В поисках агента. Записки разведчика / В. Черкашин, Г. Файфер

К русскому изданию книги «В поисках агента»

В конце 2004 года в США была издана книга «В поисках агента», повествующая о некоторых эпизодах работы советской разведки в годы холодной войны. Книга написана в соавторстве с молодым американским журналистом Грегори Файфером, объективно и заинтересованно следящим за развитием общественно-политической жизни в нашей стране.

Хочу сразу подчеркнуть, что на долю Грегори выпала основная нагрузка — скомпоновать материалы бесед со мной и многочисленные публикации и придать им литературную форму. Иначе книга вряд ли появилась бы на свет.

Во вступительной части английского издания книги подробно говорится о мотивах, побудивших меня согласиться с предложением американского литературного агентства «Трайдент» поделиться воспоминаниями о своей работе в советской разведке в те годы.

Это книга о моей судьбе, о семье, моих товарищах по работе, о служении Родине — великому Советскому Союзу.

За долгие годы моей службы в КГБ основными направлениями всегда оставались противодействия подрывной деятельности вначале английской, а затем американской разведок.

Поскольку эти действия спецслужб Англии и США представляли вполне реальную угрозу для безопасности Советского Союза (будь то англо-американский шпион Пеньковский или технический контроль ЦРУ за ядерными боевыми ракетами Советских вооруженных сил), у меня никогда не возникало сомнений в важности и значимости нашей работы.

В книге много и подробно говорится о многочисленных фактах враждебных проявлений спецслужб США в отношении нашей страны. Это и вербовки советских граждан, и проведение американской разведкой различных электронных и технических операций. Многие из этих фактов стали известны в результате успешных операций советской разведки в конце 80 — начале 90-х годов, в результате которых деятельность ЦРУ в СССР практически была парализована на многие годы.

В силу специфики работы разведок многие из этих успешных операций оставались укрыты «тайной умолчания» от широкой общественности СССР, что вполне понятно и объяснимо. Однако после ареста в США в 1994 году сотрудника ЦРУ Эймса, а в 2001 году сотрудника ФБР Хансена, обвиненных в том, что они с 1985 года на протяжении многих лет работали на советскую, а затем внешнюю разведку России, в американской прессе и средствах массовой информации других стран мира появились пространные публикации, дающие достаточно наглядное представление о том, что предпринимали США для подрыва национальной безопасности и обороноспособности СССР.

В мои первоначальные планы не входило опубликование этой книги в России, — я полагал, что деятельность советской разведки не представляет серьезного интереса для наших граждан, ведущих непростую борьбу за более-менее сносное существование. Не секрет, к тому же, что значительная часть населения с подачи некоторых средств массовой информации находилась под впечатлением «демократических» преобразований в стране, каковые в корне изменили взаимоотношения между США и Россией и якобы создали условия, исключающие враждебные действия, в том числе деятельность спецслужб, в отношении друг друга.

Бесспорно, в настоящее время вряд ли кто-либо может говорить о том, что США рассматривают Россию как страну, представляющую для них реальную угрозу. Однако это не означает, что у Соединенных Штатов нет никаких политических и экономических интересов в отношении России. Настойчивость, с которой США стремятся приблизить НАТО к границам России, свидетельствует также и о том, что ЦРУ остается активным игроком на постсоветском пространстве.

Одна из главных целей книги и состоит в стремлении показать хотя бы часть тех форм и методов работы ЦРУ против СССР, которые вряд ли потеряли актуальность в наше время. Не вызывает вопроса, что деятельность ЦРУ всегда представляла серьезную угрозу для безопасности нашего государства.

КГБ и советская разведка сделали все, чтобы нейтрализовать большинство этих угроз. Нет вины советских разведчиков в том, что Советский Союз потерпел поражение в холодной войне.

Краху великой державы способствовали бездарные и честолюбивые лидеры страны, которые за пустым словоблудием и пьяным угаром легко разменяли интересы великой державы на свои личные выгоды.

Советская разведка в этом предательском процессе капитуляции в конце холодной войны свои позиции сохранила. Мы не считали себя потерпевшей поражение стороной в противоборстве с ЦРУ.

Комментируя книгу «В поисках агента», аналитик ЦРУ Джон Эрман выразил недоумение по поводу того, что автор даже после развала СССР сохранил верность служению коммунистическим идеалам. Джон Эрман ошибается: придерживаясь коммунистических идеалов, советские разведчики прежде всего служили своей великой Родине — Советскому Союзу.

Буду рад, если читатели с пониманием воспримут эту книгу.

С уважением,

В.И. Черкашин

Предисловие

Моей жене, детям и внукам, которым я посвятил всю свою жизнь

Читателям предлагается книга, которая в силу ряда обстоятельств вообще не должна была появиться. Это связано прежде всего с особенностями моей профессии и теми требованиями, которые к этой профессии предъявляются. К тому же я должен был считаться с фактом, что разведывательная деятельность, как правило, не является открытой темой для мемуарной литературы. Для тех представителей разведки, которые, как и я, всю свою карьеру посвятили тайным операциям, раскрытие их деталей противоречит обычаям и традициям секретных служб. Когда широкой общественности становятся известны имена и личности сотрудников разведки, значит, произошло что-то неприятное, видимо, «провал» операции.

Однако я пришел к выводу, что рассказ о моей жизни важен как для меня лично, так и для понимания характера разведывательных операций периода холодной войны.

Моя фамилия стала известна в России через много лет после того, как я ушел в отставку из КГБ в 1991 году, и произошло это в связи с арестами в США в 1994 году сотрудника ЦРУ Олдриджа Эймса и в 2001 году — специального агента ФБР Роберта Хансена. Однако в большинстве публикаций, вызванных этими событиями, отсутствовали ключевые детали и были искажены факты, что не позволило получить адекватную картину случившегося. В то же время мой опыт общения с журналистами (а точнее, отсутствие такового) еще больше запутал ситуацию. Американские авторы статей по своему усмотрению истолковывали мои слова (я сознательно опускал или недоговаривал многие детали), в то время как публикации на эту тему в России содержали свою интерпретацию и варианты причин ареста этих агентов. Все это привело к тому, что я прекратил всякое общение с журналистами и только сейчас вынужден вернуться к этой теме и дать пояснения по этим делам.

Большую часть своей оперативной карьеры я провел, занимаясь работой против «главного противника» — термин КГБ, подчеркивающий роль Соединенных Штатов как основного противника Советского Союза. До Второй мировой войны такой «чести» была удостоена Великобритания, потом ее место заняли США. Я работал против этих двух стран до 1965 года, а затем мои усилия были полностью сконцентрированы на противодействии разведывательной работе ЦРУ в отношении Советского Союза. В течение всего этого опасного периода разведслужбы США и СССР очень часто в буквальном смысле сражались на самых передовых рубежах холодной войны.

Я стал сотрудником КГБ в 1952 году — в самый активный период их противостояния, где-то за год до смерти Сталина. Почти сорок лет спустя — в 1991 году — я вышел в отставку в августовские дни неудавшегося путча ГКЧП, так что моя карьера оперработника охватила период трансформации России от тоталитарной системы до страны, пытающейся стать демократической.

Я должен разочаровать тех читателей, которые предвкушают узнать о головокружительных «подвигах» в духе Джеймса Бонда — знаменитого агента 007. В реальной жизни разведывательная деятельность в основном состоит из повседневной рутинной работы и редких, если уж крупно повезет, успехов на оперативной ниве. За долгий период работы в КГБ я, естественно, сталкивался с разведчиками, шпионами и другими представителями «невидимого фронта», которые были или становились известными. Однако это случалось, что называется, в рамках моих служебных обязанностей. Признаюсь: меня никогда не выбрасывали из самолета с парашютом, я не участвовал в похищениях или убийствах и не знаю, как вскрывать сейфы. Я был взят в контрразведку КГБ после изучения иностранных языков и был отправлен за рубеж для продолжения оперативного обучения на практике. То, что читатель прочтет дальше, является реальной историей офицера Комитета государственной безопасности СССР.

В своем повествовании я пытался быть как можно более точным, однако законы оперативной этики накладывают определенные ограничения при описании тех или иных реальных событий. Я изменил имена ряда лиц, а также опустил фамилии других. Многие из агентов, с которыми я работал, или операции, в которых я принимал участие, остаются до сих пор «за кадром». Практически все, что содержится в книге, описано по памяти, и содержание некоторых диалогов и операций представлено так, как они должны были иметь место в реальности.

Хотя я достаточно ясно довожу до читателя свою точку зрения, касающуюся деятельности КГБ, ЦРУ либо политики или действий СССР и США, я всеми силами пытался при этом избегать быть втянутым в полемику. Ряд мемуаров и других публикаций, посвященных шпионажу времен холодной войны, умышленно либо по незнанию содержат недостоверные сведения, полученные в ходе бесед или интервью с бывшими сотрудниками спецслужб, которые по разным причинам все еще пытаются ввести в заблуждение другую сторону. Действующие и бывшие разведчики часто уклоняются от исправления опубликованной, но недостоверной информации, создавая тем самым впечатление, будто она правдива, и фактически еще больше искажают оперативную действительность. Рассказывая свою историю, как я ее помню, я тем самым пытаюсь избежать возможных обвинений в моей пристрастности или попытках сознательной дезинформации.

Я взялся за книгу не для того, чтобы прославить себя или КГБ — об этом уже достаточно много говорилось и писалось. За исключением ряда содержащихся в ней новых деталей разведывательному сообществу в общем известно, кто я такой и какова моя роль в оперативной истории КГБ. Вначале я написал книгу, ориентированную на широкую читательскую аудиторию Запада, где проявляют гораздо больший интерес к реальным фактам, будь то хорошие или плохие страницы истории разведки, чем у нас в России. За прошедшие годы у меня неоднократно брали интервью по различным аспектам противостояния разведслужб во времена холодной войны. В большинстве таких случаев мои слова и поступки подавались в искаженном виде — не обязательно по злому умыслу авторов, а в силу того, что многого я при этом не мог говорить. По этой причине в книге я пытаюсь по возможности исправить это положение.

Как и прежде, я глубоко переживаю за репутацию КГБ. Одной из целей публикации моей истории является попытка прояснить ряд устоявшихся заблуждений в отношении советской разведки, желание показать, что в рядах КГБ были обычные люди, которые, как и представители других профессий, также могли ошибаться и быть подвержены обычным человеческим слабостям и недостаткам. Однако большинство офицеров разведки способны четко разграничивать личные чувства и свои профессиональные обязанности. Многие годы работы против ЦРУ были моим личным вкладом в становление Советского Союза как великой державы мира. Это совсем не означает, что я не уважал американцев или не любил Соединенные Штаты Америки. Я исходил из того, что американцы старались делать для своей страны то же самое, что я делал для своей Родины.

И наконец, первоначально я не хотел, чтобы моя история была опубликована в России, где в настоящее время на профессионалов-разведчиков смотрят как на людей, подозреваемых в шпионаже, а не как на верных и преданных офицеров, работающих на благо своей страны. Многие бывшие сотрудники КГБ опубликовали свои мемуары, призванные, по замыслу авторов, удовлетворить естественное любопытство широкой общественности к их прошлой деятельности, однако оказалось, что им нечем удивить читателя или сообщить что-либо существенное. Большая часть подобных книг на поверку оказалась продуктом тщеславия авторов. Ряд этих публикаций очернили мою репутацию, а также других сотрудников КГБ. А посему вместо того, чтобы ожидать, когда будущие историки дадут более сбалансированный анализ противоречивых оценок и толкований событий, имевших место в сфере разведывательной деятельности в описываемый период, я решил сам рассказать свою историю и дать читателям возможность самим сделать выводы из прочитанного.

Признательность авторов

Виктор Черкашин:

Я хотел бы поблагодарить моих коллег и друзей — Якова Медяника, Леонида Шебаршина, Станислава Андросова и всех других сотрудников разведки, с которыми я имел честь работать и кто так много помогал мне в моей профессиональной жизни.

Я признателен моим оппонентам — Милтону Бирдену, Дэвиду Мейджору и Джеку Платту — за их понимание и откровенный анализ событий, в которых мы все участвовали. Они продемонстрировали, как далеко мы все продвинулись со времен, когда в ходу было понятие «главный противник».

Спасибо тем, кто помог реализовать казавшийся невозможным замысел, особенно книгоиздателю Замиру Готту («Трайдент медиа групп») за его профессионализм и решимость (его способность всегда находить веские причины, убеждавшие меня в реальности нашего замысла).

Я благодарен также Роберту Готтлибу, моему литературному агенту, который понял, в чем заключался смысл моей жизни, и поверил в этот проект. Мои слова благодарности также Ирине Кривой, переводчику-координатору проекта, которая сделала все, чтобы объединить усилия всех, кто участвовал в работе над книгой.

Особая признательность Грегори Файферу, который смог сохранить стиль и особенности моего повествования и в то же время сделать книгу интересной для читателя. Он обладает редким качеством вызывать к себе доверие и уважение, не прибегая для достижения этого к каким-либо искусственным усилиям. Без его искреннего интереса к моей профессиональной жизни и без сложившегося между нами взаимопонимания едва ли можно было создать и поддерживать атмосферу откровенных дискуссий, так необходимых для написания этой книги.

Грегори Файфер:

Хотел бы поблагодарить Виктора Черкашина за рассказ об этой важной истории, о которой было интересно писать. Спасибо ему за откровенность и бесконечное терпение к моим многочисленным вопросам. Спасибо Замиру Готту за создание этого проекта и за то, что его удалось довести до конца.

Признателен Ирине Кривой, скрупулезно переводившей эту книгу и сделавшей многое для того, чтобы она увидела свет. Спасибо Роберту Готтлибу и Джону Зилберзаку за их профессиональные советы.

Я также хотел бы поблагодарить тех, кто помог редактировать рукопись: Джорджа Файфера за его скрупулезность и тщательность, а также Элизабет Файфер за безжалостное вымарывание ненужного. Особая признательность коллегам, кто внимательно прочитал рукопись и выявил наши многочисленные ошибки, в частности Дэвиду Мэйджору и Конни Аллан (Центр по изучению проблем безопасности и контрразведки), кто также помог нам снабдить книгу фотографиями.

Спасибо всем, кто согласился с нами разговаривать, спасибо моей семье, а также тем, кто помог своей поддержкой проекта и советами.

Большая благодарность редакторам и сотрудникам издательства «Basic Books», усилиями которых эта книга увидела свет.

Пролог

Предательство

Я стоял, глядя на жену, в небольшой прихожей нашей квартиры в Крылатском — новом жилом районе на западе Москвы. Я услышал, что она только что сказала, однако потребовалось еще несколько секунд, чтобы осознать суть ее слов. Затем я, как обычно, снял пальто и переобулся в домашние шлепанцы. Однако привычная атмосфера домашнего уюта куда-то исчезла. Сказанное ею имело отношение к событиям, которые, как я считал, были давно в прошлом и забыты. И вот это прошлое теперь обрушилось на меня, как громыхающий поезд.

«Арестовали Олдрича Эймса». Елена повторила это медленно и серьезно. Я взглянул на ее ниспадающие черные волосы и красиво изогнутые брови. За годы нашей совместной жизни я много раз видел это выражение ее лица — в те минуты, когда она пыталась контролировать свои чувства. Жене не надо было повторять фразу, мой отсутствующий взгляд должен был убедить ее, что я понял только что сказанное ею. «Это передавали сегодня в телевизионных новостях. Я хотела сразу тебе позвонить, но…». Не было необходимости еще раз напоминать нашу укоренившуюся привычку никогда не говорить по телефону о чем-либо важном даже сейчас, три года спустя после распада СССР — события, навсегда изменившего все наше существование.

Я вспомнил, как девять лет назад Эймс впервые вошел в нашу с Еленой жизнь. В то время я не знал его настоящего имени и, даже если бы оно мне было известно, я бы, конечно, не назвал его жене. Елена услышала фамилию Эймса впервые в этих новостях, а уж затем ей было довольно несложно понять, о ком идет речь. Уже в 1985 году она догадывалась, что происходит нечто чрезвычайно важное, поскольку в то время она работала в вашингтонской резидентуре, печатая тексты секретных сообщений, которыми обменивались московский Центр и вашингтонская «точка». В резидентуре я был руководителем линии «КР» (контрразведка). Когда в тот памятный апрельский день я приехал обедать домой, она, не говоря ни слова, вопросительно посмотрела на меня. В ответ я кивнул головой. Этого было достаточно. Работая в США, мы стали своего рода профессионалами по беззвуковой связи.

Теперь, 23 февраля 1994 года — спустя два дня после ареста Эймса, — имя, которое мы до сих пор не произносили вслух, звучало по всему миру.

Я чувствовал усталость. Минутами раньше служебный «Мерседес» высадил меня у моего дома. Наш микрорайон состоял из жилых домов, собранных из железобетонных панелей, и по качеству они были чуть лучше печально знаменитых «хрущевок». У моего дома были заасфальтированные пешеходные дорожки вместо обычных, с выбоинами и лужами, и чистый подъезд. Идя к себе, я поплотнее закутался в пальто, пытаясь защититься от пронизывающего холодного и сырого февральского ветра.

У меня выдался тяжелый день. Руководить службой безопасности одного из крупных московских коммерческих банков — дело, требующее много нервов. Мне приходилось контролировать работу более 150 охранников, обслуживающих основной офис банка и его филиалы. Однако главная моя обязанность состояла в защите этого финансового учреждения от «наездов» различных криминальных группировок, которые в этот постсоветский период полного беззакония пытались навязывать свое «партнерство» (так называемую «крышу») почти каждому частному бизнесу в Москве, если им не удавалось полностью прибрать его к своим рукам. Это время характеризовалось громадными денежными потоками, появившимися в результате преступной приватизации бывшей госсобственности, и число банков росло, как грибы после дождя. Убийства банкиров стали обыденными явлениями в Москве. Выживание в этих страшных условиях требовало от служб безопасности опыта и сведений, которыми располагали бывшие сотрудники КГБ, сохранившие нужные связи и доступ к необходимой информации.

Было тяжело привыкать к новым условиям жизни в стране. Елена и я были верными приверженцами идей коммунизма. Мы разделяли идеализм и надежды с людьми, окружавшими нас. Я всегда считал, что трудности и жесткие меры, предпринимаемые правительством, которые с позиций сегодняшнего дня кажутся легко распознаваемыми и преодолимыми, были частью громадных усилий, необходимых для построения могучего социалистического государства. Когда мы работали и жили за рубежом, Елена и я всегда находили нужные слова и аргументы в защиту советских достижений. Мы, со своей стороны, старались делать все от нас зависящее, чтобы содействовать их росту. К сожалению, задолго до краха СССР было ясно, что партийная и государственная верхушка страны вела страну в тупик. Какие-то изменения должны были произойти: вся государственная система находилась в таком кризисном состоянии и была настолько неуправляема, что не могла не рухнуть. Но, безусловно, не так, как это случилось, когда воровство и беззаконие стали фундаментом «новой» России.

Я весь день был занят работой со своими подчиненными, кроме того, пришлось «улаживать» некоторые проблемы с правоохранительными органами. Теперь все эти проблемы и заботы куда-то исчезли.

Весь ход мыслей перестроился на прежний профессиональный лад. Каким образом могли раскрыть и арестовать Эймса? Защита нашей ценной агентуры всегда была одним из безусловных основных приоритетов в советской разведке — по сути, в этом и заключался основной смысл приобретении секретных источников информации. Существовала большая разница между работой с агентом, не представляющим большой разведывательной ценности, и источником вроде Эймса, который должен был чувствовать себя достаточно защищенным нами, чтобы передавать важнейшую контрразведывательную информацию, которую когда-либо раньше удавалось получать КГБ. Как же мы могли допустить провал агента, информация которого была так важна разведке?

