

Я бросился к боковому входу. Там никого не было. Выскочив наружу, я побежал, смешавшись с толпой. Тогда я заметил, насколько возбужденной была толпа рядом с палаткой. Пробираясь через нее, я наткнулся на двух мужчин и зазывалу, которые вышли из палатки, с трудом неся обмякшее тело в своих руках.

Это была девушка — помощница капитана Блейда, метателя ножей. Он промахнулся.

Лила промелькнула мимо меня в толпе, улыбаясь. Ее лицо было прекрасным, как Смерть. Когда я бросился обратно в палатку босса, я нашел там рабочего и раджу. Последнего сотрясала дикая дрожь. Я поспешно схватил этого монарха и потащил его через толпу к главной палатке.

— Я верю тебе сейчас, — прошептал я. — Но ты не должен делать все столь опрометчиво. Дай мне нож.

Я правильно догадался. Он вытащил кинжал из рукава и передал его мне незаметно.

— Никакого кровопролития, — пробормотал я. — У меня есть двое мужчин у бокового входа, она не увидит это шоу и не произнесет никаких заклинаний. Когда действие закончится, я отправлю ее за решетку на основании твоих слов. Но никакого нарушения порядка перед толпой.

Я вошел в ложу, и он последовал за мной.

Большая палатка была переполнена. В воздухе казалось разлилось мрачное ожидание, словно зрители чего-то ждали. Я знал, чего они ожидали; разве газеты не были переполнены «Колдовским цирком» в течение последних трех дней? Вокруг разливался бурлящий шум перешептывающихся голосов. Я подумал о римском амфитеатре и вздрогнул.

Большие барабаны зазвучали. Парад начался, и я бросил тревожный взгляд на боковой вход, когда он очистился. Там были мои два охранника, вооруженные эффектно выглядевшими ружьями. Сегодня не должно быть проблем! И раджа был в безопасности, со мной.

Появился Священный Слон; безмятежный, величественный, возвышающийся на своих ногах цвета слоновой кости. Но только один индус вел его сегодня вечером, и — хаудах был на его спине!

В нем сидела — Лила, Верховная жрица Ганеши.

— Она знает, — выдохнул раджа, его коричневое лицо внезапно исказилось от животного судорожного страха.

Лила улыбалась…

Затем пришел ужас.

Огни замерцали, стали тускнеть и моргать. Огромная палатка погрузилась в ночную темноту, и оркестр смолк. Раздался громкий голос, и я вскочил со своего места с громким криком. Там в темноте сиял серебряный слон — Священный Белый Слон Джадхора. Как у прокаженного монстра, его тело сверкало фосфоресцирующим огнем. И в темноте я увидел глаза Лилы.

Слон повернулся и вышел из парада. Когда тысячи глоток исторгли пронзительные вопли, он шагнул вперед — направившись прямо к нашему балкону.

Раджа вырвался из моей хватки и прыгнул через перила на землю. Моя рука дернулась к моему карману, и я выругался в страхе. Нож, который он мне дал, исчез. Затем мои глаза вернулись к отвратительной картине передо мной.

Слон атаковал, подняв свой хобот, его бивни угрожающе сверкали. Из его серебряного горла вырвался резкий трубный рев, когда он бросился на слабую фигуру человека, который мчался к нему. Он бежал к смерти, но его голова была высоко поднята. Он стремился добраться до черной фигуры в хаудахе на спине зверя.

Через мгновение все кончилось. По сверкающей дуге нечто длинное, тонкое и серебристое метнулось к спине слона. Пронзительный крик женщин и булькающие рыдания. Могучий рев жестокого, яростного гнева. Глухой стук, когда серебряный гигант топнул ногой. Хруст… крики, выстрелы и огромный шок, когда великое тело повернулось и упало.

И тогда публика поднялась и бросилась прочь. Когда свет снова зажегся, в палатке не было никого, кроме исполнителей и рабочих.

В центре прохода лежала гигантская туша Ганеши, серебряные бока его исчертили алые полосы смерти. Смятый хаудах скрыл все, что осталось от Лилы Верховной Жрицы. Нож раджи вонзился в цель, и ее разорванное горло было не очень приятным зрелищем.

Что касается самого раджи, на острие страшных бивней болтался лишь истерзанный красный ужас; существо, превращенное в кровоточащую массу.

Так закончилось дело Священного Белого Слона. Полиция приняла нашу историю о том, как животное начало метаться вне себя от ярости во время шоу, когда огни погасли.

Они никогда не узнали об индусе, который так ужасно породил короткое замыкание, закоротив соединения своим собственным телом, и мы зарыли его останки в тайне. Шоу закрылось на две недели, и мы перенаправили маршрут на оставшуюся часть года.

Постепенно бумаги позволили этой истории умереть, и мы продолжили.

Я так и не открыл правду старику. В любом случае все они мертвы, и я хотел бы все это забыть. Но с тех пор я никогда не любил новинки и больше не посещал Восток; потому что я знаю, что история раджи была правдой, и Лила убила всех этих исполнителей так, как он говорил. Я убежден, что у этих жрецов и жриц есть тайные силы.

Я все понял — Лила узнала, что раджа раскрыл мне факты; знала, что она будет разоблачена и поэтому начала действовать соответственно.

Она послала индуса, чтобы испортить свет, а затем устроила так, что слон Ганеша атаковал наш балкон и должен был убить раджу, как она планировала.

Я все это выяснил, но я никогда не рассказывал об этом старику. Есть еще один факт, который я знаю, и который не должен раскрывать.

Нож раджи не убивал Лилу, когда она ехала на спине слона. Он не мог, потому что она уже была мертва — до того, как появилась на арене.

Один из двух охранников, которых я поставил у бокового выхода, застрелил ее за две минуты до входа, когда она проехала мимо, сидя в хаудахе на спине Ганеши, Священного Белого Слона.

Кажется, она загипнотизировала зверя — или нет? Раджа сказал, что Душа Ганеши обитает в теле Священного Слона. И Ганеша дал волю своей собственной мести.

Перевод: Р. Дремичев

Мощь друида

Robert Bloch. «Power of the Druid», 1940.

Тиберий Юлий Цезарь Август скучал. Его священное величество, август, защитник народа, император Тиберий угрюмо смотрел на голубые воды Капри и глубоко вздыхал. Он смертельно устал от жизни. Десять лет как он удалился от Рима и забот империи. Тогда цезарь отошел от активного правления и отправился на Капри. Он построил двенадцать вилл, в которых попеременно жил. Император населил их своими германскими телохранителями, учеными греками, поселил туда своего друга Нерву и астролога Трасилла — и все это лишь бы спастись от скуки.

Но он быстро устал от изгнания на острове, и тогда к нему явились гнусные спинтрийцы[3], практикующие отвратительные искусства, упомянутые в книге Элефантиды. Тиберий построил на виллах камеры пыток, чтобы развлекаться еще более извращёнными способами. Но сейчас даже эти экспрессивные развлечения больше не будоражили его стареющие чувства. Тиберий больше не мог убежать от самого себя, от своего стареющего тела и остывших влечений. Он состарился, стал высоким костлявым мужчиной с худым, изрытым оспинами лицом и лысой головой.

Рядом всегда находились врачи, предостерегавшие его от пристрастия к алкоголю и экстракту мирры.

Он восседал на утесе, нависавшем над пляжем Капри, напряженно глядя то на волны, то на пятый том Элефантиды, лежавший на коленях. Император сидел в одиночестве и вполголоса, до бесконечности бормотал разные проклятия.

— Цезарь!

Резкий голос эхом отразился от скалы внизу. Тиберий встал, его костлявые ноги напряглись от дурного предчувствия. Никто не приезжал на его остров. Император боялся убийц.

— Цезарь!

Заглянув за край утеса, Тиберий увидел лодку, пришвартованную к скале, торчавшей из воды. Голос принадлежал какому-то человеку, карабкавшемуся по крутому утесу сквозь кусты. Внезапно кусты раздвинулись, и появилась странная фигура. Это был взъерошенный человек, оборванный и мокрый от морской воды, которая блестела на его загорелой коже. У него было дикое бородатое лицо, с кровоточащими царапинами от колючих кустов, через которые пришлось продраться при подъеме. Желтые зубы обнажились в гримасе усталости.

Но Тиберий едва заметил все эти детали. Его взгляд был прикован к длинному ножу, который незнакомец держал в руке. Это был острый, блестящий нож. Такой клинок легко вонзить в шею, даже императорскую. Тиберий дико озирался по сторонам в поисках своих германских охранников, всегда карауливших поблизости. Но мужчина, ухмыляясь, приблизился. И тут Тиберий заметил, что он несет большой мешок.

— Это дар вашему величеству, — пропыхтел оборванец. — Я только что поймал его, увидел, что вы сидите на утесе, и хочу подарить вам свою добычу.

Он улыбнулся сквозь спутанную бороду, и исцарапанное, окровавленное лицо. Открыв мешок, человек вытащил огромного усача, все еще извивающегося и живого. Незнакомец взмахнул ножом.

— Это дар, о Цезарь.

Тиберий даже не взглянул на улов. Его худые руки нащупали золотой свисток, висевший на шнурке на тощей шее. Он неистово дунул в свисток.

— Стража! Быстро сюда!

С обеих сторон появились охранники. Огромные, светловолосые, мускулистые воины-варвары в доспехах, с шипами, торчащими из железных шлемов. Они двинулись вперед, держа копья наготове.

— Значит, собрался убить меня под предлогом, что якобы даришь эту вещь? — усмехнулся Тиберий.

— Но, цезарь, я говорю правду. Я поймал рыбу всего несколько минут назад и принес тебе в подарок, о божественный.

— Для чего ж тебе нож? — рявкнул Тиберий, холодно нахмурившись.

— Чтобы пробраться сквозь колючие кусты, — простонал рыбак.

— Ну-ка суньте ему рыбу в лицо, — приказал император. В мгновение ока один из германцев схватил беспомощного простолюдина. Другой отрезал кусок от рыбы и мазнул чешуйчатым боком по лицу дергавшегося человека.

— Помилуй, цезарь! — прохрипел он.

— Посмотрите, что еще лежит в мешке, — приказал Тиберий.

Третий германец порылся в мешке и вытащил огромного омара, живого, на что указывало шевеление больших острых клешней.

— Помилуй, Тиберий.

— Хотел напугать меня, невежда? — прошептал император. — Стража, суньте ему в лицо вот это, да хорошенько. Германец подошел к рыбаку и провел гигантским омаром по искаженному лицу. Он долго со скрипом елозил омаром по лицу бедняги.

Тиберий стоял и смотрел.

— Вот так, — он улыбнулся. — Еще.

Громадные клешни содрали кожу с обеих щек несчастного.

— Цезарь! Пожалуйста, смилуйся…

— Стража! — Тиберий хихикнул, и его старческий смех стал громче. — Суньте ему в лицо его невиновность. Еще разок!

Рыбак закричал, но германец крепко прижал омара к лицу жертвы. Клешни впились во впалые глаза рыбака. Раздался безумный крик боли, и омара оторвали. Но клешни уже не были пусты. Пустыми были глазницы рыбака. Даже германцы в ужасе отшатнулись от багровой, струящейся кровью пустоты. Но Тиберий все еще смеялся блеющим смехом, который заглушал даже крики ослепленного.

— Отпустите его, — приказал император. — Можешь идти, верный и преданный человек.

Слепой с криком бросился к краю обрыва. Цепляясь когтистыми руками за воздух, он покачнулся на краю, затем упал вперед со скалы и рухнул на камни в сотне футов внизу. Его тело разбилось, оборвав дикий, безумный предсмертный крик. Тиберий прищурился над краем утеса и, пожав плечами, отвернулся.

— Итак, — сказал он. — Стража, можете идти. — Его глаза остановились на разделанной рыбе у его ног. — Может, кто-нибудь из вас отнесет это на виллу? Скажите повару, пусть приготовит рыбу к вечернему пиршеству. Я люблю свежего усача, очень люблю, а этот — просто красавец. Кроме того, было бы неучтиво не насладиться даром этого человека. Он так старался.

Император усмехнулся, когда германцы поклонились и ушли.

Тогда Тиберий вновь занял свое место на краю обрыва и раскрыл труд Элефантиды. Через мгновение он глубоко вздохнул. Цезаря мучила скука. Солнце садилось в центре облака, нависшего над западным морем. Оно выглядывало из круглой черноты тучи, как красный глаз циклопа, плывущего по воде. И взгляд красного глаза пал на Тиберия, когда он переворачивал страницы своей книги, пал на него и омыл его лицо кровавым светом. Ночной ветерок шелестел в кустах, шепча ледяным голосом, что день умер.

Тиберий почувствовал, как холод пробежал по его худым конечностям, и быстро подошел к краю утеса, чтобы в последний раз взглянуть на воду.

— Клянусь Юпитером! — воскликнул император.

Лодка мертвого рыбака все еще стояла на якоре. Но не это смутило его августейшее величество, а вид того, что находилось рядом в сумерках. Другая лодка. Там на якоре стояло длинное странное судно. И весел у него не было, хотя это явно была какая-то варварская посудина. Шорохи в кустах обрели новые, угрожающие тона.

Тиберий схватился за свисток. Шорох стал громче. Был ли это призрак мертвого рыбака, вернувшийся отомстить?

Император неистово засвистел. А потом кусты раздвинулись.

Человек в лохмотьях, со спутанной бородой, с окровавленным на закате лицом. Это был рыбак! Но нет, только пурпурный свет обрисовал лицо так, как будто на нем кровь. И борода у этого человека была белая. Его лохмотья тоже белели, как и кожа. Кроме того, у него были глаза. Тиберий не мог оторваться от этих глаз.

Они горели ярче солнца, и более глубоким, притягательным огнем. Они в сумерках тлели на этом лице, когда человек медленно приближался. Тиберий закричал:

— Стража! Быстро!

Он бормотал команды на германском наречии, а фигура все приближалась. Из-за деревьев показались стражники. Мужчина, казалось, не замечал их. Он приблизился к Тиберию с медленной улыбкой на лице.

— Стража! Со скалы его, быстро! — закричал император. Германцы набросились на незнакомца и понесли его назад. Он не сопротивлялся. Один из германцев поднял огромного омара, все еще лежавшего на песке, и ткнул им пленнику в лицо. Омар прижал клешни к покрасневшим глазам, но жертва не издала ни звука.

А потом они сбросили его со скалы, швырнули вниз прямо на камни, и Тиберий закричал от страха и ярости. С пляжа донесся слабый плеск, затем наступила тишина. Его императорское величество молча отослал стражников, затем медленно повернулся и последовал за ними. Появление этого второго, пугающего незнакомца было уже слишком. Отныне он не будет принимать посетителей. Все, кто заявятся, будут сброшены со скалы, как и надоевшие ему фавориты. Тиберий не мог допустить своего убийства.

Он и так скоро умрет, и никто не должен торопить этот ужасный конец. Но кто этот человек со зловещими глазами? Впрочем, неважно. Он мертв, и эти красные глаза были выжжены навсегда.

Ветер сильно зашумел за спиной Тиберия.

Слишком сильно. Император внезапно понял, что за ним следят. В панике он снова схватился за свисток, висевший на шее. Но первыми до него добрались чужие руки — тонкие и белые, они лежали на шнуре, на золотом свистке. Потом легли ему на плечи.

Тиберий, онемевший от страха, повернул голову. Он смотрел в красные горящие глаза безглазого мертвого незнакомца, которого сбросил со скалы!

— Здравствуй, цезарь! — глубокий голос словно проникал в душу, хотя и был тихим, как шепот.

— Прочь! Ты мертв. Я убил тебя, — выдохнул Тиберий. Он чувствовал, что сходит с ума.

— Я хочу поговорить с тобой, цезарь.

— Прекрати пялиться на меня! У тебя нет глаз. Я убил тебя.

— Да, Цезарь. Ты убил меня, вырвал мне глаза и сбросил со скалы, как сбросил того бедного рыбака. Но я не рыбак, цезарь. Меня нельзя ослепить или убить.

— Ты его призрак, — простонал император.

— Нет, это не так. Но я владею силами более могущественными, чем у потусторонних существ. Ты видел, как я умираю, а теперь видишь, как я ожил. Подобные вещи должны интересовать тебя, цезарь. И я пришел, чтобы рассказать о них.

— Да.

— Я позволил исполнить твою волю, хотя мог бы уничтожить твоих германцев одним взглядом — и тебя тоже, мой друг Тиберий, — красные глаза источали мощь.

— Да, ты прав. Пойдем, будь моим гостем за ужином сегодня вечером на вилле. Затем мы поговорим.

Ложе императора было мягким, а стол полон яств. Рабы, слуги, музыканты и гости императора были внимательны и заботливы.

Но император не обращал внимания на комфорт, еду, напитки и развлечения. Он сидел, уставившись на седобородого, и слушал только его шепот. Незнакомец неподвижно сидел за большим столом. Он не расслаблялся под опахалами рабов и не вкушал яств, которые стояли перед ним. Вместо этого он пил вино из специального кувшина, стоявшего рядом, глоток за глотком из большого кубка, который постоянно наполнял. И все же его ровный голос оставался неизменным — вино не пьянило гостя!

Тиберий долго слушал. Наконец он рискнул ответить шепотом, перекрыв болтовню остальных за столом.

— Значит, ты утверждаешь, что ты друид и прибыл сюда на каменной лодке из Британии.

— Да. Я был оватом и бардом в Великом круге друидов, который вы называете Стоунхендж. Я также был верховным друидом всей Британии.

— Я слышал о вашем культе. Он известен по всей Британии, кельтским островам и даже Галлии. Вы, друиды, волшебники, не так ли?

— Не волшебники, а исследователи природы. Мы поклоняемся Танарусу, богу первозданной жизни, обитающему в священном дубе. И мы воздаем должное Мабону, белому быку солнца, и изначальному Ноденсу, змею вод. Истинные тайны друидизма охраняются посвященными. Лишь немногие из тех, кто провел двадцать лет в учебе и испытаниях на выносливость, смогли попасть в наш тайный жреческий круг. Чтобы удостоиться этой чести, нужно изучать необычную магию и открывать тайны природы. Я один из немногих истинных посвященных. Я правлю тринадцатью кланами друидов и знаю истину о жизни и смерти.

— Ты хвастаешься такими способностями? — усмехнулся Тиберий.

— Разве я не прибыл из Британии в каменной лодке без весел? — друид повернулся к нему с улыбкой. — Изначальный Ноденс привел меня сюда. Разве ты не убил меня и не вырвал мне глаза? Разве я не властен над природой, жизнью и смертью?

Тиберий кивнул.

— Но тогда чего же ты хочешь от меня? Почему покинул свой могущественный оплот в Британии, чтобы разыскать меня?

— О цезарь, я объясню. Я устал от своей власти из-за ее ограничений. Я человек! Я никогда не знал любви женщины, и все простые люди боялись меня за мою силу, даже жрецы-подчинённые.

Ну, теперь мне отказано и в плотском влечении, и в истинной дружбе. Но я все еще достаточно человечен, чтобы стремиться к богатству, богатству и признанию. Мне ведома магия, приносящая золото и драгоценности, но я не смею использовать ее в своем священном служении. Если бы я возжелал каких-то наслаждений, мои жрецы принесли бы меня в жертву как нарушителя обета. Поэтому я решил покинуть свой пост, пока не стало слишком поздно. И я подумал о величайшем человеке в мире — о тебе, императоре Рима. Я бы примкнул к твоим друзьям. Несомненно, есть способ послужить цезарю и получить свою награду. И вот я явился.

Август Тиберий улыбнулся и под общий шум наклонился вперед, чтобы ответить.

— Есть способ служить мне.

Друид улыбнулся:

— Весной цветут деревья и распускаются цветы. Они умирают осенью, но на следующий год возрождаются. Их жизнь вечна, но формы меняются. И в этом секрет человеческого существования.

Жизнь заключена в душе, а душа непрестанно движется от одного тела к другому.

— Но какое это имеет отношение ко мне?

— Очень большое, о цезарь. Мы, истинные друиды, научились управлять душой и жизнью. Мы можем взять жизненную силу до того, как она умрет, и перенести ее. А ты, я знаю, хочешь избежать смерти. Итак, Тиберий, я могу помочь. Я помещу твою душу в другое тело, а в твое умирающее тело перенесу душу другого. Так ты обретешь новую жизнь.

Тиберий вздрогнул. Друид сделал большой глоток из кубка.

— Видишь ли, ты не можешь напоить меня, — улыбнулся он. Его красные глаза сузились в точки. — Это кое о чем говорит. — Он снова улыбнулся, глядя прямо на Тиберия. — Ты даже убить меня не можешь. — Потом снова неторопливо отпил вина.

— Что ты имеешь в виду? — Тиберий затрепетал.

— Я же сказал, что все знаю, — друид снова медленно отпил из кубка. — И конечно, мне известно, что вино, которое мне подали, отравлено сильным ядом. Один кубок убьет человека за полчаса.

И все же я пью это вино всю ночь.

Улыбка друида сделалась ужасной.

— Но, кудесник, я не знал, не мог подозревать! Если ты выполнишь то, что обещал, если подаришь мне новую жизнь в новом, молодом теле, я вознагражу тебя так щедро, как ты пожелаешь.

Глаза друида сверкнули.

— Ты злой человек, Тиберий. Я никогда не видел никого хуже.

Как друиду, мне не следует злоупотреблять своей властью, чтобы служить тебе, дабы не навлечь на себя гнев моих богов. Ты должен хорошо вознаградить меня.

— Конечно, обещаю! Клянусь своей жизнью.

— Эта клятва достаточно убедительна. Теперь, тебе надо найти тело.

Тиберий вытянул тонкий палец и указал на племянника.

— Вот! — пробормотал он. — Всели меня в его тело. Этот юноша станет моим наследником, следующим императором Рима. Он молод, здоров. Люди любят его так же сильно, как ненавидят меня. Вот тело, в котором я хочу жить.

Друид кивнул, глядя через стол на худое серьезное лицо внучатого племянника императора, Гая Калигулы.

Так и было сделано! Цезарь Тиберий вернулся на материк. В Мизене он заболел и позвал Калигулу. Старик, хрипя и задыхаясь в постели, подарил Калигуле императорское кольцо. Калигула с серьезным видом надел его в темноте спальни. Он был наедине со своим дедом-императором и рыдал от глубокого волнения при мысли о том, что этот ужасный старик, несмотря на всю свою власть, умрет в одиночестве и без друзей после последнего акта разврата. Где же пребывал друид? Калигула рыдал недолго и не стал гадать, где друид, потому что седобородый старик поднялся из темноты за кроватью и подошел к нему с горящими глазами. В одной руке он держал тисовый посох со змеиной головой. Калигула поднялся с постели и обернулся.

Деревянная змеиная голова вырвалась из руки друида и зашипела, шевелясь. Огромная змея обвилась вокруг горла Калигулы, заглушая его крики. Юноша упал на кровать, где лежал император, и змея крепко прижалась к его шее. Затем хвост змеи медленно поднялся и обвился вокруг шеи Тиберия, который лежал, не сопротивляясь. Теперь оба лежали на кровати бок о бок, и огромная зеленая змея обвила горло каждого. Их лица почернели.

И друид пел в темноте над телами двух умирающих.

— О Великий Тифон, Великий Сет, Великий Ноденс! — пропел друид.

Его голос невнятно перешел на кельтский, затем — на древний финикийский. Кудесник долго пел и шептал, и от его слов пламя свечей в комнате зачахло и погасло. Двое мужчин умерли. Живы были только друид и змея — и ужасный голос, произносивший странные слова, от которых дрожал воздух. Теперь, казалось, сквозь извивающиеся кольца змеи быстро пробивалось пламя.

Оно вырывалось с обоих концов. От хвоста на шее Тиберия исходило тусклое голубое пламя. Другое, из головы, окружавшей горло Калигулы, было ярко-красным.

Оба пламени встречались и сливались в теле змея, казалось, проходили насквозь и искали противоположные концы. Внезапно свечи вспыхнули, змея снова зашипела, а затем отползла от молодого упругого и сморщенной старой шеи. Оба, юноша и старик, снова начали дышать. Молодое горло двигалось ровно, в то время как старое хрипело и дрожало. Змея выскользнула из постели и отползла к тонким рукам друида, в полной невредимости. Затем, когда волшебник поймал ее, она снова превратилась в простой деревянный посох. Друид улыбнулся и повернулся к кровати.

— Готово, — объявил он.

— Да. Дело сделано! — торжествующий голос Тиберия сорвался с губ Калигулы.

— Что ты наделал? — слабый голос Калигулы исходил от тела Тиберия в постели. — Что случилось? Где я?

С новой силой, рожденной ужасом, тело старого Тиберия выпрямилось, и ошеломленные глаза Калигулы уставились на своё прежнее тело. Тело Калигулы подхватило подушку. Тиберий осторожно прижал ее к своему бывшему рту, увидел, как его собственное тело откинулось на матрас и слабо сопротивляется, медленно задыхаясь.

— Все кончено.

Новый цезарь выпрямился. Друид усмехнулся, и они оба вышли из комнаты. Почерневшее лицо старого Тиберия злобно смотрело на них из темноты, его распухший язык высунулся, словно в насмешке.

Новый император был объявлен народу.

— Калигула! Да здравствует молодой император! Слава маленькому сапожку!

Толпы с охотой приветствовали его. Калигула вошел в свои личные покои, а крики народа все еще доносились с дворцового крыльца. Он подошел к окнам и закрыл их от шума, затем повернулся к улыбающемуся друиду. Теперь тот был одет в бархат, его борода завита и надушена. Кольца украшали его пальцы, и морщины, вызванные постом и лишениями, исчезли с лица. Но на нем появились новые, еще более неприятные — морщины зла вокруг глаз, морщины лукавства на губах. Его улыбка утратила тень мудрости, став атрибутом человеческой алчности.

— Ну, цезарь? — произнес чародей. — Доволен ли ты?

— Нет. — Император нахмурился. — Это ужасное положение вещей, друид. Кажется, будто я перешел от плохого к худшему. Как Тиберий, я мог делать все, что хотел, поскольку от меня этого ждали. Они ненавидели и боялись каждого моего поступка. Поэтому я не был вынужден противоречить своей природе. Но как Калигула, я должен играть другую роль. Теперь я герой, и должен быть добрым, добрым и милосердным. Тяжесть условностей велика, друид. Я не могу избежать того, что от меня ожидают.

— Почему бы не побыть хорошим, — предложил друид, — если столь примитивные понятия, как добро и зло, составляют твою философию? Я даю тебе новый шанс, новую жизнь, так сказать.

Почему бы не искупить вину?

Цезарь рассмеялся.

— Что, друид? Значит, ты струсил?

— Не я. Поступай, как хочешь, — поспешно поправился кудесник.

— Но я не могу. Мне снова нужны мои спинтрийцы. Клянусь трезубцем Нептуна, у меня снова молодое тело, пригодное для удовольствий и наслаждений. Вот почему я желал молодости. Но как Калигула я не могу использовать его просто так.

— Выход есть, — согласился друид.

— Какой? Скажи мне? Я схожу с ума от скуки.

— Ты мог бы… заболеть.

— Да.

— А когда ты выздоровеешь, будешь причислен к сонму богов.

Так поступали твои предки. Августу поклоняются как богу. Ты тоже можешь им быть, только живым. Простые люди знают, что у богов другие моральные принципы, подобные Юпитеру в мифах.

И твои близкие здесь, во дворце, воспримут перемену в тебе как безумие, вызванное болезнью.

— Друид, ты прав! Ах, как мне повезло с твоим советом!

Друид улыбнулся.

— Заболей на месяц, — посоветовал он.

И Калигула болел целый месяц. Когда он оправился, заболел весь Рим. Ибо обожествленный, Калигула царствовал на земле как в аду. Рим стал его преисподней, и все души чувствовали муки его величества. В качестве божества, его выходки сначала не вызывали сомнений — а потом стало уже слишком поздно. Он убил своего усыновлённого кузена и старого капитана своей гвардии, заменив его человеком, которым мог легко манипулировать. Как только армия оказалась полностью в его власти, он стал тираном.

Новый цезарь брал себе невест одну за другой и убивал их. Переодетый, он и его спутники бродили по городу, устраивая драки и сжигая все подряд. В потайных комнатах спинтрийцы наслаждались жизнью. Волшебники и чудотворцы использовали свои заклинания для его удовольствия. Это была новоприобретённая юность за счет Рима — самых красивых женщин Рима, лучших мужчин Рима, денег Рима, чести Рима. Друид всегда поддерживал его.

— Ты становишься гладким и толстым, — заметил однажды император. — Эта жизнь тебе тоже подходит, друг мой.

Друид мрачно улыбнулся.

— Ты тоже гладкий и толстый, цезарь. И так же глуп.

— Что? — в своей новообретенной, опьяняющей силе император возмутился этими едкими замечаниями своего слуги. Друид был слишком фамильярен в эти дни, раздраженный напоминанием о своем превосходстве. Но у него имелся один совет. Лучше было его выслушать.

— О чем ты? — повторил император, и его лицо исказилось.

— Я говорю, что ты глуп, цезарь. Ты должен быть сумасшедшим, помни. Здесь, во дворце, уже ходят странные слухи, сравнивающие твои выходки с выходками старого Тиберия. Избавься от этих слухов, говорю я. Уничтожь их, отвлекая внимание на другое — на твое безумие. Будь сумасшедшим!

Затем друид принялся нашептывать что-то, и цезарь мерзко усмехнулся. На следующий день он сошел с ума. Его любимую коня, Порцелла, забрали из конюшни. Облачив животное в священное одеяние, Калигула сделал его гражданином и сенатором.

Он омыл коня благовониями и заново окрестил именем «Инцитат» — «быстроногий». Когда по этому странному капризу собралась толпа, Калигула быстро продолжил церемонию. И Инцитат стал консулом Рима, одним из трех правителей. Теперь Калигула был достаточно безумен для Рима. Денег не хватало, поэтому он продавал государственные должности и убивал преступников в тюрьмах, чтобы сэкономить на их содержании. Цезарь использовал их тела на арене для кормления диких животных, используемых в представлениях. Он собирал большие суммы денег для своих выходок с актерами, возничими и командой избранных близких друзей, которые сопровождали его во всех оргиях. Рим уже открыто роптал против таких порядков.

— Еще безумнее, — увещевал друид.

Калигула построил из лодок мост через Байский залив, для чего у торговцев были реквизированы четыре тысячи судов. Во главе своей стражи он проехал по мосту, бросая монеты людям, появившимся на празднике. Затем бросился назад, разбрасывая толпу и убивая направо и налево, расталкивая плебс, чтобы люди тонули в воде, когда он бросал вызов Нептуну и изображал борьбу с водной стихией.

— Еще безумнее, — твердил друид.

Поговаривали о восстании. Теперь Калигула сам стал богом. Он носил одежды Юпитера и появлялся как первосвященник во всех храмовых церемониях. Он снял головы со всех статуй других богов и заменил их своими.

— Еще безумнее, — настаивал друид.

На границах империи вспыхивали мятежи. На этот раз цезарь нахмурился.

— Я и так достаточно безумен, — заявил он. — В конце концов, друид, есть предел человеческой выносливости.

— Возможно, — кивнул бывший жрец. — Но если они когда-нибудь позволят своим помыслам коснуться твоей личной жизни…

Юное лицо императора потемнело и стало ужасно похоже на лицо мертвого Тиберия. Глаза Тиберия сверкали, когда он взревел:

— Вечное проклятие народу! Да и моим злодеяниям тоже! Друид, тебя не касается, чем я занимаюсь. Я выполнил свое обещание, дал тебе деньги, комфорт и власть даже надо мной. Но моя жизнь принадлежит мне. Я всегда ненавидел людей, как они ненавидят меня. Теперь они будут страдать. Я нахожу много удовольствия в их страданиях. Знай же, на Капри у меня были пыточные камеры, и на старости лет я обнаружил, что причинять боль — особое удовольствие. Теперь я пользуюсь этим знанием и причиняю боль, будучи молодым. Дай мне поиграть с моими подданными, друид, и не спрашивай меня как. Ах, если бы у Рима была только одна шея, которую я мог бы свернуть!

Раздавшееся лицо друида вытянулось в тревоге.

— Цезарь, такие речи искушают моих богов, чей дар ты получил!

Прошу тебя, прекрати богохульствовать!

— Ах! — император сплюнул. — Думаешь, мне есть дело до твоих богов? Все, чего мне нужно бояться, это людей — глупых, тупых людей. Пока я дарую им много праздников, много представлений в амфитеатре, они не будут бунтовать. Пока я привожу диких зверей для сражений, они останутся довольны. И мне нравятся представления. Мне нравится кровь. Мне нравится ожесточенность боя. Приходи завтра на наше следующее представление, друид.

Это будет очень интересно.

Цезарь загадочно улыбнулся друиду, заглянув в пухлое, ничего не подозревающее лицо волшебника. Колдун тоже таинственно улыбнулся императору, посмотрев на пухлое, ничего не подозревающее лицо Калигулы. Друид знал о заговоре. Завтра, когда цезарь покинет арену, его зарежут заговорщики из гвардии. Люди устали от его тирании. Его улыбка была действительно всезнающей. Что ж, пусть Калигула-Тиберий умрет. Друида уже тошнило от жестокого хозяина, которого он некогда подчинил. То, как он использовал свою новую жизнь, оскорбляло друидских богов.

Об этом друид втайне узнал от оракула и прорицателя. Он жаждал вернуться в Британию и покаяться в своем грехе. В противном случае, как было предначертано звездами, друида ждала кара богов, причем близкая. Друид улыбнулся, потому что завтра Калигула умрет. Калигула улыбнулся, потому что завтра умрет друид. Его тошнило от тирании этого хитрого бородача. Кроме того, он был единственным, кто знал его секрет, а посему кудесник должен быть уничтожен ради безопасности. Изнеженная придворная жизнь расслабила его, притупила чувства и силы.

Друид больше не боялся предательства и, вероятно, не защищался от него. Было бы легко избавиться от этой пиявки и править, как заблагорассудится. В тот вечер Калигула улыбнулся, насыпая порошок в вино друида за столом. На этот раз, он знал: друид был не готов. Против такого яда не подействует никакая мистическая сила, не будет никакого сопротивления. И это была правда. Через несколько минут бородатый британец внезапно рухнул на скамью. Его глаза остекленели от паралича.

Стражники быстро вынесли тело. Калигула все устроил. На следующий день император занял свое место в ложе на арене.

Устроили государственный праздник. В гигантском амфитеатре толпились жаждущие зрелищ римляне, трубили трубы для гладиаторских боев. Это было великолепное зрелище, и толпа приветствовала его, но Калигула-Тиберий в задумчивости ждал момента своего триумфа. Затем арену очистили от тел, пол посыпали песком, и клетки в дальнем конце открылись.

Львы! Женщины-весталки, осквернившие свой храм, съежились в центре, когда рыжевато-коричневые твари бросились вперед с выпущенными когтями и ощеренными клыками. Ноздри императора раздулись от запаха крови. Затрубили горны. Он наклонился вперед. Вот это было зрелище! Вошли быки. Дикие быки, рогатые, огромные самцы, которые убивали львов и тигров в настоящих битвах. Быки, которые убивали не от голода, а из чистой жестокости. Гигантские животные с острыми рогами, превращавшими своих жертв в кровавые лохмотья. Быки! Толпа взревела от восторга, быки зарычали и захрапели, рассерженные шумом. Улыбающийся император поднялся и уронил жезл. Изпод ложи на арену вышла одинокая фигура — безоружный белобородый человек, подталкиваемый стражниками. Это был друид.

Все еще слабый от парализующего зелья, он вышел в центр арены. Цезарь рассмеялся. Какая шутка! Он скормит своего врага быкам, избавится от него и будет наслаждаться представлениями без оглядки. Друид был слишком ошеломлен, чтобы сопротивляться. Безоружный старик стоял лицом к быкам на дальней стороне арены — прямо напротив огромного белого самца, который увидел его и намеренно поскакал к нему, когда толпа закричала.

И заглушая шум толпы, друид пронзительно закричал:

— Мабон! Это великий Мабон явился отомстить мне!

Цезарь услышал эти слова с холодком воспоминания. Мабон?

Да, бычий бог друидов. Один из тех, кого друид боялся оскорбить своими злодеяниями. Цезарь снова рассмеялся. Какая подходящая смерть!

— Ты жаждешь мести, Мабон? — закричал друид. — Ах, я заслуживаю смерти. Но не такой, Мабон. Я возьму другого, подожду его.

Пусть тот, кто осквернил свою новую жизнь, примет эту смерть вместо меня. Пусть она заберет его!

Сквозь рев толпы император услышал эти слова. А потом увидел, как друид намеренно повернулся спиной к скачущему быку — лицом к цезарю в царской ложе. Его глаза устремились на Тиберия-Калигулу, и на мгновение, несмотря на слабость, они засверкали, красные и сильные, как в старые времена. Они стали еще краснее и сильнее. Император почувствовал на себе его взгляд и крепко сжал в руке жезл, придающий силы сопротивляться ужасному давлению этого взгляда. Затем друид быстро зашептал: цезарь увидел, как шевелятся его губы.

Его карие глаза опустились под силой этого взгляда, и он сжал скипетр. Но это уже был не жезл. Это было что-то холодное, живое и движущееся, ползущее вокруг его плеча, как палка, которую держал друид в тот день, когда Тиберий обменялся душами с Калигулой. Красные глаза вспыхнули, и какое-то существо подползло к горлу императора. Сидевшие в ложах рядом с цезарем видели, как он схватился за шею. Они посмотрели на арену и увидели, как красные глаза друида вспыхнули и погасли. Раздался одинокий крик старика, заглушенный воем толпы. Но это был голос императора, вырвавшийся из его горла. А затем фигура друида, казалось, на мгновение сжалась и снова возвысилась.

На этот раз друид не остался на месте. Он побежал, безумно крича, когда огромный белый бык бросился на него. Бывший жрец побежал к императорской ложе, взывая о пощаде. И бык поддел его и подбросил высоко в воздух, так что он изогнулся, чтобы упасть прямо на острые изогнутые рога. Те били снова и снова, затем бык ударил копытами, фыркнул и наступил на то, что осталось. Все это время фигура императора стояла, как бы шепча молитву. Он больше не сжимал горло, но, казалось, улыбался. Вдруг цезарь встал и вышел из ложи. Он знал, где поджидают убийцы, но не искал другого пути. Вместо этого он медленно двинулся по проходу, бормоча что-то себе под нос. Зрители позже вспоминали, что он говорил на странном шипящем языке, незнакомом диалекте. Другие шептали, что он бормотал снова и снова: «Спасибо, великий Мабон. Спасибо, я искуплю свою вину».

В этих сведениях есть некоторая путаница.

Однако все очевидцы подтверждали одну странность. Когда император покинул амфитеатр, они увидели, что его глаза из обычных темно-карих превратились в ярко-красные.

Перевод: К. Луковкин

Тёмный остров

Robert Bloch. «The Dark Isle», 1939.

Кельтам он был известен как Мона; бритты называли его Англси; но уроженцы Уэльса произносили его имя с опаской, как будто всерьёз опасались запятнать себя чем-то. «Анис Диваир» — Тёмный остров.

Но что объединяло всех жителей Британии, так это страх перед островом и его обитателями. Здесь, средь священных дубовых рощ друидов, меж пещер и глубоких логовищ лесных людей стояли странные жертвенники, возведённые в честь грозных божеств. В те времена правил клан Мабона, и его власть тяжким бременем довлела над островами. Эрин[4] знала, что бородатые жрецы украдкой, с тайными намерениями бродили в лесах, а их голоса стенали в ночи. Бритты платили дань, обрекая осуждённых на неописуемые жертвы пред менгирами друидов в дубовых рощах. Валлийцы боялись этих молчаливых колдунов и чудодеев, являвшихся на собрания кланов, чтобы вершить закон и порядок по всему королевству. Они страшились того, что знали об этих людях, но ещё больше боялись своих предрассудков.

Предания гласили, что первые друиды прибыли из Греции, а до того из затерянной Атлантиды; как они правили в Галлии и пересекали моря на каменных судах. Перешептывались, будто они наделены необыкновенными чарами способными контролировать ветры, волны и стихийные пожары. Очевидно, это была секта жрецов и магов, обладавших силами, перед которыми пасовали дикие синие бритты, — чёрной мудростью, способной подавить свирепые ирландские кланы. Они утвердили законы страны и пророчествовали перед вождями племён. И каждый раз взимали дань: забирали в плен полнокровных юношей и дев для своих жертвенных обрядов.

В священных рощах посреди уединённых лесов, куда не отваживались заходить даже самые смелые охотники, стояли огромные куполообразные холмы с необычайными камнями и дольменами, откуда по ночам доносились вопли, которые заставляли добропорядочных людей затыкать уши. На полянах среди дубов обитали жрецы, и о том, что они там творили, лучше было не поминать вслух.

Ибо эта эпоха демонов и монстров, когда драконы дремали в морях и извивающиеся существа скользили по норам сквозь холмы; время маленького народца и болотных келпи[5], сирен и чародеев. Всё это было подвластно друидам, и не к добру разжигать их гнев. Они оберегали свой мир, а их островная крепость Англси была неприкосновенной для всех прочих людей.

Но Рим не признавал чужого владычества. Вторгся Цезарь, и его грозные легионы сошлись в кровопролитной борьбе с отважными королями Британии. Император Клавдий присоединился позже, и орлиные штандарты двинулись глубже вдаль этих земель. Вскоре, когда хитроумный Нерон занял трон, он послал Светония Паулина на разорение Уэльса. И вот, однажды, в одну из глухих ночей Винций Жнец вглядывался в Англси — тёмный остров друидов.

Он пристально взирал на остров немигающим взглядом своих чёрных глаз, которые выдавали в нём недюжинный ум и отвагу человека, повидавшего на своём веку много прекрасного, таинственного и пугающего. Им доводилось лицезреть величественный Рим и созерцать Сфинкса, обозревать дремучие рейнские чащи и храмовые колонны Древней Греции.

Эти глаза видели кровавые сечи, жестокие поединки, сцены боли, страданий и варварских пыток.

Теперь же они глядели иначе. В чёрные зрачки вкрались неведомые ранее оттенки страха. Громадный тёмный остров, возвышавшийся над морем, считался гиблым местом. В течение долгого плавания в Британию флот будоражили дикие россказни о друидах, байки про их зловещее колдовство и омерзительную кровожадность по отношению к недругам.

Среди друзей Винция — седеющих боевых ветеранов — были те, кому доводилось противостоять друидам в Галлии. Некоторые из них, когда вернулись, поведали ужасные истории, что им довелось узнать. Верилось во всё это с трудом: дикий вой раздавался в ночи, а потом, наутро, часовых находили с разорванными глотками. Поговаривали между собой, о том, что бок о бок с варварами сражались лесные звери, как шаманы игрой на свирели призывали стаи волков и вепрей. По прибытии товарищи Винция выглядели подавленными, стихал их смех, как будто тягостные воспоминания поглощали всё былое веселье. А ведь многие его сослуживцы и вовсе сгинули там. От рассказов об их смерти мороз продирал по коже — друиды совершали человеческие жертвоприношения, сопровождаемые изуверскими пытками и гнусными колдовскими ритуалами.

В течение всего похода слухи и сплетни расползались от одного судна к другому. В этот раз несокрушимая мощь римских знамён была под вопросом; обычное оружие не всемогуще против колдовства. И каждый знал, что флотилия отправляется к Англси — огромному угрюмому острову, главной твердыне клана друидов. Странствия их по мрачным зелёным зыбям севера были полны тревог.

Теперь же, стоя на якоре у берега, флот ждал утра, чтобы идти на приступ.

Винций настороженно мерил шагами палубу, его пристальный взгляд был обращён через водную гладь к чёрной громаде острова.

Худое, с впалыми щеками коричневое лицо, опалённое лучами сирийского солнца в ходе последней кампании, хмурилось, словно его хозяин в замешательстве пытался решить какую-то загадку. Винций был закалённым бойцом, и слишком многое этой ночью подсказывало ему о необходимости быть особенно осторожным.

Во-первых, огромный остров был слишком тёмным и безмолвным. По своему обыкновению, накануне битвы варвары устраивали боевые пляски возле огромных костров, сопровождая их пронзительными криками и прыжками под грохот барабанов, неистово принося жертвы своим богам ради победы. Но здесь царила абсолютная тьма в полном оцепенении, что уже намекало на наличие у врага тайных замыслов.

И вот опять: тренированное чутьё подсказывало Винцию, что за ними следят. Несмотря на то, что флот прочно стоял на якоре под покровом туманных сумерек, он ощущал, что за каждым их движением наблюдали, а значит следовало чего-то ждать. Снова его взгляд уставился на неподвижные воды.

Бывалый солдат, ещё раз нахмурился и погладил старый шрам, белой полосой прорезавший загорелый лоб. Ему не давало уснуть, какое-то смутное беспокойство, внутренний голос подсказывал — что-то подстерегает их в этом ночном безмолвии.

Тишина… слишком здесь тихо! Глухие всплески волн о борт судна, казалось бы, прекратились. Инстинктивно Жнец обернулся в сторону штурвала, где до этого неподвижно стоял вахтённый. В неясном свете факелов Винцию удалось разглядеть, что его глаза были открыты, но они будто остекленели. Он стоял, повернувшись спиной к поручням.

Теперь, в полнейшей тишине, Винций в изумлении уставился на перила, наблюдая за тем, как синие когти, медленно поднимаясь, нависли над ними, ища точку опоры.

Два синих когтя!

И две синие руки — длинные, тощие, поражённые проказой, тускло фосфоресцируя в темноте, они оплетали поручни. Окружённая копной взъерошенных, спутанных белых волос здоровенная лохматая голова устрашающего вида показалась над бортом корабля. Космы обрамляли дьявольское лицо: худое, вытянутое, с трупными щеками и ввалившимися глазницами. Глухо рычащий рот щерился, обнажая звериные клыки. Пара жёлтых глаз сверкала из-под мертвенно-бледных век.

Лицо было синее.

Остолбеневший воин в изумлении наблюдал, как худощавое тело свесилось через перила, затем бесшумно сползло на палубу и поднялось. Фигура была облачена в звериные шкуры, вода стекала с влажной кожи — казалось, та пылала изнутри сверхъестественной синевой, которую не смог бы придать ни один краситель.

Сморщенный старик медленно пополз в сторону ничего не подозревающего стража. Руки, вооружённые заострёнными когтями, уже тянулись к его горлу. Винций сдвинулся с места.

Первой догадкой, вспыхнувшей в мозгу, стало издать инстинктивно подкативший к губам громкий окрик. Как гнусно: полуголый дикарь проникает на корабль и убивает часового — всё это может стать шокирующе позорным фактом для легионов накануне грядущей битвы. Лучше будет промолчать и одним взмахом меча в прыжке через всю палубу вонзить лезвие в глотку первобытного кошмара.

Сказано — сделано. Старик, тем временем, уже беззвучно укладывал тело караульного. Когда его изогнутые когти ослабили хватку, в горле умирающего солдата раздался сдавленный булькающий звук. Затем странное синюшное существо повернулось к Винцию.

Он схватил его одной рукой — другая сжимала рукоять клинка.

Склизкая плоть на ощупь оказалась неестественно холодной и тошнотворно рыхлой.

Не ослабляя хватку, Винций приставил обнажённое лезвие меча к горлу первобытного кошмара; тот взирал на него бесстрастным немигающим взглядом. Посмотрев в пустые желтые глаза, Жнец содрогнулся. На морщинистом лбу еле заметно проглядывалась татуировка змеи. Свернувшись кольцами, та скалила пасть с иссиня-мертвенной плоти.

— Жрец друидов! — вырвался шепотом невольный возглас. При этих словах пленник Винция оскалился.

— Да, — с трудом прохрипел он сдавленным голосом, как будто латынь причиняла ему боль. — Да, — повторил синий человек. — Я есть друид. А ты — римлянин… Я пришёл убивать, но ты помешал мне; иначе множество часовых уже были бы мертвы, а все ваши корабли оказались в распоряжении моего народа.

Я здесь, чтобы сеять смерть, но я хочу предупредить. Скажи своему командиру, осквернитель! Вы явились, чтобы утром напасть на наши святыни, нам об этом известно. И мы уже готовы. Воистину! Это будет жаркий приём — от Изначального Ноденса[6]. Знай же, что мы, друиды, способны сотворить магию, что навлечёт на вас проклятье. Передай своему командиру, чтобы он и его окаянные орды поворачивали назад, если не хотят погибнуть ужасной смертью от рук детей Мабона. Передай ему, глупец.

Старик хрипел, медленно выговаривая слова, его глухой гортанный голос заставлял Винция терять присутствие духа, даже больше того, чем он сам себе смел в этом признаться. Его так и подмывало использовать свой меч по назначению, чтобы уничтожить это существо с неестественной, странной синей кожей.

Однако всё ещё была причина повременить с этим. Этот старый жрец, по всей видимости, был посвящён в планы неприятеля.

Угрозы, на худой конец пытка, заставят его заговорить.

Жнец зашипел:

— Отвечай, что вы задумали, пёс, иначе мой меч развяжет тебе язык. — Лезвие клинка впилось в шею друида.

Старик поднял своё искажённое уродливой гримасой лицо. Из сдавленного горла вырвался рвотный смешок.

— Хе-е-е-е! Дурень — невежественный дурак будет угрожать мне смертью! А ты шутник! Хe-e-e-e!

Несмотря на всю ярость римлянина, безумный смех сотрясал иссохшее тело. Наконец пугающий взгляд дикаря прояснился, и он снова заговорил:

— Взгляни на меня, — просипел дряхлый друид. — Разве ты, римлянин, не заметил, как бледна моя кожа? Думаешь, что друиды столь глупы, чтобы давать самоубийственные поручения кому попало? Отнюдь!

Последующие слова заставили Винция ужаснуться:

— Посмотри на меня, — клокотал хриплый голос. — На мне нет никакой краски. Думаешь, что сможешь испугать меня смертью!

Знай же, глупец, что я утопленник и уже года три как мёртв!

Словно обезумев, Винций вонзил своё лезвие в ухмыляющийся труп, рассекая дряблую синюю кожу вместе с черепом и жёлтыми глазами. Меч разрубил оскаленную морду, и хохот смолк. Обмякшее тело рухнуло, как подрубленное. Крови не было, оно словно бы ужалось, теряя форму. Плоть разлагалась буквально на глазах, оставляя после себя студенистую гнойную массу, которая быстро впитывалась в палубу. Там, где упало дважды мёртвое тело, теперь осталась только зеленовато-чёрная пузырящаяся лужа слизи, стекающая за борт.

Изрыгнув проклятие, римлянин бросился прочь.

Трубные звуки возвещали приход рассвета. Шлюпки оказались забиты под завязку грузом из живой стали. Закованные в сверкающую броню воины поплыли сквозь лёгкую дымку по направлению к берегу. Меч, копьё, лук, шит, шлем, нагрудник — всё это тысячекратно сверкало в лучах восходящего солнца, точно блеск драгоценных камней. Тысячи инструментов своим лязгом сливались в звуки боевой симфонии. Являя собой тысячекратное олицетворение мощи Римской Империи. Лодки скользили в сторону берега.

Винций снова всмотрелся в Англси, когда очертания острова стали вырисовываться рядом. Жнец не стал никому рассказывать о ночном происшествии. Следы уже успели исчезнуть с палубы, когда он вернулся со сменщиком.

Здравый рассудок удержал его от того, чтобы докладывать командующему Павлину фантастическую историю про мёртвого друида, заявившегося с того света с предупреждением. Дело было не столько в том, что во всю эту историю верилось с трудом — напротив, такой зловещий знак мог бы надломить боевой дух командования. Как бы там ни было, Винций не заметил этим утром сообщений о чём-либо подозрительном; ни слова не было и о благоприятных знамениях перед битвой. Дурной признак, когда боги не пророчили победу римского оружия. Мрачной улыбке солдата вторили его товарищи.

Тем временем, лодки уже пристали к берегу. Фаланги выстроились вдоль песчаного побережья, а их командиры встали под орлиные знамёна. Бритты и разведчики, выделенные оккупационной армией, неустанно сновали в тёмных прибрежных лесах, прочёсывая местность в поисках варварских орд.

Боевой строй стоял в полном безмолвии, лишь отблески солнца вспыхивали на клинках. Грянул горн, за ним раздался резкий лязг боевых литавр. Раскаты отдались эхом на большой дистанции. Если друиды решили не выдавать себя и спрятаться в лесу, так их можно было выманить из укрытий.

Закованная в броню лавина, прокатившись через каменистый пляж, устремилась к зелёным лесным чащам. Бряцанье оружия раздавалось в полной тишине, царившей вокруг.

И так же беззвучно тысячи змей затмили собой солнце. Тысячи зазубренных, оперённых змей плотной стеной обрушились на сомкнутый строй.

Стрелы!

Из, казалось бы, совершенно безлюдных лесов они сыпали ливнем, находя свои цели. Падали люди.

За одной тучей очень быстро последовала другая. Тут и там раздавались крики и проклятия, строй дрогнул. Стрелы летели навстречу наступлению, кося людей сотнями. Каждая выпущенная волна причиняла ужасающий ущерб. Раненые, издав громкий вопль, уже через мгновение, корчась, валились на землю, на губах несчастных жертв выступала пена. Люди умирали очень быстро и, погибая, разлагались буквально на глазах!

Похоже, друиды и в самом деле владели какой-то таинственной магией. Будучи невидимы, они засыпали отравленными стрелами лучших воинов Рима.

Тем временем, головные отряды, смешавшись, вступили на опушку леса. Стрелы продолжали с жужжанием носиться вокруг, пока они искали укрытия за стволами деревьев и вросшими в землю валунами. Но находили они только смерть — скорую, мучительную смерть.

Офицеры, подкрепляя команды бранью, пытались навести порядок в строю, зрелище внезапной агонии вселило в солдат смятение и ужас. Отважные легионы, рассчитывавшие пройти варварский остров нерушимым маршем насквозь, растворились в тёмных зарослях.

А врага по-прежнему не было.

Люди погибали от яда в зелёном сумраке, в то время как стрелы роем били снова и снова — однако лицо неприятеля оставалось скрытым.

Винций был в авангарде. Едва ли какой-то сотне воинов удалось проникнуть в лес, как позади них уже раздавался смутный ропот, доносящий позорные вести о бегстве. Легион был вынужден отступить назад к берегу!

Товарищи Винция повернули вспять, спасаясь от стрел. Вслед им раздались пронзительный свист и улюлюканье, из-за очертаний дальних деревьев показались вопящие фигуры синелицых бородатых воинов — с диким ликованием они погнались за отходящим отрядом. Теперь мимо шлемов, со свистом рассекая воздух, летели каменные палицы. По знаку дудочников небольшие группки, шныряя вокруг, окружали отступающих. В спины бегущим солдатам швыряли тяжёлые камни. Выпущенные стрелы настигали вскрикивающие мишени.

Винций с двумя товарищами едва успел укрыться в зарослях.

Жнец, шагнув вперёд, знаком поманил за собой остальных. Он понимал: промедление подобно смерти, лесные воители уже отрезали практически все пути к спасению.

Войдя в подлесок, он сразу столкнулся с пятью дикарями, одетыми в шкуры. Римские мечи и каменные палицы сталкивались, били, кололи. Один из легионеров рухнул, лицо его превратилось в кровавое месиво. Вот взмах короткого кинжала распорол бородатую глотку. Меч Жнеца качался смертоносным маятником. Синекожие воины прорвали оборону, и второй римлянин пал, пригвождённый к земле дрожащим копьём. Жнец продолжал сражение в одиночку, обрубая руки противников, машущие дубинками.

Стычка продолжалась до тех пор, пока к нему не подобрались сзади; припадая к земле, он едва успел обернуться вполоборота, чтоб встретить вражеский удар, как тут все его чувства заволокло собой красное марево.

Спустя какое-то время Винций открыл глаза. Он лежал там же, где потерял сознание, в тени у массивного камня.

Неуверенно шевелясь, он сел; голова раскалывалась, там, где вскользь пришёлся удар каменной палицы, остался болезненный кровоподтёк. В конце концов, всё могло бы закончиться гораздо хуже. Удовлетворённый своим состоянием, римлянин огляделся вокруг.

На опушке царило безмолвие, никакого шума не доносилось с берега. Вдалеке, покачиваясь на волнах, всё так же стояли на якорях галеры. Не было ни боевого лязга, ни триумфальных труб.

Среди взметнувшихся парусов не развевались победные вымпелы. Жнец был озадачен — значило ли это, что их наступление провалилось?

Мгновение спустя он отыскал глазами ответ на свой немой вопрос: на поляне были грудами свалены пронзённые стрелами тела. Легионеры лежали, застигнутые смертью, являя собой жуткое зрелище. Те немногие, кто пал от удара дубинки или топора, покоились относительно мирно в сравнении с огромным числом их товарищей, убитых стрелами друидов. Последние лежали как попало, скорченные в предсмертной агонии. Их руки судорожно вцепились в дёрн, а лица хранили следы помешательства. Мучительно искривлённые тела посинели! Отёкшие, в волдырях, с раздувшимися от гибельного яда ранами, они умерли в одно мгновение — мгновение, сведшее их с ума. Это шокирующее зрелище заставило бы содрогнуться даже самого бывалого солдата.

Впервые римлян постигла такая участь. Всё это наводило на мысли о колдовстве, чёрной магии — то, что и предсказывал жрецдруид.

Жнец медленно встал на ноги, мысли шли перед ним путаной чередой — от скорби по соратникам, смешанной с горечью поражения, до благоговейного страха перед их гибелью. Но в какой-то момент к этому добавились нотки личного беспокойства.

Стоило ему подняться, как тут же чья-то рука легла на его плечо. Крутанувшись с кошачьей гибкостью, он оказался лицом к лицу с воином друидов!

Напротив него стоял коренастый, плотный друид с пугающей мертвенно-синей раскраской на круглом лице. Винций вскинул меч.

Друид, торопливо подняв руку, заговорил на латыни, его сбивчивая речь отличалась от хрипения старого жреца, как будто это был его родной язык.

— Постой, солдат, — пропыхтел коротышка. — Я римлянин, а не дикарь.

Винций было засомневался, но, когда убедился, что этот тип безоружен, опустил клинок.

— Кто ты такой? — рявкнул он. — И если ты римлянин, то что тогда значит этот языческий наряд?

— Сейчас объясню, — поспешно залопотал человечек. — Моё прозвище — Люпус. Я батрачил на триремах[7]. Угодил в рабство за долги, сам знаешь, как бывает… Корабль наш затонул у этого чертова берега три месяца тому назад, так я и очутился здесь. Они взяли меня в плен и предложили на выбор: служба или смерть.

Что ж, помирать я как-то пока не собирался; вот поэтому теперь и живу с этими треклятыми варварами.

— Чего теперь тебе надо? — подозрительно спросил Жнец.

Бледное лицо человечка стало покрываться пятнами. Он умоляюще посмотрел на солдата снизу вверх.

— Ну поверь же мне, — лепетал он. — Узнав о наступлении, я примчался к берегу в надежде спастись; пусть лучше галеры, чем жизнь среди этих нечестивых свиней. Но ещё больше я надеялся найти кого-то, кого я смог бы предупредить. Атака захлебнулась, а мне не удалось пробраться сквозь стычку вовремя и привлечь к себе внимание. Тогда, спрятавшись в кустах, я уповал на то, что смогу найти хоть кого-нибудь, кто бы выжил, и передать ему моё послание.

— Ну так и говори толком, — пробурчал Жнец.

Многозначительно кивнув, Люпус продолжил:

— Вот моё послание: мне удалось подслушать на их тайной сходке прошлой ночью, что эти дикари завтра собираются пустить на дно ваш флот.

— Пустить на дно? — недоверчивым эхом отозвался римлянин. — Как же так, это невероятно! Лодок у них нет, да ещё сражаются, попрятавшись за деревья, как трусы.

— Неужто? — вставил Люпус. Голос его звучал насмешливо, но всем своим видом он держался крайне серьёзно. — Разве это нападение не провалилось? Погляди вокруг и скажи мне, что ты видишь. — Взмахом руки он указал на посиневшие, вспухшие тела мертвецов. — Говорю тебе, они полны решимости. Если они поклялись отправить вас на дно, значит, так и сделают. Не с лодками или воинами, так со своей проклятой магией. Колдовство, что поразило вас сегодня, оно же принесёт гибель завтра. Мне ли не знать. Уж я-то насмотрелся на их дьявольские штучки. Им подвластны земля, воздух, огонь, вода и твари, что обитают в них. Не могу сказать, что за демонов они собираются вызвать, но вам надо быть начеку. А теперь мы должны доставить эти новости на корабль.

Жнец помрачнел.

— И как нам, по-твоему, это сделать? — спросил он. — Мы здесь застряли, мы практически в плену. Лодки нет, а берег наверняка хорошо охраняется.

— У меня есть план, — медленно проговорил Люпус. — До берега незамеченными нам не добраться. А если двинемся вглубь острова, то нас тут же схватят. Но с наступлением темноты будет большая церемония и жертвоприношение в огромной храмовой роще.

— Понял, — кивнул Жнец. — Мы можем пока затаиться здесь, а потом проберёмся к берегу.

— Погоди, не так быстро, приятель, — отозвался Люпус с кислой улыбкой. — Это труднее, чем кажется. Друиды бдительны. Они день и ночь караулят везде вдоль побережья. Только на утесе нет дозорных. А это тысяча футов отвесных скал.

— И что же ты предлагаешь? — спросил Жнец.

— Слушай. — Люпус понизил свой голос до таинственного шёпота. — Будучи здесь, я мог наблюдать много вещей, и мне удалось смекнуть кое-что. Один из алтарей на большой поляне имеет полое основание. Под ним находится туннель, который проходит через весь остров и заканчивается у подножия утёса. Об этом говорили жрецы, и я своими глазами видел, как некоторые из них уходили и возвращались этим путём. Мне кажется, что я мог бы найти этот алтарь и привести в действие его тайный механизм.

— Но какое назначение у этого хода? — В вопросе воина сквозило недоверие. Люпус поник лицом.

— Если б знать, — ответил он. — Мне неведомо, чем жрецы заняты там, внизу. Быть может, советуются со своими тёмными языческими божествами. Они непостижимы. Хоть мы и можем столкнуться с опасностью, но, как по мне, это лучше, чем неминуемая гибель здесь.

— Так каков же твой план? — не унимался римлянин.

— Всё просто. Я знаю, что вечером они соберутся на поляне среди дубов для свершения одного из своих проклятых обрядов.

Значит, лес между ними и часовыми на побережье будет чист, и мы сможем добраться до места. После этой церемонии они справляют какой-то праздник с пиршеством. Как бы там ни было, в роще будет безлюдно всю оставшуюся ночь. Итак, мы проникнем туда, найдём каменный алтарь, ход под ним и попробуем до утра пробраться к берегу. Оттуда, если на то будет воля богов, вплавь мы доберёмся до корабля.

— Хмм, — протянул римлянин. Затем положил руку на плечо коротышки. — На этом и остановимся, приятель.

До наступления сумерек они просидели, укрываясь в тени больших валунов. Люпус без остановки нашёптывал свою историю пребывания в плену у лесных людей. Он рассказывал солдату об обычаях друидов и их странной вере в духов природы, перед которыми они склонялись. Поведал о могущественных тёмных силах, что сегодня днём смогли обратить вспять даже римскую мощь.

Спустилась ночь, и, когда украдкой на небе показалась луна, они наконец-то решили покинуть своё убежище. Римлянина терзал голод. На их пути лежало тело огромного наёмника-германца в полном обмундировании. Жнец, обнаружив на поясе мертвеца мешочек с провизией, нагнулся и стянул его. Его глаза расширились от отвращения при виде синего, искажённого лица и почерневших, опухших конечностей, являющих собой немое свидетельство неведомой силы яда друидов. Выругавшись, он откинул припасы в сторону и последовал за своим спутником по тропинке, ведущей к лесу.

Они медленно ступали в настороженной тишине. Кругом негромко шелестели деревья, так что Люпуса временами стали посещать приступы тревоги.

Трудно было судить, как далеко они забрались, но луна уже плыла высоко в небе, когда где-то впереди послышались первые голоса.

Вскоре сквозь извилистые деревья стал просачиваться слабо мерцающий свет. Люпус шёл впереди, они осторожно обогнули тропинку и подобрались вплотную через труднопроходимые заросли. В скором времени они приблизились к широкой лесной прогалине, откуда исходили звуки и свет.

Увиденное заставило Жнеца нахмуриться: толпа торжествующих друидов двигалась по роще, группируясь перед каменными алтарями, на которые были возложены обмякшие туши овец и крупного скота. Алая кровь, запятнав собою одежды и конечности празднующих, пузырилась на плитах в свете факелов, пылающих по краям поляны.

Слышалось лязганье гонгов, рёв рогов, мужчины и женщины двигались и жестикулировали, но всё сборище, казалось, ждало чего-то.

Люпус жестом указал Жнецу, чтобы тот ступил вперёд, и они заняли место в густом подлеске.

Винций видел жрецов перед центральным алтарём, слышалась ровная пульсация барабанов, тихий ритм, постепенно усиливался, неистово нарастая. Что-то должно было произойти!

Бой барабанов и тени на деревьях… Впервые двое мужчин заметили окаймлённый лесом фон и разглядели, что напротив него что-то стояло.

Казалось, будто бы большие, тенистые фигуры, раскачиваясь, нависли над головами толпы, огромные силуэты двигались в пульсирующем ритме барабанов — кошмарные темники, вышиной с верхушки деревьев. Барабаны бешено загрохотали. Потом, когда зажгли ещё больше факелов, Люпус вскрикнул:

— Смотри! — Его пальцы впились в запястье римлянина, а свободной рукой он взволнованно указывал на поляну впереди.

Жнец глянул, и даже при всей своей выдержке не смог сдержать непроизвольного содрогания. При свете факелов он различил очертания исполинских, тёмных фигур; было видно, что они зелёные и шевелятся; гигантские деревья с людскими очертаниями. В целых сорок футов!

Скрючась в кустах, ошеломлённый Винций уставился на маячившие перед ним циклопические фигуры. Человекоподобные деревья великаны? Это казалось немыслимым. Как так?..

Люпус, припав губами к уху Жнеца, объяснил шёпотом:

— Это жертва, — бормотал он. — Таким способом друиды избавляются от пленников. Я слыхал подобные истории: люди Цезаря упоминали об этом в Риме. Эти дьяволы строят большие плетёные рамы и размещают ветви вокруг них, таким образом что они образуют ряд клетей. И так до тех пор, пока не соорудят из всего этого фигуру человека. Затем заполняют их ими вместе с осуждёнными и сжигают «плетёного идола» в честь своих языческих божеств.

Жнец всмотрелся ещё раз и узрел, что его товарищ говорил правду. За окольцованным полукругом стояли шесть гигантских зелёных фигур, как уродливая насмешка над человеческим обликом. Их нижние конечности состояли из деревьев, вместо рук — обрезанные ветви, они же образовывали собой туловище, ободранные так, что создавали жуткое подобие плоти.

Злобные раскрашенные лица были покрыты лиственными волосами, так что каждый великан стоял, как зелёный огр в лесу — огр, чьё чудовищное плетёное брюхо набито живыми людьми!

На лбу Жнеца бисером выступил пот, когда он смотрел на огромные животы, выпирающие в плетёных рамах из этих здоровенных и ужасных симулякров. Сквозь решётку и покрытые листьями щели, через верёвочные узлы и плетёную лозу он разглядел, что тело каждого идола на самом деле было огромной клетью, плотно забитой телами римских солдат и наёмников. Сдавленные, задыхающиеся от тесноты, одни тщетно царапали решётки своей тюрьмы, другие с побелевшими от ужаса лицами смотрели на скачущую внизу толпу.

Винций уловил отблеск брони промеж зелёных решёток, слышал стонущие вопли напуганных людей. Сжавшись в комок, каждый из них ожидал своей неведомой участи.

И рок не заставил себя долго ждать. Вскоре из толпы вышли бородатые жрецы с факелами в руках и приблизились к выбеленным колоннам гигантских ног. Вспыхнув, факелы быстро разожгли сухую древесину. Конечности движущегося гигантского чучела охватило яростное пламя.

Жнец заметил, как остальные залезли на соседние деревья.

Теперь, взгромоздясь на ветви, они метали свои факелы в густые зелёные волосы гигантских изваяний, так что каждый раскрашенный лоб оказался увенчан пылающей короной.

Вопль животного экстаза вырвался у толпы внизу. Ему вторили пронзительные крики ужаса заключённых; жертвы бились в крепком нутре монстров, ставших им тюрьмой.

Винция душили проклятия, рука инстинктивно метнулась к ножнам. Но Люпус тут же оттащил его обратно в укрытие.

— Не глупи, парень! — пропыхтел он. — В одиночку тебе не справиться. Тут целой армии не хватит.

Это было похоже на правду. Пламя, пожирая дубовые руки, подымалось, опоясывая собой деревянные перемычки. Неожиданно шесть раскрашенных лиц горящих монстров будто бы исказила пугающая гримаса нечеловеческой боли. Огромные глаза выкатились из разорванных глазниц, и красные губы скорчились, обнажая сжатые белые зубы. Глубоко из горящих деревянных глоток показались гудящие мехи.

Жнец содрогнулся. Вопль агонизирующих божеств! Потом здравый смысл подсказал ему, что маски были устроены так, чтобы ими могли манипулировать снизу жрецы. Рога и воздушные мешки в полых глотках порождали пугающие звуки. Но реальность внушала ужас, так как огненные образы двигали пылающими руками, точно в муках, а растрескавшиеся ноги кривились, будто в агонии. Завывая и пригибаясь, идолопоклонники скакали в благоговении, пока пламя не подобралось к переплетённым животам с обоих концов горящих тел древесных монстров, теперь все их лица были обращены кверху. Пламя уже лизало плетёные узилища, где хрипели жертвы, задыхаясь в клубящемся дыму.

Между пропитанными маслом прутьями проникли огненные языки. Страшный человеческий вопль перекрыл огненный рёв и потонул в проклятиях. Некоторые узники тщетно колотили по своим вспыхнувшим волосам. Огонь распространялся дальше, пока все шесть колоссальных фигур не превратились в большие пылающие столпы пламени, оно, светясь всё ярче, высасывало свежую пищу из горящих животов.

Затем один за другим гигантские чучела, сгорая, стали резко крениться вперёд. Искры осыпали тела убегающей толпы; идолы, обрушиваясь с громоподобным треском, распадались на пепельные угли и дымившую пыль. Огонь теперь доедал остовы животов, и несколько жутких останков всё ещё корчились внутри красных печей.

Но жрецы со своими последователями уже ушли, скрывшись в лесных чащах. Издалека доносился глухой барабанный рокот.

— Теперь всё кончено, — прошептал Люпус. — Никто уже не будет беспокоить это место до самого утра. Как видишь, весь этот обряд символичен и связан с их верованиями. Деревянные идолы олицетворяют Мабон и прочих дьявольских божеств. Узников помещают в животы, чтобы показать, как боги пожирают своих врагов. Огонь очищает их от вражеской скверны. Теперь, когда обряд свершился, они уснули спокойно, а друиды — будь проклято их чёрное нутро! — могут безмятежно праздновать свой триумф.

Они уже не вернутся сюда, чтобы ненароком не потревожить их.

Винций глухо заворчал. Напыщенная речь собеседника раздражала его. Будучи человеком действия, сейчас он помышлял лишь о бегстве. Поэтому первым направился к поляне. Люпус осторожно следовал за ним, ступая так, чтобы избежать розового пепла от всё ещё дымившихся углей, устилавших им путь.

Вскоре они достигли места, нетронутого пламенем — голая твёрдая земля не дала огню распространиться здесь. Затем Люпус, вернувшись на место проводника, повёл солдата в тенистый угол грота. Там где на фоне полумрака виднелся серый алтарь.

— Вот тут, — прошептал коротышка. — Дай-ка мне меч.

Винций повиновался, мрачно наблюдая за тем, как его проводник вонзил закалённое лезвие между небольших камней у основания алтаря.

— Я нашёл шарнир, — откинувшись, прокряхтел Люпус. — Как же чертовски умны эти варвары.

Звякнул металл. Люпус потянул за рукоять оружия и провернул его в какой-то невидимой нише. С лёгким щелчком камень сместился в сторону.

— Ярость Юпитера! — выругался Жнец. Наклонившись вперёд, он уставился в чёрную расщелину, уходящую глубоко в землю под основание алтаря. В угрюмой темноте едва была различима череда каменных ступенек.

— Всё верно, ровно так, как я тебе и сказал, — спокойно произнёс Люпус, возвращая меч своему спутнику. Удовлетворенно вздохнув, воин затолкал его обратно в ножны. Но, взглянув на загадочно зияющую пасть таинственной ямы, снова нахмурил чёрные брови.

— Не нравится мне всё это, — заявил он. — Как-то не по душе ползать во мраке. И если ещё там, внизу — те вещи, на которые ты намекал…

Второй отчаянным жестом руки заставил римлянина смолкнуть.

— Это наш единственный шанс, — прошептал он. — Мы не можем прятаться в этих кишащих варварами лесах, а когда наступит утро, то нас обязательно схватят. Мне тоже не по нутру все эти туннели, но ещё меньше хочется кончить так, как те, в плетёных клетках. — Скривившись, Люпус указал на размазанные останки огненных гигантов. — Даже не смею предположить, что может встретиться нам внизу, но я скорее рискну собственной шкурой, чтобы добраться до берега и сбежать, чем останусь здесь. Тебя то они убьют, ну а меня, сразу начнут пытать. — Люпус притих ожидая ответа.

Жнец сурово осклабился.

— Ну же, — сказал он, толкая перед собой своего спутника. — В пещерах у нас есть шанс. Но я не привык блуждать в темноте.

С этими словами, нагнувшись, он поднял горящую ветку с одного из деревянных идолов. Получился превосходный факел.

Лестница уходила вниз. Свет факела мерцал на ступенях и низких стенах узкого каменного прохода. Жнец повернулся и опустил основание алтаря над их головами. Мышцы его при этом вздулись от натуги, а лицо искривилось.

Физиономию Люпуса тоже перекосило, но больше от страха.

— Пути назад больше нет, — пробормотал он, глядя на неподвижный каменный барьер над их головами. — Сегодня нам придётся рискнуть, вне зависимости от того, что ждёт нас там, и меня всего уже тошнит от этой друидской магии на ночь глядя.

Жнец угрюмо усмехнулся.

— Это твоё решение, — отрезал он, — и мы должны следовать ему. Давай спускаться.

С факелом в руке, он мягко ступал вниз по ступеням; Люпус с явной неохотой, уставившись на вытесанные стены туннеля, последовал за ним. Лестница поворачивая, следом резко уступала место извилистому каменному участку, он шел под наклоном исчезая в глубоком мраке. Это была жаркая, пагубная темень, а пока они двигались, скалистый пол стал влажным. Влага капала со стен и низкого потолка. Сырой коридор спиралями по бокам покрывал мокрый мох вместе с лишайником, усеянные алмазной росой в отблесках огня. Двое шагали в безмолвии вглубь чернеющих впереди бездн.

Ступать стало рискованней, и теперь им с трудом приходилось пробираться через скалистое подземелье. Порой, поодиночке или попарно, стены изрывали боковые проходы, словно глазницы неведомых каменных монстров. Тишина и духота со временем угнетали всё больше и больше. Жнец невозмутимо шагал вперёд, Люпус же озирался кругом со всё нарастающей нервозностью.

Тут коротышка, схватив Винция за руку с мечом, приостановил его твёрдую поступь.

— У меня такое чувство, будто за нами следят, — еле слышно пискнул он на ухо воина. — Быстро, дай факел.

Схватив светоч, он резко осветил им ближайший проём в стене впереди. Это игра воображения, или же свет действительно отразился на паре глаз из тьмы? Ни один из них не смог бы сказать наверняка. Через мгновение внезапное отражение, вспыхнув, исчезло. Пламя обнажило только безмолвную черноту отверстия.

— Скорее, — пробормотал Люпус.

Шаги их всё убыстрялись, они уже почти бежали по скалистому полу норы. Жнец чуть было не налетел на стену, когда с внезапным резким поворотом туннель стал ещё глубже ввинчиваться в землю.

Сырое безмолвие источало ощутимую угрозу. Взглянув вперёд вдоль спускавшегося длинного коридора, они практически оста новились. Теперь оба уставились в мрачную шахту, по сторонам которой зловещими ухмылками скользили пещерные зевы.

А потом откуда-то издали едва различимым сладостнозловещим каскадом послышались странные звуки. Источник их был очевиден, только сочетание тростника и губ могло породить это пронизывающее свирестенье, нёсшее в себе чарующую красоту с призывными повелевающими тёмными нотками.

Доносилось оно от одной из боковых нор впереди, отдаваясь эхом сквозь безмолвие подземелий. Невидимый дудочник наигрывал, а Люпус уже наполовину обернулся, словно хотел сбежать куда-то.

— Мы не можем вернуться, болван, — буркнул Жнец. — Алтарный камень снова на месте.

— Магия друидов, — скулил коротышка. — Мы…

— Живее, ну! — Винций почти тащил своего сжавшегося спутника через проход. — Кто-то дудит там в свою дудку, и у меня есть кое-что, чем подправить мелодию этого негодяя.

При этом его меч сверкнул серебром, когда он сунул факел в дрожащие руки Люпуса.

Они двигались вниз по коридору, где, постоянно усиливаясь, разливалась и манила за собой пронзительная музыка.

Внезапно равномерно нарастающее глухое шуршание с гулким шелестом перекрыли посвист. Эти звуки исходили из пасти ямы и скользили дальше, как будто откликаясь на призыв мелодии.

Жнец обшаривал глазами по очереди каждую щель, ища источник визгливого звука. Потом странный шорох пополз, и Жнец, глянув вниз, увидел свернувшийся кольцами ужас.

Путь перед ним наводняли змеи. Сплетаясь, извиваясь, шипя в ужасающем ритме под звуки далёкой флейты, они, покачиваясь, волнами выползали изо всех щелей, пока пол шахты впереди весь не превратился в кишащую массу шевелящейся изумрудной угрозы. Змеи всевозможных размеров и форм скользили по ледяным камням.

На мгновение Винций отшатнулся. У Люпуса в ужасе подкосились ноги. Он бормотал молитвы, но это казалось слабым утешением на фоне жуткого воя, шороха и шипения. Нахлынула огромная живая волна.

Сжавшись, как стальная пружина, Жнец приготовился к атаке.

Его меч взметнулся и тут же опустился, срезая головы дюжинам извивающихся врагов. Тем не менее, змеиное море всё надвигалось, загромождая собой узкий проход и живым, изгибающимся ужасом поднимаясь по колени людям. Римлянин рубил снова и снова. Шипя от боли, множество змей раскрылось разрезанными лоскутами, но те, что были позади, стремились вперёд, ведомые диким свистом невидимых свирелей.

Огромная масса обрушилась на них двоих сплошным потоком, усыпанным опаловыми глазами, злобно пылающими в полутьме.

Жнец, оглядев проход перед собой, поспешно обернулся к своему сжавшемуся спутнику.

— Будь готов следовать за мной, — шепнул он. Люпус кивнул, его губы едва шевелились на белом лице.

Винций шагнул вперёд, сжимая обеими руками рукоять своего оружия, и опустил его по широкой дуге. Снова и снова оно вздымалось и падало, рубило, резало, рассекало массу, прижатую теперь к его ногам. Чувствовалась склизкая влага холодной плоти, пахнуло грязным смрадом. Он прорубил путь лишь ради того, чтобы увидеть, как изничтоженные полчища сменяются свежими силами из дальних ям. А издали издевательски звучала свирель.

Извивающийся серпентарий оттеснял его назад. Зелёные пряди локонов Медузы обвились вокруг пояса и бёдер, утаскивая вниз к клыкастым поцелуям и душащим ласкам.

— За мной, — вскрикнул он, глядя на Люпуса через плечо.

Обернувшись, он рванулся назад на несколько шагов по коридору, за ним поспешил Люпус. Затем Винцию пришлось снова лицом к лицу столкнулся с армией рептилий. Он побежал вперёд, размахивая клинком. Поражённым глазам Люпуса чудилось, что он несётся прямо на массу, ползущую перед ним.

Но почти на месте римлянин вспрыгнул. Пронёсшись над головами передних гадов, Люпус, закрыв глаза, последовал его примеру. Ноги его оторвались от земли и взвились в воздух. Он приземлился прямо на коварный свившийся клубок. Заметил Жнеца впереди и прыгнул снова. Римлянин попеременно то прыгал, то оказывался на земле. Его движения были настолько неожиданны, что у рептилий не было времени среагировать на удар, и каждый раз, когда он приземлялся, меч атаковал.

Через несколько минут, еле переводя дыхание, они уже стояли по другую сторону заблокированного коридора.

Винций выдавил из себя кривую усмешку.

— Ещё нечто подобное, — заметил он, — и мы вряд ли дотянем до рассвета, чтобы доставить наше маленькое послание.

По испуганному лицу коротышки явно было видно, что он был полностью с этим согласен. Когда солдат снова двинулся вперёд, Люпус встал у него на пути.

— Не ходи, — умолял он. — Они знают, что мы здесь. Жрецы-первосвященники будут тут сегодня ночью. И у меня такое чувство, что они воззовут ко всему своему могуществу завтра.

— Как это понимать? — спросил римлянин.

— Должно быть, это место, о котором они упоминали — оно предназначено для мистерий, — ответил Люпус. — Место, где архидруиды вместе с приближёнными прибегают к колдовству при помощи своих богов. Грядущая ночь станет прелюдией к крушению флота. Будет лучше, если мы вернёмся. Эти дьяволы никогда не выпустят нас отсюда живьем, а если ещё придется столкнуться с тем, что они, быть может, призовут на подмогу…

— Нам надо идти, — отрезал Жнец. — Сам знаешь, пути назад уже нет. Поторопись.

— Это верная смерть.

— Флот погибнет, если не прорвёмся, — напомнил Винций. — Мы хотя бы должны попытаться.

Развернувшись, он поспешил вниз по мрачному спуску. Люпус следовал за ним по пятам, быстро вертя на ходу головой из стороны в сторону: он присматривался к каждой норе, как будто готовясь к самому худшему.

Петляя, поворачивая, пересекая темноту, всё глубже и глубже они погружались в недра лабиринта. Сотни поворотов, каждый с тысячами туннельных ответвлений, были пройдены почти на бегу. Признаков опасности, казалось, не было, но оба испытывали странное ощущение чьего-то присутствия, пристального внимания, затаённого чуждого взгляда мудрых и злых глаз.

Последний поворот привел их в циклопическую камеру, где красные факелы бесконечно вспыхивали из скалистых ниш в сводчатых стенах. Там их поджидал дудочник — высокий архидруид облаченный в белые одежды и с выбритой головой. Его бородатое лицо буквально излучало злорадство. В одной худощавой руке у него была тонкая тростниковая дудочка, другую обвила собою гадюка, которая с шипением ластилась к нему. Тем временем из-за каменных стен камеры выступили остальные друиды, вооружённые и готовые к бою.

Они хранили молчание, и Жнец, не проронив ни слова, опять потянулся за мечом. Но он утратил дар речи даже не при виде них, а при виде того, что было сзади. Ибо он заметил то, что они стерегли.

В центре пещеры находилась полость, а в ней — большое мутное озеро с ледяной водой, наполняемое из под земли от какого-то скрытого источника. Поверхность водоема была недвижимо чёрной. На плоском камне прямо у его круглой кромки лежало огромное нечто, красное и опухшее — оно ужасно кровоточило, но при этом колеблось, так будто в нем все еще пульсировала жизнь.

Это был чудовищный, гигантский, но, вне сомнений — распухший отрубленный язык.

Винций не мог оторвать глаз от огромного рубинового органа, трепещущего на камнях. Одна мысль о чудовище, столь огромном, чтобы обладать языком такого невероятного размера, внушала его воображению страх. Люпус съёжился у него за спиной.

Затем долговязый бритоголовый дудочник поднял голову, призывая внимание своим властным взглядом. Другие друиды, сгрудились позади него, стоя в красном свете факелов на краю чёрной пропасти, маячившей за их спинами.

Насмешливо улыбаясь, прорицатель сделал шаг вперёд.

— Кто нарушает Совет Полумесяца? — проурчал он. — Как смеете вы, неразумные римские чужаки, прерывать нашу дискуссию?

Винций бросил хмурый взгляд в ответ, но по-прежнему стоял молча. Своей мрачностью он маскировал страх, что так явственно читался в трясущемся рядом Люпусе. Зачем этот жрец заговорил?

Почему не атакуют? Его едкое презрение скрывало за собой даже больший страх чем тот который Жнец мог бы себе вообразить. И римлянин уже почти был готов ринуться вперёд на мечи врагов, чтоб сгинуть в алом пламени, и оно бы разом поглотило весь этот благоговейный угнетающий ужас.

Тем не менее, жрец продолжал свистящим шёпотом:

— Вы дерзнули проникнуть в тайный храм нашего народа, и за это умрёте. Ну а спустя несколько часов и всех ваших сородичей ждет гибель. Мы, друиды, никогда не склонимся перед римским отродьем. Так же, как сегодня твоих товарищей поверг яд драконьего жала, завтра дракон сокрушит проклятые корабли, на которых вы пришли.

Язык дракона? Винций вновь взглянул на чудовищную красную штуку — лёжа на камне, та сочилась зеленоватой жидкостью, каплющей на пол — и понял загадку дневного сражения. Этот орган пропитан отравой — ядом рептилии. Им же были вымазаны стрелы друидов, несущие быструю и лютую смерть.

Язык дракона? Драконы, страшные существа из древней британской легенды; великие морские змеи, рептилии-монстры, населяющие тайные морские глубины. Но это всего лишь легенды, вроде Тритонов, Дагона и греческих монстров.

Либо же драконы существуют? Этот здоровенный красный язык был реален, а друиды способны призвать и контролировать всех зверей и созданий бездны. Завтра они хотят уничтожить флот, а дракону будет под силу отправить корабли на дно. Разве это возможно?

Винций колебался лишь долю секунды. Внезапно он понял, что хитрый жрец сказал ему это только с тем, чтобы застать их врасплох.

Теперь же, другие служители подкрадывались к ним сзади, Люпус вскрикнул. Жнец обернулся и увидел, как трое жрецов целят прямо в беззащитное горло коротышки. Взревев, Винций нанёс удар. Голова скатилась на пол; подобно медузе, она глядела из лужицы, расходящейся кровавыми серпантинными ручейками.

Меч снова сделал выпад, парируя удар ножом и опускаясь на руку второго жреца. Тот рухнул, завывая, зажав дёргающийся обрубок плеча.

За его спиной стояло ещё с полдюжины противников. Винций подскакивал, уворачивался, разил. Они наступали, в то время как коварный бородатый главарь подстёгивал их.

— К озеру! — вопил прорицатель. — Корм первобытному! Взять его — тридцатью и тремя испытаниями повелеваю вам!

Угрюмое сражение продолжалось, хотя двое из друидов уже были мертвы. Рука Жнеца, держащая меч, наливалась тяжестью.

Он чуть было не поскользнулся в липкой красной луже, снова его теснили назад. Теперь он оказался вынужден повернуться спиной к краю страшной чёрной пропасти, где плескалась чернильная вода. Клинки друидов были всюду. Винций сделал попытку обогнуть камень, на котором покоился гигантский язык. Они прижали Жнеца к нему спиной, а один из клинков ударил римлянину прямо под дых. Молниеносным нырком сблизившись с одним из друидов, Жнец вынудил того сойтись с ним в рукопашной. Сцепившись в смертельной схватке, они кружили вокруг камня.

Винцию удалось улучить мгновение. Рывок, и рука с мечом оказалась на свободе. Он погрузил своё оружие по самую рукоять в огромную губчатую красную массу на алтарном камне. Та дрогнула, что-то зелёное и влажное покрыло лезвие. Высвобожден ный меч Винция тут же нашёл врага. Друид рухнул, окоченев с первого же удара.

Винций замахнулся опять. Один за другим воины, ощущая, как страшный отравленный наконечник впивается в них, падали, корчась в агонии. Провидец неистово дудел.

Снеся голову последнему противнику, Винций снова погрузил оружие в отравленный орган. Римлянин бросился за ускользающим прорицателем, рьяно бегущим ко входу в туннель. Жнец был быстр. А его клинок — ещё быстрее. С криком отчаяния последний друид пал в предсмертной агонии.