Эймс, вербовка которого стала одним из самых крупных успехов советской разведки, начал работать на нас в период, когда деятельности КГБ был нанесен серьезный удар действиями ЦРУ и ФБР — хотя тогда мы не представляли себе масштабов ущерба, пока Эймс не стал передавать нам соответствующие сведения.

Успех, подобный описываемому, никогда заранее не планируется. Мои мысли вернулись ко времени, когда я, будучи молодым сотрудником разведки, начал работать в Ливане. Мне тогда потребовалось несколько долгих месяцев, чтобы подготовиться для планируемой компрометации одного сотрудника ЦРУ: установить подслушивающие устройства в конспиративной квартире, которую он использовал в служебных целях, наладить дружеские отношения с женщиной, которая убирала квартиру, фотографировать и осуществлять за ним наблюдение при его перемещении по городу и т. п. А возможность использовать собранные на него сведения представилась только годы спустя, когда мы обнаружили его работающим в Западной Германии. Я выезжал в Бонн для беседы с ним, однако — признаюсь, забегая вперед, — вербовка не удалась.

Позднее я часто задавал себе вопрос: почему совсем иначе происходило все в случае с Эймсом, который, будучи руководителем контрразведки в советском отделе ЦРУ с практически неограниченным доступом к секретам американской разведки, вышел с предложением работать на нас? В прессе сообщалось о различных суммах, которые были заплачены Эймсу за переданную нам информацию. Называлась и сумма около 2,7 млн долларов. Если это так, то он из этой суммы заслужил каждый цент. Американские средства массовой информации с раздражением и неудовольствием отмечали, что он выдал имена более двадцати агентов ЦРУ, раскрыв нам почти всех американских шпионов, работавших на территории СССР. Около десяти из них были приговорены к смертной казни, за что позлее в ЦРУ Эймс получил прозвище «шпион-палач». Эймс также раскрыл принадлежность к ЦРУ многих законспирированных американских разведчиков и помог выявить ряд секретных разведывательных операций США на территории СССР с использованием современных технических средств, проведение которых стоило американским налогоплательщикам многие миллионы долларов.

Мои мысли вернулись из прошлого в настоящее, и я продолжал размышлять о возможных причинах провала Эймса. Вполне вероятно, что рано или поздно подобное могло случиться. Причиной ареста могла стать какая-то ошибка со стороны российской разведки. Множество косвенных улик могли, в конце концов, заставить ЦРУ подозревать, что в управлении имеет место утечка оперативной информации. Однако даже самые явные признаки этого не всегда ведут к разоблачению агента. В рамках стандартных оперативных мер по защите агента такое не могло случиться. Очевидно, Эймса кто-то предал. А это означало, что источник предательства следует искать на нашей стороне.

Службы контрразведки не так уж часто разоблачают агентов. По своему опыту знаю, что одним из таких случаев был арест Олега Пеньковского — знаменитого шпиона ЦРУ и английской разведки SIS (Secret Intelligence Service). Высокопоставленный сотрудник Генерального штаба Министерства обороны СССР полковник Пеньковский передавал на Запад секретную информацию с 1961 года до момента его ареста в 1962 году, когда он был раскрыт из-за крайне низкого уровня профессионализма работавших с ним сотрудников английской и американской разведок, которые проводили с ним конспиративные встречи днем почти прилюдно в центре Москвы.

Подобные ошибки сейчас практически исключены. Используемые ныне методы работы с агентами достаточно тщательно отработаны, чтобы совершать ошибки в ходе конспиративных встреч или при выемках из тайников заложенной туда информации. Вывод напрашивался один: кто-то с нашей стороны предал Эймса. Можно допустить, что в рядах российской разведки находится так называемый «крот» — агент, внедренный противником.

Теперь Эймс наверняка проведет остаток своей жизни в тюрьме. Гримаса судьбы! Трудно было смириться с мыслью, что это произошло не из-за его, а нашей ошибки. Я сыграл определенную роль в том, что Эймс начал работать на советскую разведку и стал передавать нам достоверную и весомую секретную информацию, а не второсортные сведения, которые он предлагал первоначально. Сейчас я был бессилен чем-либо ему помочь.

Американскому обывателю все средства массовой информации представляли Эймса настоящим чудовищем, а выданных Эймсом российских граждан, которые предали свою Родину, не иначе, как героев. Между тем, Эймс был не больше и не меньше, как представителем рода человеческого со всеми присущими обычным людям достоинствами и недостатками, и мне было его искренне жаль.

Я напряженно думал. Возможно, в конце концов я мог бы что-нибудь сделать. Хотя Эймс и Росарио, его жена, были вне досягаемости, в тюрьме, их пятилетний сын оставался на свободе. Мелькнула мысль: нельзя ли привезти его в Россию, в мою семью, и воспитать его так, как это хотел сделать его отец.

Затем я подумал: как арест Эймса отразится на мне? Очень немногим было известно о том, что я имел отношение к этому делу и работал с самым эффективным в истории США шпионом, причинившим Америке громадный ущерб. После ухода за три года до этого в отставку я почти не имел контактов со штаб-квартирой разведки в Ясенево. Уход на пенсию был далеко не безболезненным. По сути, в конце моей служебной карьеры я был ограничен в своих действиях и отстранен от активных оперативных дел за рубежом. Служба внешней разведки России (СВР) — преемник разведывательной структуры КГБ — Первого главного управления (ПГУ) — не нуждалась в услугах полковника в отставке, даже с моим опытом работы.

По крайней мере, так я думал в то время. Если бы я тогда знал, что через некоторое время мое имя всплывет в связи с делом Эймса!

В холодный дождливый день в ноябре 1997 года у меня на работе раздался телефонный звонок. Я сидел в одном из офисов только что открытого современного бизнес-центра «Актерская галерея» на Тверской (бывшая улица Горького), который по замыслу «отцов города» должен был послужить рекламной витриной нарождающегося российского капитализма. Офис принадлежал моему швейцарскому партнеру, с которым я начал работать после того, как оставил банк, чтобы создать свое собственное дело — частное охранное предприятие.

На другом конце телефонной линии был мой друг Николай. Он спросил, читал ли я последний выпуск газеты «Вопросы разведки и контрразведки».

— Ты видел, что написал про тебя Кирпиченко? — продолжал Николай. (Вадим Кирпиченко, главный советник СВР, в бытность свою в качестве первого заместителя руководителя ПГУ был моим вышестоящим начальником.) — Нет? Иди быстрее и купи газету.

Я подумал, так ли важно написанное в газете, чтобы рискнуть выйти в дождь на мокрый грязный тротуар. Бывший первый зам. начальника разведки был давним союзником Владимира Крючкова, экс-главы КГБ, являвшегося одним из организаторов заговора против Михаила Горбачева в августе 1991 года. Что мог Кирпиченко сказать обо мне теперь? Я с ним никогда не работал напрямую. Он никогда близко меня не знал.

— А зачем, Коля?

— Увидишь сам, — сказал Николай, не вдаваясь в объяснения.

Его настойчивость казалась несколько странной. Однако явная обеспокоенность, которую я почувствовал в голосе Николая, подтолкнула меня одеться и выйти на улицу. Я подошел к газетному киоску на площади Пушкина, где стоит памятник поэту, соседствующий с первым в России рестораном «Макдоналдс», в котором, как обычно, шла бойкая распродажа гамбургеров и других кулинарных чудес Америки.

Я купил газету и с ней поднялся в свой офис. Николай не шутил. В статье Кирпиченко резко высказывался о бывшем генерале КГБ Олеге Калугине, обвинив его в том, что он мог быть причастен к выдаче Эймса американцам. Обвинение было бы более шокирующим, если бы Кирпиченко до этого уже неоднократно не выступал с обвинениями в адрес Калугина в шпионаже в пользу США (за несколько лет до этого Калугин начал активно выступать против КГБ, а потом выехал на постоянное жительство в США). Помимо упоминания Эймса публикация ничего нового не содержала.

Несколько слов о Калугине. В 1956 году Калугин с отличием окончил Институт иностранных языков КГБ и в возрасте сорока одного года стал самым молодым генералом в истории КГБ, возглавив управление «К» (контрразведка) Первого главного управления КГБ. В 1979 году у руководства КГБ появились опасения, что Калугин является американским агентом. Крючков вскоре сместил Калугина с его поста, что в итоге, через десять лет, привело моего институтского товарища на путь резкой критики КГБ. Такое поведение Калугина было воспринято его прежними сослуживцами резко отрицательно. Осужденный заочно в июне 2002 года Калугин был заклеймен как изменник Родины куда более известным человеком — бывшим офицером разведки, президентом России Владимиром Путиным. Став через год после переезда в США американским гражданином, Калугин этим поступком еще больше размежевался со своими коллегами.

В статье я прочитал, что Калугин якобы мог получить сведения об Эймсе от своего «друга». Не просто какого-то друга, а человека, описание которого было очень знакомым, вплоть до его имени «Виктор», которое почему-то совпало с моим именем (отчество было опущено). В публикации также утверждалось, что этот человек был секретно награжден за работу с Эймсом. Обвинение было ошеломляющим! В четко разделенном и разграниченном по соображениям конспирации мире разведки наш «товар» — агентура и информация — был секретным. Знали об этом только те, кому по служебной деятельности это было необходимо. Рассказывать об Эймсе даже Калугину — моему бывшему начальнику и товарищу — было равносильно разглашению секретной информации.

Я еще раз перечитал статью. Да, вот здесь. Опустив разве что мою фамилию, Кирпиченко обвинил Виктора Н. в раскрытии одного из самых ценных наших агентов — человека, с которым я работал с крайней тщательностью, полностью отдавая себе отчет в последствиях возможной утечки информации об агенте.

Итак, почти через пятнадцать лет после того, как различные слухи о Калугине стали распространяться по ПГУ, они опять попадают в прессу, и его обвиняют в том, что он виновен в бездеятельности на посту начальника управления «К», в результате чего в КГБ «расплодилось» много агентов ЦРУ. Обвинение было в такой же степени лицемерно, как и необъективно. В конце концов, когда оперативные проблемы и неудачи начала 80-х годов стали сильно досаждать КГБ, службу контрразведки ПГУ возглавлял не Калугин, а уже другой человек. Он должен был руководить работой по поиску и выявлению в разведке внедренных противником агентов. Как бы то ни было, любое подобное подозрение должно было быть тщательным образом расследовано и, конечно, секретно. А вместо этого — публично сделанные голословные и бездоказательные обвинения. Верх непрофессионализма!

Что касается моей собственной репутации, то это была не первая попытка ее очернить, связав меня с Калугиным. Верно, что мы тесно общались (разумеется, до того, как Калугин стал открыто выступать против КГБ) и довольно откровенно беседовали о допущенных Комитетом ошибках и просчетах. Я подозревал, что наши телефонные разговоры прослушиваются, и рисковал испортить отношения с руководством главка. Меня это не пугало. Всем было известно, что я и Калугин знали друг друга с давних времен, когда мы вместе учились в элитной разведшколе КГБ. Потом, в конце 70-х годов, он был моим начальником в ПГУ, именно он послал меня в командировку в Вашингтон в 1979 году.

Мой орден Ленина (я был одним из тех, кто был им награжден в 1986 году) позже стал одной из причин новых слухов о Калугине: он якобы мог догадаться о моей причастности к этому неожиданному успеху советской разведки. Однако для того, чтобы ЦРУ не узнало о церемонии награждения, что, несомненно, заставило бы американцев попытаться установить причину такого «мероприятия», оно должно было быть проведено в секрете. Это сделано не было. «Мероприятие» было широко разрекламировано. Что касается меня, то даже мои самые близкие друзья не знали об этой награде. Жена считала несправедливым, что мы не могли поделиться этой новостью с людьми, которым полностью доверяли. Я не мог рассказать Калугину ровным счетом ничего, что хотя бы косвенно связывало мою работу с Эймсом.

Прочитанное в статье Кирпиченко подняло во мне бурю возмущения, что совсем нежелательно для профессионала-разведчика. Я понимал, что должен что-то предпринять, но что именно? Я не хотел обращаться с иском в суд, считая это недопустимым для бывшего офицера разведки. В то же время я не мог позволить, чтобы надо мной висело такое обвинение. Я поднял трубку и набрал номер Леонида Шебаршина, моего бывшего начальника и близкого друга. Шебаршин, который в последние годы советской власти был начальником ПГУ, а в дни путча ГКЧП на одни сутки был назначен председателем КГБ, обладал трезвым рассудком и всегда рассуждал логично и здраво.

Он несколько мгновений обдумывал то, что я ему сообщил, затем глубоким баритоном заядлого курильщика спокойно и несколько обескураживающе ответил:

— Ничего не делай!

— Что?

— Твоя фамилия не была упомянута.

— Ну и что! Все знают, что это я.

— А что, разве кто-нибудь может сказать что-либо существенное? Ведь нет никаких доказательств, что Кирпиченко имел в виду именно тебя. А если ты начнешь везде возникать и поднимать шум, все действительно начнут думать, что на самом деле это, оказывается, ты. Так что просто проигнорируй все это.

Я последовал его совету. На протяжении всей моей служебной деятельности я старался ничем не выделяться и «не высовываться». После выхода в отставку я избегал давать интервью, за исключением нескольких статей в небольших газетах по просьбе моих бывших коллег. Следуя своему инстинкту всегда держаться в тени, я отказался от ряда заманчивых предложений, в частности от работы консультантом на НТВ, в то время самом популярном независимом телевизионном канале. И чем больше я размышлял о необходимости ответить на клевету, тем больше понимал, что ничего из написанного Кирпиченко не может мне сильно навредить. Ложь и обвинения в раскрытии гостайны были возмутительны, но я не поддамся на провокацию и буду молчать.

Однако затем ставки в затеянной игре выросли. Возможно, так со временем и должно было произойти. Другой бывший сотрудник разведки в своей книге упомянул обвинение Кирпиченко в адрес Калугина по делу Эймса, однако на этот раз уже была названа и моя фамилия. Теперь уже Виктор Черкашин мог сообщить Калугину об Эймсе! Но Виктор Черкашин всю свою жизнь посвятил верному служению Родине! Теперь я уже больше не мог молчать.

Глава I

В логове льва: вашингтонская резидентура

1

Все это произошло в то время, когда я и не предполагал там быть.

Находясь в Вашингтоне уже около шести лет, мы с Еленой планировали вернуться в Москву в начале 1985 года. Мы очень переживали, находясь вдали от нашего сына, который вынужден был жить в Москве, учась в школе и институте, поэтому очень хотели опять быть вместе. Моя замена была готова, но он задерживался в Москве, что, к сожалению, откладывало наш отъезд.

Все это вовсе не означало, что я торопился возвращаться в Центр — штаб-квартиру ПГУ в Ясенево, где был построен современный комплекс служебных зданий. Я знал, что мое вышестоящее начальство едва ли с нетерпением стремится меня увидеть. Кое-кто считал меня «креатурой» Олега Калугина — моего непосредственного начальника, которого шестью годами ранее сместили с должности начальника управления «К» ПГУ. Я вовсе не испытывал желания повторить его судьбу и также быть убранным из контрразведки.

Итак, мы остались в Вашингтоне. Жизнь и работа здесь значительно отличались от других мест, где мне пришлось побывать. Не так легко привыкнуть к необходимости быть всегда начеку. Особенно трудно было Елене, которая к этому времени уже много лет работала в советской разведке. Она никогда не чувствовала такого напряжения по сравнению с другими моими зарубежными командировками, как в США. В Вашингтоне она практически не выходила в город одна. Приходилось считаться с тем, что ФБР практиковало провокации в отношении советских граждан даже при посещении магазинов, например обвинения в краже. Надо было скрупулезно следить, чтобы в коляске с выбранными товарами или продуктами не оказалось лишних предметов, а перед выходом из магазина внимательно проверять содержимое своих карманов и сумок.

К сожалению, на поведение наших сотрудников оказывало влияние и определенное отношение к ним со стороны Центра. Постоянная подозрительность КГБ в отношении своих граждан, в том числе сотрудников разведки, поощряла американцев организовывать компрометирующие нас ситуации. Такая тактика еще раз подтвердилась после ареста сотрудника нашей вашингтонской резидентуры. Он был схвачен якобы с поличным за воровство, хотя это была явная провокация, часто предпринимаемая американскими спецслужбами для устрашения или компрометации сотрудников разведки либо затем, чтобы затруднить осуществляемые во время проведения операций меры по контрнаблюдению. Офицер немедленно вернулся в резидентуру и доложил о случившемся, заявив, что сотрудники службы безопасности магазина подложили ему товар, якобы им украденный. Такого рода случаи, как правило, регистрируются камерами видеонаблюдения в магазине, однако американцы отказались передать нам пленку или продемонстрировать видеозапись. Почему мы не должны верить нашему коллеге? Оперработник мог с позором вернуться домой, если бы нам в конце концов не удалось убедить Москву оставить его в покое.

И все же этот случай скорее был нетипичным. Как правило, КГБ отзывал на Родину разведчиков, к которым противник осуществлял вербовочные подходы. Прежде всего, эти факты означали, что американцам становилось известно об их принадлежности к советским спецслужбам. Кроме того, существовала вероятность, что такие сотрудники могли согласиться со сделанными им предложениями, как бы убедительно они это ни отрицали. Даже в случаях, когда было совершенно очевидно, что они отклоняли заигрывания противника, такие сотрудники все равно оставались под подозрением Центра. Увы, это ни к чему хорошему не приводило.

Степень недоверия в коридорах Ясенево была достаточно высокой, поэтому даже незначительные признаки чего-то необычного в окружении оперработника могли означать конец разведывательной карьеры. Такое недоверие к своим сотрудникам, повторюсь, лишь облегчало вербовочные операции ЦРУ. Страх потерять свою работу приводил некоторых из них в агентурную сеть американской разведки. Офицер линии «ПР» (политическая разведка) вашингтонской резидентуры Сергей Моторин, которого американцы «зацепили» за незаконную продажу водки «Столичная», не хотел, чтобы такой в общем-то не очень серьезный проступок стал известен его начальству. Тем не менее этот факт был успешно использован, чтобы убедить его начать работать на ФБР — до момента его разоблачения, а затем и вынесения смертного приговора в Москве.

Мы с Еленой были очень осторожны в наших контактах с окружением, и поэтому у нас в посольстве было не очень много друзей. Она была достаточно волевой и организованной, чтобы научиться переносить эту вынужденную самоизоляцию. Я ощутил эти свойства ее характера практически сразу, как только впервые ее увидел в длинном коридоре на Лубянке — местонахождении штаб-квартиры КГБ. Как она потом мне призналась: увидев меня, она сразу для себя решила, что это тот человек, которого она бы хотела видеть своим мужем. Подобные черты ее характера, а также мое служебное положение как руководителя подразделения резидентуры, одной из задач которого являлся поиск и выявление предателей, независимо от иного, содействовали нашей определенной изоляции, и нужно признать, что это отражало атмосферу подозрительности в нашем посольстве.

К 1985 году мы с Еленой уже считались ветеранами советской колонии, привыкшими к условиям вашингтонской жизни и определенной специфике работы и общения в посольстве. Наша не по годам развитая дочь Алена с удовольствием ходила в детский сад на территории консульства, и мы гордились ее быстрым прогрессом в английском языке. Нам нравились американцы как нация с присущей им предприимчивостью, гостеприимством и легкостью в общении. И мы были в восторге от американской природы. Без лицемерия, США казались страной, в которой приятно находиться.

Атмосфера в резидентуре была довольно спокойной, хотя это отнюдь не означало, что делать было нечего. Центр засыпал нас вопросами и заданиями по вопросам безопасности, на которые мы старались быстро реагировать. После ввода в 1979 году советских войск в Афганистан и решения США бойкотировать в следующем году Олимпийские игры в Москве отношения между США и СССР оставались напряженными. Это усугублялось печально знаменитой характеристикой президента Рейгана Советского Союза как «империи зла» и планами его администрации по разработке и развертыванию стратегической системы противоракетной обороны — «звездных войн».