Винций обернулся. Поодаль виднелся чёрный бассейн. За ним была тёмная щель в скале; бледный, как смерть, Люпус сообщил, что она выводит к морю.

Дракон или не дракон, но долг всё равно велел Жнецу предупредить флот. Теперь — в леденящие воды.

Мутные, липкие, вязкие глубины окутали его, когда он нырнул, сунув за пояс меч. Тёмные волны оказались склизкими и тёплыми, будто были загажены чем-то. Винций быстро плыл, направляясь к выходу из пещеры, где, как ему казалось, он уже мог различить слабое мерцание звёзд. И вот, когда ему оставалось всего несколько взмахов…

Настал ужас. Впереди всколебалась вода, вздыбившись фонтаном чернильных струй. Хлынула кипящая пена, и огромные пузыри выплыли из глубин.

Внезапно материализовалась голова — гигантское рыло, порождённое разве что только в кошмарном бреду и царстве безумного мифа. Огромная зелёная чешуйчатая морда с красными свирепыми глазами; следом за чудовищными челюстями показалось бьющееся тело, покрытое сетчатым нефритом, жаберные щели и огромный хлещущий плавниками хвост.

Бешено взметнувшись и изгибаясь, голова поднялась над волнами на длинной бочкообразной шее; затем массивные алые челюсти разошлись, обнажая ятаганы клыков и здоровенную багровую безъязыкую пещеру!

Явился дракон из друидских преданий.

Винций видел, как нечто, подобное башне, возвышалось над ним в склизкой чёрной воде; слышал медный рёв и ощущал дыхание мертвечины.

Хвост изогнулся в его сторону, расправив когтистые отростки, а шея спикировала вниз. Огромная жестокая пасть могла бы одним зевком заглотить его.

Так это было правдой! Мифическое древнее существо, призванное злобными жрецами уничтожить флот на рассвете. С помощью какой-то магии они заманили его сюда, заточили в бассейн и вырвали язык, чтобы лучники могли воспользоваться ядом.

Винций осознал это, но ему всё равно стало страшно. Огромное чудовище заметило его. Оно бросилось на крошечный барахтающийся силуэт, разрастаясь больше любого корабля. Чудовище восстало из глубин страха, чтобы на следующий день утащить римское войско в своё наводящее ужас подводное царство.

Теперь пасть помчалась вперёд, вспенивая и рассекая волнами пузырящуюся воду в стремлении поглотить бултыхавшегося человечка. Борьба бессмысленна. Или?..

Тут Винция осенило: меч — на нём ведь яд! Он нащупал, подтянул и вскинул клинок.

Гигантские зубы заскрежетали у него перед лицом, а затем приподнялись. Ещё один бросок, и римлянин окажется между этих клыков. Он привстал над водой, а затем бросился вперёд.

В миг, когда глотка разверзлась, клинок вонзился прямо в полую кровоточащую пасть монстра. Пронзительный вопль разорвал барабанные перепонки, чудище подалось назад, меч болтался в распахнутых челюстях, как серебряная щепка. Титанические удары вздымали волны, бушующие в бассейне. Дракон ревел от боли; исполинское зеленое туловище дыбом поднялось из чёрных вод, а потом рухнуло, извиваясь в безумных, ужасающих конвульсиях.

Издав последний стон судорожной агонии, безобразная голова погрузилась в волны, красные глаза погасли и остекленели. Ночной кошмар повергла его же собственная отрава.

Винций проверял воду до тех пор, пока пузыри не спали, затем подгрёб к расщелине, не оборачиваясь более на обитель страха.

Протиснулся в узкое каменное отверстие и поплыл дальше.

Впереди уже виднелось звёздное мерцание, меркнущее с приходом рассвета. Несколько мгновений спустя он выбрался на открытую воду. Медленно гребя к ближайшему судну, он даже не оглянулся посмотреть на тёмную стену утеса, что защищала эту сторону Англси.

Его миссия выполнена. Теперь, с наступлением утра, римляне смогут высадиться без помех; обезглавленные друиды будут вынуждены уступить дорогу легионам. Они с их проклятым варварским колдовством окажутся стёрты навеки.

Винций улыбнулся, сближаясь с бортом корабля. Затем снова нахмурился, вспомнив, как умирающий дракон пал вместе с его клинком, вклиненным в глотку.

— К утру надо будет раздобыть новый меч, — пробурчал он.

Перевод: Н. Зайцев, Д. Квашнин

Проклятие друидов

Robert Bloch. «The Druidic Doom», 1936.

В летописях старых времен говорится, что старейшина никогда не умрет. Множество дикарей согласно с этим, и хотя в мире над ними могут издеваться, порой возникает некое странное и страшное доказательство тайны, которая не поддается иному объяснению. Древние легенды живут до сих пор, и в них до сих пор верят бедняки и простые люди. Они будут верить в них всегда, потому что всегда происходят необычные вещи, которые ни наука, ни религия не могут адекватно объяснить и бессильны с ними бороться.

На побережье поговаривали, что, когда сэр Чарльз Ховоко приехал в Нэдвик, он был гордым и своенравным человеком. Он пробил себе дорогу в баронеты так же, как пробивал дорогу в других делах — бизнесе, политике или обществе. В тридцать восемь лет этот неряшливый, напыщенный господин стал «человеком, сделавшим себя». По моим сведениям, он не являлся приятным человеком. Он был слишком приземленным, материалистическим и твердолобым. На его пути из трущоб Уайтчепела к вершинам промышленного бизнеса было мало эстетики, много алчности и безжалостной хитрости. Поэтому, при заселении в усадьбу Нэдвика, он не сделал никаких попыток войти в доверие к местному населению, а просто игнорировал их напрочь.

Подобное отсутствие такта не прошло мимо внимания соседей-крестьян. Те были странноватыми, соблюдали архаические традиции и не любили чужаков. Сэр Чарльз не понравился им с самого начала, но все потом искренне сожалели, когда узнали о его судьбе. Некоторые из них полагали, что в его кончине был элемент поэтической справедливости. Если бы он не был таким глупым, то прислушался бы к предостережениям, которые ему давали, и трагедия, возможно, никогда бы не произошла. Но Ховоко просто посмеялся над россказнями их старых кумушек и оступился на пути предопределенности. Он погиб именно потому, что ничего не понял.

По прибытии в усадьбу Нэдвик сэр Чарльз нашел ее в крайне плачевном состоянии и тут же приступил к ее восстановлению, наняв бригаду мастеров из Бирмингема, чтобы полностью отремонтировать здание. Было полностью снесено левое крыло и возведено новое, выходящее из главного зала. Также он установил систему отопления и новую сантехнику.

Все это не произвело впечатления на местное население, дорожившее священной памятью ушедших дней. Для них вся эта суета была равносильна кощунству, оскорбительному для традиций Нэдвика. Та мягкая уверенность, с каковой сэр Чарльз проигнорировал их замечания, также вызвала недовольство. Ему даже хватило наглости попросить нескольких зрителей извне, чтобы они наблюдали за тщательной работой.

После этого между усадьбой и деревушкой установились прохладные отношения. Эта прохлада распространялась и на прислугу из-за границы, которой было трудно найти жилье и еду в деревушке. Еда для нового хозяина поместья продавалась по запредельной цене, а доставлялась к задним дверям усадьбы крайне небрежно. Сэр Чарльз и не знал об этом. Он ничего не знал о жителях деревни и мало знал о своем новом имении.

После восстановления усадьбы и удаления рабочих сэр Чарльз решил пополнить свои познания относительно недавнего приобретения. Он долго бродил по болотам и узким тропам, пробегавшим между внушительными каменистыми гектарами полей. И то что он увидел, не вызвало его одобрения. Живописная дикость этого края не подходила его практическому взгляду.

Кривые деревья и подлесок казались просто помехой для прибыльного фермерства; каменистые луга не подходили для пастбищ.

Он взобрался на вершину округлого холма и недовольно осмотрел свое царство. Такого не должно быть! Густые заросли и каменистые поля прекрасно подходили для охоты на лис, но сэр Чарльз был человек более практичного склада. Не было оснований для того, чтобы столько земли пропадало; а небольшая расчистка местности принесет ему в дальнейшем неплохие барыши. Тот факт, что у него уже была куча денег, не входил в его расчеты. Сэр Чарльз не выносил запустения в любом виде. Но даже будучи слепым к иному порядку, он предвидел возможное недовольство местных жителей. Он был достаточно знаком с обычаем, каковым предписывалось святое право прохода через владения хозяина, нарушение которого считалось преступлением.

Он смутно понимал, насколько эти люди привязаны к земле, и какое раздражение могут вызвать осквернение привычных мест и изменение порядка вещей. Но это ему не помешало. Обычай или нет, это его земля. Он и так заплатил довольно высокую цену за свое звание, и еще будет нести материальные издержки в виде серьезного налога. Пусть крестьяне вешаются! Он будет действовать. Перед принятием этого поспешного решения он совершил еще несколько инспекций. И именно в ходе третьей прогулки наткнулся на алтарь.

Он стоял на лесистой вершине холма, очень близко к болоту.

Баронет наткнулся на ритуальный объект поздним вечером, в конце долгого и трудного пути через пограничные участки имения. Окружающий пейзаж напоминал о глубокой древности.

Деревья в рощице были густыми и очень древними. Еще более старыми оказались пни на поляне. Земля при этом была невероятно богатой; казалось, она никогда не была засеяна.

Маленький холм, на котором возвышался алтарь, выглядел особенно плодородным, хотя сейчас его устилал пышный слой грибов и поганок.

Вид подобного экстравагантного архаизма раздражал сэра Чарльза. Он сразу спилил бы деревья и убрал алтарь.

Владелец усадьбы поднялся по наклонной насыпи и осмотрел камень, который был на ней установлен. Это был большой валун, гладкий и очень белый, с плоской вершиной. На вершине виднелись ржавые пятна — вероятно, печать прошедших лет; потому что камень, как и окружающая поляна, был очень старым.

Почему Ховоко так подумал, он не мог сказать; казалось, от камня просто веяло древностью. Он был очень тяжелым, основание прочно погрузилось в землю, и вскоре сэр Чарльз решил, что алтарь был помещен сюда специально. Он казался слишком массивным для этого места камнем; другие окрестные валуны были гораздо меньше и состояли из известняка. Очевидно, это был кусок породы, и, вероятно, он был перенесен на вершину этого холма в какое-то определенное время. Сэр Чарльз еще раз задумался, почему посчитал алтарь старым. Он не мог прийти к какому-либо определенному выводу и не мог обосновать свое мнение.

На гладких белых боках камня не было ни мха, ни каких-либо следов от надписей. Он опустился на колени и поискал их, но тщетно. Между тем солнце заползло за холмы, оставив землю в плену зловещих сумерек. Фиолетовая дымка наполнила сумерки, и тени шуршащих деревьев медленно поползли по земле. На мгновение белый алтарь осветился красным пламенем апокалиптического заката, а затем, после наступления темноты, побагровел, словно кровь. Глаза Ховоко больше не могли видеть сквозь туманный мрак. Он бросил искать надпись и встал на ноги.

На мимолетное мгновение он обратил взгляд на закатное небо, а затем повернулся к алтарю, прежде чем спуститься и направить свои шаги домой. Когда он это сделал, по деревьям пробежал загадочный легкий ветер. Он затих до медленного, сдавленного шепота, будто оплакивал умирающий день. Назло себе, Ховоко был впечатлен. Звук был похож на голоса в призрачных землях.

С приходом темноты это место обрело непривычный вид.

Мрачные аллеи, казались, положительно враждебными к его присутствию, как будто вся деревня знала о планах сэра Чарльза, и ненавидела его из-за того, что он намеревался сделать.

Обреченные деревья вздыхали и тянули к небу засохшие руки, словно призывая отомстить врагу. Валуны грозно маячили в ночном мраке, и пастбища манили его в мистические лабиринты, откуда нет возврата.

Угроза слышалась и в холодном голосе ветра. Баронет инстинктивно задрожал. Мрачные сказки! На мгновение его взгляд вернулся к алтарю. Тот замер во тьме и размышлял над чем-то, словно разумное существо.

Сэр Чарльз пожал плечами, спустился с холма и зашагал в ночь.

Раз он оглянулся через плечо. Последний лучик света падал на вершину холма. Он попал прямо в центр алтаря и изумленные глаза Ховоко увидели пятно крови.

Сэр Чарльз поспешно отвернулся. Он очень быстро шел домой и больше не оглядывался. Его охватила тревога.

С приходом нового дня баронет вернул себе утраченный апломб. К немалому удивлению местных, он провел утро в деревушке. Зашел в таверну и взял себе стаканчик выпивки, небрежно опершись на барную стойку и полностью игнорируя враждебные взгляды окружающих. После долгого молчания, во время которого бармен бесстрастно изучал его, сэр Чарльз резко обратился к этому достойному человеку с вопросом о том, где в деревне можно нанять человека для помощи в переустройстве земли.

После удивленного размышления хозяин таверны спросил, для чего именно нужен человек. Ховоко пояснил, что хотел бы расчистить свои угодья для последующих полевых работ. Он хотел бы, чтобы кто-нибудь срубил бесполезные деревья и убрал камни, во множестве усеивающие поля. После этого кроличьи норы будут уничтожены, а птицы убиты. И, конечно же, возле болота торчал странный старый алтарь. Его он удалил бы сразу.

Бармен посмотрел на него в апоплексической тишине. Затем он прямо сообщил баронету, что никто в деревне и пальцем не пошевелит, чтобы проделать нечто подобное. Они не будут помогать уничтожать старые памятники, и они ни при каких обстоятельствах не подойдут к алтарю. Будучи человеком новым, сэр Чарльз не знал о том, что алтарь воспринимался как нечто, чего следует вообще избегать. Этот реликт имел в этих краях дурную репутацию и всегда нес людям порчу и проклятия. Никто не знает, сколько он простоял в тех старых лесах, и сколько умерло в те давние дни, когда на холме стучали барабаны.

Мудрые люди говорили, что там танцуют язычники, а еще говорили о старых обрядах, которые совершаются в мае и в некоторые осенние вечера. На тот склон отводили быков и приносили в жертву Тем, кому поклонялись, и некоторые люди говорили, что Они еще здесь. Там всегда было полно фермеров, уходивших из своих домов по вечерам без причины, и на следующий день, когда на вершине холма горел огонь, они зазывали остальных, у кого хватило ума остаться. Нет, алтарь был главной причиной, чтобы держаться от того места подальше.

Старики рассказывали в зимние ночи какие-то дикие истории о необъяснимых исчезновениях и смертях. Они, как правило, мало говорили при посторонних, но даже преподобный Добсон, священнослужитель, знал о холме. Он, вероятно, был не в курсе происходящего из-за того, что некоторые из его самых верных прихожан принадлежали тайному сообществу ночных поклонников алтаря, и унесли с собой тайну, которая передавалась в их семьях еще с тех времен, когда страной правили язычники. Поэтому бармен придерживался мнения, что сэр Чарльз должен держаться подальше и старательно избегать даже упоминания алтаря или холма, и что ни при каких обстоятельствах ему не следует пытаться его уничтожить.

Если он это сделает, будут проблемы.

После разговора с хозяином таверны сэр Чарльз покинул заведение, не сказав ни слова. Упрямый в своих убеждениях, он не станет принимать всерьез невежественную болтовню этих деревенщин. Ему противны их глупые суеверия, и их недоброжелательность глубоко ранила его гордость горожанина.

Он им покажет! Баронет зашел на местный почтамт и заказал звонок в Бирмингем. Он нанял пару рабочих, чтобы те помогли ему в расчистке его владений. Когда с этим было решено, он вышел на улицу. Завтра рабочие приедут и тогда он даст этим деревенским увальням хорошую пищу для сплетен.

Однако новый помещик был человеком достаточно любознательным, чтобы выяснить детали фантастического предания об алтаре на холме. Поэтому он отправился к священнику, вышеупомянутому преподобному Добсону.

Ховоко нашел этого джентльмена в своем кабинете и представился. Преподобный был высоким, жилистым человеком с хитрым лицом, любопытство которого компенсировалось внимательными глазами. Внешность его напоминала скорее удачливого брокера, но в глазах читались мечтательность и святость. Священник оказался учтивым джентльменом. Он так любезно занялся разговором с новым баронетом, что сэр Чарльз чуть не забыл о своей проблеме. Когда же он добрался до неё, настало время ужина, и священник гостеприимно пригласил его остаться. Ховоко согласился, и они провели приятное время в столовой, обслуживаемой домработницей с вниманием, подобающим званию почетного гостя. После этого джентльмены вернулись в кабинет, и позволили себе по стакану шерри.

Из-за вежливости приема баронет приглушил ущемленное эго и очень тактично приступил к обсуждению алтаря. Наконец-то ему удастся выяснить необходимое, намекнув на то, что надо бы получше узнать свои новые владения.

Преподобный был готов помочь. Он потратил много времени на изучение местных обычаев и придорожных легенд, и небольшое археологическое исследование в сочетании с этим знанием открыло ему многое из истории алтаря. Об этом он с удовольствием расскажет своему гостю.

Алтарь, сообщил он гостю, был чрезвычайно древним. Хотя точную дату установить не удалось, время его возведения достаточно верно можно определить по хронологии легенд.

Первые предания появились уже в предкельтский период. Когда потоки переселенцев осели здесь и заложили селение, алтарь уже стоял на своем месте. Истории об этом устойчиво передавались во времени вплоть до сегодняшнего дня. Ранние мифы говорили об алтаре как о месте сбора крайне отталкивающей варварской расы коротких, смуглых дикарей, чьи карликовые жрецы приносили жертвы луне. У них было много ритуалов, и в ходе войны с кельтскими захватчиками они использовали в кровавых обрядах пленников. В конце концов, если отследить дальнейшую историю, можно обнаружить, что примитивный темный народ вымер и ушел за холмы. Эти люди прекратили борьбу и исчезли.

Долгое время после этих событий алтарь был заброшен. Затем произошла любопытная вещь.

Появились друиды. Бородатые барды запели литании к лесным богам. Рядом с алтарем выросли дубы и болиголов, и на поляне был возведен в форме полумесяца грот. Здесь обитали Мудрейшие, те, кто знал тайны холмов и призывал странные голоса из-под земли, ударяя в большие барабаны, или рассеивая едкий фимиам над ночными кострами. Под визгливое верещание лютней они поклонялись Темному пламени, а болиголовом призывали гамадриад и нимф леса. Они правили над всеми, и вся округа поклонялась и подчинялась им. Их магия делала землю плодородной и приумножала силу народа. Все больше совершались кровавые жертвоприношения, и слышались блеяние фавнов и крики кентавров. Кровь, кровь, кровь — всегда жертва и обряд — багровые капли падали с ножей, кропя священные одежды и серые бороды старейшин или сочились от основания алтаря, окрашивая землю цветом жизни.

Железные легионы Рима загремели по земле.

Напрасно призывали богов леса. Они не смогли остановить легионы. Гарнизон римлян расположился неподалеку, и друиды были вынуждены отступить к призракам в болота. Теперь здесь навязывались римские обычаи, и люди стали отворачиваться от прежних традиций. Вскоре захватчики и местные жители смешались между собой, и вокруг гарнизона постепенно вырос город. Новоприбывшие из римских провинций через море принесли с собой новых богов и посеяли веру среди солдат и народа. Кибела, Астарта, Венера появились здесь, и им стали поклоняться и чтить их.

Некоторые из этих ритуалов были весьма ужасными, и следовало скрывать их от излишне любопытных глаз. И однажды алтарь на холме снова стал местом сборищ. Здесь гадали на животных, воде и внутренностях людей и много крови запятнало ночной ветер, дувший с холма. Под звон цимбал и пронзительный экстаз святых раковин танцевали нагие поклонники, чествуя порочных богов, явившихся из восточных земель. На алтаре были начертаны непристойные образы, и вслед за жертвоприношением следовали безумные оргии.

Какое-то время новая вера процветала, и число последователей, еще больше погрязших в своей непристойности, росло. Но однажды ночью на холмах раздался гром, и лунный свет внезапно исчез в воющей темноте. И пока поклонники лихорадочно убегали с проклятого и ужасного холма, Голос прокричал страшный призыв издалека, и служители падшего культа умирали с криками. Остальные поклонники, мужчины и женщины, солдаты и обыватели, в страхе бросились в лес. Но и здесь ужас преградил им путь, потому что, едва умерло эхо этого чудовищного голоса, вдруг ожили деревья! Они обрушили на беглецов щупальца ветвей, хватая падших язычников и вознося к полуночному небу; а затем бросали наземь. Разразилась буря, заглушившая истерические вопли; поэтому только нескольким парням удалось добраться до города и рассказать о катастрофе. А буря все усиливалась и достигла такой ярости, что солдаты не смогли выступить в поход, история сбежавших поклонников отбила у них желание совершить подобную экспедицию.

На следующий день сразу же предприняли поиски, но ни одного тела обнаружено не было. Деревья снова стояли на своих местах, и не было и следа потрясений. Алтарь стоял безмятежно и тихо, и никаких следов жертвоприношений вокруг него не виднелось. Факелы, гонги и другие предметы культа исчезли, а солнце сияло в пасторальном спокойствии. Наконец один из солдат случайно взглянул на вершину алтаря. Там, прямо в центре лежала веточка болиголова. После того случая, записанного в хрониках местных летописцев, но по политическим соображениям не доведенного до Рима, никаких инцидентов вокруг алтаря не было. Пропавшие без вести никогда не вернулись, а немногие выжившие и сохранившие рассудок, верили, что это к лучшему. Хотя это все случилось, возможно, по причине массовой галлюцинации, никто не отрицал что происшедшие сверхъестественные события повлекли за собой отвратительно ощутимые последствия. Алтарь оставили в покое и никто его не беспокоил.

После этого друидов зауважали и перестали бояться. В этих темных болотистых топях случалось много всего необъяснимого, множество пещер и скрытых лощин благоразумно оставили нетронутыми. Периодически в некоторых отдаленных деревнях появлялись бородатые старики в белых одеждах, и солдаты проявляли осторожность, стараясь не тревожить их и не вставать у них на пути. Надменные завоеватели теперь лучше знали, как насмехаться над темными путями того края, который не понимали. Когда сообщали о звуках барабанов и труб, доносившихся эхом из неприступных лесов и болот, они пропускали это мимо ушей. Они не желали слышать тот ужасный Голос или наблюдать буйство сил природы.

Наконец легионы ушли, почти также внезапно, как и явились.

С их отступлением все вновь пришло в норму. Город остался, но когда бородачи возвратились из укрытий, старые порядки вновь взяли верх. Возобновили обряды, а те, кто переняли римскую культуру больше всех, были схвачены и сожжены в плетеных клетках на вершинах холмов. После этого молчаливые жрецы воцарились вновь, и их богам требовались жертвы. Однако постепенно обряды приходили в упадок. Жестокие варвары разоряли деревни. Вторглись англосаксы, и к друидам они милосердия не проявляли. У них были свои, сильные боги.

Необъяснимого возмездия, постигшего римлян, не случилось. Что происходило, когда новые адепты встречались со старыми, оставалось неизвестным. Рукописи, которыми располагал преподобный Добсон, хранили по этому поводу странное молчание. Все, что удалось узнать, так это то, что каким-то любопытным образом друиды внезапно исчезли. Мрачные завоеватели не смогли найти их, хотя и не боялись исследовать сакральные земли. Была проведена последняя церемония у алтаря на холме и на следующий день друиды пропали. Люди племени тщетно прочесывали болота, затем вырубили дубы и ели, уничтожили поляну-полумесяц и все остальное. Алтарь им снять не удалось, хотя попытки, несомненно, предпринимались.

Сведения на этот счет необычно туманны.

Миновали столетия. Постепенно распространилось христианство. На страну спускался рафинированный флер цивилизации. Рядом возвели монастырь. Здесь были хорошие монахи, писавшие хроники соседних краев и они также зафиксировали историю алтаря. Кары последнего они похоже избежали, хотя теперь осталась лишь легенда, предупреждавшая их об угрозе. Никаких повторений древних обрядов не случалось, как и тревожных свидетельств, побуждавших остерегаться, но не было сделано и попыток уничтожения языческого камня.

Позже возникла и расцвела новая мерзость. Рыцари, вернувшиеся из цитаделей крестоносцев Мальты, Родоса и Кипра, обосновались в монастыре. Они принесли с собой порочное учение сатанизма, и пошли отвратительные слухи о черной мессе.

К тому времени народ был благочестив, и их моральные устои попирали воинские епископы, правившие со стен монастыря и аббатства. Снова заговорили о Пане, а сатиры и дриады поселились в мрачных рощах и одиноко хихикали на болотах в сумерках. Снова алтарь обагрился кровью, и новые шествия потянулись к нему в священные ночи. Но друидов до сих пор не забыли. Несмотря на исчезновение дубов и поклонение в их святилище другим богам, крестьяне припоминали старые сказания и страшились древнего ужаса больше, чем того, что творилось сейчас.

Пришла новая эпоха. Приспешники Генриха VIII напали на преступных епископов, и однажды ночью монастырь сгорел в пламени. На следующий день солдаты уехали, оставив после себя только мертвецов. Они не говорили о том, что нашли в стенах монастыря, и не рискнули идти к алтарю, но записано, что их лица были смертельно бледны в утреннем свете.

На следующий вечер жители деревни услышали слабый удар на вершине холма, и на мгновение вспыхнул и потух крошечный огонь. Вот и все, но этого было достаточно. Друиды все еще были здесь. Люди могут приходить и уходить, царства возникать и разрушаться, но старые тропы не зарастают в тайных местах.

Барон Нэдвик выиграл свои шпоры и свою землю при правлении доброй королевы Бесс. В имении был возведен замок Нэдвика, и охотники поскакали по зеленым полям. Династия Нэдвика процветала, и завоевала уважение как у деревенских, так и у остальной публики. Часть этой популярности была связана с тем, что они не задавали вопросов об алтаре, и не охотились слишком далеко на болотистой местности.

К тому времени алтарь использовали снова, но на этот раз сами крестьяне. Известно, что некоторые старушки обладают даром пророчества и известны дурным глазом. Часто они уходили в грубые избушки на болоте и советовались со своими знакомцами перед алтарем на холме. Иногда нужна была кровь, и те, кто приходил к ним за помощью, не отказывались пожертвовать телкой или козой. Тогда это место вновь стало известно благодаря своей дурной славе и никто, кроме приверженцев колдовства и магии, не рисковал заходить туда. В определенные ночи алтарь использовали, но в другие ночи место казалось пустынным, и странные удары слабо слышались издалека. Этого боялись даже колдуньи, ибо знали и уважали силу старых сказаний.

Можно добавить еще кое-что. Ведьмы исчезли, и снова с вершины холма доносился причудливый звук ночных барабанов; но по мнению многих это место стало более безопасным. В определенные периоды приносились жертвы, но представители просвещенной части общества публично это отрицали. Тем не менее, жители о чем-то подозревали, и когда умер последний из рода Нэдвиков, на холме произошло тайное собрание.

Священник закончил рассказ, указав сэру Чарльзу на принадлежащие ему записи, касавшиеся истории этих краев; многие из них касались этой темы. Затем добавил от себя небольшой совет. Будучи божьим человеком, он указал, что даже Библия признает существование зла. С этим алтарем и окружающими его местами было что-то не так, что-то очень плохое. Слишком много крови пролилось там, слишком много обрядов совершилось.

На протяжении всей своей истории древние друидские обряды играли определённую роль, и язычники были злыми людьми. Как человек, изучавший легенды Стоунхенджа и других подобных памятников культа друидов, преподобный Добсон пришел к убеждению, что их власть еще существует. Где-то, в каких-то местах они еще остались. По-прежнему совершались службы. По этой причине, хотя и не являясь суеверным человеком, священник искренне предупредил сэра Чарльза, что сделает все возможное, чтобы держаться подальше от той части его владений, на которой стоит камень.

Ховоко поблагодарил его за рассказ и обратился к другим темам. Через час он ушел, пожелав преподобному Добсону доброго вечера. Однако лицо сэра Чарльза превратилось в маску холодной решимости. Друидские штучки! При всем своем гостеприимстве священник был обычным дураком. Алтарь нужно убрать.

Утро началось с приезда двух рабочих из Бирмингема. Мистер Джозеф Бауэр и мистер Сэм Уильямс оказались крепкими парнями с укоренившейся неприязнью к селянам и их образу жизни. Тем не менее, сэр Чарльз счел за лучшее не сообщать им о происхождении камня, который приказал уничтожить. Однако он сопровождал их к месту работы, чтобы контролировать ее ход.

Рабочие вынули из своего старенького автомобиля инструменты и быстро зашагали через поля. Стоял прекрасный день. Явившись в рощу, они увидели алтарь, четко очерченный на фоне синего неба. Не было никаких намеков на тревогу или что-то зловещее, чему сэр Чарльз втайне очень обрадовался.

Двое парней с охотой принялись за работу. Задача оказалась трудной. Сначала они копали вокруг основания алтаря до тех пор, пока камень не окружила узкая траншея. Потом взялись за кирки, а после снова за лопаты. Сэр Чарльз удивился глубине камня; он уходил на много футов вниз. Наконец работа подошла к концу.

Используя кирки в качестве рычагов, рабочие освободили валун и с огромным усилием приподняли его с одной стороны. Сэр Чарльз был шокирован. Внизу не было дна! Вместо него там, где раньше был камень, зияла гигантская дыра, из которой доносилась вонь разложения, словно от чего-то давно мертвого.

Вход был круглым и очень глубоким. При взгляде вглубь дна не было видно. Камень, брошенный туда, отскочил от земляных стенок, и не раздалось звука удара, позволявшего определить, как глубоко он упал.

Сэр Чарльз храбро держался, дабы сохранить самообладание при столь неожиданном открытии, и приказал рабочим отдыхать до конца дня. Когда те поинтересовались у него о дыре, он ответил, что вероятно это бывшая штольня, впоследствии засыпанная валом. Затем он торопливо отпустил их, чтобы не отвечать на новые вопросы насчет тошнотворного смрада, все еще доносящегося из зияющей дыры.

Рабочие ушли, и сэр Чарльз последовал за ними на расстоянии.

Он впервые почувствовал настоящий страх. Баронет подавил внезапный порыв вернуть рабочих и приказать им возвратить камень на место. Он жестко подавил это желание. Его посчитали бы дураком, и он не смел признаваться в страхе даже перед самим собой. Лучше их отпустить. Он наблюдал за рабочими, уходившими в деревню, чтобы снять жилье на ночлег, а сам сознавал, что душу охватила черная тревога. Наконец он заставил себя вернуться в усадьбу и сесть за чтение, но до облегчения ему было далеко.

К полудню его тревога достигла такой степени, что вечером он решил уехать в город. Помещик сел в машину и уехал с последними лучами заката. Ему не хотелось быть одному после наступления темноты. Вечер он провел в кабаре, а ночь в гостинице, стараясь не оставаться без компании.

Приближался полдень, когда он наконец-то вернулся обратно в деревню, восстановив самообладание. Но ненадолго. В пригороде его ждали ужасные вести. Гауэр и Уильямс ушли. Не просто уехали, а исчезли навсегда. Все объяснялось просто.

Трактирщик рассказал ему всю правду с примесью жалости в голосе.

Днем ранее к нему пришли двое парней, чтобы снять комнаты на несколько дней. Не зная причину их визита, хозяин паба не нашел для них мест; если бы он имел хоть малейшее представление об их работе, то сразу приказал бы выметаться отсюда. Поселившись где-то, эти двое парней вернулись в паб, чтобы поужинать. Сначала они сторонились местных завсегдатаев, но после трапезы побаловали себя несколькими бокалами эля с джин-тоником. Это заставило их несколько ослабить гордыню и присмотреться к дружеской компании, собравшейся в пабе около восьми вечера. Вскоре они представились местным и присоединились к общему разговору.

Одно тянулось за другим, и к десяти вечера вся компания порядком захмелела. Двое горожан угостили выпивкой местных, а те ответили им взаимностью. В целом шел приятных дружеский разговор о политике, экономике и обществе.

Трактирщик признался, что к тому времени выпил украдкой несколько крепких порций, а значит, не мог справедливо судить о событиях, послуживших причиной ссоры. Однако очевидно, что кто-то из рабочих позволил себе обмолвиться о том, что они находятся здесь по указанию сэра Чарльза Ховоко для работ на его земле. Они конечно были не в курсе царивших здесь неприязненных настроений по отношению к баронету и были весьма удивлены, когда об этом узнали. Некоторые из местных застали сэра Чарльза в таверне днем ранее, и взяли на себя ведущую роль в обвинении двух рабочих.

Здесь Гауэр прервал их. Он раздраженно сказал, что не понимает, из-за чего весь сыр-бор, и все, что они за сегодня сделали, это откопали на холме старый камень и вскрыли какой — то заброшенный колодец.

Сразу после этого признания разразилась настоящая буря обвинений. Ничего хорошего от этого ждать нельзя; нечего беспокоить Старейших в их обиталищах. Чума настанет за такие дела! Было много возбужденных пересудов о том, что же скрывается под алтарем. Только бог знал, насколько стар камень, и только дьяволу известно, кто скрыл яму под ним. Некоторые старушки зашептали древние сплетни о друидах; их деды когда — то говорили о поклонении алтарю в виде входа, и что это могло значить, проход или трещину в земле? Вспомнили про Голос — разве он тоже не раздавался из-под земли? Когда исчезли друиды, куда они ушли? Старые пути еще сохранились. То, что совершили эти рабочие, было кощунством, и все это кончится только плохо.

Ко всем этим рассказам двое рабочих отнеслись презрительно.

Они не собираются пугаться сказок о домовых, подобных этим.

Они не были деревенскими простаками, они явились из города, где такие глупые фантазии никто не принимал всерьез. В сказки Гауэр и Уильямс не верили и могли бы выразить свое мнение о любом невежде, кто верил в столь явную ложь. Друиды, или как их там называли, были лишь мифами. Возможно, какие-то невежественные крестьяне приносили жертвы животными на алтаре? И все? Они не боялись.

Вся эта пьяная грызня двигалась к трагическому завершению.

Один из крестьян, седой дурень по имени Лефтвич, вызвал визитеров на спор. Он предложил поставить фунт на то, что эти двое не рискнут вернуться в тот же вечер назад к холму, где стоял алтарь. Ставки сразу сделали, несмотря на предостережения возбужденного трактирщика. Пьяные скептики посмеялись над опасностью такого предприятия, и после очередной порции спиртного, они отправились в путь к холмам, сопровождаемые крестьянином, что вызвал их на спор. Затем они пошли уже одни, медленно пробираясь по полю с фонарями в руках и непристойными песнями на устах.

Крестьянин стоял, наблюдая за ними; вдруг тучи заволокли луну и во внезапном порыве ветра послышался хохот. Странный ужас охватил протрезвевшего Лефтвича, и не сумев справиться с ним, он поспешно отступил. Едва он сделал это, как заметил, что звуки песен стихли, и фигуры затерялись в темноте туманной ночи. Тогда он побежал назад в деревню, чтобы позвать на помощь. Когда он бежал по дороге, до ушей донесся гул, похожий на раскаты приглушенного грома. После этого раздался пронзительный крик, и повисла тишина.

Задыхаясь, крестьянин пробежал по деревенской улице и вновь вошел в таверну. Спустя десять минут группа мрачных и серьезных людей в факельном шествии направилась из маленького городка по длинной дороге к холмам возле болота.

Вновь выглянула луна, и когда они достигли основания пастбища, откуда отрезало двух рабочих, то совершенно четко увидели в серебристом свете верхнюю часть алтаря. Она была пуста. Двух мужчин нигде не было видно. Несколько самых смелых отправились на вершину, в то время как остальные стали прочесывать окрестные луга. Спустя час люди собрались вновь и отряд с холма сделал доклад. Сейчас мужчин не было, но раньше они были. Самое наглядное представление о том, что произошло с ними могла дать шляпа, обнаруженная в трех футах возле дыры от алтаря. Трава на вершине холма была примята, и, хотя следы в траве говорили о том, что сюда пришли, следов обратного спуска не было. Вот и все.

Сэр Чарльз слушал эту историю с недоверчивой миной.

— Ужасно — сказал он. — Ужасно, но совершенно объяснимо. Эти два дурака были пьяны. Они добрались до вершины, потеряли равновесие и упали. Если на то пошло, вы и Лефтвич понесете ответственность за столь глупое и нелепое пари. Это дело следует тщательно изучить и сообщить о нем властям, чтобы избежать неприятностей. Завтра мне придется вызвать полицию, и я предупреждаю, что вы несете моральную ответственность за этот несчастный случай. Доброго дня!

Баронет развернулся на пятках и быстро двинулся в сторону Нэдвик-Холла. Больше его никогда не видели в деревне.

Остальную часть истории досказал преподобный Добсон, и именно этот джентльмен отвечает за всю ее достоверность. Сэр Чарльз исчез в своем кабинете, расположенном сразу после входа в зал. То, что произошло между двумя часами дня и девятью вечера, мы не узнаем никогда. Наконец-то он убедился в ужасных причинах трагедии? Его мучила совесть, призывая искупить вину? Никто не может сказать. Какими бы ни были его чувства, он, как известно, спешно покинул дом в девять часов, не обращаясь к слугам и не отчитываясь за свои поступки. Он был непреклонен и растерян, и чуть не бежал по дороге в сторону дома священника. Но не вошел. Какой бы ни была его цель, он передумал в последний момент.

Именно тогда, когда тот нерешительно стоял на пороге, Добсон, выглянув из окна, увидел его измученное лицо. Он наблюдал за тем, как сэр Чарльз повернулся, и, содрогнувшись от внутренней агонии, поспешил назад по дороге, какой пришел.

Думая, что он может заболеть, священник поспешно надел шляпу и пошел следом. Но даже когда он спешил за уходящим баронетом, Добсон был вынужден пересмотреть свое мнение. Ни один больной человек не мог бы так быстро переставлять ноги.

На мгновение преподобный джентльмен решил сбавить ход, но тайна странного поведения его гостя заставила продолжать погоню.

Вдруг сэр Чарльз свернул с дороги и двинулся наперерез через поле позади деревни. Он больше не шел прямо. Вместо этого он, казалось, подпрыгивал. Казалось, ему стыдно, что его видели, и все же он спешил добраться до места назначения. Страшно было видеть, как владелец усадьбы бегает по полям, словно какое-то большое, жалкое животное. Увидев, Добсон хотел было позвать Ховоко, но удержался. Долгое время они двигались в тишине.

Сэр Чарльз шел вперед, не оглядываясь. Взгляд его был устремлен к роще деревьев и маленькому холму, и тело его двигалось, словно под властью какого-то неестественного принуждения. Он собирался расследовать сплетни о себе? Или его заставили уйти? Он, казалось, не мог остановиться, и теперь, без фонаря и проводника, помещик мчался по каменистому полю, что вело к деревьям.

Добсон спешил так быстро, как мог. Он все еще отставал на несколько сотен ярдов, когда спешивший силуэт баронета исчез в роще витых деревьев. Преподобный напрягал все силы, стремясь догнать этого человека до того, как Ховоко достиг вершины холма; ибо теперь стало до ужаса ясно, какова была его цель.

Когда Добсон вошел в маленькую лощину, луна исчезла, и преследуемый исчез из виду. Священник напряг слух, чтобы услышать звук шагов во тьме впереди, но тщетно. Вместо этого раздался другой звук.

Барабанный бой в земле. Земля под ногами начала издавать глухой звук; адская дробь приглушенных ударов доносилась до его ушей. Он наткнулся на тьму, в самых глубинах которой гремел ужасный гром. Если бы ему удалось добраться до холма вовремя! Проклятие манило сэра Чарльза, точно так же, как и тех двух работяг. Старейшие собирались вернуть свое!

Задыхаясь и хрипя от недостатка воздуха, священник наконец — то достиг основания маленького холма, на котором лежал алтарь.

Вглядевшись во тьму, он различил размытую фигуру баронета.

Тот почти достиг вершины, и бой барабанов сотрясал холм.

Взгляду Добсона открылось печальное зрелище сэра Чарльза Ховоко, на четвереньках бегущего по склону холма, словно обезумевшее животное. Едва он добрался до вершины, барабанный бой прекратился.

На мгновение воцарилась тишина, и Добсон увидел баронета, вставшего в полный рост, и зачарованно смотревшего в темную дыру у своих ног. Затем с губ сэра Чарльза сорвался вопль ужаса, и спустя мгновение его ноги заскользили в зияющую пасть дыры.

И когда крик захлебнулся, взошла луна, четко вырисовывая напряженную позу баронета на фоне голодного неба.

Потом он полетел вперед и исчез в черной дыре. Но в тот миг преподобный Добсон увидел то, что заставило его метнуться с проклятого места; он увидел в серебристом лунном свете, как из ямы протянулись руки, схватили сэра Чарльза за ноги и утащили на погибель.

Такова эта история. Добсон клялся в этом, и знающие жители деревни склонны были верить ему. Посторонним сообщили, что эти три смерти случайны, и такая правдивая и здравая версия была признана официальной. Другой человек занял усадьбу, и он знает достаточно, чтобы держаться подальше от того, чего не понимает. Местные жители вернулись к тихой жизни, и опровергали все намеки на алтарь, поляну на холме и легенды друидов. Они надеются, что со временем страх забудется, и отрицают веру в истину древнего предания.

Но это не помешало им тщательно восстановить алтарь над той зловещей дырой в холме, и омывать его время от времени свежей, богатой кровью.

Перевод: К. Луковкин

Ваш Друг — Джек Потрошитель

Robert Bloch. «Yours Truly, Jack the Ripper», 1943.

Я окинул взглядом очередного посетителя. Передо мной стоял истинный англичанин, во всяком случае, именно такими их обычно изображают на театральных подмостках. Он посмотрел на меня.

— Сэр Ги Холлис? — поинтересовался я.

— Да, это я. Имею ли честь говорить с мистером Джоном Кэрмоди. психиатром?

Я кивнул и жестом пригласил его сесть. Пока он церемонно усаживался, я успел скользнуть глазами по его фигуре, также заслуживавшей внимания. Сэр Ги был высок, худощав и светловолос. Традиционные усы непослушными пучками торчали по обе стороны. И одет он был, естественно, в костюм из твида. Я мог поклясться, что в жилетке у него спрятан монокль, а свой зонтик он оставил при входе в мой кабинет.

Но больше всего меня интересовало, какого черта этого сотрудника британского посольства занесло ко мне, незнакомцу из Чикаго?

Сэр Холлис сел, но дела не прояснил. Он прокашлялся, нервно огляделся и постучал трубкой о край моего стола. И только после этого заговорил:

— Мистер Кэрмоди, — начал он. — Вам когда-нибудь приходилось слышать о… Джеке Потрошителе?

— Об убийце? — уточнил я.

— Вот именно. О самом чудовищном убийце! О том, кто был похлеще Джека Неуловимого. О Джеке Потрошителе, о Кровавом Джеке.

— Да, я слышал о нем, — как можно спокойнее сказал я.

— А вам известна его история?

— Послушайте, сэр Ги, — перебил я англичанина. — Я думаю, нам не стоит перемалывать обывательские сплетни о похождениях известных преступников.

И тут он снова поразил меня: глубоко вдохнув, он решительно заявил:

— Это не обывательские сплетни, а дело жизни и смерти!

И вдруг его словно прорвало. Через минуту англичанин увлекся до такой степени, что остановить его было уже невозможно. Выбора не оставалось — я приготовился слушать. В конце концов, нам, психиатрам, за то и платят, чтомы выслушиваем всякий бред.

— Валяйте, — сдался я. — Выкладывайте все!

Сэр Ги раскурил трубку и приступил к своему рассказу: «Лондон, — объявил он. — 1888 год. Конец лета и самая ранняя осень. Именно тогда все это и началось. Невесть откуда появилась мрачная фигура Джека Потрошителя — жуткое чудовище с ножом в руке. Его зловещая тень витала по Лондону, в Ист-Энде. Он незаметно проникал в самые злачные уголки Уайтчапеля и Спайтфилдса. Никто не знал, откуда он появился, но он принес с собой смерть. Смерть на острие своего ножа…

Шесть раз опускался этот нож, перерезая горло лондонским потаскухам и проституткам, промышлявшим в трущобах. Седьмое августа — вот дата первого убийства. Ее нашли наутро с тридцатью девятью ножевыми ранами на теле. Страшное убийство! И тридцать первого августа было совершено еще одно. Преступником заинтересовалась пресса. Жители трущоб начали волноваться.

Все жаждали узнать, кто этот кровавый злодей, беспрепятственно проникающий под покровом темноты в узкие переулки и творящий свое черное дело. И. что самое важное, — когда он появится вновь?

Он появился восьмого сентября. Скотланд-Ярд выделил специальных сыщиков. Слухи разрастались, люди только иговорили о зверствах неизвестного.

Убийца в совершенстве владел ножом. Сначала он перерезал горло, а потом вырезал из тела определенные органы. уже после смерти. С исключительным старанием он выбирал свои жертвы и место убийства — никто ни разу не видел и не слышал его. Но сыщики, прогуливаясь утром по переулкам Ист-Энда, находили изуродованные трупы — дело рук Кровавого Джека.

Кто же он такой: безумный хирург, профессиональный убийца, спятивший ученый, дегенерат, сбежавший из сумасшедшего дома, психически больной дворянин или лондонский полицейский?.. Ответа на эти вопросы не было.

А потом в газетах появилось стихотворение. Анонимный стишок, напечатанный с тем чтобы приостановить слухи, только подогрел интерес к преступнику. Вот это четверостишье:

„Я не колдун и не маньяк,

Не враг и не губитель.

Я не убийца. Знайте, я —

Ваш друг Джек Потрошитель.“

И тридцатого сентября он зарезал еще двух женщин.»

Тут я на секунду перебил сэра Ги:

— Все это, конечно, очень интересно… — заметил я, но боюсь, что В моем голосе уже слишком явно сквозил сарказм.

Он нервно мигнул, но рассказа своего не прервал: «Потом в Лондоне наступило затишье. Затишье, пронизанное мучительным страхом. Когда Кровавый Джек появится снова? Его ждали весь октябрь. В каждом темном переулке прятался его призрак. Причем прятался довольно удачно — никто не узнал ничего ни о личности Потрошителя, ни о его намерениях. К началу ноября лондонские проститутки буквально дрожали от страха и неизвестности и каждое утро благодарили бога за то, что еще видят солнце.

И вот наступает девятое ноября. Убитую нашли в ее собственной комнате. Она лежала на кровати мирно и безмятежно, с аккуратно сложенными руками. А рядом с ней так же аккуратно покоились ее голова и сердце. Злодей превзошел самого себя.

В городе началась паника. Но паника эта была уже лишней. И хотя полиция, пресса и все жители Лондона с ужасом ожидали следующего убийства, Джек Потрошитель больше не появился.

Прошел год. Интерес к преступнику начал постепенно стихать, но память о нем осталась. Некоторые говорили, что Джек переехал в Америку, другие утверждали, будто он совершил самоубийство. В те годы многое и говорили, и писали на эту тему. Появлялись самые разные теории, гипотезы, аргументы, выходили даже целые трактаты о нем. Но до сих пор так никто и не знает, кто он — этот Джек Потрошитель. И для чего совершал свои убийства. А также — почему этиубийства неожиданно прекратились.»

Сэр Ги замолчал. Очевидно, он ожидал от меня каких-то комментариев.

— Вы прекрасно изложили мне всю историю. — сказал я. — Хотя, на мой взгляд, и с небольшим предубеждением…

— Но у меня есть документы, — возразил англичанин. — Я собрал целую коллекцию данных и тщательно изучил их!

Я встал.

— Ну что ж, — тут я притворно зевнул и потянулся. — Мне понравилась ваша сказка, сэр Ги. Как раз такие и рассказывают перед сном. С вашей стороны было очень любезно оставить все дела в британском посольстве, навестить бедного психиатра и позабавить его милыми анекдотами.

Я знал, что этим только подстрекну его.

— Я думаю, вам будет интересно узнать, почему же я все-таки занялся этим? — резко спросил он.

— Да. Именно это я и хотел выяснить. Почему вас это так интересует?

— Потому что, — многозначительно подняв палец вверх, сообщил мне сэр Ги, — сейчас я напал на след Джека Потрошителя. И у меня есть все основания полагать, что он здесь — в Чикаго!

Я сел. На этот раз заморгал уже я.

— Повторите еще раз, — заикаясь, попросил я англичанина.

— Джек Потрошитель жив! Он здесь, в Чикаго, и я собираюсь его найти.

— Подождите минуточку, — перебил я его. — ПОДОЖДИТЕ МИНУТОЧКУ!

Но он не улыбался. И не шутил.

— Послушайте, — сказал я. — Когда, вы говорите, были совершены эти убийства?

— С августа по ноябрь 1888 года.

— То есть почти шестьдесят лет назад? Позвольте, но если Джек Потрошитель был тогда взрослым человеком, то сейчас он наверняка уже умер. Да даже если бы он только родился в том году, сейчас ему было бы уже пятьдесят семь лет!

— Неужели? — хитро улыбнулся сэр Ги. — Неужели ему было бы пятьдесят семь? Или, можно сказать, ей было бы. Потому что Джек Потрошитель мог оказаться и женщиной. И вообще кем угодно!

— Сэр Ги, — сказал я. — Вы, по-моему, пришли как раз туда, куда вам надо. Вы несомненно нуждаетесь в помощи психиатра.

— Возможно. Но скажите мне, мистер Кэрмоди, вы действительно считаете меня сумасшедшим?

Я посмотрел на него и пожал плечами. Но пришлось отвечать правду:

— Честно говоря, нет.

— Тогда, может быть, вы послушаете, почему я считаю, что Джек Потрошитель до сих пор жив?

— Непременно.

Сэр Ги глубоко вздохнул.

«Тридцать лет я изучал эти убийства. Я был на местах происшествий, разговаривал с официальными лицами, виделся с друзьями и знакомыми несчастных убитых потаскушек. Целыми днями я бродил по районам убийств с людьми, имевшими хоть малейшее отношение к этому делу. Я собрал целую библиотеку из материалов, посвященных Джеку Потрошителю, проштудировал самые безумные идеи и предположения.

И я кое-что понял. Не так уж и много, но кое-что. Не буду долго утомлять вас своими рассуждениями, однако скажу, что была и еще одна сторона моих исследований, которая тоже принесла свои плоды: я изучал нераскрытые убийства. Я мог бы показать пам вырезки из газет многих городов земного шара — Сан-Франциско, Шанхай, Калькутта, Омск, Париж, Берлин, Претория, Каир, Милан. Аделаида…

Здесь-то я и напал на след, на некую закономерность. Эти нераскрытые убийства… Зарезанные женщины… Когда после смерти были вынуты отдельные органы. Да, я шел по его кровавому следу от Нью-Йорка на запад через весь континент, к берегам Тихого океана. Оттуда — в Африку. Во время первой мировой войны он находился в Европе. Потом перебрался в Южную Америку. А с 1930 года — снова в США. Я тщательно изучил восемьдесят семь похожих убийств, и, с точки зрения опытного криминолога, все они — дело рук Джека Потрошителя.

Совсем недавно произошли так называемые „убийства с расчленением“ в Кливленде. Помните? Страшная цепь преступлений! И, наконец, за последние шесть месяцев — два случая в Чикаго. Один в Южном Дирборне, второй — где-то в Холстеде, Такие же самые убийства, та же технология. Могу вас уверить, что все эти преступления — работа Кровавого Джека!»

Я улыбнулся.

— Что ж, неплохая теория. Я не буду спрашивать, какие у вас есть доказательства или какие дедукционные методы вы применяли… Вы криминолог, вам и карты в руки, и я поверю вам на слово. Но объясните мне только одно. Так, сущую безделицу, но, может быть, о ней тоже стоит упомянуть.

— Что же это такое? — надменно спросил сэр Ги.

— Как же может человек, ну, скажем, лет восьмидесяти пяти, совершать подобные преступления? Ведь если в 1888 году Потрошителю было, допустим, тридцать, то теперь ему никак не меньше восьмидесяти!

Сэр Ги долго молчал. Я уже было вздохнул с облегчением, как вдруг он снова заговорил:

— А что, если он НЕ СТАРЕЛ? — прошептал англичанин.

— Что?!

— Предположите, что Джек Потрошитель не старел. Представьте себе на минуту, что он до сих пор выглядит, как юноша.

— Прекрасно, — сказал я. — Я могу предположить это на минуту. Но ровно через минуту я должен буду перестатьпредполагать и позвать своих санитаров, чтобы вас связали.

— Я говорю вполне серьезно! — возмутился сэр Ги.

— Все вы серьезные, — с тоской процедил я. глядя в окно. — И это самое печальное. Вам так не кажется? Все сумасшедшие уверены в том, что слышат голоса и видят демонов. Но тем не менее мы держим их в изоляторах.

Это было уже откровенной жестокостью с моей стороны, но на него подействовало. Он встал и заглянул мне в лицо.

— Да. это безумная теория, я с вами согласен, — с жаром воскликнул он. — Но все теории, касающиеся Джека Потрошителя — сумасшедшие. Хотя бы мысль о том, что он был врачом. Или женщиной. Ведь оснований утверждать это не было никаких! Не оставалось ни свидетелей, ни следов. Поэтому моя теория ничуть не хуже прочих.

— Но люди стареют, черт возьми! — не выдержал я. — Врачи, маньяки, женщины — все.

— А как насчет некромантов?

— Некромантов?

— Да. все эти чародеи, колдуны, кудесники… Те, кто занимается черной магией…

— Ну и что же насчет колдунов? — насторожился я.

— Я изучал это, — сказал сэр Ги. — Я все изучал. Какое-то время я занимался датами убийств. И выявил закономерность, определенный ритм. Ритм солнечный, лунный и звездный. Так сказать, астральный аспект, астрологическую сторону дела…

Ситуация прояснялась: он явно был ненормальным. Но все же я вынужден был слушать его дальше.

— Представьте себе, что Джек Потрошитель совершал убийства не просто ради самих убийств, как это делают заурядные маньяки, а что ему нужно было приносить жертвы.

— Какие еще жертвы? — спросил я уже с явной безнадежностью в голосе.

Сэр Ги пожал плечами.

— Говорят, что если пролить кровь для нечистых богов, то они одарят вас. Но только, если эта кровь будет пролита в определенное время, когда благоприятно располагаются луна и звезды, и при соблюдении определенного ритуала… Воттогда они и даруют вам молодость. Вечную молодость…

— Но это же бред!

— Нет. Это — Джек Потрошитель. Я встал.

— Это весьма занимательная теория, — сказал я. — Но, сэр Ги, теперь меня интересует только одно — почему вы пришли сюда и все это мне рассказываете? Ведь я не специалист но колдовству, не полицейский и не криминолог. Я психиатр и не вижу тут никакой связи…

Англичанин неожиданно заулыбался.

— Итак, вы заинтересовались? — спросил он.

— Ну, хорошо. Я заинтересовался. Допустим, в этом что-то есть.

— Конечно же, есть! Но сначала мне нужно было убедиться, что вы действительно заинтересуетесь. Теперь я могупосвятить вас в свой план.

— И что же это за план?

Сэр Ги пристально посмотрел на меня.

— Мистер Кэрмоди. — торжественно произнес он. — Мы с вами поймаем Джека Потрошителя!

* * *

Так все это и началось. Я специально рассказал о нашей первой встрече со всеми подробностями, потому что считаю ее очень важным моментом: наш разговор проливает свет не только на характер сэра Ги и его манеры, но и позволяет понять, что все, случившееся потом…

Но к этому я еще со временем подойду.

Идея сэра Ги была довольно проста. Это была даже не идея, а своего рода интуитивный толчок.

«Вы знаете здесь массу людей, — сказал он. — Я уже справлялся об этом. Поэтому вы показались мне идеальным человеком для моего плана. Среди ваших знакомых много писателей, художников, поэтов — так называемых „представителей творческой интеллигенции“. В сущности — это богема, странные и экзотические люди.

По некоторым причинам — нет смысла их называть — я пришел к заключению, что Джек Потрошитель принадлежит именно к этому кругу людей. Он очень эксцентричен. И я думаю, что если вы познакомите меня со своими друзьями, то вскоре я смогу так или иначе выйти на его след.»

— Ну, я-то согласен. — ответил я англичанину. — Но только как вы собираетесь его искать? Ведь вы утверждаете, что он может оказаться кем угодно. И жить где угодно. А вы даже не имеете представления о том, как он выглядит. Он может быть и стариком, и молодым человеком. Вы же сами только что говорили, что Джек Потрошитель — это внешность на любой вкус: богач, бедняк, нищий, вор, врач, адвокат… По-моему, у вас нет никаких шансов опознать его.

— Посмотрим, — вздохнул сэр Ги. — Но найти его я просто обязан. И причем немедленно.

— А к чему такая спешка? Англичанин снова вздохнул.

— Потому что через два дня он опять совершит убийство.

— Вы и этом уверены?

— Абсолютно, как в движении звезд. Я же все рассчитал — убийства подчиняются определенному астрономическому ритму. Если, как я предполагаю, он совершает эти убийства для омоложения, то ему нужно принести следующую жертву в течение ближайших двух дней. Вспомните даты его первых убийств в Лондоне: седьмое августа, затем 31 августа, восьмое сентября, тридцатое сентября, девятое ноября. Перерывы идут в 24 дня, 9 дней и 22 дня — тогда он убивает сразу двоих — а потом наступает затишье на 40 дней. Конечно, между этими числами тоже происходили убийства. Так и должно быть. Но они или раскрывались, или же не приписываются ему.

Во всяком случае, руководствуясь своими записями, я смог рассчитать его ритм. И со всей определенностью говорю вам. что в течение двух ближайших диен будет совершено еще одно преступление. Поэтому мне надо немедленно разыскать его, прежде чем он успеет совершить очередное убийство.

— И все же мне непонятно, зачем вам понадобился я.

— Возьмите меня в гости, — сказал сэр Ги. — Представьте своим знакомым, свозите на вечеринки…

— Но с кого начать? Насколько мне известно, все мои богемные друзья, несмотря на свою эксцентричность, — вполне нормальные люди.

— И Потрошитель тоже нормальный. Абсолютно нормальный. За исключением некоторых ночей. — И опять в глазах сэра Ги я увидел какую-то пустоту и отчужденность. — И тогда он становится патологическим чудовищем, не имеющим возраста, он ползет вперед с единственной целью — убить. И звезды сияют ему, когда он идет убивать.

— Ну, хорошо, — сдался я. — Хорошо. Я возьму вас на вечернику, сэр Ги. Я и сам хотел куда-нибудь пойти. В конце концов, мне необходимо выпить после всего, что вы тут нарассказывали.

Мы обсудили план. И в этот же вечер я взял его с собой в студию Лестера Бастона.

Пока мы поднимались в лифте на верхний этаж дома, я успел предупредить сэра Ги:

— Бастон — настоящий сумасброд. И все его гости тоже. Так что будьте готовы ко всему.

— Уже готов, — сэр Ги Холлис был абсолютно серьезен. Он сунул руку в карман брюк и вынул оттуда пистолет.

— Какого черта?! — начал было я.

— Если я увижу его, то должен быть наготове, — прервал меня англичанин. Он не улыбался.

— Послушайте, не можете же вы веселиться на вечеринке с заряженным пистолетом в кармане!

— Не волнуйтесь. Глупостей я не наделаю.

Я задумался. По моему мнению, сэр Ги все же был не вполне здоров.

Мы вышли из лифта и направились к квартире Бастона.

— Между прочим, — прошептал я, — как вы хотите, чтобы я вас представил? Должен ли я им сообщать, кто вы такой и что здесь делаете?

— Мне безразлично. Наверное, лучше сказать всю правду.

— А вам не кажется, что Потрошитель — если вдруг произойдет чудо, и он окажется среди нас — немедленно скроется или замаскируется?

— Мне кажется, что от шока, который произведет мое признание, что я охочусь за ним, он чем-нибудь обязательно выдаст себя, — парировал сэр Ги.

— Из вас получился бы неплохой психиатр, — заметил я. — По крайней мере в психологическом отношении ваша теория — не самая худшая. Но я вас хочу предупредить, что над вами будут подшучивать. Это совершенно безумная компании!

Сэр Ги улыбнулся.

— Я готов, — произнес он. — И кроме того, у меня есть кое-какой план. Поэтому не удивляйтесь ничему, что я сделаю. — предупредил он.

Я кивнул и постучался в дверь.

Бастон открыл дверь сам и молча проводил нас в просторный холл. Глаза у него уже были такого же цвета, как вишенки, плавающие в его коктейле. Некоторое время он очень серьезно рассматривал нас, мерно покачиваясь из стороны в сторону. Потом прищурился и, придирчиво осмотрев мою фетровую шляпу и усы сэра Ги, громогласно объявил:

— Ба! К нам явились Плотник и Морж! Я представил сэра Ги.

— Добро пожаловать, — просиял Бастон и изысканным жестом пригласил нас пройти в шумную гостиную. Сам он нетвердой походкой двинулся вслед за нами.

Еще из холла я увидел множество людей, снующих по комнате в сигаретном дыму. Вечеринка только начиналась, но каждый гость уже держал в руке стакан со спиртным, и лица у всех были раскрасневшиеся. В углу кто-то в полную громкость играл на пианино марш из «Любви к трем апельсинам», но это ничуть не мешало азартной игре в кости, которая шла полным ходом в другом углу.

Прокофьев не смог состязаться с любителями поиграть, и костяшки клавиш гремели не громче, чем игральные кости.

Сэр Ги сразу же воспользовался своим моноклем. Он увидел здесь поэтессу Ла Верне Гоннистер, встретился взглядом с Гими Крэликом. Гими лежал на полу и безутешно рыдал до тех пор, пока проходящий мимо за выпивкой Дик Пул не наступил ему случайно на живот.

Англичанин услышал, как коммерческая художница Надя Вилинофф говорила Джону Окдатту, что татуировка на нем просто безобразная и безвкусная, а потом увидел, как Бэркли Мелтон полз куда-то под обеденным столом вместе с супругой Джонни Окдатта.

Эти наблюдения могли бы продолжаться до бесконечности, если бы неожиданно Лестер Бастон не вышел на середину ковра и не разбил большую вазу, чтобы привлечь всеобщее внимание.

— Сегодня среди нас присутствуют почетные гости, — выкрикнул Лестер, указав пустым стаканом в нашу сторону. — Не кто иные, как Плотник и Морж. Морж — это сэр Ги Холлис, кто-то там из британского посольства. А Плотник, как вам известно, это наш дорогой Джон Кэрмоди, известный фармацевт и продавец мази от либидо.

Потом он повернулся, ухватил сэра Ги за рукав и вытащил на середину комнаты. На секунду мне показалось, что Холлис будет упираться, но он успел подмигнуть мне, и я успокоился. Видимо, он действительно был готов ко всему.

— У нас есть обычай, сэр Ги, — громко произнес Бастон, — подвергать всех наших новых друзей перекрестному допросу. Это просто небольшая формальность наших совершенно официальных собраний, понимаете? Вы готовы ответить на все наши вопросы?

Сэр Гн кивнул и хитро ухмыльнулся.

— Вот и хорошо, — пробурчал Бастон. — Друзья мои, я отдаю вам на растерзание нашего английского гостя. Пожалуйста, ваши вопросы…

И тут началась потеха. Я очень хотел послушать, но в эту минуту меня заметила Лидия Дэр и утащила с собой в вестибюль, как всегда уверяя на ходу, что она ждала меня и только меня целую вечность.

К тому времени, как мне удалось отделаться от нее я вернуться в гостиную, импровизированный допрос был уже в полном разгаре. По реакции толпы я понял, что сэр Ги отлично справляется со своей ролью.

И тут сам Бастон выступил вперед и задал вопрос, который спутал все наши карты:

— Но что же все-таки привело вас сюда, к нам? Какова ваша миссия, милый Морж?

— Я ищу Джека Потрошителя.

Тут, как вполне понятно, в гостиной наступила тишина.

Наверное, все были потрясены сказанным. Так же, как и я, когда впервые услышал от сэра Ги это имя. Я оглядел своих соседей и задумался:

«Ла Верне Гоннистер. Гими Крэлик. Совершенно безобидные люди. Дик Пул, Надя Вилинофф, Джонни Окдатт с женой, Бэркли Мелтон, Лидия Дэр — все совершенно безобидные.

Но какая натянутая улыбка у Дика Пула! И какая самоуверенная, чуть заметная для окружающих ухмылка на лице Бэркли Мелтона!..»

Конечно, все это было нелепо, я понимаю сам. Но впервые в жизни я посмотрел на этих людей с другой стороны: я задумался об их жизни — о тех секретах, которые они могли иметь за пределами наших вечеринок.

«Сколько же людей могут хранить свои тайны, а перед другими просто притворяться?

Кто из них мог бы поклоняться дьяволу и приносить ему страшные кровавые жертвы?

Даже сам Лестер Бастон запросто мог оказаться „темной лошадкой“!»

Через некоторое время мне показалось, что мое настроение начало передаваться и всей компании. Я увидел вокруг себя вопросительные взгляды.

Сэр Ги стоял в середине, и могу поклясться, что он сознавал, какую заварил кашу, и молча наслаждался этим.

Я рассуждал про себя, почему же он такой странный и непонятный. И зачем ему так понадобился этот Джек Потрошитель? Может быть, ему самому есть что скрывать?..

Как всегда, первым опомнился Бастон и помог разрешить это недоразумение. Он все перевел в шутку.

— А ведь сэр Морж не шутит, друзья мои, — сказал он и похлопал сэра Ги по спине, потом обнял его и произнес: — Наш брат из Англии действительно напал на след известного сказочного убийцы. А вы же помните, я надеюсь, Джека Потрошителя? Это был большой шутник в старые добрые времена, особенно когда выходил на промысел…

Так вот, у Моржа есть кое-какие соображения, и он считает, что Потрошитель еще жив и рыщет сейчас по Чикаго с бойскаутским ножом в кармане. А известно ли вам, — тут Бастон па секунду замолчал и продолжил уже суфлерским шепотом, — что у него есть все основания полагать, что Джек Потрошитель сегодня находится среди нас?

Как и ожидалось, эта фраза была встречена взрывом смеха и благодарными улыбками дам. Бастон с укором посмотрел на Лидию Дэр.

— А девушкам тоже не надо смеяться, — многозначительно заметил он, погрозив ей пальцем. — Вы же знаете, что Джек Потрошитель может оказаться и женщиной — этакой Джилл Потрошительницей…

— Вы хотите сказать, что на самом деле подозреваете одного из нас? — взвизгнула Ла Берне Гоннистер и нервно улыбнулась сэру Ги. — Но ведь этот самый Джек Потрошитель исчез целую вечность назад, разве нет? В 1888 году!

— Ага! — перебил ее Бастон. — Откуда вам так много известно, юная леди? Это подозрительно' Следите за ней, сэр Ги, она может оказаться и не такой уж молоденькой. У этих поэтесс всегда темное прошлое.

Напряжение прошло, общее настроение повышалось, и ситуация переросла я обычную шутку. Пианист смотрел на клавиши, размышляя, что бы повеселее сейчас сыграть, а Лидия Дэр уже поглядывала на кухню, где стояли готовыекоктейли.

И тут Бастон сказал:

— А знаете что? У Моржа есть пистолет.

Одной рукой он быстро нащупал в кармане у сэра Ги пистолет и, прежде чем тот успел опомниться, вынул его.

Я уставился на сэра Ги, подумав, что Лестер, очевидно, зашел чересчур далеко. Но англичанин снова подмигнул мне, и я вспомнил, что он просил меня ни о чем не беспокоиться.

Итак, я стал ждать, что же пьяный Бастон придумает дальше.

— Давайте будем честными с нашим другом Моржом, — выкрикнул он. — Он приехал из далекой Англии, чтобы попасть к нам на вечеринку и выполнить свою миссию до конца. Если никто из вас не собирается добровольно сознаваться, то я предлагаю дать ему возможность самому выяснить истину.

— Это каким же образом? — спросил Джонни Окдатт.

— На одну минуту я выключу свет. А сэр Ги будет стоять здесь с пистолетом в руке. Если кто-то из нас — Джек Потрошитель, то у него появится возможность или сбежать или — ну, скажем, покончить навсегда со своим преследователем. Так будет честно.

С моей точки зрения это было еще глупей, чем прозвучало. Но почему-то всем затея понравилась. Сэр Ги протестовал, но его уже не было слышно в общем шуме и гомоне, который последовал сразу же за предложением Бастона. И прежде чем я успел подойти к толпе поближе, чтобы высказать свое мнение на этот счет. Лестер протянул руку к выключателю, и все замолчали.

— Никто не шевелится, — произнес Бастон с напускной торжественностью. — В течение одной минуты мы остаемся в темноте, а возможно, что и во власти убийцы. По истечении этого времени я включу свет, и мы посмотрим, все ли остались на местах. Выбирайте своих соседей, дамы и господа!

И тут свет погас. Кто-то засмеялся.

Я услышал в темноте какие-то шаги и бормотание. Потом чья-то рука провела по моему лицу. Мои наручные часы затикали особенно громко. Но еще громче доносился до меня другой стук. Это билось мое собственное сердце.

Стоять в темноте в компании подвыпивших идиотов было и совсем уж нелепо. Но тем не менее какой-то настоящий ужас вползал в комнату по этому бархатному мраку.

Я подумал, что так же незаметно входил и Джек Потрошитель. И в руке у этого безумца был нож.

Однако, всходи из человеческих законов, Потрошитель мертв и превратился в прах уже много лет назад.

Но только, когда вы стоите в темноте, все человеческие законы постепенно тают, ибо здесь действуют лишь законы темноты; она прячет и защищает вас, и маска спадает с вашего лица. И вот внутри вас что-то растет, переполняет душу, и появляется какая-то пока еще неосознанная, бесформенная, но непреодолимая жажда, цель, которая сродни только самой темноте…

И тут раздался голос сэра Ги.

После этого я услышал, как что-то упало на пол. Бастон включил свет. Все вскрикнули.

На полу лежал сэр Ги Холлис, тело его было неподвижно распростерто на ковре. В руке он все еще сжимал пистолет.

Я посмотрел на лица присутствующих и удивился тому, как много всяких выражении может создавать чувство страха.

Все гости были на месте, из комнаты никто не исчез. И тем не менее сэр Ги неподвижно лежал на ковре… Ла Верне Гоннистер плакала и отворачивалась.

— Все в порядке! — Холлис вскочил на ноги. Он улыбался. — Неплохой эксперимент, а? Если бы среди вас оказался Джек Потрошитель и решил бы, что меня убили, то он наверняка бы чем-нибудь выдал себя в тот момент, когда зажегся свет в все увидели меня на полу.

Поэтому я убежден в полной невиновности вас всех вместе взятых и каждого в отдельности. Это был розыгрыш, друзья мои!

Изумленные гости начали медленно обступать его.

— Может быть, нам пора идти, Джон? — спросил он меня. — Мне кажется, уже становится поздно.

Англичанин повернулся и направился к выходу. Я последовал за ним. Никто не проронил ни слова.

В общем, вечерника после этого стала уже неинтересной.

* * *

Как мы и договорились, на следующий вечер я встретился с сэром Ги на углу 29-й улицы и Южного Холстеда.

После вчерашних событий я был готов уже ко всему на свете. Но сэр Ги выглядел вполне заурядно, он стоял, прислонившись спиной к зданию, и немного сгорбился, ожидая моего появления.

— Ага! — крикнул я и с разбегу наскочил на него. Он улыбнулся. И только едва заметное движение руки к карману с пистолетом выдало его.

— Все готово для охоты? — весело спросил я.

— Да, — кивнул англичанин. — Я рад, что вы решили встретиться со мной безо всяких расспросов, — сказал он. — Это значит, что вы мне доверяете.

С этими словами он взял меня под руку и повел по улице.

— Посмотрите, Джон, какой сегодня туман, — сказал сэр Ги. — Прямо как в Лондоне.

Я кивнул.

— И довольно холодно для ноября…

Я снова кивнул и передернулся от холода. Било действительно очень сыро.

— Забавно, — удивлялся сэр Ги. — Лондонский туман и ноябрь. И место, и время убийств Потрошителя.

Я усмехнулся в темноте.

— Позвольте вам напомнить, сэр Ги, что это не Лондон, а Чикаго. И сейчас не ноябрь 1888 года; с тех пор прошло уже пятьдесят с лишним лет.

Холлис улыбнулся в ответ, но как-то нехорошо.

— Вот в этом я нс совсем уверен, — мрачно проворчал он. — Оглянитесь вокруг. Посмотрите на эти темные переулки. Они так напоминают Ист-Энд! И уж им-то никак не меньше пятидесяти лет.

— Мы сейчас в негритянском районе Саут Кларк Стрит, — оборвал его я. — И мне до сих пор не понятно, зачем вы притащили меня сюда.

— По интуиции, — признался англичанин. — Исключительно по интуиции, Джон. Я хочу побродить по этим местам. Здешние переулки очень похожи на те трущобы, где совершал свои убийства Кровавый Джек. И вот здесь-то, Джон, мы его и поймаем. Да, это произойдет не при ярком свете богемных вечеринок, а именно здесь, в темноте. В темноте, где он сидит и поджидает своего часа.

— Поэтому вы и принесли с собой пистолет? — спросил я, не в силах более скрывать нервного сарказма в голосе.

Все эти разговоры о необходимости поймать Джека Потрошителя, как оказалось, сильно подорвали мое душевное равновесие — гораздо сильнее, чем я мог предположить.

— Возможно, что нам понадобится пистолет, — задумчиво произнес сэр Ги. — И кроме того, сегодня особая ночь.

Я вздохнул. Мы брели по затуманенным пустым улочкам. Иногда нам встречались фонари, освещавшие входы забегаловок, но в других местах было совершенно темно. А мы все шли и шли по темным зловещим переулкам.

Мы ползли сквозь туман, как две жалкие личинки, барахтаясь в его сплошной пелене.

Когда эта мысль посетила меня, я невольно вздрогнул и поморщился; атмосфера начинала действовать мне на нервы. И я подумал, что если не возьму себя в руки, то стану таким же полоумным, как и сэр Ги.

— Неужели вы не видите, что здесь нет ни души? — наконец спросил я, нетерпеливо дернув его за рукав.

— Он обязательно должен появиться, — тихо ответил англичанин. — Его притянет сюда. Именно этого я и жду. Злое место привлекает зло, и он всегда совершает свои убийства в трущобах. Понимаете, это его слабость; у него прямо-таки страсть к бедным районам. И кроме того, женщины, которых он приносит в жертву, все время болтаются без дела в дешевых пивных и забегаловках больших городов.

Я улыбнулся.

— Ну, тогда давайте зайдем в какую-нибудь пивную или забегаловку, — предложил я. — А то я замерз и мне нужно выпить. Этот проклятый туман ломит кости. Вы, англичане, легко его переносите, а я люблю сидеть в тепле, и когда при этом вокруг сухо.

Мы перешли на другую сторону улицы и свернули за угол. Впереди сквозь белые облака тумана я различил тусклый свет оголенной лампочки, сигнализирующей о близости пивной.

— Давайте попробуем зайти, — опять предложил я. — А то меня начинает знобить.

— Хорошо, ведите меня, — согласился сэр Ги.

Мы двинулись вниз по переулку и остановились перед входом в пивную. Я заглянул в окно.

— Чего же вы ждете? — недоуменно спросил он.

— Я просто смотрю, кто там внутри, — объяснил я. — Это очень опасное место, сэр Ги. Никогда нельзя предсказать, что здесь может произойти. И я предпочитаю обходить подобные места стороной. В этом негритянском районе не очень-то жалуют белых посетителей.

— Это вы правильно решили. Джон. Через минуту я закончил свой осмотр.

— Похоже, внутри никого. Давайте зайдем.

Мы вошли в темный бар. Одинокая пыльная лампочка слабо мерцала над стойкой, но совсем не освещала внутренние кабины и столики.

За стойкой сидел огромный негр — эдакий черный великан с выступающей нижней челюстью и обезьяноподобным туловищем. Он почти не шевельнулся, когда мы вошли, но глаза его сразу же приоткрылись, и я понял, что он заметил нас и теперь рассматривает.

— Добрый вечер, — сказал я.

Негр не торопился отвечать. Сперва он хорошенько оглядел нас, а потом ухмыльнулся.

— Добрый вечер, джентльмены. Что желаете?

— Джин, — решил я. — Два джина. На улице очень холодно.

— Отлично, джентльмены.

Он налил джин, я расплатился и отнес стаканы к столику. Мы с сэром Ги тут же опорожнили их. Огненная жидкость сразу согрела нас.

Я снова подошел к бару и взял целую бутылку. Мы налили себе еще по одной. Огромный негр опять закрыл глаза и задремал, время от времени приоткрывая один глаз, чтобы следить за нашими действиями.

Часы над стойкой медленно отсчитывали секунды. На улице поднимался сильный ветер, разрывая туман в клочки. А мы с Холлисом спокойно сидели в теплом местечке и попивали свой джин.

Англичанин начал беседу, и вокруг нас собрались тени.

Сэр Ги говорил очень много и страстно. Сначала он повторил мне все, что рассказывал в моем кабинете в первый день нашего знакомства, как будто я должен был услышать это впервые. Бедные больные, которых преследует навязчивая идея, обычно именно так себя и ведут.

Я слушал его очень внимательно. Потом налил ему джина. Потом еще раз.

Но алкоголь только сильнее развязал его язык. Как же он распространялся на эту тему! О ритуальных убийствах и продлении жизни неестественным путем — вся эта волшебная сказка вновь прошла перед моим мысленным взором. И конечно, Холлис не забывал добавлять, что, по его мнению, Потрошитель должен встретиться с ним именно сегодня.

Наверное, я поддразнивал его, и он распалялся все больше и больше.

— Ну ладно, — сказал я, не сдерживая нетерпения в голосе. — Давайте представим себе, что ваша теория верна. Даже если для этого нам придется забыть на время о законах природы и уверовать во множество предрассудков.

Но так и быть, ради поддержания разговора давайте допустим, что вы правы. Пусть Джек Потрошитель обнаружил способ продлевать собственную жизнь, принося в жертву людей. Как вы считаете, он долго путешествовал по всему свету, а сейчас находится в Чикаго и собирается совершить очередное убийство. Другими словами, давайте предположим, что все, о чем вы тут говорили — это святая истина. Ну и что из этого?

— Как это «что из этого»? — с возмущением воскликнул сэр Ги.

— Очень просто — что из этого?! — взорвался я. — Если все ваши бредовые рассказы и являются истиной, это еще не значит, что если вы будете преспокойно сидеть в этой чахлой забегаловке, то Джек Потрошитель непременно явится сюда и даст вам либо убить себя, либо выдать полиции. И, честно говоря, я толком не представляю себе, что вы будете с ним делать, если произойдет чудо и вы все же встретитесь.

Сэр Ги чуть не поперхнулся джином.

— Я схвачу эту грязную свинью, — сказал он, — поймаю его и выдам государству вместе со всеми бумагами и доказательствами в документах, которые я собирал много лет. Я потратил целое состояние, занимаясь этим делом, слышите вы, целое состояние! Если я найду его, то будут раскрыты сотни нераскрытых убийств, я уверен в этом.

Говорю вам, дикий зверь еще на свободе! Этот не имеющий возраста вечный зверь, приносящий в жертву темным богам человеческую кровь!

«Готово дело… — подумал я. — Неужели полбутылки спиртного могут вызвать у нормального человека такой словесный понос?» Но это было уже неважно. Сэр Ги налил себе еще. Я сидел и размышлял, что же мне с ним делать. Он быстро приближался к истерическому состоянию пьяницы.

— Вот еще что, — сказал я, но уже скорее для поддержания разговора, чем для получения информации. — Вы так и не объяснили мне, почему вы рассчитываете, что Джек Потрошитель непременно придет сюда.

— Он будет здесь, — уверенно заявил англичанин, — Я ясновидящим. Я это знаю.

Сэр Ги не был ясновидящим. Он был пьяным.

Все это начинало сильно действовать мне на нервы и порядком раздражать. Мы просидели уже целый час, и все это время я вынужден был выслушивать пьяную болтовню идиота. В конце концов, он не был моим постоянным пациентом.

— Ну хватит, — сказал я и рукой преградил сэру Ги путь к полупустой бутылке. — Вы и так много выпили. У меня есть предложение: давайте найдем такси и уберемся отсюда. Становится уже поздно, а ваш неуловимый друг, похоже, и не думает появляться.

Завтра я на вашем месте передал бы все бумаги и документы Федеральному Бюро Расследовании. Если вы действительно так уверены в своей дикой версии, то они могли бы заняться этим и найти вашего преступника не хуже вас.

— Нет, — заупрямился англичанин. — Никаких такси!

— Но все равно, давайте уйдем отсюда. — сказал я, взглянув на часы. — Уже за полночь.

Сэр Ги вздохнул, пожал плечами и, пошатываясь, поднялся. Подходя к двери, он вдруг достал из кармана пистолет.

— Послушайте-ка, дайте мне его сюда, — шепнул я, чтобы не услышал бармен. — Нельзя ходить по улицам в пьяном виде и размахивать оружием.

Я отобрал у него пистолет и сунул к себе в пальто. Потом взял сэра Ги под руку и вывел на улицу. Негр даже не посмотрел на нас, когда мы уходили.

Через минуту мы стояли на тротуаре и дрожали от холода, не зная, куда дальше идти. Туман усилился. Не было видно даже другой стороны переулка. Было очень холодно, сыро и темно. Несмотря на туман, нам в спину постоянно дул ветер, нашептывая что-то тоскливое и зловещее. Свежий воздух подействовал на сэра Ги именно так, как я и предполагал: туман и винные пары не очень удачно сочетаются. Он весь подался вперед, будто высматривая что-то во мгле.

Несмотря на свое состояние, он, видимо, все еще ожидал, что из тумана навстречу ему возникнет фигура преступника.

Я посмотрел на него с отвращением.

— Детская наивность, — проворчал я. — Джек Потрошитель, вот уж действительно! Ваше хобби, по-моему, слишком далеко зашло!

— Хобби? — он пристально посмотрел мне в глаза. Сквозь туман я увидел его искаженное лицо. — Вы называете это «хобби»?

— А как же еще? — огрызнулся я. — Какого черта вас так интересует этот мифический убийца?

Я держал его за руку и не мог отвести взгляда.

— В Лондоне, — прошептал он, — в 1888 году, одной из тех потаскушек была моя мать.

— Что?!

Но сэр Ги не слышал меня. Он продолжал:

— Потом меня разыскал отец и усыновил. И мы с ним поклялись отдать свои жизни на поиски Потрошителя. Сначала этим занимался отец. Но он умер в Голливуде в 1926 году, когда уже напал на след негодяя. Говорят, что его зарезали в пьяной драке. Но я-то знаю, кто был этот неизвестный убийца…

Поэтому делом занялся я сам. понимаете, Джон? Я продолжил дело своего отца. И буду продолжать его до тех пор, пока не найду этого мерзавца и не убью своими руками!

Он отобрал жизнь у моей матери и сотни других людей, чтобы жить самому своей дьявольской жизнью. Он питается кровью, как вампир. Как упырь, он живет за счет чужой смерти. Как бешеный зверь, оп живет в мире только затем, чтобы убивать. Он хитер, он чертовски хитер. Но я не успокоюсь, пока не разыщу его, никогда не успокоюсь!

И тут я поверил ему: он не сдастся. Это была уже не пьяная болтовня. Он оказался настоящим фанатиком, таким же решительным и безжалостным, как и сам Джек.

Завтра он протрезвеет и будет продолжать свои поиски. Возможно, он отдаст собранные бумаги в ФБР. Рано или поздно, с его настойчивостью и с его серьезными мотивами, он добьется своего. Я с самого начала догадывался, что у него есть своя веская причина.

— Пойдемте, — сказал я, увлекая его в туман.

— Подождите минуточку, — уперся сэр Ги. — Отдайте мне назад мой пистолет.

Он немного пригнулся.

— Я чувствую себя лучше, когда он при мне. Англичанин всем телом навалился на меня в темноте. Я хотел оттолкнуть его, но он настаивал:

— Ну отдайте же мне пистолет, Джон, — требовал он.

— Ладно, — сказал я и сунул руку в карман пальто. Через секунду я вынул ее.

— Но это же не пистолет, — в ужасе завопил он. — Это нож!

— Знаю.

Я резко схватил его свободной рукой.

— Джон!! — закричал сэр Ги Холл.

— Да хватит вам называть меня Джоном, — прошипел я и занес клинок над его головой. — Зовите меня просто — Джек.

Перевод: С. Алукард, В. Терещенко

Игрушка для Джульетты[8]

Robert Bloch, Harlan Ellison. «A Toy for Juliette», 1967.

Джульетта вошла в свою спальню, улыбнулась, и тысяча Джульетт улыбнулись ей в ответ. Потому что все стены были зеркальными; даже потолок отражал ее образ.

Со всех сторон на нее глядело очаровательное лицо, обрамленное золотыми кудрями. Лицо ребенка, лицо ангела. Разительный контраст зрелому телу в легкой накидке.

Но Джульетта улыбалась не беспричинно. Она улыбалась, потому что знала: вернулся Дедушка и привез ей новую игрушку. Надо приготовиться.

Джульетта повернула кольцо на пальце, и зеркала померкли. Еще один поворот полностью затемнил бы комнату. Поворот в обратную сторону — и зеркала засияют слепящим светом. Каприз — но в том-то и секрет жизни. Выбирай удовольствие.

А что ей доставит удовольствие сегодня ночью?

Джульетта подошла к стене, взмахнула рукой, и одна из зеркальных панелей отъехала в сторону, открывая нишу, похожую на гроб, с приспособлениями для выкручивания пальцев и специальными «сандалиями».

Мгновение она колебалась; в эту игру она не играла давно. Ладно, как-нибудь в другой раз… Джульетта повела рукой, и стена вернулась на место.

Джульетта проходила мимо ряда панелей и воскрешала в памяти, что скрывается за каждым зеркалом. Вот обычная камера пыток, вот кнуты из колючей проволоки, вот набор костедробилок. Вот анатомический стол с причудливыми инструментами. За другой панелью — электрические провода, которые вызывают у человека ужасные гримасы и судороги, не говоря уже о криках. Хотя крики не проникали за пределы звукоизолированной комнаты.

Джульетта подошла к боковой стене и снова взмахнула рукой. Покорное зеркало скользнуло в сторону, открывая взгляду почти забытую игру, один из самых первых подарков Дедушки. Как он ее называл? Железная Нюрнбергская Дева, вот как — с заостренными стальными пиками под колпаком. Человек заковывается внутри, вращается штурвальчик, смыкающий половинки фигуры (только очень медленно), и иглы впиваются в запястья и локти, в ступни и колени, в живот и глаза. Надо лишь держать себя в руках и не поворачивать штурвальчик чересчур быстро, иначе можно испортить всю забаву.

Впервые Дедушка показал, как работает Дева, когда привез настоящую живую игрушку. А потом показал Джульетте все. Дедушка научил ее всему, что она знала, потому что был очень мудр. Даже ее имя — Джульетта — он вычитал в какой-то старинной книге философа де Сада.

Книги, как и игрушки, Дедушка привозил из Прошлого. Только он мог проникать в Прошлое, потому что у него одного была Машина. Когда Дедушка садился за пульт управления, она мутнела и исчезала. Сама Машина, вернее, ее матрица, оставалась в фиксированной точке пространства-времени, объяснял Дедушка, но каждый, кто оказывался внутри ее границ — а она была размером с небольшую комнату, — перемещался в Прошлое. Конечно, путешественники во времени невидимы, но это только преимущество.

Дедушка привозил множество интересных вещей из самых легендарных мест: из великой Александрийской библиотеки, из Кремля, Ватикана, Форт-Нокса… из древнейших хранилищ знаний и богатств. Ему нравилось ездить в то Прошлое, в период, предшествующий эре роботов и термоядерных войн, и коллекционировать сувениры. Книги, драгоценности… Никчемный хлам, разумеется, но Дедушка был романтиком и обожал старые времена.

Конечно, Машину изобрел не он. На самом деле ее создал отец Джульетты, а Дедушке она досталась после его смерти. Джульетта подозревала, что Дедушка-то и убил ее родителей. Впрочем, это не имело значения. Дедушка всегда был очень добр к ней; кроме того, скоро он умрет, и тогда она сама будет владеть Машиной.