На этом фоне более явно ощущались и внутренние проблемы Советского Союза. Было неясно, кто возглавит руководство страной после смерти Брежнева осенью 1982 года, и эта неопределенность только росла, когда одного нездорового лидера сменял еще более больной преемник. Предполагая, что грядут серьезные изменения во внутренней и внешней политике страны, резидентура приостановила свои оперативные мероприятия. Мы свели до необходимого минимума объем связи с Центром и приготовились к самому худшему в развитии отношений с Соединенными Штатами.

Когда бывший глава КГБ Юрий Андропов стал после Брежнева руководителем страны, мы почувствовали облегчение и надеялись на то, что жизнь дома станет лучше. Однако этому не суждено было сбыться, Андропов скончался в 1984 году и его место занял Константин Черненко, протеже Брежнева. Он был таким «ничем», что, когда через год он тоже умер, мы уже перестали беспокоиться, что, это может каким-то образом повлиять на работу всей разведки и резидентуры в частности.

Затем в марте 1985 года произошло назначение Горбачева, всеми встреченное, что называется, на «ура». Понадобились годы, чтобы начать осознавать: этот человек разрушает все, что мы сделали и пытаемся делать.

К апрелю 1985 года работа вашингтонской резидентуры более-менее вошла в нормальное русло. Моей главной головной болью было явное изменение Федеральным бюро расследований методов ведения за нами наружного наблюдения. Вместо слежки почти за каждым работником посольства сотрудники наружного наблюдения ФБР оставили их в покое и сконцентрировали свои усилия исключительно на работниках резидентуры. Такой вывод получил подтверждение в феврале 1984 года, когда оперативно-технические работники резидентуры во время очередной проверки автомашин посольства обнаружили в них 25 радиомаяков, из которых 24 были в автомашинах резидентуры. Последняя, двадцать пятая, радиозакладка была найдена в машине работника консульства, который находился в дружеских отношениях с несколькими офицерами КГБ. Для нас это было неприятным сюрпризом. Работникам, которые контролировали радиоэфир и отслеживали другие признаки ведения слежки за резидентурой, было дано указание проанализировать собранные за последние годы данные. Эта группа использовала радиосканеры и другие технические средства для перехвата переговоров между сотрудниками наружного наблюдения ФБР, которые осуществляли слежку за персоналом советских учреждений в Вашингтоне. Результаты были очевидны: ФБР следило за всеми советскими гражданами — сотрудниками МИД, КГБ, ГРУ (военная разведка), Министерства внешней торговли и пр. — до октября 1982 года, после чего интенсивность и качество наружного наблюдения внезапно стали более прицельными.

Как они могли знать? Принадлежность к КГБ ряда сотрудников посольства, включая меня, была ФБР известна. Но как они угадывали, в какой из многочисленных автомашин, выезжающих из посольства или нашего жилого комплекса в районе Висконсин-авеню, находятся сотрудники резидентуры, даже те, которые только недавно прибыли в Вашингтон? Это могло означать лишь то, что внутри резидентуры находится агент противника, снабжающий его такой информацией.

Подобные мысли не давали мне покоя, когда в один солнечный весенний день, напоенный ароматным запахом распустившейся в городе вишни, я подъехал к зданию посольства на 16-й улице. Я возвращался после проведения нескольких встреч в городе и обдумывал, что должен написать в моем отчете о встречах в Центр. Миновав дежурившего у здания посольства американского полицейского, контролировавшего всех, кто входил или выходил из здания, вошел внутрь. Посольство размещалось в величественном особняке, построенном в стиле позднего французского классицизма и ранее принадлежавшем вдове американского железнодорожного магната Дж. Пульмана.

Служебные помещения посольства располагались на первых двух этажах. Лифт, проехав третий этаж, где жил посол А. Добрынин, доставил меня на самый верхний этаж, там под черепичной крышей размещалась резидентура. Набрав цифровой код замка входной стальной двери, я вошел внутрь. Нашими оперативно-техническими работниками комнаты резидентуры были защищены от возможного прослушивания ФРБ. Помещение небольшое, и в случаях, когда в одно и то же время собирались все сотрудники, было весьма проблематично найти свободный стул или стол.

Перед тем, как я вошел в свой офис, дежурный по резидентуре сказал, что меня срочно хочет видеть резидент. Постучавшись, я вошел в кабинет Станислава Андросова.

— Добрый день, Станислав Андреевич, — сказал я.

Андросов не предложил мне сесть. Более того, он не произнес ни слова, что указывало на то, что резидент чем-то сильно обеспокоен. Его редеющие волосы и правильные мягкие черты лица придавали ему вид ученого. Продолжая молчать, он протянул мне конверт, на котором от руки была написана его фамилия. Я открыл конверт и вынул листок бумаги с напечатанным текстом.

Содержание записки было необычным. Автор представлялся сотрудником американской разведки. За вознаграждение в 50 000 долларов он предлагал передать нам информацию об операциях ЦРУ против Советского Союза. Он готов встретиться с представителем советской разведки для обсуждения условий сделки. С тем чтобы убедить нас в своей искренности, в конверт были вложены копии нескольких документов. В основном они касались данных, полученных американской разведкой о базировании ВМФ СССР в регионе Ближнего Востока. Хотя бумаги выглядели настоящими, было трудно сразу же определить, принадлежали ли они ЦРУ. Подобные сведения легко могли быть результатом анализа, выполненного Госдепартаментом США, каким-либо банком или даже отдельным журналистом. Представленные документы носили слишком общий характер, чтобы служить доказательством искренности его предъявителя или считаться разведывательной информацией. Я взглянул на серьезного Андросова.

— Откуда это? — спросил я.

— Чувахин передал. (Сергей Чувахин, один из работавших в посольстве дипломатов, специализировавшийся в области вопросов разоружения, не являлся офицером КГБ.) Он получил документы от своего официального контакта по фамилии Уэллс. Чувахин не знает, что внутри конверта, — добавил Андросов.

Уэллс. Конечно, имя Рика Уэллса было мне знакомо. Он недавно познакомился с Сергеем Дивильковским, пресс-атташе советского посольства, утверждая, что он ученый, занимается проблемами международных отношений и по своей работе связан с Госдепартаментом США. Рассказывая о себе, американец ограничился этими данными, а затем сказал, что хотел бы обсудить с Дивильковским ряд проблем, касающихся американо-советских отношений. Сергей проинформировал об этом резидента, и мы обсудили, как развивать отношения с этим несколько настораживающим нас контактом.

Возникло подозрение, что Уэллс был сотрудником ЦРУ, в задачу которого входила вербовка агентов из числа работников советского посольства. Позже мы получили информацию, что ЦРУ серьезно занималось операцией «Courtship» — «Ухаживание», нацеленной на активизацию вербовочной работы по персоналу посольства. Сведения о такой операции только добавили подозрений в отношении Уэллса. Тем не менее мы решили пойти на развитие контактов Дивильковского с американцем и посмотреть, что из этого получится. Подобные контакты были необходимой частью в оперативных играх противоборствующих сторон, и, если появлялись какие-то шансы по вербовке человека, который со своей стороны старался добиться того же в отношении советского гражданина, мы не должны были упустить такую возможность.

Сам Дивильковский не знал, в чем мы подозревали Уэллса. Таковы уж методы оперативной работы. Разведывательная информация столь жестко контролируется, что в неведении относительно истинных целей тех или иных действий часто должны были держаться люди, которые непосредственно участвовали в осуществляемых операциях, если только оперативные обстоятельства не требовали другого. Кроме того, Дивильковский был «чистым» дипломатом, и не было никакой необходимости посвящать его в детали проводимых резидентурой операций.

Дипломат несколько раз встречался с Уэллсом, обсуждая с ним тему американо-советских отношений. Через некоторое время Дивильковский сам начал высказывать сомнения относительно того, что американец поддерживает с ним знакомство только с целью обмена официальными точками зрения двух сторон по указанной проблеме. Однако, когда подошел срок окончания его командировки и возвращения домой, Дивильковский рекомендовал Уэллсу, чтобы тот продолжил обсуждение интересующей его темы с Чувахиным, другим экспертом посольства по вопросам разоружения.

Чувахин был идеальной фигурой для наших целей. Будучи организованным и дисциплинированным человеком, он не давал ЦРУ каких-либо шансов по его вербовке. Человек умный, знающий, настоящий специалист по проблемам разоружения, Чувахин обладал многими талантами помимо политики. Трудно себе представить, но любимым хобби Чувахина было шлифование линз и постройка телескопов. Мы решили не ставить его в известность о том, что Уэллс мог быть профессиональным разведчиком. Поскольку Чувахин был «чистым» дипломатом, использование его в качестве осведомленного о нашем замысле участника операции было бы и проблематичным, и рискованным делом. Более того, несколько прямолинейный и упрямый дипломат мог просто не согласиться участвовать в качестве посредника в задуманной ре-зидентурой игре, даже если бы мы попросили его об этом.

Мы также хотели свести до минимума число лиц, посвященных в наши планы, поскольку Уэллс не выглядел многообещающим кандидатом для успешной вербовки: его поведение было нестабильным, он отказывался сообщить нам свое точное место работы, настаивал, чтобы встречи с ним проводились в открытых общественных местах в городе, а не в посольстве или у него в офисе. Его объяснения, почему он заинтересован во встречах с советскими дипломатами, выглядели неубедительно. Кроме того, жесткая слежка со стороны ФБР за персоналом посольства делала маловероятной возможность того, что реальному сотруднику Госдепартамента США, каким представлялся Уэллс, свободно дозволены контакты с советским дипломатом. Все эти соображения привели нас к выводу о бесперспективности «разработки» Уэллса в вербовочном плане. Вместо этого нашей основной задачей стала защита Чувахина от возможных попыток ЦРУ и ФБР по его компрометации или вербовке.

В ходе нескольких встреч с Чувахиным в вашингтонских ресторанах практичный Уэллс не проявил какого-либо интереса к личности Чувахина, ограничиваясь в своих вопросах только темой американо-советских отношений. Правда, он охотно высказывал свою точку зрения по этой тематике. В отчетах о встречах Чувахин отмечал их умеренный и сбалансированный характер.

Только гораздо позднее мы поняли, что мотивы такого поведения американца были совсем другими, чем мы предполагали. Он в самом деле был сотрудником ЦРУ, в задачи которого входила вербовка советских граждан, однако в действительности он пытался достичь своей личной цели: установить контакты с разведкой КГБ. Для этого он нуждался в ком-то, кого было трудно завлечь в сети ЦРУ, но что давало ему повод продолжать встречи с таким человеком, в то же самое время докладывая начальству, что его вербовочные усилия пока не дают желаемого результата. Поэтому Уэллсу нужен был человек, который бы жестко придерживался официальной позиции.

Насколько нам стало известно, встречи Чувахина с Уэллсом были достаточно рутинными до того апрельского дня, когда Андросов дал мне прочитать его записку. Чувахин, согласно последней договоренности, готов был встретиться с Уэллсом в отеле «Мэйфлауэр», находящемся недалеко от посольства на Коннектикут-авеню. Уэллс пришел туда, не подозревая, что дипломат не намеревался больше с ним встречаться. Чувахин потерял интерес к контактам с американцем, поскольку не получал от него интересующей информации по разоруженческой проблематике.

Сидя в полутемном, с декоративными дубовыми панелями баре в холле отеля, посетители которого ланчевали или просто болтали, развалясь в мягких кожаных креслах. Уэллс заказал себе рюмку водки, размышляя, как долго еще ему придется ожидать Чувахина. Через некоторое время он решил взять инициативу в свои руки. Он покинул отель через боковой выход и направился к советскому посольству, находящемуся через квартал. Уэллс знал, что ФБР может контролировать его действия. Однако поскольку ему разрешалось поддерживать контакты с сотрудниками посольства, у него были обоснованные причины на подобный шаг. Подойдя к посольству, он вошел внутрь и сказал вышедшему ему навстречу дежурному дипломату, что он хочет видеть Чувахина. Он подождал, пока Чувахин спустится в холл посольства из своего кабинета. Чувахину стало несколько не по себе, когда он увидел американца, с которым он так невежливо обошелся. Он извинился перед Уэллсом, сказав, что ему дали срочное поручение и он не мог прийти на встречу. Уэллс молча передал ему конверт, адресованный Андросову, и вышел из посольства.

— Ну, что ты об этом думаешь? — спросил Андросов.

— Я считаю, что сейчас мы ничего конкретного сказать не можем, — ответил я, констатируя очевидный факт.

Моя первая реакция на любое предложение начать работать на советскую разведку всегда касалась реальных причин такого неожиданного «подарка». Большинство из них были либо провокациями, либо навязываемыми нам услугами от людей, которые не имели доступа к сведениям, достаточно ценным для разведки, чтобы оправдывать усилия и риск по их получению. Являлось ли предложение Уэллса частью плана ЦРУ получить доказательства подрывной антиамериканской деятельности КГБ? ЦРУ и ФБР использовали такую тактику в работе против советских организаций на территории США. Письмо Уэллса не содержало убедительных доказательств его намерений. Наоборот, наше подозрение, что перед ним, возможно, была поставлена задача по вербовке Дивильковского или Чувахина, заставляло нас быть предельно осторожными. Центр обычно поддерживает решение своих заграничных резидентур, когда они отказываются от подобных сомнительных дел. Если мы отклоним предложение Уэллса, Москва почти наверняка одобрит наши доводы и решение.

Это было первое, что мне сразу пришло в голову. Однако большая часть моей работы в контрразведке была связана с попытками вербовки агентов. Когда кто-то предлагает себя в качестве агента, мои инстинкты почти всегда подсказывали мне пойти на это — иначе какой смысл от всей нашей работы? Кроме того, письмо Уэллса было довольно интригующим. Хотя его документы не были достаточно убедительными, но, вполне возможно, он и не старался нас этим впечатлить. В конце концов, если уж ЦРУ действительно пытается на чем-то нас поймать, американцы без труда могли передать более привлекательные материалы. Если правительство США хотело бы действительно реализовать акцию по дискредитации СССР или советской разведки, например, разоблачив наши усилия по вербовке сотрудников ЦРУ, оно бы для этого могло найти более эффективные средства и возможности. Если Уэллс был искренен в своих намерениях, следовало пойти на риск, чтобы получить информацию, которую он мог бы предоставить об операциях ЦРУ против СССР.

— Если он действительно располагает стоящими сведениями, — после паузы сказал я, — они могут представлять для нас интерес.

— Так ты считаешь, что мы должны ответить?

— Да. В конце концов, мы не так много теряем, не так ли?

Мое осторожное «да», калсется, подтолкнуло Андросова к решению.

— Хорошо. Как мы организуем встречу? И где ее проводить? В городе?

— Не знаю. Как и когда, не знаю. Все, что я сейчас могу сказать, это то, что нам нужно с ним встретиться. Что, если он действительно может что-то нам передать?

— Кто пойдет на встречу?

Я задумался. Наиболее очевидный ответ — Андросова беспокоила возможность провокации, но я считал, что, если предложение Уэллса о встрече — ловушка ЦРУ, я более всего подхожу, чтобы смягчить возможные последствия. И опять-таки, а что, если этот Уэллс окажется интересным парнем? Было трудно отказаться от такой возможности.

— Хорошо, вполне возможно, что это ловушка. Ну и что? — сказал я. — Самое плохое, что может случиться, — я вернусь в Москву. Срок моей командировки все равно истекает. Так что нет почти никакой разницы. Что они могут сделать? Они не могут меня арестовать. Я не собираюсь ничего от него брать. Они знают, кто я. Так что я готов пойти на встречу.

— Хорошо, тогда где?

— Он пришел в посольство, чтобы передать письмо, так? Давайте предложим ему встретиться опять здесь, в посольстве. Если он на это не пойдет, предложим ему другой вариант.

Андросов согласился. В течение следующих нескольких дней мы готовились к организации встречи в посольстве.

Нужно было решить много довольно сложных проблем. ФБР контролировало вход в здание посольства. Если противник зафиксировал посещение Уэллсом посольства, когда он передавал свое письмо, существовала вероятность того, что ФБР для возможного второго визита попытается скрытно от него спрятать в его одежду микрофон. Либо же, если он выполняет поручение ЦРУ (это, в принципе, отнюдь не исключало возможность, что он тем не менее искренне хотел бы работать на нас), его могут снабдить записывающим устройством. В любом случае мы должны будем учитывать, что он может быть очень осторожен в своих высказываниях.

В то же время было крайне важно построить и вести беседу таким образом, чтобы Уэллс убедился в нашей искренности и готовности принять эффективные меры по его защите. Мы предложили Центру в ходе встречи не настаивать на передаче нам дополнительной информации. Вместо этого мы попросили бы Уэллса подумать о том, как безопаснее поддерживать связь между нами.

Другим сложным вопросом оставалась проблема роли и участия во всем этом Чувахина. Мы хотели бы продолжать использовать его для связи с Уэллсом и все-таки держать в неведении относительно истинных целей операции. Следовательно, ему надо было правдоподобно объяснить, почему он должен будет продолжать контакты с Уэллсом. Мы придумали легенду, согласно которой представители администрации США якобы подошли к советскому резиденту с предложением установить неофициальный канал по обмену информацией с советским руководством по деликатным проблемам двусторонних отношений. Если это удастся, Чувахин поверит, что он используется только в качестве связующего звена между правительствами СССР и США, а не как курьер, передающий во время встреч с Уэллсом деньги и информацию.

Наши планы мы сохранили в секрете. О них не был информирован даже Анатолий Добрынин, влиятельный советский посол в США, уже долгое время работавший в стране. Начальник ПГУ Владимир Крючков прислал послу шифротелеграмму, информировав его о создании канала связи между руководством стран с использованием Чувахина и Уэллса и попросив посла полученные от последнего информацию или документы передавать мне.

По мере того, как наш план постепенно начинал приобретать реальные очертания, нарастало возбуждение и беспокойство. Нужно было предвидеть любую неожиданность и пути ее преодоления. Мы разработали перечень тем и сценарии бесед, которые помогли бы определить мотивацию и компетентность Уэллса. Наши модели его возможной реакции и последующих действий перекрывали все предвидимые варианты, включая ситуацию, когда Уэллс предложит нам свои услуги, но не пойдет на дальнейший разговор, если мы не примем его условий. Больше всего нас беспокоила возмолшость, что он с нами встречается, руководствуясь инструкциями и указаниями ЦРУ, и в то же время по собственной инициативе ищет способы установления с советской разведкой секретных контактов.

Для этого, чтобы избежать риска быть подслушанным, мы на листе бумаги подготовили для Уэллса записку. В ней был следующий текст: «На Вас установлено какое-либо записывающее устройство? Вы можете говорить откровенно?» Мы отправили в Центр шифротелеграмму с подробным отчетом по подготовке к встрече и обоснованием использования моей кандидатуры. Мы гарантировали Центру, что встреча с Уэллсом будет проведена в посольстве в безопасном месте, где ему нельзя будет сделать запись нашей с ним беседы.

Ответ пришел незамедлительно. План резидентуры был одобрен, и нам предлагалось приступить к его реализации. Чувахин позвонил Уэллсу и назначил с ним встречу на 17 мая.

Когда Уэллс подошел к посольству, Чувахин встретил его у входа в здание и провел внутрь мимо полицейского-американца и дежурного дипломата. Только гораздо позже мы узнали, как нам в этот момент крупно повезло! Уэллсу было известно о наличии в составе сотрудников посольства внедренного агента — «крота», информировавшего ЦРУ о деятельности резидентуры. Не будучи готов сразу рассказать нам об этом, он очень нервничал, понимая, на какой риск идет. Если бы в этот день дежурным дипломатом был этот «крот» или какой-либо другой американский агент, он мог наверняка информировать ЦРУ о посещении Уэллсом посольства, раскрыв противнику наши планы до того, как они начнут реализовываться.