Они часто шутили по этому поводу.

— Я воспитал чудовище, — говорил он. — Когда-нибудь ты уничтожишь меня. После этого тебе останется уничтожить целый мир — или его руины.

— Ты боишься? — дразнила Джульетта.

— Нет. Это моя мечта: полное и всеобщее уничтожение, конец стерильному упадку. Можешь ли ты представить себе, что некогда на этой планете жили три миллиарда людей! А теперь едва ли три тысячи! Три тысячи — запертых в Куполах, не смеющих выйти наружу, вечных узников, расплачивающихся за грехи отцов. Человечество вымирает; ты просто приблизишь финал.

— Разве мы не можем остаться в другом времени?

— В каком? Никто из нас не мог бы выжить в иных, примитивных условиях… Нет, надо радоваться тому, что есть, наслаждаться моментом. Мое удовольствие — быть единственным обладателем Машины. А твое, Джульетта?

Он знал, в чем ее удовольствие.

Свою первую игрушку, маленького мальчика, Джульетта убила в одиннадцать лет. Игрушка была особым подарком от Дедушки, для элементарной секс-игры. Но она не захотела действовать, и Джульетта, разозлясь, забила ее железным прутом. Тогда Дедушка привез ей игрушку постарше, темнокожую. Та действовала просто здорово, однако в конце концов Джульетта устала и взяла нож.

Так она открыла для себя новые источники наслаждений. Конечно, Дедушка об этом знал. Он в высшей степени одобрил ее забавы и с тех пор постоянно привозил ей из Прошлого игры, которые она держала за зеркалами в спальне, и объекты для экспериментов.

Самым волнующим был момент предвкушения. Какой окажется новая игрушка? Дедушка старался, чтобы все они понимали по-английски. Словесное общение часто имело большое значение, особенно если Джульетте хотелось следовать наставлениям философа де Сада и насладиться интимной близостью перед тем, как перейти к более утонченным удовольствиям.

Будет ли игрушка молодой или старой? Необузданной или кроткой? Мужчиной или женщиной? Джульетта перепробовала все возможные варианты и комбинации. Иногда игрушки жили у нее несколько дней, а иногда она кончала с ними сразу. Сегодня, например, она чувствовала, что ее удовлетворит только самое простое решение.

Поняв это, Джульетта оставила в покое зеркальные панели и подошла к большому широкому ложу. Он был там, под подушкой, — тяжелый нож с длинным острым лезвием. Итак, она возьмет игрушку с собой в постель и в определенный момент совместит удовольствия.

Джульетта задрожала от нетерпения. Что это будет за игрушка?

Она вспомнила холодного, учтивого Бенджамина Басурста, английского дипломата периода, который Дедушка называл наполеоновскими войнами. О да, холодный и учтивый — пока она не завлекла его в постель. Потом был американский летчик… А однажды даже целая команда судна «Мария Целеста»!

Забавно: порой в книгах ей встречались упоминания о некоторых ее игрушках. Они навсегда исчезали из своего времени, и, если были известными и занимали положение в обществе, это не оставалось незамеченным.

Джульетта заботливо взбила подушку и положила ее на место.

Внезапно раздался голос Дедушки:

— Я привез тебе подарок, дорогая.

Он всегда так ее приветствовал; это было частью игры.

— Не тяни! — взмолилась Джульетта. — Рассказывай скорее!

— Англичанин. Поздняя викторианская эпоха.

— Молодой? Красивый?

— Сойдет, — тихо засмеялся Дедушка. — Ты слишком нетерпелива.

— Кто он?

— Я не знаю его имени. Но судя по одежде и манерам, а также по маленькому черному саквояжу, который он нес ранним утром, я предположил бы, что это врач, возвращающийся с ночного вызова.

Джульетта знала из книг, что такое «врач» и что такое «викторианец». Эти два образа в ее сознании очень подходили друг другу. Она захихикала от возбуждения.

— Я могу смотреть? — спросил Дедушка.

— Пожалуйста, не в этот раз.

— Ну, хорошо…

— Не обижайся, милый. Я люблю тебя.

Джульетта отключила связь. Как раз вовремя, потому что дверь отворилась и вошла игрушка.

Дедушка сказал правду. Игрушка была мужского пола, лет тридцати, привлекательная. От нее так и разило чопорностью и рафинированными манерами.

И, конечно, при виде Джульетты в прозрачной накидке и необъятного ложа, окруженного зеркалами, она начала краснеть.

Эта реакция полностью покорила Джульетту. Застенчивый викторианец — не подозревающий, что он в бойне!

— Кто… кто вы? Где я?

Привычные вопросы, заданные привычным тоном… Джульетта порывисто обняла игрушку и подтолкнула ее к постели.

— Скажите мне, я не понимаю… Я жив? Или это рай?

Накидка Джульетты полетела в сторону.

— Ты жив, дорогой… Восхитительно жив! — Джульетта рассмеялась, начав доказывать утверждение. — Но ближе к раю, чем думаешь.

И, чтобы доказать это утверждение, ее свободная рука скользнула под подушку.

Однако ножа там не было. Каким-то непостижимым образом он оказался в руке игрушки. И сама игрушка утратила всякую привлекательность. Ее лицо исказила страшная гримаса. Лезвие сверкнуло и опустилось, поднялось и опустилось, и снова, и снова…

Стены комнаты, разумеется, были звуконепроницаемыми. То, что осталось от тела Джульетты, обнаружили через несколько дней.

А в далеком Лондоне, в ранние утренние часы после очередного чудовищного убийства, искали и не могли найти Джека Потрошителя…

Перевод: В. Баканов

Ловушка

Robert Bloch. «Catspaw», 1967.

Непрерывные статические разряды в динамиках панели связи лейтенанта Ухуры были не самой большой неприятностью, доставленной планетой Пирис-7. С орбиты «Энтерпрайза» она представлялась темным неприветливым космическим телом — кусок черного гранита, брошенный в космос безо всякой видимой цели, темный, безжизненный, — если не считать членов десантной группы, перемещенной с корабля для обычного исследования и периодических докладов. Была куда большая неприятность — отсутствие этих самых докладов. Хотя Скотти, Зулу и рядовой Джексон были знакомы со стандартной процедурой работы группы высадки. Они хорошо знали, что от любой команды, исследующей неизвестную планету, требуется ежечасный доклад.

Ухура взглянула на Кирка.

— Все еще не отзываются, сэр.

— Оставайтесь на приеме.

Он нахмурился, снова услышав треск разрядов.

— Мне это не нравится, ни звука с самого первого рапорта. Скотти и Зулу должны были выйти на связь полчаса назад.

Спок сказал:

— Возможно, им просто нечего докладывать… Хотя Пирис-7 — планета класса М, потенциально имеющая разумную жизнь, наши люди — единственное проявление жизни на планете, которое смогли уловить сенсоры.

— Все равно, Скотти и Зулу обязаны докладывать, есть ли у них что-нибудь для официального рапорта. Почему они не отвечают?

Ухура скорректировала настройку. Облегчение отразилось на ее лице.

— Связь установлена, капитан.

Кирк схватил аудио. Голос Джексона донесся сквозь разряды:

— Джексон вызывает «Энтерпрайз».

— Кирк слушает.

— Один на подъем, сэр.

— Один? Джексон, где Скотти и Зулу?

— Я готов к подъему, сэр.

— Джексон! Гос… — треск статических разрядов заглушил его слова. Ухура попыталась справиться с ними, но безуспешно.

— Прощу прощения, сэр. Я не могу наладить звук.

— Ладно, — сказал Кирк. — Сообщите в телепортационный отсек приготовиться к подъему одного члена десантной группы. Передайте доктору Мак-Кою, чтобы он явился ко мне.

— Есть, сэр.

Волнение заставило Кирка и Спока бежать к кабине лифта. Они открыли дверь в отсек телепортации, и до них донесся ровный тяжелый гул.

— Готово, сэр, — доложил техник.

— Разряд! — Гул перешел в пронзительный вой, и тут появился Мак-Кой со своим медицинским саквояжем.

— Что случилось, Джим?

— Неприятности.

Над платформой транспортера появилось сияющее облако, затем его искры сложились в фигуру рядового Джексона. Он стоял неподвижно, с лица было словно стерто всякое выражение, глаза остекленели, устремив вдаль невидящий взгляд. Гул материализации стих. Кирк подошел к платформе:

— Джексон! Что произошло? Где остальные?

Его рот шевельнулся, как будто приготовился говорить. Но Джексон ничего не сказал. Рот искривился в гримасе — и Джексон, подавшись вперед, рухнул на пол.

Встав на колени рядом с ним, Мак-Кой поднял лицо к Кирку и покачал головой.

— Он мертв, Джим.

Кирк смотрел сверху вниз на тело. Остекленевшие глаза мертвеца были по-прежнему устремлены в никуда. Затем вдруг челюсть дрогнула, рот открылся. И оттуда раздался голос, грубый, низкий, как будто из самого чрева:

— Капитан Кирк, ты слышишь меня. На твоем корабле лежит проклятие. Покинь эту планету. Здесь тебя ждет смерть.

На мгновение установилась жуткая тишина. Мертвый зев Джексона был открыт по-прежнему, но губы не шевелились.

За столом в лазарете Мак-Кой опустил голову на руки. Он не поднял ее, когда Кирк открыл дверь. Дернув плечом, он подтолкнул груду магнитных кассет, лежавших перед ним.

— Ну? — спросил Кирк.

Мак-Кой поднял пригоршню кассет. И снова уронил их на стол.

— Это доклады обо всех анализах, которые я взял. Никаких органических отклонений, ни внешних, ни внутренних.

Молчание Кирка длилось несколько мгновений. Скотти и Зулу — они все еще были внизу, на планете, которая вернула на «Энтерпрайз» мертвеца. Мертвеца, рот которого использовал тот жуткий голос.

— Но почему тогда Джексон мертв, Боунс?

— Он замерз насмерть, — ответил Мак-Кой.

Незаметно к ним присоединился Спок.

— Это выглядит неразумно, доктор, — сказал он. — Климат Пириса примерно соответствует земному средней полосы Западного полушария в период летнего солнцестояния.

Мак-Кой сказал нетерпеливо:

— Я это знаю, Спок. Но правдоподобно это или нет, Джексон умер от холода. Он был буквально стоячим мертвецом, когда материализовался в Транспортной камере.

— Он чуть не заговорил, — сказал Кирк.

— Он был мертв, я сказал! — рявкнул Мак-Кой.

— Но кто-то говорил. — Кирк медленно покачал головой. — Похоже, на этой планете гораздо больше того, что засекли наши сенсоры. Со Скотти и Зулу, временно брошенными там, внизу…

Его прервал сигнал интеркома на столе Мак-Коя. Он стукнул по переключателю.

— Кирк слушает.

Ухура с тревогой в голосе сказала:

— Сэр, мы потеряли след мистера Скотти и мистера Зулу. Сенсоры не регистрируют никаких признаков жизни на поверхности планеты. Это последний доклад мистера Фаррела.

— Это усложняет дело, — Кирк помолчал. — Благодарю, лейтенант. Передайте мистеру Фаррелу, чтобы он продолжал сенсорное сканирование. — Он отключил интерком. — Спок, Боунс, собирайтесь, мы отправляемся на поиски.

Они обнаружили туман. Серые клочья плавали вокруг, когда они материализовались в этом сумрачном мире камней, голом, пустынном. Со скалистого холма, где они материализовались, не было видно зелени — только серая равнина тумана, слои которого сдвигались, только чтобы обнажить такой же туман, камни, скалы.

— Страшновато, — сказал Кирк. — В наших данных не говорилось о тумане.

— Действительно, страшновато, — согласился с ним Спок. — Никакой воды, никаких облачных формирований, никаких флюктуаций температуры поверхности. При таких условиях тумана быть не мажет. — Он снял с плеча трикодер и начал считывать показания.

— Не мог же Джексон замерзнуть в таком климате, — сказал Мак-Кой. — И все же это произошло. Кстати, где мы?

Согласно координатам, выходило что это, то самое место, с которого был поднят Джексон, — сказал Спок.

— Показания, мистер Спок?

— Никаких следов… нет, подождите! Вижу сигнал живой формы на 14 градусах, отметка 7… дистанция 136, 16 метра, — он поднял глаза от трикодера. — Многочисленные отметки, капитан!

Изумленный Кирк щелкнул по коммутатору.

— Кирк вызывает «Энтерпрайз».

Статические разряды исказили голос Ухуры до неузнаваемости:

— «Энтерпрайз», капитан.

— Что показывают сенсоры корабля сейчас, лейтенант?

— Все, что мы видим, — физические импульсы от вас, мистера Мак-Коя и мистера Спока, сэр. Внизу нет больше ничего живого.

Разряды почти заглушили ее последние слова.

— Я едва слышу вас, лейтенант, — сказал Кирк. — Вы слышите меня?

Его коммуникатор разразился треском разрядов. Разозлившись, Кирк щелчком выключил его и засовывал в чехол на поясе, когда Мак-Кой сказал:

— Туман становится плотнее. Может, это имеет отношение к помехам. Туман действительно становился плотнее. Он клубился вокруг них так, что они уже еле видели друг друга.

— Должно быть какое-то объяснение расхождению данных, — сказал Кирк.

— Сенсоры корабля показывают нас как единственные живые формы, но трикодер Спока регистрирует многочисленные сигналы. Вы их еще видите, мистер Спок?

— Без изменений, сэр.

— Фазеры к бою, — приказал Кирк.

Затем они все услышали это — тонкий стон. Еле слышный вначале, он становился громче, пока не перешел в тоскливый печальный вопль.

— Наверное, они услышали нас, — прошептал Мак-Кой.

— Спокойно, Боунс.

Мак-Кой схватил Кирка за локоть и показал другой рукой вперед, где клубы тумана стали разгораться зеленым тошнотворным свечением.

Затем клубы сгустились, образовав три туманных лица с едва обозначенными чертами, размытых, испещренных столетиями морщинами. Короткие пушистые седые волосы обрамляли их, и пол был так же неопределим, как и черты. Одно из лиц заговорило:

— Капитан Кирк…

Его протяжный скрип был той же тональности, что и предыдущий вой.

Кирк шагнул вперед.

— Кто вы?

— Уходите… — простонал беззубый рот.

Туман размывал бестелесные лица.

— Ветер должен подняться, — простонало одно из них.

— И туман опускается…

— Смерть здесь…

Разразившись лающим смехом, лица неожиданно распались и растворились в тумане.

Спокойный, неподвижный Спок произнес:

— Наваждение, капитан. — Он опустил трикодер. — Они не содержали ни физической субстанции, ни энергии. Это могло быть что-то вроде проекции.

— Шекспир писал о проклятых кустарниках, — сказал Кирк, — и о пророчествах ведьм. Но почему они возникли перед нами? Никто из нас не собирается становиться королем Шотландским. Спок, параметры тех живых форм изменялись во время этого маленького представления?

— Они оставались без изменений, капитан.

Кирк кивнул.

— Это может быть частью ответа.

Они двинулись вперед — и резкий порыв ветра ударил им в лицо. Ветер крепчал, он должен был бы разорвать туман, но этого не произошло. Туман уплотнялся, ослепляя все больше и больше. Ветер достиг такой силы, что им пришлось повернуться спиной вперед, держась друг за друга.

— Держись! — прокричал Кирк. Это слово подействовало как заклинание — ветер мгновенно стих, так же неожиданно, как и поднялся.

Хватая ртом воздух, Мак-Кой сказал:

— Вполне реалистическое наваждение. — Он сделал глубокий долгий вдох, затем недоверчиво прошептал:

— Джим… впереди — там…

Это выглядело как мощная центральная башня средневекового замка. Она появилась перед ними, огромная, с зубцами, массивные камни ее древней кладки были выщерблены временем. Тяжелая дубовая дверь с перекладинами, обитая железом, была слегка приоткрыта. На одной из стертых ступенек, которые вели к двери, свернулся клубком гладкий черный кот с золотой цепочкой на шее. Подойдя ближе, они разглядели какой-то прозрачный кристалл, подвешенный на цепи как кулон. Поза кота говорила о том, что он кого-то дожидается. Мышь, вероятно.

Спок произнес:

— Это источник сигналов от живых форм, капитан. Они где-то внутри. Кирк снова попытался воспользоваться коммуникатором, но статические разряды опять сорвали попытку.

Он снова засунул прибор в футляр.

— Не так ли мы потеряли связь с первой партией? — поинтересовался Мак-Кой.

— Как, Спок, этот призрачный замок имеет какую-то связь с помехами?

Вулканит склонился над трикодером.

— Я бы сказал, нет, сэр. Нет никаких явных свидетельств, что именно вызывает помехи. И замок, и кот одинаково реальны.

— Или нереальны, — сказал Кирк. — Некоторые иллюзии могут проявлять себя в плотной субстанции. Почему наши сенсоры не засекают этот замок? И не регистрируют живые формы внутри? — он поднял хмурый взгляд вверх, к стене, усеянной узкими бойницами. — Возможно, это место имеет источник силового поля, которое экранирует его от сенсоров.

— Но тогда оно бы повлияло и на трикодер Спока, не так ли? — спросил Мак-Кой.

— Так ли? Я начинаю удивляться… — тут кот мяукнул, грациозно поднялся и исчез в приоткрытой двери. Кирк задумчиво проследил за ним, казалось, погруженный в какие-то свои мысли. Затем, отбросив их, сказал:

— Ладно. Если Скотти и Зулу где-то поблизости, это и есть наиболее вероятное место. Пошли.

Держа фазеры наготове, они распахнули дверь. Какой-то писк раздался у них над головами, и туча летучих мышей вылетела из проема, так что кожистые крылья почти задевали лица.

Отступив на шаг, Мак-Кой вскрикнул:

— Что это, дьявол подери?

— Похоже, летучие мыши-вампиры, — ответил им Спок.

— Это земной вид, — заметил Кирк. Кот, крутившийся у их ног, вновь нетерпеливо мяукнул и исчез в черной глубине дверного проема.

Кирк снова задумчиво проводил его взглядом.

— Кот тоже земной. Заговор сгущается. Замки, черные коты, мыши-вампиры и ведьмы. Если бы у нас не пропало двое офицеров и один не был бы ухе мертв, я бы сказал, что кто-то устроил очень сложный розыгрыш ко Дню Всех Святых [точнее, канун Дня Всех Святых, празднуют в Америке 31 октября].

— Розыгрыш, капитан?

— Старая земная традиция, мистер Спок. Объяснения — позже.

Замок казался сложенным из огромных камней. Кот бесшумно двигался впереди Кирка, когда они вошли в холодный коридор. Было бы совсем темно, если бы не редкие факелы с пламенем, плясавшим над изъеденными ржавчиной и спутанными паутиной железными рукоятями.

— Пыль. Паутина. Точно. День Всех Святых, — сказал Мак-Кой.

Кот скользнул за углом в еще более темный угол. Когда они последовали за ним, пол под ногами провалился, и они свалились во тьму.

Кирк первый оправился от падения. Кто-то с весьма странным чувством юмора догадался поставить пряма перед ним усаженную шипами Железную Деву. Человеческий скелет внутри нее улыбался ему. Он запретил себе поддаваться страху. Что ем особенно заинтересовало — так это то, что он был прикован к стене камеры. В таком же положении находился Спок и Мак-Кой. Затем он осознал, что все их снаряжение — фазеры, коммуникаторы, трикодеры — исчезли.

— Мистер Спок…

Вулканит подергал свои путы.

— Я не поврежден, капитан.

— Боунс в порядке?

Мак-Кой ответил за себя сам.

— Ничего не сломано — масса синяков. Что вы тащил говорили насчет розыгрыша, Джим?

— Проклятия, темницы, Железные Девы, скелеты. Штука в том, что все это земные реалии. Почему?

— Трикодер отметил этот замок как реальный, Джим. — Мак-Кой побренчал цепями. — И вот это не иллюзия. Эта планета может быть земным аналогом.

— Но тогда она была бы аналогом исключительно земных суеверий, доктор, — сказал Спок. — Нечто, что существует только в уме людей.

— Точно, — сказал Кирк. — Это все как будто… — он осекся. Из коридора послышались приглушенные шаги. Ключ заскрипел в скважине. К огромному облегчению Кирка, тяжелую дверь отворили Зулу и Скотти.

— Скотти, Зулу! Вы живы!

На лицах обоих не появилось и следа ответной радости, молча, с каменным лицом Скотти вытащил из кобуры фазер и направил его на них.

— Скотти, — попросил Кирк. — Опусти фазер.

Неподвижный, немигающий Скотти держал фазер на прицеле.

— Скотти! — крикнул Кирк.

— Джим, я думаю, их накачали наркотиком. Посмотри на их глаза — они совсем не мигают.

— Джексон тоже не мигал, — сказал Спок.

— Но эти-то двое живы! Скотти, Зулу! Вы узнаете меня?

Зулу кивнул.

— Что с тобой произошло? — допытывался Кирк.

Вместо ответа Зулу прошел мимо него к Мак-Кою. Пока Скотти держал врача «Энтерпрайза» на прицеле, Зулу выбрал из связки, висевшей у него на поясе, ключ и повернул его в замке, державшем руку доктора в стальном наручнике. Наблюдая за ним, Кирк сказал:

— Они просто снимают кандалы, Боунс. Они не собираются отпускать нас. Ведь так?

Молчание. В абсолютном молчании их кандалы были сняты. Стоя у двери, Зулу знаком показал им выходить. Прикинув расстояние, на котором находился за его спиной Скотти, Кирк развернулся, чтобы нанести удар. Рукоять фазера врезалась в его череп. Он упал на колени. Спок в это время прыгнул на Скотти, а Мак-Кой — на безоружного Зулу. Но когда они коснулись их, лица Скотти и Зулу осветились тем самым тошнотворным зеленым сиянием, и они растворились в нем.

— Стоп!

Это был тот же голос, что говорил через мертвый рот Джексона.

Они замерли. Зеленое сияние, казалось, поглотило коридор и темницу. Прежним осталась только отстраненность Скотти и Зулу. Они возникли снова, немигающие, с ничего не выражающими лицами, как и прежде. Все остальное было новым.

И старым. Большой зал, в который они были каким-то образом перемещены, был по-средневековому тяжеловесно великолепным. Стены покрывали ковры. Свет факелов освещал голую поверхность огромного стола, по сторонам которого стояли кресла с высокими спинками. Но глаза Кирка были устремлены на человека. Он сидел в резном кресле, в нише под куполообразной конструкцией, похожей на балдахин. Он был бородат, и длинное платье на нем мерцало вышитыми золотом знаками Зодиака. Черный жезл в его руке был увенчан ярко блестевшим хрустальным шаром. Кот растянулся у его ног.

Кирк шагнул к креслу.

— Кто бы ты ни был, ты доказал свое искусство создавать иллюзии. Теперь я хочу знать, что ты сделал с моими людьми.

Человек наклонился вперед.

— Твоя раса имеет забавную предрасположенность к сопротивлению. Вы обо всем спрашиваете. Вам недостаточно принять все как есть?

— Только не тогда, когда один из моих людей мертв, а двое других обращены в бездумных…

— Не бездумные, капитан Кирк. Эти живые просто… контролируются. Спок и Мак-Кой сделали удивленное движение, услышав как человек называет Кирка по имени. Это было замечено.

— Да, мы знаем вас, всех. Не так ли, драгоценный мой? — он опустил руку, чтобы погладить кота.

— Кто вы? — требовательно спросил Кирк. — Почему вы привели нас сюда?

Рот под бородой улыбнулся.

— Мое имя Короб. А насчет «привели» — вы же сами упорно хотели прийти. Вас предупредили снаружи.

— Ради чего? — Кирк обвел рукой вокруг. — Для — чего весь этот… фарс?

— Фарс? Уверяю вас, это не так, капитан.

Спок подал голос:

— Ясно, что вы чужие на этой планете, Короб.

Пронзительные глаза уставились на Спока:

— Что вы сказали?

— На этой планете не существует жизни, — пояснил Спок. — Картографические экспедиции нанесли на карты эту звездную систему. Их научные наблюдения не выявили жизни там, где вы, кажется, живете.

Кот зашевелился, замяукал. Веки закрыли пронзительные глаза.

— То, что мы не здешние, не имеет значения, — мягко произнес Короб.

— Это важно для Федерации, — сказал Кирк. — Что вы здесь делаете?

— Всему свое время, капитан.

Кот снова мяукнул, и Короб пригнул голову, будто прислушиваясь к секретному сообщению. Подняв голову, он сказал:

— Вы должны извинить меня. Я был невнимательным хозяином. Вы можете вместе со мной подкрепиться чем-нибудь.

Сопровождаемый котом, он провел их к пустому столу.

— Этот кот… — спокойно сказал Мак-Кой.

— Да, — сказал Спок. — Он напоминает мне о некоторых земных легендах про колдунов и их «спутников» — демонов в обличье животных, посланных Сатаной в помощь этим колдунам.

— Предрассудки, — сказал Кирк.

— Я не создаю легенды, капитан. Я просто повторяю их.

Короб повернулся к нему.

— Вы не такой, как все, мистер Спок. Ваша логика бесцветна, вы думаете только в терминах «черное-белое». Вы видите все это вокруг себя и все же не верите.

— Он просто не знает ничего о розыгрышах, — вмешался Мак-Кой.

Короб слегка улыбнулся.

— Ах, вот как, — он махнул рукой в сторону пустого стола. — Все же прошу вас присоединиться к моему ужину.

Никто не двинулся с места. Скотти и Зулу сделали угрожающее движение. Скотти поднял фазер, но Короб поднял руку, и оба они отошли и замерли в каменном оцепенении.

— Я надеялся, что вы проявите большую гибкость, но… — проговорил Короб. — Он поднял жезл.

Вспыхнуло зеленое мерцание, слепящее, как хрустальный шар на конце жезла. Зал и все, что в нем находилось, растворилось в нем, как вихрь пыли. Кирк на мгновение ослеп. Когда он снова обрел зрение, то сидел со Споком и Мак-Коем за столом. Перед ним разинула рот кабанья голова, рядом стояло блюдо с фаршированным фазаном. В центре стола огромный бык, зажаренный до коричневой сочности, был окружен серебряными чашами, полными фруктов, и блюдами с нежными сырами. Массивные канделябры бросали свет на хрустальные графины с вином и золотые кубки. В качестве демонстрации средневековой еды и помпезной сервировки это было представление, достойное лишь туристов, заказавших тур в Машине Времени.

— Во имя Господа, как… — начал Мак-Кой.

— Это не розыгрыш, доктор, — сказал Короб, — фокус, на этот раз. Поверьте.

— Чего вы хотите от нас, Короб? — спросил Кирк.

— В данный момент — чтобы вы ели и наслаждались. Пожалуйста, попробуйте вина, доктор. Вы найдете его превосходным.

— Нет, благодарю вас, — ответил Мак-Кой.

С мяуканьем кот неожиданно прыгнул на свободное место за столом, и свет блеснул на кристалл-кулоне у него на шее. Несмотря на отказ, рука Мак-Коя сама потянулась к графину, стоявшему перед ним. Он сделал заметное усилие отдернуть ее, но неудачно. Кирк сделал движение к нему, но Скотти тут же толкнул его на место.

— Боунс…

— Он не может подчиниться вам, капитан, — сказал Короб, — и его нельзя винить за это.

Мак-Кой, воля которою была парализована, налил вино из графина в свой кубок. Кот с сияющим на черном меху кулоном внимательно следил за тем, как он поднес кубок к губам. Он коснулся его — и вино вспыхнуло алым пламенем.

Явно встревоженный, Короб поднял свой жезл. Пламя погасло, и Мак-Кой уронил кубок на пол, где тот исчез, оставив после себя запах дыма.

Кот зашипел.

В ярости Кирк сказал:

— Если вы достаточно позабавились, Короб…

Но глаза Короба были устремлены на кота.

— Это была не моя воля, — сказал он. — Я… должно быть, могу внести нужные поправки.

Черный жезл указал на пустые блюда на столе. Они наполнились драгоценными камнями, бесценными экзотическими ювелирными изделиями, собранными со всех концов Галактики в одну мерцающую груду — рубиновый пурпур того, что было не рубинами, сапфировая голубизна того, что было не сапфирами — но незнакомыми драгоценностями неземных звездных систем.

— Выглядят, как настоящие, — заметил Мак-Кой.

— Они и есть настоящие, уверяю вас, — сказал Короб. — Это масгар, доктор, а это — лориниум, павонит. Здесь для каждого из вас по состоянию в ценнейших драгоценностях Галактики, если вы уйдете отсюда, не пытаясь больше ничего узнать.

— Мы еще не готовы уходить, — спокойно сказал Кирк.

— Капитан, вы упрямый и неразумный человек, однако вы выдержки испытание.

— Испытание? — заинтересовался Мак-Кой.

Короб кивнул.

— Вы доказали свою преданность, явившись сюда, чтобы спасти своих товарищей, несмотря на предупреждение держаться подальше. Ваша храбрость также была подвергнута проверке. Я понял, что вас нельзя напугать. Сейчас я узнал, что вас нельзя купить. Поздравляю.

Кот мяукнул. Короб погладил его.

— Совершенно верно, — сказал он, — иди прямо сейчас.

Животное спрыгнуло с кресла и умчалось в завешенный коврами проем в другом конце зала.

Кирк поднялся.

— Хорошо. Теперь, когда вы проверили нашу цельность, вероятно, вы продемонстрируете свою.

— С удовольствием, капитан.

— Начните с объяснения того, что вы сделали с Зулу и Скотти. Как вы их «контролируете»?

— Я не могу ответить на этот вопрос, — сказал Короб, — но я послал за той, которая может.

Это была высокая стройная женщина. Ее черные волосы, разделенные прямым пробором, спускались до пояса. Возможно, из-за высоких скул ее глаза казались слегка раскосыми. Ка ее груди поверх красного платья висел кристалл-кулон, такой же, какой они видели у кота.

Короб представил:

— Это моя коллега, Сильвия.

Когда она приблизилась к Кирку, тот осознал, как она необычайно грациозна. Слегка поклонившись, она сказала:

— Капитан Кирк, я понимаю ваше желание узнать, что произошло с вашими людьми. Мы испытали их ум. Для нас это простое дело — прозондировать умы подобных вам.

— Гипноз? — спросил Спок.

Она не обратила на него внимания и подошла к Мак-Кою.

— Наши методы глубже, чем гипноз.

Мак-Кой ничего не сказал на это. Его глаза уставились на блестящий кулон и взгляд вдруг стал окаменевшим, немигающим. Она улыбнулась ему.

— Позвольте мне повторить то, что вы сказали о том человеке, Джексоне, который был возвращен на ваш корабль. Вы сказали: «Никаких следов повреждений… никаких органических нарушений, ни внешних, ни внутренних. Этот человек просто замерз насмерть».

— Откуда вам это известно? — спросил Кирк, внимательно глядя ей в лицо.

Зеленые глаза посмотрели на него.

— Вам нравится считать себя сложными созданиями, капитан, но здесь вы ошибаетесь. Ваши умы имеют многочисленные двери, и многие из них оставлены без охраны. Мы входим в ваш ум через эти неохраняемые двери.

— Телепатия? — предположил Спок.

На этот раз она ответила ему.

— Не совсем. Телепатия не предполагает контроля. А я, уверяю вас, полностью контролирую ваших друзей.

Неожиданно Кирку надоела эта очаровательная леди и ее разговор. Резким движением он толкнул свое тяжелое кресло на Скотти, тот пошатнулся, теряя равновесие, — и фазер выпал из его рук. Кирк поднял его быстрым и точным движением, когда Скотти, восстановив баланс, бросился на него. Кирк навел на него фазер. Он отпрянул, и фазер взял на прицел всех сразу — Сильвию, Короба, Зулу и Скотти.

— Никому не двигаться! — предупредил Кирк.

Мак-Кой потерял неподвижность, его глаза мигнули. Кирк жестом приказал Зулу и Скотти подойти к Коробу, фазер не дрожал в его руке.

— Больше никаких фокусов-покусов, — сказал он, — Короб, мне нужно остальное наше снаряжение и оружие. Сейчас. И еще мне нужны ответы — настоящие.

Сильвия сказала:

— Опустите оружие, капитан.

Кирк рассмеялся. Зеленые глаза не вспыхнули гневом, но просто разглядывали его оценивающе. Затем, опустив руку в складки своего свободного платья; она достала что-то похожее на миниатюрную серебряную игрушку. Она подошла к Скотти и Мак-Кою.

— Вы узнаете это? — спросила она.

— Это похоже на уменьшенную копию «Энтерпрайза», — сказал Мак-Кой.

— Нет. В каком-то смысле это и есть «Энтерпрайз».

Нахмурившись, Спок спросил:

— Где вы это взяли?

— Из голов двоих членов вашей команды. Я вобрала их знание о корабле.

— А с какой целью? — поинтересовался Спок.

Она отодвинулась к столу, на котором в массивном канделябре горели высокие свечи.

— В мифологии нашей расы это называется «симпатическая магия», капитан. Можете называть это как хотите. Это интересное оружие.

Кирк, все еще держа на прицеле Короба, бросил через плечо:

— Леди, это не годится в качестве объяснения.

Лицо Спока помрачнело. Он внимательно следил за женщиной, стоявшей у стола. Тени дрожали на ее лице, освещенном пляшущим светом свечей.

— Джексон, — сказала она. Вы все были удивлены, как это он замерз насмерть в таком умеренном климате. Как вам такое объяснение, капитан? Я сделала точное его подобие, затем заморозила его. Когда я увидела, что оно замерзло, он умер.

— Чепуха! — сказал Кирк. — Нельзя задумать человека до смерти.

— Ваш коммуникатор находится в кармане Короба, капитан. Прошу вас, возьмите его.

Он поколебался мгновение, прежде чем подчиниться. Когда он повернулся, она держала игрушечную копию «Энтерпрайза» дюймах в шести над пламенем.

— Вызывайте свой корабль, — сказала она.

Он щелкнул крышкой коммуникатора. Беспокоясь, помимо собственной воли, он увидел, как Сильвия поднесли модель ближе к пламени. Короб произнес:

— Сильвия, не…

Модель опустилась ниже, и Кирк быстро проговорил в коммуникатор:

— Кирк вызывает «Энтерпрайз»! «Энтерпрайз», ответьте. Здесь Кирк. Ответьте…

— Капитан, это вы! — голос Ухуры был взволнован. — Где вы? Мы не могли…

— Сейчас не о нас речь. Что у вас происходит?

— Что-то… какие-то неполадки с терморегуляцией. Мы не можем понять, в чем дело. Температура поднялась на 60 градусов за последние полминуты. «Энтерпрайз» поджаривается, сэр…

— Подключите холодильные установки, лейтенант!

Голос слышался теперь слабее.

— Мы пытались, капитан, но они… вышли из строя…

Кирк, представив свой корабль, на мгновение увидел его несущимся сквозь пространство пылающим факелом.

Он увидел, как Ухура и Фаррел в мокрой от пота форме задыхаются на своих постах, хватают ртами воздух.

— Жар уйдет, лейтенант, — сказал он. — Я позабочусь об этом.

Он выключил коммуникатор, подошел к Коробу и отдал ему коммуникатор.

— Ладно, — сказал он Сильвии. — Можете прекратить это.

Он протянул Коробу фазер.

Она убрала миниатюрный корабль из пламени.

— Теперь, когда вы познакомились с нашей наукой, — сказал Короб, — может быть, расскажете что-нибудь о вашей?

— Я бы лучше узнал побольше о вашей, — сказал Кирк. — Сначала вы назвали это магией, теперь — наукой. Что же это?

— А как бы вы сами назвали это?

— Трансмутация… телекинез. Кажется, вы обладаете весьма странными способностями. Вы не только изменяете молекулярную структуру предметов, но и перемешиваете их по своей воле. Чем вам еще интересоваться в нашей неуклюжей науке?

— Нашей требуются механизмы, материалы, энергия, химикаты, — добавил Спок. — По сравнению с вашими способами, она несовершенна и нескладна. Что же так важно в ней для вас?

— Есть вещи, известные вам, о которых мы не знаем. Мы можем изменять молекулярную структуру материи. Но вы умеете высвобождать энергию, заключенную внутри нее.

— Короб! Ты слишком много говоришь! — резко сказала Сильвия. Взяв себя в руки, она продолжала: — Кроме того, вы трое не являетесь такими узкими специалистами, как те двое. — Она указала на неподвижные фигуры Скотти и Зулу. — Вот тот думает только о машинах. Ум другого полон всяких мелочей, мыслей о его коллекциях, физических усилиях, которые он называет тренировки… Но в ваших умах аккумулировано знание о мирах, об этой Галактике.

— Если так, то наши умы — место, где эти знания и останутся.

— Вы использовали Скотти и Зулу как орудия, — сказал Мак-Кой. — Вы использовали их, чтобы заманить нас сюда. Почему вы решили, что мы придем?

— Они знали, что вы придете? — улыбнулся Короб.

— Хватит, — нетерпеливо сказала Сильвия, — вы скажете нам то, что мы хотим узнать, так или иначе!

— Немного поздно для угроз, — ответил Кирк. — Я связался с кораблем, помните? Как по-вашему, сколько времени пройдет прежде, чем здесь будет новая поисковая группа?

— Довольно много, — сказал Короб. Он прикоснулся к миниатюрному кораблю на столе хрустальным шаром своего жезла. Его охватило знакомое уже зеленое свечение. Когда оно исчезло, корабль был заключен в цельный кристалл хрусталя.

— Теперь ваш корабль окружает непроницаемое силовое поле, капитан. Оно не нарушает его орбиты, но превращает всех, кто находится внутри, в пленников.

— Советую вам согласиться, капитан, — сказала Сильвия. — Хотя и существуют методы насильственно получить информацию, которая нам нужна, они крайне болезненны. И они имеют несколько… иссушающий эффект. — Она сделала жест в сторону Скотти и Зулу.

— Нам нечего обсуждать, — сказал Кирк.

Короб повернулся к Скотти и Зулу:

— Отведите их назад в темницу.

— Подождите, — зеленые глаза Сильвии оглядели их, холодно анализируя.

— Доктор останется.

— Боунс… — начал Кирк.

— Не тратьте понапрасну ваше сочувствие, капитан. Вы будете следующим. Разница небольшая. — Она отвернулась, резко бросив Скотти и Зулу, — уведите остальных. Короб передал Зулу фазер. Его ствол больно уткнулся под ребра Кирку, когда его и Спока выводили из зала.

На этот раз оковы показались Кирку более тесными. Его глаза упирались в пол темницы, он беспокойно ворочался в цепях, чувствуя, как железо впивается в плоть.

— И долго это продолжается? — выдавил он. — 22 минуты 17 секунд, — отозвался Спок.

У Кирка вырвался вопрос, беспокоивший его:

— Что они такое делают с ним?

— Вероятно, — произнес Спок, — настоящий вопрос — «что они такое?». Они признались, что чужие на этой планете. И я находку их абсолютную невинность касательно нашей науки и техники весьма любопытной.

Кирк с интересом посмотрел на него:

— Кроме того, они говорили о вас как о «созданиях», как будто наш вид был им незнаком.

Спок кивнул.

— Тот факт, что все вокруг нас выглядит прочным и солидным, быть может, вовсе не факт. Сильвия и Короб похожи на людей. Но они сфабриковали эту еду и драгоценности. Так же легко они смогли сфабриковать и свою внешность. Что если они вовсе не двуногие гуманоиды? Что если и это они извлекли из голов Скотти и Зулу?

Кирк нахмурился.

— Скотти и Зулу — серьезные мужчины. Они не подвластны суевериям, — он сделал паузу, чтобы обдумать рассуждения Спока. — Но у предков Скотти в самом деле были замки и темницы и знание о ведьмах… А Зулу — восточные народные сказки тоже признают существование духов и привидений.

— Дети до сих пор увлекаются историями о привидениях, капитан. Даже я, к испугу отца, рос с интересом к ним. Возможно, подсознательно все мы боимся темных комнат, призрачных видений — к это как раз то, что используют эти чужаки, чтобы получить нужную им информацию.

— Но они хотят не просто нашей науки, — напомнил Кирк. — Им нужно знание о наших мирах, о самой Галактике. — Он хотел добавить «Почему?», когда в замке повернулся ключ.

Дверь темницы отворилась, и Зулу с фазером в руке втолкнул в нее Мак-Коя. Доктор не сопротивлялся. Он просто стоял, не мигая, на лице его не отражались никакие человеческие эмоции.

— Ах, Боунс, Боунс… — простонал Кирк.

Но Зулу уже размыкал его цепи. Затем Мак-Кой, неуклюже волоча ноги, подошел к капитану и рывком поднял на ноги. Аккуратно держа его так, чтобы он находился под прицелом Зулу, доктор пинком вытолкнул Кирка из темницы.

Метод, которым Сильвия превратила Мак-Коя в послушного имбецила, беспокоил Короба. Пока они ожидали Кирка в большом зале замка, он выразил свое беспокойство словами:

— Нет необходимости мучить их.

— Они сопротивляются, — был ответ.

— Ты дразнила их! Ты им предлагаешь игрушки, а потом смотришь, как они вопят от боли, прикоснувшись к ним. Это тебя забавляет.

Она пожала плечами.

— Если и так, это тебя не касается. Я добываю информацию, нужную Старейшим. И это как раз то, зачем мы здесь.

— Ты должна прекратить это! — закричал Короб. — По крайней мере, сделай так, чтобы боль была короткой.

— Ты не можешь мне приказывать, Короб. Мы равны.

— Но не одинаковы, — сказал он.

— Да. Ты слабый. Я сильна. Именно поэтому Старейшие выбрали меня, чтобы сопровождать тебя. Они подозревают тебя в слабости. Именно я… — она остановилась, увидев Кирка, стоявшего между Мак-Коем и Зулу.

Ее губы сложились в очаровательную улыбку. Голосом хозяйки, приветствующей дорогого гостя, она сказала:

— Капитан, рада видеть вас. Хорошо, что вы пришли.

Кирк и Сильвия посмотрели друг на друга. Впервые он почувствовал в ней напряжение, какую-то осторожность, как будто она поняла, что встретила кого-то, кто не уступал ей в твердости. Он улыбнулся ей такой же очаровательной улыбкой.

— Ну, что теперь? — галантно спросил он. — Вы взмахнете волшебным жезлом и разрушите мой мозг тоже?

Он не упустил того, как она невольно вздрогнула при упоминании жезла. И еще он заметил, как она при этом коснулась кристалла-кулона на груди.

— На самом деле мозгу не причиняется серьезного вреда, капитан, — только иссушение знаний и воли.

— Это вы не считаете большим вредом?

— Конечно, нет, — легко ответила она.

Он окинул ее с ног до головы оценивающим чувственным мужским взглядом.

— Ах, извините, — сказал он. — Я забываю, что вы не женщина. Возможно, даже не человек.

— Не понимаю, о чем вы.

— Все это… — он обвел рукой зал, — все это, очевидно, взято из наших наследственных фантазий и суеверий. Иллюзия — все это иллюзия.

Она указала на один из факелов, освещавших зал:

— Поднесите вашу руку к этому пламени, и вы обожжетесь, капитан. Как бы они ни были созданы, эти вещи реальны. Я тоже настоящая.

— Зачем мы вам? — спросил он.

Она подошла к столу. Повернувшись, чтобы вновь встретиться с ним взглядом, она сказала:

— Что говорит ваша раса о природе мироздания?

Он рассмеялся:

— Ничто не люблю обсуждать так, как природу мироздания. Особенно с очаровательной леди, — он шутливо поклонился. — Знаете, вы не ответили на мой вопрос. Зачем мы вам?

— Мне не кухни другие. Как и вам.

Она заговорила мягче. Теперь она подошла ближе к нему. Человек или нет, она была очаровательна.

— Если мы соединим то, что знаете вы и знаю я, сила, которой мы сможем обладать, будет беспредельна.

— А Короб? — спросил Кирк.

Что она наверняка знала, подумал он, — так это как пользоваться чувственными чарами. Она легко, очень легко прикоснулась к его руке.

— Короб слабый и глупый, — сказала она. От него можно избавиться. Но мне было бы трудно избавляться… от вас.

Он с улыбкой заглянул в зеленые глаза.

— Или заглянуть в мой мозг?

— В этом не будет необходимости, если мы объединим наши знания. От меня ты сможешь узнать секреты, о которых не мог и мечтать. Все, что захочешь, может быть твоим…

Ее рука медленно двигалась вверх по его плечу.

— Ваши… доводы весьма убедительны, — сказал Кирк. — Что если я соглашусь? Присоединиться к вам?

Ее низкий голос ласкал:

— Ты не пожалеешь о своем решении. Власть, богатство, любая роскошь Галактики будут твоими.

— Вы очень красивы, — сказал он. И был искренен.

— Я могу быть красивой по-разному, — сказала она. Зеленые глаза, смотревшие снизу вверх на него, вдруг стали ярко-голубыми. Волна черных волос превратилась в копну соломенных. Даже платье потеряло свой красный оттенок и стало кремово-белым, соревнуясь в белизне с ее кожей. Затем изумительная блондинка тоже исчезла. Медно-рыжие локоны падали на ее лицо. Платье стало цвета темной бронзы. Ее красота стала теперь красотой осени, и румянец кленовых листьев расцвел на ее щеках.

— Я тебе нравлюсь такой? — спросила она. — Или, может, ты предпочитаешь это?

К ней вернулась прежняя внешность.

— Я предпочитаю это, — сказал Кирк и обнял ее. Когда он отстранился после поцелуя, ее взгляд выражал удивление и удовольствие.

— Это было очень… приятно, как это называется? Можно еще?

Он снова поцеловал ее и отпустил.

— Ваши люди смогут гарантировать мою безопасность?

— Да, как только прибудут. Я только должна доложить Старейшим, что ты согласился сотрудничать с нами.

— И мои друзья вернутся в прежнее состояние?

— Конечно, если ты захочешь.

Она обвила руками его шею, но он снял их и отстранился.

— Что случилось? Что я сделала не так?

Он отошел от нее на шаг.

— Когда ты восприняла женское обличье, ты восприняла и женскую слабость — говорить слишком много. Вы открыли слишком много секретов, Сильвия. Что если ваши Старейшие узнают, что вас обвело вокруг пальца одно из тех созданий, которых вы планируете завоевать?

— Ты обманул меня? Я тебе не нравлюсь?

— Нет, — сказал он.

— Так ты просто использовал меня?

— А ты разве не собиралась использовать меня?

Ее зеленые глаза вспыхнули. Она резко хлопнула в ладоши. Скотти и Мак-Кой, вооруженные фазерами, вошли через арку, завешенную коврами. Она указала длинным острым ногтем на Кирка:

— Уведите его! Бросьте его обратно в темницу!

Никто иной как Короб пришел, чтобы освободить его от кандалов.

Но несмотря на фазер в руке, он выглядел нервным, обеспокоенным. Кирк и Спок в напряженном молчании смотрели, как он отпирает замки. К их удивлению, освободив их, он сразу же отдал Кирку фазер и вынул из кармана коммуникатор.

Он проговорил шепотом:

— Я разбил хрусталь, заключавший ваш корабль, капитан. Настало время. Ваши люди нашли способ пробиться сквозь силовое поле. Сложно контролировать так много вещей сразу. Вы должны уходить сейчас, до того, как она обнаружит, что оружие исчезло.

— Мы не можем уйти без наших людей, — сказал Кирк.

Короб сделал нетерпеливый жест.

— Они больше не ваши люди. Они принадлежат Сильвии. Я больше не могу контролировать их — или ее.

Он опасливо оглянулся на дверь.

— В этом не было никакой необходимости. Мы могли мирно войти в вашу Галактику. Но Сильвии недостаточно завоевания. Она близка к Старейшим, и она хочет разрушения.

— Вы прибыли на каком-то корабле? — спросил Спок.

Короб покачал головой.

— Мы использовали силовую капсулу, — он указал на дверь. — Нет времени для объяснений. Мы должны идти, она замышляет убить нас всех.

Кирк и Спок двинулись за ним к выходу, как вдруг Короб неожиданно обернулся, останавливая их предостерегающим жестом. Они услышали это одновременно — звук низкого резонирующего мурлыканья. Потом через открытую дверь темницы стала видна тень: на противоположной стене кралась тень огромной кошки.

— Назад, — пробормотал Короб.

Из складок робы он достал жезл и, держа его наготове, пахнул в коридор навстречу кошачьей тени. Но она уже начала расти, наливаясь чернотой на стене коридора. Мурлыканье изменилось. Угроза появилась в его гортанных переливах. Ощерясь, кошка нависла над Коробом, лицо которого дергалось от страха. Он поднял жезл, крича:

— Нет! Ай, уходи! Нет.

Тень подняла ужасную лапу. Короб закричал, падая, и жезл вывалился из его руки. Кирк и Спок бросились к нему. Раздался новый раскат яростного рычания, и огромная лапа поднялась снова. Кирк еле успел дотянуться до жезла до того, как Спок втащил его в темницу и захлопнул дверь.

Снаружи звякнула защелка. Они снова были заперты в камере.

Дверь дрогнула, когда в нее ударило массивное тело. Безумное рычание эхом отдалось в коридоре, когда невидимая кошка-чудовище бросилась на дверь снова. Спок крикнул:

— Она долго не продержится под такими ударами, сэр!

— Отойди назад, — сказал Кирк. Он направил фазер на дверь и нажал на спуск. Никакого эффекта.

— Нет энергии, — произнес он, осмотрев оружие, — она, наверное, разрядила его. Мы могли бы свалить Скотти и Зулу в любое время, и мы этого не знали, — он оглядел камеру. — Отсюда нет выхода.

— Только один, — сказал Спок. — Тот путь, которым мы вошли.

Новый удар встряхнул дверь. Кирк сказал:

— Эта стена слишком гладкая, чтобы взобраться по ней.

Спок увидел люк у себя над головой:

— Если вы меня подсадите, сэр, я мог бы втянуть вас наверх.

— Тут добрых восемь футов. Думаешь, получится?

— Я готов, капитан.

Кирк кивнул, положил жезл на пол и согнулся, упершись руками в расставленные ноги, Спок вскарабкался ему на спину. Вулканит ухватился за край люка и подтянулся. Кирк подхватил жезл и вцепился в протянутую руку. Когда он сам взялся за край люка, дверь рухнула. Кошачья голова с оскаленной пастью появилась в проеме и издала злобный вопль.

Задыхаясь, Кирк сказал:

— Вот это я называю близостью. Где Мак-Кой и остальные?

— Может, нам лучше вернуться с оружием к другой спасательной командой, капитан.

— Я их здесь не оставлю, — сказал Кирк. Он уже двинулся вперед, пробираясь по слабо освещенному проходу, когда Спок сказал:

— Не думаю, что это путь, которым мы пришли, капитан.

— Может, так, а может, и нет, — отозвался Кирк. — Это настоящий лабиринт. Посмотри, там поворот. А мы заворачивали за угол.

Может быть, звук, а не шестое чувство предупредил его. Он увернулся как раз вовремя, чтобы уйти от удара булавы в руках Мак-Коя. Она ударила в стену, кроша камень, и тут из темного угла вылетел Скотти, целя булавой в голову Спока. Спок уклонился и из-за спины нанес удар по шее, сваливший Спока и выбивший оружие из его рук. Одновременно Спок крикнул:

— Сзади, сэр.

Кирк только что ударом в челюсть уложил Мак-Коя, и, круто повернувшись, отлетел к стене от удара ботинка Зулу. Однако он успел захватить его ногу и вывернул ее, упав на Зулу сверху и отключив его.

Он снизу вверх посмотрел на Спока.

— Ты был прав. Мы действительно пошли не туда, но, по крайней мере, мы нашли их.

— Я бы так не сказал, капитан. Но теперь, когда они у нас здесь все вместе…

Очень близко раздалось рычание. На стене коридора чернотой наливалась громадная кошачья тень. На огромной лапе появились когти.

Кирк поднял жезл.

— Это ваша… энергетическая капсула, не так ли, Сильвия?

Тень исчезла. У стены стояла Сильвия, черноволосая, в красном платье.

Кирк провел пальцем по жезлу.

— Этот кристалл — и тот, что вы носите, — служит источником вашей силы, так?

— Источником? Нет, капитан, ум — вот источник нашей силы. Мой кристалл — просто усилитель. Жезл же контролирует гораздо большее.

— Имея в распоряжении такую силу, что вы хотите от нас? — просил ее Спок.

— От вас лично я ничего не хочу, мистер Спок. Ваш ум — глубокая емкость, заполненная фактами. Мне нужны люди Земли. Их умы заполняют мечты — материал, необходимый нам, чтобы создавать наши реальности.

— Вы питаетесь умами других, — заключил Кирк. — Что происходит с ними, когда вы употребляете их умы, чтобы увеличить свою силу?

— Почему вас это беспокоит? — резко ответила она. — С жезлом, который у вас в руке, вы могли бы одним движением сотрясать звезды, если бы знали, как использовать его, — ее голос смягчился. — Я однажды предложила разделить с вами силу. Я предлагаю снова.

— Нет, — ответил Кирк. — Я не знаю, кто вы. Все, что я знаю, — это то, что вы не женщина. Вы разрушитель.

— Довольно, — сказала она. В ее руке появился фазер. Она направила его на Кирка. — Отдай мне жезл.

Она протянула другую руку ладонью вверх.

— Жезл. Дай его мне.

Он пожал плечами и протянул ей жезл, но когда она уже почти взяла его, Кирк бросил от об пол. Сильвия закричала, увидев, что кристалл разбился. Ослепительный красный свет залил коридор кроваво-алым. Потом изменился на ярко-желтый, солнечный. Потом стал мертвенно-белым — лунным. Когда он погас, Кирк стоял на каменистом холме. Вокруг него расстилался унылый пейзаж Пириса-7, такой, каким он увидел его впервые. Только туман исчез.

Мигая, Мак-Кой спросил:

— Что произошло, Джим?

— Потребуется время, чтобы все объяснить, Боунс, — сказал ему Кирк.

Скотти, придя в себя, обратился к Зулу:

— Все исчезло.

— Не совсем, — поправил Спок.

На куске камня перед ними лежали два миниатюрные существа, бескостных, — просто два кусочка желе, просвечивающие, как тельца медуз. Одно из них едва шевелилось. Второе подергивалось, подпрыгивало и тонко пищало.

— Познакомьтесь с Коробом и Сильвией в их истинной форме, — сказал Кирк. — Их человеческие тела, как и замок и все остальное, были миражом. Только хрустальный шар жезла давал им силу производить впечатление реальности.

Обычно безучастное лицо Спока выражало восхищенное удивление.

— Форма жизни, совершенно чужая в нашей Галактике. Если бы удалось изучить и сохранить их…

Попискивающее существо обняло прозрачными отростками неподвижное теперь тело своего компаньона. Вскоре и оно опало рядом с ним, его писк замер.

— Слишком поздно, — сказал Мак-Кой. — Они мертвы.

Он вздохнул.

Иллюзия и реальность… Иногда я удивляюсь — научимся ли мы, люди, видеть разницу.

Волк в овчарне

Robert Bloch. «Wolf in the Fold», 1967.

На планете Аргелиус похвалялись, что у них лучшие «Горы Венеры» в Галактике. А самым популярным заведением среди космолетчиков было кафе, в котором исполняла танец живота несравненная свежая и экзотическая Кара. Приятные молодые женщины, скрашивавшие мужские компании за столиками этого кафе, были привычной, хоть и по-прежнему приятной картиной для Кирка и Мак-Коя. Но — блистательной новинкой для Скотти. Он сел с ними за столик, оглядываясь по сторонам в совершенном блаженстве. Потом его глаза остановились на Каре, которая с естественной грацией кружилась на танцплощадке, золотая прозрачная юбка обвилась вокруг ее ног.

Сияя, Скотти некстати заметил:

— Мне нравится Аргелиус.

— Что здесь может не нравиться… — подтвердил Кирк.

— А ты правду сказал, что эти женщины, эти красавицы… ну, то есть, все Это…

— Аргелианцы высоко ценят наслаждение, — сказал Кирк.

Мак-Кой рассмеялся.

— Вот уж действительно мягко сказано! Это общество абсолютных гедонистов.

— Нравится Кара, Скотти? — спросил Кирк.

Скотти издал лишь короткое «Ага!», на что Кирк сказал:

— Хорошо. Я пригласил ее присоединиться к нам. Мне показалось, тебе будет приятно с ней познакомиться.

— Вот это капитан, я понимаю! — воскликнул Скотти. — Всегда думает о своей команде.

— Ты совсем не пьешь, Джим, — заметил Мак-Кой. — Немного полиэфиров в этом местном экстракте хорошо для души. Не говоря уж о теле.

— Думаю, немного расслабиться не помешает, — Кирк отхлебнул из стакана.

Скотти, глядя на Кару, сказал:

— Видел бы нас сейчас мистер Спок.

Мак-Кой хмыкнул.

— Он бы разве что сказал, что его «впечатляет» красочность народных костюмов присутствующих.

Кара закончила танец пируэтом, ее руки закрывали глаза в незабываемо соблазнительном жесте притворной скромности. Тьма кафе озарилась мерцающими огоньками, будто кто-то выпустил горсть крупных светлячков. Скотти в энтузиазме хлопнул по столу.

С удовольствием глядя на него, Кирк сказал:

— Это аргелианский обычай — выражать одобрение мягко, огоньками.

— Вы указываете старому кабацкому гуляке из Глазго, как хлопать, капитан? — сказал Скотти. Затем все трое встали. Кара приближалась к ним. Когда она подошла, Кирк отметил одного молодого человека у стойки бара. Он отодвинул в сторону свою выпивку, и лицо его потемнело от гнева. Гнев стал еще более заметным, когда Скотти посадил девушку рядом с собой. Неожиданно этот хмурый схватил свой стакан, залпом осушил его и вышел из кафе прочь. Пожилой аккомпаниатор танцовщицы тоже не был рад ее теплой улыбке, адресованной Скотти. Отложив свой похожий на флейту инструмент, он отвернулся от их столика.

Скотти, слепой ко всему, кроме Кары, протянул руку, чтобы накрыть ею ладонь Кары.

— Нынче чудная туманная ночь, — говорил он. — Вам кто-нибудь рассказывал, какие у нас в Эдинбурге чудесные туманы?

— Ни слова, — отвечала она, — но я умираю от желания услышать о них.

— Тогда, может, я покажу вам? Нет ничего приятнее прогулки с чудной девушкой.

— Или с симпатичным джентльменом. Почему мы еще не идем?

Сияющее лицо Скотти могло бы разогнать все туманы Эдинбурга. Не отпуская руку Кары, он встал.

— Вы не против, правда? — спросил он остальных. — Я, может, даже вернусь на корабль вовремя.

— Не спеши, Скотти, — разрешил Кирк. — Расслабляйся и веселись. Для этого и существует Аргелиус.

Он задумчиво посмотрел им вслед.

— Я всегда на службе, Боунс.

— А я? Это все относится к курсу лечения. Тому взрыву, которым Скотти ударило о переборку, была причиной женщина.

— Ты уверен, что его телесные повреждения не опасны?

— Да. Но вот психологические? Мне не нравится, что он сторонится женщин с тех пор, как это произошло.

— Я сочту идиотом любого мужчину, который останется зол на женщин на этой планете.

— Когда Скотти вернется на корабль, может быть, он будет зол на тебя за то, что ты заставляешь его покидать Аргелиус. Но я готов поспорить на свою профессиональную репутацию, его недоверию к женщинам придет конец.

— Хорошо, — сказал Кирк. — Я думаю, мы покончили с тем, зачем пришли сюда, Боунс. Тут на другом конце города есть место, где дамы так…

— Я знаю это место, — перебил Мак-Кой. — Пошли.

Туман снаружи был гуще, чем они ожидали. Свет из дверей, которые они только что открыли, терялся в клубах тумана, которые затрудняли выбор нужного направления. Кирк замешкался.

— Думаю, нам налево, — решил он. Но этот поворот привел их в какую-то аллею. Они остановились, готовые повернуть обратно, когда отчаянный женский крик разорвал молчаливую темноту перед ними.

— Это оттуда! — крикнул Кирк и устремился в туманную аллею. Мак-Кой бросился за ним. Они оба остановились, услышав звук тяжелого дыхания, Кирк сделал шаг и остановился. Он наткнулся на тело.

Оно было распростерто лицом вниз на мокрой дорожке. Плащ на спине был разорван в клочья.

Мак-Кой, став на колени рядом с телом, приподнял его голову. После долгого молчания он поднял бледное лицо.

— Это Кара. Мертва. Заколота не меньше чем дюжиной ударов.

Звук тяжелого дыхания послышался вновь. Они двинулись на него. К стене аллеи привалился скрюченный Скотти. Он смотрел на них невидящими глазами, маска вместо лица. В руке он держал длинный острый нож. Он был в крови.

Из кафе выпроводили всех клиентов, и яркий свет появился на смену интимной полутьме. Кирк и Мак-Кой молча стояли у стола, где сидел Скотти, ссутулившийся, спрятав лицо в ладонях. Как и Скотти, они не сделали ни одного движения, когда полный круглолицый человечек, стоявший перед ними, сказал:

— Аргелиус — последняя планета в Галактике, где можно было ожидать чего-то подобного. Я не нахожу слов, джентльмены.

— Мы шокированы так же, как и вы, мистер Хенгист, — заверил его Кирк.

— Если бы это была моя родина, Ригель-4, — продолжал Хенгист, — я в качестве Главного Администратора города имел бы в своем распоряжении дюжину следователей. Но здесь они не существуют.

— То есть вы не урожденный аргелианец, сэр? — спросил Мак-Кой.

— Нет. Аргелиус нанимает администраторов на других планетах. Добродетель местных жителей — мягкость, а отнюдь не деловитость.

— Вы можете положиться на наше полное сотрудничество, — сказал ему Кирк. — Мы будем вести себя согласно местным законам.

— В том-то и проблема, — Хенгист нахмурился. — Здесь нет закона на этот случай. Конечно, есть древние традиции, еще со времен до Великого Пробуждения Аргелиуса. Но они довольно варварские. Нельзя же ожидать, что я стану пытать вашем мистера Скотти.

— Может быть, мы в силах помочь, — предложил Кирк. — На борту «Энтерпрайза» у нас есть аппаратура, которая помогла бы установить факты.

Хенгист покачал головой.

— Это совершенно невозможно, капитан, совершенно невозможно. Расследование должно проводиться здесь.

Он поднял со стола орудие убийства, глядя на потерянную фигуру Скотти сверху вниз.

— Мистер Скотти… Мистер Скотти, будьте добры, очнитесь! Вы уверены, что до сих пор никогда не видели этого ножа?

Скотти мутными глазами посмотрел на нож.

Кирк резко сказал:

— Отвечай ему, Скотти!

— Я… не помню, — сказал Скотти.

Хенгист сделал нетерпеливый жест. Он взглянул на Кирка.

— Вряд ли это можно назвать помощью, капитан.

Кирк подтянул стул и сел рядом со Скотти.

— Скотти, — сказал он спокойно, — ты вышел с девушкой из кафе. Ты это помнишь, да? Что произошло потом?

Мутные глаза посмотрели на него.

— Мы гуляли… туман. Я шел впереди, старался найти дорогу. Потом… потом я услышал ее крик. Я помню, что начала поворачиваться…

Его лицо исказилось. Из него выплеснулись слова:

— Я больше ничего не помню!

Глядя на Мак-Коя, Кирк встал со стула.

— Ну, Боунс?

— Если он говорит, что не может вспомнить, вероятно, так оно и есть.

Ты знаешь Скотти.

— Я также знаю, что было совершено убийство — и мы нашли его с окровавленным ножом в руке.

— Это ничего не доказывает, — запротестовал Мак-Кой, — ты же не думаешь…

— Что я думаю, — неважно. Мы здесь гости! Член моей команды под подозрением!

— Но ты же не бросишь его волкам не съедение? — закричал Мак-Кой.

— У меня дипломатические обязательства, Боунс. Это случилось в зоне аргелианской юрисдикции. Если они хотят арестовать Скотти, отдать его под суд и даже обвинить, я обязан помогать им. — Он остановился. — Кроме того, ничего не помнить…

— Джим, он только-только оправляется от очень серьезного удара. Частичная амнезия в таких случаях не только возможна, но очень вероятна. Особенно при условии тяжелого стресса.

— Это дело не в моих руках, Боунс. Мы сделаем все, что сможем, — только в рамках аргелианских законов. Хенгист здесь главный.

Полный человек положил нож обратно на стол.

— Не слишком многообещающе, капитан Кирк. Ваш человек настаивает на том, что ничего не помнит. Но данные моей экспертизы показывают его отпечатки пальцев на орудии.

— Мистер Хенгист, — сказал Кирк, — были и другие люди, которые покинули кафе в то же время, что и мистер Скотти с девушкой.

— То же мне сказала и прислуга. Эти люди будут найдены и допрошены. Но будущее вашего друга представляется весьма мрачным. Я горжусь тем, что хорошо делаю свое дело. Это преступление будет раскрыто и его виновник наказан!

— А что говорит закон в этих случаях, мистер Хенгист?

Послышался глубокий голос:

— Закон Аргелиуса, сэр, — любовь.

Кирк повернулся. В кафе вошел высокий седовласый солидный мужчина. С ним была женщина, почти такая же высокая. Стройная, элегантная, с волосами, тронутыми сединой на висках, она держалась с необыкновенным достоинством. Хенгист глубоко поклонился им обоим.

— Джентльмены, — сказал он, — наш префект Джарис. Сэр, — капитан Кирк и доктор Мак-Кой.

Представляя прекрасную женщину, Джарис сказал:

— Моя жена, Сибо.

Она кивнула.

— А этот человек за столом — Скотти, — продолжил Хенгист. — Тот, о котором я упомянул в своем сообщении.

Спокойные глаза Джариса изучали лицо Скотти.

— Он не похож на человека, способного на убийство. Хотя прошло столько времени с тех пор, как…

Глубокий голос обратился к Кирку и Мак-Кою.

— Джентльмены, до Великого Пробуждения, столетия назад, у нас были методы добиваться правды в таких делах. Мы к ним вернемся.

— Аргелианский эмпатический контакт? — спросил Мак-Кой.

— Вы знаете о нем, доктор?

— Я слышал об этом, но думал, что это искусство уже утрачено.

— Моя жена — потомок жриц нашей Земли, — сказал Джарис. — Она обладает древним даром. Я пришел, чтобы пригласить вас всех в мой дом.

Хенгист был не согласен.

— Префект, вам не кажется, что это должно быть проведено официальной процедурой, через мой офис?

— Оно и будет проведено официальным манером, поскольку я являюсь высшей властью на Аргелиусе. — Упрек был высказан настолько же мягко, насколько учтиво. — Мы отправимся в мой дом. Там моя жена подготовит себя, и мы узнаем истину. Сибо… — он отступил в сторону с поклоном, и его жена прошла мимо него к выходу из кафе.

Ее студия была так же впечатляюща, как и сама хозяйка. Она была круглой, с высоким потолком, без окон. Роскошные драпировки закрывали проемы выходов. Столы, кресла и кабинет гармонировали с занавесями. Около одной из стен стоял простой алтарь из какого-то плотного дерева. На нем горело одинокое пламя.

— Я сообщил на наш корабль, сэр, — Кирк повернулся к Джарису, — что наше возвращение откладывается.

— Хорошо, капитан, — кивнул Джарис. — Пожалуй, начнем. Прошу всех садиться.

Мак-Кой был неспокоен.

— Префект, конечно, мудро положиться на эмпатические способности вашей прекрасной супруги. Но я ученый, сэр. И моя наука располагает точными методами, с помощью которых мы можем выяснить, чего же не помнит мистер Скотти. Поскольку вы не позволяете нам вернуться на корабль, разрешите доставить сюда техника с моим психотрикодером. Он даст нам полный отчет обо всем, что случилось с мистером Скотти за последние 24 часа.

— Я против, префект, — сказал Хенгист, — это чисто аргелианское дело.

— Моя жена должна сосредоточиться в течение некоторого времени, — сказал им Джарис, — не вижу причины, почему бы нам не использовать это время максимально полезным способом. Хорошо, доктор Мак-Кой.

Мак-Кой произнес в свой коммуникатор:

— Мак-Кой вызывает «Энтерпрайз».

— Спок слушает, доктор.

— Мистер Спок, пожалуйста, немедленно отправьте техника с психотрикодером. Засеките наши координаты.

— Принято. Координаты приняты, — ответил Спок.

— Спасибо. Мак-Кой — отбой.

Джарис делился с Кирком своими проблемами.

Новость об этом ужасном происшествии распространяется среди населения. Оно весьма обеспокоено. Уже поднимается разговор о закрытии Аргелиуса для космических кораблей.

— Это было бы весьма неприятно, сэр. Аргелиус широко известен своим гостеприимством. Кроме того, он имеет стратегическое значение — в этом квадрате он единственный.

— Префект, — вмешался Мак-Кой, — исследование трикодером потребует уединения для точности.

— Внизу есть небольшая комната. Быть может, она подойдет, доктор.

Хенгист поднялся из своего кресла.

— Я не хочу выглядеть спорщиком, префект, но я должен указать, что эти два джентльмена — друзья мистера Скотти. Они хотят обелить его!

— А если он невиновен, разве и вам не хотелось бы оправдать его, мистер Хенгист?

Этот мягкий вопрос привел Хенгиста в замешательство.

— Ну почему… я… конечно, — промямлил он. — Я только хочу узнать истину.

— Как и мы все, — коротко отозвался Кирк.

Сконфуженный Администратор города обратился к Джарису:

— Необходимо допросить других людей, префект. Возможно, мне понадобится обеспечить их доставку сюда.

— Пожалуйста, займитесь этим, — сказал префект. — Каждый, кто имеет отношение к этому убийству, должен присутствовать на церемонии.

Но уход Хенгиста был задержан мерцанием телепортационного поля, которое возникло рядом с креслом Мак-Коя. Оно постепенно приняло весьма привлекательные формы Карен Трейси. Хенгист уставился на нее. Затем, отвесив ей поклон, обогнул ее и исчез за драпировкой двери.

Девушка с психотрикодером на плече доложила:

— Лейтенант Карен Трейси, доктор, докладываю о прибытии.

Скотти испуганно приподнялся в кресле:

— Э… женщина, — проговорил он.

Кирк заметил, как внимательные глаза Джариса задержались на нем.

— Вы не любите женщин, мистер Скотти?

— Это не то, префект, — поспешил сказать Мак-Кой. — Недавно с ним произошел несчастный случай из-за одной неосторожной женщины. Он пережил серьезное потрясение.

— Мозг был поврежден, доктор?

— Немного, но по моему мнению, это не могло повлиять…

— Я ничего не хочу сказать, доктор.

— Да. Конечно. — Мак-Кой сделал видимое усилие, чтобы скрыть беспокойство. — Лейтенант, мне нужна двадцатичетырехчасовая регрессия памяти мистера Скотти. Проверьте все возможные амнезические лакуны.

— Да, доктор. Где мне расположиться?

— Если вы пройдете со мной, леди… — Джарис повел ее к ближайшему выходу из студии, когда Кирк обратился к Скотти.

— Ты должен постараться во всем помочь лейтенанту Трейси. Возможно, мы сможем выяснить все раз и навсегда.

Взглянув Скотти в глаза, Кирк должен был подавить желание ободряюще положить руку ему на плечо.

— Да, капитан. Этот… провал… это тяжело принять.

Кирк проводил его взглядом.

— Ладно, Боунс. Мы одни. Мнения?

Мак-Кой был мрачен.

— Джим, в нормальных обстоятельствах Скотти никогда не сделал бы такого. Но тот удар по голове — он мог раздавить всмятку все его прежние модели поведения. Меня беспокоит, что он говорит правду, что ничего не помнит.

— Почему это тебя беспокоит?

— Истерическая амнезия. Когда человек чувствует себя виноватым в чем-то — в чем-то слишком страшном, чтобы встретить это лицом к лицу — он стирает это в своей памяти.

Кирк не нашел, что сказать. Возможно ли, чтобы память Скотти ограждала его от чего-то, о чем слишком страшно вспомнить? Он почувствовал вдруг, что задыхается в этой комнате без окон…

— Мне нужен воздух, — подумал он, но тут вернулся Джарис.

И стройная Сибо с отсутствующим выражением на жрице, расслабленная, откинула занавес другого входа.

— Ты приготовилась, Сибо? — спросил Джарис.

— Я готова. Могу я увидеть этот нож?

Джарис повернулся к ним.

— Моя жена также обладает способностью воспринимать сенсорные отпечатки на неодушевленных предметах. — Он подошел к столу. — Нож, — сказал он, — он у вас, капитан?

Удивленный Кирк отозвался эхом:

— Нож? Нет. Я думал… — Я положил его на этот стол, когда мы вошли, — сказал Джарис. — Его здесь нет.

Повисло неловкое молчание. Оно было разбито криком, приглушенным, но таким высоким и резким, что он проник сквозь перекрытия пола. Нижняя комната! Кирк и Мак-Кой обменялись понимающими взглядами. Затем Кирк бросился действовать. Отбросив занавес, он помчался по лестничному пролету. Шаги Мак-Коя стучали за его спиной. Они оказались в полутемном холле перед закрытой дверью. Кирк вломился через нее в маленькую каморку.

Скотти с закрытыми глазами сидел, напряженно выпрямившись, в кресле. Карен Трейси лежала на полу в окружении разбросанного снаряжения. Мак-Кой подбежал к ней, а Кирк схватил за плечо Скотти.

— Скотти! — заорал он, встряхивая его. — Скотти, очнись!

Его плечо подалось под рукой Кирка. Скотти застонал, наклоняясь, когда Мак-Кой, поднявшись на ноги, сказал:

— Она мертва, Джим.

Кирк взглянул на него.

— Без тебя знаю. Заколота?

— Да. Множество ударов, — сказал Мак-Кой, — в точности, как та.

Им пришлось почти вести Скотти по ступеням наверх. Джарис налил в бокал какой-то ароматный жидкости и подал Мак-Кою.

— Аргелианский стимулятор, доктор. Весьма эффективный.

Но Скотти сжимало тисками все охватывающее напряжение. Бокал просто звенел о его крепко сжатые зубы. Потребовались объединенные усилия Мак-Коя и Кирка, чтобы разжать челюсти и влить жидкость ему в глотку. Когда его губы вновь стали приобретать цвет, Кирк увидел, что Сибо подошла к алтарю, с лицом, как у спящей. «Хорошо иметь личный мир грез», — подумал он мрачно, вливая в рот Скотти остатки питья. На этот раз он проглотил его добровольно и мигая, осмотрелся.

— Лейтенант Трейси? — произнес он. — Капитан, где…

— Лейтенант Трейси мертва, — сказал Кирк.

Скотти уставился на него.

— Мертва?

— Да, — резко сказал Кирк. — Что там внизу произошло?

— Я сидел, сэр… а она снимала показания. — Он попытался подняться. — Почему я снова здесь? Она не закончила.

— Это все, что ты помнишь? — спросил Мак-Кой.

— Скотти, сосредоточься! — сказал Кирк. — Девушка мертва. Ты был с ней и должен был видеть, что произошло. Что это было?

Испуганное выражение беспомощности снова появилось в глазах Скотти.

— Я не помню. Я не могу вспомнить, капитан. Я выключился, наверно, но почему…

Мак-Кой сказал:

— Такое бывает, Джим. Травмы головы…

Кирк закричал:

— Я не хочу больше ничего слышать о травмах головы! Скотти! Вспомни!

— Спокойнее, Джим, — сказал Мак-Кой. — Если он не может, он не начнет вспоминать только потому, что ты ему прикажешь.

Кирк развернулся к Джарису:

— Префект, в той комнате есть вторая дверь?

— Да, одна, ведущая в сад. Но она была закрыта последние несколько лет.

— Замок мог быть вскрыт, — заметил Мак-Кой.

— Проверь, Боунс, — сказал Кирк.

Где-то прозвенел колокольчик. Джарис нажал кнопку, и вошел Хенгист, ведя перед собой двух человек.

— Префект, — сказал он, — эти двое были в кафе в ночь убийства.

Кирк обратился к старшему из мужчин:

— Я видал вас. Вы — музыкант из кафе. Вы играли для Кары.

— Она была моей дочерью, — сказал мужчина. — Она танцевала под мою музыку еще ребенком. А теперь она мертва, а у меня осталось мое горе. — Он повернулся к Джарису. — Префект, как такое могло случиться здесь? Тот, кто это сделал, должен быть найден. И наказан.

Хенгист сказал:

— Я обещаю тебе это, Тарк.

Кирк указал на молодого человека.

— А он вышел из кафе незадолго до Скотти и Кары.

— Кто вы? — спросил Джарис мужчину. — Это правда — то, что мы сейчас услышали?

— Я Морла с Кантаба-стрит. Да, префект. Я был там. Мне скрывать нечего.

— Вы знали Хару? — спросил Кирк.

Морла кивнул. А Тарк заплакал:

— Конечно, он знал ее! Они должны были пожениться. Но его ревность была отвратительна моей доченьке!

— Ревность? — сказал Джарис. — Это странно. На Аргелиусе ревность давно неизвестна.

Рот Морла дрогнул.

— Моя ревность была моим наказанием, префект. Но я не мог с ней справиться, потому что, любил ее. Когда я увидел, что она идет к столику с этими мужчинами, я не мог смотреть и ушел из кафе.

— Куда вы пошли? — спросил Кирк.

— Домой. Прямо к себе домой. Мне нужно было помедитировать… избавиться от гнева.

Кирк сказал:

— Префект, ревность — вполне достаточный повод для убийства.

— Я знаю. Именно поэтому она здесь не в почете.

— Я не мог убить, — голос Морлы прервался. — Убить — это не по мне. Не по мне — убить то, что я любил.

Вернувшийся Мак-Кой присоединился к компании.

— Этот замок, может быть, вскрывали, а может и нет, Джим. Даже с трикодером трудно будет сказать точно.

Кирк снова обратился к Морле.

— Вы можете доказать, что направились прямо домой?

Хенгист не выдержал:

— Капитан, я настаиваю, чтобы вы оставили этот допрос мне!

— Ну так давай веди его! — гаркнул Кирк. — Не стой тут сложа руки! — он взглянул на Тарка.

— Отец, возмущенный непослушанием дочери, — и он не был первым… — он осекся. — Префект! — Будущий муж, разъяренный тем, что его девушка сидит с другим мужчиной — вы не можете отрицать, что это мотив для убийства! А у мистера Скотти нет ни одного. Лейтенант Трейси была убита потому, что должна была обнаружить правду!

Джарис медленно ответил:

— Это возможно, капитан.

— Весьма вероятно, сэр.

Мягкие глаза взглянули в глаза Кирка.

— Капитан, знаете, вы говорите как человек, который очень хочет спасти друга.

— Да, сэр. Ваша оценка совершенно справедлива. Я действительно хочу спасти друга. И я должен напомнить вам, что его вина еще не была доказана.

— Позвольте мне напомнить вам, что в обоих случаях ваш друг был найден рядом с телом жертвы. — Лицо Хенгиста пылало возмущением.

У Кирка не было времени для продолжения перепалки, потому что в этот момент Сибо объявила:

— Муж, я готова.

В ее спокойном голосе была странная властность. Никто не проронил ни слова, когда она повернулась от алтаря с отстраненным ясным лицом.

— Пламя очищения горит, — произнесла она. — Оно указывает направление истины. — Она сошла с алтаря. — Мы соединим руки. Наши умы приоткроются, и я загляну в глубины ваших сердец.

Сдержанно взяв под руку, Джарис подвел ее к столу.

— Мы сядем, джентльмены, мы все. И, как сказала моя жена, соединим руки.

— При одном условии, сэр, — сказал Кирк. — Двери должны быть закрыты и запечатаны так, чтобы никто не смог войти или выйти во время ритуала.

— Комната уже запечатана, — сказал Джарис.

Он усаживал Сибо за стол, когда зазвучал сигнал коммуникатора Кирка. Это был Спок.

— Можно вас на пару слов, капитан?

Кирк повернулся к Джарису.

— Сообщение с моего корабля, сэр. Извините меня на минутку. — Он отошел в другой конец комнаты. — Да, мистер Спок?

— Я обдумывал прискорбную ситуацию, которую вы мне описали, сэр. По моему мнению, аргелианский эмпатический контакт — феномен, достойный изучения. Не знаю только, достаточно ли он достоверен, чтобы ставить в зависимость от него человеческую жизнь.

— Что вы предлагаете, мистер Спок?

— Поднять мистера Скотти на борт, чтобы наша аппаратура помогла установить истину.

— Невозможно, мистер Спок. Последовать вашему совету значило бы закрыть Аргелиус как космический порт. Мы должны уважать чувства и гордость этих людей. У них свои методы для решения подобных проблем, к пока мы здесь, мы им подчинимся.

— Понял, капитан.

— Мне это нравится не больше, чем вам, но здесь мы не можем ничего поделать. Кирк — отбой.

Когда он снова повернулся к остальным, все уже сидели за столом, во главе которого была Сибо. Позади нее вспыхнуло и опало пламя алтаря.

— Начнем, — сказала она. — Соединим руки. Не давайте кольцу разомкнуться. Смотрите на пламя, которое горит на алтаре истины.

Ее глаза закрылись. Властность ее голоса сейчас как бы отлилась в спокойную неподвижность. Кирк видел, как она подняла сосредоточенное лицо и под скулами появились тени. Затем неожиданно, пугающе, она заговорила другим голосом — старым, глубоким, резонирующим голосом.

— Да, здесь, в этой комнате находится нечто… нечто ужасное… из древности. Я чувствую от присутствие… страх, гнев, ненависть, — из нее вырвался стон. — Здесь зло… чудовищное, демоническое.

Она остановилась, как будто все ее чувства сосредоточились на слушании.

— Всепожирающий, неутолимый голод… ненависть к жизни, к женщине, неумирающая ненависть, — голос стал громче. — Он силен… древний голод, который питается страхом… ближе, ближе… сейчас он вырастет среди нас… дьявольская страсть к смерти… смерти. Он был поименован… БОРАТИС… КЕСЛА… РЕДЖЕК… — слова исходили из Сибо испуганным стоном. — Пожирающее зло… пожирающее жизнь, свет… голод на охоте… реджас… реджас…

Пламя алтаря погасло. В темноте, воцарившейся в комнате, Кирк услышал громкие поспешные звуки, похожие на хлопанье больших крыльев. Затем Сибо издала дикий крик.

— Свет! — закричал Кирк.

Вспыхнули лампы. Хенгист был у выключателя, его рука все еще на нем.

Но Кирк смотрел только на Сибо. Она обвисла на руках Скотти. Ее тело очень медленно поворачивалось в них. Из ее спины торчала рукоятка длинного ножа.

Бесчувственные руки Скотти разомкнулись, и тело упало на пол. Скотти смотрел вниз на него. Потом Кирк увидел, что он перевел глаза и посмотрел на свои окровавленные руки.

Лицо Джариса окаменело от горя. И Кирк, слушая тираду Хенгиста, думал, и не в первый раз: Мистер Администратор, вы бесчувственный человек.

— Три убийства! — выкрикивал Хенгист. — И каждый раз этот человек оказывается на месте преступления! Что вам еще нужно, капитан? Чтобы он заколол еще одну женщину прямо у вас на глазах?

— Мистер Хенгист, прошу… не сейчас, — сказал Джарис, — моя бедная жена… ее только что унесли…

Хенгист настаивал.

— Префект, я доподлинно уверен, что этот член команды «Энтерпрайза» виновен!

— Но он не в ответе, — сказал Кирк. — Эти действия — действия безумца. Если мистер Скотти виновен — он сумасшедший. У нас на корабле есть приборы, позволяющие определить состояние его сознания.

— И спасти ему жизнь? — в голосе Хенгиста явно слышалась ирония.

— Безумие не может нести ответственность по любым законам, — сказал Кирк. — Оно не понимает, что творит.

— Джентльмены, пожалуйста… — попросил Джарис.

— Прошу простить, префект, — не унимался Хенгист, — мое сердце скорбит вместе с вами, но я не могу больше стоять в стороне! Этот человек убил трижды! Даже капитан Кирк признал это. Но эта попытка в последнюю минуту помочь Скотти уйти от наказания…

Голос Кирка был ровен.

— Нет, мистер Хенгист. Проследить, чтобы победила справедливость.

— Я… не знаю, — сказал Джарис.

— Сколько еще убийств должно произойти, чтобы вы приняли действенные меры, сэр? — спросил его Хенгист. — Старые законы все еще действуют. Я могу добиться правды от этого убийцы.

— Пыткой? — Кирк повернулся к Джарису. — Префект, я ранее сказал вам, что мы будем придерживаться ваших законов. Если мистер Скотти вменяем, он ваш — для наказания. Но я должен настоять, чтобы было сделано все возможное для выяснения его душевного состояния.

Губы Джариса задрожали. Он постарел от потрясения на глазах.

— Как может человек совершить такое?

— Это то, что я собираюсь выяснить, сэр, — мягко сказал Кирк.

С усилием Джарис взглянул на Скотти.

— А вы, мистер Скотти, что вы можете сказать?

Скотти встал.

— Сэр, я клянусь именем Господа, что не убивал вашу жену. Я не убивал никого.

— Но вы же сами признали, что не знаете, сделали вы это или нет, — сказал Хенгист. — Ваши, так называемые, провалы памяти…

— Мистер Хенгист, — прервал его Мак-Кой, — на борту нашего корабля существует возможность получить запись всех событий, запечатленных в мозгу мистера Скотти в сознательном или бессознательном состоянии. Мы можем восстановить все, что с ним произошло. Записи — это факты. Они скажут нам с максимальной точностью, что с ним произошло в ближайшем прошлом.

Кирк поддержал Мак-Коя.

— Для сомнений тогда не останется места, — сказал он. — Мы будем знать. Разве это не то, чего мы хотим, префект? Знать? — Он перевел взгляд на Хенгиста. — Расследование и руководство будет оставаться в вашей юрисдикции. Все, чего мы хотим, — это избавиться от сомнений!

Лицо Хенгиста стало жестким.

— Ваше предложение незаконно. Если этот человек вернется на корабль вместе с вами, какие гарантии мы будем иметь, что вы вернете его на Аргелиус, даже если ваши приборы докажут его виновность? Я обладаю властью, чтобы…

Джарис восстановил контроль над собой.

— Мистер Хенгист, — сказал он твердо, — власть здесь в моих руках, и решения принимаю тоже я. — Он посмотрел на Кирка. — Капитан, как вы знаете, мистер Скотти утверждает, что ничего не помнит об убийствах. Он мог убить, не зная, что убивает. Могут ли ваши машины проникнуть в суть его действий?

— Они могут сопоставить факты таким образом, что будет возможно позитивное заключение, — сказал Кирк. — Не останется никаких сомнений.

Джарис встал.

— Хорошо. Мы отправимся на ваш корабль.

Он твердыми шагами подошел к Скотти.

— Если вы виновны, вы встретитесь с древним наказанием, быть может, несколько варварским. Я предупреждаю вас, что это древнее наказание за убийство — казнь медленной пыткой. Этот закон никогда не отменялся. Вы понимаете, мистер Скотти?

Скотти облизнул губы. Но он твердо посмотрел в глаза Джарису.

— Да, сэр. Я понимаю.

Кают-компания «Энтерпрайза» была переполнена. Гостей с Аргелиуса, считая Тарка и Морлу, посадили по одну сторону длинного стола. По другую сторону между Скотти и Мак-Коем сидела симпатичная старшина Танкрис, готовясь записывать процедуру. Кирк и Спок стояли поблизости у компьютера.

Кирк обратился к гостям.

В глубине корабля находятся банки информации. Они управляют кораблем и содержат все человеческое знание. Они бесспорно надежны. Наши жизни зависят от них.

Он повернулся к Споку.

— Что-нибудь добавите, мистер Спок?

— В течение нескольких секунд, — сказал Спок, — мы сможем получить ответ на любой фактологический вопрос, независимо от сложности.

— Преступление не раскрывают с помощью колонок цифр! — сказал Хенгист.

— Нет, сэр. Но мы определяем истину.

— Как? — спросил Морла. — Эта машина не может сказать, что происходит в человеческом мозгу!

Кирк показал на компьютерный верификатор.

— Правильно. Но вот этот прибор может — до известных пределов. — Он подвинул кресло. — Каждый проверяемый сядет здесь, положив ладонь на эту пластину. Любое отклонение от фактической истины будет немедленно замечено. Затем оно будет передано на компьютер, который известит нас.