Чувахин провел Уэллса в специальное помещение, оборудованное для проверки наличия записывающих устройств. Чувахин покинул помещение, когда туда вошел я. Не говоря ни слова, я сел за стол и вручил приготовленную заранее записку сидящему напротив меня усатому человеку в очках. Он ее прочитал и молча показал, что на нем нет никакой записывающей аппаратуры и его не контролирует ФБР. Затем на английском языке началась наша более-менее нормальная беседа, хотя, естественно, мы оба были напряжены. Если я был очень осторожен в выборе слов, то Уэллс был заметно возбужден.

Я сообщил ему свою фамилию.

— Я знаю, кто Вы, — быстро ответил Уэллс. — Вы заместитель резидента.

Я сказал, что мы заплатим ему 50 000 долларов, как он потребовал, что мы готовы с ним начать работать и что мы будем поддерживать с ним связь через Чувахина, который не будет догадываться о своей роли в качестве связника. Мы ограничили продолжительность встречи 30 минутами, поскольку более длительное пребывание Уэллса в здании вызвало бы подозрение сотрудников ФБР, осуществляющих наблюдение за посольством. Уэллс выразил удовлетворение, что мы приняли все его условия, и встреча закончилась, как мы ее и планировали.

Затем Чувахин вышел с ним из посольства, чтобы пообедать в ресторане.

2

Москва. Я сижу в кабинете коллеги в американском отделе Управления внешней контрразведки штаб-квартиры ПГУ в Ясенево. Комплекс проигрывал Лэнгли по своим размерам, но он был недавно построен и относительно комфортабелен, с собственным спортивным центром и другими службами, чтобы сотрудники ощутили достаточную заботу о себе руководства разведки. На календаре был август 1985 года. Прошло несколько месяцев после моей первой встречи с Уэллсом, но я теперь жил в другом мире. С того времени так много всего произошло, и все это я должен был хранить внутри себя. Для всех, или почти для всех в Ясенево, я был в давно ожидаемом отпуске, выполняя переданные в посольстве поручения и занимаясь различными домашними делами.

Я вспомнил мою третью встречу с Уэллсом — момент, когда советская разведка наткнулась на «золотую жилу», момент, когда мы стали наступать, а ЦРУ — защищаться, момент, когда я почувствовал — впервые, — что ко мне наконец пришла удача. Я подумал, что судьба в конце концов наградила меня за дни и ночи тяжелой работы на протяжении более тридцати лет моей оперативной карьеры. Однако картежные игроки-профессионалы знают, какой эфемерной и непостоянной может быть удача. Мне следовало лучше знать и помнить, что «хэппи энд» бывает не у многих.

Эта третья встреча с Уэллсом 13 июня 1985 года нанесла американской разведке удар, которого она не получала ни от какой другой операции советской разведки против нее. ЦРУ так и не поняло, что же произошло; американцы до сих пор этого не знают. До сегодняшнего дня о том, что в действительности случилось в ресторане «Чадвикс» на берегу Потомака около улицы К, знают только три ее участника.

Теплый солнечный день соответствовал моему хорошему настроению. В полдень — время ланча — я подъехал на автомашине к ресторану. Моя цель заключалась в том, чтобы продемонстрировать ФБР, что резидентура в рамках своих задач старается контролировать встречи советского дипломата Чувахина с Уэллсом и мы «начеку», чтобы в случае необходимости вмешаться при любых попытках его завербовать. Эта демонстрация должна помочь Уэллсу подтвердить свое алиби, что он встречается с Чувахиным в рамках поставленного перед ним ЦРУ задания. Такая же короткая встреча с ним была проведена раньше, в мае.

Я также должен был помочь Уэллсу упрочить его репутацию как сознательного и дисциплинированного офицера разведки, поскольку в его отчете о встрече с Чувахиным факт моего присутствия в ресторане будет доминирующим. Более того, мое появление может помочь ему лучше подготовиться и пройти проверку на детекторе лжи. Если при проверке спросят, знает ли он кого-либо из сотрудников КГБ, он может ответить утвердительно, не вызвав этим заявлением никакого подозрения. Ведь и правда, наружное наблюдение ФБР увидит его со мной — установленным сотрудником советской разведки.

До сих пор документы, которые с момента первой встречи с Уэллсом в апреле в посольстве мы от него получили, не представляли большого интереса, если не считать, что с их помощью у нас появились косвенные улики, которые в итоге помогли выявить двух сотрудников вашингтонской резидентуры, являвшихся агентами ЦРУ и ФБР. Одним из них был Валерий Мартынов, оперработник линии «X», подразделения КГБ, занимающегося научно-технической разведкой. Другим оказался Сергей Моторин, представитель линии «ПР», который задолго до того вернулся домой в связи с окончанием срока его командировки. Хотя полученная от Уэллса информация была достаточно важной, это не означало, что подобные сведения будут от него поступать и дальше. Выдав Моторина и Мартынова, Уэллс по сути, образно говоря, спасал свою шкуру. Если кому-нибудь из них будет известно о сотрудничестве Уэллса с нами, рано или поздно об этом узнает и ЦРУ. Уэллс также раскрыл нескольких советских граждан, вышедших на ЦРУ с предложением своих услуг, которые были отклонены из-за подозрений Управления, что они являются «подставами». Поскольку эти люди, в мире шпионажа называемые «двойниками», являлись нашими агентами, Уэллс понимал, что выдача их резидентуре не наносит большого ущерба национальной безопасности США. Было очевидно, что он старается играть в свою игру и не до конца искренен с нами, пытаясь создать для себя более выгодные позиции за наш счет.

Значительная часть нашей работы обычно посвящена созданию условий, направленных на то, чтобы сотрудничающие с нами агенты были более искренними и добросовестными. Такое редко происходит с самого начала. Но если в конце концов и случается, то в основе создавшихся отношений, как правило, лежат доверие и симпатия оперработника и агента друг к другу. Такую атмосферу взаимоотношений надо было создавать. Необходимо убедить агента, что ты заинтересован в его безопасности и благосостоянии. Необходимо продемонстрировать ему, что мы понимаем мотивы его поступка и в какой-то мере разделяем его политические и идеологические взгляды. И самое важное — нельзя явно «давить» на агента, если хочешь создать у него ощущение безопасности.

«Чадвикс», небольшой уютный бар-ресторан, в этот послеобеденный час был полупустым. Когда я вошел, Уэллс и Чувахин уже сидели за круглым столом у окна — американец выглядел изящным в своем темном костюме. Он не показывал признаков нервозности, как было во время нашей первой встречи с ним в посольстве. Более того, у меня создалось впечатление, что Уэллсу приятно меня видеть, и для себя я истолковал это как признак его доверия.

Вскоре после апрельской встречи с Уэллсом я вылетел в командировку в Москву по другой проблеме, касающейся Олега Горди-евского, резидента советской разведки в Лондоне. Работающий в Вашингтоне английский журналист, который время от времени снабжал нас представляющей определенный интерес информацией, однажды намекнул мне, что Гордиевский работает на СИС — Секретную службу Великобритании. Эту информацию я должен был доложить лично в Центре, что я и сделал при встрече с Владимиром Крючковым, начальником Первого главного управления (ПГУ) КГБ, основного подразделения Комитета, занимающегося внешней разведкой. Когда мы закончили разговор о Гордиевском, Крючков спросил меня относительно проблем и перспектив разведывательной работы в США. Мое упоминание о Уэллсе его заинтриговало, но чтобы вызвать у Крючкова повышенный интерес — пока хвастаться было особо нечем. Однако во время второй беседы с Крючковым перед моим возвращением в Вашингтон я получил от него конкретные указания по работе с агентом. Одной из поставленных передо мной задач было выявление настоящего имени и других идентифицирующих Уэллса данных.

Мне потребовалось несколько недель, чтобы отгадать тайну его настоящего имени. Тщательное изучение служебного телефонного справочника ЦРУ позволило сузить список кандидатов из числа сотрудников Управления до одной «маловероятной вероятности». Когда мы сообщили об этом в Центр, оттуда пришло заключение, что мы ошибались. Несмотря на мою уверенность в результатах анализа, реакция Центра была объяснимой. Даже во время встречи в ресторане «Чадвикс» было трудно поверить, что сидящий рядом с Чувахи-ным американец мог быть человеком, возглавляющим работу по противодействию нашим операциям на территории США, — руководителем одного из отделений ЦРУ по борьбе с советской разведкой.

— Сергей, не могли бы Вы нас оставить на несколько минут? — попросил я Чувахина.

Он встал и куда-то отошел. Теперь я был готов к разговору с Уэллсом.

— У нас установились хорошие отношения, — сказал я, пытаясь быть как можно более приветливым. — Мы Вам доверяем. Но, как мне кажется, наши отношения носят явно односторонний характер.

Я затем упомянул о деле одного из двух агентов ФБР в советском посольстве, которого Уэллс помог нам разоблачить.

— Понимаете, этого недостаточно, чтобы Вы просто нас проинформировали, что агент под таким-то номером встречался с сотрудником ЦРУ. Нам нужно больше сведений.

Уэллс быстро отреагировал.

— Я ясно отдаю себе отчет, с кем я работаю. Но, пожалуйста, поймите, что я ставлю себя в очень трудное положение, встречаясь с вами.

За годы моей работы в разведке я пришел к выводу, что, когда между людьми достигнут определенный уровень доверия друг к другу, иногда прямые и неожиданные вопросы дают самый лучший результат.

— Я знаю, что Вы не Рик Уэллс. Вас зовут Олдрич Эймс?

Он сидел с каменным лицом. Кажется, до доверия еще далеко. «Черт возьми! — подумал я. — С момента, когда он передал свое письмо Чувахину, я сознательно пытался не давить на Уэллса, ни о чем личном его не расспрашивал и только преувеличенно благодарил за полученные от него материалы, большинство из которых не представляли для нас большого интереса».

— Послушайте, — продолжал я, несколько акцентируя то, что говорю, — наша главная забота, нет, наша единственная забота — ваша безопасность. Я хочу, чтобы Вы это твердо знали. Все остальное — второстепенно. Вы скажите, что Вы хотите, чтобы мы делали, и мы это будем делать, мы будем играть по вашим правилам.

Я почувствовал, что Уэллс успокаивается. Он откинулся на стуле. Я продолжал:

— Но для того, чтобы мы смогли надежно защищать Вас, нам нужно знать о Вас как можно больше. Если ваше имя Эймс, а Вы называете себя Уэллсом, как мы можем Вас оберегать? Мы будем стараться контролировать все переговоры по линиям связи ФБР, касающиеся Уэллса. Все, что говорится о некоем Эймсе, мы будем игнорировать.

Уэллс на мгновение задумался.

— Хорошо, — вздохнул он. — Вы правы. Моя фамилия Эймс.

Естественно, я был удовлетворен ответом, но нужно было о нем узнать больше. Когда имеешь дело с агентами-добровольцами и даже с теми, кто соглашается работать с нами под давлением, лица, которые в действительности не хотят заниматься подобным делом, редко становятся шпионами. Сотрудники разведки часто могут думать, что только благодаря их усилиям люди становятся агентами, но правда заключается в том, чтобы найти лиц, которые хотят, чтобы их завербовали. Я пытался от Эймса получить ответ, почему он решил работать на нас.

Для того чтобы пойти на риск и значительные расходы, связанные с работой с агентом, нужно в определенной степени ему доверять, а доверие к нему во многом зависит от знания реальных мотивов его сотрудничества с разведкой. Обычные дежурные ответы, как правило, не соответствуют действительности. Например, кому-то нужно 50 000 долларов — человек потратил эту сумму на любовницу или проиграл в казино и должен скрыть это от своей жены. Он никогда не скажет об этом работающему с ним оперработнику, а, чтобы получить деньги, заявит совсем другое: «Я за мир во всем мире» или «Я за взаимопонимание между США и СССР».

Поэтому Эймсу я сказал следующее:

— Вы знаете ситуацию, степень опасности для Вас. Вы сами обо всем этом нам рассказали. Вы в курсе, что ФБР контролирует почти все, что мы делаем, — и несмотря на все это Вы все же решились на работу с нами.

В ответ на это Эймс наконец раскрыл свои карты.

— Вы знаете, — сказал он, вздохнув, — у меня есть финансовые проблемы. Однако это не самая важная причина. Причина в том, что я работаю на организацию, которая сознательно переоценивает возможности и угрозу СССР, с тем чтобы иметь больше денег на проведение своих операций.

Критика Эймса была направлена на руководство ЦРУ. В какой-то мере эта настроенность перешла от его отца, не очень удачливого в своей карьере сотрудника Управления, работавшего в Бирме в начале 50-х годов. Эймс сказал, что он начал критически смотреть на положение дел в ЦРУ, когда понял, что оно вводит в заблуждение Конгресс и американский народ. Он придерживался мнения, что Советский Союз был намного слабее, чем утверждало ЦРУ, что СССР не обладал экономическим или военным потенциалом, необходимым для реализации заявленных угроз. ЦРУ это знало, однако утверждало прямо противоположное, что, по его мнению, было равносильно умышленной лжи. В этом отношении он был прав.

Эймс также не скрывал, что ему не нравится коммунистическая идеология, что он патриот Соединенных Штатов, но уважает и Советский Союз. Его рассуждения были деловыми и при этом вполне дружественными. Он производил впечатление искреннего и решительного человека. Казалось, что он пришел к важному решению в своей жизни и теперь примирился с тем, что он делает, Я был признателен за его откровенность и постарался по мере возможности отвечать тем же. Для меня наиболее важным в нашей беседе было то, что он, как я понял, принял все мои доводы, а это и было важно для нашего с ним продуктивного сотрудничества. Я снова вернул беседу в русло безопасности Эймса.

— В ваших интересах давать нам как можно больше сведений по агентуре, находящейся в системе КГБ, — сказал я.

— Да, там есть наши агенты, — ответил Эймс. — Но я не знаю, как Вы используете эту информацию, если я ее буду вам передавать. Я не знаю, кому еще известно о наших встречах. Сложная ситуация, в которую я попал, вынуждает меня сказать, что в вашей системе много американских агентов, однако это как раз еще больше осложняет мое положение.

— Сколько именно агентов?

— Очень большая агентурная сеть.

— Как мы можем Вас защитить, если мы не знаем, кто в КГБ может информировать ЦРУ относительно Вас? Если Вам не безразлична ваша безопасность, то нам вместе нужно принять все меры, чтобы свести к минимуму возможную для Вас опасность. Нам нужно знать, от кого нам нужно Вас защищать.

С этого началась новая страница в истории агента Эймса. Он немного подумал, затем вырвал из блокнота лист бумаги и на нем начал что-то писать. Кончив, он протянул лист мне. Я взглянул и похолодел. Листок бумаги содержал больше информации об активности разведывательных усилий США, чем когда-либо было в каком бы то ни было донесении резидентуры в Центр. По сути, это был список практически всей агентуры ЦРУ на территории СССР. Эймс ничего не сказал относительно того, что делать с лицами, которых он перечислил.

— Постарайтесь, чтобы эти люди ничего обо мне не узнали, — попросил он.

Беседа с Эймсом заняла около получаса. Когда Чувахин не спеша вернулся в ресторан, я встал, оставив Эймса и Чувахина продолжать прерванную беседу по проблематике советско-американских отношений. Я был возбужден, и моя голова шла кругом. Я собирался вернуться в посольство и предложил захватить пластиковый пакет, который Эймс принес с собой на встречу с советским дипломатом. Прибыв в свой кабинет в резидентуре, я увидел, что в пакете были документы, содержащие дополнительную информацию о разведывательных операциях ЦРУ.

Я сел за стол, чтобы написать шифротелеграмму о проведенной встрече, которая была сразу отправлена лично Крючкову по прямому каналу связи, выделенному мне. Теперь настала его очередь быть шокированным.

Это был ошеломляющий успех. За все долгое время работы во внешней контрразведке я не надеялся, что такое когда-нибудь может со мной случиться. И это было вполне естественно, поскольку никакой офицер контрразведки просто не в состоянии ставить перед собой конкретные задачи по вербовке агентов или получению секретной информации. Это правда, что некоторым талантливым и оперативно грамотным оперработникам удавалось получать доступ к ценным для определенного периода времени секретным сведениям. Но за редким исключением, как, например, получение секретных материалов по созданию в США атомной бомбы, они, как правило, не имели конкретно ориентированных приказов. Сотрудники разведки просто доставали то, что им удавалось получить.

Некоторые интересующие разведку сведения были открытыми. Например, планы по созданию и основные характеристики американского «спейс-шатла» можно было получить, заплатив за стоимость копирования этих документов в Библиотеке Конгресса США. Но едва ли можно было реально планировать работу по выявлению агентуры ЦРУ в системе ГРУ, МИД и КГБ. Кропотливыми и длительными усилиями можно было суммировать некоторые данные по отдельным агентам. Однако установить контакт с сотрудником ЦРУ, тем более с тем, кто был «вербуемым», чрезвычайно трудно, не говоря о том, что и опасно. Для этого нужно было сначала найти соответствующего кандидата, установить с ним контакт, узнать и оценить его личные качества, по возможности выявить его слабости, пороки и другие уязвимые места. Если и когда все это удавалось осуществить, было еще маловероятно, что данный объект разведывательного интереса пойдет на сотрудничество с нами.

13 июня 1985 года нам выпал один-единственный счастливый лотерейный билет из миллиона. Именно такова вероятность «попадания» в человека, который имеет доступ к интересующей разведку информации и при этом еще желание ее нам передавать, а также, что не менее важно, возможности по установлению контакта и поддержке связи с сотрудниками резидентуры. Честно говоря, учитывая чрезвычайную важность сведений, которыми располагал Эймс, соотношение «один к миллиону» было явно завышенным. В правдоподобность случившегося было трудно поверить. Одна короткая встреча кардинально изменила ситуацию в противоборстве спецслужб США-СССР.

Теперь я жил в другом мире. Почему же нет радостного возбуждения от всего этого? Что не позволяло мне быть по крайней мере удовлетворенным, когда два месяца спустя в Ясенево я снова и снова прокручивал в голове все эти события? Может быть, меня отвлекали мысли о повышении по службе за мой существенный вклад в корзину оперативных успехов КГБ? Нет, в действительности на душе у меня «скребли кошки». Информация, которую нам передал Эймс, была слишком взрывоопасной, чтобы ее можно было безболезненно переварить. Она показывала, что разведывательная система нашей страны была основательно прогнившей.

Я был лично знаком со многими людьми в списке Эймса. Я общался и работал с ними. Пройдет немного времени, и некоторых из них введут в каменный подвал, поставят на колени и выстрелят в затылок. Я был в ответе за то, что произойдет, впрочем, как и все остальные. Позже одного из этих людей я посадил в самолет, вылетающий в Москву. Да, я выполнял свой служебный долг, но моральная сторона происходящего сдавливала сердце. Лично я считаю, что офицеров КГБ, ставших предателями, следует увольнять из органов и лишать пенсий. Этого достаточно. Не следует прибегать к высшей мере наказания.

На столе зазвонил телефон. Звонок прервал мои мысли и вернул меня в небольшой кабинет в Ясенево: «Вас хочет видеть Крючков».

Встреча была запланирована раньше для обсуждения работы вашингтонской резидентуры. С тем чтобы держать в максимальной тайне вербовку Эймса, особенно когда стали очевидны масштабы проникновения ЦРУ в операции советской разведки, никто в Центре об этой ситуации не должен был догадываться. Мою фамилию никоим образом не должны были увязывать с будущими арестами сотрудников ПГУ и военной разведки (ГРУ).

Мои попытки спрятать свое подавленное настроение не удались. В очках, с редкими волосами на голове, Крючков казался радушным, когда я вошел в его кабинет, однако обычно внимательные и строгие глаза вопросительно сузились, когда я сел около его стола.

— В чем дело?

Я должен был очень тщательно подбирать слова, когда заговорил с начальником советской внешней разведки. Судьба других — главным образом Калугина — была для меня предметным уроком, как важно производить на других необходимое впечатление в Ясенево. Мое знакомство с опальным Калугиным едва ли рекомендовало меня Крючкову с хорошей стороны. Чувствительный к слухам и сплетням своих коллег и подчиненных, Крючков быстро формировал свое мнение о других и неохотно его менял, что во многом объясняло, почему его заместители, в частности Кирпиченко, имели на него серьезное влияние. Каждое мое слово должно быть на вес золота.

Как начальник внешней разведки Крючков был удостоен самых высоких похвал за вербовку Эймса, и это только стимулировало его желание достичь больших высот — стать руководителем Комитета государственной безопасности. Противоположная интерпретация «феномена» Эймса — а именно что такое массовое проникновение ЦРУ в кровь и плоть советской разведки говорит о крупных недоработках ее руководства, — очевидно, не принималась в расчет. По крайней мере, серию арестов, проведенных в ПГУ сразу после получения информации от Эймса, руководство ПГУ сумело обернуть в свою пользу — как проявление большей решительности в борьбе по выявлению и искоренению внедренных в разведку предателей и «кротов».

Я осознавал, что мои мрачные мысли здесь в общем-то не очень уместны. С другой стороны, Крючков — мой руководитель. Он должен все понимать.

— Чему тут радоваться, — ответил я, — когда кругом столько гнили.

Крючков опустил глаза, затем отвернулся. Очевидно, мысль о таком числе офицеров КГБ, активно работающих на американцев, пока их не раскрыл нам Эймс, его сильно тревожила. Во всяком случае, он нахмурился.

— М-да, что можно об этом сказать?

И это было все, что он смог произнести относительно наших громадных просчетов и ошибок. Сделав отрешенный жест рукой, он сменил тему разговора.

Неужели я так ничему и не научился? Скрывай свои чувства! Нельзя, чтобы не кто-нибудь, а сам начальник внешней разведки увидел тебя подавленным! Почему я не уговорил себя войти в кабинет Крючкова и сразу начать хвастаться своими великими подвигами? Никогда не показывай своих карт, никогда откровенно не высказывай своего мнения — положительного или отрицательного — о состоянии дел в разведке. Тем не менее, я был подавлен — это факт, и, хотя такое случалось со мной в редких случаях, я оплошал. Во всяком случае, важность умения вовремя и к месту использовать фразы типа «следовало бы…» станет мне очевидна только позднее.

Мы перешли к обсуждению проводимых вашингтонской резидентурой операций, а также моей дальнейшей работы с Эймсом. Номинально Крючков лично руководил ею из Ясенево, хотя большей частью он все оставлял на наше усмотрение в Вашингтоне.

— Продолжайте работать, как работали, — напутствовал он меня. — Только не совершайте ошибок.

Вот в это все и упиралось. Сидя в летящем в Вашингтон самолете Аэрофлота, я пытался забыть обо всех разговорах в Центре и сосредоточиться на ожидающих меня в резидентуре делах. Что касается Эймса, наиболее трудные этапы работы с агентом — его поиски и контакт с ним, отработка каналов связи, развитие с агентом личных отношений и особенно доверия друг к другу — были успешно пройдены. Однако в нашей профессии необходимость соблюдения постоянной бдительности не является пустой фразой. Одна ошибка может свести на нет усилия многих лет работы и стоить миллионов долларов. Мне потребовалось много лет работы, чтобы это по-настоящему прочувствовать.

Глава II

Обучение ремеслу разведчика

1

Звук возник как слабое жужжание, становился громче и громче и вдруг перешел в страшный рев. Внезапно я увидел самолеты, которые строем низко летели над темными елями и высокими березами. Они парили, как в замедленной киносъемке, в солнечном, без облаков летнем небе, неумолимо приближаясь с северо-запада. Мне было девять лет, впереди были два месяца летних каникул, я играл с друзьями в «войну», стремительно носясь между кустов и деревьев, окружавших деревянные дома, где мы все жили. Было обычное воскресное утро в небольшом украинском городке Котовске, расположенном недалеко от Одессы на побережье Черного моря у границы с Молдавией. Моя семья — отец, мать, сестра и еще двое братьев — жила в одном из небольших одноэтажных домов около железной дороги, проходившей через Котовск.

Мой отец — Иван Яковлевич Черкашин, коренастый широкоплечий офицер могущественного Народного комиссариата внутренних дел (НКВД), как тогда назывались советские секретные «органы». Он был где-то в отъезде по своим служебным делам. Мама, сидя с соседками возле дома, была занята обсуждением последних новостей поселка. Я забрался на дерево, чтобы лучше разглядеть маневры еще одного появившегося «неприятеля». Глядя на самолеты, я подумал, как здорово, что и они участвуют в нашей игре. Мои солдаты внизу подняли в знак приветствия приближающихся самолетов свои палки — наши «винтовки».

Внезапно без какой-либо видимой причины или предупреждения раздался оглушительный взрыв, потом еще и еще. Ударной волной меня бросило на землю. Лежа на траве, я увидел, как ко мне бежит мама. Схватив меня, она втащила в наш двор и бросила в какую-то яму. Мои уши были заложены, и в них что-то звенело. Мама прыгнула на меня. Сквозь этот звон до меня дошел мамин крик: «Витя! Ради бога, пригнись!».

Так начался день 22 июня 1941 года — первый день реализации гитлеровского плана «Барбаросса» — наступления Германии на Советский Союз. Итак, война вошла в наш дом всего несколькими часами позже ее начала. Бомбардировщики, сбрасывающие бомбы на железнодорожные пути Котовска, были частью массивного воздушного удара нацистов по транспортным коммуникациям и другим объектам вдоль западной границы СССР. Мне предстояло перенести еще много таких бомбардировок. Я буду часто наблюдать, как самолеты освобождаются от своего смертоносного груза, как бомбы начинают, кружась, падать — сначала медленно, затем все быстрее и быстрее, пока они не исчезнут из моего поля зрения, и затем — после небольшого ожидания — грохот взрыва.

Моя семья приехала в Котовск двумя годами раньше. Родился я в 1932 году в деревне Красное, находящейся в плодородной Курской области. Полдеревни носило фамилию Черкашины и было в родстве друг с другом. Как и многие другие семьи крестьянского происхождения, наша семья жила трудно и бедно, и я хорошо помню чувство холода и голода в детские годы. Мой отец, сын сельского бунтаря-мельника, во время кровавой Гражданской войны сражался на стороне большевиков. Как один из немногих сельских жителей, умеющих читать (он закончил два класса местной церковно-приходской школы), отец был привлечен к организации в деревне колхоза. В 1935 году его взяли на работу в НКВД, и в 1937 году он был отправлен служить в Сибирь, в Ачинск, небольшой городок в Красноярском крае. Через два года его перевели в Котовск (НКВД, как правило, недолго держал своих сотрудников на одном и том же месте, чтобы они не расслаблялись в обывательской среде и не теряли служебного рвения).

Я очень любил родителей, особенно маму, которую, не знаю почему, всегда считал пожилой и больной. Отец, таланты которого включали умение играть на пианино и балалайке, все время пропадал на службе. Обычно он уходил на работу в десять часов утра и был там часов до пяти. Затем он приходил домой, обедал и отдыхал, а часов в восемь снова уходил на работу и возвращался чаще всего — часа в два-три ночи. Я никогда не спрашивал, и он никогда мне не рассказывал, чем он занимается на службе. Что касалось меня, то, как я ни старался не осложнять жизнь моим родителям, выбивающимся из сил, чтобы накормить и одеть четверых детей, мои постоянные мальчишеские выходки — лазанье по деревьям и крышам домов, участие в уличных драках со сверстниками и т. п. — принесли мне репутацию хулигана. Однажды учителя даже просили маму забрать меня из школы.

Мое знакомство если не с войной, то со связанными с ней ощущениями, предметами и людьми, началось, когда через Котовск стали проходить военные составы — как следствие заключенного в августе 1939 года соглашения СССР с Германией, так называемого пакта Молотова-Риббентропа. Поезда передислоцировали советские войска в Бессарабию, которая в рамках этого пакта передавалась от Румынии Советскому Союзу. Некоторые воинские части разбивали временные лагеря в городе, что вызывало недовольство местных жителей, опасавшихся, что в случае начала военных действий город подвергнется нападению и разрушению. Но для меня лично это было счастливое время увлекательных событий и приключений. Лето было жарким и душным, и солдаты часто меня просили сбегать и принести из колодца холодной воды. Я делал это с радостью, поскольку эти поручения позволяли мне ощущать какую-то сопричастность к окружавшим меня вещам — палаткам, снаряжению, оружию и пр. Все вокруг было таким необычным и интересным — много людей в военной форме, они что-то говорят, чистят винтовки или просто бездельничают.

Страшные дни наступили двумя годами позже, когда южный фланг воинских частей Гитлера — седьмая армейская группа — перешла границу севернее Котовска и развернула наступление на Киев, Началась поспешная эвакуация жителей города. Будучи семьей офицера НКВД, мы попали в одну из первых групп выезжающих. Нас заверили, что мы уезжаем на короткое время — неделю, другую, не больше, и мы взяли с собой только самое необходимое. Моего отца с нами не было, и мама, одев как можно теплее меня, моего семилетнего брата Петю и двенадцатилетнюю сестру Машу, сумела вместе с нами как-то втиснуться в теплушку уходящего с эвакуированными товарного поезда. Мой старший брат Вася в это время находился в санатории для больных детей в Крыму. В конце концов, мы добрались до деревни Красное Курской области, где я родился. Наша семья никогда не вернется в Котовск.

Деревня находилась в семи километрах от Прохоровки — места знаменитого танкового сражения за Курск в июле 1943 года. Эта битва, одна из величайших и кровавых военных операций Второй мировой войны, была поворотным пунктом нашего противостояния с фашистской Германией. Когда закончилось сражение, из более чем семисот домов в нашей деревне неразрушенными осталось около двухсот.

Неоднократные попытки наступления на этом участке фронта, предпринимаемые немцами задолго до Курской битвы, вынудили нас после трех месяцев пребывания в Красном уехать дальше на восток. Для этого нам выделили возчика с лошадью и телегой. Моя мать ничем не могла помочь отчаявшемуся возчику, как вдруг за сутки до нашего запланированного отъезда внезапно объявился в деревне отец. Оказалось, он получил краткосрочный отпуск — только чтобы перевезти нас на новое место, — и вот радостные, что хоть и ненадолго, опять вместе, всей семьей, мы влились в колонну гражданских беженцев, уходящих от наступающих немцев кто как мог — пешком, на телегах или автомашинах.

Мы направлялись в Воронеж, находящийся на расстоянии около 300 километров к востоку от Курска. Я не пожелаю своему злейшему врагу повторить наше путешествие. Некоторые колхозы уводили с собой стада овец и коров. Давно недоенные, они нещадно и жалобно мычали, находясь среди этого скопища людей, телег и машин, медленно передвигающегося на восток. На обочине лежали разлагающиеся трупы животных — лошадей, коров и др. Из-за опасения бомбардировок мы старались избегать открытых пространств, передвигаясь через лесные массивы или перелески. Так продолжалось восемнадцать долгих дней. Над головой летали немецкие истребители, разбрасывая антисоветские листовки, а навстречу нам пешим строем двигались колонны хмурых и небритых советских солдат.

Наконец, измученные и истощенные, мы добрались до Воронежа, где отец, попрощавшись с нами, посадил нас на поезд, направляющийся в Казахстан. Поезд шел очень медленно, останавливаясь на каждом полустанке, чтобы пропустить идущие навстречу эшелоны с войсками и техникой, отправляющимися на фронт. Нашим пунктом назначения стал промышленный город Кызыл-орда, расположенный в верховьях реки Сырдарья, песчаной, почти лишенной какой-либо растительности местности в южной части этого региона. Нас устроили в сарае, принадлежащем казахской семье, в небольшом двухкомнатном доме которой уже жила другая семья беженцев из пяти человек. В первые дни нам было очень холодно и голодно. Мы соорудили что-то вроде топчана, где мы, чтобы как-то согреться, спали все вчетвером — даже тогда, когда Петр и Маша заболели тифом.

Маме потребовались недели, чтобы собрать различные справки и документы, необходимые для подтверждения нашего статуса беженцев, позволяющего получать по карточкам строго лимитируемые продукты. Их для семьи из четверых было явно недостаточно, и она вместе с другими эвакуированными стала ходить по ближайшим деревням и поселкам, меняя на еду кое-какие оставшиеся еще у нас вещи или просто прося милостыню. Что касается меня, то я старался пристроиться за едущими телегами или грузовиками, везущими на рынок то, что было выращено на полях или в огородах, и, стремглав опережая других, подбирать иногда сваливающиеся с них овощи или фрукты. Наступило лето, я часто наблюдал, как казахские дети играют в подобие известной в России игры «расшибалка», где надо было выиграть как можно больше разноцветных камешков, вместо которых здесь использовались мясные косточки. Я не мог в этой игре участвовать, поскольку она велась на деньги, которых у меня не было. Когда я объяснил это одному из участников, хорошо одетому казахскому мальчику, он молча полез в свой карман и сунул в мою ладонь несколько драгоценных копеек. Я был ошеломлен этим королевским подарком, его доброта отражала достаточно хорошее отношение местных жителей к эвакуированным беженцам.

Приближалась осень, однако не могло быть и речи о моем посещении школы, даже если бы у нас были деньги на мою одежду и книги. Жизнь была тяжелой. Холод был особенно невыносим по ночам, если надо было пойти в туалет, находящийся во дворе. Тем не менее, семья пережила зиму. Пришла весна, советские войска на фронте стали теснить немцев, мы получили весточку от отца, что он жив и здоров. Он служил где-то около Сталинграда, и мама решила, что мы все вместе должны поехать к нему.

Нам удалось найти отца, и семья около трех месяцев жила в небольшом городке Котельниково, находящемся приблизительно в ста пятидесяти километрах к юго-западу от Сталинграда, недалеко от реки Дон. А затем немецкие войска начали наступательную кампанию 1942 года, и мы снова вынуждены были эвакуироваться. На этот раз нас увезли в Кыргызстан, а отец потом принимал участие в Сталинградской битве. Для того чтобы переправиться через Волгу, мы должны были целую неделю ждать очереди на паром, который из-за постоянных бомбежек работал только по ночам. Страдая от голода, мы собирали и ели речную глину с водорослями. Для меня это даром не прошло, я сильно отравился.

Битва за Сталинград закончилась в феврале 1943 года. В следующем месяце мы вернулись в полностью разрушенный город. Была все еще холодная промозглая погода. Кварталы почерневших от огня зданий-призраков стояли среди покрытых снегом руин. Везде были протоптаны тропинки, по которым можно было ходить, не боясь угодить на мины, во множестве разбросанные по всему городу. Замерзшие трупы лежали вперемежку с разбитыми машинами, остатками военной техники и оружия. Многие, кто выжил в боях, умирали с голоду. Нас ожидала такая же участь, но каким-то чудом семье удалось получить продовольственные карточки, позволившие получать немного хлеба, соли, сахара и крупы. Зарплата отца давала возможность время от времени покупать на рынке мясо и овощи, я помогал семье, продавая на железнодорожной станции папиросы, которые отец получал в своем военном пайке. Мои родители делали вид, что им ничего неизвестно о моем спекулятивном частном бизнесе.

В конце года поезда стали провозить через город людей, эвакуированных из осажденного Ленинграда, в основном детей. Охрана на вокзале и у поездов запрещала местным жителям передавать им еду, поскольку люди были настолько истощены от голода, что могли умереть, не ограничивая себя в приеме пищи. Многие, тем не менее, умирали, и их трупы штабелями складывали на открытые железнодорожные платформы, чтобы потом захоронить в общих могилах. И тем не менее, несмотря на весь этот ужас, в Сталинграде я, будучи ребенком, чувствовал себя по-своему комфортно. Группы мальчишек, я в том числе, карабкались и обследовали горы и горы всякого военного хлама, стараясь отыскать сохранившиеся патроны и снаряды, чтобы высыпать из гильз порох, нужный нам для того, чтобы делать собственные хлопушки, петарды и даже бомбы. Среди мальчишек особенно ценились гильзы от снарядов, в которых порох хранился в небольших шелковых мешочках. Содержимое высыпалось очень просто — брался снаряд и его ударяли под углом так, чтобы отлетела головка. Неудивительно, что некоторых из моих друзей взрывом разрывало на части.

К 1944 году становилось очевидным, что в войне чаша весов склоняется в нашу пользу. Отец получил назначение в Белоруссию, чтобы обеспечивать безопасность тыла Советской армии, теснящей немцев с территории Польши дальше на запад. Мы обосновались в Пинске, находящемся приблизительно в двухстах километрах от приграничного Бреста. С семьей воссоединился мой старший брат Василий, который все это время жил в Крыму.

День 9 мая — День Победы — трудно забыть. Люди на улице смеялись, обнимались и плакали, а военные стреляли в воздух. В возрасте тринадцати лет я пошел в пятый класс. В те радостные дни молодежь поощрялась к вступлению в комсомол. Мои друзья стали комсомольцами, я тоже подал заявление, хотя в комсомол принимали с четырнадцати лет. Даже став членом ВЛКСМ, я по-прежнему оставался если не хулиганом, то уж точно озорником и шалуном. Учителя в конце концов очень настойчиво посоветовали мне бросить школу после окончания седьмого класса — обязательного минимума школьного образования. Получив свидетельство, я направился в Брест, чтобы найти учебное заведение, которое приняло бы меня для продолжения образования.

Город произвел на меня большое впечатление, особенно когда я узнал, что в нем есть текстильный и медицинский институты, а также железнодорожный техникум. Поскольку я почти всю свою жизнь прожил рядом с железными дорогами, я решил попытаться поступить в техникум. Сдав вступительные экзамены, я был зачислен студентом отделения строительства и обслуживания железных дорог. Учился я хорошо и на следующий год был выбран членом комитета комсомола техникума. (Впоследствии три остальных члена комитета ВЛКСМ стали, как и я, сотрудниками советской разведки.) В те годы, несмотря на страдания и лишения, принесенные войной, — а может быть, именно по этой причине — жизнь в городе была полна оптимизма. В Бресте, к слову, проживало много поляков, которые во время войны бежали от немцев из Польши. Я подружился со многими из них и научился говорить по-польски.

После окончания в 1952 году техникума я получил направление на работу в качестве инженера-путейца в Архангельскую область. Однако перед самым отъездом я был неожиданно вызван в местное отделение Министерства государственной безопасности — МГБ (новое название НКВД). Там мне торжественно объявили, что меня в качестве кандидата рекомендовали для поступления на службу в «органы». Хотя в мыслях я готовился к работе инженером на железной дороге, я согласился на предложение без колебаний. Я никогда не расспрашивал отца, чем он занимается, кроме того, что принимал как очевидное борьбу с врагами народа, но я был убежден, что он во всех отношениях порядочный человек и все, что он делал, носило достойный характер. Я уважал НКВД. Деятельность этой организации по реализации политики Сталина считалась очень важной.

Как я понимаю, я был выбран для службы в органах безопасности за активную работу в комсомоле, хотя, очевидно, тот факт, что отец был сотрудником МГБ, тоже сыграл свою роль. После окончания двухгодичной спецшколы в городе Могилеве, расположенном недалеко от столицы Белоруссии Минска, меня ожидала служба в местном отделе МГБ. Я прибыл в школу в конце лета и, не успев распаковать вещи, получил приказ снова отправляться в путь. Раздосадованный происходящим, я пришел с жалобой к начальнику отдела кадров:

— Вас выбрали для изучения в Ленинграде иностранных языков, — сказал он. — Вам предстоит работать с иностранцами.

Это заявление я воспринял очень скептически. Я учил немецкий и английский в школе и каких-либо успехов на этом поприще не проявил.