Хенгист заворочался в своем кресле. Кирк продолжил.

— Доктор Мак-Кой уже вложил свой доклад в компьютер. Наши эксперты изучают орудие убийства. Они также передадут компьютеру свое заключение. Мистер Скотти, займите, пожалуйста, это место.

Скотти встал, прошел к верификатору и положил ладонь на пластину. Кирк включил аппаратуру.

— Компьютер, — сказал он. — Идентификация и верификация.

Механизм звякнул. И раздался голос компьютера.

— Программа. Старший лейтенант Монтгомери Скотти, серийный номер СЕ 197-546-230 Т. Подтверждаю.

— Физическое состояние субъекта на данный момент? — спросил Кирк.

— Программа. Субъект недавно подвергся сильному удару по черепу. Ущерб компенсируется. Некоторые поверхностные отклонения.

— Могут ли эти отклонения стать причиной периодов функциональной амнезии?

— Программа, — ответил компьютер. — Ответ отрицательный.

Удивленный Мак-Кой вмешался:

— Не понимаю, как это может быть, Джим.

— Это возможно в случае, если Скотти лжет о своих провалах памяти, — сказал Кирк.

— Я на лгу, капитан! — закричал Скотти. — Я не помню ничего об этих двух первых убийствах!

— Компьютер, сканирование точности, — сказал Кирк.

— Субъект представляет точный отчет. Никаких физиологических изменений.

Скотти с рукой все еще на пластине, привстал из кресла.

— Капитан, я никогда не говорил, что я отключался во время убийства жены префекта!

— Хорошо, Скотти. Продолжай, что ты помнишь об этом?

— Мы все держались за руки. В комнате было темно — огонь на алтаре был таким слабым. Я услышал крик несчастной леди. Я пытался дотянуться до нее, — но между нами что-то было.

— Что-то? — переспросил Кирк. — Ты хочешь сказать — кто-то?

— Нет, сэр. Что-то. Холодное… холодное, как алкаш прямо из вытрезвителя. Но… оно не было там на самом деле как… — он остановился, добавив вяло. — Если вы понимаете, что я имею в виду.

— Компьютер? — сказал Кирк.

— Показания субъекта верны. Никаких физиологических отклонений.

— Хорошо, — сказал Кирк. — Я спрошу прямо. Скотти, ты убил Сибо?

— Нет, сэр. В этом я уверен.

Хенгист фыркнул.

— Он говорит это все время. Это имеет значение сейчас не больше, чем раньше.

Кирк взглянул на него.

— Скотти! — сказал он. — Солги мне. Сколько тебе лет?

— 23, капитан.

— Зазвенел сигнал. Контрольная панель мигнула и погасла. Механический голос произнес:

— Неверно. Неверно. Ошибочные данные.

— Скотти, когда погас свет, кто держал твою руку?

— Морла с одной стороны, сэр, вы с другой.

Морла с побледневшим лицом поднялся на ноги.

— Но это ничего не значит, капитан. Комната небольшая, было темно, любой из нас мог иметь время убить леди.

Хенгист быстро возразил:

— Я понимаю, что мы нашли ее тело на руках у мистера Скотти. Нож все еще был в ее спине. И на его руках была кровь.

— Это так, — сказал Кирк, — но верификатор доказал, что он не пропустит лжи.

— Были убиты две другие женщины, — гнул свое Хенгист.

— Мистер Скотти, — спросил Кирк, — вы убили Кару?

— Я не помню.

— Вы убили лейтенанта Трейси?

— Я не помню.

— Компьютер, проверка точности.

— Показания субъекта точны. Никаких физиологических отклонений.

— Все, что это доказывает, — сказал Джарис, — это то, что он говорит правду о провалах памяти.

— Это напрасная трата нашего времени! — объявил Хенгист.

Кирк сказал:

— Мистер Хенгист, после этих заявлений мы проведем психотрикодерное сканирование памяти мистера Скотти. Это то, что пыталась сделать лейтенант Трейси. На этот раз мы это сделаем. У нас будет полная запись его действий, помнит он о них или нет. Это удовлетворит вас?

— Если вы сможете убедить меня, что эта машина не способна на ошибки. Если она покажет, что он не убивал женщин.

— Эта машина не ошибается. Что касается остального, записи это прояснят. Я думаю, вы можете сойти с вашего места, мистер Скотти, если ни у кого нет возражений.

— Я возражаю против всей этой процедуры! — вскинулся Хенгист.

Мягко Джарис повернулся к нему.

— Мистер Хенгист, мы находимся здесь по моему решению.

— Префект, я знаю, что вы желаете лучшего, но я уже имел опыт подобного рода в прошлом, в то время как вы…

— Достаточно, сэр, — оборвал его Джарис. — Пока мы примем доверие капитана Кирка к непогрешимости машины. В то же время мы оставляем право окончательного решения за собой.

— Об этом мы и просим, префект, — сказал Кирк. — Мистер Морла, будьте добры занять это место.

Морла занял его и положил руку на пластину. Кирк задал вопрос:

— Где вы были в то время, когда была убита Кара?

— Я… я не могу сказать точно. Наверно, шел домой. Я был взволнован. — Он взглянул на Кирка. — Я вам говорил, я был зол.

— Гнев — относительное состояние, мистер Морла, — вмешался Спок. — Вы были достаточно злы, чтобы решиться на насилие?

— Я никогда в жизни не совершал насилие. Я аргелианец. Я на верю, что я способен на насилие. — Его голос дрогнул. — Верьте мне, я не мог убить ее! Она любила меня!

Тарк вскочил на ноги.

— Это неправда! Она не любила его! Она сказала мне. Он был ревнив! Они постоянно ссорились! — со слезами на глазах он повернулся к Джарису. — Моя дочь была истинной аргелианкой. Дитя радости!

— Да, я был ревнив! — Морла тоже вскочил на ноги. — Я признаю это! Но я не убивал ее! Я хотел покинуть Аргелиус вместе с ней — уехать куда-нибудь, чтобы она была только моей! Я любил ее!

— Вы убили лейтенанта Трейси?

— Нет!

— Вы убили Сибо?

— Нет!

— Компьютер, подтверждение, — потребовал Кирк.

— Показания субъекта верны. Некоторые утверждения субъективны. Никаких физиологических изменений.

— Кажется, все, — сказал Кирк. — Вы можете сойти, мистер Морла.

Он оглядел лица сидевших за столом. После долгого молчания он медленно произнес:

— Сибо говорила о каком-то всепожирающем голоде, который никогда не умирает, — или о чем-то, что питается страхом, смертью. — Он посмотрел на Спока. — Может быть, мы начали не с того конца. Предположим, что Сибо была сенситивна, что она действительно почувствовала что-то злое в той комнате…

— Сенситивность некоторых женщин Аргелиуса — документированный факт, капитан, — сказал Спок.

— Талант моей… жены, — сказал Джарис, — был настоящим, джентльмены. Вещи, которые она говорила, были истинны.

— Хорошо, — сказал Кирк. — Точно — что она сказала? Чудовищное зло из прошлого — ненависть к жизни, к женщине…

— Стремление к смерти, — добавил Мак-Кой.

— Она называла еще что-то, не имевшее смысла, — сказал Кирк.

— Я помню, — сказал ему Мак-Кой, — Реджек. Боратис. Кесла.

Кирк покачал головой.

— Неясно. Бессмысленно.

— Для нас — возможно, капитан, — отозвался Спок. — Но для компьютера…

— Проверьте, мистер Спок.

— Компьютер, лингвистический банк, — сказал Спок, обращаясь к машине. — Определение следующего слова — РЕДЖЕК.

Компьютер зажужжал.

— Программа. Результат отрицательный.

— В лингвистическом банке нет такого слова?

— Подтверждаю.

— Проверить остальные банки.

— Программа. Подтверждаю. Имя.

— Определитель, — приказал Спок.

— Программа. Ред Джек: Красный, Кровавый Джек. Источник: Земля. Язык: английский. Прозвище прилагается к убийцам женщин. Другой земной синоним: Джек-Потрошитель.

Молчание, состоявшее из потрясения, надежды и недоверия повисли над слушавшими.

— Это смешно! — вскрикнул Хенгист. Он вскочил на ноги. — Джек-Потрошитель жил сотни лет назад!

Кирк произнес:

— Компьютер, факты по Джеку-Потрошителю.

— Программа. Джек-Потрошитель: первое появление — Лондон, древняя Британская империя. Земля. 1888 по старому календарю. Зверски убил минимум шестерых женщин ножом или иным хирургическим инструментом, свидетелей не было, идентификации или ареста не последовало, преступления остались нераскрытыми. Мотив неизвестен.

— Бессмысленные преступления, — автоматически сказал Мак-Кой.

— Бессмысленные, как убийство Кары — или лейтенанта Трейси, — согласился Кирк.

Тарк переводил взгляд с одного на другого.

— Этого не может быть. Человеку не прожить все эти века.

— Моя жена, — произнес Джарис. — Моя жена… перед тем, как умереть… это бессмертный голод, сказала она.

— Но все люди умирают? — запротестовал Тарк.

— Все люди умирают, сэр. Но люди и гуманоиды составляют лишь небольшой процент известных нам живых форм. Существуют виды, обладающие крайне продолжительной жизнью, практически бессмертные.

— Но… существо, питающееся смертью? — Мак-Кой покачал головой.

— В строгом смысле слова, мы все питаемся смертью, доктор, — даже вегетарианцы.

— Но Сибо сказала — оно питается страхом!

— Возможность потребления энергии из эмоций известна, а страх — одна из самых сильных и напряженных человеческих эмоций.

Глаза Хенгиста пробежали по спокойному лицу Кирка. Затем он обернулся к префекту.

— Префект, это зашло достаточно далеко! Кто-то, какой-то человек убил троих женщин. У нас главный подозреваемый в руках! И мы позволим им свалить все на привидения?

— Не привидения, мистер Хенгист, — поправил Кирк. — Возможно, не человек, но не привидения. Мистер Спок, проверьте вероятности.

— Компьютер. Отчетная запись последних пяти минут обсуждения. Сопоставить гипотезы. Сравнить с регистром живых форм. Вопрос: может ли такой вид существовать в пределах Галактики?

— Подтверждаю. Существуют примеры. Дрелла с Альфа Карины — питается от эмоции любви. Существуют достаточные признаки того, что имеется существо, природа неизвестна, которое может жить за счет эмоции страха.

— Экстраполировать наиболее вероятную внешность подобного существа, — сказал Спок.

— Программа. Чтобы удовлетворять упомянутым требованиям, наиболее вероятно существование вне формы в общепринятом смысле. Самое вероятное: масса энергии, высокой плотности.

Кирк забежал вперед:

— Компьютер, может ли такое существо убивать при помощи ножа?

— Ответ отрицательный.

— Может ли описанное существо принимать человеческую форму?

— Подтверждаю. Прецедент: меллиты, облачные создания с Альфа Маджорис-1.

— Сказки! — Хенгист был едок до презрения. — Духи и гоблины!

Кирк был сыт по горло Хенгистом.

— Нет, сэр, — сказал он. — Я видел меллитов своими глазами. Их нормальное состояние газообразное, но на время они могут становиться плотными. — Он снова повернулся к Споку. — Допустим, что такое существо может принимать форму и избавляться от нее по своей воле. Это объясняет неспособность Скотти вспомнить что-либо о первых двух убийствах.

Спок кивнул.

— Или, поставив гипнотический экран, стать невидимым для всех, кроме жертвы.

Джарис в ужасе пробормотал:

— Такое возможно?

— Весьма возможно, — ответил ему Мак-Кой. — Весьма и весьма возможно. Имеется масса примеров.

— Но меня нелегко загипнотизировать, — вмешался Скотти.

— Мы говорим не о человеке-гипнотизере, Скотти, — напомнил ему Кирк.

Хенгист, явно в бешенстве, снова вскочил из-за стола.

— Это фантазии! Мы прекрасно знаем, что убийца сидит здесь, за одним столом с нами! Вы стараетесь затуманить дело! У меня хватает ума, чтобы сейчас же прекратить все это!

— Прошу вас сесть, мистер Хенгист. — Голос Джариса звучал необычно жестко. — Направление этого расследования кажется мне удовлетворительным.

Спиной чувствуя взгляд Хенгиста, Кирк вновь обратился к Споку:

— Так что мы имеем, мистер Спок? Некое создание без определенной формы, которое питается страхом, принимая физический облик, чтобы совершать убийства?

— И еще: оно охотится на женщин, поскольку их легче запугать, чем мужчин.

Кирк нажал кнопку на пульте.

— Компьютер, криминологические файлы. Случаи нераскрытых многократных убийств женщин со времен Джека-Потрошителя.

— Программа. 1932. Шанхай, Китай, Земля. Семь женщин заколото ножом. 1974, Киев, СССР, Земля. Пять женщин заколото ножом. 2005, марсианские колонии. Восемь женщин заколото ножом. Гелиополис, Альфа Проксима-2. Десять женщин заколото ножом. Имеются дополнительные примеры.

— Капитан, — сказал Спок, — все эти места лежат точно на прямой между Землей и Аргелиусом.

— Да. Когда люди Земли шагнули в космос, это существо отправилась с ними. — Он обратился к компьютеру. Идентифицировать имена Кесла и Боратис.

— Программа. Кесла: народное прозвище неопознанного убийцы женщин на планете Денеб-2. Боратис: народное прозвище неопознанного убийцы женщин на планете Ригель-4. Дополнительная информация. Убийства женщин на Ригеле-4 произошли один солярный год назад.

Мак-Кой повернулся от стола, чтобы взглянуть на Кирка. Кирк, кивнув, обратился к Хенгисту.

— Вы прибыли на Аргелиус с Ригеля-4.

— Как и многие, — с вызовом ответил Хенгист. — Это не преступление.

— Но мы как раз расследуем преступление. Займите, пожалуйста, место у верификатора, мистер Хенгист.

Хенгист откинулся в кресле.

— Я отказываюсь.

— Мистер Хенгист!

Челюсти на полном лице плотно сжались.

— Префект, я не пойду туда.

— Я понимаю вас, сэр, — сказал Спок. — Если вы — именно то существо, которое мы разыскиваем, что могло бы быть лучшим укрытием для вас, чем ваш официальный пост?

Мак-Кой был уже на ногах:

— И сразу же после того, как вы ушли, пропал со стола нож, которым было совершено убийство!

Кирк нажал сильнее:

— Где вы были, когда была убита лейтенант Трейси?

Под глазом у Хенгиста дернулся нерв.

— Закон — это мое дело! — Его голос погрубел. — Вы увлеклись спекуляциями, чтобы самому уйти от ответа.

Кирк был невозмутим.

— Мистер Спок, оружие.

— Компьютер, доклад по анализу вещественного доказательства «А».

— Программа. Объект «А» на экране.

Когда изображение ножа появилось на засветившемся экране, компьютер продолжил:

— Сплав лезвия: боридий. Состав рукоятки: муринит. Детали резьбы на рукоятке характерны для народного искусства локальной популяции, позволяют определить место изготовления.

— Назови.

— Предмет произведен в горах района реки Аргус на планете Ригель-4.

— Мистер Хенгист… — начал Кирк.

Но Хенгист рванулся к двери. Скотти подсек его, и Кирк обхватил падающего Хенгиста. У него оказались неожиданно сильные для такого полного человека мускулы. Вскрикнув, Хенгист нацелил колено в пах Кирка. Приподнявшись на локте, Кирк извернулся и тяжело приложился кулаком к челюсти Хенгиста. Тот потерял сознание. Свет потускнел, и в тот же момент комнату наполнил тот же звук, напоминающий хлопанье огромных крыльев.

Кирк поднялся на ноги. Мак-Кой, подняв глаза от тела Хенгиста, бесцветным голосом сказал:

— Он мертв, Джим.

— Мертв? Это невозможно! Человек не умирает от удара в челюсть.

В компьютере затрещало, потом треск стих. Маниакальный смех раздался из динамиков. Они взорвались хихиканьем, хмыканьем, задыхаясь в мерзком удовольствии, — и голос Хенгиста прокричал:

— Ред Джек! Реджекреджек!!

Это было уже триумфальное рычание. Кирк, обескураженный, посмотрел на Спока. Вулканит бросился к кнопкам компьютера. Но утихомирить сумасшедшую какофонию не удавалось.

— Компьютер не отвечает, капитан! Это существо овладело им!

— Но компьютер управляет кораблем! — закричал Кирк. — То есть оно захватило корабль?

Он тоже стал сражаться с пультом компьютера. Спок попробовал переключатель дополнительных контуров, но он болтался в своем гнезде.

— Нет, капитан! Дополнительные контуры тоже блокированы!

Сумасшедший смех в динамиках стал громче.

— Ред Джек! — раздалось снова.

— Выключить звук, мистер Спок!

В комнате неожиданно стало тихо. Но Скотти, вскочив на ноги, завопил:

— Экран, капитан! Гляньте на экран!

Кирк круто повернулся. На экране царил хаос переливающихся цветов. Из них стали формироваться какие-то фигуры. Змеи, пронизывающие звезды, обнаженные женщины с развевающимися волосами, скачущие на козлах, рогатые твари, играющие в чехарду с жабами. Кипящие, окутанные паром реки. Надо всем этим проносились тела, сплетенные в объятиях, несомые жестокими порывами ветра. Человеческие плечи, торчащие из-под камней, руки, зовущие на помощь. Затем на экран плеснуло красным и возникла мертвенная белизна холодного, бесконечного снегопада. Из обледеневшего ландшафта поднималась трехглавая фигура с раскрытой в беззвучном смехе пастью. За ней появился повернутый крест. Существо вскарабкалось на него, приняв позу, пародирующую распятие. Широкие кожистые крылья раскрылись…

— Что это? — прошептал Джарис.

— Видение ада, — ответил Кирк. Он выключил экран. — Эта мерзкая тварь показала нам место своего происхождения. И оно теперь — хозяин всех операций корабля, включая систему поддержания жизнедеятельности.

— Вы хотите сказать, что оно может убить нас всех? — задохнулся Морла.

— Подозревало, что попробует, — сказал Спок. — Но не сразу. — Он сделал паузу. — Оно питается страхом. Смерти ему недостаточно. На борту около 440 человек. Они представляют для него несравненную возможность разжиреть на страхе, который оно сможет внушить. До того, как убить, оно постарается выжать столько страха, сколько сможет.

Кирк согласно кивнул. Он подошел к интеркому. Нажав кнопку, он сказал:

— Всем, всем. Говорит капитан. Компьютеры вышли из строя. Восстановительные мероприятия начались. До устранения неисправностей жизненно важно всем оставаться на своих местах и сохранять спокойствие. У меня все.

Он оглядел стоявших рядом.

— Боунс, как у тебя с успокоительным?

— Есть кос-что, способное успокоить вулкан.

— Начинай раздавать его всем подряд. Чем дольше мы сможем подавлять страх, тем больше у нас времени, чтобы выгнать это порождение ада из компьютеров.

Он повернулся к Споку.

— Мистер Спок, в контрольные банки компьютера заложена программа принудительного сканирования.

— Да, капитан, но с этим существом на контроле…

— Даже так, оно вынуждено будет иметь дело со всем, что там запрограммировано. Есть ли там какие-нибудь математические проблемы, которые не имеют решения?

Мрачное лицо Спока прояснилось:

— Конечно, есть, капитан. Если мы сосредоточим все внимание компьютеров на одной из них…

— Хорошо. Это должно помочь, — Кирк подошел к столу. — Всех остальных прошу остаться здесь. Боунс, начинай с транквилизаторами. Пошли, мистер Спок.

Но тварь овладела контролем и над лифтом. Хотя дверь и отворилась, чтобы пропустить Кирка, она стала закрываться до того, как успел войти Спок.

— Спок! — закричал Кирк, хватая и втаскивая его внутрь как раз в тот момент, когда дверь со стуком стала на место. Спок с интересом посмотрел на дверь.

— Изумительно. Наш друг быстро учится.

— Слишком быстро. — Кирк нажал кнопку мостика. Вместо того, чтобы подниматься, лифт стал падать. Палубы со свистом замелькали одна за одной.

— Свободное падение! — крикнул Кирк. — Переключи на ручное управление!

Они оба вцепились в ручное управление. Свист смолк, и очень медленно лифт пошел вверх. И тут завыла его тревожная сирена.

— Это должно было быть следующим номером, — мрачно сказал Спок. — Неисправность в системе жизнеобеспечения. — У нас немного времени, капитан.

— Вы сами сказали, мистер Спок. Ему нужен ужас. Смерть в его списке на втором месте.

Лифт остановился на уровне мостика, но пришлось опять сражаться с чувствительной пластиной-датчиком, чтобы открыть дверь. Вырвавшись на мостик, они и там не нашли повода для особенной радости. Зулу, уже задыхавшийся, возился вместе с техником у поста жизнеобеспечения.

— Капитан, механизм подачи смеси вышел из строя!

Спок подбежал к посту. Сорвав панель, он обнажил внутренности механизмов и, стоя на коленях, углубился в работу. Он как раз потянулся за каким-то инструментом, когда в динамиках раздался голос Хенгиста:

— Вы все почти мертвы! Капитан Кирк, вы понапрасну тратите время! — он снова взорвался хриплым смехом.

— Отключите связь! — приказал Кирк и повернулся к Зулу. — Займитесь своим постом, мистер Зулу! Подготовьте ручную регулировку подачи смеси!

Спок поднялся на ноги:

— Нормальные уровни среды восстановлены, капитан. Но, как вы знаете, они не продержатся долго. Несколько часов будет большой удачей.

Зулу спросил:

— Что происходит, капитан?

— Займитесь своим постом, мистер Зулу! — Кирк, сознавая свое напряжение, поспешил остановить вышедшую из лифта сестру с инъектором в руках. — Это транквилизатор?

— Да, сэр.

— Инъекцию каждому, включая себя.

Техник-связист обнажил руку для укола, когда снова раздался голос Хенгиста.

— Теперь вы меня не сможете остановить, капитан! — Кирк протянул руку через плечо техника, чтобы нажать кнопку, но голос не исчез. — Дурак, ты не сможешь заставить меня замолчать! Я контролирую все цехи этого корабля. Жизнь вашего ручного контроля атмосферы так же коротка, как и ваша. Скоро я овладею полным контролем!

Кирк подошел к Споку, работавшему на своем компьютерном посту, и мягко спросил:

— Ну, мистер Спок?

— Программа пошла, капитан.

На этот раз Кирк повысил голос:

— Убей нас — и ты убьешь себя!

Хихиканье забулькало из динамика:

— Я бессмертен. Я существую с рассвета времен — и переживу их. Вскоре я поем — и теперь мне не нужен нож. В несказанной боли вы погибнете.

Спок поднял взгляд от своей работы.

— Оно готовит свой праздник террора.

— Имбецилы! Я могу перекрыть вам кислород и задушить вас! Я могу раздавить вас, подняв давление атмосферы! Я могу поднять температуру, пока кровь не закипит у вас в жилах!

Зулу получил свою дозу. Он повернулся к Кирку:

— Капитан! — сказал он весело. — Кто бы это ни был, какие мрачные вещи он говорит!

— Да. Оставайтесь на своем посту. Если еще какие-нибудь системы будут выходить из строя, переключайте их на ручное управление. И самое главное — не бойтесь!

— После того, как в меня закачали эту штуку, сэр, меня не испугает и сверхновая!

— Готово, капитан, — доложил Спок.

— Загружайте.

Спок обратился к своему библиотечному компьютеру:

— Принудительный ввод класс 1. Просчитать до последней цифры значение числа «пи».

Звонкое кликанье аппаратуры смешалось со взрывом жужжащих звуков. Спок ждал. И то, чего он ждал, появилось. В динамике раздался испуганный голос Хенгиста.

— Нет… не…

Спок прокомментировал:

— Значение числа «пи» — бесконечный численный ряд. Все банки данных наших компьютеров работают сейчас над этим, не обращая внимания ни на что другое. Они будут продолжать просчитывать это непросчитываемое число до тех пор, пока не получат команду остановиться.

— Вернемся в кают-компанию, — предложил всем Кирк. — Вероятно, аргелианцы начнут паниковать первыми.

Зулу проводил их взглядом до кабины лифта. Потом он радостно задал вопрос самому себе:

— Хотел бы я знать, чего я должен бояться.

В кают-компании тело Хенгиста все еще лежало вялой грудой в кресле, куда его положили. Мак-Кой обходил стол вокруг, делая инъекции. Когда Кирк и Спок вошли, Скотти спросил:

— Ну, что, капитан?

— Думаю, в наших компьютерах некоторое время не поселится ничего, кроме группы цифр.

Спок прошел прямо к контрольной консоли компьютера и занялся проверкой.

— Есть некоторое сопротивление, капитан, но команда действует. Банк за банком подключаются к решению задачи.

Мак-Кой прервал свою работу, держа инъектор:

— Если вы выкурите его из компьютера, Джим, ему придется уйти куда-то еще.

— Не думаю, что ему удастся войти в кого-то, кто находится под действием транквилизатора, Боунс. Как двигается дело у тебя?

— Почти закончил. Остались Джарис и я…

Он осекся. Свет опять померк, и опять раздался звук бьющих по воздуху крыльев. Очень медленно свет разгорелся. Спок ударил по клавише компьютера.

— Существо ушло, капитан, — сказал он.

Кирк обдумывал предупреждение Мак-Коя.

— Но куда? Боунс, если оно войдет в тело, которое получило дозу транквилизатора, что произойдет?

— Оно может смешаться с ним. Но ничего больше.

— И ты говоришь, что все уже получили дозу — кроме тебя и префекта?

Джарис повернулся в кресле:

— Правильно. Но я знаю, что оно не во мне, и я настроен рискнуть в отношении мистера Спока.

— Боунс, сделайте инъекцию себе.

— У меня должна быть ясная голова, — запротестовал Мак-Кой.

— Я отдал вам приказ, Боунс.

Мак-Кой посмотрел на Кирка. Потом пожал плечами, отлил руку и сделал себе укол.

— Префект, — сказал Кирк, — будьте добры, протяните вашу руку…

Джарис подавился безумным хрипом. Из его рта раздался голос Хенгиста:

— Нет… Нет!

Вскочив из-за стола, Джарис прыгнул на Кирка. Спок рванулся к ним. Немолодое тело Джариса налилось необычайной силой. Он схватил Кирка за горло, но Спок разжал его руку. Тварь разразилась диким криком:

— Убить! Всех убыть! Умрите! Страдайте!

Прихватив яростно извивающегося Джариса, Спок дотянулся до его шеи и нанес свой знаменитый удар. Джарис обмяк, и снова погас свет — захлопали крылья.

Кирк поднялся на ноги. Вокруг стола стояли и сидели улыбающиеся люди. Им под действием наркотика все происходящее казалось сценкой, разыгранной для их удовольствия. Старшина Танкрис, уронив свой блокнот, с восхищением смотрела на Спока. Из-за ее плеча поднялась рука и обхватила ее за горло, опрокинув девушку назад. Тело Хенгиста покинуло кресло. Он схватил и приставил к горлу девушки нож.

— Стоять — или я убью ее!

Мак-Кой, глядя затуманенным взором, мягко сказал:

— Вы кого-нибудь пораните этим ножом, — и протянул руку к оружию. Хенгист наотмашь полоснул ножом, и в этот момент Спок прыгнул на него, а тем временем Кирк вырвал инъектор из руки Мак-Коя. Спок, прижимая рычащего безумца, оторвал рукав его одежды. Кирк прижал к его руке инъектор. Хенгист дернулся в руках Спокон.

— Я всех вас убью, — сказал он. — И вы будете страдать, а я утолю голод… — он отключился.

Кирк схватил его за плечи.

— В отсек телепортации! Быстро! — крикнул он Споку.

Техник-транспортник просиял им навстречу, когда они ввалились в камеру, волоча тело Хенгиста.

Кирк заорал:

— Глубокий космос — самый широкий угол дисперсии — полная мощность — поддерживать…

Техник с упреком посмотрел на него.

— Не надо так нервничать, капитан. Я все сделаю.

— Спок! Сделай это! Действие успокоительного может скоро кончиться!

В одиночку Кирк взвалил тело Хенгиста на платформу. Невозмутимый техник не торопясь шел к консоли управления, когда Спок отшвырнул его и мгновенно произвел настройку.

— Разряд! — крикнул Кирк.

Неподвижная фигура на платформе окуталась искрами и исчезла.

Спок, опершись локтем о консоль, опустил голову на руку. Кирк положил руку ему на плечо.

— Довольно дорогое хождение по девочкам вышло в этот раз на Аргелиусе, — сказал он.

Только техник чувствовал себя обиженным:

— Вы не должны были меня толкать. Я бы все сделал сам.

Он взглянул на дверь, где стояли Скотти и Мак-Кой, оба со сдержанными улыбками на лицах…

— Вот видите — два спокойных уравновешенных офицера, — поставил он их в пример Споку.

— С Джарисом все в порядке, — успокаивающе объявил Мак-Кой.

— Что вы сделали с этим существом, капитан? — спросил Скотти. — Отправили обратно на планету?

— Нет, Скотти. Мы его излучили в открытый космос с максимальным углом разброса.

— Но оно не может погибнуть! — сказал Мак-Кой.

— Возможно, и нет, доктор, — отозвался Спок. — Конечно, его сознание просуществует какое-то время, но только в форме миллиардов фрагментов, отдельных волокон энергии, вечно плывущих в пространстве — бессильных, бесформенных, лишенных питания. Мы знаем, что оно должно питаться, чтобы жить.

— И оно никогда больше не поест — не в этом бесформенном состоянии, — добавил Кирк.

— В конце концов оно умрет. — Он взглянул на Мак-Коя. — Боунс… как скоро транквилизаторы выходят из крови?

— О, за пять или шесть часов, думаю. Я вмазал каждому солидную дозу.

— Я заметил. Ну, мистер Спок, на несколько часов у нас с вами самый счастливый экипаж во всем космосе. Но сомневаюсь, что работа сильно продвинется.

— Сэр, — сказал Спок, — так как все равно мы пришли на Аргелиус для отдыха, почему бы нам не воспользоваться этим преимуществом.

— Пошли! — с энтузиазмом завопил Скотти.

— Увольнение на берег? Вы и доктор Мак-Кой должны выспаться, чтобы восстановить силы после предыдущего. Но мы? — Кирк повернулся к Споку. — Мистер Спок, хотите прогуляться со мной к девушкам на Аргелиус?

Брови Спока поднялись.

— Капитан, — сказал он официально. — Я говорил об отдыхе.

— А, — сказал Кирк. — Вот как. Прошу извинить, мистер Спок.

Торжество в аббатстве

Robert Bloch. «The Feast in the Abbey», 1935.

1

Удар грома на западе возвестил о приближении вместе с ночью шторма, и небо наполнилось волшебной чернотой. Дождь лил, ветер завывал, а лесная тропа, по которой я следовал, превратилась в грязное болото, в объятиях которого могли застрять мой конь и я сам. Нет ничего хуже, чем путешествовать в таких условиях; по каковой причине я весьма обрадовался, вскоре заметив сквозь завесу дождя гостеприимный мерцающий свет. Пятью минутами позже я натянул поводья перед массивной дверью большого, солидного здания из серого замшелого камня, которое из-за его большого размера и загадочного вида справедливо принял за монастырь. Стоило лишь взглянуть на это здание под таким углом, как стало видно, что оно имеет особое значение, поскольку возвышалось над руинами когда-то окружавших его, более низких построек.

Все эти детали оказалась столь убедительны, что не допускали дальнейших домыслов, и я очень обрадовался, когда в ответ на мой продолжающийся стук распахнулась дубовая дверь, и я очутился лицом к лицу с человеком в капюшоне, который любезно проводил меня мимо залитых дождем порталов в хорошо освещенный и просторный коридор. Мой благодетель был низким и толстым, одетым в объемный габардин, а благодаря румяному, сияющему виду казался очень приятным и приветливым хозяином. Он представился аббатом Хенрикусом, главой местного монашества, в резиденции которого я очутился, и умолял меня воспользоваться гостеприимством братии, пока не успокоится погода. В ответ я представился ему и сказал, что путешествую, чтобы повидаться со своим братом в Вероне, за лесом, но ураган застиг меня в пути.

Покончив с любезностями, он проводил меня мимо отделанного панелями вестибюля к подножию парадной лестницы, словно высеченной из каменной стены. Здесь он резко закричал на неизвестном языке, и через мгновение выскочили два негра, которые, казалось, материализовались из ниоткуда, быстро и молчаливо, что меня очень поразило. С суровыми эбеневыми лицами, кудрявыми волосами и глазами навыкате, облаченные в диковинные одежды — большие, мешковатые штаны красного бархата и пояса из позолоченной ткани по восточной моде — они меня сильно заинтриговали, поскольку казались неуместными в христианском монастыре.

Теперь аббат Хенрикус обратился к ним на беглой латыни, поручив одному позаботиться о моей лошади, а другому показать мне покои наверху, где, как он сказал, я смог бы переодеться из походного наряда в более подходящие для вечерней трапезы одежды.

Я поблагодарил вежливого хозяина и последовал за молчаливым чернокожим слугой по большой каменной лестнице. Мерцающий факел гигантского сервитора бросил причудливые тени на голые каменные стены прошлой эпохи, явно говорившие о ветхости всего здания. Действительно, огромные стены, поднимавшиеся вокруг и уже необратимо рассыпающиеся, должно быть, возвели гораздо раньше, по сравнению с другой частью здания, построенного предположительно в наши дни.

После подъема мой гид повел меня по этажу, пол которого богато устилали ковры, а на высоких стенах висели гобелены, обтянутые черными драпировками. Подобное бархатное убранство, на мой взгляд, было неуместно для божьего храма.

Мое мнение не изменилось при виде комнаты, предоставленной мне в распоряжение. Она была такой же большой, как и студия моего отца в Ниме — на стенах висел бордовый испанский бархат, элегантность которого превосходил лишь дурной вкус, с которым его здесь поместили. Кровать в комнате могла бы украсить покои короля; остальная мебель тоже была выполнена с королевским изяществом. Негр зажег дюжину громадных свечей в серебряных канделябрах, что стояли в комнате, а затем поклонился и ушел.

Осмотрев кровать, я нашел на ней одежду, которую настоятель оставил для облачения к вечерней трапезе. Одежда состояла из костюма черного бархата с атласными бриджами и рукавами соответствующего оттенка, а также соболиного стихаря. После моей походной одежды я обнаружил, что наряд подходит идеально, хотя и более мрачен.

За это время я плотнее занялся изучением комнаты. Меня сильно удивила показная роскошь вещей, но еще больше — полное отсутствие любой религиозной атрибутики — не было видно даже простого распятия. Наверняка такой уклад должен говорить о богатстве и могуществе; хоть это и мирская мелочь; быть может, сродни тем обществам Мальты и Кипра, чьи расточительность и распущенность скандально известны миру.

Когда я размышлял об этом, до ушей донеслись звуки мелодичного пения, раздававшиеся где-то далеко внизу. Его мерный ритм торжественно возвышался и падал, как будто достигая человеческих ушей с невероятного расстояния. Это было волнительно; я не мог различить ни знакомых слов, ни фраз, но мощный ритм сбивал с толку. Он тянулся, словно зловещее заклятие, порождающее коварные и странные мысли. Вдруг все прекратилось, и я с облегчением вздохнул. Однако больше ни на мгновение я не мог освободиться от беспокойства, вызванного этим странным неизвестным ритмичным пением снизу.

2

Я никогда не вкушал более странной еды, чем та, что была в монастыре аббата Хенрикуса. Обеденный зал был триумфом показного украшения. Трапеза проходила в обширном зале, арочные своды которого достигали высотой крыши монастыря. Стены были увешаны гобеленами фиолетового и кровавого цвета, декорированными украшениями и завитушками благородного, хотя и неизвестного мне, значения. Сам банкетный стол вытянулся на длину зала — с одного конца до двойных дверей, через которые я вошел с лестницы; с другого конца достигал балкона, под которым имелся вход в буфетную. За этим огромным праздничным столом сидели двое монахов в черных капюшонах и габардинах, которые уже жадно наседали на обильные блюда, покрывавшие поверхность стола. Они едва ли замедлили трапезу для приветственного кивка, когда мы с аббатом вошли, чтобы занять места во главе стола, и продолжали жадно поедать удивительные яства, расставленные перед ними, проделывая это самым неприличным образом. Настоятель не сделал паузы, чтобы указать мне на мое место и не произнес благословения, а сразу же последовал примеру своей паствы и стал набивать живот отборными кушаньями прямо перед моим изумленным взглядом. Трапезу сопровождал неприличный шум из уст пирующих; еду хватали пальцами, а объедки кидали прямо на пол, игнорируя всеобщие правила приличия. На мгновение я опешил, но врожденная вежливость помогла мне справиться и сесть без лишних церемоний.

Полдюжины чернокожих слуг молча сновали вдоль стола, убирая посуду или ставя тарелки, наполненные новыми и еще более экзотическими яствами. Глаза мои видели истинные чудеса на золотых тарелках — но жемчуг бросали свиньям! Хоть эти братья и были в серых рясах монахов, вели они себя отвратительно. Они испачкались во всех фруктах — больших сочных вишнях, медовых дынях, гранатах и винограде, огромных сливах, экзотических абрикосах, редком инжире и финиках. Там были громадные сыры, ароматные и спелые; соблазнительные супы; изюм, орехи, овощи, и большие лотки копченой рыбы, все подавалось с элем и ликерами, столь же крепкими, как и нектар забвения.

Во время трапезы мы наслаждались музыкой невидимых лютней, играющей с балконов; музыка возвысилась и достигла крещендо, когда шесть слуг торжественно вошли внутрь, неся огромное блюдо чеканного золота, где лежал один кусок какого — то копченого мяса, с гарниром и благоухающий ароматными специями. В глубокой тишине они прошли вперед и возложили ношу в центре стола, расчистив место от гигантских канделябр и небольших тарелок. Затем настоятель встал с ножом в руке и стал резать мясо под звук призывного бормотания на чужом языке. Куски мяса на серебряных тарелках разделили среди монахов. Заметный и определенный интерес проявился к этой церемонии; только вежливость удерживала меня от вопросов к настоятелю относительно значения происходящего. Я съел свою порцию и ничего не сказал.

Подобное варварские поведение и царская пышность в монашеском ордене действительно вызывали интерес, но мое любопытство, к сожалению, притупилось от обильного употребления крепких вин, стоявших на столе, в стаканах, флягах, кувшинах и кубках, украшенных драгоценностями. Там были напитки всех возрастов и дистилляции; редкие ароматные зелья головокружительной сладости, которые странно подействовали на меня.

Мясо оказалось особенно насыщенным и сладким. Я запил его большими глотками из винных сосудов, свободно гулявших по столу. Музыка прекратилась, и свет падавший от свечей плавно перешел в мягкое мерцание. Буря по-прежнему бушевала за стенами. Ликер огнем пробежал по венам, и странные фантазии родились в моей мутной голове.

Я едва не обомлел, когда компания, наконец удовлетворив свои непомерные аппетиты, захмелев от вина, и нарушая тишину, разразилась непристойными песнями. Чудеса продолжались, зазвучали анекдоты и шутки, добавляя происходящему веселья. Постные рожи сотрясались от блудливого смеха, жирные телеса тряслись от радости. Некоторые дали волю неприличным звукам и грубым жестам, другие рухнули под стол и молчаливые чернокожие слуги унесли их. Я не мог не представить сцену, противоположную этой, окажись я в Вероне и прими пищу за столом моего брата, доброго лекаря. Там не было бы такого жуткого сквернословия; я дивился, знает ли он об этом монашеском ордене, таком близком от своего тихого прихода.

Затем мои мысли резко вернулись к происходящему. Веселье и песни уступили место менее приятным вещам по мере того как меркли свечи, а углубившиеся тени стали плести свои паутины на обеденном столе. Разговор переключился на тревожные темы, а лица монахов обрели зловещие черты в мерцающем свете. Ошеломленно глянув на стол, я поразился особому выражению лиц присутствующих; они белели в тускнеющем свете как искаженные маски смерти. Даже атмосфера в комнате будто изменилась; шуршащие драпировки, казалось, шевелили невидимые руки; тени шествовали по стенам; фигурки уродцев гарцевали в странной процессии по крестовым сводам потолка. Праздничный стол выглядел голым и ободранным — капли вина запятнали скатерть, объедки устилали поверхность, а обглоданные кости на тарелках казались мрачным напоминанием о неминуемой участи.

Разговор вызывал у меня беспокойство — то были далеко не благочестивые речи, что ждешь от такой публики. Заговорили про призраков и колдовство; старые сказки мешались с новыми ужасными историями; прерывающимся шепотом зазвучали легенды; перемазанные вином губы приглушенно что-то бубнили.

Сонливость прошла, я беспокоился все больше, чем когда — либо, словно что-то знал. Как будто я знал, что произойдет, когда, с интригующей улыбкой, настоятель наконец начал свою сказку, а шепот монахов стих и они повернулись, чтобы послушать.

В тот же миг вошел черный слуга и положил небольшую прикрытую тарелку перед хозяином, который взглянул на нее, прежде чем продолжить вступление.

Это счастье (начал он, обращаясь ко мне), что я рискнул остаться здесь на вечер, ибо были путешественники, чьи ночные похождения в этих лесах завершились не столь удачно. Например, здесь существовал легендарный Дьявольский монастырь. (Здесь он остановился и рассеянно кашлянул, прежде чем продолжить)

Согласно местному фольклору, это место, о котором шла речь, было заброшенным монастырем, расположенным глубоко в сердце леса, населенного нежитью, что служила Асмодею. Часто, после наступления темноты, старые руины обретали подобие прежней славы, а ветхие стены благодаря демоническому искусству становились целыми, чтобы сбить с толку путников. К счастью, мой брат не стал искать меня в лесу в такую ночь, потому что мог допустить ошибку и попасть под злые чары; а уж затем, согласно древним летописям, его бы схватили и торжественно сожрали дьявольские аколиты, дабы сохранить свою сверхъестественную жизнь благодаря существованию смертных.

Все это произносилось шепотом с невыразимым ужасом, словно каким-то образом могло передаться моим недоуменным чувствам. Это так. Когда я посмотрел на плотоядные лица вокруг, я понял смысл этих насмешливых слов и ту ужасную издевку, что таилась за мягкой и загадочной улыбкой аббата.

Дьявольский монастырь… подземные обряды Люциферу… кощунственное великолепие, но не во славу креста… заброшенный монастырь в глухом лесу…. волчьи лица глядят в мое…

Затем одновременно произошли три вещи. Настоятель медленно поднял крышку над лежавшей перед ним тарелке. (думаю, он сказал: «Давайте покончим с мясом») Потом я закричал. Наконец грянул милосердный гром и вспыхнула молния, погрузившая меня, смеющихся монахов, аббата, тарелки и весь монастырь в забвение хаоса.

Очнувшись, я обнаружил, что лежу обряженный в черное, под дождем в канаве рядом с грязной тропой. Моя лошадь паслась в лесу неподалеку, но никаких признаков монастыря видно не было.

Я достиг Вероны за полдня, находясь в бреду, и когда добрался до дома своего брата, сыпал под окнами проклятиями. Но мой бред перерос в буйное помешательство, свалившее меня с ног, когда нашедший меня, рассказал, куда ушел мой брат и какая участь его вероятно постигла.

Я никогда не забуду ни то место, ни песнопение, ни ужасных монахов, но молю Бога о том, чтобы забыть одну вещь, прежде чем умру: то, что я увидел перед ударом молнии; то, что мучает меня, особенно с учетом того, что я узнал в Вероне. Я узнал, что все это правда, и я могу быть опасен, поскольку помню, что увидел, когда аббат Хенрикус поднял крышку серебряного блюда, чтобы открыть оставшееся мясо…

Там была голова моего брата.

Перевод: К. Луковкин

Матерь змей

Robert Bloch. «Mother of Serpent», 1936.

Вудуизм представляет собой необычное явление. Сорок лет назад о нем знали только немногие посвященные. А сегодня, благодаря исследованиям в данной области, на нас обрушился огромный поток информации и еще более мощный поток дезинформации.

Появившиеся в недавнее время популярные книжки о вудуизме, в большинстве своем, являются откровенно романтическими фантазиями, плодом воображения безуспешно теоретизирующих невежд.

Но, может быть, это и к лучшему. Потому что правда о вудуизме такова, что ни один писатель не захочет, да и не осмелится опубликовать ее. Кое в чем эта правда пострашнее их самых диких фантазий. Я сам был свидетелем некоторых событий, о которых и говорить не хочется. Да, к тому же, и бессмысленно, потому что люди все равно мне не поверят. И опять это, вероятно, к лучшему. Знание может оказаться в тысячу раз ужаснее незнания.

Я жил на Гаити и потому знаю этот мрачный остров. Многое мне стало известно из легенд, кое с чем я столкнулся по чистой случайности, но основа моего знания добыта из единственно подлинного источника — рассказов местных негров. Люди они, как правило, неразговорчивые — эти старики, живущие в глуши гор. Потребовались все мое терпение и длительное общение с ними, прежде чем они приняли меня в свой круг и поделились своими тайнами.

Вот почему появляется много книг о путешествиях, которые столь безжалостно коверкают действительность — писателю, приехавшему на Гаити всего на полгода-год, вряд ли удастся завоевать доверие тех, кто знает факты. А факты знают очень немногие, и очень немногие не боятся поделиться ими.

Поэтому позвольте мне поведать вам о былых днях, о минувших временах, когда на волне крови Гаити обрела свою государственность.

* * *

Это произошло много лет тому назад, вскоре после бунта рабов Туссен-Лувертюр, Дессалин и король Кристоф возглавили восстание, и в ходе кровопролитной борьбы добились освобождения страны от французского владычества. Они создали королевство, основанное на жестокости более фантастической, чем царивший там ранее деспотизм.

В те времена на Гаити не было счастливых негров. Они слишком хорошо знали, что такое пытки и смерть; им, бывшим рабам и потомкам бывших рабов, была совершенно неведома беззаботная жизнь жителей соседних стран Вест-Индии.

Население Гаити являло собой необычное и буйное смешение многочисленных рас и народов. Там проживали отличавшиеся жестокостью выходцы из племен, населявших Ашанти, Дамбалла и побережье Гвинеи; угрюмые карибы; смуглые потомки беглых французов; метисы, в чьих жилах текла испанская, негритянская и индейская кровь. На побережье правили хитрые и вероломные полукровки и мулаты, а за горами — еще более страшные люди.

На Гаити имелись джунгли, непроходимые джунгли — опоясанные горами и заболоченные леса эти кишели ядовитыми насекомыми и заразными болезнями. Белые люди не осмеливались ходить туда: это было хуже смерти. Кровососущие растения, ядовитые рептилии и орхидеи изобиловали в лесах, скрывавших ужасы, неведомые даже в Африке.

Именно там, в отдаленных горных районах, и процветал настоящий вудуизм. Там жили люди — как говорят, потомки беглых рабов и преступники, за которыми охотились на побережье. Доходили отрывочные слухи о существовании глухих деревень, где занимались каннибализмом в сочетании с мрачными религиозными обрядами, более ужасными и извращенными, чем те, что столь широко распространены в самом Конго. Широкое хождение имели некрофилия, поклонение фаллосу, людоедство и искаженные варианты черной мессы.

Повсюду витала тень Обеа. Человеческие жертвоприношения были столь же обычным явлением, что и приношение в жертву петухов и козлов. Вокруг вудуистских алтарей устраивались оргии, и пилась кровь в честь барона Самеди и старых негритянских богов, привезенных из древних земель.

Об этом знали все. Каждую ночь с гор доносился грохот барабанов-ратта, а в лесах вспыхивали костры. Многие известные папалоа и знахари жили на самом побережье, но их никто никогда не трогал. Почти все «цивилизованные» негры еще верили в амулеты и приворотное зелье; даже крещеные при нужде обращались к талисманам и заклинаниям. В общественной жизни Порт-о-Пренса так называемые «образованные» негры, предположительно выступали в роли эмиссаров варварских племен, населявших внутренние районы страны, и несмотря на внешние признаки цивилизованности «кровавые» священники все еще правили за троном.

Конечно, случались и скандалы, и таинственные исчезновения, и отдельные протесты со стороны эмансипированных граждан.

Но мешать тем, кто поклонялся Черной Матери, или вызывать гнев ужасных старцев, пребывавших под сенью Змеи, было рискованно.

Вот таким образом обстояло дело с колдовством ко времени, когда Гаити превратилась в республику. Многие люди недоумевают, почему колдовство существует по настоящее время, может быть, в более скрытой форме, но тем не менее, существует. Им непонятно, почему не уничтожены отвратительные зомби, и почему правительство не вмешается и не искоренит дикие кровавые культы, которые все еще находят прибежище во мраке джунглей. Ответ, возможно, даст мой рассказ о давней и хранившейся в тайне истории, случившейся в период становления молодой республики. Должностные лица, которые помнят о ней, все еще боятся оказывать слишком активное вмешательство, а принятые законы осуществляются очень нерешительно. Потому что змеиный культ Обеа никогда не умрет на Гаити — этом фантастическом острове, извилистая береговая линия которого напоминает развернутую пасть исполинской змеи.

* * *

Один из первых президентов Гаити был человеком образованным. Он родился на острове, но образование получил во Франции, где длительное время учился. Когда он добился президентского поста, то представлял собой просвещенного, светского космополита современного образца. Он, конечно, все еще любил разуваться, будучи один у себя в кабинете, но он никогда не показывал своих голых пяток во время официальных мероприятий. Не поймите меня превратно — он не был образцовым правителем; он был всего лишь приличным на вид джентльменом с кожей эбонитового отлива, естественное варварство которого периодически прорывалось сквозь оболочку цивилизованности.

И он был очень расчетливым человеком. Таким качеством он и должен был обладать, чтобы стать президентом в те далекие дни — только крайне расчетливые люди удостаивались такой чести.

Вероятно, вы меня лучше поймете, если я скажу, что в те времена на Гаити определение «расчетливый» использовалось как вежливый синоним слову «непорядочный». Поэтому вам не составит труда догадаться о характере президента, который считался одним из самых удачливых политиков республики за все ее времена.

За короткий период своего правления он сталкивался с очень немногими противниками; а те, кто выступал против него, обычно исчезали. Этот высокий, черный как смоль человек с черепом гориллы и выступающими надбровными дугами, обладал исключительно изворотливым умом.

Он имел феноменальные способности. Он хорошо разбирался в финансах, что приносило ему значительный доход, как президенту и как неофициальному лицу. Когда он считал необходимым поднять налоги, он одновременно увеличивал и численность армии, посылая военных сопровождать государственных сборщиков налогов. Его договоры с иностранными государствами являли собой шедевры юридического беззакония. Этот черный Макиавелли знал, что ему надо спешить, потому что президенты на Гаити умирали своеобразной смертью. Складывалось впечатление, что они особо восприимчивы к болезням — к «отравлению свинцом», как выразились бы наши современные друзья-гангстеры. Поэтому президент действовал очень быстро, и очень мастерски.

Он действительно достиг многого, учитывая его скромное происхождение. Он добился замечательного успеха в духе старых, добрых традиций — как говорится, поднялся из грязи в князи. О его отце ничего не было известно. Мать жила в горах и занималась знахарством, но, несмотря на свою достаточно широкую известность, терпела крайнюю нужду. Президент родился в бревенчатой хижине — почти что классическое начало будущей выдающейся карьеры. Его детские годы протекали ничем не примечательным образом, пока в возрасте тринадцати лет его не усыновил один великодушный протестантский священник. В течение года он жил с этим добрым человеком, выполняя обязанности домашнего слуги. Потом священника внезапно свалила какая-то непонятная болезнь и он умер; окружающие тяжело переживали эту утрату, так как, будучи достаточно состоятельным человеком, он существенно облегчал тяжелую жизнь тех, кто жил с ним рядом. Как бы то ни было, но богатый священник умер, а сын бедной знахарки уплыл во Францию за университетским образованием.

Что касается знахарки, то она купила себе нового мула и хранила полное молчание. Она чувствовала удовлетворение от того, что, благодаря своему знанию трав, она предоставила сыну возможность выбиться в люди.

Только через восемь лет ее мальчик вернулся домой. Он сильно изменился за это время — теперь он предпочитал общество белых и цветных из Порт-о-Пренса. А о матери, как вспоминают, почти совсем забыл. Его отныне утонченной натуре претила невежественная простота матери. Кроме того, будучи честолюбивым человеком и преследуя далеко идущие планы, он стремился не афишировать свою связь с такой известной колдуньей.

А мать его была в своем роде известной личностью. Откуда она появилась и чем занималась раньше — никто не знал. В течение многих лет ее хижина в горах была местом встречи каких-то непонятных верующих и еще более странных посланников. У своего мрачного алтаря среди гор она призывала темные силы Обеа, в чем ей помогали несколько живущих там же и скрывавшихся от людских глаз прислужников. В безлунные ночи она всегда зажигала обрядовые костры и приносила маленьких бычков в жертву Полночному Пресмыкающемуся. Ведь она была жрицей культа Змеи.

Змея-бог, вы знаете, является верховным божеством культов Обеа. Негры Дагомеи и Сенегала поклялись Змее с незапамятных времен. Они странным образом почитают рептилий, и между молодым месяцем и Змеей существует некая таинственная связь.

Любопытны, не правда ли, эти суеверия, связанные со змеями. В Эдемском саду, как вы помните, имелся свой искуситель, а Библия рассказывает о Моисее и его змеях. Египтяне поклонялись Сету, а у древних индусов существовал бог-кобра.

Похоже, отношение к змеям везде одинаковое — во всем мире к ним относятся с крайней ненавистью и благоговением. Похоже, их всегда почитают как исчадия ада. Американские индейцы верили в Йига; змеи упоминаются также в ацтекских мифах. И, конечно, со змеями связаны церемониальные танцы хопи.

Но особенно ужасны африканские легенды о змеях, а обряды жертвоприношения, привнесенные на Гаити из Африки и несколько видоизмененные, и того ужаснее.

* * *

В то время, о котором я рассказываю, ходили слухи, что некоторые вудуистские группы, в буквальном смысле, обучали змей; они контрабандой переправляли змей с Берега Слоновой Кости и использовали их в своих тайных ритуалах. Ходили невероятные истории о шестиметровых питонах, которые целиком проглатывали младенцев, приносимых им в жертву на черном алтаре, и о натравливании ядовитых змей, которые убивали противников вудуистских священников. Известен факт, когда представители одного необычного культа, в котором поклонялись гориллам, контрабандой провезли в страну нескольких человекообразных обезьян; поэтому легендам о змеях, видимо, тоже можно верить.

Так или иначе, мать президента была жрицей и, в своем роде, была столь же знаменита, как и ее выдающийся сын. Сразу после возвращения из Европы он начал медленное восхождение к вершине власти. Сначала он стал сборщиком налогов, потом министром финансов и наконец президентом. Несколько его ярых противников умерли, а те, кто еще противился ему, скоро поняли, что лучше не афишировать свою ненависть — ведь он остался в душе дикарем, а дикарям доставляет особое удовольствие мучить своих жертв. Ходили слухи, что он распорядился соорудить под зданием дворца тайную камеру пыток и что приспособления там проржавели вовсе не от того, что ими не пользовались.

Разрыв между молодым государственным деятелем и его матерью наметился и начал углубляться незадолго до его вступления на президентский пост. Непосредственной причиной послужила его женитьба на дочери богатого цветного плантатора с побережья. Старуха чувствовала себя униженной, ведь ее сын пошел против крови — а она была чистокровной негритянкой и вела свое происхождение от вождя племени из Нигерии, попавшего на Гаити в качестве раба; еще больше она разгневалась от того, что сын не пригласил ее на бракосочетание.

Свадьбу устроили в Порт-о-Пренсе. На ней присутствовали иностранные консулы и цвет гаитянского общества. Красавица — невеста получила воспитание в монастыре, а ее предки пользовались громаднейшим уважением. Жених поэтому мудро рассудил, что не стоило включать свою родительницу в списки приглашенных, чтобы не осквернять свадебные торжества ее малоприятным присутствием.

Однако, она все-таки пришла, и наблюдала за свадьбой через кухонную дверь. И хорошо, что она не объявилась в открытую — ее присутствие смутило бы не только сына, но и некоторых других присутствовавших официальных сановников, которые иногда в частном порядке обращались к ней за помощью.

Вид сына и его невесты не доставил ей удовольствия. Он выглядел кривляющимся франтом, а его невеста — глупой кокеткой. Обстановка помпезности и показухи не произвела на нее впечатления — она знала, что, несмотря на все эти потуги, многие из присутствующих как были, так и остались суеверными неграми, готовыми при нужде примчаться к ней за амулетами или предсказаниями. Тем не менее, она не предприняла никаких действий, а только довольно горько усмехнулась и, прихрамывая, отправилась домой. Несмотря ни на что, она все еще любила своего сына.

Однако, следующее оскорбление она не смогла оставить без внимания. Это случилось в день вступления в должность нового президента — ее сына. Ее опять не пригласили, но она все же пришла. И в этот раз она не стала прятаться. После приведения президента к присяге, она смело подошла к новому правителю Гаити и обратилась к нему в присутствии самого германского консула. Она представляла собой гротескную фигуру нескладная, маленькая, мерзкая старуха, черная, босоногая, в лохмотьях.

Президент вполне естественно не обратил на нее никакого внимания. Наступила зловещая тишина. Затем, облизав свои беззубые десны, старуха, ничуть не смущаясь, принялась сыпать проклятия в его адрес, но не по-французски, а на местном горском наречии — патоа. Она призвала своих кровожадных богов обрушить гнев на голову нечестивца и пообещала отомстить сыну и его жене за их черную неблагодарность. Собравшиеся гости были шокированы.

Как, впрочем, и новый президент. Но он не потерял самообладания. Спокойным жестом он подозвал охранников, и те увели бившуюся в истерике женщину прочь. Он намеревался заняться ею позже.

На следующий вечер, когда президент решил спуститься в темницу и поговорить с матерью, оказалось, что она исчезла. Так ему сказали охранники и при этом странным образом закатили глаза. Он приказал расстрелять тюремщика, а сам вернулся во дворец.

Проклятия матери вызвали у него некоторую озабоченность.

Как вы понимаете, он знал, на что она способна. Ему, к тому же, совершенно не понравились угрозы в адрес его жены. На следующий день он распорядился отлить несколько серебряных пуль, как когда-то давным-давно поступил король Генри. Он также купил амулет оуанга у своего знакомого знахаря. Магия против магии.

В ту ночь ему во сне привиделась змея: змея с зелеными глазами, которая шептала человеческим голосом, шипела на него пронзительно и издевательски смеялась, когда он пытался ударить ее. На следующее утро в спальне пахло змеями, а на подушке осталась тошнотворная слизь, издававшая такую же вонь. И президент понял, что он спасся только благодаря своему амулету.

Днем его жена обнаружила пропажу одного из своих парижских платьев, и президент учинил допрос слугам в своей подземной камере пыток. От них он узнал кое-какие факты, о которых не осмелился рассказать супруге. То, что он услышал, сильно опечалило его. В детстве он видел, как мать колдовала с восковыми фигурками — маленькими куколками, напоминавшими людей и одетыми в кусочки украденной у этих людей одежды. Иногда она втыкала в них булавки, иногда поджаривала их на медленном огне. И всегда реальные люди заболевали и умирали. На душе у него было нерадостно. Еще тревожнее стало президенту, когда вернулись его посыльные и сообщили ему, что мать покинула свою старую хижину в горах.

Три дня спустя его жена умерла от страшной боли в боку, происхождение которой не смог объяснить ни один врач. Она до последней секунды испытывала сильные физические страдания, и незадолго до того, как испустила дух, ее тело, по слухам, посинело и раздулось вдвое обычного. Черты ее лица разъела проказа, а распухшие конечности выглядели как у больной слоновьей болезнью. Гаити кишела отвратительными тропическими болезнями, но ни одна из них не убивала в три дня…

После этого президент пришел в бешенство.

Он объявил крестовый поход на ведьм. Армии и полиции было приказано прочесать сельские районы. Шпионы добирались до лачуг на вершинах гор, и вооруженные патрули устраивали засады в отдаленных районах, где обитали живые мертвецы, которые тусклым, остекленевшим взором бесконечно таращились на луну. Мамалоа допрашивались на медленном огне, а владельцев запрещенных книг сжигали на кострах, сложенных из этих же книг. Ищейки рыскали в горах, и священники умирали на алтарях, на которых они приносили в жертву других.

Существовал только один особый приказ — мать президента необходимо было взять живой и невредимой.

Пока его приказ выполнялся, президент не покидал дворца. В глазах у него появились искорки медленного умопомешательства. Эти искорки разгорелись бешеным огнем, когда охранники ввели к нему в кабинет высохшую старуху, его мать, которую схватили на болоте неподалеку от ужасной рощи идолов.

Пока ее тащили вниз в камеру пыток, она дралась и царапалась как дикая кошка. Потом охранники ушли и оставили президента наедине с матерью. Наедине с матерью, которая, корчась на дыбе, проклинала его. Его, с безумно горящим взглядом, сжимавшего огромный серебряный нож в руке…

В последующие несколько дней он по многу часов проводил в камере пыток. Его редко видели во дворце, а слугам было приказано не беспокоить его. На четвертый день он в последний раз поднялся вверх по потайной лестнице — искорки сумасшествия исчезли из его глаз.

Никто никогда не узнает, что на самом деле произошло в камере пыток. Но это, несомненно, и к лучшему. В душе президент оставался дикарем, а дикарю всегда доставляет удовольствие продлевать мучения своей жертвы…

Говорят, однако, что, будучи при последнем издыхании, старуха-колдунья прокляла своего сына именем Змеи — самым страшным из всех проклятий.

Некоторое представление о том, что произошло, можно получить на основании известных сведений относительно того, как президент отомстил своей матери; он обладал мрачным чувством юмора и имел варварское представление о возмездии.

Его жену убила его мать, использовав при этом восковую фигуру.

И он решил сделать то, что считал исключительно уместным.

Когда он в последний раз поднялся вверх по лестнице, слуги увидели у него в руках большую свечу, сделанную из трупного жира. А так как больше никто никогда не видел тела его матери, то возникли разного рода необычные предположения о происхождении этого трупного жира. Ведь президент, как я уже говорил, имел склонность к скверным шуткам…

Конец истории очень прост. Президент сразу направился к себе в кабинет во дворце и там поставил свечу в подсвечник на письменном столе. За последние дни у него накопилась уйма дел, которые требовали его официального решения. Какое-то время он сидел в тиши кабинета и взирал на свечу — на его лице играла странная удовлетворенная улыбка. Потом он приказал принести бумаги и объявил о своем намерении немедленно приступить к работе.

* * *

Всю ту ночь он работал у себя в кабинете, у дверей которого была выставлена наружная охрана из двух человек. Сидя за письменным столом, он склонился над своими бумагами. На столе горела свеча — свеча из трупного жира.

Очевидно, проклятие матери его совершенно не беспокоило.

Он испытывал удовлетворение — жажда крови утихла, и, по его мнению, никакая месть ему не грозила. Он все же был не настолько суеверен, чтобы поверить, будто колдунья-мать может восстать из могилы. Он был достаточно спокоен — вполне цивилизованный джентльмен. Свет от свечи отбрасывал зловещие тени в темной комнате, но он ничего не замечал, а когда все-таки заметил, оказалось слишком поздно. Когда он оторвал глаза от бумаг и посмотрел на свечу из трупного жира, то увидел, что с ней произошли чудовищные изменения.

Проклятие его матери…

Свеча — свеча из трупного жира — ожила! Она изгибалась, кружилась и извивалась в подсвечнике, преследуя зловещую цель. Свечное пламя, разгоревшись, неожиданно образовало ужасное сходство. Президент в остолбенении уставился на огненное лицо своей матери — маленькое, морщинистое лицо из пламени, венчавшее тело из трупного жира, которое с ужасающей легкостью стремительно бросилось в его сторону. Свеча удлинялась, как будто сало плавилось, удлинялась и угрожающе тянулась к нему.

Президент Гаити издал вопль, но было поздно. Свечное пламя погасло и сняло гипнотические чары, удерживавшие его в трансе.

И в этот момент свеча прыгнула, а комната погрузилась в зловещую темноту. Темноту отвратительную, наполненную стонами и звуками бьющегося тела, которые становились все слабее и слабее…

Когда охранники вошли в кабинет и зажгли свет, там уже стояла мертвая тишина. Они знали о свече из трупного жира и проклятии колдуньи. Вот почему они первыми объявили о смерти президента; сначала выпустили ему пулю в висок, а потом сообщили о его самоубийстве.

Она рассказали о случившемся преемнику президента, и тот приказал прекратить борьбу с вудуизмом. Он посчитал, что так будет лучше, потому что не хотел умирать. Охранники объяснили, почему они выстрелили президенту в голову и сообщили о его смерти как о самоубийстве, и его преемник не захотел навлекать на себя проклятие Змеи.

Потому что президент Гаити был задушен насмерть свечой, сделанной из трупного жира его матери — свечой из трупного жира, которая обвилась вокруг его шеи как гигантская змея.

Перевод: С. Ном

Гончая Педро

Robert Bloch. «The Hound of Pedro», 1938.

1

Говорили, он чародей, потому что никогда не умрет. Люди шептались, что он имел дела с нежитью, а его смуглые слуги — нелюди. Индейцы бормотали о своем страхе перед его невероятно морщинистым лицом, на котором, по их утверждениям, сверкали два зеленых глаза, горевшие нечеловеческим огнем. Падре тоже бормотал, намекая на то, что ни один смертный не сможет использовать силы, подвластные ему.

Но никто не знал, кто такой Черный Педро Домингес или откуда он родом. И по сей день пеоны рассказывают сказки об испанском угнетателе, и в страхе мямлят о той чудовищной кульминации, которая стала легендой во всей Соноре. Это произошло в Новорросе весенним днем, утром пятого апреля 1717 года.

Жаркое солнце палило кирпичи, ветер кружил пыль среди кактусов. В маленькой каменной часовне миссии звонили колокола. Казалось, в тот полдень они словно приглашали маленькую группу людей, подъезжавших по каньону к городу Новоррос. Такое и впрямь могло быть, ибо накануне над западными холмами стучал барабан шамана, разнося историю кабальеро, который ехал со своим черным зверем. Улицы заполнило племя Яки, их угрюмые лица светились любопытством. Падре и два его брата незаметно наблюдали из-за полога в шаге от миссии за тем, как Черный Педро Домингес въехал в город.

Сорок человек и пятьдесят лошадей подняли своим галопом пыль. Странные, блестящие люди, безликие в своих железных доспехах, верхом на фыркающих конях — на индейцев это произвело неизгладимое впечатление. Они знали о конкистадорах из сказок, рассказанных их отцами; прежде они не видели лошадей. Но зрелище отполированных стальных доспехов, смертельных пик, закрытых масок — эти вещи произвели на них впечатление.

Падре и его братия тоже были впечатлены, но скорее незаметными деталями. Они отметили, что за лидером на белом пони ехал мужчина, высокий, с худой фигурой, костюм которого предназначался для войны — как и одежда его товарищей. Лицо этого худого всадника скрывала не сталь, а шелковая маска; он носил не шлем, а тюрбан. По нему и по легким сарацинским доспехам священники узнали его как мавра. Мавр из Гранады — здесь!

Затем следовала грузная фигура на гнедой кобыле, человек, сидевший верхом беспокойно, будто не привык к верховой езде.

Он не носил шлем, но голову его венчал алый платок. Блеск его прищуренных глаз был под стать бликам от золотых сережек, висевших по обе стороны его бородатого лица. Он не носил ни меча, ни копья, но за поясом его рубахи в украшенных драгоценностями ножнах была заткнута походная сабля. Падре узнал его, потому что давным-давно он пересек на галеоне Карибский бассейн. Этот человек был пиратом.

Были и другие необычные особенности, которые заметили белые мужчины, а Яки нет, но две вещи увидели и те, и другие, два объекта, которые впечатлил их: Черный Педро Домингес и его гончий пес.

Если бы кто-нибудь из присутствующих знал мифологию, это сравнение было бы бесподобно, ибо Педро Домингес сидел на своем коне, как зловещий Будда. Он походил на свинью в доспехах, смуглый, бородатый боров, чьи свиные щеки увенчивал расплющенный нос, а глубоко посаженные глаза больше напоминали хищного зверя. Его лоб пересекал бледный шрам, будто его заклеймили рабской меткой. В непристойном уродстве этого человека было что-то впечатляющее; он был Буддой, но Буддой, ставшим демоном.

Это чувствовали и священник, и туземцы. В этом человеке таилось зло. Потом они увидели собаку. Здоровенная черная фигура бежала вприпрыжку рядом с копытами лошади Педро.

Громадный как ягуар, гибкий как пантера, черный как бархат полуночи; это был пес Педро. Желтые когти поблескивали между растопыренных лап; черные мышцы перекатывались под внушительным животом. Львиную голову украшали рубиновые глаза, и громадные слюнявые челюсти раскрылись красной клыкастой пастью, что зияла ужасным голодом.

Туземцы почувствовали это, как и священники. В этом звере тоже скрывалось зло. Черный Педро Домингес и его собака проехали через город. Кавалькада остановилась на ступенях миссии.

Священник поднял руки в благословении, когда Педро спешился и встал перед ним.

Отряд проделал большой путь. На боках лошадей виднелась пена, а на доспехах всадников — пыль. Пот проступил на изувеченном шрамом лбу Педро. Собака уселась у его ног и заскулила, с языком свесившимся красной змеей. Поэтому, когда Педро подошел, падре открыл рот, чтобы пригласить его в миссию; чтобы дать отдых, пищу и воду. Но прежде чем он произнес свое слово, Педро прорычал приветствие. Он сообщил падре, что был Педро Домингесом из Мехико. Он ничего не пожелал от доброго отца, кроме как немедленно произнести молитвы за умерших.

— Почему, сеньор? — спросил падре. — Вероятно, вы несете с собой тело какого-то бедолаги, погибшего в необитаемой пустыне?

— Нет, — коротко сказал Педро. — Но помолитесь.

Его темные глаза потускнели.

— Но я не понимаю, — продолжал священник, — за кого молиться?

— За себя, глупец! — улыбнулся Педро с мрачным сполохом пламени в глазах. — За себя!

Все произошло очень быстро. Пока он говорил, сабля Педро выскочила из ножен, поднялась в его руке и яростно опустилась на шею священника. Последовал удар, и тело Падре легло в красную пыль. В маленьком зазоре между головой и шеей образовалась лужица.

Другие всадники схватили двух братьев. Кинжалы блеснули серебром в солнечном свете. Мужчины в сутанах упали возле святого отца. Яки молчали.

Затем раздался большой шум, глухой беспредельный гнев. Эти незнакомцы убили белых братьев. В коричневых руках появились ножи и луки. Высокие туземцы сомкнулись у ступеней миссии, образуя красную волну. Как будто по специальному сигналу маленькая шеренга белых сгруппировалась в полукруг.

Появились пистоли. И когда туземцы обступили их, на них обрушилось пламя. Многие упали, крича. Новая вспышка огня.

Смуглые тела корчились в агонии на пыльной земле. Туземцы развернулись и побежали по улице, выложенной кирпичами.

Белые вскочили на коней, развернули их и подняли копья.

Сталь сверкала над спинами отступающих. Мечи разрубали головы и плечи. Слышались крики и проклятия; ржание лошадей и лязг доспехов. Но, громче всего раздавался звук зловещего смеха, когда Черный Педро сидел, трясясь, на ступеньках миссии.

Рядом с ним сидела большая собака. Когда зверь начал тормошить тела молодых туземцев, Педро рассмеялся снова.

2

Скоро все успокоилось. Яки унесли тела убитых. Гомес, вождь метисов, в тот вечер побывал в миссионерской часовне вместе с Педро. Когда он услышал слова Педро — его команду — старое индийское серое лицо болезненно побледнело от ярости. Он бормотал про себя о Язтане, великом вожде Яки на юге. Уже сейчас посланник к Язтану был на своем пути, и вождь поднимет к марту тысячную армию против этого захватчика.

Педро слушал, усмехаясь. Он поманил фигуру мавра в тюрбане, стоявшую за ним. Улыбаясь с загадочным наслаждением, тот поклонился и покинул комнату. Через минуту он вернулся с кожаным седлом. Педро положил его на стол перед собой. Потом уставился на молчаливого индейца.

— Язтан, — сказал он. — Я слышал об этом Язтане, могучем вожде.

Разве не правду говорят, что он носит кольцо из золота в носу, и проколол щеки золотыми браслетами?

Индеец кивнул в знак согласия. Педро улыбнулся, безмолвно посмотрел на Яки и открыл сумку на столе.

Выкатилось что-то сморщенное и сухое — там блестело золото в рассыпавшемся носу и желтовато сверкало в бескровных щеках. У нее не было глаз — головы Язтана.

— Я уже навестил вашего вождя, — промурлыкал Педро. — Перед смертью он рассказал мне об этом месте, о миссии и о рудниках вашего племени. Он говорил о вашем золоте, и по характеру украшений вашего народа я вижу, что он говорил правду. Теперь, как я уже сказал, вы будете добывать это золото для нас. Вы слышали мои условия, подумайте над ними. Или, возможно, вы могли бы присоединиться к Язтану.

Так началась тирания Черного Педро; страшные дни рабства, о которых все еще шепчут люди.

Рассказывали, как Педро посетил сырые рудные шахты, и как он приказал увеличить и изменить так, чтобы мог быть увеличен объем добычи слугами. Говорили, как он призвал всех здоровых мужчин племени, так что женщины были вынуждены охотиться, а их мужчины трудились в шахтах, охраняемых бородатыми белыми людьми с их огненными жезлами, которые грозили смертью непокорным, и с хлыстами, которые разили спины уставших и неповоротливых. Рассказывают также о золоте, которое было свалено в башнях миссии, о слитках, выложенных в церкви в комнатах, где теперь жил Черный Педро.

Со стыдом рассказывали о том, как Педро и его люди обращались с женщинами, о дочери вождя Макилы, танцевавшей под ударами хлыста во дворе, когда ей не удалось угодить странному смуглому человеку, ехавшему позади Черного Педро.

Шептались о юных девственницах, исчезавших каждый месяц; потому что с каждым новолунием Педро требовал от девушек дань. В сумерках смуглый человек являлся в деревню и требовал девушку; затем она уезжала в миссионерский дом и исчезала. В те ночи никто не осмеливался приблизиться к миссии, хотя одинокий ветер иногда приносил крики; на следующий день никто не осмеливался спросить, почему девушка не вернулась.

Поначалу были вопросы; пришел сын вождя с десятком парней. Педро хмуро взглянул на них, а его наемники схватили юношей на глазах у всего племени. Их раздели и увели в пустыню.

Там Черный Педро велел вырыть в песке ямы, в которые опускали тела юношей, а вокруг насыпали землю так, чтобы те стояли по шею в земле.

Только их головы вырисовывались на фоне песка, и только их лица выражали удивление и смутный страх. Они не могли знать, не смели угадать свою судьбу. Неужели Педро оставит их здесь умирать с голоду? Будут ли они страдать от голода, жажды, жары? Прилетят ли на пир кружащие стервятники? Племя Яки бесстрастно наблюдало за происходящим, сдерживаемое приказом Педро. Они видели Педро, беседующего с темноволосым мужчиной, и смуглым косоглазым человеком с кольцами в ушах. Они слышали, как Педро что-то шепчет косоглазому, а тот страшно смеется и ругается на своем диковинном языке.

Затем черный Педро подал знак своим солдатам, и они отогнали толпу. Среди индейцев были отцы, матери, жены, дети десяти молодых воинов; их оттеснили назад вместе с остальными. Десять пар глаз следили за этим — десять пар глаз с голов, торчавших из песка. Безнадежных, беспомощных глаз.

Бандиты проводили дикарей обратно в деревню. Педро, смуглый человек и косоглазый лейтенант остались наедине с закопанными живыми головами.

Того, что произошло в последующие часы, узнать невозможно.

Но Яки догадывались. Ибо творилось ужасное. Несколько солдат вошли в монастырь и вскоре вернулись, неся с собой большие деревянные шары из твердого волокна. Их унесли в пустыню.

Дикари видели, как Педро катал эти шары по внутренней лужайке монастырского сада; он и смуглый человек были любителями боулинга. Шары унесли в пустыню. Возможно, именно об этом и шептал Педро, чтобы рассмешить остальных.

Он мог бы выдумать шутку: Десять кегель — десять голов.

Тяжелые деревянные шары с грохотом катились по плоскому песку. Звук человеческих криков безошибочно перекрыл их гул.

Когда Педро и его спутники вернулись, было уже темно. Лица их раскраснелись, словно от натуги. И когда они отпустили туземцев, поспешивших в пустыню, те не нашли в песке никаких следов голов. Люди исчезли. Но по возвращении Педро, туземцы заметили на шарах для боулинга зловещие темные пятна.

Туземцы не задавали вопросов, но их хмурые лица еще больше помрачнели, что говорило о хладнокровной злобе разъяренных дикарей.

Они не осмеливались ни обыскивать это место, ни выкапывать то, что, как они подозревали, лежало под песком; не осмеливались искать, потому что спустилась ночь. А по ночам пес Педро гулял на свободе. Он бродил по деревне, когда хотел, спускался даже в шахты, где трудились под плетью днем.

Проголодавшись, зверь прыгал на ближайшего туземца — если только бдительный охранник не отбивал атаку вовремя. Иногда стражник не трудился оттолкнуть собаку, если жертва была стара и слаба.

Эта собака…

Яки боялись ее больше, чем ее злобного хозяина-человека. У них родились странные фантазии, связанные с обоими этими угнетателями. Эти фантазии строились на скудном знании того, что происходило за стенами миссии, где Педро и его люди жили в уединении. Никто не проникал в безопасное место, чтобы попасть в подземелья и камеры пыток, но слухи множились.

Предполагалось, что банда Педро прибыла из Мексики, привлеченная рассказами о рудниках и желтом металле. Никто не мог сказать, как долго он пробудет здесь, но золото ежедневно скапливалось в комнатах часовни. Несколько старых туземцев направили туда, чтобы следить за ним, и они пустили тревожные слухи о жизни внутри.

Темный человек, говорили они, был шаманом — чародеем.

Именно он давал советы Педро, шептали старые туземцы, и именно он следил за пыточными камерами в заброшенных подвалах под бывшей миссией. Жертвы поступали из шахт; непослушных туземцев забирали сюда и «наказывали» перед смертью.

Но (так намекали старики) их «наказывали» так, как это сделал бы чародей; они были принесены в жертву, и их тела ждала ужасная участь. Именно темный человек требовал девственниц каждую луну. Девушку отводили в подвалы, как уверяли старые индейцы, и приносили в жертву там, где никто не мог видеть.

Смуглый человек, Черный Педро и пес спускались в эти глубины вместе, и слышались пение и молитвы, крики девушки, смешанные с лаем этого потустороннего зверя.

Старики осторожно заявляли о том, что после этого пес снова появился и ускользнул во тьму, но Педро и темный человек пробыли внизу несколько дней. Когда пес вернулся, они снова отправились наружу, чтобы послушать рассказы о новых зверствах, совершенных вне стен миссии.

Кое-кто из племени верил этим стариковским бормотаниям.

Конечно, с каждым месяцем индейцы все больше боялись Черного Педро и его огромного пса. А тайные посланцы, которых они отправили на юг, ничего не сказали.

Но даже самые доверчивые отказывались верить диким рассказам о том, как Педро разговаривал с собакой, а животное отвечало на человеческом языке.

Тем не менее, в племени нарастала паника. Поговаривали о побеге, но это было невозможно. О восстании не могло быть и речи; по правде говоря, люди с огненными жезлами не были слишком жестоки — таким был Педро, темный человек и странный зверь, которые упивались жестокостью.

Паника усилила слухи, так что Педро и его собака стали почти настоящими воплощениями зла. Эти двое были почти одинаковы в своих звериных страстях; каждый месяц указывали на ужасные вещи о судьбах девушек — рассказы о звериной жажде и старые шаманские истории об использовании девственной крови. Эти истории добавляли красок почти человеческим чертам, временами проявляемым собакой. Если пес не мог говорить со своим хозяином так, как рассказывают самые дикие истории, то, по крайней мере, мог понимать человеческую речь и быть понятым. Яки начали понимать, что по ночам после ежемесячных церемоний огромная черная гончая рыщет вокруг их хижин, что она подслушивает под окнами и прячется в тени за их кострами.

Ибо всякий раз, когда в полночь начинались разговоры о мятеже и недовольстве, Черный Педро знал об этом и вызывал парламентера в миссию. Может быть, зверь действительно сообщил об этом? Или это колдовство странного темного человека? Никто не знал правды, но с каждым днем тень Педро и его пса становилась все больше и больше. И гонцы помчались далеко-далеко на юг, чтобы распространить эту историю.

3

Дон Мануэль Дигрон остановился в начале каньона. В сумерках дымились сигнальные костры, и трое посланцев ожидали, как и было сказано. Они вели тайные переговоры в темноте, пока дон Мануэль слушал рассказ туземцев. Выслушав все, он нахмурился, затем изложил свой план действий. Яки кивнули и исчезли во мраке сумеречных каньонов.

Воины спешились и разбили лагерь. Дон Мануэль Дигрон стал советоваться со своим помощником Диего.

— Конечно, это тот самый человек, — прорычал он. — Тот, о ком они говорят Черный Педро Домингес. В монастырском лазарете мне сказали, что этот Педро давно спутался с дьяволом, потому что Святая Инквизиция даже сейчас ищет его на родине в Испании. Он бежал оттуда вместе с мавром Абоури — черным магом Гранады; люди рассказывают об их подвигах. Если все, что я слышал, правда, то ручаюсь, что гончая Педро — не земная тварь.

— Что он за человек? — спросил Диего.

Худое лицо дона Мануэля нахмурилось.

— Я не знаю. Он покинул Мехико вместе со своей бандой пиратов и бродячих крыс — несомненно, запах золота заманил его через равнины в Сонору. Так всегда бывает. С золотом он и его проклятый колдун смогут управлять целой империей.

— Нам следует передать его родной церкви или гражданским властям? — спросил Диего.

— Ни то, ни другое, — протянул Мануэль. — У нас нет лошадей, чтобы перевезти сорок пленников через пустыню, нет воды и провизии, чтобы прокормить их. Они должны быть уничтожены здесь — и если половина сказок о злой магии правдива, то это дело Божье.

Дон некоторое время смотрел на огонь, потом продолжил:

— Сегодня вечером мы можем почувствовать некромантию, Диего. Вожди сообщили мне, что это канун, назначенный для жертвоприношения. Каждую луну ему доставляют живую девушку. Надеюсь, мы прибыли вовремя; мне не хочется думать о том, как эти колдовские свиньи обращаются с женщинами.

Мужчины ели и пили.

4

Двое мужчин ели и пили в стенах миссии. Сегодня вечером Черный Педро обедал с мавром; оба вкушали с золотой посуды и пили из янтарных кубков.

Они почти не разговаривали, но во взглядах читалось мрачное понимание. Мавр улыбнулся после долгого молчания и поднял свой кубок.

— Удача! — провозгласил он.

Педро усмехнулся, его маленькие свиные глазки потемнели от недовольства.

— Когда мы покинем эту проклятую дыру, Абоури? Я тоскую по городам, где нет солнца, что иссушило мое тело; у нас достаточно золота, чтобы купить королей всего мира. Зачем медлить?

Мавр вежливо поджал губы, поглаживая седеющую бороду, и его улыбка стала умиротворяющей.

— Терпение, — посоветовал он. — Руководствуйся моей мудростью, о брат. Разве не я привел тебя с галер к неслыханным богатствам? Разве мы не заключили договор перед Ариманом, твоим повелителем, разве он не повел нас по нашему пути?

— Верно, — Педро задумался.

— Я принес тебе богатство, — продолжал мавр. — И должен получить по заслугам, как того требует наша связь с твоим Люцифером. Здесь мы нашли кровь дев и другие полезные вещи, и я могу спокойно выполнить свою часть сделки. Таково было наше соглашение с хозяином перед алтарем — богатство для тебя, магическая сила для меня, и души для него.

На лице Педро отразился страх.

— Это ужасное обещание, — прошептал он. — Души для него! И какой ценой! Ибо пес пугает меня, и я боюсь, когда совершается обмен, что-нибудь пойдет не так.

Мавр поднял руку, призывая к сдержанности.

— Это была связь. Собака принадлежит ему; он дал ее нам как инструмент, чтобы обезопасить души для своего дьявольского рабства. Несколько дней в месяц — слишком мало, чтобы просить в обмен на богатство. А твоя натура — наслаждаться проливаемой кровью.

— Да, как человек, я нахожу удовольствие в убийстве, — совершенно искренне признался Педро. — Но по-другому.

Мавр снова прервал речь своего спутника.

— Вот девушка, надо подготовиться к ночному труду.

Двое дрожащих туземцев вошли в комнату, толкая перед собой перепуганную девушку. Как только они освободили ее ноги, она попыталась вырваться, но они не обратили на это внимания.

Низко поклонившись, они отвернулись и выбежали. Мавр поднялся и подошел к гибкой фигуре девушки. Когда он схватил ее за руки, та в ужасе закрыла глаза.

Черный Педро усмехнулся.

— Прекрасная девушка, — он хмыкнул. — Я мог бы…

— Нет, — ответил мавр, чувствуя его намерение. — Она должна оставаться чистой для жертвоприношения. Идем.

Все веселье, все желание исчезли с лица Педро, когда он последовал за мавром и его пленницей вниз по винтовой лестнице в подземелье. Он знал, что должно произойти, и боялся.

И в самой темнице его ничто не могло успокоить. Огромная, мрачная комната, освещенная свечами, была до странности жутким местом.

Коридоры уходили все дальше во мрак. Здесь можно было найти клетки и кандалы для заключенных, но мавр не пошел дальше. Вместо этого он прошел по центру зала к дальней стене, где стоял большой стол и два плоских камня. Когда-то здесь был алтарь, но с тех пор его убрали, а распятие над ним перевернули.

На нем был изображен перевернутый полумесяц.

Девушку положили на стол. Зажгли жаровни и факелы, подняли на свет перегонные кубы. Над очагами висели пузырьковые стеклянные сосуды, а треножник распространял по комнате пряный аромат благовоний. Девушка была крепко связана. Была прочно закреплена чаша. Быстро сверкнул нож.

Затем раздался крик, стон, потом забулькало, когда чаша наполнилась.

В чащу, висящую над треножником, положили благовония, красные и желтые порошки. Смуглое лицо Черного Педро побледнело, на его иссеченных бровях выступил пот. Мавр не обращал на него внимания, пока возился с огнем.

Черный ужас ворвался в комнату, когда огромный темный пес целеустремленно спустился по лестнице. С умным видом он подошел к дальней из двух каменных плит и занял на ней свое место. Педро неохотно последовал его примеру и взобрался на вторую плиту.

Потом мавр взял чашу, бурлящую красными и серебряными пузырями, которые блестели на свету. Погасли свечи, отчего на склеп опустилась тьма, и только странный красный свет вспыхнул из чаши в руках волшебника. Вспыхнули и тлеющие отсветы в глубоких глазах пса…

Пес вылакал содержимое чаши длинным красным языком.

Педро тоже сделал глоток, и его губы посерели от ужаса. Мавр стоял под крестом и полумесяцем в пульсирующей темноте. Он поднял руки в призывном жесте, когда человек и зверь погрузились в кому, глубокую, как смерть. Раздался шепот молитвы волшебника.

— Ариман, Повелитель зверей и людей.

5

Меч побагровел, когда Мануэль Дигрон сбежал вниз по лестнице. Позади него простирался кошмар; кошмар и кричащая смерть в черных пределах стен миссии. Воины убивали быстро, но Яки продолжали раниться и калечиться в кровавой атаке.

Внезапная атака оказалась успешной. Индейцы и испанцы сошлись возле миссии, и сорок человек были убиты — по большей части убиты в своих постелях, хотя некоторые оказали решительное сопротивление под предводительством пиратов.

Дон Мануэль Дигрон ринулся в подвал, Диего и его помощники последовали за ним. Из-за поворота лестницы показались факелы, и на мгновение Мануэль в ужасе уставился на них.

Мертвое, обескровленное существо лежало на столе. Рядом стояла фигура в тюрбане, погруженная в молитву, а за ней — две ужасные каменные плиты, на которых лежали человек и гигантская собака. Губы пса и человека были измазаны кровью.