— Я не умею говорить на иностранном языке, — настаивал я.

— Ну конечно! Но это не причина. Вас там как раз этому и научат.

Мои дальнейшие протесты ни к чему не привели. Вместе с тремя другими кандидатами на учебу в тот же день мы сели в поезд. Мы направлялись в бывшую столицу Российской империи — в Ленинград.

2

Институт иностранных языков МГБ находился на Васильевском острове, напротив, на другом берегу Невы, красовался Зимний дворец. В институте, расположенном недалеко от основной транспортной артерии острова — Большого проспекта, — ранее размещались спецкурсы СМЕРШа — зловещей (для противников) службы военной контрразведки в годы Великой Отечественной войны (ее название происходило от слов «СМЕРть Шпионам»). Служба в 1943 году была отделена от НКВД с целью усиления работы по выявлению сотрудничавших с немцами лиц и шпионов, затем, три года спустя, вновь стала частью комиссариата. Когда я прибыл в школу, там еще были бывшие сотрудники СМЕРШа, изучавшие немецкий язык.

В городе полным ходом шло восстановление многих разрушенных во время осады когда-то величественных дворцов бывшей столицы, и жизнь ленинградцев, все еще не пришедших в себя после пережитого, понемногу входила в нормальное русло. Все вокруг мне очень нравилось. Устроившись в двухэтажном общежитии института, я стал готовиться к вступительным экзаменам, в сдаче которых был не совсем уверен. Еще не вполне пришедший в себя от случившихся перемен в моей судьбе, на вопрос, какой из иностранных языков — немецкий или английский — я хотел бы изучать, я поинтересовался, какой из них легче. Мне предложили английский. В помещении, где проходили вступительные экзамены, женщина-преподаватель молча наблюдала, как я без очевидного успеха сражался с переводом текста из пяти строк. С помощью предоставленного мне англо-русского словаря я перевел каждое слово в тексте, но получившиеся на русском языке фразы не имели никакого смысла. Экзаменатор заглянула в мой листок, расхохоталась и посоветовала мне начать все сначала. Я снова перевел все слова английского текста, но результат получился почти тот же. Уныло выйдя из аудитории, я уже мысленно видел себя в поезде по дороге в Белоруссию. Но в этот день никто мне не приказал, как я ожидал, упаковывать вещи. А когда несколькими днями позже были вывешены списки успешно сдавших приемные экзамены, я с удивлением и радостью обнаружил себя зачисленным в группу по изучению английского языка.

Преподаватели в институте оказались высококлассными специалистами, и мои прежние опасения о неспособности к языкам довольно быстро исчезли. Я выучил немецкий и английский. Нам также преподавали спецдисциплины, в частности методы контрразведывательной работы, где рассказывали об агентурных сетях, способах ведения слежки, технике связи и т. п. Я изучал категории лиц и учреждений, включая антисоветские группировки и эмигрантские организации, против которых должен был работать. В программе обучения были и общеобразовательные дисциплины, например основы права. В период пребывания в школе я был также избран секретарем комсомольской организации.

За исключением слушателей более старшего возраста, включая действующих сотрудников разведки, присланных для переподготовки, и таких, как я, кто быстро повзрослел и набрался жизненного опыта в военные годы, большинство моих товарищей по учебе попали сюда прямо со школьной скамьи. Скоро вместе с несколькими слушателями мы образовали дружную группу и вместе проводили свободное от занятий время. Среди моих товарищей были Юрий Гулин, сын врача из Сибири и большой любитель музыки, бывший матрос Владимир Коровин, которому очень тяжело давался английский язык, и украинец Борис Чечель, глубоко порядочный и честный человек. В сентябре, вскоре после моего прибытия в школу, я познакомился еще с одним слушателем. Его звали Олег Калугин. По его поведению и манерам было видно, что он совсем не из простой семьи. Единственный ребенок у родителей, он поразил меня великолепным знанием английского языка — редкий случай в то время. Вскоре Олег выиграл проведенный в школе конкурс на лучший перевод с английского. Я занял второе место. Калугин был общительным человеком, и мы через некоторое время подружились. Он женился на ленинградской девушке (ее звали Людмила), и казалось вполне естественным и логичным, когда после окончания института одаренный молодой выпускник был направлен на работу в Первое главное управление.

На второй год моего пребывания в институте, в марте 1953 года, умер Сталин. Объявление об этом, сделанное на общем собрании слушателей, повергло всех нас в шок. Убеждение и вера, с которыми я вырос, что наше общество было на пути быстрого послевоенного развития, что мы действительно строим коммунизм, теперь стали казаться мне не столь непоколебимыми. Разгромив фашистскую Германию, Советский Союз продемонстрировал свою мощь, с которой были вынуждены считаться на Западе. Сталин привел нас к этой великой победе. В последующие годы под его руководством велось восстановление всех сфер экономики и жизни в стране. В 1947 году были отменены продовольственные карточки, снизились темпы инфляции. В народе царило ощущение подъема и динамизма, и все это было — твердо верили мы тогда — достигнуто благодаря Сталину. В тот день я был не один, у кого на траурном митинге были на глазах слезы.

Окончив через три года, в 1956 году, институт, я был направлен служить во Второе главное управление (ВГУ) Комитета, которое занималось вопросами внутренней безопасности и контрразведки. Меня сделали сотрудником второго (английского) отдела — подразделения, борющегося с разведывательными операциями Великобритании на территории СССР (первый отдел ВГУ курировал работу против США, третий — ФРГ). Наш отдел контролировал сотрудников посольства Великобритании, работающих в Москве, а также предпринимал усилия по их вербовке в качестве агентов ВГУ. В мои служебные обязанности входило наблюдение за работой охраны английского посольства в Москве. Я не мог поверить своему счастью — свежеиспеченный чекист и сразу получить такую важную работу!

Итак, спустя два месяца одним ранним утром я прибыл в Москву на Белорусский вокзал, с которого когда-то эшелоны советских солдат отправлялись на фронт. Согласно полученным в институте указаниям, я подошел к телефонной будке и набрал номер управления кадров КГБ. Трубку никто не поднял. «Может быть, они здесь позже начинают работу», — подумал я. В Москве я никого не знал. Мне некуда было идти, у меня было мало денег. Мне было сказано только одно — позвонить сразу же по прибытии поезда в Москву и получить дальнейшие инструкции.

Я сел на мой чемодан и спустя полчаса решил повторить попытку. Опять неудача. То же самое повторилось и через два часа.

Я просидел на вокзале до вечера. Около полуночи стал размышлять, где бы мне переночевать. Даже будь у меня деньги, было невозможно просто так войти в какую-нибудь гостиницу и без всякой брони или указания свыше получить место. А посему я нашел в зале ожидания вокзала свободное место и, как смог, устроился на ночлег. Утром я стал звонить снова. Никакого ответа. Подойдя к дежурившему на вокзале милиционеру, я по-провинциальному робко спросил его, где находится КГБ. Подозрительно оглядев меня, он коротко бросил: «Естественно, на площади Дзержинского». — «Не скажите ли, как туда пройти?».

Милиционер внимательно на меня посмотрел. «Тебе лучше добраться туда на метро», — ответил он, и я двинулся по улице Горького. В конце концов я очутился перед «Лубянкой» — внушительным зданием серого цвета, построенным в псевдоклассическом стиле еще в дореволюционной России, где теперь размещались основные службы КГБ. Фасадом здание выходило на большую площадь с кольцевым движением автотранспорта, а в середине ее на высоком постаменте встала через два года одетая в шинель статуя Дзержинского — «железного» Феликса, основателя и первого руководителя ЧеКа («Чрезвычайной комиссии»), предшественника нынешнего КГБ. Все это усилило во мне чувство какой-то неуверенности. Нельзя же было вот так запросто войти в парадный вход центрального здания КГБ!

Правда, при всем желании сделать это было невозможно — массивные дубовые двери парадного подъезда были наглухо закрыты. Стоящий около него охранник направил меня в справочное бюро Комитета, находящееся недалеко, на улице Кузнецкий Мост. Я довольно быстро нашел его, вошел внутрь и на вопросы дежурившего там офицера рассказал свою историю. Полистав полученный от него телефонный справочник, я увидел, что телефон отдела кадров изменился. Затаив дыхание, я набрал новый номер.

Начальник отдела кадров только хмыкнул, услышав рассказ о моих злоключениях. «Тебе не дали наш новый номер? Ведь все номера были изменены еще год назад». Последовало несколько телефонных звонков, и вскоре я был размещен в недавно построенной роскошной (по тем временам) гостинице «Пекин» на Триумфальной площади, где стоял памятник Владимиру Маяковскому. Здесь я пробыл около месяца, пока мне не подыскали место в общежитии КГБ.

Москва меня поразила, я еще никогда не видел что-либо подобное. При Сталине город был превращен в витрину советской мощи, от великолепных, одна другой лучше, станций метро до семи «высоток», стоящих, как свадебные торты, в разных частях центра столицы. Вдоль широких улиц стояли построенные недавно многоэтажные дома, своими фасадами закрывающие узкие и кривые улочки дореволюционной Москвы.

Однако у меня не было времени для экскурсий по городу. Как я вскоре узнал, громкие победы КГБ над английской разведкой были уже делом прошлого. Двое из знаменитых агентов «кембриджской пятерки» — Дональд Маклин и Гай Берджес — вынуждены были бежать в Россию. Кроме того, наш наиболее ценный агент Ким Филби был отозван руководством английской разведки СИС из Вашингтона, где возглавлял американский филиал СИС, перечеркнув этим наши надежды, что когда-нибудь он может возглавить английскую разведку. Мне было сказано, что иностранные разведки активизировали свою работу на территории СССР и времени на раскачку у меня нет. Я должен был начать свою оперативную деятельность как можно быстрее.

3

Мне выделили небольшой стол в комнате, где сидели еще три сотрудника. Громадное здание, опоясанное бесконечно длинными коридорами, покрытыми красными ковровыми дорожками, по внешним признакам ничем не отличалось от других ведомственных особняков Москвы. Мне поручили возглавить группу из трех оперработников, у которых на связи находились агенты из числа советских граждан, работавших в английском посольстве и имевших возможность наблюдать или контролировать деятельность шифровальщиков, охрану посольства, а также работников его консульских и административных служб. Иван Маркелов, начальник отдела, который мне сразу понравился, ввел меня в курс дел по контрразведывательной обстановке вокруг посольства и познакомил с агентами, работу которых я должен контролировать. Среди них, помимо работающих в посольстве водителей и секретарей, были представители советской интеллигенции — писатели, музыканты и пр., у которых были знакомые англичане или личные контакты с английскими дипломатами.

Великобритания, как я раньше уже упоминал, считалась «главным противником» советской разведки до окончания Отечественной войны, после чего этот «знак качества» перешел к Соединенным Штатам. Опытнейшая и старейшая на Западе Секретная служба Великобритании особенно активно работала в СССР в конце 40 — начале 50-х годов. Английскому отделу Второго главного управления КГБ необходимо было принимать срочные меры по эффективному противодействию ее усилиям. Одна из осуществленных нами операций заключалась в подставе СИС наших агентов-двойников в Прибалтике, где, надо признать, успехи англичан по созданию после войны своей разветвленной агентурной сети были довольно значительны. К тому времени, когда я начал работать в отделе, противник понял, что с ним ведут оперативные игры, и свернул свою активность в этом регионе Союза.

Британское посольство размещалось в особняке, когда-то принадлежавшем известному московскому купцу Павлу Харитоненко. Здание стояло на набережной Москвы-реки прямо напротив Кремля. Проникновение в интересующие нас секции посольства — административную, связи, политическую, культуры, прессы, службы безопасности и т. п. — требовали для каждой различных подходов и способов. Мы контролировали деятельность английских дипломатов и пытались установить личности их советских контактов и связей, используя нашу агентуру, слежку за ними и подслушивающую технику. Основной задачей (и трудностью) отдела было установление, являются ли контакты между англичанами и советскими гражданами нейтральными («неопасными») знакомствами или они подтверждают оперативный интерес английской разведки. Например, было известно, что сотрудники пресс-службы посольства регулярно встречаются с советскими журналистами, редакторами и издателями различных журналов и газет. Мы отдавали себе отчет в том, что, например, вопросы, почему были опубликованы статьи о советско-английских отношениях на ту или иную тему, являются частью их служебных обязанностей. Но если беседы касались людей или тематики, выходящих за пределы их прямой компетенции (например, относительно их официальных контактов в Министерстве обороны или МИД СССР), такие сотрудники посольства вызывали наше повышенное внимание и становились объектами оперативной разработки.

Если английский дипломат попадал под подозрение, мы сначала подробно расспрашивали его (в то время дипломатами были, как правило, только мужчины) о характере знакомства и пр., стараясь собрать об англичанине как можно более полные сведения. Мы также использовали контакты и связи англичан с целью дезинформации другой стороны. Обычно затем усиливался контроль за объектом нашего интереса, с тем чтобы определить, является ли он сотрудником СИС либо просто чересчур любопытным человеком.

Следующим этапом оперативной разработки были меры по ограничению возможного ущерба: «обрубка» каналов доступа объекта к секретной либо другой чувствительной для нас информации. Если возникало подозрение о принадлежности интересующего нас лица к английской разведке, мы старались по мере возможности определить его оперативные интересы. На этом этапе речь не шла об аресте. Сначала необходимо было установить контроль за разведывательной деятельностью объекта. Если оказывалось, что он ведет активную вербовочную разработку или уже работает с завербованным советским гражданином, мы вступали с ним в оперативную игру. Мы начинали ее с более глубокого изучения английского разведчика, продолжая снабжать его дезинформацией или подводя к нему наших агентов. Следует, однако, признать, что, хотя мы довольно регулярно получали сведения о подозрительном поведении ряда английских дипломатов, широкомасштабные и крупные контрразведывательные операции против них были редки.

Другая стоящая перед отделом задача заключалась в попытках сделать из сотрудника английского посольства нашего агента. Требовалось собрать о нем много сведений: что он любит, политические взгляды, его семья, прошлое и т. п. Мы изучали образ жизни кандидата, пытаясь выявить какие-либо его слабости — увлечение проститутками, азартными играми и т. п. — и узнать, как лучше их использовать в наших целях. Если была уверенность, что объект интереса может пойти на вербовку, мы, как правило, пытались завлечь его в наши сети через использование денег или секса. Одна из стандартных форм шантажа включала поимку объекта на спекуляции валютой — незаконном обмене на рубли иностранных денежных знаков.

Наиболее успешными были операции с привлечением так называемых «ласточек» — агентов-мужчин или женщин, подставляемых с целью сексуального соблазнения. Иностранца, который вступал в сексуальные отношения с «ласточками», обычно шантажировали сделанными фотографиями или кино- (звуко-) записями. Ему также угрожали скандалом. Например, беременностью девушки, с которой он встречался, и/или преследованием и угрозами со стороны ее фиктивной семьи. В кульминационный момент драмы на сцене появлялась фигура «спасителя», по легенде каким-то косвенным образом связанная с «жертвой», — обычно это был я или мой коллега, который предлагал уладить дело в обмен за определенные услуги. Этими услугами, естественно, являлось получение оперативной информации о деятельности посольства или СИС. Трудность заключалась во все большем наращивании темпов и объемов работы в этой игре «в шпионы», чтобы в итоге превратить объекта разработки в полноценного агента.

Мы не испытывали недостатка в сценариях по шантажу. Один английский дипломат имел привычку заниматься сексом с проституткой в машине (учитывая абсолютную невозможность в то время свободно снять для этого в какой-либо гостинице номер, подобные затруднения испытывали многие — как иностранцы, так и советские граждане; для этих целей у московских таксистов имелась разветвленная сеть соответствующих услуг). Мы навели о нем справки и узнали, что он был женат. Последующее было делом техники. Дипломата с его дамой сердца сфотографировали, а потом показали снимки. Правда, в этом конкретном случае замысел не удался. Объект вербовки отказался пойти на сотрудничество, информировал о случившемся посла, а затем выехал в Англию. Так заканчивались многие наши подобные операции.

Одним из моих агентов (агентесс), я буду называть ее Ларисой, была симпатичная 25-летняя блондинка с хорошим английским языком, работавшая в УпДК (Управление по обслуживанию дипломатического корпуса) — государственной организации, которая предоставляла иностранным посольствам различные услуги: подбор мест проживания для их персонала, мебели, продуктов и пр. По роду своей работы Лариса общалась с иностранными дипломатами и другими сотрудниками ряда посольств, в том числе и посольства Великобритании. Она была целеустремленным профессионалом и с успехом использовала свои впечатляющие женские достоинства. В рамках своей работы с находящимися у меня на связи советскими агентами я периодически заслушивал ее отчеты на конспиративных квартирах, которые имелись у КГБ в разных частях города. (По соображениям конспирации я не мог открыто встречаться с агентами, и им также было запрещено прилюдно входить в здание КГБ.) В ходе одной из таких рутинных бесед Лариса упомянула об одном сотруднике административной службы английского посольства, который проявил к ней интерес. Вернувшись на Лубянку, я посмотрел, что у нас на него имеется. Сорокалетний дипломат, женат, находится в Москве уже два года. Я его буду называть Эдвардом Джонсоном. Какими-либо компрометирующими его сведениями мы не располагали, однако проявленный им интерес к Ларисе был первой трещиной в его пока монолитно-нравственной фигуре.

Как обычно делается в таких случаях, я попросил Ларису написать о Джонсоне подробную справку. Я также посоветовал ей начать кокетничать с англичанином, чтобы определить, серьезно ли он ею заинтересовался или просто шутит. Мы несколько раз контролировали их встречи. Я не знал, имеется ли у меня достаточно доказательств, компрометирующих его, и располагал ли он возможностями доступа к представляющей интерес информации. Однако, когда Лариса сообщила мне, что дипломат ею серьезно увлекся, я решил попытаться поймать его в «любовные сети». Лариса дала на это согласие.

Когда Джонсон начал домогаться сексуальной близости с Ларисой, мы оборудовали одну из наших конспиративных квартир подслушивающими устройствами и скрытыми кинокамерами. Однажды Лариса привела его на ночь в квартиру и как бы между прочим заметила, что квартира принадлежит ее знакомому. На следующий день я располагал достаточными материалами, чтобы сделать подход к Джонсону, однако начальник английского отдела Маркелов не согласился с этим, сказав, что для компрометации англичанина следует иметь более весомые доказательства. Поэтому пришлось начать опять практически все заново, пока Лариса и дипломат продолжали свои тайные встречи. Некоторое время спустя я предложил ей сказать Джонсону, что ее знакомый — владелец квартиры — собирается в командировку за границу и хотел бы купить валюту. Дипломат согласился продать небольшую сумму фунтов стерлингов.

Знакомым Ларисы был я. Джонсон оказался высоким, стройным и красивым, одет был в отличный, хорошо сшитый костюм. Мне стало понятно относительно быстрое согласие Ларисы на участие в операции. Его аристократическая внешность и манеры заставили меня задуматься, почему он пошел на все это. Он не любил свою жену? Или же был достаточно наивным, чтобы ощущать себя в безопасности в России? От Ларисы я знал, что Джонсон серьезно относится к их отношениям. Дипломат был внешне спокоен. По роду своей работы в посольстве он часто встречался с советскими гражданами и, чтобы сделать обстановку более дружеской, рассказал мне несколько смешных историй. Я решил вести себя таким же образом. Найдя в холодильнике на кухне бутылку водки, я наполнил рюмки. Мы выпили и приступили к намеченному бизнесу. Спрятанные камеры фиксировали нашу финансовую сделку. Мы еще раз выпили, затем я попрощался и вышел, оставив пару заниматься более интересным делом, которое тоже фиксировалось.

Месяц спустя Маркелов приказал мне продолжить атаку. Лариса информировала Джонсона, что я вернулся из командировки и хочу увидеть дипломата и, если он не возражает, поблагодарить его. Он согласился, и мы все трое опять встретились в «моей» квартире.

— Большое спасибо за помощь, Эдвард, — сказал я. — Мне было бы практически невозможно что-либо купить, рассчитывая только на мои жалкие загранкомандировочные. — Чтобы создать нужную атмосферу, я с чувством сожаления и обиды добавил: — Вы же знаете, за нами за границей постоянно следят.

Джонсон поверил каждому моему слову, а мне стало англичанина почти жаль.

В дверь громко постучали. Лариса встала, чтобы ее открыть. В квартиру вошли двое мужчин в серых костюмах. Лицо англичанина сделалось пепельным. Один из вошедших представился на русском языке, другой стал переводить.

— Я офицер Комитета государственной безопасности. Мы располагаем сведениями, что Вы заняты в Советском Союзе незаконной деятельностью, каковой является продажа иностранной валюты.

Джонсон вопросительно взглянул на меня, но было очевидно, что до него еще не дошло, что я был участником происходящего. Офицер повернулся к Ларисе и ко мне:

— Пожалуйста, выйдите из комнаты, пока я не переговорю с господином Джонсоном.

Мы быстро вышли. Мои коллеги затем сели и объяснили ошеломленному английскому дипломату ситуацию, в которую тот попал, показав сделанные снимки, фиксирующие нашу с ним финансовую операцию. Усиливая давление на него, они заявили, что знают гораздо больше, и вручили фотографии его любовных утех с Ларисой.

К сожалению, операция не удалась. Джонсон не рассказал в посольстве, что с ним случилось, но прервал все отношения с Ларисой и вскоре вернулся в Англию. Этот случай был типичной операцией, которую ВГУ часто в то время проводило. Я считал такую работу скучной и неинтересной, но искренне полагал, что она необходима для защиты нашей Родины. К тому же мне было оказано большое доверие служить в КГБ!

4

После смерти Сталина в жизни страны начали происходить большие изменения. Сталинскими преемниками был арестован, а затем расстрелян Лаврентий Берия, поскольку они опасались, что шеф секретной службы в конце концов доберется и до них. Затем пошли разговоры и публикации о неоправданных репрессиях и крайностях Сталина, а также о необходимости перемен. Задним умом прошлое часто видится очевидным, но в то время будущее страны казалось туманным. Я принимал Сталина, как он подавался народу советской пропагандой: гигантом, который мог дать нам лучшую жизнь. Бесчисленные газетные статьи, телевизионные программы, плакаты и рекламные щиты на улицах говорили нам, что с наступлением холодной войны только он мог защитить нас от врагов на Западе. Но жизнь брала свое. К концу 50-х годов проводимая Хрущевым политика десталинизации была в полном разгаре. Все началось с его знаменитого «секретного» выступления на XX съезде КПСС в феврале 1956 года, когда он впервые публично осудил Сталина за злоупотребление властью и насаждаемый в стране культ личности. В 1957 году Хрущев сам еле удержался у власти, но через два года ему удалось укрепить свое положение лидера страны в основном благодаря проводимой им политике реформирования КПСС.

Одним из популярных хрущевских решений явилась массовая реабилитация заключенных лагерей и тюрем. При Хрущеве была предпринята реорганизация системы безопасности СССР. Раньше ряд советских контрразведывательных подразделений типа СМЕРШ имели право арестовывать, допрашивать и даже ликвидировать подозреваемых в шпионаже людей. Однако ко времени, когда я начал работать в КГБ, система претерпела значительные изменения. Чтобы скрыть свидетельства беззакония и произвола, ЦК КПСС в 1959 году распорядился уничтожить дела многих людей, арестованных в сталинские времена, а позже реабилитированных или признанных невиновными. Сотрудники в каждом подразделении главка, включая и меня, получили приказ просмотреть все дела и те, которые не имели оперативной или исторической ценности, уничтожить. Среди таких дел я наткнулся на многотомную подшивку начала 50-х годов, касающуюся Владимира Шнейдерова, известного кинорежиссера. В делах были подшиты отчеты и другие документы, якобы изобличающие его в антисоветской деятельности. Они были явно сфабрикованными, и не было никаких достоверных доказательств вины этого человека.

Другой довольно типичный случай существовавшего произвола касался дела 30-х годов по вынесению смертного приговора крестьянину по фамилии Иванов, арестованному за контрреволюционную деятельность. Перелистав дальше страницы дела, я обнаружил документ, свидетельствовавший, что совсем не тот Иванов оказался расстрелян, но дело было, тем не менее, закрыто, поскольку «тот» Иванов, оказывается, тоже был арестован и казнен. Я был поражен, как же это было возможно так безоглядно распоряжаться человеческими жизнями. (Годы спустя я пришел к убеждению, что было недопустимой ошибкой приводить в исполнение смертные приговоры в отношении шпионов ЦРУ, которых я помог изобличить. Большинство из них никогда не передавали противнику сведений, которые могли нанести заметный урон безопасности СССР, — только фамилии и информацию, которые ЦРУ и СИС, вполне возможно, были уже известны из других источников. И тем не менее их расстреляли!) Конечно, легко задним числом посыпать пеплом голову, каяться и осуждать совершенное беззаконие. И все же, хотя я признавал подобные акции 30-х годов ошибочными, я по-прежнему считал, что в тяжелых условиях становления советской власти они были неизбежны в реальной ситуации того трудного времени.

Моя работа с архивами продолжалась недолго, так как вскоре меня решили направить в первую загранкомандировку. Одной из функций Второго главного управления КГБ был контроль за находящимися за рубежом советскими делегациями, и меня назначили сопровождать группу советских студентов, выезжающих на месяц в Англию в рамках программы обменов, осуществляемых между Министерством образования СССР и Британским советом. Совершенствующие английский язык советские студенты должны были разъехаться по всей стране и жить в английских семьях. Поскольку немногим сотрудникам ВГУ удавалось выезжать в командировки, я рассматривал полученное задание как награду за свою работу в отделе. Предвкушая предстоявшую поездку, я в то же время нервничал, поскольку мне предстояло обеспечивать «безопасность» сразу всех тридцати студентов. Мне одному надлежало отражать все коварные попытки британской разведки по их вербовке.

Я не мог не понимать, что советские средства массовой информации изображают жизнь на Западе в искаженном виде, и мне очень хотелось узнать, как там обстоят дела в действительности. Что касается чисто оперативной стороны дела, моя задача была трудновыполнимой, поскольку планировалось, что студенты будут проживать в английских семьях по двое в разных частях страны и просто невозможно контролировать их. К счастью, ничего необычного не случилось, и все они живыми, здоровыми и, думаю, незавербованными вернулись в Москву. Я нашел Лондон красивым, а англичан — элегантно одетыми, интеллигентными и вежливыми. Уровень их жизни был значительно выше, чем у нас дома, однако меня это не беспокоило. Я выполнял важную для страны работу и был горд этим.

5

Вернувшись в Москву, я в свободное от работы время, которое выпадало редко, старался посещать музеи и театральные постановки. В 1958 году я познакомился с девушкой, которую звали Леной. Она шла по коридору Лубянки, чтобы отдать в машбюро только что переведенный ею текст шифротелеграммы. Ей было лет двадцать, и она была красивой.

Путь в КГБ Елена начала, так сказать, в школе, когда учительница посоветовала ей поступать в институт иностранных языков. После его окончания она решила продолжить образование и подала заявление о приеме в Институт внешней торговли. Она сдала вступительные экзамены и хорошо училась. Как она мне рассказывала, ею заинтересовались, в результате чего через два года она уже работала на Лубянке.

В следующий раз я увидел ее на одной из вечеринок на работе. Чтобы Елена как-то проявила ко мне интерес, я нарочно пригласил другую девушку потанцевать. Когда я снова увидел Елену, она уже уходила в сопровождении какого-то офицера, выглядевшего гораздо старше ее. Позже Елена мне рассказала, что спутник пригласил ее в ресторан — редкий по тем временам жест из-за дороговизны такого метода ухаживания. Я знал, что у этого сотрудника квартира и дача за городом — недостижимые для меня блага жизни.

Поняв, что моя тактика проигрышная, я не знал, как ближе познакомиться с понравившейся мне девушкой, и очень переживал. Вскоре я простудился — и это было удачей, потому что она вдруг навестила меня больного. Мы подружились. Поправившись, я все-таки пригласил Елену в ресторан. Мы сидели уже за столом, когда кто-то недовольным голосом назвал мою фамилию. Обернувшись, я увидел моего коллегу по работе, который не так давно увел Елену, когда я танцевал с другой девушкой. Офицер, сердито посмотрев на меня, с сарказмом сказал: «А я-то думал, что ты больной!». Я понял, что он постарается сделать мне неприятности по работе.

— Ммм, понимаете… Я уже выздоровел. — Я, наконец, собрался с мыслями. — Завтра я буду на работе.

— Ну а что ты, больной, делаешь здесь? — грубо спросил он с плохо скрываемой угрозой.

— Просто сижу и выпиваю. Я не думаю, что совершаю что-то противозаконное.

— Может быть, и совершаешь. — Он еще раз сердито посмотрел на нас с Еленой, а затем, недовольный, вернулся к своей подвыпившей компании за соседним столом.

В этот вечер я сделал Елене предложение стать моей женой. Она согласилась, и это было самым большим счастьем в моей жизни. Мы поженились 31 мая 1958 года и сняли комнату в коммунальной квартире, к нам переехала мать Елены, вскоре у нас родился первый ребенок — мальчик по имени Алеша.

6

«Без Олега Пеньковского на нас бы сбросили ядерную бомбу. Его не зря называли “шпионом, который спас мир”, поскольку благодаря ему мы поняли, что можем отложить это (высадку на Кубе во время кубинского кризиса). На президента Кеннеди оказывалось сильное давление, с тем чтобы убрать оттуда советские ракеты и нанести по Кубе упреждающий удар. Полученные от Пеньковского сведения позволили разведывательному сообществу США сделать вывод, что кубинцы вооружены тактическим ядерным оружием и они были готовы запустить эти ракеты. Без информации Пеньковского мы бы приступили к высадке на Кубу. А это привело бы к началу полномасштабной ядерной войны».

Дэвид Мейджор, специальный агент ФБР в отставке, бывший руководитель контрразведывательных операций в Совете национальной безопасности США при президенте США

«Я прошел спецподготовку на “Ферме” (учебный центр ЦРУ) и могу только сказать, что нам, молодым офицерам, рассказывали о Пеньковском, а именно: он был великим патриотом и выполнил свой долг гражданина, потому что ненавидел Советский Союз и делал, что в его силах, для России».

Милтон Бирден, бывший начальник отдела СССР и стран Восточной Европы ЦРУ

«Было бы глупо преуменьшать ущерб, причиненный Пеньковским нашей стране. Но назвать его шпионом, “который спас мир”, — просто полная бессмыслица».

Рем Красильников, бывший начальник американского отдела Второго главного управления КГБ

В Москве короткое, часто жаркое лето обычно заканчивается в конце августа. В декабре город уже покрыт снегом. Единственное яркое пятно в кажущемся бесконечным сезоне холодов — праздник Нового года. Подготовка к нему начинается уже в начале декабря, а новогодние праздники, обязательно сопровождаемые обильными возлияниями, продолжаются в течение нескольких дней.

30 декабря 1961 года, за день до Нового года, я приводил в порядок свои бумаги, когда зазвонил аппарат внутренней связи. На другом конце телефонной линии был мой подчиненный Михаил Федоров. Миша осуществлял наблюдение за Родериком Чизхолмом, вторым секретарем консульского отдела посольства Великобритании. Это было его дипломатическое прикрытие — согласно информации, полученной от нашего агента Джорда Блейка в Западном Берлине, Чизхолм, также когда-то работавший там, был резидентом английской разведки в Москве. Доложив, что сотрудники Седьмого управления КГБ, отвечавшие за осуществление наружного наблюдения за подозрительными лицами, обнаружили нечто необычное, он попросил дальнейших указаний.

Английское посольство «обслуживали» около пятидесяти сотрудников Седьмого управления. О своих подопечных они знали почти все, включая места их проживания и машины, на которых они ездят. Обычно за Чизхолмом наблюдение велось через день в течение всех 24 часов суток. Когда он покидал посольство, его, как правило, сопровождало не менее трех автомашин сотрудников. Перемещения его жены также контролировались. Часто видели, как она гуляла с двумя их маленькими детьми в парке около дома в северной части Москвы, где проживала семья английского дипломата. В этот день, когда она вышла из дома и пошла пешком, наши сотрудники последовали за ней. Скоро было замечено, как она вошла в подъезд обычного жилого дома. Она пробыла внутри несколько минут и вышла, поправляя свою юбку, показывая, на случай, если за ней кто-то наблюдал, что у нее внезапно возникли проблемы с нижним бельем и она была вынуждена что-то быстро исправить.

Когда сотрудники наружного наблюдения уже были готовы опять последовать за ней, один из них обратил внимание на мужчину, быстро выходящего из того же подъезда. Это прошло бы незамеченным, если бы не одно обстоятельство — он вошел в подъезд сразу за женой Чизхолма. Можно было, правда, отнести все это к случайности — человек просто живет в этом доме. Но такое совпадение казалось несколько странным. Сотрудник быстро сообщил коллеге, что он заметил, но пока они обсуждали случившееся, подозрительный мужчина исчез.

Выслушав, что сказал мне по телефону Федоров, я не придал этому большого значения; такого же мнения был и Федоров. Однако мы согласились, что об этом факте следует доложить начальнику отдела Маркелову, что и было сделано. Реакция Маркелова была другой. Он приказал объявить выговор сотрудникам Седьмого управления, которые упустили подозрительного мужчину. Весь наш отдел был поставлен «под ружье». Все сотрудники получили приказ искать человека, который провел несколько минут в подъезде, в который заходила Жаннет Чизхолм.

Если бы бригада наблюдения «взяла след» этого человека, инцидент не привлек бы внимания ВГУ. Однако совершенная ошибка и последовавшие за этим выговоры сразу сделали эту фигуру объектом повышенного интереса. Тем не менее, я полагал, что со временем все успокоится. Я ошибался. На следующий день — в канун Нового года, — когда мы все еще пытались его разыскать, позвонил Федоров: «Его нашли!».

Как бы это ни было неправдоподобным, это было сущей правдой. Тот же самый сотрудник наружного наблюдения(!), который потерял разыскиваемого мужчину сутки назад, был в бригаде, осуществлявшей контроль за обстановкой около одного военного НИИ, расположенного на Овчинниковской набережной Москвы-реки. И вдруг — из здания выходит наш «герой» в форме полковника Советской армии! Какая удача! В отделе царило радостное возбуждение. Теперь сотрудники Седьмого управления уже ни на минуту не выпускали из поля зрения этого полковника. Он был сфотографирован. На снимках мы увидели незнакомца приятной внешности, среднего роста, голова покрыта рыжеватыми с проседью волосами. Седьмому управлению потребовалось немного времени, чтобы установить его личность. Это был Олег Пеньковский.

Вместе с другими сотрудниками английского отдела ВГУ я получил приказ собрать все возможные сведения о Пеньковском и подготовить рапорт руководству КГБ. В течение нескольких последующих дней мы установили, что это был не просто полковник Советской армии, а офицер военной разведки, сотрудник Главного разведывательного управления Генштаба Советской армии. Его прикрытием была должность заместителя начальника управления внешних связей Государственного комитета по науке и технике (ГКНТ) при Совете Министров СССР. В задачи Пеньковского входила работа с приезжающими в Союз иностранными учеными и делегациями, сбор военной и технической разведывательной информации. Пеньковский часто выезжал в зарубежные командировки, недавно он несколько раз побывал в Лондоне и Париже. Как только стало известно, что он является сотрудником ГРУ, начальник ВГУ генерал Олег Грибанов взял руководство контрразведывательной операцией в отношении Пеньковского в свои руки.

Я все еще не мог полностью поверить, что факт обнаружения человека с положением Пеньковского в одно и то же время с женой сотрудника английской разведки в подъезде жилого дома мог означать, что он является шпионом. И чем больше сведений мы о нем собирали, тем более это казалось невероятным. У Пеньковского была безупречная репутация. Он был военным атташе в Турции, до этого, командиром артиллерийского полка. Участвовал в Великой Отечественной войне, за боевые заслуги награжден орденами и медалями. У него были громадные связи в высших военных и политических кругах страны. Его жена была дочерью маршала артиллерии Сергея Варенцова. Он был близко знаком с Иваном Серовым, который в 1958 году руководил ГРУ. Но мы обнаружили в биографии Пеньковского и темные пятна. Его семья происходила из высокопоставленных кругов царской чиновничьей России. Его отец, офицер белой армии, был убит во время Гражданской войны, что формально делало старшего Пеньковского контрреволюционером.

Как только мы убедились в достоверности собранной информации, руководство ВГУ информировало о Пеньковском ГРУ и Третье главное управление КГБ, которое занималось военной контрразведкой. Я получил указание Маркелова подготовить отчет с выводом на основе собранного материала, что Пеньковский является шпионом.

— Но мы еще не имеем конкретных доказательств для такого вывода, — запротестовал я.

— Делайте, что Вам приказано, — сердито сказал Маркелов.

У меня не было выбора. Дело было передано в специальное подразделение отдела, занимающееся планированием оперативных мероприятий, хотя мою группу продолжали привлекать к расследованию.

Пеньковский не был простым подозреваемым — если он на самом деле сотрудничал с англичанами. Поэтому перед тем, как предъявить ему конкретное обвинение, мы должны были иметь на этот счет неопровержимые доказательства. Я подготовил на имя Маркелова предложения по установлению наблюдения за Пеньковским, включавшего использование в его квартире прослушивающей техники и скрытых камер. Мы стали контролировать все контакты Пеньковского, что позволило, в частности, выйти на английского бизнесмена Гревила Винна, за перемещениями которого в Советском Союзе и за рубежом стали внимательно следить.

Наблюдения за Пеньковским осуществлялись круглосуточно, и скоро у нас появились убедительные доказательства его виновности. В январе он и Жаннет Чизхолм были засняты на пленку, когда они заходили и выходили из здания, где они встречались с «завидной регулярностью», как отмечалось в сводках бригад наружного наблюдения. Мы скоро установили, что агент, получивший у англичан псевдоним «Алекс», передавал секреты не только им, но, как он сам об этом позже узнал, все это шло и к американцам. Сбор неопровержимых доказательств шпионской деятельности Пеньковского занял много месяцев. Жена Чизхолма в июне уехала в Англию, но с Пеньковским продолжали работать другие английские разведчики.

Теперь нам предстояло решить, что делать с Пеньковским. Было установлено, что он продолжал передавать на Запад документы, хотя ему под благовидным предлогом был закрыт доступ в Библиотеку ГРУ, откуда он брал большую часть материалов. Мы также узнали о его планах бегства из СССР. Но нам было важно, чтобы он об этом не догадывался и соответственно не мог предупредить ЦРУ или СИС. Наконец, 22 октября 1962 года он был арестован специальным подразделением КГБ. Его сообщник Винн был арестован в Венгрии и привезен для суда в Москву.

Пеньковский во всем признал себя виновным. Он рассказал о своей первой попытке вступить в контакт с американцами в Москве в 1960 году. Подойдя однажды к приехавшим в Москву американским студентам, он попросил их передать в ЦРУ его письмо. Они отнесли письмо в американское посольство. В письме Пеньковский рассказал о себе и предложил свои услуги по передаче Соединенным Штатам интересующих их сведений. Американцы сначала подозрительно отнеслись к такому предложению, и Пеньковский был вынужден сделать еще три неудачные попытки, пока не установил контакты с английской разведкой через коммерсанта Гревила Винна. Он начал сотрудничать с англичанами, а они через некоторое время объединились с американцами для совместной работы с агентом. Пеньковский использовал три небольшие фотокамеры «Минокс» — любимый инструмент всех шпионов, позволяющий без перезарядки делать до 50 снимков. Во время суда над Пеньковским было установлено, что за время своей шпионской деятельности им было сфотографировано и передано ЦРУ и СИС более 5000 снимков с секретной информацией военного, политического и экономического характера.