Вдруг собака присела на корточки, словно была человеком, пока поднимался на корточки сам человек. Это выглядело ненормальным. Едва спустился Мануэль, началась суматоха.

Мавр поднял голову и обернулся, выхватив из-за пояса кинжал. Мануэль увернулся от падающего оружия и взметнул меч так, что тот пронзил брюхо темного человека.

Затем оружие устрашающе рванулось вверх, отчего сбоку хлынул багрово-серый поток, и Мавр упал, корчась в смертельной агонии. Затем Мануэль подошел к плите, на которой лежал Черный Педро Домингес. Огромный смуглый человек съежился и что-то пробормотал, но оружия не достал. Вместо этого он сжался и заскулил, как зверь, когда меч Мануэля пронзил его насквозь.

Мануэль повернулся к собаке, но та уже прыгнула. На лестнице стояли двое воинов, и одного из них пес схватил за горло. Человек упал, хрустнули звериные челюсти. Мощная тварь обернулась, когда другой солдат поднял копье. Огромная лапа отбросила копье и щит в сторону, когти вонзились в лицо человека, оставив после себя лишь кровавую борозду ужаса.

Пес молчал, это молчание было жутким; он не рычал и не лаял.

Вместо этого он развернулся и встал. Он стоял на двух задних лапах, в чудовищном подобии человека, затем повернулся и бешено помчался вверх по лестнице. Мануэль споткнулся и через мгновение пришел в себя.

Последовавшее затем утратило для него реальность.

Мгновение он лежал неподвижно, прислушиваясь к стонам умирающего чародея на полу склепа, но то, что он слышал, преследовало его вечно.

Бормотание черного безумия… намеки на чудовищный обмен, который колдун совершал ежемесячно после кровавой жертвы Ариману… рассказы о ликантропическом договоре, по которому тела Черного Педро и дьявольского пса удерживали чужие души в течение нескольких дней после жертвоприношения, когда собака, которая не была собакой, охотилась за душами, отданными Сатане в обмен на золото и подарки… надтреснутый голос колдуна, рассказывающего о только что завершившемся ритуале … ежемесячный обмен только что совершился через кровь и молитвы, и оборотень, служащий Злу, снова обрушился на мир в поисках душ для хозяина… то было бредом или правдой?

Вот тогда Мануэль все понял и громко вскрикнул, резко выпрямившись и с ужасом глядя на слабо извивающееся тело мавра. Содрогнувшись, он повернулся и бросился вверх по лестнице в погоню за собакой. Его встретили солдаты. Они сказали, что индейцы поймали черного зверя, когда тот появился из подземелий.

На земле лежал мертвый Яки, его горло было перебинтовано в немом свидетельстве свирепости пса. Мануэль услышал барабанный бой в холмах, пульсирующую жажду крови. Он бормотал давно заученные молитвы, когда бежал туда, где мерцал красный свет, он продолжал молиться, выхватывая меч из ножен. В дикой ночи раздалась песнь смерти Яки, мрачная и безжалостная. Затем Мануэль преодолел гребень холма — и увидел.

Он увидел, что Яки вспомнили смерть своих десяти юношей, вспомнили ужасную шутку Черного Педро. И поскольку тот был мертв, они повторяли эту потеху с гончей Педро. Он видел темную голову, зарытую в песок по самое мохнатое горло, слышал грохот деревянных шаров, когда они неслись по песку, когда они врезались точно в вопящий ужас, который был их целью.

Мануэль набросился на туземцев. Рыча, что хоть как-то удерживало его в здравом уме, он и его люди отбросили туземцев, орудуя мечами плашмя. Наконец, оставшись один, Мануэль осмелился приблизиться к существу на песке — к черной, торчащей голове, которая подняла свою пенящуюся морду к небу и застонала в последней агонии.

Но, зная, что делает, Мануэль не осмеливался взглянуть на него. Предсмертный шепот чародея был слишком громким. Он лишь украдкой бросил быстрый взгляд и в знак милосердия вонзил меч в изуродованный череп зверя. В момент удара его сердце похолодело. Он увидел, как разбитые челюсти слабо шевельнулись в последнем усилии, когда ошеломленные глаза уставились на него. Затем сквозь приглушенный, торжествующий грохот далеких барабанов дон Мануэль услышал то, что подтверждало все легенды и слухи, на которые намекал чародей.

Дон Мигель услышал невероятный голос, а затем рухнул рядом с головой умирающего зверя, пока звук все еще звенел в его ушах.

Ужасный пес заговорил.

— Сжалься, — простонал он, — помолись за мертвых — за меня … Черного Педро.

Перевод: К. Луковкин

Раб огня

Robert Bloch. «Slave of the Flames», 1938.

Последнюю ночь своего долгого пути в город он провел, сидя у костра, неподалеку от маленькой фермы, стоящем в стороне от дороги.

Он с детства любил смотреть на огонь. Поэтому он и устроил тот пожар в сарае. А мистер Хенслоу ничего не понял, набил его и сказал, что он чокнутый. И выгнал с фермы.

Ничего, напоследок он устроил им настоящий праздник огня.

Это было непередаваемо прекрасное зрелище. Интересно, сумел ли мистер Хенслоу выскочить в окно?..

Весь следующий день он опять шел. Он не ел и не спал, брел и брел, толком не зная, куда идет.

В город он вошел поздно вечером.

Ему никогда не доводилось видеть таких больших домов, столько спешащих карет, красивых ярких огней.

«Красивых ярких огней».

Он подумал про огонь и засмеялся от радости. Про себя, конечно, чтобы никто ничего не заподозрил. История с мистером Хенслоу его кое-чему научила.

Он остановился на одной из узких улочек, у конюшни. Здесь было безлюдно. За конюшней тянулась высокая деревянная стена, примыкавшая с одной стороны к какому-то зданию. Бревна были сухие, толстые.

Это обещало удачу.

Уже почти целый час он держал руку в кармане, сжимая в потном кулаке спички. Коробок отсырел, но полоска серы оставалась достаточно сухой.

Он присел, и чиркнул спичкой. Одной.

За все лето 1871 года на Чикаго не пролилось ни капли дождя.

Сухой ветер из прерий и палящее летнее солнце превратили деревянные дома и тротуары в порох, и огонь, родившийся от спички, зажженной у конюшни в узкой улочке, бушевал всю ночь 7 октября.

К утру четыре квартала были испепелены, несмотря на всё старание пожарных бригад.

Он наблюдал, затерявшись в толпе зевак. Душа его возносилась высоко в ночное небо и оттуда созерцала эту ужасающую, роскошную красоту, сотворенную им самим.

Библейский Апокалипсис… Как на картинках в Писании… только еще прекраснее.

Великолепный изголодавшийся зверь — алый, сверкающий — жил в черном небе и пожирал уродливые деревянные домишки вместе с их жалкими обитателями. Он цеплялся когтями за крыши, расшвыривая по сторонам венки из красных роз. Он трепетал от радости, поглощая свои жертвы, этот миллионноротый монстр, выдыхающий мириады слепящих искр…

Звонят колокола, кричат люди, ржут лошади, плачут погорельцы. Монстр волочит за собой громадный огненный хвост и любовно обвивает им свои новые жертвы — нет, не людей — целые дома. Как же он могуч и быстр.

Но борьба с пожарными утомила его. Слишком много людей, слишком много водяных змей. Три огненных хвоста уже умерли.

Еще один загнан в мышеловку обугленного дома и изрублен топорами. Чрево его разодрано водой в клочья. Рассыпавшись на части, монстр мечется внутри выжженных им домов, стонет, срывая в агонии крыши своих темниц. Иногда, уже после смерти, его щупальца и хвосты судорожно подрагивают, но люди безжалостно срубают их топорами.

Вот остался только один язык. Из красного он становится розовым. Бледно-розовый, розово-оранжевый, цвета чайной розы, бело-розовый… Умер.

Умер. Они все умерли, бедные… бедные…

Едва он это понял, как снова стал самим собой и сообразил, где находится. Он огляделся и увидел, что прижат толпой к веревкам, натянутым вдоль улицы. Неожиданно его охватил страх. Не было больше ни чудовищ, ни алых роз, ни пира. Все исчезло, он остался один в толпе. Наедине со своим преступлением.

Да, это было преступление. Это был… грех! А если кто-нибудь знает? Вдруг кто-то из этих людей видел, что он сделал. Может, есть люди, которые следили за ним, пока он наслаждался пожаром. А если его уже ищут?

Он заработал локтями, прокладывая себе путь в толпе, добрался до тротуара, торопливо свернул за угол и пошел быстрым шагом, едва сдерживаясь, чтобы не побежать.

Ему на плечо опустилась тяжелая рука. Он резко остановился, оглянулся. Восково-желтое лицо незнакомца искривила гримаса улыбки.

— Пойдем со мной, — незнакомец легонько подтолкнул его и повел вниз по улице.

Шли долго, пока, наконец, не свернули во двор большого мрачного дома. По крутой лестнице поднялись на второй этаж, прошли длинный полутемный коридор и остановились перед массивной дверью. Незнакомец толкнул ее, и их ослепил яркий свет.

Комната была полна зажженными свечами и факелами, расставленными на низких столиках. Сладкий, ароматный дым поднимался из курительниц, сворачивался кольцами, свивался в тугие спирали. Стены затянуты темным бархатом. В глубине комнаты — громоздкий низкий диван, на котором, окутанный голубоватым дымом благовоний, лежал человек.

Поджигатель испуганно вздрогнул и широко раскрыл глаза, когда человек приподнялся, опираясь на локоть.

Хозяин дивана поражал своей тучностью — он был толст чудовищно. Бочкообразное тело мягкими складками окутывала длинная белоснежная тога. Голову венчала необычная корона — венок из вечнозеленого лавра. Человек буквально сверкал: серьги, колье, кольца, браслеты, медальоны, кроваво-красные рубины и дымчато-желтые опалы бросали яркие отсветы на пол, потолок, стены.

Лицо толстяка казалось очень старым и страшным: голубая кожа толстыми складками висела под глазами, щеками, подбородком, хищный нос с горбинкой и слегка вывернутые фиолетовые губы делали его похожим на утопленника, которого нашли в ручье мистера Хенслоу. Одни лишь глаза жили на его лице, они светились ярче, чем рубины, и взгляд их был ужасен.

Человек в плаще опустился перед ним на колени.

— Я нашел его, о Богоравный, — прошелестел он. Толстяк чуть заметно кивнул; глаза его по-прежнему жутко и холодно смотрели мимо них. Наконец, фиолетовые губы шевельнулись, и от звука его голоса — низкого, мертвого — повеяло могильным холодом.

— Хорошо, очень хорошо. Я давно мечтал об этом. Ты помнишь Апия, Зарог? Его дух вселился в Роджера в тот день, в Лондоне…

Этот человек соединил в себе черты и Апия, и Роджера. Обрати внимание на его пустой взгляд, рахитичное тело, беспокойные руки. Это Апий, Апий собственной персоной.

— Да, Богоравный.

Зарог поднялся с колен и снял плащ, под которым оказалась такая же белая туника, как и у толстяка.

Тот заговорил с поджигателем.

— Как тебя зовут?

— Эйб.

— Отныне ты будешь знаться Апием, это имя принадлежит тебе по праву, — заявил толстяк, раздраженно хмуры брони. — Это ты устроил сегодняшний пожар?

Эйб ответил не сразу. Никто никогда не понимал его, большинство людей издевались над ним и осыпали насмешками, скрывай за ними ненависть. Но этот человек был ни на кого не похож, и Эйбу захотелось сказать правду.

— Да, это я.

Теперь слова полились легко и свободно. Эйб говорил об огненных монстрах и их битве с водяными змеями, о своих чувствах, и его подбадривала широкая улыбка, которой расцвело отекшее лицо толстяка. Наконец, Эйб умолк.

— Да, это Апий! — воскликнул человек с дивана, обращаясь к тому, кто привел Эйба.

— Я знал это. Он слабоумен, но по-своему, наощупь, ищет путь к Красоте. Ты обратил внимание на его рассказ о чудовище? Это же образ из «Саламандры» Апия, из «Великого Дракона» Роджера!

Он повернулся к Эйбу.

— А теперь, друг мой, я объясню, почему тебя привели сюда. Я расскажу тебе свою собственную историю. Слушай.

И он стал говорить. Огромное тело колыхалось, посиневшие от времени губы кривились, но горевшие красным пламенем глаза буравили насквозь.

— В древние времена я вершил судьбы мира, я сидел на троне.

Еще я был поэтом, искал в жизни совершенную Красоту. Я был Цезарем и в поиске возвышенного стоял выше всех человеческих законов. Я испытал все духовные и плотские наслаждения. Но Красота ускользала от меня.

В дурмане и вине я находил блеск величия, но это была не настоящая Красота, потому что после пробуждения она испарялась, оставляя после себя лишь мерзость и уродство. Еще в ранней молодости я отказался от пиршества плоти. Взойдя на престол, я начал строить мраморные храмы и башни из хризолита и нефрита, чтобы услаждать свой взор их совершенством. Эти сооружения, возведенные на зеленых холмах и сияющие в лучах яркого солнца, очаровывали меня, но, когда наступали пасмурные дни и солнце скрывалось в низких свинцовых облаках, камень становился серым и уродливым. Я замечал, что ветер, дожди и пыль разрушали Красоту, к которой я стремился. И тогда я перестал строить…

В женщинах я надеялся найти то неосязаемое очарование души, о котором всю жизнь мечтают поэты. Но я убедился, что их тела — все тот же прах, а экстазы страсти недолговечны. Тогда я обратился к новым, экзотическим наслаждениям, но и они вскоре наскучили мне своими несовершенствами.

Я прочитал творения древних философов и поэтов, но никому из них не удалось увековечить гармонию в своих стихах и трудах.

Я беседовал с мыслителями и жрецами, собирал драгоценности и благовония, исследовал все возможные тайны мира… Тщетно.

Потому что Красота заключена в Жизни, а Жизнь — это …ОГОНЬ.

На одутловатом, дряблом лице отразилась глубокая тоска.

— Меня упрекали в жестокости, беспрестанно твердили, что Нерон — чудовище! Никто так и не понял, что я искал счастья и совершенства. Да, я окунал преступников в кипящее масло, распинал на крестах и предавал огню, чтобы избавить их от бремени бесполезной жизни. Они были мерзки, а огонь прекрасен. Я любил созерцать пламя, исполняющее вечную и неизменную песнь жизни. Я искал средство овладеть истинной красотой, которую открыл для себя в охристых, оранжевых, фиолетовых, разноцветных бликах огня… Я пытался поймать красоту и продлить ее жизнь. И тогда появился Зарог. Он кивнул в сторону того, кто привел Эйба.

— Зарог рассказал мне об огнепоклонниках Востока, о Прометее, о Зороастре, о Фениксе. Зарог был жрецом секты огнепоклонников и он научил меня своим таинствам. От него я узнал о сверкающем божестве Малеке Таосе — Властителе Зла; он же посвятил меня в тайные связи Зла и Красоты.

Не буду утомлять тебя описаниями таинств, которых ты все равно не поймешь. Тебе достаточно знать, что они мне известны.

Зарог объяснил мне, как может поклонник Красоты навсегда посвятить себя ее поискам. Он открыл мне тайну дара, которым награждает Мелек Таос за великое огненное жертвоприношение.

Сначала мне стало страшно. Рим бурлил, народ ненавидел меня, потому что не понимал. Говорили, что я тиран, безумец. Это я-то! Величайший из поэтов! Но Зарог уговорил меня. В обмен на бессмертие я должен был принести в и жертву свою империю. Я долго колебался перед тем, как принять решение…

У меня был раб по имени Апий, который боготворил меня. Он тоже искал Красоту. Однажды ночью Апий покинул дворец, проник в квартал, где обитали воры, и поджёг| дома. Сгорел весь квартал; тогда в пожаре обвинили назаретян, или христиан, как они себя называли.

Апий вселил в меня уверенность и смелость. Я решил посвятить себя служению вечной Красоте. И …я принес огненную жертву Мелеку Таосу… Я сжег Рим.

Воспоминания затуманили красные глаза Нерона. Голос его доносился, казалось, из глубины прошлого.

— Я смотрел, как один за другим рушатся храмы, оседают башни и играл на своей лире, вознося в небеса божественные гимны. Пожар бушевал день и ночь, само небо истекало кровью…

Вот так я принес империю в жертву Мелеку Таосу и Красоте.

Безобидного дурака — моего двойника, которого я посылал вместо себя на всякие церемонии, вынудили покончить с собой, чтобы утолить гнев моего заблудшего народа, а мы с Зарогом ушли, чтобы жить вечно. Убить нас может только пламя Мелека Таоса, но оно не станет губить нас, потому что мы ему поклоняемся.

Мы продолжали свой поиск в разных странах, под разными именами. Время от времени приносили новые жертвы нашему божеству — Париж, Прага, множество других городов горели на священном алтаре во имя красоты и огня. Несколько веков назад в Лондоне один мужлан, которого звали Роджер — мой слуга — разжег пламя жертвоприношения, и Лондон сгорел дотла.

А теперь, друг мой, приближается время нового жертвоприношения. Мы с Зарогом начинаем стареть — верный признак того, что наша связь со сверкающим богом слабеет.

Поэтому мы прибыли сюда. Этот город достаточно велик и подходит для нашей цели. Ты будешь моим новым Апием. Завтра вечером мы зажжем огонь, и это будет такой пожар, что душа твоя очаруется.

Толстяк снял с пальца перстень, украшенный огромным рубином, и протянул Эйбу. Чудовищных размеров кроваво — красный кристалл был вставлен в клюв серебристой птицы.

— Держи, — произнес Нерон, Я дарую его тебе, мой верный слуга.

Печать Феникса по праву принадлежит тебе. Возьми ее и поклянись, что поможешь нам. Мы увидим, как свершится чудо очищения и снова будем наслаждаться Красотой, но уже под другими небесами. Ты ничем не рискуешь. Зарог очень ловок в этом деле. Аэромантия, повелевающая ветрами, поможет нам. А потом… вечная жизнь. Ты захочешь денег, женщин, власти, страстей, ты мечтаешь об этом, друг мой. И ты все подучишь.

Скажи, что ты пойдешь!

— Я… я пойду.

Эйб надел перстень на палец. Император улыбнулся.

Катастрофа произошла 8 октября 1871 года — на следующий день после пожара, который так встревожил жителей Чикаго.

В десять часов тридцать минут вечера море огня захлестнуло Тэйлор Стрит. Внезапно поднялся сильный ветер. Столбы пылающих искр взметнулись над рекой и рухнули на левый берег, накрыв жарким покрывалом деловой квартал города.

Багровый ураган ревел над Чикаго, изрыгая из разверстой пасти дым, пепел и языки пламени, изливая на беззащитный город свой необузданный гнев.

Огненные шары катились по небу и падали вниз, нанося наугад жгучие, опустошительные удары. По земле пламя распространялось медленнее, но столь же неотвратимо. Дерево, ткань, человеческая плоть — все жрал этот монстр.

Город охватило безумие. Упряжки, дилижансы, кареты давили несчастных. Оглушительный рев гигантского костра перекрывал все звуки: и страшные вопли умирающих, и ржание обезумевших лошадей. С громоподобным грохотом взлетел на воздух газовый завод, и по деревянным тротуаром хлынули смертоносные, всепожирающие реки огня. Последний раз бухнул большой колокол Дворца Правосудия и упал наземь.

Здание Федеральной администрации истекало рекой расплавленного свинца. Испуганные голуби с рыданиями взлетали в рыжее от пламени небо и падали обратно в огонь, сгорая на лету, как крылатые кометы.

На рассвете ветер изменил направление, и огонь расползся по всем улицам, по всем переулкам. Ночью кошмар продолжился…

По городу носились толпы мародеров. Пробил час воров, бандитов и пьяниц…

В комнате, где горели свечи и факелы, Эйб и толстяк неподвижно сидели на диване, глядя на колеблющееся пламя.

Нерон вздохнул:

— Все кончено. Мы должны покинуть этот город до рассвета…

Огонь умирает.

Он повернулся к Эйбу.

— Ты будешь вознагражден, друг мой. Мы с Зарогом снова станем молодыми — это сделает Мелек Таос. Мы откроем наши тайники и снова будем жить, наслаждаясь, до тех пор, пока не завершится полный цикл, и нам не придется принести новую жертву Сверкающему Богу. Ты пойдешь с нами, Эйб, и получишь все, чего пожелаешь.

Эйб улыбнулся. Старик казался ему сумасшедшим — еще большим психом, чем он сам.

Вдруг гримаса боли исказила черты Нерона. Он поднял голову и сделал знак Зарогу:

— Поторопись. Я чувствую, что час уже близок. Тело деревенеет. Поставь алтарь, мы вознесем молитву Мелеку Таосу, чтобы он вновь даровал нам молодость.

Зарог поклонился. Эйб с ужасом заметил, что борода его седеет прямо на глазах. Еле волоча ноги, Зарог направился к центру комнаты, чтобы наполнить ладаном большую открытую жаровню.

Старик снова повернулся к Эйбу. Он заговорил свистящим астматическим голосом, с трудом ворочая языком:

— Так ты все еще не веришь мне, мой перевоплощенный Апий? Хорошо же, как я и обещал, ты получишь доказательства.

Сейчас!.. — хрипло каркнул Нерон. Эйбу казалось, что он разлагается прямо на глазах. — Сейчас… Ты убедишься. Я вызову Бога Огня и попрошу его милости.

Старик потащился к «алтарю». Сгорбленный Зарог плеснул в жаровню благовонное масло, и оно с шипением вспыхнуло. Яркое пламя затанцевало над жаровней, и над ним маленькими вихрями закручивался дым, наполняя комнату острым одуряющим запахом. Зарог опустился на колени и фосфоресцентным маслом начертал на полу какую-то фигуру.

Едва он поднес к маслу спичку, как по полу побежал огненный ручеек, заключивший обоих стариков в пылающий пятиугольник.

В трясущихся руках Нерона появился смешной музыкальный инструмент. Он медленно коснулся струн, и в воздухе поплыли странные тягучие звуки. Зарог в такт музыке затянул молитву на непонятном языке.

Эйбу стало не по себе. Эти сумасшедшие начинали всерьез его беспокоить.

Огонь рос. Языки пламени, казалось, уже лизали потолок.

Комната наполнилась фиолетовым туманом.

И внезапно Эйб почувствовал Присутствие. Крик ужаса замер у него на устах.

Над пламенем и темным дымом вырисовывалась огромная бесплотная фигура.

Чем громче звучала музыка и молитва, тем больше становился чудовищный силуэт. Из пламени вздымалось Огненное Существо — Сверкающий Бог — Мелек Таос.

И тогда Эйб понял, что все это — правда. Старик, действительно, Нерон, он в самом деле заключил договор с Властителем Огня.

Нерон заговорил дрожащим голосом:

— Быстрее, о, Господин, — продребезжал он. — Ты все видел.

Мы подожгли этот огромный город ради твоего удовольствия.

Теперь мы просим тебя явить милость и вернуть нам молодость.

Эйб весь превратился в слух. Внезапно, словно молния, его пронзила неожиданная мысль:

— Но ведь не вы поджигали! Это сделал Я!

Нерон и Зарог резко обернулись. Эйб уже не мог остановиться.

Ему очень хотелось похвастаться перед этим Богом своими подвигами.

— Вы помните? Когда мы поджигали конюшню… это я чиркнул спичкой. Это МОЙ пожар, а не ваш. Мой!

Оба старика в ужасе смотрели на него. Лира умолкла и выпала из рук Нерона.

Из огненного нутра Сверкающего Бога донесся угрожающий рык. Мелек Таос был в ярости. Два длинных языка пламени, словно щупальца, потянулись к людям.

Огненные щупальца обвились вокруг Нерона и жреца и подняли их высоко в воздух. Раздался страшный крик, и тела обоих исчезли в колеблющемся столбе пламени.

Эйб расхохотался. Огненный силуэт снова вытянул руки. Бог заметил его! Эйб дотянулся до лиры Нерона, поднял ее и коснулся пальцами раскаленных струн.

Руки Бога по-прежнему тянулись к нему. Мелек Таос пожелал его, Эйба! Огненные струи обняли его, он успел почувствовать мучительную тоску… и больше ничего.

Среди руин, в которые превратил Чикаго великий пожар 1871 года, спасатели нашли в одном из сгоревших домов необычный предмет. Абсолютное отсутствие логической связи между предметом и местом, где его обнаружили, породило множество споров. Спустя несколько лет предмет был выставлен на обозрение в Институте искусств. И сегодня история раритета неизвестна, однако это не мешает посетителям любоваться необычным музыкальным инструментом.

В потускневшем, помятом серебряном предмете легко узнается античная римская лира.

Перевод: Г. Холявский

Канарейки императора

Robert Bloch. «The Mandarin's Canaries», 1938.

1

В саду мандарина Куонга царило шумное веселье, на это указывали громкие крики и мольбы о пощаде, перемежавшиеся хихиканьем от удовольствия.

Сегодня мандарин развлекался по-новому. Сквозь бамбук было видно, что колья стоят голыми, а ржавые железные кандалы висят на солнце пустыми. Цветы лотоса и орхидеи покачивались на ветру, открывая взору, что стойки, протянутые вдоль садовых дорожек, тоже пусты, так же, как и железные клумбы под виноградными лозами. Среди травы и цветов не было заметно ни хлыстов, ни клещей, ни ножей, ни зазубренных цепов.

Поэтому, учитывая крики и смех, мандарин Куонг нашел здесь, в Саду боли, какое-то новое развлечение.

В дальней беседке, охраняемой огромными деревьями, чьи ветви были согнуты так, чтобы мучительно извиваться, и скрытой змеевидными лианами с шипами алого цвета, стоял мандарин. Находились люди достаточно добрые, чтобы сравнить Куонга с божеством Буддой, и были времена, когда его маленькая толстая фигурка сохраняла величавую безмятежность.

Но в мгновения, подобные этому, Куонг преображался; его мясистое лицо искажалось маской демонического веселья; красные полные губы изгибались над черной бородой, а брови становились мечами над узкими щелочками горящих огнём глаз.

Доминирующей страстью в мандарине было стремление к удовольствию, а само удовольствие он находил в боли.

Император стоял, глядя на две фигуры перед собой: связанного человека, прислонившегося к большому дереву, и фигуру в мантии, замершую шагах в десяти. Связанный человек издавал крики и мольбы; закутанный в мантию молчал. Он шевелился, но от этих движений не исходило звука, кроме гудящего шума. Человек в мантии держал в руках большой арбалет, а за спиной у него был колчан, ощетинившийся острыми стрелами. Он быстро и ловко снимал их одну за другой, заряжал в арбалет и, умело прицеливаясь, стрелял в связанную извивающуюся фигуру пленника.

У него была великолепная мишень, несмотря на мучительные движения и судорожные подергивания жертвы, он никогда не промахивался. Стрелы летели в живую цель: запястье, лодыжку, колено, пах. Со странной точностью он избегал стрелять в жизненно важные места, и его рука тщательно оценивала глубину, с которой каждая стрела проникнет в желтую плоть жертвы.

Но Куонг не замечал этой ловкости, а если и замечал, то не обращал на нее внимания. Его смеющиеся глаза были прикованы к жертве, наблюдая за попаданием каждой стрелы, за рывком тела, когда та вонзалась в него, и за тонкой струйкой крови, что сочилась из свежей раны. Наблюдателю могло бы показаться, что Куонг изучает боль своей жертвы с тем веселым и отстраненным удовольствием библиофила, который в сотый раз читает какой — то драгоценный том, предвкушая восторг, но вместе с тем ища неосязаемые нюансы наслаждения.

Его радостный смех оборвался, когда стрела попала в левый глаз связанного и пронзила мозг. Корчи прекратились, тело обмякло и повисло на веревках, удерживавших его от падения.

Мандарин Куонг вздохнул, словно книгочей, закрывающий очередной том, и взмахом шафрановых рук отпустил арбалетчика. Тот поклонился, сделал несколько почтительных жестов и вышел из беседки, оставив хозяина одного.

После ухода этого человека Куонг на мгновение замер, и черты его лица странно изменились. Исчезли улыбка садиста и страстная напряженность, превращавшая его лицо в гримасу горгульи. Его раскосые глаза снова засияли безмятежностью, а губы растянулись в мягкой улыбке наслаждения. Он подошел к дереву, где висело связанное тело, и прошел мимо окровавленного существа, даже не взглянув на него. За деревом на тех же веревках, что поддерживали жертву, висели тонкие металлические трубы. Из рукава мантии мандарин вытащил тонкую палочку. Мягким, ласкающим движением он провел костяным набалдашником палки по металлу. Раздался звон — мягкий, струящийся, почти щебечущий ряд нот, в которых угадывалось что-то птичье. Звуки лились потоком, чистые и мягкие, когда мандарин выбирал ноты, внимательно прислуши — ваясь к гармоникам. С дерева, на котором повисло нечто жуткое, теперь доносилась музыка.

Мандарин снова отступил назад и замер в ожидании. И вдруг, пока последние отзвуки металлической мелодии все еще плыли по саду, воздух наполнился странным шелестящим звуком — сотни крошечных шорохов слились в одну жужжащую ноту. Тут со всех сторон послышался писк и пронзительный свист, отчего желтое лицо Куонга засияло добродушным удовольствием.

Внезапно воздух стал золотым. Тысячи желтых силуэтов кружились, затмевая солнце — движущиеся желтые точки, с горящими глазами, усыпанными драгоценными камнями. Они кружились и ныряли на фоне безмятежного неба, затем завертелись золотым облаком вокруг ствола дерева и его ужасной декорации.

И все же они приближались, кружась и пикируя вниз, пока дерево не покрылось желтым цветом всех его ветвей, и гроздья живого золота не поползли по коре и тому, что осело на нее. Сад наполнили крошечные птички, они наполнили его изящным стремительным полетом грациозных эльфийских роев, чирикавших журчащими сладостными трелями.

Мандарин наблюдал за золотым представлением, растекавшимся по стволу дерева, наблюдал за сияющим скоплением, которое двигалось по дереву в неистовстве жизни.

Симфония этого движения так очаровала его, что минуты проходили незаметно.

Примерно через полчаса рой рассеялся. Внезапно он взлетел по золотой спирали от ствола дерева и устроился на ветвях. И вот теперь, в пространстве, освободившемся после ухода канареек, на солнце засверкал серебром силуэт. Там, где раньше висел мертвец, остался только обглоданный, блестящий скелет.

Мандарин спокойно посмотрел на него, потом поднял глаза к ветвям, где отдыхала желтая орда. Он подождал, и через мгновение зазвучала мелодия.

Песня наслаждения была неописуема в своей сладости — мягкая, прозрачная, но светящаяся тональностью и пульсирующая болезненно-экстатической мелодией. Она возвышалась и опускалась, поначалу слабо, затем достигла кульминации в прекрасном апогее, когда щебетание переросло в жуткие ноты, пронзительные, и вибрирующие.

Песня продолжалась минут десять, а потом последние трели смолкли, звено за звеном, золотая цепь разорвалась, и птицы улетели.

Куонг повернулся к наступающим сумеркам, и когда шел ко дворцу, сумерки скрыли слезы, что текли по его желтым щекам.

2

Мандарин Куонг любил своих птиц. Об этом было широко известно на всем Юге, и упоминание о сём обычно сочеталось с другим известным фактом: Куонг не любил больше ничего, ничего другого.

В те славные дни Китай привык к жестоким и ужасным правителям, но в стране, славившейся своенравием своих монархов, имени Куонга страшились больше всего на свете.

Вскоре после того, как мандарин узурпировал трон своего отца в Большом дворце, он продемонстрировал такие качества, которые заставили многих его подданных бежать на побережье Кантона, куда теперь высадились чужеземные дьяволы на множестве кораблей.

Те же, кто остался после восшествия на престол Куонга, поступили так потому, что не могли покинуть свои земли, однако в них сидел тот же страх, заставивший более удачливых товарищей искать спасения в прибрежных землях.

Они боялись Куонга даже в его детские годы, потому что он много раз показывал свою жестокую, не по годам развитую зрелость, когда был еще мальчишкой в отцовском доме. В отличие от братьев из-за юношеского нетерпения он не утруждал себя поркой и пытками рабов. Он жаждал предсмертных мук, спазмов агонии, и слуги, с которыми он играл, быстро умирали в темных подземельях. Лишь в юношеском возрасте он научился контролировать интенсивность своих вожделений; затем обратился к более тонким пыткам. И медной чашей, смертью от воды или семью бамбуковыми истязаниями, он довольствовался недолго. Освященные веками орудия пыток наемных мучителей своего отца он усовершенствовал, и дни напролет исследовал боль.

И это было хорошо, потому что будущий правитель должен строго управлять своим народом и быстро впадать в ярость, но даже приверженцы старых традиций шептали, что в юном Куонге живет дьявол, который находит удовольствие только в жестокости.

Правда состояла в том, что первым фаворитам редко удавалось пережить его тоску по экспериментам хотя бы месяц; только крайне обездоленные семьи продавали своих дочерей в дом Куонга. С каждым месяцем стремление юноши получать удовольствие от боли усиливало ужас подданных; он бледнел от долгих часов, проведенных в темных камерах и мрачных темницах. Такое легко понять в поведении старика, у которого мало других удовольствий, но юноше не пристало быть столь ограниченным. И все же Куонг был не по годам развит. Эта преждевременность проявилась и в том, что Куонг благоразумно расправился с тремя своими братьями, которые обнаружили, что чаши рисового вина чересчур горьки. Они умерли тихо, без всяких изысков, вполне ожидаемо было и то, что однажды утром старый мандарин, отец Куонга, отправился к своим предкам с шелковой тетивой вместо ожерелья на шее.

Куонг стал властителем дома и верховным мандарином над джунглями, равнинами и деревнями своего народа. Его царствование началось с самых пышных похорон в честь отца, а затем он подарил жителям столицы благородную охоту на тигров, устроенную на улицах маленькой деревушки неподалеку.

Но эти доказательства милостей не вполне удовлетворяли подданных, которые недовольно ворчали по поводу огромного количества рабов, принесенных в жертву у гробницы его отца во время погребальных церемоний. Другие неблагодарные говорили, что охота на тигров была испорчена гибелью почти всего населения деревни, где она произошла.

Но когда мандарин Куонг объявил о новом законе, участились побеги на побережье. Куонг, как мандарин, являлся судьей по всем уголовным делам в своих владениях, но теперь он заявил, что узурпирует и должность палача. В первые три года его официального правления каждое дело, представленное на рассмотрение, заканчивалось осуждением, и было много случаев, вызванных увеличением числа стражников и особой системой, при которой он платил им вознаграждение за каждого преступника. Он вполне мог себе это позволить, так как среди богатых купцов и землевладельцев множились преступления, а осуждение приводило к конфискации денег и, соответственно, обращению их в доход Куонга.

Будучи палачом, Куонг презирал обезглавливание и любые другие простые виды казней. Приговор больше не выносился публично; Куонг предпочитал темноту своих дворцовых темниц или государственного зала из слоновой кости. Здесь, как утверждали, стены были увешаны человеческими головами, выставленными, словно охотничьи трофеи. Пытаясь подавить столь пагубное пристрастие к пыткам, один из советников Куонга тонко намекнул, что его постоянное пребывание в помещении вредит здоровью мандарина.

Именно тогда Куонг построил свой сад — прекрасный сад за дворцом в китайских традициях, где деревья, цветы и зеркальные пруды открывались небу. И он построил решетки, и колеса, и столбы, которые расцвели зловещими плодами, так что все пошло почти так же, как в старых подземельях под дворцом.

Но природа пробудила в груди мандарина новую любовь к красоте. Он заставил виноградные лозы расти на железных столбах, чтобы скрыть ржавые пятна; посадил ползучие растения, чтобы скрыть угловатые линии его конструкций.

Иногда он гулял в саду один, и ему пели серенады музыканты из укрытых полян и лощин.

Птицы здесь не водились. Кровь питала фантастические цветы, в воздухе разносился аромат редких орхидей, но над всем этим великолепием витал запах падали, который привлекал ворон и стервятников, отгоняя певчих птиц. Соловьи и зяблики избегали зеленых пределов, а те птицы, что приносили торговцы животными, улетали скорее с криками ужаса, чем с пением. Даже алые ара и зеленые попугаи отказывались украшать пейзаж своим присутствием, и сад оставался неполным без музыкального фона.

Но в это время во дворец Куонга явились два миссионера и спросили, можно ли им остаться. Это были чужеземные дьяволы, португальцы в черных одеждах, говорившие на странном языке и богохульствовавшие против Будды, четырех книг и Конфуция с непринужденным рвением. Некоторые их вещи заинтересовали мандарина, и он провел несколько дней со странными громоотводами, работавшими на принципах, кардинально отличных от китайских ружей; секстантами, серебряными часами и другими чудесами, привезенными со двора короля Иоанна.

У них были птицы в клетках — крошечные желтые птички, которые пели с бесконечно сладко. Священники называли их канарейками, и их золотистая красота произвела на мандарина такое сильное впечатление, что, выслушав особенно суровую тираду о его пытках и жестокости со стороны двух миссионеров, он повел их в сад и показал им судьбу того, кого они называли своим господом.

И он выпустил канареек в сад, с удовольствием наблюдая, как они не улетели, а остались рядом с ним. К его великому удовольствию, один из миссионеров взгромоздился на покатые плечи своего товарища и с нежным пылом запел гимны в лицо мертвеца. Он наградил птиц самым нежным мясом — языком священника. Возможно, размышлял мандарин, это пробудит в существах красноречие их прежних хозяев. Этого не произошло, но птицы остались. И за несколько лет они умножились стократно, а затем их число возросло до многих тысяч. Днем они заполняли сад, а потом, когда хотели, улетали в поле, возвращаясь только к сумеркам, чтобы дождаться пира.

У них развился ужасный аппетит к тем зловещим плодам, что ежедневно созревали на солнце в саду. Он возник с самого начала, и, поскольку поколение за поколением птиц жили, размножались и умирали в лабиринте пыток, кровавые страсти несли с собой безымянный голод. Когда-то Куонг устроил на своих землях кладбище, но теперь в его огромных полях можно было хоронить только кости. Остальное делали тысячи птиц. И через некоторое время они научились ждать его сигнала.

По всему саду Куонг установил маленькие металлические трубки, которые издавали причудливый звон. Завершив свое ежедневное правосудие, он созывал паству звоном своих колокольчиков, и они являлись, чтобы разделить его щедрость.

Потом птички возвышали голоса, вознаграждая его сладкой песней — и это была песня бесконечно более прекрасная, чем любая из известных прежним мандаринам. Это успокаивало Куонга, как мягкое вино, волновало кровь, как от рук любимой наложницы, будоражило воображение, как лунный свет над озерами, охраняемыми драконами. Он любил своих птиц, любил их ежедневную дань.

Но другие люди боялись их. О канарейках мандарина знали, и видели, как их стаи проносятся над полями и спускаются вниз, чтобы пожрать зерно и семена. Их не трогали, чтобы не вызвать гнева императора. Растущая орда роилась вокруг городов и деревень, и никто не мог прогнать их с улиц. Если стража находила мертвую птицу, это означало и смерть какого-нибудь человека.

Легенда о кровавых пиршествах в саду распространилась, и после этого стали рассказывать странные истории о чужеземных дьяволах, которые принесли птиц в качестве шпионов. Ходили слухи, что крошечные щебечущие существа обладают человеческими душами, что они получают нечестивый корм из мертвых и впитывают мудрость людей, которой пользуются, когда летают по улицам. Другие намекали на то, что птицы сообщали мандарину о ежедневном бегстве народа, и их стали ненавидеть и бояться, как живых символов ужасной власти, которая правила страной.

3

Недавно Куонг придумал новую пытку, она ему очень понравилась. Он записывал на множестве пергаментов историю боли, которую завещал Великой пекинской школе, и его воодушевляла возможность включать в нее интересные находки, изобретенные им самим.

Таким изобретением стала смерть от тысячи стрел.

Зазубренные стрелы различных размеров, выпущенные с разной степенью силы в определенные, тщательно выбранные части тела жертвы, вызывали длительные мучения, восхитительные для аристократов боли. Куонг сам придумал это, но ему нужен был опытный лучник. Именно тогда он нашел Хин-Цзе, имперского стрелка, и предложил ему работу. Хин-Цзе прибыл во дворец со своей женой Ю-Ли, и мандарин с удовольствием отметил, что его лучник был мастером своего дела, а жена лучника — очаровательной женщиной. Поэтому не прошло и нескольких дней, когда Хин-Цзе впервые занялся жертвами в саду, как мандарин приказал доставить женщину в свои покои и предался развлечениям.

Лучник узнал об этом, и сердце его сжалось. Ему не нравилась эта ужасная задача, но он прибыл по приказу императора, и не посмел ослушаться. Он ненавидел жестокость, ненавидел мандарина и испытывал отвращение к тошнотворным птицам, чьи неестественные пиршества вызывали у него такие сомнения, каких он никогда не испытывал на поле боя. В самом деле, однажды он нечаянно проткнул стрелой желтое тельце — и только тот факт, что канарейка расправила крылья в полете, спас его от гнева мандарина. Он был солдатом, и музыка канареек не казалась ему приятной после зрелища их трапезы.

Теперь, когда его жену похитили, Хин-Цзе был очень зол на владыку Куонга, хотя и не осмеливался протестовать. Он боялся, потому что слышал рассказы о превратностях любви мандарина.

И однажды вечером, через несколько недель после того, как Куонг взял женщину, он пришел в ярость и перерезал кинжалом золотое горло своей новой фаворитки, так что красавица Ю-Ли умерла, рыдая с именем своего мужа на губах. Хин-Цзе видел это и ничего не сказал, даже когда слуги вынесли жалкое обмякшее тело в сад.

Он вернулся в свою комнату и сидел один в лунном свете, в ожидании того, что произойдет. А потом с верхушек деревьев донеслась сладкая, отвратительная песня, довольная трель канареек. В этот момент Хин-Цзе дал клятву против мандарина, против осквернения тела его жены, которое даже не было предано благочестивым похоронам, а принесено в жертву ради нескольких мгновений музыки из ненавистных крошечных глоток любимцев Куонга. Он не сказал о происшедшем мандарину ни слова, потому что это было неприлично, и Куонг с благородной учтивостью воздержался упоминать об этом случае, когда они встретились на следующий день.

Хин-Цзе вытащил связанного раба на солнечный свет сада; то был бедный, задыхающийся бедолага, который украл несколько сребреников на каком-то рынке за городом. На ходу он умолял Хин-Цзе, и лучнику было любопытно услышать, что обреченный боится не столько смерти, сколько потери своей бессмертной души. Он и весь народ боялись канареек Куонга, пиршества которых лишали их возможности достойно похоронить себя.

Но Хин-Цзе ничего не сказал, он лишь засунул нож меж пут и стал ждать мандарина.

Куонг шагал по тропинке, улыбаясь в солнечном свете.

Толстый пленник означал прекрасную песню. Император двинулся вперед, безмятежно улыбаясь лучнику, чья деликатность, проигнорировавшая несчастный случай предыдущего вечера, вызывала у него восхищение. Куонг хлопнул в ладоши, давая понять, что ритуал начинается, и указал на большое дерево, к которому следовало привязать жертву.

Но повелитель наслаждений и страданий был огорчен, когда пленник внезапно развернулся и побежал через сад, волоча за собой разорванные путы. Он открыл рот, собираясь закричать в гневе, но тот раскрылся еще шире, когда Хин-Цзе подошел и схватил его за горло. В руке лучника лежала большая стрела с зазубренным наконечником. Он медленно направил ее к шее мандарина, когда тот попытался оттолкнуться от ствола дерева.

Императорское лицо побледнело от того, что он прочел в сверкающих глазах изменника. Тогда мандарин стал молить о пощаде, кричать и яростно биться. Но Хин-Цзе провел острием стрелы по груди Куонга и пригвоздил его к дереву.

Затем лучник отступил назад и приладил стрелу к своему огромному луку. Он выстрелил, глаза его были слепы от ярости, а уши глухи к крикам венценосной жертвы. Он натягивал тетиву, прицеливался, и стрелял автоматически; может быть, сотню раз он целился с глазами, ослепленными каким-то безумием. Только когда месть была умиротворена — только тогда он остановился и приблизился к живому ужасу, все еще стоявшему у ствола дерева.

Одна из рук двигалась, это был окровавленный палец. Он неуклюже обвился вокруг коры. Остановился, снова двинулся. И вдруг пронзительные колокольчики зазвенели в воздухе, колокольчики, призывающие и управляющие. Рука упала, но в остекленевшие глаза вползло выражение торжества и лукавства.

Губы жалобно шевелились.

— Подними меня, — прошептал мандарин.

Хин-Цзе в замешательстве вытащил стрелу, и тело умирающего Куонга рухнуло вперед, словно как в обмороке.

Слишком поздно Хин-Цзе увидел стрелу, вырванную из плоти; стрелу в руке, которая теперь била изо всех сил, оставшихся в истерзанном теле. Последним усилием воли мандарин пригвоздил своего убийцу к дереву! Фигура в великолепном одеянии упала на землю, но торжествующие глаза Куонга все еще смотрели на искаженное болью лицо Хин-Цзе.

— Я призвал птиц, — тихо сказал мандарин. — Они мои друзья и приходят, когда звонит колокольчик. Ты слышал легенды, в которых говорится, что у моих канареек есть живые души — души мертвых, которые когда-то висели на дереве, где сейчас висишь ты.

Мандарин вздрогнул и замолчал. Наконец он снова прошептал:

— Это неправда. Это просто птицы, они знают и любят меня, я устроил им множество пиров. Поэтому отмщение за мою смерть останется за ними. И … я услышу последнюю песню, когда умру.

Тогда Хин-Цзе все понял. Он пытался освободиться, но стрела держала его так, что он повис на шипах, пригвоздивших его к ужасному дереву. Он царапался и кричал, когда слышал шелест крыльев, громко стонал, когда золотое облако с жужжанием опускалось к нему. И вот они уже были повсюду с бьющимися крыльями, с крошечными клювами, которые кололи остро, жестоко, побуждаемые ужасным голодом. Кровь ослепила его, два крылатых кинжала вонзились в глаза, и золотое сияние сменилось черной болью. Еще несколько мгновений он корчился под клювами своих крошечных мучителей. Затем живое облако в тишине рассеялось.

Мандарин Куонг лежал на земле. Он позабыл про свои раны, потому что был поэтом. Эта последняя месть, эта последняя победа после поражения была искуплением. Он следил за каждым движением птиц, упивался их грациозной красотой. И скоро он услышит песню — последнюю песню перед смертью.

Ведь он был искренним с Хин-Цзе. Птицы любили его, и это были всего лишь птицы. Мысль о психовампирах — абсурдное суеверие, якобы эти создания завладели душами умерших из его сада, — была невероятна. Куонг смотрел, как желтый рой движется по телу лучника. Вот птицы вспорхнули, чирикая. Через минуту начнется песня. Мандарин ждал поэтического совершенства смерти.

Они взлетели — и вдруг одна из крошечных птичек отделилась от яркого, как солнце, скопления. Это была крошечная самка — и она полетела прямо к скелету на дереве. Потом нелепо примостилась на лишенных плоти ребрах, словно заглядывая за прутья клетки.

Куонг озадаченно смотрел на это. Он с трудом приподнялся на локте. Птица сидела там, а потом … Потом появились ещё две птички!

И вот эти двое долетели вместе. Их маленькие глазки-бусинки остановились на лежащем мандарине. Он откинулся назад, странный ужас сжал его сердце. Самка птицы — Ю-Ли. И самец — из скелета мертвого лучника! Психовампиры?

Они полетели вверх, туда, где в воздухе висело желтое облако.

Стая с криками рванулась вперед, как по команде. А потом развернулась и спикировала вниз. Куонг закричал от ужаса.

Мертвые души жаждали мести. Желтые кинжалы били и кололи; десять тысяч трепещущих телец рвали и терзали корчащееся на земле существо.

Поэтому никто не услышал, как наступил последний миг — в опустевшем саду канарейки мандарина Куонга спели свою последнюю сладкую серенаду.

Перевод: К. Луковкин

Возвращение на шабаш

Robert Bloch. «Return to the Sabbath», 1938.

1

Эта история не из тех, что любят печатать обозреватели; и не та байка, какие обожают рассказывать пресс-агенты. Когда я еще работал в отделе по связям с общественностью в студии, мне не разрешали разглашать ее. Я знал, что не стоит и пытаться, такую историю лучше напечатать.

Мы, рекламщики, должны презентовать Голливуд как веселое место, мир гламура и звезд. Мы ловим только свет, но под светом всегда должны быть тени. Я всегда знал об этом — в мои обязанности входило годами скрывать эти тени, — но события, о которых я говорю, образуют тревожную картину, слишком странную, чтобы ее скрывать. У этих событий не человеческая суть.

Проклятая тяжесть всего этого дела погубила мою душу.

Наверное, поэтому я и ушел со студии. Хотел забыть, если бы мог.

И теперь я знаю, что единственный способ облегчить душу — рассказать эту историю. Я должен порвать с ней, что бы ни случилось. Тогда, возможно, я могу забыть глаза Карла Джорлы…

Эти события начались в один сентябрьский вечер почти три года назад. Той ночью мы с Лесом Кинкейдом бродили по главной улице Лос-Анджелеса. Лес был помощником продюсера в студии, и в его хождениях была определенная цель; он искал подходящие типажи, чтобы заполнить второстепенные роли в гангстерском фильме, который делал. В этом отношении он был странным: предпочитал «натуральный материал», а не готовых артистов, предоставляемых Бюро кастинга. Насколько я помню, некоторое время мы бродили по улицам, мимо огромных каменных Чоу, охраняющих узкие переулки Чайнатауна, через туристическую ловушку Олвер-стрит и обратно, вдоль ночлежек нижней улицы. Мы шли мимо дешевых бурлескных домов, поглядывая на проходивших мимо наглых филиппинцев и проталкиваясь сквозь обычные субботние вечеринки в трущобах.

Мы оба устали от всего этого. Полагаю, именно по этой причине наше внимание привлек маленький грязный кинотеатр.

— Давай зайдем и немного посидим, — предложил Лес. — Я устал.

Даже в бурлескных шоу на главной улице бывали свободные места, и я почувствовал, что готов вздремнуть. Афиша сценического аттракциона мне не понравилась, но я согласился и купил билеты. Мы вошли, сели, вытерпели два стриптиза, невероятно древний скетч-затемнение и «грандиозный финал».

Затем, как обычно в таких местах, сцена потемнела, и ожил экран.

Тогда мы приготовились спать. Фильмы, показываемые в подобных заведениях, обычно являются древними образцами «халтуры»; словно урны для очистки дома. Когда первые оглушительные звуки саундтрека возвестили название опуса, я закрыл глаза, сгорбился в кресле и мысленно призвал Морфея.

Резкий удар в ребра вернул меня к реальности. Лес толкал меня локтем и что-то шептал.

— Посмотри на это, — пробормотал он, расталкивая меня. — Видел что-нибудь подобное?

Я взглянул на экран. Не знаю, что я ожидал увидеть, но узрел — ужас. Там было деревенское кладбище, затененное древними деревьями, сквозь которые пробивались лучи мертвенного лунного света. Это было старое кладбище, с замшелыми надгробиями, установленными в гротескных ракурсах, и смотрящих в полуночное небо.

Камера показала одну могилу, свежую. Закадровая музыка стала громче, в самый кульминационный момент. Но я забыл про камеру и пленку. Эта могила была реальностью, причем отвратительной. Могила двигалась!

Земля рядом с надгробием вздымалась и рассыпалась, как будто ее выкапывали. Но не сверху, а снизу. Она очень медленно, ужасно поднималась. Падали маленькие комья. Травяной ковер пульсировал ровным ритмом, и маленькие ручейки земли продолжали скатываться в лунном свете, как будто что-то царапало землю, причем снизу.

Это нечто должно было вскоре появиться. И мне стало страшно. Я не хотел видеть, что это было. Царапанье снизу было неестественным; в нем была цель, не вполне человеческая. И все же я должен был смотреть. Должен был увидеть, как он — или оно — появится. Каскады травяного покрова образовали холмик, и я уставился за край могилы, в черную дыру, которая зияла в лунном свете, как рот мертвеца. Что-то рвалось наружу.

Это что-то пролезло в образованную расселину, нащупав край отверстия. Оно вцепилось в землю над могилой, и в зловещих лучах демонической луны я понял, что это человеческая рука.

Тонкая белая человеческая рука, лишь наполовину покрытая плотью. Рука нежити, клешня скелета…

Вторая когтистая лапа ухватилась за другую сторону откоса. И вот медленно, исподволь появились руки. Голые, лишенные плоти руки.

Эти руки стлались по земле как прокаженные змеи. Руки мертвеца, восставшего кадавра. Затем, когда появился и он сам, на лунную дорожку упало облако. Свет сменился тенями, когда показались массивные голова и плечи. Никто ничего не видел, и был благодарен этому. Но теперь облако уплывало в сторону.

Через секунду откроется лицо того существа из могилы, воскресшее лицо того, кто должен был сгнить, — что бы это могло быть?

Тени отступили. Из могилы поднялась фигура, и лицо повернулось ко мне. Я посмотрел и увидел…

Ну, вы наверняка смотрели фильмы ужасов. Сами знаете то, что обычно видите. «Человек-обезьяна», или «маньяк», или «мёртвая голова». Гротеск из папье-маше на загримированном актере. «Череп» мертвеца, например.

Я не увидел ничего похожего. Вместо этого был ужас. Сначала мне показалось, что это лицо ребенка; нет, даже не ребенка, а человека с детской душой. Возможно, лицо поэта, спокойное и без морщин. Длинные волосы обрамляли высокий лоб, серповидные брови нависали над закрытыми веками. Нос и рот были тонкими и точеными. На всем лице было написано неземное спокойствие.

Это было похоже на сон сомнамбулизма или каталепсию. А потом лицо стало больше, лунный свет ярче, и я увидел … больше.

Более резкий свет открывал взгляду мелкие отметины тлена.

Тонкие губы были напряжены, уже опробованные червями. Нос крошился у ноздрей. Лоб покрылся чешуйками гниения, темные волосы были мертвыми, покрытыми слизью. На костлявых краях под закрытыми глазами лежали тени. Даже сейчас скелетированные руки были подняты, и костлявые пальцы коснулись этих мертвых ям, когда гнилые веки разошлись по сторонам.

Глаза открылись.

Они были широко раскрыты, смотрели, пылали — и в них говорила могила. Это были глаза, закрывшиеся от смерти, но они открылись в гробу под землей. Это были глаза, которые видели, как гниет тело, а душа исчезает, смешиваясь с червивой тьмой внизу. Это были глаза, в которых пробудилась иная жизнь, жизнь настолько ужасная, что оживила тело трупа и заставила его выбраться обратно на поверхность земли. И это были голодные глаза — теперь они торжествовали, глядя в лунном свете кладбища на мир, которого никогда не знали прежде. Они жаждали радостей мира, как только смерть может жаждать жизни. И они сверкали на мертвенно-бледном лице в ледяной радости.

Затем мертвец зашагал. Он шатался между могилами, тяжело ступая между древних гробниц. Он брел по ночному лесу, пока не добрался до дороги.

Потом он медленно повернул на эту дорогу… очень медленно.

И голод в этих глазах вспыхнул снова, как только они заметили внизу огни города.

Смерть готовилась слиться с миром людей.

2

Все это время я сидел как зачарованный. Прошло всего несколько минут, но мне казалось, что минули бессчетные века.

Фильм продолжался. Мы с Лесом не обменялись ни словом, но продолжали смотреть. После этого сюжет развивался довольно скучно. Покойник был ученым, у которого молодой врач украл жену. Доктор ухаживал за ним во время последней болезни и невольно ввел сильный наркотик с каталептическим эффектом.

Диалоги исполнялись на иностранном языке, и я не мог понять, откуда он взялся. Все актеры были мне незнакомы, а декорации и фотографии были довольно необычны; нетривиальное оформление, как в «Кабинете доктора Калигари» и других психологических фильмах. В фильме была одна сцена, где мертвец восседал на троне в качестве архиерея на церемонии черной мессы, и там был маленький ребенок… Его глаза, когда он вонзил нож в дитя…

Он продолжал разлагаться на протяжении всего фильма … поклонники Черной мессы знали его как посланника Сатаны, и они похитили его жену в качестве жертвы для его собственного воскрешения… еще была сцена с истеричной женщиной, когда она впервые увидела и узнала своего мужа, и глубокий, злобный шепот, которым он открыл ей свою тайну… последняя погоня дьяволопоклонников к большому алтарному камню в горах … смерть воскресшего.

Почти превратившись в скелет, изрешеченный пулями и выстрелами из оружия доктора и его соратников, мертвый рухнул со своего места на алтарный камень. И когда эти глаза остекленели от вторичной смерти, глубокий голос прогремел молитвой Сатане. Кадавр подполз к ритуальному костру, с трудом выпрямился и, пошатываясь, вошел в пламя. И пока он стоял, покачиваясь, в пламени, губы его снова зашевелились в адской молитве, а глаза молили не небо, а подземье.

Земля разверзлась в последней вспышке огня, и обугленный труп провалился внутрь.

Хозяин заявил на него свои права…

Это было нелепо, почти как в сказке. Когда фильм закончился и оркестр заревел, открывая следующее «шоу плоти», мы поднялись со своих мест, снова осознавая, что нас окружает.

Остальные собравшиеся, казалось, были в таком же оцепенении.

Японцы сидели, широко раскрыв глаза, и смотрели в темноту; филиппинцы что-то негромко бормотали друг другу; даже пьяные рабочие, казалось, не могли приветствовать «торжественное открытие» своим обычным непристойным гоготом. Сюжет фильма мог быть банальным и гротескным, но актер, сыгравший главную роль, придал ему жуткую достоверность. Он был мертв, его глаза говорили об этом. И голос был голосом восставшего Лазаря.

Мы с Лесом не нуждались в разговорах. Мы оба это чувствовали. Я молча последовал за ним, пока он поднимался по лестнице в кабинет управляющего кинотеатром. Эдвард Райх сердито смотрел на нас поверх стола. Он не выказал ни малейшего удовольствия при нашем появлении. Когда Лес спросил его, где он раздобыл пленку на этот вечер и как она называется, Райх открыл рот и разразился каскадом проклятий.

Мы узнали, что «Возвращение в шабаш» было послано дешевым агентством с Инглвуд-Уэй, что ожидался вестерн, который заменили по ошибке «проклятым иностранным хламом». Это была адская картина для девичьего шоу! У публики мурашки по коже побежали, и ведь происходящее звучало даже не по — английски! Вонючие импортные фильмы!

Прошло некоторое время, прежде чем нам удалось вытянуть из управляющего название агентства. Но через пять минут Лес Кинкейд уже разговаривал по телефону с главой агентства, а через час мы уже были в их офисе. На следующее утро Кинкейд отправился к большому боссу, а ещё через день мне было велено объявить публике, что Карл Джорла, австрийская звезда ужасов, был законтрактован телеграммой в нашу студию, и он немедленно выезжает в Соединенные Штаты.

3

Это был гениальный ход со стороны Кинкейда. Мы все так думали. Фильмы ужасов переживали расцвет; Карлофф[9] и Лугоши[10] выпускали свои ранние картины в студии «Юниверсал», и эти фильмы были очень большими. Лайонел Этуилл[11] совершал свои обычные злодеяния на нескольких подмостках, и с большой выгодой. Питер Лорре[12], равный всем им, только что получил контракт на американские фильмы после своих сенсационных воплощений в роли убийцы-психопата в «М.» и отвратительного шпиона в «Человек, который знал слишком много».

Но мы-то знали, что Карл Джорла превосходит их всех. Если поклонники были действительно искренни в своей симпатии ко всему жуткому, их ждало нечто стоящее. Со времен Лона Чейни[13] я не видел такого совершенного искусства; несомненно, этот человек превосходил Чейни в искренности, которая затмевала ужас простых трюков с гримом.

Я распечатал эти материалы, отдал все, что мог. Но после первых объявлений остановился как вкопанный. Все произошло слишком быстро; на самом деле мы ничего не знали об этом человеке, Джорле. Последующие телеграммы в австрийские и немецкие студии не содержали никакой информации о его личной жизни.

До «Возвращения на шабаш» он явно никогда не играл ни в одном фильме. Он был совершенно неизвестен. Фильм никогда не показывали за границей, и только по ошибке агентство Инглвуда получило копию и запустило ее здесь, в Соединенных Штатах.

Реакцию зрителей никто не изучил, и фильм не был запланирован к общему выпуску, если только английские названия не могли быть продублированы.

Я был в тупике. В наше распоряжение попала «находка» года, а я не мог получить достаточно материала, чтобы сделать его известным! Однако мы ожидали, что Карл Джорла приедет через две недели. Мне велели заняться им, как только он прибудет, а потом заполнить новостные агентства материалами с пресс — релизами. Три наших лучших автора уже работали над его амплуа, и Большой Босс собирался разобраться с этим сам. Это было бы похоже на иностранный фильм, так как должна быть запущена серия «возвращение из мертвых».

Джорла прибыл седьмого октября. Он остановился в отеле; студия, как обычно, прислала встречающих, отвела его для официального тестирования, а затем передала мне. Я впервые встретил этого человека в маленькой гардеробной, которую ему выделили. Никогда не забуду тот день, когда мы впервые встретились, и то, как впервые увидел его, входя в дверь.

Не знаю, что я ожидал увидеть. Но то, что увидел, поразило меня. Ибо Карл Джорла был и мертвым, и живым человеком с экрана, только в реальности. Черты лица, конечно, не были обезображены смертью. Но он был высок и почти так же худ, как в своем образе; лицо бледное, а под глазами виднелись голубые круги. А глаза — те самые мертвые глаза из фильма, глубокие, всевидящие!

Гулкий голос приветствовал меня на неуверенном английском.

При моем замешательстве на губах Джорлы появилась улыбка, но выражение его глаз не изменилось в их чуждой странности.

Несколько неуверенно я разъяснил ему мои обязанности.

— Никакой по-ублиичности, — пропел Джорла. — Я не хотеть, чтобы стало известно о моих дела-ах.

Я привел ему обычные аргументы. Не могу сказать, как много он понял, но он был непреклонен. Я узнал лишь немногое: что он родился в Праге, жил в достатке до начала европейской депрессии и начал работать в кино только для того, чтобы угодить своему другу-режиссеру. Этот режиссер снял картину, где играл Джорла, только для частных представлений. Копия для общего распространения была выпущена и скопирована лишь по счастливой случайности. Все это было ошибкой. Однако предложение сняться в американском кино поступило вовремя, поскольку Джорла хотел немедленно покинуть Австрию.

— После вы-хода фие-ельма мы с дру-у-узьями были выставлены в пло-охом свете, — медленно объяснил он. — Они не хотеть показа, и всей этой ц-цере-монии.

— Черная Месса? — спросил я. — Ваши друзья?

— Да. По-оклонение Люциферу. Это было по-настоящему.

Он пошутил? Нет — я не сомневался в искренности этого человека. В этих отрешенных глазах не было места веселью. И тогда я понял, что он имел в виду, о чем так небрежно сказал. Он сам поклонялся дьяволу — он и этот режиссер. Они сняли фильм и намеревались показать его в своих оккультных кругах.

Неудивительно, что он искал спасения за границей!

Это казалось невероятным, если не считать того, что я немного знал Европу и темные региональные помыслы тех людей.

Поклонение злу до сих пор практикуется в Будапеште, Праге, Берлине. И он, Карл Джорла, актер ужасов, признался, что он один из них!

«Что за история!», — подумал я. И тогда я понял, что его релиз, конечно, никогда не напечатают. Звезда ужасов признается в вере своего же персонажа? Абсурд!

Все черты лица Бориса Карлоффа подчеркивали тот факт, что он был мягким человеком, который нашел настоящий покой в садоводстве. Лугоши был изображен как чувствительный невротик, мучимый ролями, которые играл в фильмах. Лайонел Этуилл был светским львом и звездой сцены. А о Питере Лорре всегда писали, что он кроток, как ягненок, и был тихим студентом, мечтавшим играть комедийные роли. Нет, разглашать историю поклонения Джорлы дьяволу не годилось. И он был чертовски скрытен в своих личных делах!

После нашей неудачной беседы я разыскал Кинкейда. Я рассказал ему о том, с чем столкнулся, и попросил совета. Он дал мне его.

— Старая уловка Лона Чейни, — посоветовал он. — Образ таинственного человека. Пока не выйдет картина, мы ничего о нем не говорим. И потом, у меня есть ощущение, что все уладится само собой. Этот парень просто чудо. Так что не беспокойся об этих байках, пока фильм не будет снят.

Поэтому я отказался от рекламы Карла Джорлы. И теперь очень рад, что сделал это, потому что никто не помнит его имени и не подозревает о том ужасе, который вскоре последовал.

4

Сценарий был закончен. Дирекция одобрила. Четвертая сцена находилась в производстве декораций, и директор по кастингу был по уши в работе. Джорла появлялся в студии каждый день, Кинкейд сам учил его английскому. В этой части требовалось очень мало слов, а Джорла, по словам Леса, оказался блестящим учеником. Но Лес был не совсем доволен. Однажды он пришел ко мне за неделю до начала съемок и облегчил душу. Он старался говорить непринужденно, но я видел, что мой товарищ обеспокоен.

Суть его истории была очень проста.

Джорла вел себя странно. У него были неприятности с конторой; он отказался дать студии свой домашний адрес, причем было известно, что он выписался из отеля через несколько дней после прибытия в Голливуд. И это еще не все. Он не рассказывал о своей роли и не разглашал никакой информации. Казалось, его это совершенно не интересовало — он откровенно признался Кинкейду, что единственной причиной подписания контракта было желание покинуть Европу.

Он рассказал Кинкейду то же, что и мне — о дьяволопоклонниках. И намекнул на большее. Он говорил о преследователях, бормотал о каких-то «мстителях» и «охотниках, которые ждут». Он, по-видимому, чувствовал, что члены колдовского культа сердятся на него за нарушение тайны и считают ответственным за релиз «Возвращения на шабаш», поэтому, по его словам, он не хотел давать свой адрес и рассказывать о своей жизни для публикации в прессе. Вот почему он должен использовать очень густой макияж в своем дебютном фильме здесь. Временами ему казалось, что за ним наблюдают или следят. Здесь было много иностранцев… слишком много.

— Что, черт возьми, мне делать с этим человеком? — вскричал Кинкейд после того, как объяснил мне это. — Он сумасшедший, или дурак. И, признаюсь, он слишком похож на своего героя, чтобы угодить мне. Проклятая небрежность, с которой он, по его словам, баловался поклонением дьяволу, колдовство! Он верит во все это, и я скажу тебе правду. Я пришел сюда сегодня из-за последнего, о чем он говорил со мной сегодня утром.

Кинкейд протянул мне вырезку из газеты. Это был «Лондон Таймс», отправленный через европейские линии. Короткий абзац, повествующий о смерти Фрица Оммена, австрийского кинорежиссера. Его нашли задушенным на чердаке где-то в Париже, и тело несчастного было страшно изуродовано; там упоминался перевернутый крест, выжженный на животе над разорванными внутренностями. Полиция разыскивает убийцу…

Я молча вернул вырезку.

— Ну и что? — спросил я, хотя уже догадался, каким будет ответ.

— Фриц Оммен, — медленно сказал Кинкейд, — был режиссером фильма, где снимался Карл Джорла. Режиссером, который вместе с Джорлой знал о культе дьяволопоклонников. Джорла говорил, что он бежал в Париж, и те разыскали его.

Я молчал.

— Бардак, — проворчал Кинкейд. — Я предложил Джорле полицейскую защиту, но он отказался. Я не могу принуждать его по условиям нашего контракта. Пока он играет роль, с нами он в безопасности. Но он нервничает. И я его понимаю.

Он выскочил из комнаты. Я не мог ему помочь.

Я сидел и думал о Карле Джорле, который верил в дьявольских богов, поклонялся им и предал их. И я мог бы улыбнуться абсурдности всего этого, если бы не видел этого человека на экране и не наблюдал его зловещий взгляд. Он знал! Именно тогда я почувствовал благодарность судьбе за то, что мы не придали имени Джорлы никакой огласки. У меня было предчувствие.

В течение следующих нескольких дней я видел Джорлу, но редко. Начали просачиваться слухи. У ворот студии толпились иностранные «туристы». Кто-то попытался прорваться сквозь барьеры на гоночном автомобиле. Один из статистов, участвовавший в уличной драке на шестом участке, был найден с пистолетом под жилетом; когда его задержали, он прятался под окнами административного офиса. Его отвезли в штаб-квартиру, и до сих пор этот человек отказывался говорить. Он был немцем…

Джорла каждый день приезжал на студию в закрытой машине.

Он был закутан по самые глаза. И постоянно дрожал. Уроки английского шли плохо. Он ни с кем не разговаривал и нанял двух человек, чтобы они ездили с ним в его машине. Эти парни были вооружены.

Через несколько дней стало известно, что немец заговорил.

Очевидно, это был патологический случай … он дико бормотал о «Черном культе Люцифера», известном некоторым иностранцам в городе. Это было тайное общество, призванное поклоняться дьяволу и имевшее смутные связи в метрополиях. Он был «избран», чтобы отомстить за обиду. Больше он ничего не сказал, но дал адрес, по которому полиция могла найти штаб-квартиру культа. Дом в Глендейле был, конечно, совершенно пуст. Это был странный старый дом с потайным подвалом под ним, но, казалось, выглядел заброшенным. Немца на допросе удерживал психиатр.

Я выслушал все эти факты с дурным предчувствием. Я кое-что знал о разнородном иностранном населении Лос-Анджелеса и Голливуда. Южная Калифорния привлекала мистиков и оккультистов со всего мира, я даже слышал слухи о том, что в сомнительных тайных обществах были замешаны звезды; факты, которые никто никогда не осмелился бы признать в печати. И Джорла боялся.

В тот день я попытался проследить за его скоростной машиной, когда она выезжала из студии к его таинственному дому, но потерял след в извилистом каньоне Топанга. Он исчез в таинственных сумерках пурпурных холмов, и я понял, что ничего не могу поделать. У Джорлы была своя защита, и, если уж она не сработает, мы в студии не сможем помочь.

В тот вечер он исчез.

По крайней мере, на следующее утро он не появился в студии, а съемки должны были начаться через два дня. Мы прослышали об этом. Босс и Кинкейд были в ярости. Вызвали полицию, и я сделал все возможное, чтобы замять дело. Когда Джорла не появился и на следующее утро тоже, я пошел к Кинкейду и рассказал ему о том, как следовал за машиной до каньона Топанга. Полиция приступила к работе. Завтрашним утром были запланированы съемки.

В бесплодных бдениях мы провели бессонную ночь. Говорить было не о чем. Наступило утро, и в глазах Кинкейда, сидевшего напротив меня за столом, застыл невысказанный ужас. Восемь часов. Мы встали и молча прошли через стоянку к кафетерию студии. Черный кофе был крайне необходим; у нас не было полицейского отчета в течение нескольких часов. Мы прошли на четвертую сцену, где работала команда Джорлы. Стук молотков казался издевательством. Мы чувствовали, что Джорла в камеру сегодня не заглянет, если это вообще когда-нибудь случится.

Блескинд, режиссёр нашего безымянного фильма ужасов, вышел навстречу, когда мы подошли.

Его пузатое тело задрожало, когда он схватил Кинкейда за лацканы пиджака и пропищал:

— Есть новости?

Кинкейд медленно покачал головой. Блескинд сунул сигару в искривленный рот.

— Работаем дальше, — отрезал он. — Мы будем резать Джорлу.

Если он не появится, когда закончим сцены, в которых он не нужен, потом найдем другого актера. Но мы не можем ждать.

Приземистый режиссер торопливо вышел на сцену. Повинуясь внезапному порыву, Кинкейд схватил меня за руку и потащил за переваливающимся Блескиндом.

— Давайте посмотрим первые кадры, — предложил он. — Я хочу посмотреть, что за историю они создали.

Мы вошли на четвертую сцену. Готический замок, родовое поместье барона Ульмо. Темный, мрачный каменный склеп ползущего ужаса. Покрытые паутиной и пылью, покинутые людьми, днем отданные крысам, а ночью — неземным ужасам. У склепа стоял алтарь, алтарь зла, огромный острый камень, на котором древний барон Ульмо и его дьявольские соучастники приносили свои жертвы. Теперь барон лежал в яме под алтарем.

Такова была легенда.

Согласно первому запланированному кадру, Сильвия Ченнинг, героиня, исследовала замок. Она унаследовала дом вместе со своим молодым мужем. В этой сцене она впервые увидела алтарь, прочитала надпись на его основании. Эта надпись должна была стать невольным заклинанием, открывающим склеп под алтарем и пробуждающим Джорлу, барона Ульмо, от мертвого сна. Тогда он должен был подняться из склепа. Именно в этот момент съемка была прекращена из-за странного отсутствия Джорлы.

Декорации были великолепно обработаны. Кинкейд и я заняли свои места рядом с директором Блескиндом, когда раздался хлопок. Сильвия Джаннинг вышла на площадку; были поданы сигналы, вспыхнули огни, и началось действие.

Это была пантомима. Сильвия прошла по затянутому паутиной полу, заметила алтарь, осмотрела его. Она наклонилась, чтобы прочитать надпись, затем прошептала ее вслух. Послышался гул, когда механически начали открывать склеп-алтарь. Алтарь качнулся в сторону, и открылась черная зияющая яма. Верхние камеры повернулись к лицу Сильвии. Ей предстояло в ужасе смотреть на склеп, и она сделала это великолепно. В кадре она будет смотреть, как появится Джорла. Блескинд приготовился дать сигнал к действию. Затем …

… что-то появилось из склепа!

Он был мертв, этот ужас с маской безликой плоти. Его худое тело покрывали гниющие лохмотья, а на груди красовалось кровавое распятие, вырезанное из мертвой плоти. Глаза омерзительно полыхали. Это был барон Ульмо, восставший из мертвых. И его играл Карл Джорла!

Макияж лежал идеально. Его глаза были мертвы, как и в другом фильме. Губы снова казались разорванными, а рот еще более ужасным, как черная расселина.

И след кровавого распятия был просто громадным.

Блескинд едва не проглотил сигару, когда появился Джорла.

Но быстро взял себя в руки и молча подал знак операторам продолжать съемку. Мы подались вперед, следя за каждым движением, но в глазах Кинкейда светилось удивление, похожее на мое.

Джорла вел себя как никогда раньше. Он двигался медленно, как должен двигаться труп. Когда австриец поднялся из склепа, каждое крошечное усилие, казалось, причиняло ему невыносимую боль. Сцена была беззвучной; Сильвия упала в обморок. Но губы Джорлы зашевелились, и мы услышали слабый, шепчущий звук, который только усиливал ужас. Теперь жуткий труп почти наполовину выбрался из склепа. Он потянулся вверх, все еще бормоча. Кровавое распятие из плоти жутко алело на груди. … Я подумал о том, что именно нашли на теле убитого иностранного режиссера Фрица Оммена, и понял, откуда у Джорлы появилась эта идея.

Труп напрягся … он карабкался… вверх… а затем, с внезапным шумом, тело напряглось и скользнуло обратно в склеп.

Кто закричал первым, я не знаю. Но крики продолжались и после того, как реквизиторы бросились к склепу и посмотрели на то, что лежало внутри.

Когда я добрался до края ямы — тоже закричал.

Ибо она была совершенно пуста.

5

Хотел бы я, чтобы больше нечего было рассказывать. Газеты ничего не узнали. Полиция все замяла. В студии воцарилась тишина, и постановка была немедленно прекращена. Но на этом дело не кончилось.

На четвертой сцене этот ужас продолжался. Кинкейд и я загнали Блескинда в угол. В объяснении не было необходимости; как можно было объяснить то, что мы только что видели?

Джорла исчез; никто не впускал его в студию; ни один гример не работал над ним. Никто не видел, как он вошел в склеп. Он появился на сцене, потом исчез. Склеп был пуст.

Таковы факты. Кинкейд сказал Блекинду, что нужно делать.

Пленка проявилась немедленно, хотя двое техников упали в обморок. Мы втроем сидели в проекционной кабине и смотрели, как на экране мелькают утренние вспышки. Саундтрек был специально дублирован. Эта сцена — Сильвия, идущая и читающая заклинание на плите — открытие ямы — и Бог мой, ничего не появилось в кадре!

Ничего, но прямо в воздухе висело большое красное распятие — тот большой перевернутый крест, вырезанный кровью на плоти; но Джорла вообще не был виден! Парящий кровавый крест в воздухе, а потом бормотание…

Джорла — или то существо — чем бы оно ни было — пробормотал несколько слогов, выбираясь из склепа. Саундтрек зафиксировал их. И мы не видели ничего, кроме этого креста; но слышали голос Джорлы, доносящийся из небытия. Мы слышали, что он твердил, падая обратно в склеп.

Это был адрес в каньоне Топанга. Зажегся свет, и было приятно видеть его снова. Кинкейд позвонил в полицию и направил ее по адресу, прозвучавшему в кадре. Втроем, в кабинете Кинкейда, мы ждали звонка из полиции. Мы пили, но не разговаривали. Каждый из нас думал о Карле Джорле, дьяволопоклоннике, предавшем свою веру, о своем страхе мести.

Мы думали о смерти австрийского режиссера и кровавом распятии на его груди, вспоминали исчезновение Джорлы. А потом эта жуткая призрачная штука на экране, кровавый крест, повисший в воздухе, когда голос Джорлы простонал адрес…

Зазвонил телефон.

Я поднял трубку. Звонили из полицейского участка. Они доложили о результатах. Я потерял сознание, и прошло несколько минут, прежде чем пришел в себя. Еще несколько минут потребовалось, прежде чем мне удалось открыть рот и заговорить.

— Они нашли тело Карла Джорлы по адресу, указанному на экране, — прошептал я. — Он лежал мертвым в старой лачуге на холмах. Его убили. На груди у него обнаружили перевернутый окровавленный крест. В полиции думают, что это работа каких — то фанатиков, потому что то место было набито книгами по оккультизму и черной магии. Они говорят…

Я сделал паузу. Глаза Кинкейда приказывали: «Продолжай».

— Говорят, — пробормотал я, — что Джорла умер по меньшей мере три дня назад.

Перевод: К. Луковкин

Плащ

Robert Bloch. «The Cloak», 1939.

Солнце умирало; медленно опускаясь в гробницу за холмами на горизонте, оно в своей агонии залило кровавыми закатными лучами небо. Ветер, завывая, гнал на запад шуршащую процессию сухих листьев, торопя на похороны павшего светила.

«Чушь», — произнес Хендерсон и отогнал неуместные мысли.

Cолнце заходило на фоне ржавого красного неба, отвратительный промозглый ветер кружил полусгнившие листья, сбрасывая их в канаву. И зачем только лезет в голову эта выспренная чепуха?

«Чушь», — снова сказал он. Наверное, во всем виноват праздник. Как-никак, сегодня Хеллоуин, День всех святых, и закат знаменует приход роковой ночи. В эту страшную ночь по миру бродят духи, а из-под земли, из могил, доносятся голоса мертвецов.

Но на самом деле, сегодня обычная холодная и сырая осенняя ночь. Хендерсон тяжело вздохнул. В былые времена, размышлял он мрачно, приход её особо отмечался всеми. Средневековая Европа, замирая от суеверного ужаса, посвятила эту ночь оскаблившемуся ужасу НЕВЕДОМОГО. Когда-то миллионы дверей наглухо запирались, чтобы в дом не проникли зловещие гости, миллионы голосов бормотали молитвы, к небу поднимался дым от миллионов коптящих свечей. В этом есть даже нечто величественное, отметил Хендерсон. Жизнь тогда была полна необъяснимых тайн, и люди замирали в ужасе, не зная, что откроется их взору там, за следующим поворотом полуночной дороги. Их окружали демоны и чудовища, призраки, жаждущие получить душу неосторожного, и видит Бог, тогда к слову «душа» относились без нынешнего легкомыслия, Новомодный скептицизм отнял сокровенный смысл у существования. Человек больше не боится потерять свою душу.

«Чушь». — Хендерсон повторял слово механически. Короткое жесткое слово, которым он всегда прерывал ненужные мысли, воплощало что-то от самой сути двадцатого века, грубой реальности современной жизни.

Та часть мозга, которая незамедлительно реагировала на романтическое настроение, заменяла Хендерсону голос общественного мнения, — миллионов здравомыслящих людей, которые хором воскликнули бы: «чушь!», узнав о столь несовременных мыслях. Поэтому Хендерсон, вынеся сам себе приговор, постарался сразу же забыть о своем странном порыве, кровавых полосах, перечертивших небо и прочей ерунде.

Он направлялся вниз по улице, освещенной закатными лучами солнца, чтобы купить наряд для костюмированной вечеринки; чем тратить время на пустые рассуждения об истоках нынешнего праздника, лучше побыстрее найти нужную лавочку, пока хозяин не закрыл её на ночь.

Он окинул взглядом ряд окутанных тенями мрачных зданий, между которыми вилась узкая улочка. Снова вытащил бумажку и прищурясь, проверил адрес, выписанный из телефонного справочника.

Что они, не могут как-то освещать фасады своих жалких лачуг? Никак не разглядеть номера домов. Конечно, это заброшенное место, бедняцкий квартал, но все-таки…

Наконец он увидел нужный дом на другой стороне улицы и поспешил туда. Заглянул в витрину. Последние лучи солнца, словно сверкающее лезвие, прорезали себе путь сквозь узкое пространство между зданиями и падали прямо на стекло, ярко осветив то, что выставлено за ним. Хендерсон невольно охнул и отшатнулся.

Это ведь обычная витрина, а не окно в преисподнюю. Откуда взялись раскаленно-красные языки пламени, среди которых ухмылялись, гримасничали страшные морды чудовищ?

«Закат», — пробормотал Хендерсон. Ну конечно, а «чудовища» — просто умело сработанные маски; такие товары выставляют на обозрение в подобных лавках. Но впечатлительных все это определенно может ошарашить…. Он открыл дверь и вошел.

Темнота, полная тишина. Везде чувствовалась затхлая атмосфера абсолютного одиночества, — дух, окутывающий места, где очень давно не появлялись люди: гробницы, могилы, укрытые в чаще густого леса, пещеры глубоко под землей, и…

«Чушь».

Да что с ним сегодня происходит?

Хендерсон виновато улыбнулся. Обычный запах магазина, торгующего театральными костюмами и прочим реквизитом. На мгновение он словно перенесся во времена учебы в колледже, любительских спектаклей. Знакомый запах нафталина, старого меха, красок и грима. Он играл Гамлета, в сцене на кладбище он держал оскалившийся череп, в пустых глазницах которого таилась вся земная мудрость… Череп, добытый в таком же магазине.

И вот он снова окунулся в эту атмосферу. Кстати, о черепе…. Ведь сегодня Хеллоуин и, раз уж он в таком настроении, глупо одеваться каким-нибудь раджой, турком или пиратом, — вообще, это пошло. А почему бы не явиться на вечеринку в облике чудовища, колдуна или, к примеру, оборотня? Хендерсон представил себе выражение лица Линдстрома, когда тот увидит гостя, заявившегося в его элегантную квартиру в каких-нибудь жутких лохмотьях! Парня придется откачивать; он и все так называемое «избранное общество», толпа самодовольных ничтожеств, облаченных в роскошные наряды, просто с ума сойдут! Хендерсона мало заботила реакция высококультурных знакомых Линдстрома, банды самозванных великих литераторов и ценителей прекрасного, дам с лошадиными физиономиями, нацепивших на себя целые тонны бриллиантов. Действительно, почему бы не поддержать дух праздника, не стать сегодня монстром?

Хендерсон молча стоял, окруженный темнотой, ожидая, когда кто-нибудь наконец включит свет, выйдет сюда и обслужит покупателя. Минуту спустя ему надоело ждать и он громко постучал по прилавку.

«Эй, вы! Есть тут кто живой?»

Тишина. Потом из глубины помещения донесся шелест. Довольно неприятный звук, особенно в такой темноте… Стук, где-то внизу, гулкое эхо шагов. Хендерсон содрогнулся и охнул. От пола оторвалась непроницаемо-черная тень и медленно выросла прямо перед ним!

Господи, просто кто-то поднялся из подвала, вот и все. За прилавком, неловко переминаясь с ноги на ногу, стоял человек с зажженной лампой. Глаза его щурились и беспрерывно моргали в этом неярком свете.

Желтоватое лицо сморщилось в улыбке.

«Прошу простить меня, сэр, я спал», — негромким шелестящим голосом произнес человек. — «Чем могу служить?»

«Я подыскиваю себе маскарадный костюм для вечеринки».

«Вот как. Что желаете выбрать?»

В голосе сквозила бесконечная усталость и терпение. Сморщенная желтая кожа; глаза неустанно моргают…

«Мне хотелось бы чего-нибудь необычного. Понимаете, я тут подумал, не нарядиться ли на Хеллоуин чудовищем; у вас, наверное, таких костюмов нет?»

«Могу показать вам маски».

«Нет, я имею в виду не это. Какие-нибудь лохмотья оборотня, что-то в таком роде. Нечто натуральное».

«Ах, так. Понимаю, натуральное».

«Да, именно». — Почему старая развалина так подчеркнула это слово?

«Возможно, да, вполне возможно. Думаю, что смогу предложить вам именно такое облачение, сэр». — Глаза моргнули, узкий рот растянулся в улыбке. «Вещь как раз для Хэллоуина».

«Что же это такое?»

«У вас никогда не возникало желания стать вампиром?»

«Вроде Дракулы?»

«Гм…. Да, именно, вроде Дракулы.»

«Что ж, неплохая идея. Думаете, такое мне подойдет?»

Странный человек внимательно оглядел его, не переставая улыбаться.

«Такое подходит самым разным людям. Вампиром, как мне кажется, может стать любой. Вы будете прекрасным вампиром».

«Да, ну и комплимент», — Хендерсон хмыкнул. — «Хорошо, давайте попробуем. А что за костюм?»

«Костюм? Обычный вечерний костюм, подойдет любая одежда. Я дам вам натуральный плащ».

«И все? Только плащ?»

«Только плащ. Но в него надо заворачиваться, как в саван. Знаете, это ведь погребальное одеяние. Подождите, сейчас я его достану».

Шаркающей походкой хозяин магазина снова отправился в глубину комнаты и растворился в темноте. Он спустился в подвал; Хендерсон терпеливо ожидал. Опять какой-то стук, и наконец старик появился снова с плащом в руках. Он стряхивал с него пыль.

«Вот, извольте: подлинный плащ».

«Подлинный?»

«Разрешите помочь вам примерить его. Вот увидите, плащ сразу преобразит вас, сэр!»

Тяжелая, пронизанная холодом одежда давила на плечи. Хендерсон отступил немного, чтобы хорошенько рассмотреть себя в зеркале, и уловил странный удушливый запах. Даже при тусклом свете лампы было видно, что, надев плащ, он стал выглядеть совсем по-иному. Его от природы продолговатое лицо ещё больше вытянулось, щеки ввалились. Глаза горели, и кожа казалась особенно бледной по контрасту с непроницаемой темнотой плаща. Это было широкое одеяние черного цвета.

«Подлинный, сэр, подлинный», — бормотал старик. Каким-то непостижимым образом он очутился рядом: Хендерсон не заметил в зеркале его приближения.

«Я беру его», — произнес Хендерсон. — «Сколько?»

«Убежден, вы получите незабываемое впечатление».

«Сколько он стоит?»

«Ах, да. Ну, скажем, пять долларов. Устраивает?»

«Держите».

Старик взял деньги, беспрерывно моргая, и снял плащ с покупателя. Как только ткань соскользнула с плеч, неожиданно исчезло ощущение холода. Наверное, подвал здесь не отапливается, — плащ был как ледышка.

Старик упаковал покупку и, улыбаясь, протянул сверток Хендерсону.

«Принесу его завтра», — обещал Хендерсон.

«Зачем же? Вы его купили. Он теперь ваш».

«Но…»

«Я собираюсь вскорости оставить это дело. Уверен, вам он принесет больше пользы».

«Но ведь…»

«Желаю вам приятно провести вечер. Всего доброго».

Хендерсон растерянно направился к выходу. У двери обернулся, чтобы кивнуть на прощание этому странному человечку, беспрерывно моргавшему даже при неярком свете.

Из темноты за ним, не отрываясь, следила пара светящихся глаз. Эти глаза больше не моргали.

«Всего доброго», — произнес Хендерсон и быстро закрыл за собой дверь. Да, он сегодня немного не в себе.

Когда настало восемь часов, Хендерсон едва удержался от того, чтобы позвонить Линдстрому и предупредить, что не сможет прийти. С той минуты, как он надел этот проклятый плащ, его стало знобить, как от лихорадки, а когда подходил к зеркалу, все расплывалось перед глазами, трудно было даже различить свое отражение.

Но после нескольких порций виски ему стало намного лучше. Он ведь не обедал, а спиртное согрело и взбодрило, так что теперь он чувствовал себя вполне готовым к вечеринке. Хендерсон несколько раз прошелся по комнате, чтобы привыкнуть к новой одежде: оборачивал плащ вокруг себя, кривя рот в приличествующей вампиру кровожадной усмешке. Черт возьми, из него получится первоклассный Дракула! Он вызвал такси и спустился в вестибюль. Вошел шофер; Хендерсон поджидал его, завернутый в непроницаемо-черную ткань.

«Я хочу, чтобы вы отвезли меня», — произнес он низким голосом.

Шофер бросил быстрый взгляд на его длинную фигуру и моментально побледнел.

«Это что же такое?»

«Я вызвал вас», — угрожающе-торжественно объявил Хендерсон, едва удерживаясь от смеха. Давно уже он так не веселился! Он уставился на водителя, придав лицу кровожадное «вампирское» выражение.

«Да, да, все в порядке, босс. О'кей».

Водитель почти бегом направился к своей машине. Хендерсон неторопливо шествовал за ним.

«Куда поедем, босс, — ой, то есть, сэр?»

Он даже не повернул к Хендерсону искаженного страхом лица, когда тот называл адрес.

Такси рванулось с места, и Хендерсон не удержался от присущего всем настоящим вампирам глухого, наводящего ужас, смеха. При этих звуках водителя, очевидно, охватила паника, и он едва не превысил установленный в городе предел скорости. Хендерсон захохотал; впечатлительный водитель задрожал как в лихорадке. Запоминающаяся поездка! Однако финал превзошел все ожидания: когда они прибыли на место, и Хендерсон вышел из машины, дверца за ним моментально захлопнулась и водитель рванул с места, забыв о плате за проезд.

Должно быть, я вошел в роль, подумал он самодовольно, заходя в лифт.

С ним в кабине до самого верхнего этажа, где располагались роскошные апартаменты Линдстрома, поднимались ещё несколько человек. Всех их Хендерсон встречал на прошедших вечеринках, но ни один почему-то не узнал его. Это было даже приятно — сознавать, что с помощью нового плаща и устрашающей гримасы он способен полностью изменить свою внешность. Те, кто сейчас стояли рядом, были облачены в замысловатые костюмы: одна из дам загримирована под пастушку с картины Ватто, другая одета как испанская танцовщица, высокий мужчина изображал паяца, его спутник тореадора. Но Хендерсон легко узнал их всех, потому что эти дорогостоящие изыски — просто павлиньи перья, долженствующие подчеркнуть достоинства и скрыть недостатки внешности, а не преобразить её по-настоящему. Большинство участников маскарадных увеселений, выбирая костюм, отдают дань своим подавленным желаниям. Женщины всячески подчеркивают свои прелести, мужчины демонстрируют мускулатуру, как этот бравый тореадор, или же пародируют упоение мужественностью. Их всех просто жалко: ничтожные глупцы, радостно стягивающие свои привычные респектабельные костюмы и вприпрыжку бегущие на заседание очередного тайного ордена, на любительский спектакль, или, как сейчас, на костюмированный вечер, чтобы дать хоть какую-то пищу воображению, задыхающемуся от серости обыденной жизни. Хендерсон часто думал, почему они никогда не разгуливают в таких вот павлиньих нарядах по улицам?

Разумеется, его спутники из высшего общества прекрасно выглядели в своих маскарадных облачениях, — пышущие здоровьем, холеные самцы и самки, розовощекие, полные сил. Такие полнокровные, сочные! Вот, например, какая прекрасная, крепкая шея, нежное горло! Он перевел взгляд на гладкие полные руки женщины рядом с ним, и долго не отрывал глаз. Потом наконец заметил, что все отодвинулись от него. Они сбились в углу, словно боялись его взгляда, гримасы, перечертившей лицо, его черного плаща. Все разговоры прекратились. Женщина подняла голову, словно хотела что-то сказать Хендерсону, но в это мгновение лифт остановился.

Что происходит? Сначала водитель, теперь эта женщина… Может быть он слишком много выпил?

Но на размышления времени уже не оставалось. Вот стоит Маркус Линдстром собственной персоной, и пытается втиснуть ему в руку бокал.

«А тут что у нас? А, инфернальный злодей!» — с первого взгляда видно, что Линдстром, как всегда на таких вечеринках, уже хорошенько нализался. Вокруг упитанного хозяина сегодняшнего маскарада словно клубилась завеса алкогольных паров.

«Ну-ка выпей, Хендерсон, дружище! А я — прямо из горлышка. Я сначала просто опешил при виде тебя. Как ты смог так загримироваться?»

«Загримироваться? На мне нет никакого грима!»

«Ох. Да, наверное. Как глупо с моей стороны. Да… глупо».

Хендерсон не мог поверить своим глазам. Неужели Линдстром и вправду сейчас отшатнулся от него? А в глазах толстяка действительно появилось что-то похожее на панику? Да ему просто спиртное ударило в голову, вот и все.

«Я… я… Ладно, ещё увидимся», — невнятно бормотал Линдстром, пятясь задом; он отвернулся от Хендерсона и поспешил к другим гостям. Хендерсон смотрел на затылок Линдстрома, на его мясистый загривок. Толстая белая шея, тесный ворот стягивал её, складки кожи выпирали наружу. И ещё там проходит вена. Вена призывно пульсирует на жирной шее Линдстрома. До смерти напуганного Линдстрома.

Хендерсон стоял в прихожей в полном одиночестве. Из комнаты доносились смех, звуки музыки. Знакомый шум вечеринки. Стоя у распахнутой двери, он никак не мог решиться войти. Отпил из бокала. Ром, и довольно крепкий. После всего, что он уже выпил, спиртное может ударить в голову. Но Хендерсон все равно опустошил бокал, не переставая размышлять о случившемся. В чем дело? В нем самом, его одежде? Почему все отшатываются от него? Может быть, он так вошел в роль, что бессознательно ведет себя как вампир? А слова Линдстрома о гриме…

Повинуясь внезапному импульсу, Хендерсон подошел к большому зеркалу, стоявшему в прихожей. Он качнулся, выпрямился. Прихожая ярко освещена, он стоит прямо перед стеклом, но ничего не видит.

Он не отражается в зеркале!

Из глотки вырвался тихий, зловещий смех. Он стоял, уставясь перед собой, и смеялся все громче и громче.

«Я пьян», — произнес он негромко. — «Конечно, пьян. Дома с трудом различал себя в зеркале. А сейчас допился до того, что вовсе ничего не вижу. Ясное дело, нализался. Вел себя, как дурак, пугал людей. Уже начались галлюцинации, вернее, я не вижу то, что должен видеть. А вот теперь появились призраки. Ангелы!»

Он понизил голос, прищурился. — «Точно, ангел. Уже стоит позади меня. Привет, ангел!»

«Привет».

Хендерсон резко повернулся, едва не упав. Девушка. На ней темный плащ; золотистые волосы, словно сияние, обрамляют прекрасное бледное лицо. Глаза небесной голубизны, губы цвета адского пламени.

«Неужели это не видение?» — мягко произнес Хендерсон. — «Или я, глупец, напрасно поверил в такое чудо?»

«Ваше чудо зовут Шейла Дарли; она как раз собиралась, с вашего разрешения, напудрить нос».

«Стивен Хендерсон любезно оставляет сие зеркало в вашем полном распоряжении».

Хендерсон немного отступил, не отрывая от неё глаз.

Девушка одарила его полукокетливой-полузадумчивой улыбкой. — «Никогда не видели, как женщины пудрятся?»

«Не думал, что ангелы тоже пользуются косметикой», — отозвался Хендерсон. — «Что ж, я ещё многого не знаю о жизни ангелов. С этой минуты я решил посвятить себя исследованию данной проблемы. Мне так много предстоит выяснить! Так что не удивляйтесь, если весь вечер я буду ходить за вами следом и заносить свои наблюдения в записную книжку».

«Записная книжка? У вампира?»

«О, я весьма интеллигентный вампир. Не имею никакого отношения к неотесанной банде неумытых уроженцев Трансильвании, которые только и умеют, что бегать по лесам. Когда мы познакомимся поближе, вы убедитесь, что я могу быть очень милым вампиром».

«Ну конечно, это видно с первого взгляда», — насмешливо произнесла девушка. — «Но подумайте: ангел и вампир! Странное сочетание, правда?»

«Мы можем делиться опытом», — объявил Хендерсон. — «Кстати, я подозреваю, что в вас таится что-то дьявольское. Скажем, этот темный плащ поверх белоснежного одеяния. Черный ангел! Что, если вы вовсе не спустились с небес? Возможно, у нас есть что-то общее».

Хендерсон произносил обычные салонные любезности, но в душе его бушевал ураган. Он вспомнил, что утверждал когда-то в спорах с друзьями; циничные выводы, в справедливости которых, казалось, убеждала сама жизнь.

В свое время он объявил, что любовь с первого взгляда — выдумка, существующая лишь в книгах и спектаклях, где такой драматический ход нужен для того, чтобы подстегнуть развитие сюжета. Он полагал, что люди именно оттуда узнают о подобной романтической ерунде, и сами себя убеждают в том, что так происходит и в жизни, хотя ощущают лишь обычную животную страсть.

Но вот появилась Шейла, белокурый ангел, и мрачные мысли, глупая возня с зеркалом, пьяная одурь — все стало неважным, исчезло, словно по мановению волшебной палочки. Теперь он мог думать лишь о ней, мечтать о губах, красных и сочных, как вишни, небесно-голубых глазах, о тонких как у фарфоровой статуэтки, белоснежных руках.

Очевидно, его взгляд выразил чувства, которые он испытывал, и девушка все поняла.

«Ну что», — тихонько произнесла она, — «надеюсь, осмотр вас удовлетворил?»

«О, это ещё мягко сказано, как и подобает настоящему ангелу. Но один нюанс в повадках небесных созданий мне особенно любопытен. Скажите, ангелы танцуют?»

«Какой тактичный вампир! Что ж, пройдем в комнату?»

Он взял её под руку, и они вошли в гостиную. Веселье было в полном разгаре. Напитки уже подняли праздничное настроение собравшихся до нужной высоты, но танцевальная фаза вечеринки кажется, завершилась. Небольшие группы, разбившись на парочки, разбрелись по комнате. Облюбовав себе укромные уголки, они, разгоряченные раскованной атмосферой, царящей здесь и спиртным, хихикали, хохотали, томно шептались. Неизменные «заводилы» развлекали желающих своими выходками. Везде чувствовался ненавистный Хендерсону дух бездумного, пустого, пьяного веселья.

Словно бросая им вызов, он выпрямился во весь рост, плотнее закутался в плащ; на бледном лице появилась зловещая «вампирская» усмешка. Он шествовал по комнате в мрачном молчании. Шейла, кажется, решила, что все это ужасно забавно.

«Покажи им настоящего вампира!» — хихикнула она, прижавшись к его руке, и Хендерсон повиновался. Он пронизывал проходящие мимо парочки пристальным гипнотическим взглядом, растягивал губы, демонстрируя жуткую вампирскую ухмылку женщинам. Там где он проходил, немедленно стихал веселый гул, разговоры прекращались, все поворачивались в его сторону. Он шествовал по огромной комнате, словно сама Красная Смерть. За ним тянулся шлейф шепотков, приглушенных вопросов.

«Кто этот человек?»

«Он поднимался на лифте с нами, и…»

«Эти глаза…»

«Вампир!»

«Хэлло, Дракула!» — перед ним возник Маркус Линдстром в компании довольно мрачной брюнетки в костюме Клеопатры: парочка выскочила навстречу Хэндерсону. Толстяк с трудом удерживался в вертикальном положении, его спутница и собутыльница была не в лучшем состоянии. В клубе Хендерсону нравилось общаться с трезвым Маркусом, но его всегда раздражало поведение Линдстрома на вечеринках. В таком состоянии его приятель становился особенно невыносимым, — он начинал хамить.

«Детка, хочу тебе представить моего очень-очень хорошего знакомого. Да, друзья и подруги, сегодня, в День всех святых, я пригласил на наш праздник графа Дракулу вместе с дочерью. Бабушку я тоже пригласил, но как назло она улетела на шабаш, вместе с тетушкой Джемаймой. Ха! Граф, познакомьтесь с моей маленькой подружкой».

Брюнетка, кривя рот, уставилась на Хендерсона.

«Оооо, Дракула, какие у тебя большие глаза! Оооо, какие у тебя большие зубы! Оооо…»

«Ну полно, Маркус», — попытался прекратить эту сцену Хендерсон. Но хозяин уже повернулся к собравшимся гостям и начал вещать на всю комнату.

«Друзья, рад вам представить единственного и неповторимого, подлинного вампира в неволе, — остерегайтесь подделок! Дракула Хендерсон, редчайший экземпляр кровососа обыкновенного, со вставными клыками».

При любых других обстоятельствах Хендерсон оборвал бы монолог Линдстрома хорошим ударом в челюсть. Но рядом стояла Шейла, а вокруг толпятся гости.

Лучше попытаться обратить все в шутку, высмеять эти неловкие потуги на остроумие. Он ведь вампир; почему бы не поступить как настоящий вампир?

Хендерсон улыбнулся девушке, потом повернулся к любопытным, нахмурился и провел руками по плащу. Только сейчас он заметил, что ткань по краям немного грязная или пыльная. Холодный шелк легко скользил между пальцев, длинная тонкая рука Хендерсона прикрыла черным одеянием грудь. Он словно закутался в ледяную тень. Это мгновенно придало уверенности в себе. Он широко раскрыл глаза и почувствовал, как все застыли, завороженные его горящим взглядом, Медленно разжал губы. Его охватило пьянящее ощущение собственной силы, власти над ними. И тогда взгляд притянула мягкая, толстая шея Линдстрома, синеватая вена, резко выделяющаяся на фоне бледной кожи. Он смотрел на шею Маркуса, сознавал, что внимание собравшихся приковано к нему, и непреодолимое желание закружило голову.

Хендерсон резко повернулся. Глаза его не отрывались от обильной плоти, от собравшейся в толстые складки кожи, от жировых валиков, подрагивавший на шее.

Руки сами собой протянулись вперед. Линдстром взвизгнул, словно пойманная крыса. Да он и есть жирная, вертлявая, гладкая белая крыса, полная свежей горячей крови. Вампиры жаждут крови. Крови, которая сейчас брызнет из шеи крысы, из голубоватой вены на шее визжащей от смертельного ужаса крысы.

«Свежая кровь».

Этот низкий глубокий голос принадлежал ему, Хендерсону.

Его руки крепко держали добычу.

Руки сами схватили шею жертвы в то мгновение, когда он произнес эти слова, руки чувствовали живое тепло, нащупывали вену. Хендерсон медленно опускал голову, все ближе и ближе к шее добычи; Линдстром начал дергаться в безнадежной попытке спастись, и руки теснее сомкнулись на его шее. Лицо добычи заливала багровая краска. Кровь приливает к лицу, — это хорошо. Свежая кровь!

Хендерсон открыл рот. Он почувствовал, как обнажились его зубы. Клыки почти касались жирной шеи, и наконец…

«Стоп! Хватит с него!»

Голос Шейлы — словно прохладное дуновение ветерка; кровавый туман рассеялся. Ее пальца сжимают руку. Хендерсон, словно выйдя из транса, резко поднял голову. Он отпустил Линдстрома, и тот, как мешок, повалился на пол с раскрытым ртом.

Все, как завороженные, смотрели на него: челюсти отвисли, лица искажены гримасой боязливого любопытства.

«Браво!» — шепнула Шейла. — «Он заслужил это, но ты напугал беднягу до смерти!»

Хендерсон с трудом взял себя в руки. Заставил губы растянуться в приятной улыбке, повернулся к толпе.

«Леди и джентльмены», — объявил он. — «Небольшая демонстрация, чтобы вы могли воочию убедиться в абсолютной справедливости утверждений нашего дорогого Маркуса. Я действительно вампир. Теперь, я убежден, больше никому из вас не угрожает опасность. Если среди собравшихся есть доктор, мы можем организовать переливание крови для пострадавшего».

С лиц понемногу исчезала гримаса страха, кое-где раздался смех. Обычная нервная реакция. Постепенно истерическое хихиканье перешло в здоровый хохот. Хендерсону удалось превратить инцидент в застольную шутку. И только глаза Маркуса по-прежнему выражали панический ужас. Он знал правду.

Но тут в комнату влетел один из «заводил» и привлек на себя всеобщее внимание. Он спустился на улицу, позаимствовал фартук и кепку у мальчишки продавца газет, напялил их на себя, и теперь бегал по комнате, размахивая стопкой газет.

«Экстра! Экстра! Свежие новости! Страх и ужас в День всех святых! Экстра!»

Смеющиеся гости расхватывали газеты. Какая-то женщина подошла к Шейле, девушка пошла за ней, ступая неуверенно, как во сне.

«Увидимся позже», — бросила она Хендерсону. Ее взгляд словно воспламенял. Но ужасное ощущение, охватившее его, когда в руках беспомощно трепыхался Линдстром, до сих пор не давало покоя. Как он мог сделать это?

Вопящий шутник подбежал, сунул ему газету, и Хендерсон машинально развернул её. «Страх и ужас в День всех святых», — так кричал псевдо-газетчик. Что там?

Он вгляделся. Читать было трудно, все расплывалось перед глазами.

Заголовок! Хендерсон едва не выронил листок. Это действительно экстренный выпуск. Он лихорадочно проглядывал заметку, и сердца все больше сжимал безнадежный страх.

«Пожар в магазине маскарадных костюмов…около восьми часов вечера вызвали пожарных… потушить не удалось… помещение полностью сгорело… ущерб достигает… Странное обстоятельство: владелец магазина неизвестен… обнаружен скелет под…»

«Нет! Не может быть!» — вырвался у него громкий возглас.

Он перечитал это место. В ящике с землей в подвале обнаружен скелет. Нет, не в ящике, — это был гроб. Еще два рядом оказались пусты. Скелет завернут в плащ, огонь не тронул его…

В конце приводились рассказы очевидцев, страшные заголовки к которым напечатали для пущего эффекта жирным шрифтом. Соседи боялись появляться рядом с домом. Там жили в основном выходцы из Венгрии; слухи о странных незнакомцах, посещавших магазин, случаях вампиризма. Один из местных жителей уверял, что там проходили тайные сборища какого-то ужасного культа. Суеверные сплетни о том, чем торговал владелец лавки: любовные зелья, амулеты из неведомых краев, необычные одеяния, обладавшие сверхъестественными свойствами.

Странная одежда, вампиры, плащи… глаза, его глаза!

«Это подлинный плащ».

«Я собираюсь вскорости оставить это дело… Вам он принесет больше пользы».

Обрывки воспоминаний вихрем пронеслись в голове. Хендерсон бросился в прихожую, к большому зеркалу.

На мгновение он замер там, затем вскинул руку, чтобы заслонить глаза и не видеть того, что бесстрастно показало ему стекло. Там не было его отражения.

Вампиры не отражаются в зеркале.

Вот почему он так пугал окружающих. Вот откуда странные желания при виде человеческой шеи. Он почти уступил им, когда схватил Линдстрома. Господи, что же делать?

Всему виной плащ, непроницаемо-черный плащ, немного испачканный по краям. Это земля, следы могильной земли. Когда холодный как лед плащ окутывал его, он внушал ощущения подлинного вампира. Проклятый кусок ткани, некогда обвивавший тело живого мертвеца, носферату. Рыжеватое пятнышко на рукаве — засохшая кровь.

Кровь. Хорошо бы снова увидеть кровь. Ощутить, как струится теплый жизнетворный красный ручеек…

Нет! Это безумие. Он пьян, он просто спятил.

«Ага. Мой бледнолицый друг, вампир».

Рядом снова стояла Шейла, и частые удары сердца заглушили панический ужас. При виде её сияющих глаз, жарких алых губ, приоткрытых в манящем ожидании, словно горячая волна затопила душу. Хендерсон посмотрел на хрупкую белую шею, окаймленную переливающейся чернотой плаща, и другое, страшное желание опалило все его существо. Любовь, страсть, и жажда.

Наверняка это отразилось в его глазах, но девушка не дрогнула. Она ответила ему взглядом, в котором горело то же пламя.

Шейла тоже любит его!

Не раздумывая, Хендерсон стащил с себя плащ. Ледяная тяжесть, сдавившая плечи, сразу исчезла. Вот и все! Какая-то часть его естества сопротивлялась, не желала, чтобы он освободился от сладкого плена. Но другого выхода нет. Это зловещая, проклятая ткань; он сейчас обнимет девушку, захочет поцеловать, и тогда…

Но он не смел даже думать, что могло произойти.

«Устал от перевоплощений?» — тихо спросила она и так же как он, одним движением сбросила свой плащ, представ во всем великолепии сияющей белизны своего одеяния ангела. Окаймленное золотым ореолом лицо, стройная фигуры были полны такой величественной в своем совершенстве красоты, что у Хендерсона невольно вырвался вздох.

«Ангел», — шепнул он.

«Дьявол», — смеялась она.

Словно какая-то неодолимая сила притянула их; они тесно прижались друг к другу. Хендерсон держал оба плаща. Их губы слились, и время остановилось. Так они стояли, пока группа гостей во главе с Линдстромом не ввалилась в прихожую.

При виде Хендерсона толстяк побледнел и съежился.

«Ты…», — прошептал он. — «Ты хочешь…»

«Просто уйти», — Хендерсон улыбнулся. — «Мы просто уходим».

Сжав руку девушки, он увлек её к лифту, и захлопнул дверь перед самым носом у бледного, оцепеневшего от страха Линдстрома.

«Ты действительно хочешь покинуть их?» — шепнула Линда, тесно прижавшись к его руке.

«Да. Но мы не спустимся вниз. Нет, мы не спустимся в мои владения, мы вознесемся к тебе, на небеса!»

«Садик на крыше?»

«Именно, мой бесценный ангел. Я хочу внимать тебе среди райских кущ, целовать, окруженный облаками, и…»

Лифт начал подниматься, его губы снова нашли её.

«Ангел и дьявол. Какой фантастический союз!»

«Я подумала то же самое», — призналась девушка. — «Интересно, что будет у наших детей, нимб или рожки?»

«Наверняка и то, и другое».

Они достигли пустынной крыши дома. Здесь безраздельно царил сегодняшний праздник.

Хендерсон сразу ощутил это. Там, в ярко освещенной огромной комнате, был Линдстром со своими друзьями из высшего света, бушевал маскарад. Здесь — ночь, мрачное величественное безмолвие. Слепящий свет, музыка, звон бокалов, гул разговоров, — все, что обезличивало праздники, делало их похожими один на другой, растворилось в первозданной темноте. Сегодняшняя ночь — особенная, и это чувствовалось здесь.

Небо было темно-голубым, а не черным, Как серые бороды нависших над землей гигантов, изумленно разглядывавших круглый оранжевый шар луны, собрались густые облака. Пронизывающий ледяной ветер, дующий с моря, наполнял воздух едва различимыми шепотками, которые принес с собой из далеких краев.

Небо, по которому летели ведьмы на шабаш. Колдовская луна, зловещая тишь, в которой едва слышалось бормотание нечистых молитв и заклинаний. Облака скрывали чудовищные лики тех, кто явился на зов из крайних пределов тьмы. Сегодня царство Хеллоуина. Сегодня День всех святых.

К тому же здесь чертовски холодно!

«Дай мне мой плащ», — шепнула Шейла. Он машинально протянул его, и великолепная черная ткань окутала девушку. Ее глаза манили, он был бессилен против их завораживающей силы. Дрожа, он поцеловал её.

«Ты замерз», — произнесла она. — «Надень свой плащ».

Да, Хендерсон. Надень его сейчас, когда ты не можешь оторвать взгляда от её шеи. А когда снова поцелуешь её, захочется прильнуть к нежному горлу. Она покорится, потому что жаждет любви, а ты примешь её дар, потому что жаждешь… ощутить вкус свежей крови. Ее крови.

«Надень его, милый, надень сейчас же», — настойчиво шептала девушка. Ее голос дрожал от лихорадочного нетерпения; глаза горели желанием, таким же сильным, как и его страсть.

Хендерсона била дрожь.

Закутаться в этот зловещий символ зла? Черный могильный плащ, плащ смерти, плащ вампира? Дьявольский плащ, наполненный собственной холодной, призрачной жизнью, которая обволакивает хозяина, чудовищно искажает лицо, рассудок, заставляет все существо содрогаться от неутолимой жажды?

«Вот так».

Тонкие нежные руки обвились вокруг него, набрасывая тяжелую ткань на плечи. Она застегнула плащ на шее, лаская, провела по горлу.

Хендерсона била дрожь.

Он ощутил, как все тело пронзил ледяной холод; потом он превратился в страшный жар. Он словно стал исполином. Лицо, помимо воли, исказила жуткая усмешка. Власть, абсолютная власть над смертными!

Рядом стояла девушка, её глаза звали, манили… Точеная белая шея, полная горячей жизненной силы, мускулы напряглись в ожидании. Она жаждала его, жаждала прикосновения его губ.

И зубов.

Нет. Этого не будет. Он любит её. Любовь должна победить безумие. Да, так и надо поступить. Не снимать плащ, одолеть его власть, чтобы обнять любимую, а не схватить как добычу. Он должен так поступить. Он должен проверить себя.

«Шейла», — смешно, каким низким стал его голос.

«Да, милый?»

«Шейла, я должен рассказать тебе все».

В её глазах светится ожидание, покорность. Она не станет сопротивляться, это будет так легко!

«Шейла, пожалуйста, выслушай меня. Ты читала газету».

«Да».

«Я… Я получил этот плащ там. В магазине, который сгорел. Мне трудно все объяснить внятно. Ты видела, что я сделал с Линдстромом. Тогда я чуть было не довел дело до конца, понимаешь? Я хотел… укусить его. Когда я ношу чертов плащ, то чувствую себя так, будто я — одно из этих созданий».

Почему её взгляд не изменился? Почему она не отшатнулась от него, охваченная ужасом? Боже, какая ангельская невинность! Какая доверчивость! Почему она не бежит отсюда? Ведь он в любой момент может не совладать с собой и схватить её.

«Я люблю тебя, Шейла. Верь мне. Я люблю тебя».

«Знаю». — Ее глаза мерцают в лунном свете.

«Я хочу проверить себя. Хочу твердо знать, что моя любовь сильнее, чем эта… эта вещь. Сейчас я поцелую тебя, не снимая плаща. Если не выдержу, обещай мне, что вырвешься и убежишь, — быстро, как только сможешь. Надо, чтобы ты поняла, почему я так поступаю. Я должен встать лицом к лицу с этой страшной силой, бороться с ней, и доказать, что моя любовь к тебе настолько чиста, непобедима… Ты боишься?»

«Нет». — В её глазах светилось прежнее желание. Если бы она только знала, что сейчас делается с ним!

«Ты ведь не думаешь, что я сошел с ума? Я разыскал тот магазин, хозяин казался таким страшным маленьким старичком, — и он дал мне плащ. Даже сказал, что это подлинный плащ вампира. Я думал, что он шутит, но сегодня увидел, что не отражаюсь в зеркале, а потом чуть не прокусил вену на шее Линдстрома. Теперь я хочу тебя. Но я должен проверить свою выдержку».

«Ты не сошел с ума. Я все понимаю, Я не боюсь».

«Тогда…»

Губы девушки приоткрылись в призывной, вызывающей улыбке. Хендерсон собрал все силы, наклонился к шее любимой, борясь с собой. На мгновение он застыл так, освещенный призрачным светом оранжевой луны, его лицо исказилось.

А девушка манила его дразнящим взглядом.

Ее странные, неестественно красные губы раздвинулись, тишину нарушил насмешливый серебристый смех, белоснежные руки оторвались от черного как ночь плаща и ласково обвили шею Хендерсона.

«Я все знаю… я сразу все поняла, когда посмотрела в зеркало. Поняла, что ты носишь такой же плащ, достал его там же, где я достала свой…»

Странно, она притянула его к себе, но губы её ускользнули от поцелуя, Он застыл, ошеломленный её словами. Горло обожгло ледяное прикосновение маленьких острых зубов, он почувствовал странно умиротворяющий, ласковый укус; потом вокруг опустилась вечная тьма.

Перевод: Р. Шидфар

Вопрос идентичности

Robert Bloch. «A Question of Identity», 1939.

Мои конечности были налиты свинцом. Сердце напоминало большие часы с заводом, которые скорее пульсировали, чем тикали, и очень медленно. Мои легкие превратились в металлические губки, а голова — в бронзовую чашу, наполненную расплавленной лавой, текущей, словно медленная ртуть, огненными волнами, назад и вперед. Назад и вперед — сознание и бессознательность, сплетенные на фоне медленной, темной боли.

Я чувствовал только, что у меня есть сердце, легкие, тело, голова — но я не ощущал ничего снаружи, то есть мое тело ни с чем не соприкасалось. Я не сидел, не стоял, не ходил, не лежал и не делал ничего, что мог бы почувствовать. Я был просто сердцем, легкими, телом, головой в темноте, наполненными пульсацией приглушенной агонии. Вот чем я был.

Но кто я?

Пришла первая реальная мысль, потому что до этого было только осознание. Теперь я задумался о природе своего существа.

Кто я такой?

Я был человеком.

Слово «человек» вызывало определенные ассоциации, которые боролись с болью, с колотящимся сердцем и удушьем. Если бы я был мужчиной, что бы я делал? Где бы находился?

Как будто в ответ на эту мысль сознание прояснилось. У меня было тело, и поэтому у меня были руки, уши, глаза. Я должен попытаться почувствовать, услышать, увидеть.

Но я не мог. Руки стали словно куски неподъемного железа.

Мои уши слышали только звук тишины и пульсацию, исходящую из глубин измученного тела. Глаза закрывала свинцовая тяжесть огромных век. Я знал это, и чувствовал панику.

Что случилось? Что со мной не так? Почему я не могу чувствовать, слышать и видеть?

Я попал в аварию и лежал на больничной койке под эфиром.

Вот одно из объяснений. Возможно, я был искалечен, ослеплен, оглушен. Лишь моя душа слабо колебалась, шелестела, как шепот, шуршащий в развалинах старого-старого дома.

Но какой несчастный случай? Где я был до этого? Я, наверное, был жив. Как же меня зовут?

Пытаясь справиться с этими проблемами, я смирился с темнотой, и она стала иной. Мое тело и темнота казались одинаково отстраненными, и поэтому смешались. Это была безмятежность — чересчур спокойное состояние для мыслей, которые пульсировали в моем мозгу. Мысли боролись, шумели и, наконец, закричали, пока я не почувствовал, что проснулся.

Я смутно припоминал, что это было ощущение, будто «затекла» чья-то нога. Чувство распространилась по моему телу, и приятное покалывание заставило меня осознать, что у меня есть настоящие руки и кисти, настоящая грудь и таз, настоящие ноги и ступни. Их очертания вырисовывались и определялись этим покалыванием. В позвоночнике засвербело, словно сверло дантиста вонзилось в него. Одновременно я осознал, что мое сердце в груди застучало словно барабан Конго, а легкие стали огромными тыквами, вздувающимися и опускающимися в неистовом ритме.

Я ликовал от боли, потому что сквозь нее чувствовал себя самим собой. Ощущение отрешенности исчезло, и я понял, что лежу — целый и невредимый — на мягкой подстилке.

Но где?

Это был следующий вопрос, и внезапный всплеск энергии, казалось, мог бы решить его. Мои глаза открылись. Они не обнаружили ничего, кроме продолжающейся черноты, которая скрывалась за занавесями закрытых век. Если уж на то пошло, чернота стала глубже, богаче. Я ничего не видел, но глаза мои были открыты. Неужели я ослеп?

По-прежнему уши не слышали ни звука, кроме таинственного дыхания.

Мои руки медленно двигались по бокам, шурша по ткани, которая говорила мне, что мои конечности одеты, но не покрыты.

Они двигались вверх, наружу. Дюйм, два дюйма, три — и они столкнулись с твердыми, неподатливыми преградами с обеих сторон. Они поднялись вверх, подгоняемые страхом. Шесть дюймов и еще одна твердая деревянная поверхность. Вытянув ноги, я потянулся, и кончики моих пальцев, обтянутых кожей, снова наткнулись на дерево. Рот открылся, и из него вырвался звук. Это был всего лишь хрип, хотя я хотел закричать.

Мысли крутились вокруг одного имени — имени, которое каким-то образом пробивалось сквозь туман и вырисовывалось как символ моего беспричинного страха. Я знал имя и хотел закричать.

Эдгар Аллан По.

И тогда мой хрипящий голос спонтанно прошептал то, чего я так боялся в связи с этим именем.

— «Преждевременное погребение», — прошептал я. — Это написал По. Я — тому воплощение!

Я лежал в гробу, в деревянном гробу, и горячий затхлый воздух моей собственной разлагающейся плоти бил в ноздри, обжигая легкие. Я был в гробу, погребенный в земле, и все же живой.

Потом я набрался сил. Мои руки отчаянно скребли и царапали поверхность над головой. Теперь они вцепились в стены моей тюрьмы и изо всех сил толкнули их наружу, а ноги уперлись в дно ящика. Затем они ударили. Новая сила, сила сумасшедшего, ошпарила мою кипящую кровь. В полнейшем исступлении, в агонии, рожденной тем, что я не мог закричать и выразить это, я ударил обеими ногами по крышке гроба, и почувствовал, как та раскололась и поддалась.

Затем треснули стенки, мои окровавленные пальцы вцепились в землю, и я перевернулся, зарываясь и царапая влажную, мягкую землю. Я копал вверх, хрипя в каком-то бессмысленном отчаянии, пока работал. Только инстинкт боролся с безумным ужасом, охватившим мое существо и превратившим его в чистое действие, которое одно и могло меня спасти.

Должно быть, меня похоронили в спешке. Земли над моей могилой было немного. Задыхаясь, я карабкался наверх в полном бреду целую бесконечность, за которую могильная пыль покрыла меня, и я извивался, как червь в темной земле. Мои руки поднялись, чтобы пробить каверну, затем я рванулся вверх со всей силой и вырвался на поверхность.

Я выполз наружу, под лучи серебристого лунного света, заливавшего скопище мраморных поганок, пышно разросшихся вокруг в зарослях травы. Некоторые из фантастических каменных наростов имели крестообразную форму, на других были головы или большие урноподобные рты. Естественно, это были надгробия могил, но я видел в них только поганки — жирные, раздутые поганки мертвенно-белой бледности, тянущиеся немыслимыми корнями в землю, чтобы получать оттуда пищу.

Я лежал и смотрел на них, на яму позади, через которую выбрался из лап смерти снова к жизни. Я не думал, не мог думать.

Слова «Эдгар Аллан По» и «преждевременные похороны» непроизвольно пришли в голову, и теперь я почему-то шептал хриплым, страшным голосом, а потом стал напевать громче: «Лазарь.

Лазарь. Лазарь».

Постепенно дыхание успокоилось, и я почерпнул новую силу из воздуха, который пел в моих легких. Я снова уставился на могилу — свою могилу. У нее не было надгробья. Это была бедная могила в бедной части кладбища, вероятно, на гончарном участке.

Он находился почти на окраине некрополя, и над бедными могилами вились сорняки. Надгробия не было, и я вспомнил свой вопрос.

Кто я? Это затруднение, можно сказать, уникально. Я был кемто перед смертью, но кем? Конечно, здесь новый случай амнезии — вернуться к новой жизни в прямом смысле этого слова. Кто я такой?

Забавно, что я мог думать о таких словах, как «амнезия», и все же никак не мог связать их с чем-то личным в моем прошлом.

Мой разум был совершенно пуст. Смерть сделала это со мной?

Навсегда ли это, или мой разум проснется через несколько часов, как проснулось тело? Если нет, то я был в затруднительном положении. Я не знал ни своего имени, ни статуса. Если уж на то пошло, я даже не знал, где нахожусь. Названия городов подурацки переполняли мой разум. Чикаго, Милуоки, Лос-Анджелес, Вашингтон, Бомбей, Шанхай, Кливленд, Чичен-Ица, Пернамбуку, Ангкор-Ват, Рим, Омск, Карфаген. Я не мог связать ни одного из них с собой или, если уж на то пошло, объяснить, откуда я знаю эти имена.

Я думал об улицах, о бульваре Марипоса, Мичиган-Авеню, Бродвее, Сентер-стрит, Парк-Лейн и Елисейских полях. Они ничего для меня не значили.

Я подумал об именах. Феликс Кеннастон, Бен Блу, Ральф Уолдо Эмерсон, Стадс Лониган, Артур Гордон Пим, Джеймс Гордон Беннет, Сэмюэл Батлер, Игорь Стравинский — и они не представляли моей личности.

Я мог видеть все эти улицы, представлять себе всех этих людей, представлять все эти города, но сам я не мог связать себя ни с одним из них.

Комедия, трагедия, драма; безумная сцена, разыгрываемая на кладбище в сумерках. Я выполз из могилы без надгробия и знал только, что я мужчина. И все же кто я?

Я стал обшаривать взглядом свое тело, лежащее на траве. Под слоем грязи я увидел темный костюм, местами порванный и выцветший. Ткань покрывала тело высокого мужчины, худое, с плохо развитой мускулатурой и плоской грудью. Мои руки, шуршащие по телу, были длинными и жилистыми; это были не руки рабочего. Я ничего не знал о своем лице, хотя ощупал рукой каждую деталь. В одном я был уверен: какова бы ни была причина моей «смерти», я не был физически искалечен.

Я силой заставил себя подняться. Воздвигся на ноги и споткнулся о траву. В течение нескольких минут меня одолевало пьянящее ощущение невесомости, но постепенно земля под ногами стала твердой. Я чувствовал на лбу прохладный ночной ветер, с неописуемой радостью слышал стрекотание сверчков с болота. Я обошел надгробия, посмотрел на затянутое тучами небо, почувствовал сырость.

Но мой разум пребывал в отстранении, отчуждении, борясь с невидимыми демонами сомнения. Кто я такой? Что мне было делать? Я не мог бродить по чужим улицам в таком растрепанном виде. Если я попадусь властям, меня примут за сумасшедшего.

Кроме того, я никого не хотел видеть. Этот факт я осознал совершенно неожиданно.

Я не желал видеть ни огней, ни людей. Я был… другим.

Это было ощущение смерти. Может, я все еще?..

Не в силах вынести эту мысль, я лихорадочно искал ключи к разгадке. Я перепробовал все способы пробудить дремлющие воспоминания. Бесконечно шагая сквозь ночь, борясь с хаосом и смятением, борясь с серыми облаками, которые цеплялись за мой мозг, я бродил взад и вперед по пустынному закутку кладбища.

Измученный, я уставился на светлеющее небо. А потом мои мысли даже самые запутанные, улетучились. Я знал только одно — потребность в покое, покое и забвении. Было ли это желание смерти? Я поднялся из могилы только чтобы вернуться обратно?

Я не знал и не хотел знать. Повинуясь необъяснимому, но всепоглощающему порыву, я, спотыкаясь, добрался до развалин своей могилы и прокрался внутрь, зарывшись, как крот, в благодатную тьму, в то время как земля обрушилась на меня. «Здесь достаточно воздуха, — пришла мысль, — чтобы я мог дышать, лежа в разбитом гробу».

Моя голова откинулась назад, и я устроился в гробу, чтобы уснуть.

Бормотание и грохот стихли вдали, под действием снов, которые я не мог вспомнить. Эти грезы постепенно умирали и вырастали в реальность, пока я не сел, толкая мокрую землю так, что она попадала вокруг меня. Я был в могиле!

Опять этот ужас. Почему-то я надеялся, что это сон, и пробуждение могло привести меня к благодарной реальности. Но я был в могиле, и над головой завывала буря. Я пополз вверх.

Все еще была ночь — вернее, инстинкт подсказывал мне, что ночь наступила снова. Должно быть, я проспал сутки напролет.

Эта буря не пускала людей на кладбище, не давала им обнаружить развороченную землю и ее обитателей. Я вылез на поверхность, и дождь хлестал на меня с небес, обезумев от гнева. И все же я был счастлив, счастлив за ту жизнь, которую знал. Я пил дождь; гром восхищал меня, словно был симфонией; я восторгался изумрудной красотой молнии. Я был жив!

Вокруг гнили и рассыпались трупы, и вся ярость высвобожденных стихий не могла наполнить их ни искрой бытия, ни воспоминанием. Мои собственные скудные мысли, моя убогая жизнь были бесконечно драгоценны по сравнению с теми телами, что лежали внизу. Я обманул червей, пусть же воет буря! Я бы завыл вместе с ней, разделил с ней эту космическую шутку.

Оживший в самом прямом смысле этого слова, я пошел. Дождь смыл пятна земли с моей одежды и тела. Странно, но я не почувствовал ни холода, ни особой сырости. Я знал об этих вещах, но они, казалось, не трогали меня. Впервые я осознал еще одну странность: я не был голоден и не хотел пить. По крайней мере, мне так казалось. Неужели аппетит умер вместе с памятью? Я удивился.

Память! Проблема идентичности все еще существовала. Я шел, подгоняемый бурей. Все еще размышляя, я двигался, и ноги вынесли меня за пределы кладбища. Ветер, который вел меня, казалось, направлял мои шаги на каменный тротуар пустынной улицы. Я шел, почти не слушая.

Кто я такой? Как я умер? Как возродился?

Я шел под дождем по темной улице, один в мокром бархате ночи.

Кто я такой? Как я умер? Как возродился?

Я пересек квартал и вышел на более узкую улицу, все еще спотыкаясь на ветру и под раскаты грома, доносившиеся из облаков, который словно насмехался над моим замешательством.

Кто…

Вдруг я узнал. Мое имя подсказала мне улица. Улица Саммита.

Кто жил на Саммит-стрит? Артур Дервин, то есть я. Я был Артуром Дервином, с улицы Саммит. Я был … кем-то, я не мог вспомнить. Я жил, и прожил долго, и все же все, что я мог вспомнить, было мое имя.

Как я умер?

Я был на сеансе, свет был погашен, и миссис Прайс к кому-то взывала. Она кричала что-то о действии зла, а потом зажегся свет.

Они не продвинулись дальше.

Но должны были.

Да, но меня там не было.

Я умер. Умер в темноте на сеансе. Что убило меня? Может быть, шок? И что случилось потом? Миссис Прайс замолчала. Я жил один в городе, меня поспешно похоронили в нищенской могиле. Коронер, вероятно, назвал это «сердечной недостаточностью». Меня позабыли. Вот и все. И все же я был Артуром Дервином, и наверняка кто-то заботился обо мне.

Брамин-стрит явила знак во вспышке молнии.

На Брамин-стрит — была та, что заботилась — Виола.

Виола была моей невестой. Она любила Артура Дервина. Как ее фамилия? Где я ее встретил? Как она выглядит?

Брамин-стрит.

Снова знак. Мне показалось, что ноги сами привели меня сюда.

Я бездумно шел во время грозы по улице Брамин-стрит.

Очень хорошо. Я позволю своим ногам вести меня. Не буду думать. Ноги по привычке вывели меня к дому Виолы. Там я все и выясню. Ни о чем не думай. Просто пройди сквозь бурю.

Я шел, закрыв глаза от черноты, сквозь которую бил гром. Я убежал из лап смерти и теперь был голоден. Я был голоден и жаждал ее губ. Я вернулся с того света ради нее — или это слишком поэтично?

Я поднялся из могилы, снова заснул в ней, снова поднялся и стал без памяти проводить поиски. Это было ужасно, мрачно и жутко. Я умер на сеансе.

Ноги тяжело ступали под дождем. Я не чувствовал ни холода, ни сырости. Внутри было тепло, тепло от воспоминаний о Виоле, ее губах, ее волосах. Мне вспомнилось, что она блондинка. Ее волосы вились колечками солнечного света, глаза были голубыми и глубокими, как море, а кожа молочно-белая, словно бока единорога. Я сказал ей об этом, когда держал ее в объятиях. Я познал ее губы, эти алые врата экстаза. Она будила во мне голод, она была горящим маяком желания, который вел меня сквозь туман воспоминаний к ее двери.

Я задыхался и не знал этого. Внутри вращалось колесо, некогда бывшее моим разумом, а теперь стало скрежещущим круглым экраном, мигающим калейдоскопическими образами Виолы, могилы, спиритического сеанса, злых духов и необъяснимой смерти.

Виола интересовалась мистикой, я — оккультизмом. Мы пошли на спиритический сеанс. Миссис Прайс была известным медиумом. Я умер на сеансе и очнулся в могиле. Затем вернулся к Виоле, вернулся, чтобы узнать о себе. Теперь я знал, кто я и как умер. Но как я возродился?

Брамин-стрит. Ноги принесли меня.

А потом инстинкт направил мои ноги по тропинке к крыльцу.

Инстинкт заставил мою руку без стука нащупать знакомую дверную ручку, он же перевел меня через порог.

Я стоял в пустынном коридоре. Там было зеркало, и впервые я увидел себя. Возможно, это шокировало бы меня до такой степени, что вернулась память и знание. Я посмотрел туда, но зеркало исчезло перед моим затуманенным взглядом, превратившись в размытое пятно. Я чувствовал себя слабым, ошеломленным. Но это было из-за голода внутри; жгучего голода. Было уже поздно.

Виолы внизу не будет. В этот час она обычно находится у себя в спальне.

Я поднялся по лестнице, капая водой при каждом шаге, двигаясь совершенно бесшумно и не обращая внимания на журчание ручейков, сбегающих вниз по лестнице.

Внезапно головокружение снова отступило, и я почувствовал силу. У меня было ощущение, будто я поднимаюсь по лестнице к самой судьбе, как будто, достигнув вершины, я узнаю правду о своей участи.

Что-то вытащило меня из могилы. Что-то скрывалось за этим таинственным воскрешением. Ответ был наверху.

Поднявшись туда, я свернул в темный знакомый коридор.

Дверь спальни открылась под моей рукой. У кровати горела одинокая свеча.

И я увидел Виолу, лежащую там. Она спала, воплощенная красота. В ту минуту она была очень молода и красива, и мне стало жаль, когда она проснулась. Я тихо позвал:

— Виола.

Пока я это делал, мой разум снова и снова повторял последний из трех вопросов. «Как возродился?», звучал этот вопрос.

— Виола! — звал я.

Она открыла глаза, наполненные жизнью. Увидела меня.

— Артур… — выдохнула она. — Ты мертв! — Это был ее последний крик.

— Да, — тихо сказал я.

Почему же я так сказал? Это озадачило меня. А разум шептал:

«Как возродился?»

Она встала, содрогаясь.

— Ты должно быть призрак. Мы похоронили тебя. Миссис Прайс испугалась. Ты умер на сеансе. Уходи, Артур — ты же мертв!

Снова и снова она восклицала таким образом. Я любовался ее красотой и чувствовал голод. Тысячи воспоминаний о том последнем вечере нахлынули на меня. Спиритический сеанс, миссис Прайс, предупреждающая о злых духах, холод, охвативший меня в темноте, и внезапное погружение в забытье. Потом это пробуждение и поиски Виолы, чтобы утолить голод.

Не ради того, чтобы набить живот. Не для выпивки. Не из-за любви. Новый голод. Новый голод, порожденный только ночью.

Новый голод, который заставил меня избегать людей и позабыть себя прежнего. Новый голод, что ненавидел зеркала.

Жажда Виолы. Я очень медленно двинулся к ней, и моя мокрая одежда зашуршала, когда я успокаивающе протянул руки и обнял ее. На мгновение мне стало жаль ее, но голод усилился, и я опустил голову.

Последний вопрос снова зазвенел в голове. «И как я возродился?» Спиритический сеанс, угроза от злых духов, вот ответы на этот вопрос. Я сам ответил себе.

Взяв Виолу на руки, я понял, почему восстал из могилы, кто я и что я такое. Я обнял Виолу, и мои зубы сомкнулись на ее горле.

Вот и ответ на вопрос.

Я был вампиром.

Перевод: К. Луковкин

Пять образов смерти

Robert Bloch. «Death Has Five Guesses», 1939.

Истинный ужас заключался в том, что Гарри Клинтон был обычный студент.

Он носил поношенный замшевый пиджак с сильно протертой от таскания учебников левой подмышкой. Он любил насвистывать популярные хиты, и скупал все последние пластинки в стиле «свинг». Он водил невзрачную машину и беспокоился о ценах на бензин. Также он играл в баскетбол в команде второго эшелона, любил гамбургеры с кетчупом, … в общем, он был обычным студентом, одним из тысяч. И все же он знал, что такое страх.

Гарри Клинтон два года проработал в «Вестерн тек», когда профессор Бейм начал свои эксперименты. Как и другие студенты на четвертом курсе по психологии, Клинтон участвовал в начальных испытаниях. Это была обычная практика, ничего больше.

Профессор Бейм интересовался экспериментами Райна — Университет Дьюка исследовал экстрасенсорное восприятие. Для начала он кратко изложил свои намерения в области психологии четвертому курсу. Рейнские эксперименты были попыткой определить законы случайности и их связь с человеческими догадками.

— Вы слышали о предчувствиях, интуиции и телепатии, — сказал Бейм своему курсу в первый день. — Ну, вот и настал ваш шанс узнать, в чем тут дело. У меня есть колода из двадцати пяти игральных карт. Это специальные карты — пять мастей по пять штук каждая. Есть пять звезд, пять кругов, пять квадратов, пять наборов волнистых линий и пять крестов. Это одиночные черные линии на белом фоне, и они были выбраны за их относительную простоту и символическую ассоциацию с обычными сознательными и подсознательными образами.

— Всем достаточно ясно? Пять мастей карт; квадрат, круг, крест, звезда, волнистые линии. Я передам вам эти наборы и позволю осмотреть их.

Он так и сделал, и Гарри Клинтон посмотрел на маленькие карточки вместе с остальными. Профессор Бейм продолжал:

— Основная идея в использовании этих карт проста. Оператор подносит одну из них к субъекту, видна только рубашка карты.

Субъект закрывает глаза, позволяя своему разуму очиститься.

Затем он называет имя первого из пяти символов, появляющихся в его сознании. Ему может показаться, что он видит квадрат, или круг, или звезду. Возможно, оператор и субъект будут сидеть спина к спине, так что исключается возможность угадать карту по выражению лица или движениям глаз со стороны оператора, информирующего субъекта или дающего ему подсказку.

Класс проявил умеренный интерес, включая Клинтона.

— Согласно экспериментам, оценка правильных догадок в большинстве случаев составляет пять. Это кажется вполне естественным, потому что, если вы пройдете через всю колоду из двадцати пяти карт и каждый раз будете называть «звезду», вы окажетесь правы пять раз, так как в каждой из пяти мастей есть пять таких карт.

— Но — и это очень большое «но» — в ходе экспериментов было обнаружено, что некоторые студенты могли угадать правильно, возможно, десять или двенадцать карт. После повторения тестов в течение нескольких дней многие достигли результата пятнадцати или даже двадцати баллов. Некоторые субъекты казались особенно способными к догадкам. В то время как оценки других варьировались от высоких до низких, были и такие, кто упорно сдавал один и тот же или почти такой же высокий балл.

Это привело к созданию теории экстрасенсорного восприятия — неизвестной величины, которая может объяснять, а может и не объяснять, почему некоторые люди обладают способностью предвидеть будущее или даже получать телепатические сообщения.

Тем временем Гарри Клинтон думал о ставках на футбольные матчи.

— Некоторые студенты прошли многомесячное тестирование, — продолжал профессор. — Затем было обнаружено, что странное воздействие на их способность к подсчету очков может быть вызвано тем, что они напиваются или испытывают усталость, волнение или возбуждение. Некоторые из них набрали больше очков, когда им сказали, что они добиваются прогресса; другие наоборот сдали. Было установлено, что способность угадывать не имеет, по-видимому, ничего общего с реальным интеллектом человека.

Профессор отметил:

— Но — и это важно — различия в реакциях при различных формах раздражения подразумевали наличие определенной силы воздействия — Райн предпочел назвать эту силу силой экстрасенсорного восприятия. Я считаю, что профессор Райн указал путь к открытию новых границ человеческого разума. И с вашего позволения, я хотел бы пригласить сегодня нескольких добровольцев.

Клинтон попал в пятерку избранных. Он наблюдал, как трое других с завязанными глазами сидят на стуле, а профессор Бейм вынимает карты одну за другой и ждет, когда они назовут символ. Он разложил карты на стопки, соответствующие правильным и неправильным догадкам. Клинтон заметил, что первый субъект, девушка, догадалась очень быстро. Второй доброволец часто колебался. Третий некоторое время шел довольно быстро, потом замедлился и снова набрал скорость. Клинтон сел в кресло, завязал глаза теплой повязкой и начал угадывать.

— Квадрат-круг-круг-звезда-квадрат-волнистые линии-звездакрест-накрест-волнистые линии-крест-нет, это квадрат-теперь крест-круг — …

Он странно себя чувствовал. Едва ли это был его собственный монотонный голос. Едва ли его разум видел в темноте быстрые мерцающие образы кругов, квадратов, звезд, волнистых линий и крестов. Что-то направило его, заставило заговорить. Он завершил тест за сорок две секунды.

Бейм ничего не сказал. Он рассуждал об индивидуальных особенностях, говорил о том, что одни испытуемые быстры, другие медлительны, третьи непредсказуемы. Он также намекнул, что память, то есть знание о том, что человек уже пять раз называл «звезду» и, следовательно, не будет называть ее снова во время того же испытания, может подсознательно влиять на догадку.

— Настоящий конечный результат, — сказал он, — может быть получен только после семи последовательных тестов. Мистер Клинтон, не могли бы вы еще раз шесть раз пройтись по пачке для общей пользы класса?

Клинтон согласился и снова сел в кресло.

Образы возникали быстро.

Когда тесты были закончены, прозвенел звонок с урока, и студенты вышли.

Клинтон встал, снял повязку, и грузная фигура Бейма наклонилась к нему.

— Мистер Клинтон, я хотел бы поговорить с вами.

— Да, профессор.

— Я был бы очень признателен, мистер Клинтон, если бы вы поработали со мной в этом семестре над данными тестами. Ваши первоначальные оценки, я бы сказал, очень высоки. Это может быть везением, случайностью, но любые экстраординарные способности следует развивать. Конечно, это будет учитываться в вашей успеваемости.

— Ну конечно, почему бы и нет? Скажите, а какой у меня средний балл?

— Двадцать три, Мистер Клинтон. Удивительные двадцать три.

Клинтон работал с профессором Беймом в течение нескольких месяцев. Техника проведения экспериментов продвинулась.

Применялись новые методы. Однажды вечером Бейм позвонил Клинтону и попросил угадать карты по телефону. Несколько дней они работали в разных комнатах; работали с экранами, помещенными между собой; работали в полной темноте; проводили тесты телеграфными ключами, называли догадки по-французски и понемецки. Это не имело значения; Клинтон неизменно демонстрировал свои замечательные способности.

Сначала Клинтону это казалось забавой. Потом стало проблемой. Через некоторое время он достиг состояния противодействия, битвы разума против неизвестного. И, наконец, за третий месяц эксперименты превратились в каторгу. По результатам работы с Клинтоном Бейм писал монографию. Хотя профессор старался скрывать свой энтузиазм, Клинтон знал, что он очень доволен этими исследованиями.

Внеклассный характер занятий отнимал у Клинтона все время.

Требования Бейма к его времени и настойчивость в проведении тестов в необычные часы и при более странных обстоятельствах начали раздражать его.

Бывали дни, когда Клинтон проходил через тест тридцать раз подряд. Его тошнило от символов, он чувствовал раздражение.

Даже удивительно высокий процент абсолютно правильных результатов больше не казался ему достойной целью. Несмотря на всю работу, он понимал свою необычную силу и способности не больше, чем в начале. Он просто закрывал глаза, и приходили картинки; пять символов возникли почти автоматически.

Он попробовал угадать обычные игральные карты и с треском провалился.

Он проиграл два доллара на футбольном матче домашней команды. Не удалось ему угадать и экзаменационные вопросы.

Несомненно, это своеобразное шестое чувство не поддавалось контролю.

К концу третьего месяца все стало еще хуже. Гарри завершал ежедневные тесты с головной болью. Он начал испытывать периоды угрюмой раздражительности. Кроме того, появилось свойство забывать мелочи и детали. Временами его охватывала легкая амнезия, так что невозможно было отвечать за свои действия по полчаса.

Обычно после тестирования Гарри было трудно сосредоточиться на чем-то другом. Символы словно прилипали к нему, и, закрыв глаза, он невольно вызывал в воображении кресты, звезды, волнистые линии, квадраты и круги. Они плавали в голове, а когда он снова открывал глаза, проходил уже час.

Ситуация ухудшилась еще больше. Клинтон никому не говорил об этом, потому что сам толком не знал, в чем дело. Но в середине мая у него внезапно случился приступ амнезии, продолжавшийся три дня.

Было так трудно думать.

Гарри Клинтон — так его звали — вошел в комнату, и теперь его руки сжимали что-то мягкое. За последние три дня он много чего натворил и почему-то не мог понять, что именно. Вернее, какаято часть его не хотела вспоминать, что произошло. Это были плохие знаки.

Был ли он дома, в своей постели? Может, то был кошмар?

Нет, все происходило по-настоящему. Он стоял, обхватив руками что-то мягкое, и прошло целых три дня.

Три дня в школе, на учебе, на работе. Почему он их не помнит?

Их даже трудно было заметить. Он чувствовал себя так, словно проходил тесты с закрытыми глазами — угадывал яркие мысленные картины крестов, звезд, волнистых линий, квадратов и кругов.

Вот почему он не мог вспомнить. Это было как-то связано с тестами и тем, как они повлияли на него в последнее время.

Теперь он должен подумать. В течение недели или около того он делал по сорок заходов в день. Профессор Бейм попросил его об этом в качестве последнего эксперимента, который должен был быть написан для его почти законченной монографии. После ежедневных тестов у него ужасно болела голова.

Более того, в последнее время он не мог избавиться от повторяющихся видений пяти символов. Он покидал колледж, и один или несколько символов оставались в мозгу. Он засыпал, думая о кресте, и просыпался с той же статичной мыслью в голове. Это вызвало провал в памяти.

Но где он сейчас?

Он снова посмотрел на свои руки и ахнул, когда туман рассеялся.

Он — Гарри Клинтон — вспомнил. Вспомнил тот первый вечер, когда ему показалось, что его сейчас стошнит, и вышел в переулок. Он склонился над мусорным ящиком, когда сознание растворилось в клубящемся тумане. Но теперь он мог вспомнить, что произошло.

Он наклонился над мусорным ящиком, заглянул в него и увидел, что лежит на дне. Там лежали две сломанные палки, вероятно, вырванные из какого-нибудь ящика. Они лежали друг на друге так, что образовали крест.

Крест. Клинтон поднял палки, то есть это проделали его руки.

Самого Клинтона не существовало. Были только руки, и что-то руководило ими, то, что не было Клинтоном или разумом Клинтона — какая-то чуждая сила, которая чувствовала притяжение к символу креста. Руки подняли палки, порылись в мусорном ящике в поисках куска проволоки, связали палки в распятие. Затем тело Клинтона двинулось по узкому переулку, а глаза Клинтона продолжали смотреть на основание креста, где палка была сломана и заканчивалась зазубренным концом. Глаза Клинтона торжествовали.

Но сам Клинтон ненавидел то, что делал, потому что не понимал это, и ненавидел другую часть своего сознания, заставлявшую его создать символ, который он хотел забыть; поэтому, когда он шел, он очень сердился. Каждый раз, когда он закрывал глаза, крест пылал у него на лбу.

Символ пылал там, наверху, точно так же, как если бы Клинтон угадывал карты в университете. Только на этот раз карт не было, а крест остался. Это воспоминание преследовало его, заставляя совершать абсурдные поступки, вроде изготовления деревянного распятия с заостренным концом. Если бы только Клинтон мог забыть о кресте! Он крепко зажмурился и, пошатываясь, побрел по переулку, желая, чтобы два скрещенных железных прута, вонзившиеся в его разум, исчезли. Ему не нужно видеть крест…

Клинтон открыл глаза и увидел человека, идущего по переулку с противоположной стороны. Было темно, но Луна уже взошла, и он увидел, что на мужчине черные одежды. На мгновение он испугался, что бредит, но потом понял правду. Это был священник. Подойдя ближе, он разглядел в лунном свете блестящий узор на груди священника. Сверкающий узор — крест.

Золотой крест покачивался из стороны в сторону, пока священник шел. Луна светила так ярко, что ее лучи высветили распятие. Клинтон смотрел и не мог отвести глаз. Но он хотел бы отвести глаза, хотел всей душой. Он не хотел делать то, что…

А потом Клинтон подошел к священнику, когда они поравнялись, и вытащил из-за спины деревянное распятие с острым концом, и вонзил острие прямо в грудь священника.

Он пошел прочь, сжимая пустые руки с необъяснимой радостью, рожденной тем, что они были пусты; в них больше не было креста. Разум тоже наполняла радость, потому что в нем не было символа, который, будучи в нормальном состоянии, Гарри так глубоко чтил, но который преследовал его в этом сомнамбулическом состоянии ненормальности. Теперь никакого креста, только покалывающая пустота — весь его разум был пуст и свободен.

Гарри Клинтон вернулся домой и заснул; заснул с благодарностью, без сновидений. Ибо он был пуст, а когда проснулся, то забыл прошлую ночь с крестом и священником.

На следующий день в классе, когда карты были названы, Клинтон набрал только семь очков. В сознании появились два квадрата, два круга, одна волнистая линия и две звезды. Но никакого креста. За все время испытания он ни разу не увидел крест и не подумал о нем.

Временами, закрыв глаза, он почти сознательно пытался вызвать в памяти образ креста. Но потерпел неудачу. Он знал, что в пачке из двадцати пяти карт было пять крестиков, и все же, честно говоря, не мог вызвать образ, которого не видел.

Вот что сейчас вспомнил Клинтон.

Он вспомнил следующий день — день, когда правильно угадал пять звезд. Это был день лекции по астрономии. Повлияло ли это на него? Он задумался.

Он правильно назвал пять звезд. А после урока у него разболелась голова.

Гарри шел по прохладным сумеречным улицам, ноги автоматически двигались по незнакомым дорогам. Мысли не желали возникать в голове. Он зашел в аптеку, купил аспирин и двинулся дальше. Домой идти не хотелось. Он поймал себя на том, что напрягает слух, пытаясь расслышать шум проезжающих машин, разговоры других людей на улице. По какой-то причине ему особенно хотелось оказаться посреди шума, света и людей — всего, что могло бы привлечь внимание и облегчить боль в висках; боль, которая была всего лишь тусклой пустотой, с сияющей в ней яркой звездой.

Беспорядочные шаги преследовали его, пока он не двинулся в центр города. Приветственный лязг трамваев начал стихать, и только постоянное моргание позволяло держать глаза открытыми. Лихорадочное мигание глазами казалась Гарри единственным спасением в тот момент, когда даже звуки не могли привлечь его внимания.

Он с облегчением вошел в театр-водевиль, опустился в кресло и заставил себя смотреть последние кадры фильма, мелькавшие на экране. В конце он испытал неприятный шок, когда на экране появилась торговая марка компании-производителя с гербом из пяти звезд. В час ужина театр пустовал, и в темноте Гарри Клинтон проиграл битву с пятиконечным символом, который снова и снова появлялся между его внутренним взором и картинкой экрана снаружи.

Оркестр возвестил о начале представления, и на несколько минут Клинтон снова обрел покой.

Но главным актом — Клинтон поморщился, когда ведущий объявил об этом — стало личное появление кинозвезды.

Это было безумием. Кинозвезда вышла на сцену на фоне сверкающей звезды из серебряной фольги. Ярко освещенные пять серебряных точек болезненно поблескивали, и Клинтон не мог отвести глаз. Изображение насмехалось над ним, а блондинка, извиваясь на сцене в блестках, казалась частью самой звезды.

Клинтон укусил себя за руку, чтобы не закричать.

Его разум искал мысль — любую мысль, чтобы удержать его внимание, отвлечь его от мысли, которая поглотила его. И он проиграл в темноте.

Прежде чем представление закончилось, он поднялся и пошел по проходу. Он больше не был в сознании, не осознавал ни своих мыслей, ни действий. Он миновал ложи и вошел в коридор, ведущий за кулисы. Какая-то его часть двигалась медленно и осторожно. Все, что он видел, была большая сверкающая звезда — та, что засела в сознании и вставала между любым другим образом и реальностью. Он должен избавиться от звезды.

Он осторожно двинулся по пустующему коридору за кулисами.

Представление закончилось, и в коридоре никого не было. Он медленно подошел к двери, освещенной лампой, и остановился перед ней.

На двери гардеробной висела золотая звезда. Ее пять острых, как клыки, концов впивались в мозг. Он уставился на нее, затем толкнул дверь.

Блондинка сидела за туалетным столиком и ела. Клинтон ее не видел. Он видел звезду.

На столе стояло тяжелое зеркало с тупым концом. В углу примостилась большая крепкая трость. Клинтон не видел их. Зато заметил искусственный жезл в настенной подставке. Наконечник жезла усеивали пять шипов. Звезда. Клинтона не интересовали другие виды оружия. Когда дверь за ним закрылась, он медленно подошел и взял жезл.

Девушка обернулась. Клинтон увидел, как звезда загорелась ярче. Она встала, что-то сказала. Клинтон видел, как звезда приближается. Теперь достаточно близко. Какая-то его часть держала жезл. А потом, когда он опустил жезл, сон слился с реальностью. Один, два, три, четыре, пять раз — каждый раз какая-то часть отделялась от мучительной массы в его разуме. Потом осталось только пятно, которое стало красным — как лужа на полу, где чтото лежало.

Клинтон повернулся, открыл дверь, вышел в коридор и снова занял свое место в театре. Должно быть, он заснул, потому что, когда проснулся, последний спектакль уже закончился и в зале горел свет.

Он не помнил, как попал сюда и что здесь делал. И он не думал о звездах.

На следующий день в классе Гарри отказался сдавать тест, сказав профессору Бейму, что ему нездоровится. В то время он не знал для этого никакой причины, кроме того, что чувствовал себя усталым и неспособным к работе.

Он попросил отпустить его пораньше и отправился домой. Он даже не читал газет, а если бы и читал, то мог бы видеть сообщения о таинственной смерти отца Порнельски, убитого неизвестным религиозным фанатиком два дня назад. Он мог прочесть о втором убийстве, которое уже попало в заголовки газет — о странной смерти известной киноактрисы.

Гарри Клинтон ничего не замечал; он знал только, что устал, и совершенно не хотел продолжать эксперимент с экстрасенсорным восприятием. Он был уверен, что именно по этой причине у него недавно начались головные боли и провалы в памяти. Сегодня он был рад, что его разум свободен. Очутившись в своей комнате, серой, без окон, он прилег и почти наслаждался пустотой в голове.

Забавно — с тех пор как он занялся этими психологическими экспериментами, он много думал о своем собственном разуме. До этого он даже не знал, что тот у него есть. Ну ладно. Здесь было приятно и успокаивающе. Закрыв глаза, он наблюдал за двумя танцующими линиями параллельных завитушек — двумя серыми завитушками, извивающимися перед его обнаженным мозгом.

Две вьющиеся линии. Что они ему напоминают?

Салли.

Конечно, ее. Кудрявые волосы Салли. В последнее время он стал забывчивым — ведь он не видел Салли больше недели. Три дня назад миссис Джонсон, хозяйка дома, оставила ему под дверью записку, в которой говорилось, что Салли звонила в тот вечер, когда он куда-то уходил из-за головной боли. Бедный ребенок, она беспокоится о нем! Почему он так пренебрегал ею?

Теперь, когда он думал об этом — думал о серых линиях, — он не мог остановиться. Эта психологическая штука определенно развивает его концентрацию. Казалось, ему просто необходимо повидаться с Салли. Она должна быть дома в четверг днем. По четвергам занятия в биологической лаборатории заканчивались в одиннадцать. Он должен зайти и удивить ее. Он должен удивить Салли. Салли с вьющимися желтыми волосами. Два завитка сзади.

Длинные золотистые локоны. Старомодная девушка. Кудри.

Он уже шел по улице, поворачивая. Сеял мелкий туманный дождь, и, взглянув на улицу, Клинтон заметил следы от шин проезжающей машины. Они оставили две волнистые линии. Он собирался встретиться с Салли.

Еще один квартал. Волнистые линии. Они смешались с его мыслями о Салли. Две золотые гусеницы на шее. На ее белой шее.

Две волнистые линии.

Позвонить в колокольчик. Никого нет дома? Открой дверь, ее комната впереди.

Кудрявая бахрома на ковре под ногами. Кудрявые пальцы стучат в дверь. Вьющиеся линии двух красных губ, готовых к поцелую.

— О, Гарри, где ты был? Я так волновалась…

Кудри. На шее. Думай о Салли, а не о локонах.

— На что ты уставился? Ты выглядишь … забавно.

Надо потрогать завитки. Не хочу, но должен. Не могу думать, пока не почувствую.

Совсем не могу думать…

Только коснувшись локонов, Гарри Клинтон снова смог думать. Именно тогда он вспомнил все — и смерть священника, и звезду, и навязчивое смешение образа Салли с вьющимися линиями. Клинтон думал обо всем этом, потому что был потрясен, увидев свои собственные руки, вцепившиеся в локоны Салли! Локоны Салли, которые его руки обвили вокруг ее шеи и крепко сжали, чтобы задушить!

Клинтон понял. Даже когда он бежал по улицам, он знал. Теперь он мог думать слишком ясно. Он был во власти какой-то одержимости пятью символами на экстрасенсорных картах восприятия. Напряжение от угадывания этих символов с закрытыми глазами, день за днем в течение нескольких месяцев, в различных экспериментах; его способность вызывать правильные ментальные образы — все это вызвало какое-то ненормальное состояние, когда один или несколько символов возникали в голове без сознательных усилий вспомнить что-либо.

Это была привычка — думать о звезде, кресте, кривой линии, квадрате или круге.

Телепатия — что же это такое? Какая особая сила в мозгу помогала ему угадывать? Была ли это психическая сила или чужой разум подсказывал ему?

Какова бы ни была причина, дело перешло все границы. Он был беспомощен перед силой символов, он сам стал символами.

Когда его преследовал повторяющийся образ креста, он встретил священника, и какая-то часть его мозга отождествила святого человека с причиной его мучений. Он убил священника, чтобы стереть из памяти символ креста. И разве не инстинкт подсказал ему выбрать символическое оружие?

В водевильном театре он видел звезду. Из нескольких видов оружия, хранившихся в ее гардеробной, его побудил символизм булавы.

Действительно ли он виновен в подобных преступлениях? Или он был двойной личностью? Какой-то подсознательный инстинкт убийцы очень хитро руководил им при совершении убийств. Он сошел с ума?

Должно быть, так оно и было, раз он убил Салли. Боже правый, он убил ее! Вот почему он бежал. Никто его не видел. Ее вьющиеся волосы, две волнистые линии на шее, извивающиеся в его мозгу — он был вынужден стереть эти ползущие волнистые линии из памяти. Символично, он сделал это после ее смерти.

Была и другая проблема. Он не прошел тест. Одна только мысль о Салли в этот последний раз вызвала у него тождество с символом. А ведь еще оставались круг и квадрат. Совершит ли он новые убийства из-за этих образов?

Он задыхался от усталости, лежа на кровати в своей комнате.

Убьет ли он еще двоих? Что он мог сделать, чтобы предотвратить это?

Нужно бросать опыты. Без сомнения. И держаться подальше от всего, что может быть хоть отдаленно связано с последними двумя символами. Кажется, ему больше нельзя играть в покер с тремя парнями в холле. Они сидели за квадратным столом, и их было четверо. Это может означать площадь. Или фишки могут указать на круг. Толстяк мог вызвать образ круга. Или даже фраза «классный парень»[14], обращенная к какому-нибудь человеку, могла вывести его из себя.

Еще ему и правда нужен надежный человек. Он должен был кому-то об этом рассказать. Так ведь это делают в психиатрии, не так ли? Старая идея исповеди. Кому можно доверять? Кому он мог сказать? Конечно, он изложит дело гипотетически и все прояснит. Но кому?

Профессор Бейм. Да, Бейм был логичным человеком. Он знал обо всем этом. Клинтону все равно придется встретиться с ним, чтобы бросить занятия. И, возможно, Бейм знал выход.

Должен быть выход, и немедленно. Убийства не могли продолжаться. Он сходил с ума. Все это было безумием, и в любую минуту мучительные образы могли вернуться, чтобы стереть все мысли и рассудок.

Почему бы не пойти сейчас?

Клинтон встал и быстро вышел из комнаты, из дома и направился по улице к кампусу университета.

Было четыре часа.

Он убил Салли в половине третьего.

Это была абсурдная мысль. Полтора часа назад он убил женщину. Теперь он собирался — что он собирался делать?

О да, увидеть Бейма. Старый добрый Бейм. Он знает, как помочь.

Занятия закончились, профессор будет работать в своем кабинете.

Впереди маячила широкая дверь кабинета. Она была очень широкой.

Почти квадратный.

Клинтон вошел. Бейм сидел за столом, ссутулив квадратные плечи. О нет. Не надо думать о квадратах.

— Здравствуйте, профессор.

Не думай о квадратной челюсти.

— Я хотел поговорить с тобой.

Придумай что-нибудь другое, быстро. Что он делает? О да, он разложил карты на столе. Почему карты квадратные!

— Ваши карты квадратные, профессор.

Что он сказал? Карты квадратные. Профессор Бейм научил меня думать о квадратах. Профессор Бейм будет играть со мной в открытую. Профессор Бейм — квадрат.

— В чем дело? Не бойтесь, профессор.

Профессор Квадрат … нет, Бейм … он боится. Отступает.

Как я выгляжу? Что я делаю? Он пятится к окну. Окно, думай о чем угодно, только не о профессоре Бейме. Думай об окне.

Окно — квадратное.

Бейм пятится к открытому квадратному окну.

Квадрат напротив квадрата.

Сведение счетов.

— Профессор, я…

Профессор упал. Перевернулся. Сложился — почему он больше не квадратный. Теперь он обмяк.

Что ж. Это было легко. Он исчез. Просто. Теперь, надо избавиться от этого проклятого круга.

Клинтон был почти счастлив, когда выскользнул через боковой вход. Он медленно возвращался домой и даже слышал, как мальчишка-газетчик на углу Хейла и Джефферсона кричит: Эстра!

Убивство Ридалла Бута! Студентка-найденамегтвой! Экстрааа!

Он не купил газету. Он знал все об убийстве. Обо всех убийствах. Но его беспокоило то, что он не знал о следующем.

Так должно быть. Просто должно быть. Он должен избавиться от круга. Тогда он снова будет в порядке. Каким-то образом он понимал, что все это неправильно, но так было необходимо. Человек не может жить, когда его разум охвачен огнем непонятных образов. Эта его особая сила — психическая способность угадывать — была чем-то чуждым и злым.

Бедняга Бейм, неужели он и в самом деле осознал всю мощь тех сил, которыми манипулировал? Конечно, он многого не подозревал. Должно быть, у него возникли подозрения, когда он вышел в окно. Возможно, теперь он знал.

Все это было из-за некой грани. Клинтон не знал и не мог контролировать ее. Забавная идея. Предположим, это действительно было его «экстрасенсорное восприятие», эта его способность угадывать. Предположим, что так оно и есть и что оно не предназначено для людей. Кто-то или что-то может его оберегать. Или, может быть, эта способность просто открыла новую часть разума таким образом, что старая оказалась неспособна управлять или контролировать действия своего аугментированного «я»?

Здесь крылось что-то темное, и Клинтон не хотел влезать в это. Соверши убийство, избавься от последнего образа, забудь обо всем — сотри круг и освободись.

Кто станет жертвой?

Лунолицый муж миссис Джонсон, хозяйки?

Роджерс, парень с бритой головой и круглым черепом?

Круг — символ бесконечности, вечности. Вся жизнь — это круг.

Искривленное пространство. Искривленное существование.

Круглый. Круглые и черные.

Вверх по лестнице, вокруг комнаты.

Подумай о круге, чтобы он мог дать ключ к выходу. Освободи разум.

Это будет спланированное, преднамеренное убийство. Почему бы и нет? В ящике лежал пистолет. Пушка.

Клинтон достал пистолет, зарядил его патронами и заглянул в круглое отверстие в стволе.

Он изо всех сил старался думать о человеке, которого собирался убить, и, как ни странно, ни одна мысль не приходила ему в голову, хотя к этому времени он уже ясно видел круг в своем сознании и впервые по-настоящему обрадовался боли. Пылающий круг сверкал, кружился, кружился и кружился, пока он смотрел в темное круглое дуло пистолета.

Именно тогда он услышал звуки внизу и топот ног на лестнице.

Он медленно осознал правду. За ним пришли. В конце концов, четыре убийства — пребывая в оцепенении, он, должно быть, оставил много улик. Теперь за ним пришли.

Но они не могли. Они не могли арестовать его сейчас. Не сейчас, когда круг плотно сжимался вокруг его разума. Сначала он должен избавиться от круга, обрести покой. Потому что они запрут его на всю оставшуюся жизнь в сумасшедшем доме, а он не мог вынести там ничего, кроме мысли о круге. Они уже поднимались по лестнице.

Кто? Что? Клинтон вскочил и метнулся вперед с пистолетом в руке. По кругу комнаты.

Его внимание привлекло что-то яркое. Нечто яркое и круглое, как и кружок в его голове. Он попытался разглядеть это. Да. Да.

Он увидел. Это было зеркало — серебряный круг зеркала над бюро.

Он уставился в него.

В серебряном круге он увидел себя — собственную круглую голову.

В дверь постучали.

Но Клинтон смотрел в серебряный круг на свою круглую голову. Он уставился в темный круг дула. Приложил круглое дуло к круглой голове и посмотрел в круглое зеркало, как бы ища подтверждения.

Да, так было правильно.

— Откройте во имя закона!

Он нашел пятый символ. Это был круг жизни — возвращение к самому себе. Он сам был последним символом. Теперь он сотрет это, и обретет покой.

Гарри Клинтон послал круглую пулю в свой округленный разум.

Каким бы ни был источник его экстрасенсорного восприятия, догадка пришла к нему в самом конце.

Перевод: К. Луковкин

Бездонный пруд[15]

Robert Bloch. «The Bottomless Pool», 1939.

С моей стороны было бы глупо писать это ради спасения жизни. Конечно, мне предъявят обвинение в убийстве, но они не смогут найти тело. А значит, меня, в конце концов, освободят.

Но есть шанс, что меня могут задержать, чтобы внимательно выслушать. Вот причина, по которой я должен написать этот отчет и приложить его к другим бумагам. Он может помочь убедить должностных лиц в ходе расследования. И этих чиновников надо убедить.

Надо, потому что есть дело, которое они обязаны выполнить.

Необходимо, чтобы они прислушались к моим просьбам и заколотили досками бездонный пруд у болота за лесом Причарда. Они должны заколотить пруд, осушить болото и отгородить его, если не получится уничтожить. Иначе, клянусь, это правда, произойдут новые трагедии. И пока эту черную лужу не затопят, я никогда не найду утешения в крепком сне, но буду мучиться от видений той твари с болота — порождения тьмы, которое забрало жизнь у моего друга Мартина Эйлеторпа.

Было время, когда я жил в мире. Похоже на насмешку. У моего друга Мартина был «период спада» — он зарабатывал на жизнь писательством, — и я пригласил его на восток, поскольку думал, что в моем доме мы найдем умиротворяющее спокойствие.

Мой коттедж расположен рядом с Милл Брук, недалеко от Конкорда. Мартину, рассуждал я, понравится бродить по лесам Причарда, а осенью сельская местность Новой Англии обретает мягкую красоту, способствующую успокоению расшатанных нервов.

Когда вспоминаю, как готовился к его приезду, это кажется мрачной шуткой. Я так старательно оборудовал его комнату, стремясь к тишине, что даже послал в город за бесшумным переносным устройством, заменяющим обычную пишущую машинку.

Когда Мартин приехал в конце августа, он был не здоров. Его высокая, обычно худощавая фигура выглядела изможденной, глаза за стеклами очков ввалились, а привычная улыбка, казалось, утонула в печали. Он слишком много курил, и когда держал сигарету, серые спирали поднимались от ее кончика неровно — из-за дрожащей руки.

Я изо всех сил старался скрыть свое беспокойство по поводу его изменившейся внешности. Он работал над романом и днем пытался выполнять обязанности библиотекаря. Я понял, что он совершенно выбился из сил и в последнее время не в состоянии продолжать писать. Удивительно, что творчество может сделать с человеком такого своеобразного темперамента, как Мартин. Он был иссушен — лишен жизненных сил, как будто посвящал ночи визитам вампира или суккуба, а не писательству.

Неплохое сравнение, ведь Мартин Эйлеторп писал фантастические романы. Он работал интенсивно, и это была его, а не моя теория, утверждавшая, будто писательская фантазия отнимает у автора больше, чем работа в любой другой области. Его собственная персона, несомненно, хорошо подтверждала эту теорию.

Я сделал для него все, что мог: старательно избегал любых тем, которые могли иметь отношение к его работе; не показал ему ничего из моих последних литературных опытов. Запер все свои справочники и журналы, и не позволял ему говорить о своей книге. Я уговаривал его отдохнуть, спорил и внушал мысль о том, что упражнения на свежем воздухе следует чередовать со сном. Через неделю или около того я постепенно разнообразил наше меню и уговаривал его больше есть. Это сработало. К концу сентября к нему вернулось его обычное состояние, и он снова был здоров.

Между прочим, я и сам набрал шесть фунтов.

Вскоре я предложил ему совершать ежедневные прогулки по окрестным лесам. Мартин ухватился за эту идею, и я впервые узнал, что мальчиком он часто проводил лето у родственников в Конкорде. Казалось, по мере того как здоровье моего друга улучшалось, ему не терпелось вернуться к знакомым местам. Хоть я и провел в своем коттедже больше года, меня поразили неожиданные тайны сельской местности, которые он раскрыл. Вскоре он стал моим проводником, а я — кротким посетителем местных святынь.

По мере того, как улучшалось физическое состояние, просыпались и его творческие силы. Через несколько недель он снова рассказывал мне истории и замыслы, а к концу месяца буквально закусил удила, горя желанием снова взяться за дело и написать несколько рассказов. Хотя я держался, сколько мог, он настоял, чтобы ему было разрешено пользоваться моей пишущей машинкой, и наши ежедневные прогулки теперь были заполнены разговорами о предполагаемой работе и планах рассказов. А потом наши походы и его интересы совпали — роковым образом. Однажды утром после завтрака Мартин вошел в мою комнату и рывком поднял меня со стула.

— Пошли, — поторопил он. — Солнце высоко, и мы отправляемся на небольшую прогулку.

— Куда? — спросил я. — Разве мы еще не обошли все местные достопримечательности?

— Это не экскурсия, — ответил он, улыбаясь. — Это секрет. Держу пари, что есть место, которое ты никогда не видел, и всего в миле отсюда.

— Сомневаюсь, — сказал я. — Что за место?

Мартин изобразил на лице мелодраматическую мрачность.

— Оно называется бездонным прудом, — прошептал он.

— Что за шутка?

— Я серьезно. Это на болоте к югу от леса Причарда. Я помню, как наша банда исследовала ее во время каких-то летних каникул, когда я был здесь ребенком. Это странное место — Джордж Грейвс остерегал нас держаться от него подальше, когда мы сказали ему, что побывали там. Он был единственным взрослым, с кем мы говорили об этом, и именно он назвал то место «бездонным прудом».

Он упомянул об Уолден-Понде — местечке в Конкорде, где Торо проводил свои исследования природы, — и тот тоже утверждал, что обнаружил бездонный пруд. Он расположен в ложбине среди холмов, не имеет ни устья, ни истока, но вода в нем всегда свежая.

Тому причиной, без сомнения, родники и подземная река; ледник создал здесь несколько странных аномалий. Но Грейвс сказал, что государственные инженеры однажды приезжали в Уолден, чтобы провести замеры, и глубина пруда оказалась больше, чем их самые длинные зонды. Вот что он понимал под «бездонностью» пруда, и сказал тогда, что пруд, находящийся в лесу Причарда, был похож этот.

Видишь ли, предостережение Джорджа Грейвса только подогрело наш интерес к этому месту. Наверно, таковы дети вообще.

Мы собрали все лески, какие только могли достать, связали их и снабдили свинцовым грузом на одном конце. Затем мы опустили его в ту стоячую черную лужу на болоте. Но дна так и не достали!

Ну, нас это напугало — местечко-то жутковатое — и мы восприняли предупреждение более серьезно. Я никогда не возвращался туда.

То было мое последнее лето в Конкорде — и я постепенно потерял друзей-мальчишек из виду. Однажды прочел в письме, что на следующий год Сэм Дьюи исчез в болоте. Сэм был тем парнем, кто предложил нам провести зондирование. Конечно, я не думаю, что его исчезновение имело какую-то связь с интересом к бездонному пруду, хотя, возможно, и имело. Он был безрассуден, и Джордж Грейвс, предупреждая нас, намекнул что-то о людях, которые упали туда.

Я слушал всю эту историю с умеренным интересом. Но Мартин казался искренне заинтригованным.

— Пойдем посмотрим на это место, — предложил он. — Оно и впрямь странное, у меня есть предчувствие, что с ним связана какая-то история.

Я встал и послушно надел сапоги. В своих одиноких скитаниях я избегал грязных, поросших лесом глубин старого болота, и только для того, чтобы развлечь моего гостя, согласился исполнить его просьбу. Мы двинулись на юг и вскоре достигли края болота.

Место было жутким. Ветви мертвых деревьев закрывали солнечный свет, и только бледные призраки его лучей бродили по темным болотным лощинам. Гнилые бревна и скользкие ползучие растения покрывали топь и зыбучие пески, по которым я брел за Мартином. Детская память вела его правильно, так что он избегал серых, пузырящихся пятен более глубокого ила. Эйлертоп отметил этот факт, удивившись тому, что после стольких лет ничего, казалось, не изменилось.

Сначала меня поразили физические преграды, с которыми мы столкнулись. Постепенно, однако, по мере того, как мы углублялись в темное болото, я стал больше осознавать другие, менее осязаемые вещи. Место выглядело гиблым и пахло гнилью и разложением. Мох и грибовидные наросты цеплялись за серые стволы деревьев; раздутые поганки вздымали мясистые мертвые головы на толстых стебельчатых шеях, торчащих из ила. Бульканье болотных газов под нашими сапогами сопровождалось тихим звуком, или, скорее, шумом, который, казалось, усиливал тишину и в то же время был ее частью. В ветвях не было ветра, и мы не заметили в этих краях ни птиц, ни животных.

И все же когда-то здесь была жизнь, потому что вскоре мы наткнулись на ветхую старую изгородь, которая беспорядочно петляла по нижнему болоту. Мартин, подозвав меня, повернулся и пошел вдоль извилистых деревянных очертаний, пока не достиг ивы, склонившейся над землей. И там, в глубокой, темной тени древних ветвей, лежал бездонный пруд.

Он оказался маленьким — всего шесть футов в поперечнике — и черным. Черная как смоль вода, неподвижная. Пруд походил на большой немигающий глаз, зрачок которого покрывала отвратительная зеленая пена.

Подобное сравнение довольно фантастично — но что-то во внешнем виде бассейна вдохновило меня на такие мысли. Это было странно, и как-то неестественно. Нехорошо, что этот маленький пруд оказался здесь, на болоте, и, конечно, он выглядел таким же зловещим, как любое другое природное образование, которое я когда-либо видел.

Несколько мгновений Мартин стоял, вглядываясь вглубь.

— Вода тоже черная, — пробормотал он — странно, что в тишине человеческий голос всегда звучит приглушенно.

— Черная, как чернила, — добавил он и опустил руку в бассейн, стряхивая пену и собирая тёмные капли, чтобы я увидел. Вода и правда была черной, и разложившееся в ней вещество придавало ей вид испещренной темно-зелеными прожилками воды.

— Место достаточно жуткое для тебя? — спросил Мартин.

Я кивнул.

— Оно и нас напугало, когда мы были детьми, — заметил он. — И я бы сейчас не был так уверен в своей реакции. Однако какая обстановка для рассказа!

— Возможно.

Теперь я смотрел в безмолвную воду и гадал, что вызвало во мне желание развернуться и убежать. Собственные нервы оказались слабыми? Я поспешно отвел взгляд.

— Смотри! — крикнул Мартин. На самом деле он произнес слова нормальным голосом, но в отличие от нашего прежнего приглушенного бормотания, то был крик.

— Глянь-ка на ящерицу! — воскликнул он. И действительно, поверхность черной воды расступилась с расширяющейся рябью, и появилась какая-то маленькая темная ящерица. Она лежала на спине, словно мертвая. Я протянул руку, взял ее и вытащил.

— Да ведь к ней прикреплена нить! — ахнул я.

Нитка уходила в воду. В этот момент кто-то потянул за нить из пруда. Он вырвал маленькую мертвую рептилию прямо из моих рук, но что-то прикрепленное к ней зацепилось за мой плащ, прорезало его и больно впилось в бок. Крюк!

— Я попался! — воскликнул я, шагнув к бассейну, чтобы облегчить боль от укола в бок. Но теперь нить натянулась и короткими рывками тянула меня к краю черного бассейна. Я схватил ее обеими руками, уперся ногами в самый край, и откинулся назад. Но дерн, на котором я стоял, осыпался, и я скользнул ногами вперед, словно в стигийские воды.

— Помоги! — воскликнул я.

Мартин прыгнул вперед и схватил меня. Мощным рывком он вытащил меня обратно на берег. Вода стекала по моему телу, и теплая кровь обжигала глубокую рану в боку. Я чувствовал слабость. Мартин тихо ругался, намазывая йодом порез под моей рубашкой, а я громко бранился от боли. Никто из нас пока не был готов говорить, но внезапно Мартин повернул голову и снова бросился к краю бассейна. Он молча указал рукой. Еще одна ящерица, крупнее первой, поднялась на поверхность пруда. Она покачивалась и, казалось, манила. Мартин нахмурился, указал на мой израненный крюком бок и прорычал одно-единственное слово:

— Наживка!

Наживка? Какая еще наживка? Ящерица? Я презрительно фыркнул. Но всю дорогу домой мы дивились случившемуся. Мы спорили, пока я переодевался в сухую одежду; спорили, пока я перевязывал бок; размышляли во время ленча, и лихорадочно спорили весь долгий день.

У Мартина, человека с богатым воображением, возникло с дюжину фантастических теорий. Кто ловил рыбу в глубине бездонного бассейна? Да еще и с крючками? Что-то жило в бассейне.

Может, их было несколько. Что-то ловило людей. Разве в детстве Джордж Грейвс не намекал на исчезновения? И разве Сэм Дьюи не исчез возле болота? Что-то в бассейне расставляло ловушки на людей — нанизывало ящериц на крючки и использовало нить.

Бездонный пруд вел в подземелья, и там таилась жизнь. Так, полушутя, высказался Мартин… На что я дал очевидные ответы.

Крючком и леской пользовался какой-то рыбак. Она упала в воду.

Возможно, ящерица была случайно насажена на крючок, поднялась на поверхность и вытащила леску. Я ухватился за нее, зацепился, и коряга, запутав конец лески под водой, потянула меня в бассейн.

— А как насчет второй ящерицы, которую мы видели? — мягко намекнул Мартин.

Я молчал. Мартин на мгновение помрачнел, прежде чем продолжить.

— Помню, как мальчишкой ловил щуку. Лодка качнулась. Мне тогда было всего девять лет, но я был ловким рыбаком. В тот день я поймал на крючок большую щуку — но и она поймала меня.

Я непонимающе посмотрел на него.

— Как это? — спросил я.

— Леска обвилась вокруг моей ноги, и рыба вытащила меня из лодки, — засмеялся он. Затем, посерьезнев, продолжал: — Если бы я был рыбой, и хотел поймать рыбака, я бы запутал его нитью.

Возьмем, к примеру, бездонный пруд. Если бы я хотел поймать того, кто или что ловит меня снизу, я бы схватил эту приманку в виде ящерицы и позволил ей затащить меня в бассейн. Потом натянул нить еще и привязал бы ее к лебедке. А потом отпустил бы крючок. Внезапное освобождение может вывести рыбака из равновесия и запутать его. Затем, быстро намотав брашпиль, я вытащил бы его на поверхность.

— Но это же абсурд, — начал я. — В этом бездонном пруду нет рыбака — это исключено, и, кроме того, он просто не может быть рыбаком…

— А что насчет твоего оцарапанного бока, не болит? — саркастически вставил Мартин.

— О, давай забудем об этом, — проворчал я.

Но я не забыл. В ту ночь мне приснился сон. И Мартин тоже не забыл. Он провел полночи за пишущей машинкой, делая заметки для рассказа. Однако никто из нас больше не заговаривал о бездонном пруде. На следующий день я проснулся с небольшой температурой. Рана в боку немного воспалилась, и я лежал в постели, смачивая ее горячей тканью, чтобы уменьшить отек. Мартин, убедившись, что я не совсем беспомощен, объявил о намерении прогуляться.

— Хочу побеседовать с несколькими старожилами об этом месте, — сказал он.

— Приготовься к байкам. — Я забыл, что именно сказал, но знаю, что пытался рассмешить его из любопытства. Втайне я был очень встревожен. Мои сны были не из приятных, и бездонный пруд играл в них слишком заметную роль. На мгновение мне показалось, что Мартин собирается опробовать свою теорию рыбной ловли. Он казался почти фанатично заинтересованным; человек его темперамента может быть сильно подвержен влиянию воображаемых теорий.

Он отправился для проведения своего предполагаемого расследования, а я провел долгий день в дремоте и сновидениях.

Было уже далеко за полдень, когда он вернулся, коротко поздоровался со мной и ушел в другую комнату. Через несколько мгновений я услышал вибрацию от бесшумной пишущей машинки.

Поднявшись, я приготовил ужин. Мы ели очень мало; лихорадка лишила меня аппетита, а Мартин, казалось, был так взволнован, что еда его не интересовала.

Он почти сразу же пустился излагать длинный поток сплетен, которых нахватался за день. Старина Берт Пикенс, живший неподалеку от дамбы, водил знакомство с родителями Мартина; он рассказывал моему другу старые колониальные сказки и даже кое-что из индейских преданий, которые слышал мальчишкой в семидесятых. Ходили слухи о болотах к югу от леса, о конкретных случаях исчезновений, уходящих корнями в глубь народной памяти.

Навестив бабушку Мерсер, Мартин уговорил вечно болтливую старуху рассказать историю своей семьи. Старуха гордилась тем, что ее чистая кровь когда-то породила мученицу времен колдовской истерии в Салеме, и самым серьезным образом предупредила Мартина о старом пруде. Именно от нее он услышал об индейских ритуалах на болоте, где воины иногда приносили жертвы Богу ямы, который, как они верили, обитал в пруду, и бросали тела в воду.

Я видел, что Мартина впечатлили эти сведения даже больше, чем он признавался; он был очень активен в сочинении своей истории, так что она обрела почти узнаваемые очертания. Он процитировал по памяти слова Коттона Мэзера, о «вратах в ад и отверстиях в земле, ведущих в долины проклятых». В самом деле, Эйлертоп сочинил прекрасный рассказ о пруде и сделал это так ловко, что я был вынужден заключить, что он наполовину поверил в некоторые из услышанных историй.

— Я напишу все сегодня вечером, — сказал он мне. — Но придется еще раз осмотреть это место. Знаешь, во всем этом есть что-то завораживающее — это настоящая тайна. Разве не было бы замечательно, если бы в моих теориях о рыбалке имелась доля правды? В конце концов, не могут же эти ящерицы сами делать крючки и нити. И некоторые из этих бабушкиных сказок вполне достоверны.

Я промолчал и рано лег спать, оставив Мартина печатать в соседней комнате, как он и планировал. Мой сон был неспокоен, должно быть, около полуночи я проснулся в холодном поту и, спотыкаясь, пошел на кухню за водой. В доме было темно и тихо.

Я прошел в комнату Мартина и, вздрогнув, увидел, что его кровать пуста.

Лихорадка исчезла. С необъяснимым ужасом я понял, что Мартин ушел. И я знал, куда он отправился. Первой мыслью было, что я переоценил его исцеление. Возможно, он все еще был психически болен; болотная заводь произвела на моего друга болезненное впечатление. Заблуждение могло бы побудить его к тому, чтобы увидеть это место при лунном свете, ради ощущения атмосферы истории.

Я вернулся в постель, но не заснул. Все ждал, когда он вернется. Ночь выдалась долгой. Я дрожал от лихорадки и затаённого страха. Нехорошо бродить ночью по болоту в одиночестве. Зыбучие пески и туман, не говоря уже о возможности наткнуться на какого-нибудь бродягу, делали эту затею опасной. Но по прошествии часа я обнаружил, что меня беспокоит вовсе даже не реальные, очевидные угрозы. Я стал думать только о самой заводи и о приманке на ее черной поверхности. И тут меня охватила беспричинная паника. Я встал, закутался, натянул сапоги, закрепил на поясе фонарик и выбежал.

Клянусь, я не ощущал течения времени в ночном путешествии по лесу. Мне показалось, что прошло всего одно лихорадочное мгновение, прежде чем я углубился в черные дебри, окаймлявшие болото; лишь одно туманное мгновение, прежде чем я метался от кочки к кочке в поднимающемся тумане, выкрикивая имя Мартина. Только лягушки квакали в ответ.

Затем я пошел вдоль изгороди и, наконец, ухватился за ствол ивы, глядя вниз на берег пруда — мокрую грязь, где виднелись свежие отпечатки человеческих ног. Они смотрели только в одну сторону — по направлению к пруду. И по мере приближения к краю они становились расплывчатыми, как будто кто-то тащил человека за собой… Затем затянул в черную, безмолвную воду, из которой теперь медленно, медленно поднимались крошечные пузырьки…

Я закричал и убежал в ночь.

На следующий день меня охватила лихорадка. Но я был рад, потому что жар не давал слишком много думать — размышлять о том, что случилось, и о том, что я планировал сделать.

Я не рассматривал возможность самоубийства своего друга — не тогда, когда читал отпечатанные на машинке заметки Мартина, написанные накануне вечером. В них содержалась вся история его умозаключений, и имелись удивительные намеки на то, что он ожидал извлечь из глубин пруда. Наконец в записках он повел речь о своем желании снова посетить таинственное место и поймать ящерицу для осмотра — проверить, не принадлежит ли она к известному виду, а также определить, как именно она была умерщвлена. Еще ему нужна была нить и один из крючков. А потом он попробует осуществить свой план. Потому что мой друг определенно намеревался использовать трюк с брашпилем. Я узнал, что еще до того, как утро закончилось, грузовик доставил заказ из города.

Мне стало плохо, когда я подписывался именем Мартина за заказ. Я вдруг представил себе, как прошлой ночью он стоял у пруда, ожидая появления приманки, потом нагнулся, чтобы вытащить рептилию, и его поймали и потащили… Нет, это не самоубийство. Это было убийство. Но каким образом? Сквозь жгучий бред пришел ответ — картины, вызванные индейскими легендами и колдовским шепотом. Подводный обитатель, отлавливающий любопытных людей. Трещина в земной коре, ведущая в какую-то адскую подземную пещеру.

И Мартин спускается, спускается в чернильную воду на конце крючка, чтобы быть схваченным — чем? Я выясню. Брашпиль и план Мартина — он будет отомщен по своему же плану, собственным орудием. Должно быть, я слегка тронулся умом. День шел своим чередом, и я много разговаривал и смеялся про себя. В сумерках собрал снаряжение и отправился к болоту. Когда я вышел из леса Причарда, уже поднимался нездоровый ночной туман, но, несмотря на лихорадку, я продолжал идти. Я продвигался сквозь кошмар. Когда же, спотыкаясь, брел по болоту, невидимые лягушки квакали мрачную литанию. Со всех сторон тускло поднимались тонкие струйки тумана, и дымчатый морок висел над головой. Я барахтался в серой темноте, волоча за собой брашпиль.

Часто приходилось погружаться по щиколотку в лужи пузырящейся слизи. Все вокруг меня в ночи дышало гнилью, разложением и смертью, и я помню, как думал, что это гнилое болото было лишь рамкой, фоном, оправой для черного камня бездонной ямы.

Но туман и жар в висках объясняли подобные дикие фантазии.

Туман и лихорадка вызвали во мне невыразимое отвращение, когда я впервые узрел черные воды чернильной пропасти в центре болота. Туман и лихорадка так одурманили меня, что я монотонно ругался, привязывая брашпиль к большому бревну, стоявшему на берегу. Короткая веревка от барабана брашпиля тянулась к краю бассейна и заканчивалась зажимом. Какая-то отстраненная часть моего сознания выполняла эти операции с методической точностью, а другая часть побуждала посылать проклятия, когда я сидел на корточках в лесной темноте вздымающегося, дышащего болота.

Зыбучие пески под ногами гудели и стонали, и я вспоминаю, как в голове возникла дикая картина. Передо мной возник фантастический образ: будто я скорчился на коже какого-то гигантского чудовища, словно само болото было шкурой огромного зверя, а бездонная черная яма — крошечной ранкой в плоти, как от укола булавкой. Но и это тоже породил туман и жар.

Приготовления были завершены. Я даже не взглянул на покрытую пеной поверхность пруда — настолько был уверен в том, что должен увидеть. Теперь, когда барабан был готов к работе, а брашпиль надежно закреплен, я вгляделся в темные глубины и включил фонарик, висевший у меня на поясе. Его лучи осветили плавающее голубое тело крошечной ящерицы, монотонно покачивающееся на поверхности загадочных вод. Оно плавало, поднимаясь и опускаясь в неподвижной воде. И этот факт внушил мне ужасный страх оттого, что история бедного Мартина подтвердится.

Я уставился на мёртвое существо, борясь с мороком и лихорадкой, которые создавали серый туман в моем мозгу, пока единственной мыслью не стало паническое желание убежать. Я раскачивался на каблуках, желая с криком бежать через болото туда, где природа здорова и дружелюбна. А потом полез в карман за кусачками, найденными на столе Мартина. По какой-то абсурдной причине холод обычного металла успокоил меня. Свободной рукой я схватил голубую ящерицу. Я вытащил тело из воды в луче фонарика на берегу — и ясный желтый луч рассекла черная линия. Ящерица была привязана! Схватив зажим, лежавший неподалеку, я быстро прикрепил нить к лебедке. Потом обеими руками дернул за нить и потянул. Дрожь пробежала по телу, потому что я почувствовал ужасный, безошибочный ответ с другого конца нити! Она напряглась, дернулась в воде. Кто-то внизу тянул за нее. Кто-то рыбачил! Но кто? И как глубоко внизу? Тяга была сильной. Во внезапном отчаянии я почувствовал, как мои каблуки заскользили по берегу.

Мощные толчки приближали меня к черному краю этого темного, неподвижного пруда. Со вздохом я отпустил нить, и та нырнула обратно в воду. Перед моим мысленным взором возникла глупое, бессмысленное видение рыбака, стоящего на пристани, а затем падающего навзничь, когда улов отпускает леску. Это была идиотская картина, потому что на дне бездонного пруда не могло быть рыбака. Или он мог быть? Скоро я выясню это. Нить упала, затем достигла места, где я привязал ее к лебедке. Там она щелкнула от натяжения.

Рыбак потерял равновесие. Он попался на крючок. Я невесело рассмеялся при этой безумной мысли. Потом взялся за ручку лебедки, повернул барабан и почувствовал, как чудовищное давление натягивает нить, пока она снова не вытянулась в линию прямо в луче фонарика.

Натянутая нить в черной воде бассейна начала раскачиваться взад-вперед. Я вертел и вертел ручку лебедки; сотни, тысячи оборотов совершались в нарастающем безумии — ибо теперь я отчаянно осознавал, что каждый поворот приближал меня все ближе и ближе к тайне бездонного пруда. Внезапно лебедку заклинило.

Я в ужасе уставился на нее, потом увидел, что барабан полон. Затем я прыгнул вперед и схватил остатки нити руками. Это заняло секунду, но я словно прожил год. Сквозь лихорадку и туман я увидел то, что ожидал обнаружить на конце нити.

Раздутое тело Мартина, синее и распухшее, с линией, зажатой между стиснутыми зубами… бесформенное тело ребенка, давно увязшего в слизи ямы… морское чудовище… Но нет, этого не может быть. Там, внизу, был рыбак, который ловко наживлял этот крючок и посылал прочнейшую нить вверх, чтобы ловить детей, бродяг и любопытных мужчин. Рыбак поймал Мартина и теперь запутался в своей нити. Рыбак в черном бездонном пруду; и я вытаскивал его оттуда. Лучи фонарика на берегу теперь отражались от поверхности пенистых вод, но вот они исчезли. Блики от лучей пузырились и кружились в водоворотах, и черная слизь поднималась вверх, когда я наматывал на руки режущую нить. Мне сопротивлялась неимоверная сила, и только страх заставлял меня усиливать хватку. В этот момент я с радостью отпустил бы нить, но от ужаса мои мышцы напряглись. Медленно, неумолимо я в жёлтом свете фонарика вытянул из воды последнюю часть нити.

Рыбак явился… Не помню, кричал ли я вслух, но этот звук был вызван абсолютным страхом, который звенел и разбивался в моем мозгу. Ибо я увидел существо из пруда — увидел перетянутую шею, вокруг которой была намотана нить, что и позволило вытащить Рыбака наверх. Я увидел, что заполнило шестифутовую поверхность пруда, когда оно появилось. Это была голова, которую могли породить только ночные кошмары. Не человек, не рептилия, не лягушка — тем не менее, у Рыбака были большие выпученные желтые глаза, и морда, как у ящера, покрытая зеленоватой кожей, блестевшей на фоне желтого света.

Чудовищные выпученные глаза дико закатились и расширились в агонии, когда существо открыло свою огромную пасть в беззвучном, задыхающемся вздохе. Я уставился в красную пасть с клыками, не принадлежавшими ни одному зверю, известному науке, и в этот момент меня охватило тошнотворное осознание: это и был Рыбак! Лишь на мгновение эта гигантская блестящая голова поднялась над водами пруда — потом мои руки заскользили, нить с пронзительным звоном лопнула, и рыбак с громовым всплеском слизи погрузился в бурлящие черные волны. Я тупо уставился в пруд, где успокаивалась вода. Больше я ничего не видел, и не желал видеть.

Я не хотел знать, что за ужасная жизнь процветала на дне этого пруда — где бы оно ни находилось. Мне не хотелось размышлять о хитроумии первобытного существа, которое вплоть до сего дня вылавливало людей из своего логова в черной глубине. Я не думал, что смогу вынести предположения, которые теперь требовали осмысления. Было ли это единственное существо в своем роде, или их там было больше? Какое извращение законов природы допускало их существование в темных глубинах, и что за жуткий разум побуждал этих древних тварей ставить приманки на людей? Имелись ли еще отверстия в земной коре, подобные этому, через которые подземное безумие могло добраться до людей? Но больше всего я старался не думать о развороченных берегах пруда и о причинах этого явления. Голова всплывшего чудовища заполнила пруд. Берега же были разворочены плечами — шестифутовый пруд оказался недостаточно широк, чтобы пропустить все тело монстра. Туман и лихорадка милосердно избавили меня от этого. Знаю, что бросил брашпиль в пруд, он резко пошел ко дну, и я смутно помню, как побежал назад через болото.

Следующие несколько дней я болел, а потом приехала полиция, и я рассказал им все, на что осмелился. Они видели пруд, но не поделились со мной мнением насчет него. Сегодня я рассказал им больше и скоро расскажу все, что знаю, — не для того, чтобы сохранить свою свободу, а потому, что теперь я хочу, чтобы это место было заколочено. Так и должно быть, иначе другие увидят приманку. Оно должно быть заколочено, потому что его невозможно засыпать.

Скоро я расскажу им, или пусть читают эти записи. Они могут считать меня сумасшедшим, если хотят, но я верю, что им хватит ума действовать, и действовать быстро. Может быть, если они и тогда не поверят, я покажу им крюк, который у меня есть, — крюк из нити в пруду, который я отрезал. Мне ненавистно открывать им последнюю часть правды, потому что я ненавижу саму память об этом.

Крюк сделан из какого-то золотого металла, тверже чистого золота. Он вырезан и грубо скроен — и мне неприятно думать о существах, которые намеренно создали его для столь ужасной цели и сделали нить, к которой он был прикреплен. Мне невыносимо думать о цивилизации, стоящей за подобными приспособлениями. И хуже всего вспоминать о тех узорах на металле.

Каким первобытным художником созданы эти рисунки? Их три, вырезанных на золотой поверхности. Они рассказывают все, так что я слишком хорошо знаю, почему рыбаки из своих бездонных ям ищут людей с наживкой. Первый рисунок крошечный, как и остальные, но на нем безошибочно изображено существо, подобное тому, чью голову я видел. Я не осмеливаюсь описать тело, которое здесь показано. Но существо наживляет крючок…

Второй маленький рисунок — грубое изображение человека, падающего в воду на конце нити, как, должно быть, упал Мартин.

И третий рисунок — но я не должен говорить об этом — рассказывает о судьбе Мартина, о том, почему рыбаки ловят рыбу. Третий адский рисунок на крючке!

На нем изображен пир…

Бездонный пруд должен быть заколочен.

Перевод: К. Луковкин

Мертвые не умирают!

Robert Bloch. «The Dead Don't Die!», 1951.

Это история, которая никогда не закончится. Это история, которая никогда не закончится. Но зато я знаю, когда она началась. В четверг, двадцать четверку того мая, — вот точная дата. Та ночь стала для меня началом всего этого.

А для Коно Коллури это был конец.

Мы с Коно сидели и вдвоем играли в стад-покер. В камере было тихо, и мы играли неторопливо, задумчиво. Все было прекрасно, за исключением одного. У нас был непрошеный советчик.

И пусть мы играли совсем тихо, пусть мы старались не выказывать никаких эмоций, оба мы прекрасно сознавали его присутствие. Этот третий, непрошеный советчик, был с нами всю ночь.

Звали его Смерть.

Смерть ухмылялась из-за спины Коно, похлопывала его по плечу костлявыми пальцами, подбирала карты для каждой сдачи. Она тянула за руки и меня, подталкивала в спину, когда я делал ход.

Конечно, мы ее не видели. Однако мы знали, что она здесь, прекрасно знали. Наблюдает, наблюдает и выжидает, огромные слепые дыры в черепе украдкой поглядывают на часы и считают минуты, а костлявые пальцы отстукивают секунды, оставшиеся до восхода.

Потому что утром, вне зависимости от того, какие карты выпадут, вне зависимости от того, сколько монет переменят владельца, Смерть все равно выиграет. И партию, и Коно Коллури.

Занятно, оглядываясь теперь назад, представлять, как мы собрались втроем в тот особенный вечер: Коно, я и Смерть.

Моя история достаточно проста. Примерно за полгода до того я держал экзамен, поступая на государственную службу, и сейчас заканчивался мой испытательный срок в качестве тюремного охранника. Я не был в восторге от этой работы, когда на нее поступал, но считал, что она принесет в мою жизнь четкий распорядок дня, небольшой, но стабильный заработок и возможность заодно написать книгу. По прошествии нескольких месяцев я понял, что ошибался. Мысль о том, чтобы превратить в роман жизнь охранника, казалась прекрасной, когда я начинал, однако в жизни самого тюремщика не остается ничего охраняемого. Я понял, что не могу писать. Бетон и решетки действовали на меня точно так же, как и на любого из моих подопечных. У меня постепенно начало вырабатываться чувство собственной вины.

Наверное, моя беда заключалась в способности чрезмерно сострадать ближнему. Я имею в виду способность ставить себя на место другого человека. «И в качестве Божьего дара появляюсь я», вам ведь знакомо подобное чувство. И я испытывал его, причем вдвойне. Вместо того чтобы по ночам писать, я метался на койке и страдал, переживая мучения людей, находившихся под моим надзором.

Вот так я, кажется, и подружился с Коно — через способность к состраданию.

Коно притащили в камеру смертников в ужасной спешке. Суд над ним был коротким и каким-то бодрым — подобные суды газетчики любят освещать в качестве примера «скорого правосудия». Он был профессиональный силач из передвижного цирка «Шоу Джеймса Т. Армстронга». Утверждалось, что он слишком сильно ревновал жену к одному из актеров. Как бы то ни было, однажды утром Коно нашли мертвецки пьяным в его трейлере. Его жена была там же, но она не была пьяной, а просто мертвой. Кто-то надавил ей двумя большими пальцами на основание шеи, и что-то там сломалось.

То был идеальный сценарий для «скорого правосудия», именно его Коно Коллури и получил. Следующие три недели он был на пути к электрическому стулу, а последние две — гостем штата. Временным гостем. И завтра утром он отправлялся дальше — в вечность.

Этим, разумеется, и объяснялось, почему Смерть присутствовала на нашей игре. Она принадлежала этому месту.

Хотя, наверное, и не всю ночь. Она, без сомнения, шаркала по короткому — о, ужасно короткому! — коридору до маленькой комнатки с большим стулом. Она наверняка подглядывала и подслушивала электриков, которые проверяли рубильники. Она совершенно точно останавливалась у кабинета начальника тюрьмы — удостовериться, что мифическое помилование от губернатора так и не пришло.

Да, Смерть должна была исполнить все это, чтобы знать наверняка, что это действительно прощальная партия в покер. И вот теперь незваная гостья подсказывала, пока мы с Коно сдавали карты.

Я знал, что она здесь, Коно тоже знал, и я предоставил разбираться с ней великану. Он был хладнокровен. Он всегда был хладнокровным — на суде, заявляя о своей невиновности, он ни разу не вышел из себя. И в камере, разговаривая с начальником тюрьмы, с другими охранниками, со мной, он никогда не терял самообладания. Только снова и снова пересказывал свою историю. Кто-то подсыпал наркоты в его выпивку, а когда он проснулся, Фло была мертва. Он никогда не делал ей ничего дурного.

Разумеется, никто не поверил ему на суде. Никто не верил ему и в тюрьме. И начальник, и охранники, и даже другие осужденные были уверены, что он виновен и его вот-вот поджарят.

Вот почему мне выпала честь провести с ним его последнюю ночь — он особо просил об этом. Поверите вы или нет, я ему верил.

Снова виной тому была моя способность к состраданию, да еще замеченный мною факт, что Коно никогда не теряет самообладания. То, как он говорил о своем деле, то, как он говорил о жене, то, как он говорил о казни, — все это не вязалось с характером «убийцы из ревности». Да, он был могучий парень, с виду грубоватый, но он никогда не стал бы действовать, поддавшись импульсу.

Наверное, он с самого начала выбрал меня. Мы с ним болтали ночи напролет после того, как меня перевели в его блок. Он был единственным заключенным, дожидавшимся казни, так что было вполне естественно, что мы разговорились.

— Знаешь, я ведь этого не делал, Боб, — сказал он мне, а потом повторял это снова и снова, ему все равно не о чем больше было говорить. — Должно быть, это Луи. Знаешь, он солгал на суде. Он же пил вместе со мной, это он предложил мне глотнуть из его бутылки за кухней после вечернего представления. Это последнее, что я запомнил. Так что по всему получается, что это он. К тому же именно он все время увивался вокруг Фло, мелкий негодяй. Большой Ахмед меня предупреждал, говорил, что видел это в своем кристалле. Он, конечно, выступил на суде в мою защиту, но какой в том был толк?

Вовсе никакого, и он сам это знал. Но он все равно рассказывал мне об этом снова и снова. И я ему верил.

Тогда, в последнюю ночь, он ничего не рассказывал. Может быть, потому, что здесь была Смерть, прислушивавшаяся к каждому слову. Может быть, потому, что ему обрили голову, распороли штанины и оставили в таком виде доживать последние часы.

Коно не говорил, однако по-прежнему улыбался. Он мог и делал это — улыбался и был при этом похож на громадного выпускника колледжа, обритого под «ноль». Если задуматься, то по возрасту он как раз соответствовал, только Коно никогда не учился в колледже. Он впервые выступил на ярмарке в пятнадцать, женился на Фло в двадцать три и вот теперь, за пару дней до своего двадцатипятилетия, должен был сесть на электрический стул. Однако он улыбался. Улыбался и играл в покер.

— Мой король старшей масти, — сказал он. — Ставлю четвертак.

— Отвечаю, — сказал я. — Берем еще по карте.

— Король все равно старший. Открываемся. Вот забавно, тузы сегодня почти не выходят.

Я ничего ему не ответил. У меня не хватило духу признаться, что я жульничаю. Что я вытащил из колоды туза пик и сунул себе в карман еще до начала игры. Мне не хотелось, чтобы на стол выпала эта самая карта в эту ночь ночей.

— Пятьдесят центов на короля, — сказал Коно.

— Отвечаю, — сказал я. — У меня две девятки.

— Два короля. — Он перевернул карты. — Я выиграл.

— Тебе страшно везет, — сказал я ему и тут же пожалел, что сказал.

Но он улыбался. Я был не в силах выносить эту улыбку, поэтому посмотрел на часы. Это была еще одна ошибка, но я понял это только тогда, когда посмотрел.

Его улыбка нисколько не изменилась.

— Времени осталось немного, верно? — произнес он. — Кажется, уже светает.

— Еще партию? — предложил я.

— Нет. — Коно поднялся.

Несмотря на обритую голову, распоротые штанины и прочее, он все равно являл собой впечатляющее зрелище. Шесть футов четыре дюйма, двести десять фунтов, в расцвете лет. И всего через час или чуть больше его привяжут к стулу, дернут ручку рубильника, обратив эту улыбку в гримасу боли. Я был не в силах смотреть на него, размышляя об этом. Но я чувствовал, что Смерть таращится и злорадствует.

— Боб, я хочу с тобой поговорить.

— Не заказать ли нам завтрак? Ты же знаешь, начальник тюрьмы приказал… все, что ты пожелаешь.

— Никаких завтраков. — Коно положил руку мне на плечо. Пальцы, которые, как предполагалось, сломали женскую шею, касались меня едва ощутимо. — Давай одурачим их всех и обойдемся без завтрака. Пронырливым репортерам будет о чем поговорить.

— А в чем дело?

— Ничего особенного. Но я хотел кое о чем тебе рассказать.

— Почему именно мне?

— А кто еще у меня остался? Друзей у меня нет. Родственников, о которых мне было бы известно, тоже нет. И Фло больше нет…

Впервые за все время я увидел, как гнев отразился на лице великана. И тогда я понял, что убийце Фло, кто бы он ни был, сильно повезло, когда Коно отправили на электрический стул.

— Значит, остаешься только ты. Кроме того, ты мне веришь.

— Продолжай, — сказал я.

— Это насчет зелени, понимаешь? Мы с Фло откладывали на дом. Скопили и припрятали больше восьми кусков. Кто-то должен их получить, почему бы не ты? Я вот тут написал письмо и хочу, чтобы ты его взял.

Он вытащил из-под своей койки конверт. Конверт был запечатан, и через него тянулась надпись, сделанная как попало небрежным ученическим почерком: «Большому Ахмеду».

— А кто он такой?

— Я же тебе рассказывал, гадатель в нашем цирке. Отличный парень, Боб. Тебе он понравится. Он заступался за меня в суде, помнишь? Говорил, что Луи увивался вокруг Фло. Толку от этого не было никакого, потому что он ничего не мог доказать, но он был — как бишь там сказал адвокат? — свидетель, дающий показания о репутации обвиняемого. Ага, так. Как бы то ни было, все актеры хранили свои деньги у него. Возьми письмо. Там сказано, что деньги надо отдать тебе. И он отдаст. Все, что от тебя требуется, — это разыскать его.

Я колебался:

— Погоди-ка минутку, Коно. Может, тебе стоит подумать. Восемь тысяч долларов — это большая сумма, чтобы отдавать ее почти незнакомому человеку…

— Возьми их, приятель. — Снова эта улыбка. — Разумеется, к кошельку привязана веревочка.

— Так что же ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты потратил часть этой суммы, постаравшись оправдать меня. Да, я знаю, что шансы на это небольшие, зацепиться не за что. Но, может быть, с деньгами ты сумеешь найти доказательства, вытянуть из кого-нибудь показания. Ты ведь все равно уходишь отсюда.

При этих словах я дернул головой.

— Откуда ты узнал? — спросил я. — Я ведь только вчера днем сказал начальнику…

— Слухи быстро разносятся. — Коно улыбался. — Мне намекнули, что ты сваливаешь отсюда уже в эту субботу. Что тебе не хочется быть частью этой команды до конца дней своих. Так что я сказал себе, а почему бы мне не отдать ему восемь кусков в качестве этакого прощального подарка? Раз уж мы оба уходим.

Я взвесил конверт на руке.

— Большому Ахмеду, говоришь? Так он все еще работает в цирке?

— Наверняка. Ты найдешь их маршрут в «Биллборде». — Коно улыбался. — Сейчас они должны быть где-то в районе Луисвилля. Всегда едут на север, как только начинает теплеть. Я бы не прочь еще разок повидать старый балаган, но…

Улыбка угасла.

— И еще одна услуга, Боб.

— Только скажи.

— Проваливай отсюда.

— Но…

— Ты слышал? Проваливай. Я скоро ожидаю гостей и не хочу, чтобы ты путался под ногами.

Я закивал, закивал с благодарностью. Коно избавлял меня от последнего испытания: начальник тюрьмы, священник, невнятные слова прощания, шарканье по коридору.

— Прощай, Боб. Помни, я теперь завишу от тебя.

— Я сделаю все, что смогу. Прощай, Коно.

Большая рука пожала мою руку.

— Буду за тобой присматривать, — сказал он.

— Ладно.

— Я серьезно, Боб. Ты ведь не думаешь, что это конец, верно?

— Может быть, ты прав. Надеюсь, что ты прав.

Я не собирался вступать в дискуссию по поводу вероятности жизни после смерти с человеком в его положении. Лично я был твердо убежден, что, как только ток включат, Коно отключится навсегда. Но я не мог сказать об этом ему. Поэтому я просто пожал ему руку, положил в карман письмо, отпер камеру и вышел.

В конце коридора я обернулся и посмотрел назад: Коно стоял у решетки, его тело вырисовывалось в желтом свете ламп, но терялось в тенях, появившихся с рассветом. У него за спиной была еще одна тень — громадная черная тень, сливающаяся в призрачную фигуру.

Я узнал эту тень. Старуха Смерть.

Это было последнее, что я увидел: они вдвоем, дожидающиеся вместе, — Коно и Старуха Смерть.

Потом я спустился по лестнице к себе. Ночная смена ушла, дневная пришла. Все кругом говорили о казни. Они пытались разговорить и меня, но я не сказал ничего. Я сидел на краю койки, глядя на часы и дожидаясь.

Наверху сейчас, должно быть, уже прошла обычная процедура, именно так, как ее показывают в этих поганых фильмах. Открываются двери. Его приковывают наручниками к двум охранникам по бокам. Ведут по коридору. Да, как раз теперь все и происходит. Ночная смена вышла разузнать новости, оставив меня одного. Я снова посмотрел на часы. Самое время.

Сейчас они раздевают его, завязывают глаза проклятой черной повязкой. Я вижу, как он сидит там, большой добродушный человек с усталой улыбкой на губах.

Может быть, он виновен, может быть, невинен, я не знаю. Но от всей этой мерзкой экзекуции: «правосудия», «наказания», «исполнения закона» — меня просто выворачивало наизнанку. Это жестоко, это бессмысленно, это неправильно.

Секунды утекали в вечность. Я наблюдал, как маленькая стрелка обходит циферблат часов, и пытался представить себе происходящее. В одну минуту Коно будет жив. Врубят электричество, и он станет мертв. Банальная мысль. Однако в ней заключена вечная тайна, с которой все мы живем. И с которой умираем.

Где же ответ? Я не знал. Никто не знает. Никто, кроме нашей незваной гостьи. Старуха Смерть знает ответ. Я задумался, есть ли у нее часы? Нет, к чему они ей? Что значит Время для Смерти?

Тридцать секунд.

Решено, я попытаюсь оправдать Коно. Но какой ему будет от этого толк? Он же не узнает. Он будет мертв.

Двадцать секунд.

Стрелка ползла по кругу, и мысли ползли по кругу. Как это, быть мертвым? Похоже на сон? А в этом сне снится что-нибудь? Или это сон без отдыха, без умиротворения?

Десять секунд.

В один миг ты живой, ты чувствуешь, слышишь, различаешь запахи, видишь и двигаешься. А в следующий — ничего. Или же что-то. На что похожа эта перемена? Как будто бы кто-то выключил свет?

Сейчас.

Свет выключился.

Сначала задрожал, затем моргнул, затем выключился. Всего на секунду, заметьте. Однако этой секунды хватило.

Хватило, чтобы Коно умер.

Хватило, чтобы я содрогнулся.

Хватило, чтобы Смерть, ухмыляясь, протянула руку и утащила свою добычу во тьму…

Когда в субботу я оказался на железнодорожной станции, голова у меня все еще шла кругом. Столько всего произошло за последние два дня, что я так и не успел во всем разобраться.

Прежде всего эта суета вокруг тела Коно. Я, разумеется, отправился к начальнику тюрьмы, рассказал ему о деньгах, полагая, что покрою расходы на похороны из сбережений Коно, как только получу их.

— Его похоронит кузен, — сказал мне начальник тюрьмы. — Он звонил сегодня утром.

— Но мне казалось, у него нет родственников.

— Получается, что есть. Фамилия парня Варек. О, все законно, мы же всегда проверяем. Доктор настаивает: он же с ума сходит каждый раз, когда кто-нибудь является и лишает его возможности провести вскрытие.

Начальник захихикал, но я смеяться не стал.

И он тоже смеялся недолго. Потому что на следующий день Луи сознался в убийстве.

Луи, «человек-змея», тот самый, который, как говорил Коно, подсыпал ему в выпивку какую-то дрянь. Начальник тюрьмы, конечно, получил телеграмму, а история в тот же день попала в газеты. Получалось, что он просто явился в полицейский участок в Луисвилле и признался. Сделал заявление, не выказывая никаких эмоций. Сказал, что хочет снять груз с совести, поскольку знает, что Коно уже мертв. Он ненавидел Коно, хотел Фло, и, когда она отшила его, он совершил убийство, чтобы отомстить им обоим.

История была впечатляющая, хотя в ней имелись темные места. В той статье, которую читал я, утверждалось, что у Луи поехала крыша. Он был слишком спокойным, слишком безэмоциональным. «Со стеклянным взглядом», вот как его описали. Его собирались подвергнуть психиатрической экспертизе.

Что ж, я пожелал им удачи, всем сразу: психиатрам и местечковым адвокатам, хитрым копам и пенологам. Я знал только то, что Коно невиновен. И что он мертв.

К тому времени я уже посмотрел в «Биллборде», где сейчас находится «Шоу Армстронга». Да, на этой неделе они выступали в Луисвилле. В пятницу днем я послал телеграмму. В субботу утром получил ответную телеграмму, подписанную антрепренером из Падьюки.

БОЛЬШОЙ АХМЕД ПОКИНУЛ ШОУ ТРИ НЕДЕЛИ НАЗАД ТЧК ОТКРЫВАЕТ В ЧИКАГО СОБСТВЕННЫЙ САЛОН ТЧК ТОЧНЫЙ АДРЕС И ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВЕДЕНИЯ ПОЗЖЕ

Так что я был на пути к Чикаго и восьми тысячам долларов. Остановлюсь там в какой-нибудь гостинице и буду ждать известий о Большом Ахмеде. Ведь тогда, чего уж там скрывать, с такими деньгами все мои писательские проблемы разрешатся.

На самом деле я должен был бы радоваться тому, как все получается. Доброе имя Коно восстановлено, я навсегда покинул мерзкую тюрьму и скоро получу восемь кусков наличными.

Но что-то меня тревожило. И дело было не только в иронии судьбы, при помощи которой была установлена невиновность Коно. Меня не покидало странное ощущение, что дело не закончено, что все еще только начинается. Что я каким-то образом оказался замешанным во что-то, что в итоге приведет меня в…

— Чикаго! — пролаял кондуктор.

И вот я оказался там, в Городе ветров, в пять часов вечера, в субботу, двадцать пятого мая. Ветра не было. Не успел я выйти со станции «Ласаль-стрит», как угодил под проливной дождь.

В чикагской непогоде имеется нечто особенное. Такое впечатление, что дождем в городе смывает все такси. Я стоял, созерцая потоки воды, наблюдая, как машины медленно проползают под путями надземки. Небо было темное и грязное. Вода чернильными пятнами марала стены домов. В моем нынешнем настроении зрелище было невыносимое.

Поэтому я пошел пешком. Несколько раз поворачивал. Очень скоро наткнулся на гостиницу. Не самую лучшую гостиницу. Она располагалась слишком далеко к югу, чтобы быть приличной. Но это было не важно. Мне требовалось место, в котором можно провести пару дней, пока не выяснится, где находятся деньги. А прямо сейчас мне требовалось укрыться от дождя. Одежда промокла, картонный чемодан помялся.

Я вошел, зарегистрировался. Коридорный довел меня до номера на пятом этаже. Судя по всему, он меня не ждал. Во всяком случае, он узнал о моем приезде слишком поздно, поэтому не успел побриться. Но он открыл мне дверь, внес мой багаж и спросил, что еще он может для меня сделать. После чего протянул руку. У меня ушел бы целый день, чтобы привести в порядок его ногти, поэтому вместо этого я вложил ему в ладонь четвертак. Он вполне удовлетворился и им.

Потом он ушел, я открыл чемодан, переоделся и отправился ужинать. Дождь умерил свой пыл до мороси. Я торчал в фойе достаточно долго, чтобы намозолить глаза ночному портье, местному копу и женщине с невозможно рыжими волосами.

За эту передышку я сумел послать телеграмму антрепренеру цирка, сообщив ему свой новый адрес и попросив непременно отыскать Большого Ахмеда. На этом дневные дела были завершены.

Во всяком случае в тот момент я думал именно так.

И за ужином не случилось ничего, что могло бы заставить меня изменить мнение. Я поел в рыбном ресторанчике, размышляя о восхитительной перспективе вернуться в свой паршивый номер и проспать все выходные.

Не знаю, доводилось ли вам проводить воскресенье в одиночестве в центре Чикаго, но, если нет, могу дать вам один совет.

Не делайте этого.

По воскресеньям в глубоких каньонах опустевших улиц появляется что-то такое, что надрывает сердце человека. Проявляется оно и в том, как серый солнечный свет отражается от угрюмых крыш. В том, как обрывки засаленных газет хлопают, пролетая по пустынным улицам. В траурном грохоте полупустых поездов надземки. В забранных ставнями витринах магазинов и запертых дверях. Все это действует на тебя, просачивается внутрь тебя. Начинаешь задумываться среди всей этой смерти и гниения, жив ли ты сам или нет.

Перспектива меня совершенно не вдохновляла. Я покончил с едой, сунул очередной четвертак в очередную протянутую руку и вышел на улицу.

В конце концов, на дворе все еще субботний вечер. А субботний вечер — это нечто особенное. К этому времени дождь уже совершенно угомонился, и улица была черной и блестящей. Отражения неоновых огней извивались золотистыми и багровыми змеями у меня под ногами.

Вы ведь, конечно, знаете, чем обычно занимаются змеи. Они искушают. И эти самые неоновые змеи говорили: «Пойди. Найди себе выпивку. Тебе все равно нечего делать сегодня вечером, и этому никак не помочь. Присядь. Сделай заказ. Расслабься. Ты заслужил немного веселья после шести месяцев в тюрьме. Это долгий срок. Ты же знаешь, что делает „откинувшийся“ преступник. Ты просто обязан оттянуться».

Змеи были всюду вокруг меня. Змеи произносили названия кабаков, ночных клубов, забегаловок, баров, пивнушек. Все, что требовалось от меня, — сделать выбор.

Вместо того я вернулся в гостиницу, вошел в фойе и поговорил с ночным портье, выясняя, действительно ли моя телеграмма на пути к цирку. А потом я пошел к себе в номер и выложил все деньги, кроме десятидолларовой купюры. Я не собирался рисковать тем, что меня обчистят.

Ночь все еще была молода. Я бы и сам почувствовал себя молодым, пропустив несколько стаканчиков. Я спустился обратно в фойе и задумался, не навестить ли местный бар.

Невероятная рыжеволосая девка исчезла, точно так же как и гостиничный коп. Теперь в фойе было почти пустынно. Почти, но не совсем. На стуле у лифта сидела блондинка. Я кинул на нее взгляд, спускаясь по лестнице, и теперь посмотрел еще раз.

Она явно заслуживала второго взгляда.

Натуральная. Единственное слово, подходящее, чтобы ее описать. Натуральная. Начать с того, что она была натуральная блондинка. Никакого сияния перекиси, никаких неестественных оттенков в косметике. Мех на ней тоже был настоящий, как и бриллианты.

Вот эти бриллианты-то меня и остановили. Кольцо было слишком большое, чтобы оказаться фальшивкой. Даже если камень не чистой воды, оно обошлось ей (или кому-то еще) в кругленькую сумму. То же самое касалось и колье, которое стекало с ее шеи сверкающими каскадами.

И улыбка тоже казалась искренней.

Но вот здесь начиналась фальшь.

С чего бы ей улыбаться мне? Человеку в костюме за сорок долларов и с десятью долларами, засунутыми в кармашек для часов?

Я этого не заслуживал. И я этого не хотел. Я пошел через фойе к двери, направляясь в гостиничный бар. Она встала и последовала за мной.

Я вошел в тускло освещенный бар, прошел его насквозь и вышел через парадную дверь на улицу. Благодарю покорно, найду себе выпивку в каком-нибудь другом месте.

В конце квартала, на другой стороне улицы, был небольшой бар. Я ринулся к нему, лавируя между машинами. Прежде чем открыть дверь, я обернулся, убеждаясь, что она не идет за мной. После чего вошел.

Бар оказался совсем маленьким, овальное помещение и пять или шесть кабинетов, расположенных по бокам от музыкального автомата. Бармен стоял за стойкой в совершенном одиночестве.

— Что будешь пить, приятель?

— Ржаной виски. С верхней полки.

Он налил. Я выпил. Без церемоний. Быстро. Бутылка была вся в акцизных марках, как банковский курьер.

— Повторите, пожалуйста.

Он налил. Я смотрел на его галстук-бабочку. Галстук начал подрагивать, предвосхищая звук, который зарождался у него в горле. Но внезапно перестал подрагивать.

Потому что дверь открылась и вошла она. Собственной персоной, и даже еще прекраснее. Неоновые огни из музыкального автомата играли на ее бриллиантовом колье.

Спрятаться здесь было негде. Да, если на то пошло, у меня и не было веских причин прятаться. Она сразу подошла, села рядом, кивнула бармену.

— То же самое, — произнесла она. Приятный низкий звучный голос.

Она смотрела, как бармен наливает виски, затем перевела взгляд на меня. Ее глаза блестели не хуже бриллиантов, которые она носила.

— Давайте перейдем в кабинет, — предложила она.

— Зачем?

— Там мы сможем поговорить.

— А почему нельзя здесь?

— Как пожелаете.

— И о чем будем говорить?

— Я хочу, чтобы вы пошли со мной и кое с кем повидались.

— Вам придется объяснить это чуть подробнее, леди.

— Я же предлагала вам пойти в кабинет.

— Ничего страшного, если вы назовете имена прямо здесь.

— Нет. — Она покачала головой. Бриллианты блестели так, что запросто могли ослепить какого-нибудь случайного прохожего на противоположной стороне улицы. — Мне не разрешено называть имена. Но вы не пожалеете, если пойдете со мной.

— Прошу прощения, леди. Но я должен знать больше. — Я заглянул в свой стакан. — Например, кто подослал вас ко мне. Как вы меня нашли. В общем, незначительные детали. Может быть, вам они покажутся неважными. Я же нахожу в них некоторое очарование.

— Сейчас не время для шуток.

— Я совершенно серьезен. И я сказал, что не стану играть, пока вы не скажете мне название команды.

— Хорошо, Боб. Но…

Это все решило. Имя. Конечно же, она запросто могла узнать, как меня зовут, у администратора в гостинице. Но это неприятно удивило меня больше остального. Удивило так, что едва не сбило с ног.

— Всего хорошего, — сказал я.

Она не ответила. И когда я уходил, она все еще смотрела мне вслед. Голубые бриллиантовые глаза моргали мне через весь бар.

Я вышел на улицу. Я не стал возвращаться в номер и не пошел в другой кабак. Я направился на север, прошел под путями надземки в сторону делового квартала. Там обещали комедийное представление. Я купил билет и просидел все тоскливое действо, из которого не запомнил ничего, кроме древнего скетча, какой обычно показывают в кинотеатрах перед поднятием занавеса, о фотографе, который жалуется, что белки изгрызли его аппаратуру.

Я тянул время, пытаясь сложить вместе кусочки мозаики. Кто эта особа? Приятельница Коно? Приятельница Фло? Приятельница Большого Ахмеда? Приятельница циркового антрепренера? Или просто приятельница?

Коно мертв, Фло мертва. Они не могли рассказать ей, где меня искать. Ахмед не знает о моем существовании, не говоря уже о том, где я нахожусь. Антрепренер не узнает моего адреса, пока не получит телеграмму.

Может ли оказаться так, что у нее есть связи в тюрьме и она выяснила, что я хочу получить восемь тысяч долларов?

Или же она просто крутилась в гостинице и случайно подслушала у стойки, как меня зовут?

Но если так, откуда ее интерес ко мне, почему она хочет, чтобы я с кем-то встретился?

Все это не имело смысла. Я посидел еще немного, пытаясь разобраться в происходящем, а потом ушел.

Одиннадцать часов. Я направился обратно в гостиницу. На этот раз заглянул в фойе, прежде чем войти. Ее не было видно. Я потихоньку проскользнул в двери, так что ночной портье даже не обратил на меня внимания. Он читал научно-фантастический журнал и не поднял головы.

Лифтер отвез меня на пятый этаж, не отрывая глаз от программы скачек. Сколько же в этой гостинице работает студентов! Надо думать, учатся выживать в этой мертвецкой.

Я очень осторожно добрался до двери своего номера. Приложил ухо к замочной скважине, прежде чем отпирать дверь. Потом быстро открыл ее и включил свет.

Блондинки не было.

Я осмотрел стенной шкаф, ванную. По-прежнему никакой блондинки. Тогда и только тогда я дошел до телефона, позвонил в обслугу и заказал себе пинту ржаного виски и лед.

Ведь все еще шел субботний вечер, и я все еще намеревался напиться, и чтобы никакие странные блондинки не встревали.

Но когда прибыла выпивка, я обнаружил, что блондинка все еще со мной. Прогуливается внутри моей головы, делает какие-то предложения, подмигивает мне своими бриллиантами.

У меня ушло не много времени, чтобы прикончить бутылку, и у бутылки ушло не много времени, чтобы прикончить меня.

Где-то посреди этого процесса я сумел раздеться, влезть в пижаму и завалиться поперек кровати. Где-то посреди процесса я провалился в сон.

И вот тогда началось.

Я снова оказался на представлении, сидел в мягком кресле, смотрел на сцену. На этот раз представление было поинтереснее. Выступал другой комик — высокий парень с обритой головой. Он несколько смахивал на Коно. На самом деле это Коно и был. Собственной персоной. У него за спиной танцевал кордебалет, восемь, я их сосчитал, восемь чудных изящных крошек. Они танцевали, вскидывали ноги, кружились. Коно их тоже заметил. Он и сам затанцевал, шаркая ногами, пристроился в конец строя. Затем он протянул руки старинным знакомым жестом, который использовал покойный Тэд Хили, гоняя своих помощников, и переломал им всем шеи. Одной за другой. Когда его пальцы смыкались на шее очередной девушки, она менялась.

Головы вяло свисали со сломанных шей. Восемь девушек-танцовщиц превратились в восемь танцующих трупов. Восемь, целых восемь. Танцующие покойницы. Танцующие покойницы с голыми черепами. Черепами с бриллиантовыми глазами.

Мертвые руки протянулись и заскребли в пустых глазницах черепов. Они выковырнули свои бриллианты и швырнули ими в меня. Я дергался и уворачивался, потел и извивался, но не мог пригнуться. Бриллианты ударили меня, опалили ледяным огнем.

Коно смеялся. Девушки, танцуя, сошли со сцены, и он остался в одиночестве. Совершенно один, если не считать стул. Стул стоял там, в центре сцены, и все огни погасли. Осталось только одно пятно света, и Коно выдвинулся в центр него, рядом со стулом. Он должен был оставаться в круге света или умереть.

Потом круг света еще сузился, и он уже сидел на стуле. Словно по волшебству по сцене заплясали белки. Каждая несла крошечный шип, и все они принялись втыкать свои шипы в руки и ноги Коно, в шею, пока он не оказался весь истыканный шипами, которые пригвоздили его к стулу.

Полагаю, мне не нужно говорить вам, что это был за стул. Какой еще стул там мог быть?

И мне не нужно говорить, что должно было случиться затем. Даже во сне я знал это и как безумный боролся, стараясь проснуться.

Но я не мог. Не мог даже покинуть свое место в театре. Потому что пока я наблюдал, как Коно привязывают к стулу, кто-то привязал к сиденью меня самого!

И теперь я сам сидел на электрическом стуле, руки привязаны, ноги привязаны, электроды подведены и готовы к работе. Я тянул и дергал, но не мог шевельнуться. Они меня заполучили со всеми потрохами. Все это было трюком, грязным трюком, чтобы отвлечь мое внимание от себя самого.

Теперь-то я это понял. Потому что Коно внезапно разорвал свои ремни, щелкнув пальцами, теми самыми пальцами, которыми он убивал девушек из кордебалета. Он стоял и смеялся, потому что это была шутка. Шутка, которую сыграли со мной.

Он не собирался умирать. Умереть должен был я. Он будет жить. Он получит восемь тысяч долларов и блондинку, а я поджарюсь. Как только они пустят ток. Убийственный ток. Неоновые огни замигали, и хозяин бара приготовился дернуть рубильник, как только кондуктор крикнет: «Чикаго!» — и вот теперь они все готовились к подаче сигнала. Дожидаясь его, Коно стоял на сцене и развлекал меня карточными фокусами. Он вытащил изо рта туза пик и поднял его, чтобы мне было видно.

А потом время пришло. Кто-то вышел на сцену и передал ему телеграмму из цирка, и это был сигнал всем им кричать: «Чикаго!»

Рубильник был наготове. Я чувствовал, как холодный пот течет у меня по спине, чувствовал, как электроды впиваются в ногу сбоку, в висок. Ну а потом они дернули за ручку рубильника…

Я проснулся.

Я проснулся, сел на кровати и уставился в окно.

С улицы на меня пристально смотрела блондинка.

Я видел только ее лицо, что было нелепо, потому что окно в номере было в человеческий рост. А потом я понял, что она вытянута не по вертикали, а по горизонтали. И что лицо устремлено прямо на меня.

Что, надо объяснить получше?

Я хочу сказать, что она висела в воздухе по другую сторону моего окна.

Висела в пустом воздухе и улыбалась мне своими сверкающими ледяными глазами.

А потом я проснулся по-настоящему.

Второй сон, или вторая часть сна, был настолько реальным, что мне пришлось доковылять до окна и удостовериться, что снаружи никого нет. Прошла целая минута, прежде чем мои дрожащие конечности позволили мне сдвинуться с места, так что, если она в самом деле парила за окном, у нее было достаточно времени, чтобы сбежать по пожарной лестнице и исчезнуть.

Разумеется, ее там не было.

И не могло быть, потому что пожарной лестницы за окном не оказалось. Я таращился вниз на голую стену в пять этажей, на пустой колодец двора внизу. Двор был черен — черен, как туз пик.

Не знаю, что мне следовало предпринять в подобной ситуации, я знаю только, что сделал.

Я сунул голову под струю холодной воды, вытерся, оделся и выскочил из комнаты в поисках выпивки.

И вот тогда начался второй кошмар.

В трех кварталах на юг от гостиницы находился небольшой бар. Я проделал весь путь бегом, не мог остановиться, пока не добежал до него. Улица была пустынная и темная, лишь в окнах этого маленького бара горел розоватый свет. Свет притягивал меня, потому что я боялся темноты.

Я открыл дверь, и сигаретный дым и шум ударили мне в лицо, но я пробился сквозь них к барной стойке.

— Глоток виски! — сказал я, желая именно этого.

Бармен был высокий худой человек со стеклянным глазом, который едва не выпал у него из головы, когда он наклонился, наливая мне виски. Но в тот момент я не обратил на это внимания, я был слишком занят выпивкой.

А потом это меня заинтересовало. Но мне не хотелось пялиться на него, поэтому я отвернулся, рассматривая убранство бара, центр, где концентрировались сигаретный дым и звуки.

И это оказалось ошибкой.

Рядом со мной на стуле сидел маленький человечек, который потягивал из стакана пиво. Он вынужден был потягивать его, поскольку рук у него не было. Он лакал пиво с края стакана, как кошка лакает сливки из блюдца. На него смотрел слепой. Не спрашивайте меня, как я понял, что он видит, но у меня сложилось впечатление, будто он смотрит искоса, из-под темных очков.

Я развернулся и едва не толкнул человека на костылях. Он стоял рядом со мной, ведя спор с человеком на полу, у которого вовсе не было ног. А веселье в баре шло полным ходом: кто-то грохотал стальным крюком, приделанным к локтю. Но я едва слышал звук ударов, потому что музыкальный автомат играл слишком громко. Разумеется, были и танцоры, неизбежные две женщины, совершенно поглощенные своими движениями. Обеим приходилось очень сосредотачиваться, поскольку обе были на костылях.

Были здесь и другие посетители, но те — в кабинетах. Человек с перевязанной головой. Человек с дырой на том месте, где должен быть нос. Человек с громадной багровой опухолью, которая нависала над воротником. Хромой, увечный, слепой.

Они не обращали внимания на меня. Они веселились. И спустя миг до меня дошло, куда я попал. На этой улице находилась таверна для нищих. Я заметил рядом со стопками и стаканами жестяные банки, плакаты с воззваниями, прислоненные к пивным бутылкам. Как бишь там назывался притон из «Собора Парижской Богоматери» Виктора Гюго? «Двор чудес» — так он его назвал. Туда я и попал.

Посетители были вполне счастливы. Они забывали о своих физических страданиях. Может быть, алкоголь излечит и меня от страданий душевных? Стоит попробовать. Поэтому я заказал еще порцию.

Пока я пил третью рюмку, кто-то из них вроде бы выскользнул за дверь. Пока я пил четвертую, этот кто-то вернулся. А еще через пару минут вошла она.

Сначала я не видел ее. Причина, по которой я заметил ее присутствие, заключалась в том, что шум умолк. Музыкальный автомат перестал играть, и никто не запустил его снова. Все разговоры упали до шепота.

Тогда я оглянулся и заметил ее. Она сидела в кабинете, в полном одиночестве, и смотрела прямо на меня.

Она едва заметно поманила меня, а я отрицательно помотал головой. Вот и все. Тогда она подняла свой бокал и молча отсалютовала им мне.

Я повернулся, заметил свой снова наполненный стакан и поднял, отвечая ей. Потом проглотил выпивку. У бармена был для меня наготове следующий стаканчик.

— За даму, — сказал он.

— Нет, спасибо, приятель.

Он посмотрел на меня:

— А что такое? Она милая дама.

— Согласен на все сто. Никто и не спорит.

— Так почему бы не выпить за нее?

— Потому что мне уже хватит, вот почему. — Мне точно было уже достаточно, внезапно понял я. Комната потихоньку начинала кружиться.

— Ну, давай, опрокинь стаканчик. Мы же все здесь друзья.

Бармен вовсе не выглядел дружелюбным. Точно так же, как и все остальные. В первый раз за все время до меня дошло, что все они смотрят на меня. Не на нее — на меня. Безногие, безрукие, слепые. На самом деле слепой даже снял свои темные очки, чтобы лучше видеть, а кто-то из толпы прислонил к стойке бара костыли и подошел чуть ближе.

«Двор чудес»! Где слепые видят, а хромые могут ходить! Ну конечно, это он и есть, половина этих нищих просто притворщики. Они так же здоровы, как я, наверняка даже здоровее.

Их была здесь целая комната, и все они таращились на меня. Никто из них больше не казался счастливым. Они затихли, затихли настолько, что я услышал, как щелкнул ключ в замке, когда безрукий запер дверь.

Да, теперь у него были руки, они выпростались из-под толстой куртки. Но меня это не заинтересовало. Заинтересовало меня то, что дверь заперли. А я находился тут, внутри.

Она смотрела на меня, и все они смотрели на меня.

Бармен произнес:

— Так как же насчет выпить, приятель?

— Не сегодня. — Я поднялся, точнее, попытался встать. Ноги у меня тряслись. Что-то с ними было не то. И со зрением у меня было что-то не то.

— В чем дело? — противно растягивая слова, произнес бармен. — Боишься, что в виски окажется наркота?

— Нет! — Говорить было трудно. Получались только вздохи. — Ты и так уже подсыпал мне какой-то дряни в предпоследний стакан. Когда она вошла и подала тебе знак.

— Умный парень, а?

— Да! Я сумел развернуться, быстро, достаточно быстро, чтобы схватить со стойки бутылку с виски, и вскинул ее над головой. Я опирался на свободную руку.

Бармен пожал плечами. В его стеклянном глазу не отражалось ни страха, ни злобы.

Мои собственные глаза остекленели. Я пытался сфокусировать взгляд на бармене, старался не смотреть на подбирающихся ближе, подползающих уродов, которые все теснее сжимали круг, размахивая палками и костылями, бормоча что-то, хныкая и постанывая.

— Отоприте дверь! — велел я, пока они подбирались все ближе и ближе, протягивая руки и напрягаясь, чтобы броситься.

— Хорошо-хорошо, приятель!

Это был сигнал для остальных, чтобы кинуться на меня. Кто-то замахнулся костылем, кто-то подполз мне под ноги. Я начал падать.

Махнул бутылкой, описав круг, и они отпрянули, но всего лишь на мгновение. Бармен прицелился и нанес мне удар, поэтому я снова замахнулся бутылкой.

И тогда они снова бросились. Это было все равно что сражаться под водой, сражаться во сне. Это и был сон, ползучий кошмар, кошмар вцепляющихся в меня, напирающих бесформенных тел, тянущих меня вниз.

Бармен снова ударил меня, поэтому я поднял бутылку и опустил ее. Она с приглушенным стуком вошла в его голову.

Секунду он стоял на месте, его стеклянный глаз выскочил из глазницы и покатился по стойке бара. Я смотрел на бармена, наблюдая, как он медленно оседает.

А потом его глаз уставился на меня, когда человек с искусственной рукой ударил меня крюком по шее.

Я ощутил удар, от которого у меня растаял позвоночник.

Стеклянный глаз смотрел, как я проваливаюсь в ревущую темноту, а когда я упал, он моргнул.

Когда я очнулся, она гладила меня по голове.

Недурно. Любой мужчина охотно поменялся бы со мной местами в тот момент — лежишь в прохладном полумраке, на удобной кровати, а прекрасная блондинка гладит тебя по голове.

Скверно было то, что никто из этих любых не показывался, а я бы махнулся с ним местами в тот же миг.

И задаром отдал бы ему головную боль, от которой череп раскалывался, и вкус во рту, похожий на вкус чикагской канализации.

Однако никто не спешил занять мое место, поэтому я остался там, где был. Когда она сказала: «Выпей это», я выпил. Когда она сказала: «Закрой глаза и подожди, пока боль пройдет», я закрыл глаза и стал ждать.

Боль чудесным образом прошла. И мерзкий вкус во рту исчез. Я снова открыл глаза, пошевелил пальцами рук и ног.

Я лежал на кровати в затемненной комнате. Кругом была тень, однако света хватало, чтобы вселить живой огонь в бриллиантовое колье, бриллиантовое кольцо и бриллианты ее глаз. Бриллиантовые глаза посмотрели на меня простодушно.

— Теперь лучше?

— Да.

— Хорошо. Значит, беспокоиться не о чем.

Как она права. Не о чем беспокоиться, кроме того, где я и почему. Наверное, некоторая горечь чувствовалась в моем ответе.

— Спасибо, — сказал я. — Спасибо за все, что для меня сделали. Включая и то, что вышибли из меня дух.

— На это не стоит обращать внимания, — ответила блондинка. — В конце концов, я же спасла вам жизнь.

— Вы хотите сказать, что те нищие собирались меня убить?

— Нет. Но полиция вполне могла бы.

— Полиция?

— Да. — Она тяжело вздохнула. — Вы же все-таки убили бармена.

— Что?

— Вы ударили его бутылкой. Он мертв.

Я сел быстрее, чем мне казалось возможным.

— Ладно, выведите меня отсюда, — отрезал я.

— Вас будут искать, — сказала она мне. — Выходить сейчас вам небезопасно. А здесь вы среди друзей.

— Друзья?!

— Не поймите меня неправильно. Но если бы вы послушали меня сразу и пошли добровольно, ничего этого вовсе не случилось бы.

На это мне нечего было ответить. Все, что я знал: если она говорит правду, значит, я убийца. А я знал, что делают с убийцами. Их сажают на стул, включают ток и поджаривают их. Слабый запах паленой плоти заполнил мой нос.

— А откуда мне знать, что он не живой? — спросил я.

— Доказательства я смогу представить вам немного погодя. А прямо сейчас я хочу, чтобы вы встретились с одним другом. — Она положила руку мне на плечо, и даже сквозь рубашку я почувствовал, что ее плоть холодна, как айсберг. Она была холодная и твердая, как бриллиант.

— Пока я тут встречаюсь с друзьями, мы могли бы заодно прояснить некоторые факты, — предложил я. — Вы знаете, как меня зовут. А как зовут вас? И где я нахожусь?

Она улыбнулась и встала:

— Меня зовут Вера. Вера Лаваль. Мы в одном доме на Саут-сайд. И хотя об этом вы меня не спросили, сейчас вечер понедельника. Вы провели без сознания почти двое суток.

После чего я поднялся. В этом представлении не было ничего увлекательного. Я оглядел себя в тусклом свете, и то, что увидел, было так себе.

— Может быть, хотите пойти в ванную и привести себя в порядок? — предложила мне Вера. — А я выйду, куплю еды. Вы можете перекусить перед встречей.

Не дожидаясь моего ответа, она вышла. Вышла и заперла дверь.

Это уже превращается в дурную привычку. Все, с кем я встречаюсь, норовят меня запереть. Конечно, именно так и поступают с преступниками. Они слишком опасны, чтобы позволять им болтаться где попало. К примеру, вечно убивают барменов. И если я убийца…

В этом я сомневался. Все это было подстроено с самого начала. Со мной просто не могло произойти ничего подобного. Я от природы застенчив. Даже полевых цветов топтать не стану.

Однако же…

У меня на костюме кровь. Кровь на рубашке. Кровь на шее сзади, запекшаяся кровь в том месте, куда угодил стальной крюк.

Я отправился в ванную комнату, наполнил ванну, разделся, вымылся. В ванной оказался отличный выбор мыла и полотенец, все разложено, все дожидается меня. Я даже нашел, куда воткнуть электробритву. Я почувствовал себя гораздо лучше после того, как вымылся.

Когда я оделся, то с удивлением обнаружил на крышке корзины для белья чистую белую рубашку. Мой гениальный хозяин или хозяйка предусмотрели решительно все.

К тому моменту, когда я вышел из ванной, она вернулась. Принесла четыре сэндвича, завернутых в целлофан, большой бумажный стакан кофе и треугольный кусок пирога. Она не проронила ни слова, пока я ел. У меня ушло всего шесть минут, чтобы расправиться с едой и выудить из кармана сигарету. Я предложил и ей.

— Нет, спасибо. Я не курю.

— Странно. Мне казалось, в наши дни все женщины курят.

— Я как-то пробовала. Много лет назад. Но, разумеется, это были не сигареты.

От подобной информации мне не было никакого проку.

— Насчет того друга, с которым я должен встретиться. Где же он?

— Ждет за дверью, — сказала она. — Позвать его?

— Ради бога. Не заставляйте джентльмена ждать.

Тон у меня был игривый, но особого веселья я не испытывал. Я не знал, чего мне ожидать. Годы чтения — и сочинения — «ужастиков» подготовили меня почти ко всему. Может, это будет Сумасшедший Доктор, который придет порекомендовать определенную марку сигарет. Сумасшедший Ученый с полной пробиркой обезьяньих гланд. Сумасшедший Профессор с правами на вождение летающей тарелки.

Последним, кого я ожидал увидеть, когда открылась дверь, — друга. Однако вошел именно друг. Это был Коно.

Коно Коллури. Человек, умерший на электрическом стуле.

Он стоял в свете сумерек и смотрел на меня. На нем был поношенный френч с поднятым воротником, шляпа, надвинутая на самые глаза, как у киношного гангстера, но я его узнал. Это был не двойник, не актер, не кто-то загримированный под него. Это был Коно. Коно во плоти. Мертвой плоти — реанимированной и оживленной!

Изменился ли он? Разумеется, он изменился. У него был кошмарный тик в том месте, где лицевые мускулы были растянуты и разорваны в болевой судороге. И еще он был бледен. Бледен как смерть. Однако он был живой. Он ходил. Он говорил…

— Привет, Боб. Я тебя ждал.

— Она… она мне сказала.

— Плохо, что ты не пошел сразу. Я должен был бы сообразить и позволить ей сказать, кто хочет тебя видеть. Но я и подумать не мог, что ты ей не поверишь.

— Да. Наверное, так было бы лучше. — Я путался в словах, а он стоял, стоял и смотрел на меня. — Как… как ты поживаешь?

Вопрос был тот еще. Однако он вроде бы не возражал.

На самом деле, он улыбался. Улыбка прерывалась с одной стороны лица и превращалась в тик, но он все равно улыбался.

— О, я буду жить, — сказал он. — Я буду жить вечно.

— Что?

— В этом-то и весь фокус, Боб. По этой причине я и хотел тебя видеть. Я буду жить вечно. Варек все устроил.

«Варек? Где же я прежде слышал это имя?»

— Это он забрал мое тело. Ну, ты помнишь.

Да, я вспомнил. Мистический кузен.

— Но откуда он узнал, что ты не умер, и как он сумел привести тебя в чувство?

— Я умер, Боб. Был мертвее мертвого. А он меня поднял. Он любого может поднять, Боб. Вернуть с того света. Сделать так, чтобы он больше не умирал. И вот для этого-то и нужен ты.

— Я?

— Я рассказывал ему о тебе. О том, какой ты умный, о том, что ты пишешь. Ему нужен такой человек, как ты, работающий на публике, для вывески. Кто-нибудь с мозгами. Молодой. И живой.

Живой. Я был жив-здоров, но задумался, не сплю ли я и все ли у меня в порядке с головой. Разговаривать с мертвецом…

— Подойди ко мне, Боб. Я вижу, ты мне не веришь.

Я пододвинулся поближе к Коно.

— Пощупай мою кожу. Давай.

Я тронул его запястье. Оно было холодным. Холодным и твердым. С такого расстояния была хорошо заметна восковая бледность Коно. Посмертная маска Коно. Судорога снова прошла по лицу, и он улыбнулся:

— Не пугайся. Я настоящий. Это взаправду. Он может такое. Он умеет возвращать мертвецов обратно. Неужели ты не понимаешь, что это значит? Какое это великое достижение, если правильно им воспользоваться!

— Понимаю. Но я все еще не понимаю, при чем здесь я.

— Варек сам все тебе расскажет. Идем, я хочу, чтобы ты с ним поговорил.

Я вышел вслед за Коно Коллури из комнаты. Вера улыбнулась и кивнула, когда мы выходили, но не пошла с нами, когда мы двинулись по длинному коридору к лестнице. Спускаясь по ступенькам в залитый мягким, приглушенным светом зал внизу, я начал ощущать странный запах. Пахло затхлым воздухом, горячим паром и еще ароматами увядающих цветов.

— Слушай, а где мы вообще? — спросил я.

— В похоронном бюро, — ответил Коно. — Разве ты еще не понял?

Я не понял. Но мог бы и догадаться. Жилые помещения наверху, а здесь, внизу, ритуальные залы. Залы, мягкий свет и аромат цветов.

Мы прошли по застеленному ковром коридору, и я огляделся по сторонам. Все было так, как говорил Коно: это погребальное бюро, и довольно занюханное. Варек использовал его для прикрытия, и я подозревал, что если попытаюсь сбежать и кинусь к двери, окажется, что она заперта.

Но я не стал кидаться к двери. Я последовал за Коно в темную залу слева, чтобы встретиться с мистером Вареком.

Я вошел, и Коно неуклюже проковылял в угол. Он двигался неловко, окоченело. Мускулы его тела были сведены судорогой. Но для ходячего покойника он выглядел очень даже неплохо.

Он включил в углу лампу и закрыл за нами дверь. Я не обратил на это внимания. Я смотрел на гроб на помосте. Во все глаза смотрел на тело в гробу. Тело человека со стеклянным глазом.

Там лежал бармен, которого я убил.

Он лежал в гробу, на дешевом атласе, облаченный в поношенный черный костюм. Кто-то запихнул на место стеклянный глаз, и этот глаз сардонически таращился на меня. Другой глаз был закрыт, и в общем складывалось впечатление, будто бармен подмигивает.

Мы были вместе — я и человек, которого я убил. Я смотрел на него, а он смотрел на меня.

Он на меня смотрел!

Да. Так оно и было. Веко закатилось наверх. Глаз открылся. Сосредоточился на мне. И рот, поджатый рот расслабился в ухмылке. Губы разжались.

И из тела послышался голос:

— Привет, Боб. Я Николо Варек.

— Вы…

— О, я не бармен, которого вы убили. Он вполне мертв, как вы и сами видите. Его тело не дышит.

Да, так и было. Труп оставался трупом, но что-то жило, что-то жило внутри его. Жило, смотрело и разговаривало.

— Я использую его в качестве временного пристанища. Так я могу говорить с вами, не перемещаясь на далекое расстояние. Вы должны оценить подобное удобство.

Я не мог, во всяком случае в тот момент. Я мог только стоять с разинутым ртом и ощущать, как пот струйками стекает из-под мышек.

— Вы долго шли ко мне, Боб. Но наша встреча была неизбежна. Коно все рассказал мне о вас, и вдобавок у меня имеется свой способ собирать информацию. Множество способов.

— Не сомневаюсь. — Реплика вырвалась раньше, чем я успел сдержаться, однако покойник только засмеялся. Звук походил на предсмертный хрип.

— Как типична для вас подобная фраза. Как она в вашем духе! Да, я изучил ваше прошлое, ваши работы. И вы сильно меня заинтересовали. Именно поэтому я взял на себя труд организовать нашу встречу.

Я кивнул, но ничего не ответил. Я выжидал.

— Должен признать, что Коно заслуживает похвалы за то, что отыскал вас. Совершенно верно, вы мне пригодитесь.

— Мертвым или живым? — И это замечание вырвалось раньше, чем я успел подумать.

— Живым, разумеется. И не думайте, что мне это все равно. Вы, сэр, человек острого ума. В наше время такое не часто встретишь. И я восхищаюсь вами за это.

— Послушайте, — сказал я, начиная понемногу приходить в себя, — я как-то не привык, чтобы трупы анализировали мои умственные способности. Чего вы все-таки от меня хотите?

— Ваших услуг, сударь. Ваших профессиональных услуг. За которые, нет нужды говорить, вы будете щедро вознаграждены. И, смею прибавить, даже в вечности.

— Прекратите говорить загадками. Я уже довольно наслушался от Веры и бедного Коно…

— Бедного Коно? Едва ли могу согласиться с таким определением. Если бы не я, мой дорогой сэр, Коно гнил бы в безымянной могиле. А он же благодаря моим усилиям пребывает среди живых, а не мертвых. Но если вы хотите услышать все как есть, то слушайте.

Я Николо Варек, ученый. Я достиг совершенства в способах — методах, если хотите, — терапии, излечивающей от того, что люди называют смертью. Избавление от смерти? Не только, все простирается дальше, гораздо дальше этого. Потому что те, кого я оживил, приобретают дар вечной жизни. Вечной!

Безумные байки. Однако они исходили изо рта покойника, и я им поневоле верил. Здесь не было намека на обман или сговор — ни один чревовещатель на свете не смог бы открыть трупу глаза, не смог бы манипулировать мертвыми губами. Я видел и слышал. И я верил.

— Да, я могу даровать жизнь мертвецу. Но каким способом и как, это мой секрет. Мой бесценный, благословенный, блаженный секрет.

И чего может стоить подобный секрет, спросите вы, сэр? Какова справедливая цена за возможность вечной жизни? Может, миллион долларов?

В этом мире существует немало людей, у которых есть миллион, мой друг. Неужели вы думаете, что они колебались бы расстаться с ним, если бы я убедил их в возможности вечного существования?

Но в этом-то и трудность. Их требуется убедить. И в то же самое время тайна должна оставаться тайной. Именно по этой причине я вынужден работать анонимно. Ведь ничто не остановит людей, если они пожелают вызнать у меня мою тайну, если только они узнают, что я владею ей. Как часто я сталкивался с угрозой пыток и смерти от рук тех, кто предполагал, что я могу их спасти!

Вы скажете, что у меня полно помощников? Что я могу призвать целую армию покойников, если в том возникнет нужда, и они станут помогать мне в достижении моих целей? Это верно, но только до определенных пределов. Мертвецами надо руководить. И я не могу осуществить свои планы во всей их полноте без помощи живого человека. Мне требуется кто-то, способный предвидеть, кто-то добросовестный. Кто-то такой, как вы, сэр.

— Я не очень понимаю, к чему вы клоните.

— К деловому соглашению. Можете даже называть это партнерством. Я — в качестве представителя фирмы. Вы — посредник. Наш продукт: вечная жизнь. Наша цель: безграничное богатство, безграничная власть.

— Звучит как-то слишком просто.

— Не надо недооценивать, мой друг. Существует бесконечное множество препятствий, которые требуется преодолеть, множество сложностей, которые необходимо разрешить. Однако я в состоянии справиться со всем. Уже многие столетия я лелею эту мечту. Да, столетия.

— Да кто же вы такой, в конце концов?

Труп хмыкнул:

— Сколько людей задавали мне этот вопрос, и сколько раз! Но я предпочитал не отвечать на него. Мои работы доказывают, что я говорю правду, и это все, что вам требуется знать. Доверьтесь мне, и мы будем править.

Именно править! Вы, разумеется, понимаете, какую власть может дать моя тайна. Обладание ею сделает нас обоих величайшими людьми на свете, раз и навсегда! Сначала мы стяжаем богатство, а все остальное придет само собой.

У меня имеются прекрасно разработанные планы. Вы сможете претворить их в жизнь и рассказать о моем даре внешнему миру. И вы не останетесь без помощников. Я могу собрать под ваше командование целое войско, которое будет заключать сделки и торговаться. Мы сможем распространять слухи: «Смерти больше нет для тех, кто в состоянии заплатить! Вечная жизнь и, более того, особенные новые возможности!»

Однако все это, и даже больше, вы узнаете, когда придет время. Вы изучите методы, какие я разработал, чтобы новость распространялась по миру. Конечно же, настоящего публичного объявления или представления никогда не будет, все должно быть окутано таинственностью и должным образом сформулировано. Нами будет основан культ, привлекающий богатство и открывающий правду только немногим избранным.

Так как, сэр, мое предложение вас заинтересовало? Вечная жизнь, вечное богатство, вечная власть!

Я долго ничего не отвечал. Я рассматривал труп, который уверял меня, что люди могут жить вечно.

— Молчание означает согласие, — произнес голос.

— Не обязательно. Я просто хотел спросить, что будет, если я откажусь?

— Мне жаль, что вы вообще заговорили о такой вероятности. Потому что это вынуждает меня напомнить вам, что выбора в этом деле у вас нет.

— Вы хотите сказать, что убьете меня, если я откажусь? Убьете и оживите мой труп, насколько я понимаю?

— Ну что вы, не может быть, чтобы вы оценивали мои способности так низко! Я и без того, как вам известно, уже пошел на огромный риск и труд, чтобы привести вас сюда. Я не могу и дальше подвергать опасности осуществление своих планов. А в виде трупа вы мне бесполезны. Кроме того, мне нет нужды вас убивать. Если вы выйдете отсюда, то вы и без того покойник.

— Это еще почему?

— Да потому, что вас разыскивают за убийство. За убийство этого несчастного одноглазого гражданина свободного государства. Бармена.

— Но он ведь живой, вы его оживили.

— Не так, как других. Это, видите ли, всего лишь временное явление. Я могу держать его в таком состоянии столько, сколько пожелаю, да так оно и будет, если вы согласитесь. Я даже отправлю его обратно на работу в бар. — Он снова хмыкнул. — И это будет далеко не в первый раз, когда покойник ходит среди живых и никто даже не подозревает об этом. Если бы вы знали, если бы хотя бы догадывались, сколько мертвецов обитает среди живых благодаря методу Варека!

Я передернулся. Единственный глаз покойника светился всезнанием. Голос продолжал мурлыкать:

— Если вы откажетесь, он снова превратится в труп. И дюжина свидетелей поклянется, что убили его вы. Я не стану растрачиваться на месть — этим займется могущественный закон. А ваш рассказ о таинственных женщинах и говорящих и ходящих мертвецах не поможет вам спастись. Надеюсь, вы и сами понимаете.

Только вы не откажетесь. Потому что вы в состоянии оценить, что я вам предлагаю. Богатство и власть. Цель и мечту любого человека. Возможность бесконечной жизни для себя самого, такой же, как у меня. Подумайте, сударь, подумайте хорошенько. Жизнь или смерть?

Я подумал. Хорошенько подумал. И все во мне взбунтовалось от этой мысли. О, легко быть героем, когда нет искушения. Однако тот циник, который сказал, что каждый человек имеет свою цену, знал человеческую природу. Немногие отказались бы от вечной жизни, вечного богатства и вечной власти даже в обмен на свою душу и душу кого угодно, если на то пошло.

Душу кого угодно…

Я посмотрел на Коно. Мой друг Коно Коллури. Усопший Коно Коллури, который, отправляясь на смерть, был похож на студента-переростка. Коно, который оставил мне восемь тысяч баксов и просьбу добиться его оправдания.

Где теперь этот Коно?

Его не было в этой комнате. Тело присутствовало, оно двигалось, разговаривало, однако вот душа…

Был еще тик, мучение, нескончаемая пытка. Но не настоящая жизнь. Передо мной был незнакомец, неуклюжий ходячий мертвец. Ни эмоций, ни теплоты, ни человечности.

Конечно, я мог бы продаться сам. Но я не мог продать целый мир.

Поэтому я подошел к трупу и сказал:

— Нет. Прошу прощения, Варек. Я вынужден отказаться и рискнуть.

— Это окончательное решение?

— Окончательное.

— Прекрасно. Рискните.

Рот захлопнулся. Глаза закрылись. Бармен действительно был по-настоящему мертв. Я увидел, как угасает свет на его лице, после чего попятился назад. Назад, в объятия Коно Коллури.

Я должен был бы догадаться, что Варек лжет. Что он никогда не выпустит меня из этой комнаты живым. Если я не догадывался об этом раньше, то теперь знал наверняка. Потому что меня обхватили холодные руки. Большие пальцы поднялись к моей шее, готовые сжимать и ломать.

— Коно! — выдохнул я. — Это же я… твой друг… Ты не…

С покойником нельзя спорить.

С ним можно только бороться. Бороться и задыхаться и еще стараться отодвинуть смертоносные руки от своего горла. Я ударил его со всей силой, какой обладал. Ничего не произошло. Ничего не произошло, кроме того, что он гнул меня назад, назад…

Потом я отпрянул. Отпрянул так внезапно, что он упал вместе со мной. Падая, я вывернулся. Он разжал пальцы.

Я закатился под помост. Он потянулся за мной. Я перевернул гроб со всем содержимым ему на голову. Он упал. Слепой глаз покойника искал меня. Я побежал. Я помчался по коридору, и никто меня не остановил. Коно с грохотом поднялся на ноги, пошел за мной, размахивая руками.

Я знал, что парадная дверь будет заперта. Однако в ней была стеклянная панель, а рядом с дверью, в фойе, кто-то поставил большую урну.

Я схватил эту урну, разнес стекло и выскочил.

Оказавшись на улице, я побежал. Была ночь. Воздух был холоден.

Было здорово оказаться на свободе.

На свободе, объявленным в розыск за убийство.

Вы никогда не задумывались, что ощущаешь, будучи убийцей?

Могу рассказать.

Ощущаешь себя кроликом, который слышит лай охотничьих собак. Ощущаешь себя так, словно лежишь в постели, накрывшись одеялом с головой, а отец поднимается по лестнице, чтобы задать тебе взбучку. Ощущаешь себя пациентом, который ждет, пока хирург стерилизует скальпель.

Ты не ходишь по улицам, когда ты убийца. Ты пробираешься переулками. Ты не берешь такси и не проходишь рядом с полицейскими. А когда наконец добираешься до своей гостиницы, проходит много времени, прежде чем ты заходишь в фойе. Ты очень внимательно осматриваешься по сторонам, убеждаясь, что там никого нет.

И когда ты все-таки заходишь, то не спрашиваешь ключ от своей комнаты. Ведь там может поджидать полиция. Или кто-нибудь еще. Кто-нибудь, кто уже мертв, но жив. Дожидается, чтобы схватить тебя и…

Именно это я ощущал, но не выдавал ни лицом, ни голосом, пока спрашивал администратора за стойкой, не оставлял ли для меня кто-нибудь корреспонденции.

Мне, понимаете ли, требовалось проверить одну догадку — не подкуплены ли служащие гостиницы. Варек не стал бы этим заниматься, поскольку был уверен, что я соглашусь на его предложение. И теперь небольшой шанс. Если бы мне только получить телеграмму…

И она дожидалась меня, драгоценный желтый конверт, заткнутый в ящик для бумаг. Телеграмма из цирка. Я разорвал край и прочитал:

БОЛЬШОЙ АХМЕД ВОСТОЧНАЯ БРЕНТ-СТРИТ

СОРОК ТРИ ТЧК ФАМИЛИЯ РИЧАРДС

Вот и все, этого было достаточно. Брент-стрит — это улица на границе с Норт-сайд. Можно дойти пешком, можно воспользоваться надземкой и миновать Луп, если я желаю рискнуть.

Я желал. У Ахмеда (или Ричардса) были деньги.

Я должен был. Ахмед (или Ричардс) мог мне помочь.

Брент-стрит оказалась примерно в миле, на другой стороне моста, когда я вышел из надземки. Это была долгая и трудная миля, я держался в тени, отворачивал лицо от прохожих. Однако ничего не случилось. Я остановился перед выцветшим старым домом из коричневого песчаника, на котором красовалась цифра 43, закурил сигарету и поднялся по ступенькам, чтобы нажать на кнопку звонка.

Потом я принялся ждать.

Прошло добрых две минуты, прежде чем дверь открылась. За это время я успел вдоволь поразмышлять о человеке, с которым мне предстояло встретиться.

Будет ли этот Большой Ахмед в тюрбане? Смуглолицый человек с остроконечной бородкой, глубоко посаженными горящими глазами и певучим голосом?

Будет ли он обходительным, культурным, цивилизованным мистером Ричардсом, обманщиком с ярмарки, одетым несколько пестро, с голосом мягким и обволакивающим?

Мне было важно знать. Потому что я собирался сдаться на милость этого человека.

Дверь открылась на мой звонок.

— Большой Ахмед? — спросил я.

— Да. Прошу вас, входите.

Я вошел в освещенную прихожую, где смог как следует разглядеть хозяина.

Он не был ни Ахмедом, ни Ричардсом.

Он вообще не был никем.

Маленький человечек лет пятидесяти, с тонкими седеющими волосами. Морщинистое лицо, водянистые голубые глаза, почти серые. Если подумать, то и кожа у него была скорее серой. И костюм на нем был серый. Тихий, неприметный. Настолько непохожий на циркача, насколько вообще можно себе представить.

Как его описать? В Голливуде его назвали бы типом Барри Фитцджеральда без улыбки и провинциального акцента. Чей-то дядюшка. Чей-то добродушный дядюшка-холостяк.

Я понадеялся, что мой.

— Вы Большой Ахмед? — спросил я, все еще не уверенный, все еще не решившийся.

— Да. А вы хотите погадать?

— Э… да.

Можно было немного потянуть время, пока я приму решение. При том обороте, какой приняли события, я не доверял бы и собственному брату.

Дом оказался большой, старый, один из тех домов, которые строили, когда в большинстве семей было по восемь-девять детей вместо телевизора.

Большой Ахмед провел меня по длинному коридору, мимо двух или трех дверей, неизбежно ведущих на застекленную террасу, в гостиную и библиотеку. Комната, в которую он меня привел, походила на маленькую гостиную, где-то в глубине дома. Она была набита мебелью красного дерева, старинной и прочной. В центре стоял массивный стол и вокруг него обязательный хоровод стульев, словно готовых для сеанса. Однако в целом это место нисколько не походило ни на мастерскую медиума, ни на лавку ясновидца.

Я воспользовался тем, что комната была ярко освещена, чтобы внимательнее рассмотреть хозяина, однако осмотр не принес мне ничего нового. Просто усталый пожилой человек, я даже подумал, как ему удается выступать со своими трюками в цирке. В нем вообще не ощущалось ни капли восточной загадочности.

Даже когда он предложил мне сесть и достал из шкафа хрустальный шар, на меня это не произвело впечатления. Сам шар был маленький и покрытый пылью. На самом деле он даже смел пыль рукавом, смущенно улыбаясь при этом.

После чего сел, уставился в шар и снова улыбнулся.

— Предсказание стоит три доллара, — сказал он. — Добровольное пожертвование, как вы понимаете, а не гонорар. Брать за это гонорар противозаконно.

— Я согласен пожертвовать три бакса, — сказал я.

— Отлично.

Он оторвал взгляд от моего лица. Сфокусировался на шаре. Серые глаза, несколько покрасневшие.

Я сидел очень тихо, пока он смотрел. Он кашлянул, прочищая горло. Поерзал на месте. Затем заговорил.

Он назвал мое имя.

Он сказал мне, где я работал.

— Вы друг покойного Коно Коллури, — сказал он, глядя в пол. — И вы здесь, чтобы забрать его деньги. Сумму в восемь тысяч двести тридцать один доллар.

Он выдержал паузу. Я почувствовал, как пот впитывается в воротничок моей прекрасной белой рубашки, той самой, из погребальной конторы, скорее всего украденной у какого-нибудь покойника.

Он молчал, а я смотрел на него. Приятный маленький человечек в сером, но сколько он знает! Я никогда не верил в оккультные силы, но вот он сидит передо мной и сообщает такие факты.

После всего, что пережил за последние три дня, я понял, что принять больше не смогу. Все мои представления о вселенной рушились, а вместе с ними и мое психическое здоровье. Мертвецы ходят, я убийца, и вот теперь человек, который действительно умеет читать мысли. Это было уже слишком…

— Не расстраивайтесь, дружище. — Большой Ахмед медленно поднялся. — Я не хотел вас огорчать. Боюсь, это всего лишь дешевый трюк.

Его руки вынырнули из-под стола. Он держал конверт и листок бумаги.

Вздрогнув, я узнал письмо Коно.

— Вытащил у вас из кармана, когда задел вас в коридоре, — улыбнулся маленький пожилой человек. — Потом спрятал под столом и прочитал, пока вы думали, что я читаю в хрустальном шаре. Прием старый, зато эффективный.

Я кивнул и попытался улыбнуться, чтобы как-то выразить облегчение.

— Значит, вы друг Коно, — сказал Большой Ахмед. — Он писал мне о вас. Пару недель назад. Хотя о деньгах не упоминал. Это настоящая трагедия, не правда ли?

— Так вы знаете о признании?

— Да. Луи был настоящая крыса. — Улыбка сошла с его лица. — Скверное, запутанное дело. Я рад, что ушел из цирка.

Он подошел к шкафчику и отпер нижний ящик маленьким ключом. Достал большую черную жестяную коробку. Открыл ее вторым ключом. Принялся выкладывать на стол банкноты, крупные банкноты, сотни и тысячи.

— Вот ваши деньги, — сказал он, рассортировывая кучку и подталкивая ко мне.

— Но… разве вам не нужно какого-нибудь документа, хотя бы какого-то удостоверения личности?

— Вы друг Коно. Я вам верю. — Он застенчиво улыбнулся и всплеснул руками.

— Так вы мне верите, да?

— Почему бы нет?

Я глубоко вдохнул и выдохнул. Я должен поделиться с кем-то, а не то сойду с ума.

— Потому что меня разыскивают за убийство, вот почему!

Большой Ахмед сел обратно, все еще улыбаясь.

— И вы хотите рассказать мне об этом, верно? Что ж, расскажите. Я послушаю.

Я рассказывал, а он слушал. На это ушло много времени, но я рассказал ему все, начиная с того, как приехал в город, и до того, как Коно наехал на меня.

Он сидел, маленький серый идол, спокойно глядя на меня из полумрака.

— И вот теперь вы хотите обелить свое имя, так? И, полагаю, прижучить этого Варека, кем бы он ни был?

Я кивнул.

— Это большое дело. Очень большое дело, дружище. Вы, разумеется, понимаете, что вся эта история звучит несколько сомнительно?

— Она звучит полным бредом, — сказал я. — Но только все это правда. До последнего словечка.

— Согласен. И возникает проблема, с чего нам начать?

Я бросил взгляд на восемь с лишним кусков, лежащих на столе передо мной. Внезапно я придвинул деньги обратно к нему.

— Может быть, это поможет вам чем-нибудь мне посодействовать? — спросил я. — Потому что если так, возьмите. Часть или все. Столько, сколько поможет оправдать меня и загнать в угол эту крысу, Варека.

— Вы думаете, что я на вашей стороне? — спросил он.

— Я доверил вам свою жизнь. Деньги не имеют значения. Если вы друг Коно, вы поможете.

— Что ж, хорошо. — Большой Ахмед рассортировал банкноты и положил их стопками рядом с жестяной коробкой. — Отныне я ваш. На полный рабочий день. А теперь вернемся к нашей проблеме. — Он отодвинул в сторону хрустальный шар. — Боюсь, это нам ничем не поможет. Придется смотреть в лицо фактам.

— Факт номер один, — сказал я, — за мной гонятся.

— А это значит, что вам надо быть сейчас тише воды ниже травы. То есть выходить на улицу буду я, — сказал он.

— Верно. Теперь к вашим действиям.

— Я отправляюсь в гостиницу, — ответил Ахмед. — В ваш номер. Рано или поздно там появятся копы, выискивая вас. Полицейские будут ошиваться поблизости. Но там же будет и ваша белокурая чаровница, и кто-нибудь еще из приятелей Варека. Может быть, даже сам Коно. В любом случае многое за то, что кого-нибудь там я обнаружу и сяду ему на хвост, после чего он приведет меня в похоронное бюро или в другое место, где находится Варек. Наверное, у него имеется не одно обиталище, где он может бросить свою шляпу. Если, конечно, он носит шляпу.

— Я все-таки не понимаю, — протянул я. — Что же это за человек? И его секрет вечной жизни…

— Может быть, он им обладает, — насмешливо проговорил Ахмед, — но вы — нет. И, судя по вашему виду, вам необходим сон. Я провожу вас наверх, в спальню. За ночь, пока я работаю, вы как следует отдохнете.

Я не стал с ним спорить. От усталости у меня подгибались ноги, когда я поднимался вслед за ним по ступенькам.

— Вы должны верить в меня и в удачу, — сказал маленький серый человечек. — Прямо сейчас я могу сказать, что я действую интуитивно. Я могу пойти в гостиницу, проследить за кем-нибудь и каким-то образом выйти на Коно. Для нас он самое слабое место во всей цепи. Если я сумею с ним договориться, он расскажет мне о Вареке все, что знает. А потом мы подумаем, что делать дальше.

— Звучит логично, — сказал я, когда мы вошли в маленькую спальню в конце коридора.

— Звучит совершенно слабо и ненадежно, если честно, — отозвался мой хозяин. — Но это все, что можно предпринять прямо сейчас. Надеюсь, к тому времени, когда я вернусь, уже будет над чем работать. А пока что отдыхайте. Моя пижама вам не подойдет, но кровать, я надеюсь, окажется удобной. Я отправляюсь. Спите, и приятных вам сновидений.

Он махнул мне и вышел. Я опустился на кровать настолько обессиленный, что едва заметил, как в замке щелкнул ключ. Потом я распрямился.

— Ну вот, снова начинается! — пробормотал я.

Должно быть, мой голос был слышен, потому что он прокричал из-за двери:

— Я вас запер. Примерно через час придет уборщица, мы не можем рисковать. Если вашу фотографию успели опубликовать в газетах — нам конец.

— Ладно, — отозвался я. — Только вы побыстрее возвращайтесь.

— Я вернусь, и с добрыми вестями. Не переживайте. Когда Большой Ахмед действует, он действует.

Я лег на спину, сняв, нога об ногу, ботинки, распустив галстук и ремень, а затем забрался под покрывало. Его шаги умолкли, и наступила тишина.

Я был в чужом доме, в чужой постели, мое будущее зависело от честности и способностей человека, с которым еще полчаса назад я не был знаком.

Но я почему-то верил ему. Я должен был верить, потому что, кроме него, больше никого не было. Я размышлял о Большом Ахмеде, или Ричардсе, если это было его настоящее имя. Чем же он занимался, разъезжая вместе с цирком по ярмаркам? Ради чего занимается здесь трехдолларовыми предсказаниями? Маленький бесцветный человечек с каким-то непонятным акцентом. Однако же как он чертовски здорово обчищает карманы!

Это меня воодушевило. Он вовсе не такой лопух, каким кажется. Но достаточно ли он хорош, чтобы провести человека, поднимающего из могилы мертвецов?

На этот вопрос я не знал ответа. Не оставалось ничего, кроме как ждать. Ждать и отдыхать. Отдыхать и спать.

В комнате было темно. Ночь входила ко мне через окна. Я поднялся и задернул занавески. Я не хотел этой ночи. В ней было слишком много всего, способного причинить мне вред. Полиция, сыщики, Варек и ходячие мертвецы. Пусть будет лучше персональная темнота этой комнаты, персональная темнота за закрытыми веками. Темнота для сна.

Темнота для сновидений…

До чего странных людей встречаешь во сне! К примеру, этого негра. Он был обыкновенным гражданином, как сотни тысяч других чикагцев из Саут-сайда. Он ехал в надземке, и я ехал в надземке, держался за поручень рядом с ним.

Я не обратил бы на него внимания, если бы не одна маленькая деталь.

Он был мертв.

Да, он был мертв. Когда вагон дернулся, он завалился на меня, и я увидел закатившиеся белки его пустых глаз, ощутил холод, эбонитовый холод его черной кожи, и понял, что он мертв. Черный труп, держащийся за поручень в надземке.

Я знал, что он мертв, а он знал, что я знаю. Потому что он улыбнулся. И изнутри него зазвучал глубокий бас, из недр его пустой могилы, его фальшивой, опустошенной могилы, и бас произнес:

— Не смотри на меня. Потому что я не один такой. Здесь таких полным-полно. Очень много. Оглянись!

Я оглянулся. Я смотрел в проход дергающегося вагона и видел их, узнавал их. Некоторые из пассажиров, конечно, были живыми, и я мог определить это с одного взгляда. Но были и другие. Очень много других. Покойных. Других, с неподвижным холодным взглядом. Тех, кто не разговаривал. Кто сидел в одиночестве. Кто старательно избегал прикосновения к своему телу. Они были бледными, окоченелыми, мертвыми.

Большинство мужчин были в своих лучших костюмах, потому что именно так их одели в погребальных конторах.

Большинство женщин были покрыты толстым слоем пудры и румян, потому что так их загримировали похоронных дел мастера. О, я узнавал их. А негр дотронулся до меня ледяными пальцами и одарил улыбкой, в которой не было ни веселости, ни злобы, вообще никаких эмоций.

— Зомби, — сказал он. — Вот как мы называемся. Зомби. Ходячие мертвецы. Ходячие, болтающие мертвецы. Мы ходим и разговариваем, потому что так велел Человек. Человек. Большой Человек Буду.

— Варек! — произнес я.

Вагон снова дернулся. Фонари погасли. Что-то случилось с электричеством. Может быть, оттого, что я назвал имя.

Черный мертвец считал, что именно из-за этого. Все, что я видел в темноте, — белки глаз и сверкающую белозубую ухмылку.

— Ты пришел и назвал его имя! — загромыхал он.

И все мертвецы во всех вагонах застонали и забормотали:

— Он назвал его имя!

Внезапно вагон дернулся особенно сильно, и я понял, что поезд сошел с рельсов, полетел над ними. Трупы приливными волнами накатывали на меня, и все мы вертелись, переворачивались, падали, падали…

Я приземлился. Предполагается, что вы должны проснуться, перед тем как приземлитесь, но со мной этого не произошло. Потому что я упал слишком глубоко. Вагон разбился где-то в канализации. Я не пострадал. Меня выбросило из вагона. И я пополз в темноте, где не сверкали белые глаза и белые зубы. На этот раз сверкало что-то красное. Крошечные красные огоньки.

— Крысы, — сказал я себе. — Крысиные глаза.

— Да, мы принимаем вид крыс. И еще летучих мышей. И разных других тварей. Но только мы не животные. И больше уже не люди. — Этот голос у меня в голове звучал мягко, но повелительно. — Нас называют обычно вампирами!

Я не видел ни говорящего, ни остальных, но я слышал, как их щебечущие смешки раздаются вокруг, делаются все громче, превращаются в металлический грохот, который эхом отдается от стен канализации.

— Вампиры. Он поднял нас из мертвых, он сотворил нас. В большой церкви на Дивижн-стрит отец Станиславус заклеймил нас именем Господним. Но только нам все равно. Он жирный и старый, этот священник, и он умрет. А мы никогда не умрем. Мы бродим по ночам, мы пируем, и мы владеем всем подземным миром.

Вмешался еще один голос:

— Ведь так оно под всем городом, разве ты не знал? И под каждым городом. Всегда найдутся места, где можно спрятаться, если ты достаточно умен. Можно перебираться по туннелям с одного места на другое, приходить и уходить когда пожелаешь, и никто не догадается. Никто не увидит. Никто не услышит. Можно поднять крышку канализационного люка, утащить к себе, что пожелаешь, а остатки выбросить наружу. О, все так хитро устроено и действует безотказно, и за все это мы благодарим Хозяина.

Я кивнул:

— Вы имеете в виду Варека?

При этих словах они завыли, и от звука моя голова едва не разлетелась на половинки, когда эхо отдалось от металлических стен. Они выли, а затем принялись подбираться ко мне в темноте, но я побежал. Я бежал и шел вброд, полз и плыл по сточным водам и грязи, выискивая отверстие, выискивая пятно света, выискивая лазейку из нижнего мира смерти и темноты.

Я нашел ее, нашел наконец. Круглую металлическую крышку над головой, ведущую к спасению. Спасению и прохладной тьме погреба. Проблеск света вывел меня на лестницу и к двери наверху. Я вышел в кухню, прошел прямо к спальне и заглянул в замочную скважину.

У постели сидел Эдгар Аллан По и делал странные жесты худыми белыми руками. Ему помогали двое врачей, и все они не сводили глаз с призрака, лежавшего на кровати, изможденного, похожего на скелет существа, которое смотрело с подушки блестящими остекленевшими глазами.

У пациента были светлые бакенбарды и никак не вяжущаяся с ними черная шевелюра; несмотря на вроде бы осмысленный взгляд, он должен был быть мертв, и это было бы даже правильно.

Однако По взмахнул руками, приказывая спящему проснуться, и, пока я смотрел, тот проснулся.

Вопли «Мертв! Мертв!» сорвались с языка, но не с губ страдальца, и все его тело сейчас же, за какую-то жалкую минуту или даже меньше, съежилось, расползлось, разложилось прямо на глазах. На кровати перед всей честной компанией оказалась полужидкая омерзительная гниющая масса.

После чего я, крича на бегу, помчался прочь от дома господина Вальдемара.

Но куда бы я ни бежал, всюду были мертвецы.

Но не смог воскресить Вальдемара. Зато Варек мог. И воскрешал. В своем сне я видел доказательства. Я бродил по улицам Чикаго и узнавал лица. Вот неулыбчивый привратник с жестким ртом, стоящий перед дверью богатого отеля «Золотой берег», он мертв. Черноволосая девушка на коммутаторе в здании «Мерчандайз март», та, которая произнесла: «Пожалуйста, назовите номер», совершенно механическим голосом, она тоже марионетка Варека. Был еще лифтер в Музее имени Филда и три человека, которые работали в ночную смену на большом металлургическом заводе рядом с аэропортом Гэри. Один из пожилых окружных сержантов в Гарфилд-парке был ходячим мертвецом, и даже его жена этого не подозревала. Зато сам сержант не подозревал, что его капитан тоже кадавр, и ни один из них не знал тайны одного из судей округа Кук.

Покойники, их были многие сотни. Может быть, тысячи. Потому что Чикаго не единственный город в мире, а Варек побывал всюду.

Сначала я шел, затем побежал. Потому что не мог больше терпеть, не мог видеть эти лица, эти пустые глаза. Мне было невыносимо сносить толчки от мертвецов на многолюдном Лупе. Я побежал и бежал, пока не оказался в доме Большого Ахмеда, кинулся к двери спальни, распахнул ее, забрался в кровать, снова оказавшись рядом с самим собой и зная, что наконец-то спасен, потому что я здесь, пробудился, возвращаясь в реальный мир, где по-прежнему ходили мертвецы!

«Они обладают и другими возможностями».

Кто это мне сказал? Сам Варек из тела покойного бармена. Другие возможности. Такие как левитация — способность перемещаться по воздуху, влетать в расположенные высоко над землей окна…

Один раз это уже случилось во сне, теперь это случилось во второй раз.

Я видел ее лицо в окне спальни. Лицо Веры. Светлые золотистые волосы. Бриллиантовое колье. Она парила за окном, билась в стекло. Она вытянула руки. Она открывала окно снаружи.

Странно, что я видел все это, ведь я же сам опустил занавеску, а теперь она была поднята. И окно открыто. Она влетела в комнату, паря изящно, легко, даже как-то умиротворяюще. И вот теперь она приземлилась, без толчка, без стука, без сотрясения, на пальчики своих изящных ножек. Она, конечно же, тоже мертва. Теперь я понимал. У нее остекленевший взгляд. Она движется только по принуждению. Это похоже на гипнотический транс, когда всеми движениями руководит кто-то извне, какая-то чуждая сила.

Глаза остекленевшие, как у одурманенного гашишем ассасина. И как ассасин, она выхватила из-за пояса кинжал. Длинное, узкое, очень женственное с виду оружие, тем не менее смертоносное. Сталь сверкала, как бриллиант. Почему она все время напоминает мне о бриллиантах? Из-за этого колье. Я смотрел на колье, пока она на цыпочках подкрадывалась к кровати. Мне хотелось на него смотреть.

Приятнее, чем смотреть на кинжал. Потому что кинжал был серьезный. Он приближался к моему горлу. Через миг он упадет, вонзится мне в шею, перережет яремную вену.

Все, что мне оставалось делать, — смотреть на бриллианты в ее колье. Через минуту все будет кончено. Нож уже опускался, нож, который перережет нить моей жизни, нож, который сделает меня солдатом в армии Варека, в армии мертвых.

Он быстро устремился вниз.

Сверкание этого безумно падающего клинка нарушило заклятие. Я мгновенно понял, что вижу все это наяву. Что нож существует и он нацелен мне в горло.

Я дернул головой, перекатываясь по подушке, и бросился вперед и вверх. Мои руки сомкнулись на твердой плоти. Холодной плоти.

Вера Лаваль бешено извивалась у меня в руках.

Я сел, перехватив ее за запястье. Я выкручивал его назад, пока нож не выпал на ковер. Она боролась со мной молча, лицо ее превратилось в маску Медузы, светлые кудряшки извивались, словно змеи, над холодными голыми плечами.

Внезапно голова ее упала. Я заметил блеск крепких белых зубов, нацеленных на мою шею. Зубы вампира, ищущие мою яремную вену.

Я вцепился ей в горло. Мои руки нырнули под колье, впились в плоть под ним. Колье расстегнулось и упало. Мои руки сомкнулись вокруг шеи и тотчас отдернулись.

Я не мог прикоснуться к тонкой алой линии, к шраму, обхватывавшему ее шею полным кольцом.

Руки мои отпрянули, и я дал ей пощечину со всей силы.

Она внезапно упала на кровать. Остекленевший взгляд исчез, и что-то похожее на узнавание проступило на лице.

— Где я? — прошептала Вера Лаваль.

— В спальне на Брент-стрит, — ответил я, — в доме Большого Ахмеда. Вы влетели через окно и пытались меня убить.

— Он снова меня подчинил, — забормотала она, — А потом отправил меня сюда, заставил левитировать. Я ничего не знала.

Я кивнул, но ничего не ответил.

— Вы верите мне, правда? — взмолилась она. — Я не знала. Он обещал, что никогда больше не заставит меня этого делать. Однако не сдержал слова. Он всегда так поступает. Даже сейчас я не могу ему верить. Он может делать со мной все, что угодно, потому что я…

Она внезапно замолчала, и я завершил за нее:

— Потому что вы мертвы. Я знаю.

Ее глаза широко раскрылись.

— Как вы узнали?

Вместо ответа я указал на ее шею. Тогда она заметила, что колье упало. Она закрыла алый шрам руками и долго смотрела на меня пристальным взглядом. После чего, вздохнув, оправила волосы.

— Расскажите мне об этом, — попросил я. — Вдруг я смогу вам помочь?

— Никто не может помочь. Никто.

— Я попытаюсь. И чем больше вы мне расскажете, тем больше у меня будет шансов. Говорите, если это не опасно.

Она на мгновение задумалась.

— Да, пока безопасно, по меньшей мере в ближайшие полчаса. Он впадает в подобие комы, когда заставляет кого-нибудь из нас летать, это занятие требует чудовищной концентрации. Но если он выйдет из транса и поймет, что я не выполнила приказ, может произойти все, что угодно.

Страх снова отражался в ее глазах, и я искал, чем бы мне отвлечь ее внимание.

— Полчаса, — произнес я. — Времени достаточно. Расскажите мне, как все начиналось. Что с вами произошло?

Вера Лаваль вздохнула. Руки ее осторожно погладили шрам.

— Хорошо, — согласилась она.

Я закурил сигарету и распрямился, протянув пачку ей. Она отрицательно покачала головой, и я сказал:

— Ах да, теперь вспомнил. Вы же не курите, верно?

— Я не могу, — сказала Вера Лаваль. — Я не могу курить, не могу пить, не могу есть. С тех пор, как меня обезглавили в тысяча семьсот девяносто четвертом году.

В тысяча семьсот девяносто четвертом году Францией правил Террор. Под властью Террора с вами могло произойти все, что угодно. Вы могли свести знакомство с гражданином Робеспьером или с человеком, прозванным — весьма иронично — Сен-Жюстом.[16]

Если подобное происходило, то все шансы были за то, что вы познакомитесь еще с одним человеком, с весьма подходящим ему именем Самсон, с палачом.

И Самсон, в свою очередь, проводил бы вас прямехонько к госпоже Гильотине.

Все во Франции были знакомы с госпожой Гильотиной. Несмотря на женское имя, госпожа Гильотина вовсе не была легкомысленной дамочкой, хотя многие от знакомства с ней теряли голову.

Госпожа Гильотина была воплощением Террора. Рубящего головы Террора. Обезглавливающим клинком, который дожидался, пока вы созреете для него, который затем рубил и наполнял корзину внизу богатым спелым урожаем.

В тысяча семьсот девяносто четвертом году Террор правил Францией, и с вами могло произойти все, что угодно. Если бы вы были Верой Лаваль, двадцати лет от роду, дочерью Люсьена Лаваля, состоятельного торговца, ваша жизнь находилась бы в постоянной опасности.

Состоятельные торговцы в те дни не пользовались популярностью. Им приходилось вертеться и выкручиваться, раболепствовать и угождать, прибегать ко всевозможным военным хитростям, чтобы суметь выбраться из Парижа до того, как придет приказ — фатальный вызов на Трибунал. Лучше уж выехать из города в телеге с навозом, чем отправиться в крытой двуколке на площадь Согласия.

Неудивительно, что Люсьен Лаваль предпринимал самые отчаянные шаги и водился с подозрительными типами, только бы разжиться средствами к спасению, пока еще не поздно. Париж кишел проходимцами и негодяями, ворами и мошенниками, которые нагуливали жир, пользуясь плачевным положением немногих оставшихся аристократов или зажиточных людей. Некоторые из них могли за определенную мзду достать паспорт или организовать незаконный выезд за границу или переправу через Ла-Манш.

Люсьен Лаваль, богатый вдовец с прелестной дочерью на выданье, решил, что нашел способ спастись.

Где-то каким-то образом, одному Богу известно в каком притоне, берлоге или норе, он свел знакомство с Николо Вареком. Вареком, другом блистательного графа Сен-Жермена. Вареком, поверенным могущественного Калиостро. Вареком — алхимиком, мистиком, искателем философского камня. Вареком, который похвалялся, будто бы обладает силой, превосходящей силу обоих великих шарлатанов, которых он знал и которых сам обучал. Вареком, неулыбчивым, холодным, лишенным возраста. Зато — и в этом состояла главная ценность — Вареком-иностранцем. Вареком, обладателем бесценного сокровища — русской визы, пропуска на свободу для себя и семьи.

На тот момент у Варека семьи не было. Однако Вера Лаваль была юна, она обладала шиком, за ней давали изрядное приданое. Если бы она стала его женой, а Люсьен законным членом семейства Варека, тогда кто помешает их menage[17] выехать из Франции?

Это было в высшей степени разумное предложение, и Люсьен Лаваль неоднократно сообщал о нем Вареку.

Тот пожимал плечами. У него здесь, в Париже, работа, говорил он. Вершатся великие дела. Он никогда не видел мадемуазель Лаваль, и, без сомнения, она обладает всеми достоинствами, о которых говорит любящий отец, однако… Человек, находящийся в положении Варека, стоит выше матримониальных хлопот и требований плоти. Что касается денег (тут Варек снова пожимал плечами), по счастью, он и сам сумел составить состояние, какое желал. Нет, было бы неразумно покидать сейчас страну. На самом деле все указывает на то, что ему нужно остаться.

Люсьен Лаваль был красноречив. Когда красноречие не вызывало отклика, он делался настойчив. Когда настойчивость не помогала, он прибегал к слезам. Он падал на колени. Он рыдал и умолял. И в конце концов Николо Варек согласился познакомиться с дочерью купца и поговорить с ней.

Лавалю этого было довольно. Он вернулся домой, окрыленный, и рассказал обо всем Вере.

— Все зависит теперь от твоего поведения, — сказал он ей. — Будь очаровательной, искрометной, живой. Этот Варек кислый тип. Ему не хватает бодрости. Он нуждается в твоей юности.

Вера Лаваль послушно кивнула. Не было нужды наставлять ее в кокетстве. Они нашли человека, который мог бы спасти их обоих за определенную цену. Что это за цена, не так важно. Ее отец заплатит свою долю, а она с радостью заплатит свою.

Она вымылась, нарядилась, надушилась и накрасила лицо, готовясь к знакомству. Встреча состоялась в гостиной, и, кроме них, там не было никого. Экипаж прикатил в сумерках, и Вера Лаваль встретила Николо Варека при свете свечей.

И получилось так, что Варек — друг аристократов, наставник колдунов, пэр алхимиков, Варек, человек, стоявший выше матримониальных дел и банальных эмоциональных реакций заурядного человека, вдруг влюбился.

Свет свечей и кокетство явно выиграли битву в тот вечер. Рассудительный холодный человек превратился в заикающегося докучливого ухажера. Что же касается вопроса возраста, Варек был особенно настойчив.

— Не думайте, что я стар, дорогая моя, — заверял он ее. — Потому что на самом деле я вне возраста. Я владею некоторыми тайнами — тайнами, какими и вы будете владеть. О, нас ждут великие дела, меня и вас!

Потом он принялся хвастаться, словно обезумевший от любви юнец.

Варек был русским по рождению, но дата его рождения и подробности его воспитания пусть (тут он усмехнулся) ее не волнуют. Довольно сказать, что он происходит из благородного рода. Он получил образование в ведущих университетах Европы, однако самое важное узнал, подолгу проживая в Монголии и Индостане, где изучал оккультные науки и запретные мистерии. По возвращении в Европу он побывал в Италии и поделился кое-какими своими познаниями с Калиостро, познаниями, которыми беспринципный Калиостро вероломно воспользовался, умножая свою славу. Варек, который все еще искал учеников, позже наставлял графа Сен-Жермена, чье мастерство в создании массовых иллюзий и знание принципов левитации помогли ему стяжать славу и состояние.

Однако же он, Варек, не интересуется подобной ерундой. Правда, что, как алхимик, он искал способ обращать обычные металлы в золото. Но скоро понял, что гораздо важнее овладевать иными познаниями. И как только он овладеет ими, слава и власть станут принадлежать ему.

Существует лишь два секрета, к обладанию которыми стоит стремиться. Один из них — это секрет вечной молодости, а второй — секрет вечной жизни.

И овладению этими тайнами Варек посвятил десятки лет.

Знание давалось недешево, это были дорогостоящие исследования. И чтобы раздобыть на них денег, он время от времени прибегал к своим основным знаниям. В качестве алхимика он был связан с той группой, которая объединялась вокруг ла Вуазин, и признавал, что помогал этой печально известной женщине приготовлять яды. Он также был знаком с кликой, которая окружала пользовавшуюся дурной славой госпожу де Монтеспань.

— Но это же было сто лет назад! — воскликнула Вера, услышав его слова. — Даже больше ста лет назад!

Николо Варек, не улыбавшийся никогда, улыбнулся.

— Именно, — подтвердил он. — Теперь вы видите, что я преуспел по меньшей мере в одной из своих задач. Я раскрыл секрет вечной молодости. Раскрыл его и владею им.

— Так вам больше ста лет? — пробормотала Вера.

Варек склонил голову.

— Заверяю вас, время — это относительное понятие. Вы найдете во мне, совершенно вне зависимости от моего возраста, и пылкого любовника, и благородного человека. Как вы понимаете, мы — те, кто занимался исследованиями мистерий, — всегда находились вне общества. Мы таимся в темноте, мы поддерживаем связи с нижним миром, мы якшаемся с шарлатанами, но только потому, что нас никогда не принимали всерьез ученые мужи и исследователи. Они завидуют нашим успехам, эти так называемые люди науки, хотя на самом деле все, что они знают или надеются когда-либо узнать, проистекает из наших трудов.

Да, это мы, алхимики, дали им химию, мы, волшебники, сохранили для них ту малую толику, какую они знают из медицины, физиологии и биологии, мы, мистики, обладаем единственным знанием, которое можно развить в науку разума.

— Я не понимаю, — сказала Вера. — Что вы хотите мне сказать?

— Я хочу сказать, что вам не надо бояться меня, — ответил он. — Говорят, что я лжец, шарлатан, негодяй, колдун и убийца. Что ж, так оно и есть, но все это исключительно ради великой цели. И эта цель — власть, власть большая, чем можно вообразить!

Я сыграл свою роль в тех событиях, какие происходят в последние годы, моя дорогая, и вы видите результат! Я переговорил с мадемуазель Шарлоттой Кордэ, и Марат мертв. Я сказал словечко брату гражданина Робеспьера, и Дантона больше нет. У меня есть способы и средства, чтобы дергать за ниточки, заставляя марионетки танцевать. И в итоге у меня будет власть. Величайшая власть. Когда с Францией будет покончено, настанет очередь других стран, готовых к революции.

Революция, моя дорогая, всегда заканчивается диктатурой. Диктатура, моя дорогая, всегда приводит к развитию мании величия у того, кто правит. А на что готов тот, кто страдает манией величия, дабы заполучить тайну вечной молодости, или вечной жизни, или же обе эти тайны?

Да, все пути ведут в одну сторону — ко мне! Я буду править правителями! Подумайте об этом, моя дорогая. Пройдет несколько лет, и Николо Варек сделается незримым правителем всего мира. А вы будете его императрицей, его королевой.

Варек придвинулся ближе, и Вера увидела его тонкие, словно бумажные, бескровные губы. Ему могло быть и сорок, и четыреста лет.

— Секрет вечной жизни. Как вам понравится такое, милая моя? Быть вечно юной, вечно оставаться такой, какая вы сегодня? Жить, править, вечно наслаждаться всеми чувствами? У меня есть для вас такой дар, мой свадебный дар.

И уже скоро, скорее, чем я смею предположить, будет еще один. Величайший секрет. Вечная жизнь! У меня здесь есть лаборатория, вы должны ее увидеть, где я ставлю эксперименты. В такие времена, как теперь, в объектах для исследования недостатка нет. Самсон каждый день посылает их ко мне. — Бескровные губы растянулись в кровожадную усмешку. — Я все ближе и ближе к открытию, — сказал ей Варек. — И когда я его совершу, мир будет принадлежать мне. Нам!

Происходящее походило на нелепую мелодраму, но было при этом самым настоящим кошмаром. Потому что это лепечущее, шепчущее, подхихикивающее существо подходило все ближе и ближе, и вон оно уже превратилось из хвастуна и заики в просто охваченный вожделением автомат. Он облапил Веру Лаваль, и она на секунду ощутила у себя на шее гнилостное дыхание. Но только на секунду. Затем она вырвалась, освобождаясь, и Варек, потеряв равновесие, гротескно растянулся на полу.

Вера Лаваль засмеялась.

Она не отказалась от его предложения руки и сердца. Она не обозвала его стариком, лжецом, убийцей или омерзительным дураком. Она не сделала ничего, только засмеялась.

Ее смех сказал за нее все остальное.

Николо Варек поднялся, привел в порядок костюм и холодно поклонился.

— Adieu,[18] — произнес он. И ушел.

Вера Лаваль ждала. Она ждала, пока Люсьен не вошел в комнату, потирая в предвкушении руки. Она ждала, пока рассказ не произведет на него должный эффект, ждала его удрученного взгляда, его тревоги, его безумных восклицаний: «Почему, почему, почему? Он же был нашей единственной надеждой, нашим последним шансом! Почему?»

Затем она принялась ждать повестки. Которая скоро пришла.

Кто-то донес на гражданина Лаваля и его дочь. Как на предателей и врагов народа.

Она ждала суда, и тот был краток. Люсьен зарыдал, услышав приговор, она же только пожала плечами.

После чего принялась ждать казни.

Ждала в одиночестве, потому что Люсьен Лаваль одним угрюмым воскресным утром повесился в камере, и она осталась совсем одна.

Она осталась одна и ждала, пока в последнюю ночь не явился Варек.

Гражданам не позволялось навещать заключенных в камерах накануне казни. Однако Варек не был гражданином. Он и человеком-то не был в привычном понимании этого слова. Он был фальшивой тенью, которая беззвучно скользнула к решетке ее камеры.

В один миг не было никого, а в следующий Варек был уже здесь. Зашептал в темноте:

— Вера, Вера Лаваль, слушайте меня! У меня есть для нас новость. Великая новость!

Последовало молчание, он дожидался ее ответа. Только она ничего не ответила. Прошел миг, и он продолжил:

— Помните, что я вам говорил? О лаборатории, экспериментах, секрете вечной жизни? Я наконец-то постиг его, Вера, наконец-то постиг! О, это не совсем то, на что я надеялся, многое предстоит доделать, чтобы усовершенствовать метод. Однако же цель, к которой веками стремилась магия, достигнута! И это сделал я. Ради вас. Ради нас с вами!

Снова последовало молчание. Вера Лаваль не двигалась. Он заговорил снова:

— Вечная жизнь, Вера! Клянусь, это правда, я могу даровать вам вечную жизнь. Все, что вам нужно, — сказать слово, и вы будете свободны. Я могу освободить вас из тюрьмы так же легко, как заточил. И вы будете вечно юной, вечно живой! Вы должны верить мне, должны верить!

Вера развернулась и посмотрела на него сквозь прутья решетки. Она не видела в темноте коридора его лица, зато он видел выражение ее лица — искаженные презрением черты.

— Я верю вам, — сказала она. — И вот что я скажу: лучше я умру завтра утром, чем проведу вечность или хотя бы одно мгновение с вами.

Смех Варека всколыхнул темноту.

— Откровенный ответ, мадемуазель Лаваль. Но только хорошо ли вы понимаете, что вам уготовано? Когда повозка подкатится к эшафоту и солнце, солнце будет сверкать на ноже гильотины? Представляете ли вы головы в корзине, мадемуазель? Видели ли вы, как Самсон поднимает их за волосы и показывает толпе?

— Вам меня не запугать, — шепотом ответила она.

— А вы знаете, каково это, быть мертвой? Мертвой отныне и навеки? Вас зароют в землю, мадемуазель, в холодную мокрую землю. Вы будете лежать там, в вечной темноте, лежать, гнить, разлагаться в слизь и прах. И черви будут запросто целовать губы, в прикосновении к которым вы отказываете мне. Неужели вы не боитесь смерти, мадемуазель Лаваль?

Она покачала головой и улыбнулась темноте за решеткой.

— Не так сильно, как боюсь жизни с вами, — сказала она. — А теперь уходите и оставьте меня в покое.

Вот тогда он сломался. Существо рыдало и умоляло:

— Я ничего не понимаю, такого никогда не случалось раньше, чтобы женщина, девушка, почти дитя, сделала со мной такое! Мне казалось, я не подвержен глупостям, но с того мига, как увидел вас, мне нестерпима мысль, что вы можете не принадлежать мне. Вы зажгли во мне кровь, и вы должны знать об этом, вы не можете отказаться, просто не можете! Вы должны стать моей либо по доброй воле, либо по принуждению. Я хочу, чтобы вы покорились по собственному выбору, я должен получить вас. — Варек рыдал, но это были сухие, пыльные рыдания ожившей марионетки, шуршащей в темноте.

И снова Вера Лаваль отрицательно покачала головой.

— Нет, — сказала она.

В рыданиях Варека послышалось не горе, а ярость.

— Хорошо же! — закричал он, — Если я для вас нехорош, отдаю вас новому любовнику. Смерти! Пусть Смерть обнимает вас, запускает костлявые пальцы в ваши кудри, возьмет себе вашу голову на память о свершившемся завоевании. Adieu, оставляю вас, чтобы вы могли насладиться свиданием с возлюбленным. Его уже недолго осталось ждать!

И он оставил ее.

Вот тогда, и только тогда Вера Лаваль не выдержала. Потому что она лгала. Она ужасно боялась смерти. Мысль о смерти нагоняла на нее нестерпимый страх, и сейчас, в темноте, она почти воочию видела ухмыляющееся лицо Смерти, скелета в черном саване, оскаленный череп, покрытый капюшоном.

Этот образ был с ней и наутро, когда пришли стражники. Он сопровождал ее в повозке, и, пока она с пятью другими оборванными, заплаканными женщинами занимала свое место, Смерть тоже усаживалась рядом с ними.

Смерть ухмылялась Вере Лаваль, пока она ехала но улицам Парижа к месту экзекуции. Смерть указывала пальцем на ревущую толпу, на важного гражданина Самсона и его гримасничающих помощников. Смерть показала ей силуэт свистящего ножа на фоне рассветного небосклона.

Смерть была с ней, когда она поднималась на эшафот. Смерть помогла ей взойти по ступенькам, и Вере в бреду последних мгновений показалось, что не Самсон, а сама Смерть является палачом, — откинув капюшон, она скрюченными руками заставила Веру опуститься на колени и заглянуть вниз, в корзину, хотя все это время Вера силилась взглянуть вверх, на нож, на сверкающее лезвие, которое стало для нее единственным материальным предметом на свете.

Затем, когда толпа взревела, нож гильотины упал.

Смерть приняла Веру Лаваль в свои объятия.

И… выпустила ее!

— Вы, конечно, хотите знать, на что это похоже, — сказала она мне, сидя на краю кровати, тысячью милей и тысячью жизней позже. — Но я не помню. Не было боли, не было никаких ощущений, однако я чувствовала, я сознавала все по-новому. Причем ощущения времени тоже не было.

Потом боль вернулась, и я оказалась жива.

У меня болела шея, болела голова.

Я открыла глаза. Ощутила на шее повязку. Увидела, что серебристая трубка тянется к моему позвоночнику. И еще я увидела Варека.

Вы, разумеется, понимаете, что произошло. Самсон после казни продал мое тело Вареку. Тот забрал меня в лабораторию и вернул к жизни.

Я, конечно же, тоже поняла это в один миг. Но я никогда не смогу передать вам ужас того мгновения, когда я поняла, что он пришил мою голову к телу!

Это было нелепо, это было смехотворно, это было какое-то богохульство. Однако, несмотря на все это, в последующие недели я научилась уважать силу, мудрость и гений Николо Варека.

Мое выздоровление, если так можно сказать, было медленным. Теми изначальными способами, какие с таким трудом совершенствовал Варек, было непросто воскресить и выходить меня, возвращая мне подобие здоровья и разума. Но он сделал это. С того момента я очень много узнала о том, что он делает, реанимируя покойников, однако я так и не смогла понять самого главного.

Она замолчала, и я спросил:

— Вы сказали, он пришил вам голову? Но это же… невероятно.

Вера указала на шрам и слабо улыбнулась:

— Наверное, вам покажется невероятным и то, что половину моего черепа занимает металлическая пластина и тот же самый металл, некий механизм, находится в шее и в верхней части грудной клетки? Что Варек еще в тысяча семьсот девяносто четвертом году использовал электричество и нечто вроде миниатюрной динамо-машины, чтобы регулировать метаболизм? Что он управлял и до сих пор управляет нами, сочетая гипноз и напряженные мозговые импульсы, трансформированные в электричество? Однако все это правда, все без исключения. Я автомат, работающий на энергии, которая вырабатывается внутри моего тела, а ее добавочный поток передает мне на расстоянии Варек. Я живу, но я не живая. У меня нет возраста, я не меняюсь, я не ем и не сплю. Но есть кое-что похуже сна. Кое-что гораздо хуже. — Она содрогнулась. — Это когда он отключает меня.

Либо она сумасшедшая, либо я. Либо мы оба. Это я понимал. Но я все равно верил ей. Я верил созданию с холодными глазами, холодной кожей, с багровым шрамом на шее, которое обращалось ко мне через века.

— Он делал это со мной, и много раз, на время, если это отвечало его замыслам и нуждам. Но я видела, как он делает это с другими — навсегда. Это жутко. Они умирают тогда, умирают во второй раз. Кошмарной смертью, навсегда. Вот как он сохраняет надо мной власть, над всеми нами. Потому что он способен отключать нас. Потому что внутри каждого есть что-то, что хочет жить, борется за жизнь. Но смогу ли я пересказать вам жизнь в сто шестьдесят лет длиной? — Вера оглядела комнату, и на мгновение ее волнение показалось мне совсем человеческим. — Нет времени, он уже скоро выйдет из транса, услышит нас.

Я настаивал. Я должен был узнать остальное.

— Тогда быстрее, — поторапливал я. — Что случилось после вашего выздоровления?

— Он все еще экспериментировал. Я была его первым безоговорочным успехом. Были и другие… покойники… которых ему удавалось оживлять. Только они были с дефектами, повреждениями. Совершенно безумные. Ему не удавалось контролировать их. Несколько сбежали. Разразился скандал. Диктатура Робеспьера тем временем пала. Он сам взошел на гильотину. Варек больше не чувствовал себя в Париже в безопасности. Поэтому мы бежали.

Единственный корабль, который мы смогли найти, направлялся в колонии. В итоге мы оказались на Гаити, мы вдвоем.

Это был странный альянс. Он, конечно же, больше не хотел меня и, мне кажется, почти сожалел об этом чудовищном акте воскрешения. В итоге он решил сделать из меня свою рабыню. Я была одинока, беспомощна и обязана ему своим существованием.

Я не стану извиняться за то, что служила Вареку. У меня не было выбора. Он был моим хозяином.

Ему удалось обосноваться на Гаити, в Сан-Доминго. Он привез с собой деньги и драгоценности. Мы купили дом, он представлялся плантатором. И немедленно принялся раздувать восстание. Вы же знаете, что случилось на Гаити спустя несколько лет после нашего прибытия, когда Туссен-Лувертюр, Дессалин и Кристоф взбунтовались против французов. Варек сыграл свою роль. Полилась кровь, появились тела для новой лаборатории Варека. Черные тела, с которыми можно было экспериментировать.

Вот тогда прокатилась волна новых суеверий, касающихся зомби. Ходячих мертвецов. Теперь вы понимаете, почему и как зародилось это верование?

Я кивнул, вспоминая свой сон. За ее словами стояли кошмарная логика и убежденность. Варек породил зомби. Его творения бродят по миру.

— Черные были примитивными, простыми. Варек часто делал работу плохо. Он все еще экспериментировал, совершенствуя методы и техники. Испорченные образцы и были зомби.

И еще вампиры, но это, конечно, уже в Венгрии.

Я удивленно поднял брови:

— Но не Варек же породил веру в вампиров. Это ведь древнее суеверие.

— Это правда, — согласилась Вера. — Но именно из-за него мы переехали с Гаити в Венгрию. Потому что в тех краях любые россказни о ходячих мертвецах списали бы на местные суеверия, и никто не стал бы проводить расследование, если бы какое-нибудь из творений Варека принялось бы бродить по окрестностям. Кроме того, Варек хотел ознакомиться с последними достижениями европейской науки. Еще до революции он работал с Антоном Месмером, изучая животный магнетизм. А теперь заинтересовался новой психологией.

Понимаете, приобретение власти, о которой он мечтал, было долгим и сложным процессом. Который включал в себя гораздо больше чем одну лишь способность контролировать воскрешенные тела покойников. Сначала Варек не мог поддерживать в телах жизнь, если не осуществлял над ними постоянного гипнотического контроля. Он вынужден был все время концентрировать собственную энергию. Затем он достиг стадии, когда мог закладывать схему поведения на часы или даже дни, а сам занимался иными делами. Но и это было еще не все.

Каждое восстановленное тело необходимо было обеспечить — дать новое ему имя, новую жизнь, задать ему новую роль. Варек штамповал марионеток, вдыхал в них жизнь, а затем должен был дергать за веревочки. Дюжины кукол на дюжинах различных сценах, все они играли свои роли в одной общей пьесе.

Ему пришлось проявить себя в научных исследованиях и в политике. Я так и не узнала, какие его интриги скрывались за установлением Третьей республики во Франции. Потому что в тысяча восемьсот сорок седьмом году я восстала, попыталась сбежать. И в наказание он отключил меня на семьдесят лет!

Белое, словно маска, лицо Веры исказилось от страха перед воспоминаниями.

— Семьдесят лет я следовала за Вареком по миру в багаже, в обложенном льдом гробу. А он тем временем занимался наукой, дергал за веревочки и выжидал.

Я очнулась в России во время революции. К тому времени он пришел к пониманию, что нуждается в живых союзниках, людях, которые работали бы на публике. Обманывали бы и шпионили. Он свел дружбу с Распутиным. Появился план убить юного цесаревича, а затем оживить его, и тогда царь с царицей были бы у него в руках. Но кто-то убил Распутина до этого, и нам пришлось на время покинуть Россию. Вот тогда он снова меня оживил.

Варек, видите ли, верит в революции. Время смуты и разорения — как раз то, что ему нужно, у него появляется возможность извлечь пользу из неразберихи. Новые, неискушенные вожди приходят к власти, и тут появляется он, намекая, какими способностями обладает. Он рассказывает о своих планах и пытается захватить власть над теми, кто формирует правительство.

Мы вернулись в Россию, и я помогала ему. У меня не было выбора. Либо так, либо лежать в темноте, теперь уже в темноте холодильника, слава современным достижениям. — Она криво усмехнулась. — Вы и сами можете догадаться, чем он занимался с тех пор. Сами можете угадать, кто стоял за экспериментами Павлова. Можете предположить, что в итоге слухи дошли до Коминтерна. Но о чем вы никогда не догадаетесь — и чего не сохранила история, — в какой опасной близости находилась Россия от того, чтобы в тридцатые годы создать настоящую механическую армию. Армию мертвецов!

Я закурил сигарету, стараясь не смотреть на часы на бюро, часы, которые отсчитывали уходящие минуты.

— Потом мы оказались в Германии, Варек пытался продать свои знания Новому Порядку. Однако его представители впали в немилость, и в тысяча девятьсот тридцать девятом году нам пришлось снова бежать. Несколько лет мы провели в Канаде, в Манитобе и еще севернее. Варек пережидал войну. Он обладает неистощимым терпением и неистощимой хитростью.

Он может позволить себе ждать, ждать целые столетия, если нужно. Он странный человек, этот Варек. Он владел неисчислимыми богатствами и терял их, перемещаясь из одной страны в другую. Он обладает способностью хамелеона изменять свою личность и внешность. Он… Но какая польза рассказывать вам? Вы обречены.

Я раздавил окурок.

— А теперь давайте перейдем к делу, — предложил я. — Он послал вас меня убить. Зачем?

— Потому что вы знаете о Коно. Он предлагал вам честную сделку. Он по-прежнему ищет людей, которые стали бы его живыми союзниками. Только вы отказались, и, поскольку вы знаете его возможности, вы должны умереть.

— Но ведь Коно всего-навсего незначительный винтик в его механизме, — настаивал я. — Всего-то какой-то цирковой силач. Не понимаю, с чего бы человеку с грандиозными планами Варека беспокоиться по поводу такой ерунды.

— Значит, вы не знаете Варека. Он в последние годы не просто так сидел затаившись. Он выжидал, дожидался новой войны. Большой войны. Той самой, на разжигание которой направлены все его силы.

Где-то в холме Сорора устроена большая лаборатория. Он уже способен наладить воскрешение мертвецов почти как на заводском конвейере. Когда придет время, он предложит свои услуги за соответствующую цену. У какой бы из сторон ни иссякли людские резервы, недостатка в армии рабочих и солдат не возникнет. Вы еще не понимаете? Вот к чему все идет — к осуществлению мечты Варека, к созданию мира, который населен рабами, населен покойниками!

— У него никогда это не получится.

— Я в этом не уверена. За последние годы были совершены научные открытия, в которых он так нуждался. Появились новые способы контролировать тела en masse.[19] Радио, электроника, плазма крови — все это задействовано в его схемах.

Он пока держится в тени, дожидаясь подходящего момента. Когда начнется война, его эмиссары будут готовы вступить в контакт с политическими лидерами. Он знает, как найти подход к богатым, к обладающим властью, как их заинтересовать. В прошлом в этом и состояла моя работа. Он намеревался воспользоваться и вашей помощью, и, наверное, помощью еще сотен людей, подобных вам.

— Однако остается один момент, неясный мне до конца, — сказал: я ей. — Каким именно образом он сумеет войти в доверие к тем, кто стоит на самом верху?

Вера улыбнулась. Призраком улыбки, улыбкой призрака.

— Очень просто. Вы слышали когда-нибудь о сестрах Фокс? О Д. Д. Хоуме, Ангеле Энни или мадам Блаватской?

Я кивнул:

— Медиумы, спириты, мистики, так, кажется?

— Да. Пока я… спала… Варек сумел разыграть и этот гамбит. Примерно это же использовали прежде Сен-Жермен и Калиостро. На протяжении веков у богатых и могущественных была одна слабость. Вера в сверхъестественное. Острое желание приподнять завесу Тайны. Они вечно прислушивались к ясновидцам, толпились вокруг оккультистов, верили им. Нет нужды объяснять этот феномен. Он существует.

— Это верно, — произнес я. — Значит, Варек работает в союзе с медиумами. Они его передовой отряд. Они привлекают богачей. А Варек наблюдает, выжидает, выбирает тех, кого он хочет или может использовать, после чего он выступает на передний план сам и открывает свои намерения.

— Именно. — Вера вздохнула. — Точно так, если помните, было с Распутиным. Тот был ключом к царю. И теперь Варек готов начать все сначала.

— Но медиумам нельзя полностью доверять, многие их них просто шарлатаны, — возразил я.

— А многие нет. Взять, к примеру, Д. Д. Хоума. Ни больше ни меньше как сам Крукс, серьезный ученый, подтвердил, что Хоум левитировал, вылетев из окна третьего этажа и влетев обратно через соседнее окно. Крукс не знал только одной мелочи: к тому времени измученный чахоткой мистер Хоум был уже год как мертв, но Варек оживил его, загипнотизировал и, сконцентрировавшись, заставил левитировать. Точно так же как заставил левитировать меня сегодня вечером, когда отправил убить вас.

Вера замолчала. Я смотрел на ее белеющее в полумраке лицо. И пока я смотрел, кое-что произошло. Судорога исказила ее черты, тот же кошмарный тик, который я видел у Коно. Я наблюдал, как ее рот раскрылся, и оттуда зазвучал голос. Но это был уже не голос Веры Лаваль. Это был голос мертвого бармена, голос Варека.

— Да, — произнес он, обращаясь и к ней, и ко мне, — я отправил тебя его убить. А ты не справилась. Не справилась с заданием и принялась болтать. Я не могу допустить, чтобы ты и дальше рассказывала то, что тебе известно, Вера. Я отключаю тебя. Навсегда.

Голос неожиданно оборвался. Он не мог не оборваться, потому что он лишился органов речи. Спазм, который искажал лицо Веры, распространился на все ее тело. Мгновение она билась, судорожно вздрагивая. А затем — растаяла.

Она начала меняться, но не упала. Плоть стекла ручейками, словно сбегая с распадающихся костей. Она съеживалась, усыхала у меня на глазах, а потом начала крошиться.

Кто-то взял восковую куклу по имени Вера Лаваль и подержал ее над ревущим огнем. И она за мгновение растеклась, расплавилась.

Я посмотрел на пол, увидел горстку тонкого белого пепла в окружении закопченных и перекрученных проводов, соединенных с металлической пластиной.

Веры Лаваль больше не было.

Веры больше не было, и я остался в спальне один. Или нет?

Если у меня оставались какие-нибудь сомнения в могуществе Варека, теперь они исчезли. Испарились вместе с Верой и захватили с собой частицу моего здравого смысла.

Надо признать: я ударился в панику. Варек знал, где я, а это значило, что оставаться здесь дольше небезопасно. Небезопасно из-за него, небезопасно из-за полиции. Я задумался, что сталось с Большим Ахмедом. Ведь, насколько я понимал, Варек займется и им тоже. Но я не могу торчать здесь, дожидаясь.

Я кинулся к двери. Дверь, разумеется, была заперта, и мне пришлось ее ломать. Я старался как мог. По телевизору и в кино такое видишь каждый день. Загорелый широкоплечий герой ударяет плечом в запертую дверь. Та распахивается. Все очень просто.

Попробуйте как-нибудь. Как я ни пытался, добился только синяков на плече. Тогда я взялся за стул. Так дело пошло легче. Дверная филенка разлетелась в щепы. Я отжал замок.

Потом я бросился в темноте вниз по лестнице, нащупывая перила, перепрыгивая через ступеньки, пробежал через прихожую, направляясь к входной двери. Если уборщица и должна была явиться, она не явилась.

Я достиг двери, отпер ее. Ночной воздух ударил мне в лицо.

— К чему такая спешка, приятель?

Я резко выдохнул от испуга, потом от облегчения.

Ахмед спешно вошел в дом, потирая руки.

— Держитесь, — сказал он, — у меня для вас новости.

Я покачал головой.

— У меня тоже для вас новости, — сказал я.

— Что вы имеете в виду?

Я молча взял его за руку и потащил вверх по лестнице. Если вы решите, что мне было несложно снова подняться в ту комнату, подумайте еще раз. Но сделать это было необходимо.

— Взгляните, — предложил я.

Его маленькие серые глазки внимательно изучали обугленные останки на полу. Он наклонился и поднял металлическую пластину, рассматривая болтающиеся проводки, торчащие из нее.

— Что это такое?

— Все, что осталось от Веры Лаваль. Она сегодня навестила меня с ножом. Я сумел ее разговорить, после чего ее… прикончили.

— Я не совсем понимаю, — сказал он.

— Присядьте, — предложил я. — Мне придется все объяснить, но делать это надо быстро.

Я так и сделал. Большой Ахмед кивнул. Он не был расстроен, он не был встревожен, он не был испуган. Каким-то образом исходящее от него спокойствие придало мне сил.

— Все совпадает, — сказал он, когда я закончил. — Все сходится. До самого последнего кусочка.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я видел Коно. Вы были правы насчет гостиницы, друг мой. Он вернулся. И когда обнаружил, что я прячусь в шкафу, попытался меня убить. — Ахмед улыбнулся и помахал отмычкой. — Не буду вам объяснять, каким образом попал в ваш номер. Но если в двух словах, произошло то же самое, что тут у вас с Верой. Я сумел его успокоить, он, конечно же, узнал меня. Если быть откровенным до конца, я использовал любимый трюк Варека: сам применил гипноз. Должно быть, Варек в это время направлял свою энергию куда-то еще, скорее всего на левитацию Веры Лаваль.

Как бы то ни было, Коно заговорил. Конечно, он ведь только недавно возродился и не особенно хорошо знаком с подробностями. Кроме того, он не лучший образчик научного склада мышления. — Ахмед коротко улыбнулся. — Однако он все равно рассказал больше, чем ему казалось.

Знаете ли вы, что у этого Варека почти во всех крупных городах мира имеется убежище? И во всех них содержатся в холодильниках от дюжины до нескольких сотен тел, готовых в любой миг восстать из мертвых? Что-то вроде стратегического запаса покойников. Кроме того, имеются и ходячие мертвецы. Больше, чем вы можете представить. Хотя их очень просто узнать, потому что у всех есть одна отличительная черта — багровый шрам на шее.

Я уставился на него:

— Вы хотите сказать, он отрезает им головы, прежде чем восстанавливать?

Ахмед пожал плечами:

— Теперь уже не до конца. Но операция все равно необходима. Глубокий разрез делается в основании черепа. Туда устанавливается металлическая пластина и подводятся на место, — он поднял с пола закопченный кусок металла и помахал им, — провода. Таким образом осуществляется гипнотическая связь.

— Значит, это какой-то вид гипноза? Но я так ничего и не понял.

Большой Ахмед покачал головой:

— Все не так просто. Но, с другой стороны, что мы понимаем в жизненных процессах? Мы не знаем, что правит нашей психикой, заставляет сердце биться, а легкие — качать воздух без всякого сознательного контроля с нашей стороны. Вы могли бы сказать, что мы управляем собственными телами посредством самогипноза и это поддерживает в нас жизнь.

Но что же такое смерть? Различные органы «умирают» через разные промежутки времени после того, как перестает биться сердце. Мы можем постичь процесс разложения, однако мы не можем дать определение и по-настоящему осознать смерть. Да что там, никто не может толком объяснить, что такое сон, куда уж нам постигнуть смерть!

А сон — это тоже вид гипноза.

И Варек каким-то образом сумел обуздать ту часть разума, которая при жизни функционирует автоматически, он заставляет ее работать даже в том состоянии, какое мы описываем как смерть. Общим знаменателем здесь служит электрическая энергия — мозговые волны, которые, как известно, можно измерить гальванометром. Варек сумел применить принципы гипноза к электрическим потокам в теле, магнетизм управляет магнетизмом. Вот зачем он делает эту операцию, внедряя в мозг и позвоночник металлическую пластину. Чтобы «перепаять схему», если так можно выразиться.

Маленький человечек говорил с жаром, словно читал лекцию. Я слушал с неменьшим жаром, пока он размахивал передо мной руками.

— Позвольте мне объяснить это схематично. Человеческое тело можно сравнить с радиоприемником, а Варека — с радиостанцией. Управление с его стороны заключается в том, что он устанавливает лампы и конденсаторы, чтобы прибор принимал идущие от него гипнотические волны. Сплошное электричество. Если связь установлена, он может пересылать свои импульсы бесконечно. Это, разумеется, сильно упрощенное объяснение, но основная идея такова.

— Не совсем, — возразил я. — Как тогда быть с барменом?

— О, исключения бывают всегда. Бармен был одним из исключений. Здесь Варек установил временно работающую схему. Возможно, сильно сосредоточился, лишь на время оживляя его, только чтобы поговорить с вами. Точно так же, как недавно сосредотачивался, чтобы заставить Веру летать. Подобные специфические эффекты требуют специфических усилий. Однако, что касается обширной армии мертвецов, Варек — если вернуться к нашей аналогии с радиостанцией — просто-напросто посылает заранее подготовленную «запись программы» в виде гипнотических указаний. Покойники затем «проигрывают» полученные указания в течение нескольких часов. И Вареку нет нужды обращать на них больше внимания, чем оператору на радиостанции следить за идущей в эфир записью с долгоиграющей пластинки. Они «работают» автономно.

И это, само собой, их слабое место. Иногда Варек не обращает на них внимания, наблюдая за другими. Тогда у какого-нибудь человека с сильной гипнотической «волной» появляется возможность «заглушить» прием мертвеца, завладеть его вниманием, изменить его намерения. Точно так, как я проделал это с Коно в гостинице. И как вы проделали это с Верой.

— Нам обоим повезло, что у нас получилось, — сказал я. — Но что еще успело произойти? Что еще вы разузнали? Почему Варек работает теперь именно в Чикаго? И — вот он, главный вопрос, — в чем состоит секрет его собственной вечной жизни?

Большой Ахмед улыбнулся.

— Вы слишком много хотите от нескольких часов работы, друг мой, — ответил он мягко. — Ответы на некоторые из вопросов вам придется находить самому. Все, что я могу сделать, — предоставить вам такую возможность.

— В каком смысле?

— В таком, что я заключил с Коно сделку. И мне кажется, ему можно доверять, до тех пор пока до него не доберется Варек. Коно обещал отвести вас к Вареку сегодня же вечером.

— Сегодня? — Я по-настоящему вздрогнул.

Ахмед посмотрел на наручные часы:

— Примерно через три четверти часа. Вы должны будете встретиться с ним в фойе Ригли-билдинг в половине двенадцатого. Один.

Мне это совершенно не понравилось, и он понял это еще до того, как я заговорил.

— Что за странная идея? — спросил я. — Почему бы вам тоже не пойти?

Маленький человечек выдержал мой взгляд, не дрогнув ни единой мышцей.

— По вполне очевидной причине: это может оказаться ловушкой. И тогда мы оба окажемся в лапах у Варека. Но тем не менее вам придется рискнуть. И если что-то вдруг пойдет не так, я смогу прийти на помощь. В конце концов, вы же затем меня и наняли. А я собираюсь довести дело до конца. — Он немного помолчал. — Обдумайте все, — сказал он. — Вы, разумеется, не обязаны идти туда. И, признаюсь честно, я бы тоже колебался, прежде чем пойти на такой риск.

Я кивнул.

— Кто-то же должен это сделать, — сказал я. — Так что если вы вызовете мне такси…

Ахмед улыбнулся и протянул мне руку.

— Славный малый, — сказал он. Потом он развернулся и пошел вниз. Позвонил из прихожей, вызывая такси. — Я не знаю, куда вы отправитесь оттуда, где окажетесь, — задумчиво произнес он. — И разумеется, нельзя допустить, чтобы рядом оказалась полиция. Вам нужно будет как следует работать мозгами. Старайтесь держать со мной связь.

— Почему бы вам не поехать вслед за мной на втором такси? — предложил я. — Тогда куда бы ни повез меня Коно, вы, по крайней мере, будете знать адрес.

— Отличная мысль. — Ахмед подошел к телефону и заказал еще одно такси. Затем он подтолкнул меня локтем. — А вот еще одна мысль, на сей раз моя.

Он протянул руку к моему карману и опустил в него что-то тяжелое и холодное. Я сунул руку в карман и вынул револьвер тридцать восьмого калибра.

— Так, на всякий случай, — сказал он. — Я буду чувствовать себя лучше, зная, что у вас есть хоть какая-то компания.

Я благодарно улыбался ему, пока мы выходили из дома сорок три по Восточной Брент-стрит и дожидались на улице такси. Мое прикатило первым, но и его вывернуло из-за угла всего лишь секундой позже.

— Поехали, — сказал он. — И будьте осторожны.

— Вас это тоже касается, — ответил я. Затем сказал шоферу: — Ригли-билдинг. — И мы поехали.

Стояла прекрасная, теплая, безлунная ночь. Я откинулся на сиденье, пока такси петляло по центру, и попытался расслабиться. Угадайте с трех раз, удалось ли это мне.

Мы все время тормозили на перекрестках — перекрестках, полных копов. Я прятал лицо и благодарил свои счастливые звезды за то, что на небе нет луны.

Когда мы остановились на красный свет на Чикаго-авеню, я воспользовался представившейся возможностью. Я высунулся из такси, подозвал мальчишку-газетчика и купил газету. Из праздного любопытства. Мне хотелось посмотреть, напечатана ли в сегодняшнем номере моя фотография. С какими-нибудь последними сплетнями. Или с предложением вознаграждения, за живого или мертвого.

Я быстро пролистал страницы, но мои попытки не увенчались успехом. Может, им было все равно. Может, в Чикаго привыкли к убийствам барменов.

Убийствам…

Мое внимание привлекла небольшая заметка. Сообщение из Луисвилля… «Луи Прессер, сорок три года… Признался в убийстве… По утверждению психиатров, находился под воздействием гипноза и наркотических веществ…»

Я задумался об этом деле. Большой Ахмед должен знать о последних событиях. Наверное, стоило расспросить его.

Я обернулся посмотреть, едет ли за нами второе такси. Его не было видно. Может, водитель повернул на Кларк-стрит. Он меня нагонит. Похоже, никто не испытывал трудностей с тем, чтобы меня нагнать, если возникала такая необходимость.

Взять, к примеру, Веру Лаваль. Она обнаружила меня у Большого Ахмеда, хотя на тот момент я пробыл в его доме меньше часа. Вот еще один вопрос, на который я должен получить ответ. Откуда она — и Варек — узнала, что я там?

Я сказал себе, что надо спросить у Ахмеда.

Только… ответит ли он мне?

Допустим, ты ученый, великий ученый. Допустим, ты еще и маг, чародей. Умеешь воскрешать мертвецов и сам остаешься вечно живым. Однако это все равно очень непросто отыскать одного-единственного человека среди четырех миллионов других и подослать к нему убийцу. Если только кто-нибудь тебе не подскажет.

Подскажет. Вот в чем дело!

Ахмед выходит из дому. Ахмед меня продает. Ну разумеется! Он поехал в гостиницу, точно так как обещал, с восьмью кусками в кармане. Может, встретился там с Коно, а может, с кем-то еще. Может, видел там самого Варека. И они заключили сделку. Он сказал Вареку, где я. Варек послал Веру меня убить.

Когда прошло достаточно много времени, Ахмед вернулся посмотреть, выполнена ли работа. Должно быть, он очень удивился, увидев, что я жив.

И вот он рассказал мне, как встретился с Коно. Но зачем? Рассказ, если на то пошло, прозвучал неубедительно. Вся эта история о том, как он гипнозом завладел вниманием Коно. И о том, что Коно отведет меня к Вареку.

Однако он рассказал мне эту историю с определенной целью. Ахмед мастер будь здоров преследовать цели. Должно быть, и револьвер он мне сунул с определенной целью.

Я пытался представить себе, с какой именно, пока мы с ревом ехали вдоль озера Мичиган. Я видел, как впереди сверкает подсвеченный шпиль здания, выстроенного на жевательной резинке. Еще минута, и я буду на месте.

Как там сказал Варек? Что-то по поводу того, что не станет утруждать себя, убивая меня, потому что это сделает за него закон.

И вот теперь я подъезжал к Ригли-билдинг с револьвером в кармане. Вооруженный убийца.

Теперь я знал, что мне высматривать. Не такси Ахмеда — он, я был теперь уверен, вообще не объявится. Я высматривал черную патрульную машину.

Я не увижу в фойе Коно с белой гвоздикой в петлице, готового отправиться вместе со мной в укромную гавань Варека. Я, скорее всего, увижу там парочку крепких парней, которые держат руки в карманах пальто. Делегацию встречающих из ближайшего полицейского участка.

Мы начали притормаживать у края тротуара, и я выставил себе высший балл. Прав на все сто процентов. Там были и патрульная машина, и крепкие парни. Они терпеливо ждали, пока кто-нибудь появится. Насколько я успел узнать Ахмеда, он снабдил их подробнейшим описанием.

Мы приближались, замедляя ход.

— Приехали… — начал водитель.

— Нет, — быстро произнес я. — Обратно на Восточную Брент-стрит, дом сорок три. И побыстрее. Забыл, что у меня назначена встреча.

И мы поехали дальше, миновав мост. Никто не обратил на нас внимания. Никто не стал преследовать. Я всю дорогу держал руку на рукоятке пистолета. Боялся, понимаете ли, его потерять.

Он ведь принадлежал Большому Ахмеду, и я хотел быть уверенным, что сумею вернуть его хозяину.

В доме было темно, но в нем все время было темно. Я велел таксисту остановиться на углу, потому что ничего не имел против того, чтобы пройтись пешком. На самом деле я этого хотел. Хотел так сильно, что даже обошел дом сзади, и, заметьте, обошел по большому кругу. Мне это было нисколько не трудно. Нетрудно было и влезть в дом через окно спальни первого этажа.

Я действовал спокойно. Очень спокойно. Это было сосредоточенное спокойствие, похожее на ровно кипящий котел. На поверхности лопались время от времени пузыри мыслей, что я сделаю с Ахмедом, когда до него доберусь.

Так он, значит, не похож на вкрадчивого обманщика, да? Что ж, он быстро обвел меня вокруг пальца. А продал меня еще быстрее.

Я приземлился на пол спальни и поковылял наружу, в прихожую. Никакой уборщицы по дороге не попалось, и теперь я знал наверняка, что ее никогда и не было. Ахмед запер меня, чтобы удержать до появления Веры Лаваль или того, кого пришлет Варек.

Ахмед и Варек, отличная команда. Может, Ахмед как раз тот парень, которого искал Варек, чтобы рекламировать публике свой товар?

Конечно, он не будет выглядеть так представительно после того, как я с ним разберусь…

Я на цыпочках прошел через прихожую, заглянул в библиотеку. Было темно. Во всем доме было темно. Я остановился, прислушиваясь. Прошел долгий миг, и я убедился в справедливости своей догадки. Я был здесь один. Ахмед уехал в такси, но еще не вернулся.

Я дошел до лестницы, ведущей наверх, к спальне и остальным комнатам второго этажа. Однако был еще один лестничный пролет, ведущий вниз. Я решил заглянуть туда. Любопытство, как известно, кошку убило, но только сейчас кошка была с пушкой тридцать восьмого калибра.

Подвал оказался просторным и пыльным. Старомодный радиатор, обычное корыто для стирки, угольный бункер, чулан. Я открыл дверь и осмотрел привычный набор пыльных пустых банок в свете голой лампочки, свисающей с потолка маленькой каморки.

В чулане не оказалось ничего интересного. И у меня замерзли ноги.

Я замерз!

Стоя в пустом чулане в теплую майскую ночь, я замерз. Замерз до дрожи!

Порыв сквозняка дернул меня за штанины. Я посмотрел вниз.

Посреди чулана в полу была круглая металлическая крышка. Я наклонился, потрогал ее. Чугун был холоден, как сам лед. Я взялся за кольцо, поднял крышку. Заглянул в темноту.

Затем я отошел, прошелся по подвалу и нашел то, что хотел и ожидал найти, — неизбежный фонарик.

Вернулся в чулан и направил вниз луч света. Он выхватил железные перекладины лестницы. Я зажал фонарик в одной руке, пистолет в другой, оставив свободными несколько пальцев каждой, чтобы цепляться за перекладины, спускаясь.

Я спустился в пронизывающий холод, в изморозь обширного черного холодильника. Я спускался все ниже и ниже. Наконец ноги опустились на осклизлые сырые камни. Я водил фонариком, пока тот не высветил стену. В конце концов я нашел на стене выключатель. Нажал на него. Зажегся свет, и я увидел все.

Я стоял посреди лаборатории Варека.

Варек — Ахмед. Ахмед — Варек.

Вот теперь все стало ясно.

Загорались все новые и новые лампы.

Они загорелись в небольшой комнате с большими шкафами, полными папок. В ту ночь я выдвинул немало ящиков — ящиков с сертификатами, визами, письменными показаниями, фальшивыми удостоверениями, дипломами (разве Варек не сумел убедить начальника тюрьмы, что он кузен Коно?) и прочей ерундой, накопившейся за столетия надувательства и маскировки. Тонны, горы бумаг. Пыль стояла столбом.

Загорались все новые лампы. Я обнаружил длинный шкаф с гардеробом Ахмеда, с одеждой спортсмена, поношенной одеждой рабочего, дополненной к тому же помятой жестяной коробкой для ланча с инициалами на крышке. Здесь же был наряд Варека, богача и светского человека, и коробка, в которой оказались бриллианты и прочие драгоценности, которые напомнили мне о бедняжке Вере Лаваль.

Потом была еще одна комната с новыми папками. Письма и вырезки из газет. Объявления из десяти тысяч колонок «Ищу работу» на нескольких десятках языков. Заметки из рубрики «Внимание, розыск». Письма от одиноких людей. И еще письма, письма, письма — письма от тех, кто позже пропал без вести. Тех, кто отозвался на объявление Варека о поиске жены, мужа, работника. Я представил себе, как он сидит здесь год за годом, рассылая свои письма, изучая буклеты, набирая себе армию мертвецов. Набирая из тех, кого не станут искать, о чьем исчезновении некому будет беспокоиться.

В других комнатах тоже загорелись огни. Большая операционная с гигантским автоклавом, в высшей степени современная, полностью оборудованная. Я задумался, как он сумел все здесь устроить, а потом вспомнил о мертвецах, неутомимых мертвецах, которые стараются, напрягаются, рабски трудятся день и ночь.

За современной хирургией таился средневековый кошмар.

В круглой, похожей на темницу комнате главное место занимал громадный стол, на котором покоились перегонные кубы и реторты древнего алхимика. Мензурка, наполненная красно-коричневой, запекшейся сверху жидкостью. На полках травы и порошки, сушеные корешки в бутылках, огромные банки с обезьянками, плавающими в какой-то мерзкой жиже, и с чем-то еще, что походило на обезьянок, но не было ими. Запас мела и пороха. Громадный круг, начерченный на полу, со знаками зодиака, нарисованными синей краской. Банка с горючим порошком — его использовали, чтобы создать, согласно учению чародеев, внутри пентаграммы огненный круг. И на железном столе — железная книга, гримуар мага.

Чародейство и наука! Хирургия и сатанизм! Вот это связь, вот это сочетание! «Магия породила науку» — так говорил Варек. Его первые алхимические эксперименты привели его к нынешним исследованиям, дали возможность усовершенствовать метод оживления покойников.

Однако все это никак не объясняло его собственной вечной жизни, вечной молодости, которой он похвалялся. Подобное требовало продажи своей души, после того как все огни зажжены и Творец Зла вызван.

Эти комнаты, залитые светом комнаты давали панораму жизни Варека во всей ее полноте. Все было здесь, и я задумался: что, если он говорил мне правду? Вдруг в каждом крупном городе, скрытая от глаз под каким-нибудь частным домом или фабрикой, под многоквартирным домом, существует копия этой лаборатории? Как он там сказал? Что-то вроде «стратегического запаса мертвецов», кажется, так.

«Стратегический запас мертвецов». Но где же тогда сами мертвецы?

Была и еще одна комната, за кабинетом алхимика. Я вошел в нее, и меня пробрал мороз. Это был он. Гигантский холодильник. Где обычно хранят замороженное мясо.

Замороженное мясо…

Они лежали на столах, как в морге, но не были прикрыты простынями. Я видел их всех, видел их напряженные лица. Мужчины, женщины, дети, молодые, старые, богатые, бедные — какую категорию ни назови, представители всех были здесь. Толпа, сотня или даже больше. Безмолвные, но не спящие, вялые, но не неподвижные. Они лежали, дожидаясь, словно игрушки, которые скоро заведет чья-то ловкая рука и заставит двигаться.

В помещении было холодно, но одного холода было бы недостаточно, чтобы заставить меня дрожать. Я бродил по рядам мертвецов, вглядываясь в лица, обращенные ко мне. Не знаю, что я хотел найти. Никто из них не показался мне знакомым, за исключением разве что одной блондинки, напомнившей мне кого-то, с кем я где-то встречался прежде.

А потом я внезапно понял, что нужно делать. Там, за дверью, есть огонь, и он годится не только для того, чтобы вызывать демонов. Его можно применить и для того, чтобы отправить их в забвение.

Я вышел в соседнюю комнату и взял коробку с порохом, которым чертили огненные узоры на полу. Круг огня, как говорят, защищает от демонов, после того как их вызовешь.

Я снял крышку и принялся рассыпать порох по комнате. Я действовал быстро, но недостаточно быстро.

Потому что, когда я поднял голову, кто-то стоял в дверях. Постоял там всего мгновение, после чего двинулся ко мне.

Это был Коно.

Он не говорил ничего, и я ничего не говорил. Он наступал, а я отодвигался. Холодные руки вытянулись; я уже ощущал раньше их хватку. Тик по-прежнему кривил его лицо, и я знал, что он так и будет его кривить, не важно, сколько пуль я выпущу в тело.

Потому что мертвые не умирают.

Потому что это конец.

Потому что он надвигался на меня, словно демон.

Но демонов можно держать на расстоянии с помощью огня.

Я вынул пистолет и спустил курок. Но целился я не в Коно, я целился в порох на полу.

Круг пламени вспыхнул, огонь взметнулся Коно почти в самое лицо. Он остановился. Мертвый ты или живой, огонь уничтожает любую плоть. И он не сможет пройти. До тех пор, пока полыхает огонь.

Вопрос в том, сколько он будет полыхать. Как скоро прогорит порох? Десять минут, пять, две? Сколько бы ни было, столько мне и осталось жить, не дольше, если только я не сумею с ним договориться.

И тогда я заговорил. Рассказал ему о том, что, как мне казалось, он поймет. О том, что Варек оказался Большим Ахмедом, он скрывался в цирке, вынашивая свои планы. О том, как он увидел Коно и решил сделать его своим солдатом, подстроил убийство, загипнотизировал Луи и велел ему дать наркотик Коно и убить Фло.

Я рассказал ему о том, кто такой Варек, в чем состоит его план, что он сделает с Коно, со мной, с целым миром, если его не остановить, и не остановить как можно скорее. Я рассказал ему о магии и науке, о телах, которые дожидаются своего часа под каждым крупным городом.

Огонь начал мерцать, бледнеть, умирать. Я заговорил громче, быстрее.

Но это ни к чему не привело.

Все равно что говорить с каменной стеной.

Все равно что говорить с мертвецом.

Ощущая болезненную тошноту, я понял, что однажды это уже было. Я уже пытался, пытался объяснить Коно, что я его друг, пытался достучаться до его сердца, до его души. Но у мертвецов нет сердца. Варек — вот его сердце. А я не знал ничего, что было способно затронуть его душу. Ничего, что было ему дорого, что он любил. Ничего, за исключением Фло!

И тогда я вспомнил, вспомнил соседнюю комнату и блондинку на столе. Миниатюрную блондинку со знакомым лицом — Фло!

— Коно, — сказал я, — выслушай меня. Ты должен меня выслушать. Она тоже здесь. Ты этого не знал, верно? Он тебе не сказал. Он такой жадный, он хочет получить всех. Он забрал не только твое тело, но и тело Фло. Она в соседней комнате, Коно. Он отрезал ей голову, вставил проклятые провода и железо, и теперь по его желанию она будет вечно ходить по земле!

Он был слеп. Слеп и глух. Пламя догорело, он двинулся ко мне, схватил меня своими ручищами. Я ждал, что сейчас его пальцы сомкнутся, отнимая у меня жизнь. Но он просто держал меня, держал и брел по золе в соседнюю комнату.

— Покажи мне где, — сказал он, и тик ужасно исказил его лицо.

Я показал. Показал на лицо, которое запомнил по фотографии, которую он мне показывал в тюрьме.

Коно увидел ее. Он выпустил меня и схватился руками за голову. Он стоял, глядя на нее, он все глядел и глядел, даже когда Варек вошел в комнату.

Вот как это случилось. В один миг мы были вдвоем, а в следующий миг он уже был здесь, маленькая серая тень, молчаливая и неприметная.

Никаких эмоций, никакого удивления, никакого напряжения.

Только мягкий, спокойный голос, который приказал:

— Убей его, Коно.

Таким тоном он мог бы попросить у великана закурить.

Однако, когда я взглянул на Варека — уставился на этого маленького человечка средних лет с тонкими, словно бумажными, губами, — я увидел многое.

Увидел пошлого шарлатана с ярмарки, который обратился в испанского цыгана, который обратился в польского графа, который обратился в плантатора с Гаити, который обратился в лондонского стряпчего, который стал полинезийским торговцем, который стал спекулянтом из Талсы, который стал врачом из Каира, который стал охотником вместе с Джимом Бриджером, который стал дипломатом из Австралии, который стал… Они все сменяли и сменяли друг друга, сотни воплощений и сотни жизней, и все они были злыми-презлыми.

Он противостоял нам всем своим злом, злом сотен, даже тысяч людей, сосредоточенно, но совершенно спокойно. И он снова повторил Коно тем же голосом, которому было невозможно сопротивляться, потому что это был голос хозяина, голос жизни, правящей смертью:

— Убей его, Коно.

Коно потянулся ко мне, я ощутил на себе его руки, пальцы держали меня за горло. Он был робот, автомат, он не мог противиться, он был зомби, вампир, все злобные легенды, воплощенный страх в образе восставшего мертвеца, мертвого, который не умирает.

Коно вынудил меня отпрянуть. И Варек, в серых глазах которого отражалось что-то похожее на экстаз, подошел ближе, дожидаясь, когда Коно меня прикончит.

Именно этого и добивался Коно.

Потому что, когда Варек оказался рядом, Коно двинулся. Только что он держал меня, но вот я уже свободен, а его громадные ручищи потянулись, чтобы схватить Варека.

Маленький серый человечек взмыл в воздух, пронзительно визжа. Коно сдавил его — послышался такой звук, словно кто-то наступил на тонкую доску, — и спустя миг тело Варека корчилось и извивалось на полу, словно змея, со сломанным хребтом.

Потом Коно помог мне рассыпать порох. Были еще и химические реактивы — достаточно, чтобы устроить приличный пожар.

— Идем, — сказал я. — Пора убираться отсюда.

— Я остаюсь, — сказал он. — Я принадлежу этому месту.

Мне нечего было возразить. Я развернулся.

— А вот тебе пора, — сказал мне Коно. — Оставь мне револьвер, чтобы я мог поджечь порох. У тебя пять минут, чтобы убраться отсюда.

Тварь на полу издавала какие-то звуки. Мы не обращали на них никакого внимания.

— Да, вот еще что, — сказал Коно. — Хочу, чтобы знал, наверное, тогда тебе будет легче. Я насчет бармена. Ты его не убивал. Ты его ударил бутылкой, но удар его не убил. Его убил Варек, когда его перенесли в заднюю комнату, чтобы осмотреть рану. Однако он собирался повесить обвинение на тебя. Я узнал об этом в погребальной конторе.

— Спасибо, — сказал я.

— Вот теперь иди, — сказал Коно.

И я ушел. Я прошел через все комнаты, не оглядываясь назад. Я выбрался по лестнице обратно в подвал. Когда я был уже наверху, до меня донесся приглушенный звук выстрела откуда-то снизу, издалека.

Задолго до того, как появилось пламя, я уже вышел из дому и двигался к Лупу.

На следующее утро я прочитал о том, что дом выгорел дотла, и это был конец.

Однако история эта никогда не закончится.

Я постоянно думаю об этих «стратегических запасах мертвецов» в других городах. Я постоянно спрашиваю себя, отключились ли все ходячие мертвецы в ту ночь, или же они бродят где-нибудь до сих пор. Точно так как Коно, Вера и сам Варек рассказывали мне: «Если бы ты только знал, сколько их…»

Вот что меня особенно пугает.

Вот почему, куда бы я теперь ни шел, я боюсь женщин с высокими воротниками и колье. Боюсь мужчин в свитерах под горло или хотя бы в воротничках-стойках. Я думаю о багровых шрамах под шарфами.

И еще я задаюсь вопросом. Я спрашиваю себя, когда кто-нибудь или что-нибудь снова влетит ко мне в окно? Я спрашиваю себя, что там бродит в ночи и выжидает момент, чтобы утащить меня вниз?

Я пытаюсь понять, как я, или вы, или кто-нибудь другой может определить, занимаясь самыми обычными повседневными делами, кто из нас живой, а кто мертвый. Потому что, насколько нам теперь известно, они запросто могут оказаться рядом с нами. Ведь мертвые не умирают!

Перевод: Е. Королёва

Примечания

1

Немезида — древнегреческая богиня возмездия, карающая за нарушение общественных и нравственных порядков, которая изображалась в виде крылатой женщины. В одной руке она держала предмет надзора (весы, уздечку) или наказания (меч, плеть), а другая рука была согнута у локтя (локоть — мера длины в древние века), что являлось синонимом неизбежной кары. (Здесь и далее примеч. переводчика)

2

Пан — древнегреческий бог пастушества и скотоводства, плодородия и дикой природы, который изображался в виде мужчины с козлиными ногами и рогами. Он считался изобретателем многоствольной флейты.

3

У Гая Светония Транквилла в сочинении «Жизнь двенадцати цезарей» в главе «Тиберий» читаем: «Но на Капри, оказавшись в уединении, он дошел до того, что завел особые постельные комнаты, гнезда потаенного разврата. Собранные толпами отовсюду девки и мальчишки — среди них были те изобретатели чудовищных сладострастий, которых он называл „спинтриями“ — наперебой совокуплялись перед ним по трое, возбуждая этим зрелищем его угасающую похоть».

4

Эрин — древнее кельтское название Ирландии.

5

Келпи (шотл.; миф.) — злой дух, подстерегающий путешественников у рек и озёр в обличии коня.

6

Ноденс — кельтский бог.

7

Трирема — боевое гребное судно в Древнем Риме с тремя рядами вёсел, расположенных один над другим в шахматном порядке.

8

Рассказ написан в соавторстве с Харланом Эллисоном.

9

Борис Карлофф — британский актёр кино и театра. Актёр прославился как звезда фильмов ужасов в 1931 году после выхода фильма «Франкенштейн», в котором он сыграл роль Чудовища.

10

Бела Лугоши — американский актёр венгерского происхождения, который стал известен в основном благодаря ролям в фильмах ужасов. Визитная карточка — роль Дракулы в одноименном фильме.

11

Лайонел Этуилл — американский актёр английского происхождения, прославившийся исполнением главных и второстепенных ролей в классической серии фильмов ужасов студии Universal.

12

Питер Лорре — австрийский и американский актёр театра и кино, режиссёр, сценарист. Известен ролями злодеев в фильмах Фрица Ланга.

13

Лон Чейни — американский актёр, режиссёр, сценарист и гример немого кино. Он считается одним из самых сильных и разноплановых актеров раннего кинематографа. Прославился способностью до неузнаваемости изменять свою внешность, благодаря чему получил прозвище «Человек с Тысячей Лиц».

14

«Square-shooter» — образное выражение, означает буквально «квадрат и стрелок», а герой боится квадратов.

15

Рассказ написан в соавторстве с Ральфом Милном Фарли.

16

Sainte juste — святой праведник (фр.).

17

Семья (фр.).

18

Прощайте (фр.).

19

Множество, массированно, целиком (фр.).

Content

Роберт Блох
РАССКАЗЫ
Часть 2

Смех гуля

Лилии

Цветочное подношение

Клыки возмездия

Смерть это слон

1

2

3

4

Мощь друида

Тёмный остров

Проклятие друидов

Ваш Друг — Джек Потрошитель

Игрушка для Джульетты

Ловушка

Волк в овчарне

Торжество в аббатстве

1

2

Матерь змей

Гончая Педро

1

2

3

4

5

Раб огня

Канарейки императора

1

2

3

Возвращение на шабаш

1

2

3

4

5

Плащ

Вопрос идентичности

Пять образов смерти

Бездонный пруд

Мертвые не умирают!

Примечания