Арест Пеньковского произошел в момент острого осложнения международной обстановки. В это время ухудшились отношения между руководством СССР и США, возглавляемым соответственно Н. Хрущевым и Дж. Кеннеди. Еще за два года до этого инцидент с американским самолетом-шпионом У-2, пролетавшим и сбитым над территорией СССР в мае 1960 года, похоронил надежды на разрядку напряженности между двумя странами. Когда Кеннеди сменил на посту президента США генерала Эйзенхауэра, Хрущев попытался воспользоваться молодостью нового американского лидера, которого он считал слабым и неопытным. Отношения между двумя странами резко осложнились. В 1961 году Соединенные Штаты потерпели фиаско с высадкой на Кубе мятежников, борющихся с режимом Фиделя Кастро, что вызвало возмущение и ярость в странах советского блока. Во время встречи в том же году лидеров двух стран на саммите в Вене Хрущев грубо и вызывающе вел себя с американским президентом.

Два месяца спустя была построена знаменитая Берлинская стена, разделившая город на две части — западную и восточную. А затем произошло еще более серьезное событие. За день до ареста Пеньковского президент Кеннеди выступил по американскому телевидению с заявлением, что Москва разместила на Кубе баллистические ракеты, вооруженные ядерными боеголовками.

Пеньковский работал на иностранные разведки с апреля 1961 года по сентябрь 1962 года под разными псевдонимами, включая «Него» (ЦРУ) и «Yoga» (СИС). До сих пор оспаривается истинная ценность переданной им информации. Западные аналитики считают, что полученные от Пеньковского сведения позволили Кеннеди вынудить Хрущева отказаться от намерения подписать в 1961 году договор, закрепляющий разделение Берлина. Пеньковскому также приписывают передачу американцам информации, позволившей Соединенным Штатам занять твердую позицию в период кубинского кризиса, что заставило Хрущева пойти на попятную и убрать с территории Кубы ракеты, тем самым сняв угрозу развязывания ядерной войны.

Подобная оценка явно преувеличена. Да, для Запада Пеньковский был «золотой жилой», передавая важную информацию, включавшую тактико-технические данные советских ракет и военностратегические планы СССР. Он даже добыл для ЦРУ инструкции по обслуживанию установленных на Кубе советских ракет, которые помимо чисто технических данных давали ответ на вопрос о времени подлета ракет к территории США. И тем не менее, сомнительно, что информация Пеньковского сыграла ту роль, которую ей отводили аналитики ЦРУ и другие западные эксперты. Вашингтон на основании своих данных подозревал, что у берегов США происходит что-то странное. Было очевидно, что за летнее время резко возросло число прибывающих на Кубу советских морских судов и что на острове увеличился контингент советских военнослужащих. В администрации Кеннеди были сделаны правильные выводы, что вся эта активность и попытки ее скрыть означали только одно — развертывание на острове тактического ядерного оружия. Были совершены облеты территории Кубы разведывательными самолетами У-2. Снимки, полученные 14 октября, позволили аналитикам ЦРУ точно сказать — на острове находятся советские ракетные комплексы.

Остается спорным вопрос, каким доверием у ЦРУ и СИС пользовался Пеньковский. Без серьезных на то оснований невозможно точно утверждать, в какой степени получаемая разведслужбами Запада информация влияет на те или иные решения правительств иностранных государств. Что до Пеньковского, то работавшие с ним сотрудники ЦРУ и СИС признавали параноидальные черты в его характере. Убежденный, что Хрущев намерен развязать ядерную войну, Пеньковский требовал организовать ему встречу с королевой Великобритании, чтобы лично предупредить ее об этом. Он даже предлагал снабдить его портативной ядерной бомбой, чтобы заложить ее в Москве.

Пеньковского арестовали в самый напряженный момент кубинского кризиса, в день, когда Кеннеди объявил о блокаде Кубы. Располагая информацией о том, что советские ракеты на острове находятся в режиме боевой готовности, Вашингтон объявил состояние «тревоги» для своих стратегических ядерных сил. Мир был на острие ядерной войны. Перед самым арестом Пеньковский ухитрился подать работавшим с ним сотрудникам ЦРУ сигнал, что Советский Союз готовится нанести по территории США ядерный удар. Ключевым моментом стал тот факт, что американская разведка с недоверием оценила это предупреждение агента. Работающие с ним офицеры ЦРУ знали о склонности Пеньковского к преувеличению важности передаваемых им сведений и нагнетанию таящейся в них опасности. И если уж отдавать кому-то должное, следует признать, что именно американская разведка внесла свой весомый вклад в спасение мира от надвигавшейся ядерной войны: предупреждение Пеньковского просто не было доведено до сведения Кеннеди, что избавило его от необходимости как-то на него реагировать. А четырьмя днями позже, когда Хрущев заявил о готовности СССР убрать свои ракеты с территории Кубы при условии, что США вывезут свое ядерное оружие из Турции, острота кубинского кризиса начала спадать.

Более ошибочным является другое впечатление о Пеньковском. Речь идет о личности этого человека, причинах его поступков, его роли в истории шпионажа периода холодной войны. Полковник предпринял большие усилия по проникновению в высшие сферы советской власти. Хитрый и способный, он заслужил полученные награды и достигнутое служебное положение. Тогда почему же он захотел всем этим рискнуть, став агентом Запада? На практике редко, а может быть, и никогда причиной измены служат идеологические мотивы. Обычно превалируют мотивы личные, а «идеологическое» обоснование или оправдание приходит позже как «прикрытие» куда более приземленных желаний.

Служебное положение Пеньковского в ГКНТ не соответствовало его амбициям. В прошлом в его карьере были неудачи, в частности, работая в Турции в качестве военного атташе, он испортил отношения со своим начальником — резидентом ГРУ в этой стране. После того, как тот допустил ряд серьезных ошибок, Пеньковский воспользовался этим, чтобы обвинить его в некомпетентности. Но он сделал это «через голову» шефа, послав соответствующую шифротелеграмму в резидентуру КГБ в Анкаре. Разразился скандал, одной из причин которого было традиционное соперничество между этими двумя спецслужбами. О случившемся было доложено Хрущеву, после чего Пеньковский был отозван в Союз и получил выговор за несоблюдение правил должностной субординации. (Несмотря на такую официальную оценку, действия Пеньковского признавались правомочными, и впоследствии резидент ГРУ был отправлен в отставку.)

По этой и другим причинам к началу 60-х годов Пеньковский не достиг того служебного положения, которое он считал заслуженным. Будучи членом наградной комиссии Генштаба, он несколько раз без успеха пытался включить свою фамилию в списки офицеров, представляемых к наградам. Ко времени, когда он принял решение начать шпионить в пользу американцев, его обида переросла в манию величия человека, которого не смогли справедливо оценить. Вступив в контакт с ЦРУ, он счел, что решает судьбу своей страны и даже всей холодной войны. Он видел себя в качестве ключевой фигуры на международной арене, играя на интересах и противоречиях двух враждующих сторон. Отсюда и панические предупреждения о неизбежной ядерной войне. Он хотел, чтобы американцы и англичане были напуганы и прислушивались к его советам.

После ареста Пеньковский не отрицал свою шпионскую деятельность, однако не признавался в измене. Более того, он пытался убедить следователей использовать его в качестве «тройного» агента против американцев и англичан, даже предложил для этого конкретный план действий, заманив в ловушку сотрудника ЦРУ, недавно специально присланного в резидентуру посольства США в Москве для работы с ним. Было ли это отчаянной мольбой приговоренного человека? Думаю, что да, и это был довольно наивный жест с его стороны. Поступки и действия Пеньковского помогли пролить свет на человека и на игру, которую он вел. Во всяком случае, работавшие с Пеньковским следователи, никогда не дававшие ему повода поверить, что к нему будет применена высшая мера (то есть смертный приговор), по-своему косвенно намекали, что его откровенность будет должным образом оценена и он может получить более мягкий приговор за сотрудничество со следствием.

Тем временем мы работали над реализацией идеи Пеньковского заманить в ловушку сотрудника ЦРУ, прибывшего в Москву для работы с агентом. В ноябре руководство ВГУ, будучи в достаточной степени уверенным, что американцам еще не известно об аресте Пеньковского, решило передать якобы от него сигнал ЦРУ, что агентом в обусловленном месте заложен тайник с собранными им материалами для передачи американцам. Я получил указание участвовать в этой операции — моей первой в деле с агентом. Пеньковский описал место тайника — здание около площади Пушкина, в котором в полуподвале находился книжный магазин. С левой стороны от этого дома был театр, справа — обувной магазин, а перед ним располагалась больница. Закладкой служил небольшой контейнер размером со спичечный коробок, который был спрятан за чугунный радиатор отопления за входной дверью в здание. Чтобы не вызвать каких-либо подозрений у выходящего для изъятия тайника сотрудника ЦРУ, все место вокруг тщательно контролировалось. Сотрудники наружного наблюдения были расставлены таким образом, что без каких-либо перемещений с их стороны американец все время находился в поле их зрения.

Мое место было в обувном магазине. Напряжение нарастало. За два часа до обусловленного времени изъятия тайника было сообщено, что сотрудник посольства Ричард Якобс выехал из здания посольства. Получалось, что американцы проглотили наживку. Американец медленно кружил по городу, приближаясь к площади Пушкина, чтобы, как положено в таких операциях, выявить наличие за ним наружного наблюдения и по возможности уйти от него. К моменту, когда он был в двух километрах от площади, каждый его шаг контролировался. Наконец он подошел к зданию, где располагался книжный магазин, открыл дверь в подъезд дома, вошел внутрь и нагнулся, чтобы изъять контейнер. Когда он собирался выходить, в подъезд ворвалась группа захвата и арестовала его.

Постоянно ведущееся за посольствами США и Великобритании наблюдение не выявило признаков какого-либо перемещения между ними. Это дало нам повод предположить, что ЦРУ, которое поняло, что Пеньковский раскрыт и арестован, не информировало о случившемся своих английских коллег. Поэтому мы решили заманить в ловушку и СИС. На следующий день якобы от Пеньковского англичане получили сигнал о необходимости экстренной встречи с агентом около здания цирка на Цветном бульваре. С этой целью наш сотрудник, загримированный под Пеньковского, прибыл на обусловленное место встречи. Однако англичане не клюнули на приманку, очевидно, будучи все же проинформированы о провале. Несколькими днями позже Якобс был выдворен из СССР.

Пеньковский и Винн предстали перед открытым военным трибуналом, приговоры по ним были оглашены 11 мая 1963 года. Пеньковский был приговорен к смертной казни, которая была приведена в исполнение неделю спустя. Англичанин получил 8 лет тюрьмы, но через 17 месяцев был освобожден в обмен на советского разведчика Гордона Лонсдейла, отбывавшего в тюрьме 25 лет за шпионаж против Великобритании. После суда восемь английских и пять американских дипломатов были объявлены «персона нон грата» и выдворены из Советского Союза. Начальник ГРУ Генштаба генерал Серов, чьим протеже был Пеньковскид, был снят с должности, а затем отправлен в отставку. В последовавшей за процессом серьезной перетряске ГРУ около трехсот работавших за рубежом сотрудников военной разведки были отозваны в Москву.

Провал и последующее разоблачение Пеньковского были для нас чистой случайностью и произошли главным образом в результате непрофессионализма сотрудников английской разведки. Агент имел прекрасное прикрытие, позволявшее ему без опасений встречаться с представителями иностранных спецслужб, дипломатами и бизнесменами. Он даже имел возможность легально выезжать за границу для контактов с опекавшими его сотрудниками СИС и ЦРУ. Но используемые методы работы с ним на территории Союза не были тщательно продуманы и отработаны. Хотя противник применял стандартные и обычно надежные способы связи с агентом — тайники, закодированные сигналы и сообщения, конспиративные встречи, — обескураживал уровень непрофессионализма. Одновременная работа с агентом двух разведок только увеличивала риск возможного провала.

Неужели резидентуры ЦРУ и СИС не могли предложить более подходящий способ связи с агентом, чем использование для этих целей жены резидента английской разведки в Москве? Неудачный выбор мест их встреч демонстрировал ограниченность их изобретательности и воображения. Как часто, не вызывая подозрения, люди должны входить в дома, где они не живут, не работают и где у них нет никаких других причин для подобных посещений? Встречи проводились днем в оживленных местах и почти открыто. Более того, Чизхолм и Пеньковский встречались и выходили почти сразу друг за другом, без пауз. Тайниковые операции обычно проводятся в вечернее или ночное время, когда улицы пустеют, и в менее подозрительных местах, чем случайные подъезды случайных домов. Создавалось впечатление, что англичане просто забавлялись и искали острых ощущений, осуществляя свои операции практически у нас под носом.

Что касается нас, мы извлекли из всего этого необходимые уроки. Теперь возможность того, что наш агент может быть разоблачен в результате просчетов со стороны работающих с ним сотрудников, была практически сведена на нет.

Хотя полученные от Пеньковского характеристики на советское руководство были нелестными и явно преувеличенными, кубинский кризис подтвердил одну существенную деталь относительно личности Хрущева, которую подчеркивал агент. Многие члены советского правительства, включая министра иностранных дел Громыко, считали Хрущева грубым и вспыльчивым человеком и внутренне были против установки на Кубе советских ракет с ядерными боеголовками. Проводимая Хрущевым непоследовательная и нерациональная экономическая политика, вроде его указания сеять кукурузу во всех климатических зонах обширной территории Советского Союза, приводила к плачевным результатам. Волюнтаристское решение Хрущева ввезти на Кубу советские ракеты было широко используемым в политике маневром по отвлечению общественного внимания от внутренних проблем страны. Ошибка Хрущева состояла в недооценке решимости и твердости американского президента.

Хотя Хрущеву как лидеру страны удалось пережить кризис, кубинское фиаско в значительной степени предопределило его падение в октябре 1964 года. Тем не менее, события на Кубе имели определенные международные последствия. Это ясно понял Кеннеди, который в июне 1963 года, выступая в Американском университете в Вашингтоне, призвал Советский Союз начать сотрудничество с США с целью уменьшения международной напряженности и борьбы с угрозой ядерной войны, предложив в качестве первого шага прийти, в частности, к заключению между двумя странами договора о запрещении ядерных испытаний. Попытка Москвы разместить у дверей Соединенных Штатов свое ядерное оружие заставила Вашингтон начать серьезно считаться с СССР.

А менее чем через полгода был убит Кеннеди.

Убийство Кеннеди стало шоком для советского руководства и положило конец надеждам, что отношения между двумя сверхдержавами улучшатся. Кремль был также обеспокоен тем фактом, что убийца Кеннеди Ли Освальд короткое время жил в Советском Союзе. В Москве опасались, что это может вызвать подозрение в причастности СССР к убийству, хотя экспертиза КГБ установила, что Освальд был психически нездоров. Он покушался на самоубийство вскоре после прибытия в Москву. Его подозревали как возможного агента ЦРУ, поскольку была известна пристрастность ЦРУ вербовать в свои ряды бывших морских пехотинцев, каким был Освальд. В СССР он получил вид на жительство, но никто его не удерживал, когда он решил в 1962 году вернуться в США.

7

В начале 1963 года, вскоре после окончания дела Пеньковского, я был переведен на работу в Первое главное управление (ПГУ), одно из основных подразделений КГБ, занимающееся внешней разведкой. Это было серьезное повышение, поскольку работа в ПГУ считалась очень престижной. Я должен был работать в 14-м отделе, в задачи которого входило контрразведывательное обеспечение операций ПГУ. Позже отдел был значительно расширен и переименован в управление «К», которое оставалось местом моей работы на протяжении следующих 24 лет. Главным направлением деятельности управления было обеспечение безопасности работы советских граждан за рубежом — то есть их защита от вербовочных подходов иностранных спецслужб и профилактика попыток измены Родине. Эта служба внешней разведки должна была также противодействовать усилиям иностранных разведок по установлению контактов и вербовкам советских дипломатов, военнослужащих, а также сотрудников КГБ и ГРУ. Я был рекомендован (в звании капитана) в долгосрочную командировку в Лондон для контроля за советскими гражданами, работавшими в Англии. Моим прикрытием была должность представителя «Совэкспорт-фильма» — внешнеторговой организации, занимавшейся продажей советских фильмов за границей.

После шести лет преимущественно рутинной работы во Втором главном управлении перевод в ПГУ был приятной переменой. Возможно, определенную роль в командировании на работу в Англию сыграло мое участие в разоблачении Пеньковского. К тому же я уже был в этой стране в краткосрочной командировке. Перемещение сотрудников КГБ между ПГУ и ВГУ было обычной практикой. Сотрудники разведки, которые по разным причинам «засвечивались» — обычно вследствие того, что противнику становилась известна их принадлежность к советским спецслужбам, — как правило, переводились для продолжения их дальнейшей службы в различные контрразведывательные подразделения на территории СССР. Я должен был приехать в Лондон на место коллеги, который возвращался домой по вышеупомянутой причине. Подготовительная работа началась с того, что мне дали для изучения собранные материалы на ряд проживающих в Англии советских граждан, включая наших сотрудников. Ознакомительный период был обозначен пятью месяцами. За это время я также должен был изучить методы, используемые СИС в своей вербовочной работе. Кое-что мне было известно об английской разведке, но меня интересовала полная и точная информация о том, как англичане осуществляли работу против советских учреждений за границей. Мне также была поручена разработка плана по организации побега нашего агента Джорджа Блейка из тюрьмы. Прибыв в Лондон, я должен был наладить контакты с нашими местными источниками для передачи ему разработанного плана побега.

Блейк был сыном матери-голландки и еврея-отца из Стамбула, которые потом стали подданными Великобритании. Во время Второй мировой войны он участвовал в голландском Сопротивлении, затем служил в военно-морском флоте Великобритании, а в 1944 году стал сотрудником СИС. Блейк участвовал в военных действиях во время войны в Корее, но год спустя был захвачен в плен при наступлении северокорейских войск. Находясь в заключении, он согласился работать на КГБ и был завербован под псевдонимом «Диомид». Вернувшись в 1953 году в Англию, он выдал нам много западных агентов. Через два года, в 1955 году, его перевели на работу в Берлин. Большой заслугой Блейка была передача нам сведений о существовании знаменитого берлинского туннеля — тайного 500-метрового подземного прохода между Западным и Восточным Берлином, используемого нашим противником для прослушивания телефонных линий связи штаб-квартиры советской разведки в предместье Берлина Карлсхорст.

Блейка разоблачил в 1961 году польский предатель, и он был приговорен к 42 годам тюремного заключения. Ему удалось в 1966 году совершить побег с помощью трех сокамерников-ирландцев, с которыми он подружился в тюрьме. Будучи осведомленным об информации, которую нам передавал Блейк, я знал, как серьезно руководство КГБ занималось планами по его освобождению. В конце концов это удалось, хотя я остался в неведении, какие из предложенных мною идей были при этом использованы.

После трех месяцев моей подготовки к командировке я был вызван к Ивану Григорьеву, руководителю направления, курировавшего Англию.

— Виктор Иванович, — сказал он, — у меня для Вас неприятные новости. ЦК принял решение сократить число наших официальных прикрытий в Англии. «Совэкспортфильм» является одним из них.

Затем Григорьев объяснил мне, что, поскольку «Совэкспортфильм» считался прибыльной коммерческой организацией, было предложено использовать ее по прямому назначению, то есть с целью получения нужной стране иностранной валюты, а не как прикрытие разведки. Поэтому, к сожалению, командировка в Англию не состоится. Конец моей подготовке, сборам и планам!

Григорьев предложил мне два варианта. Я могу вернуться обратно в ВГУ или, если я согласен, он будет рекомендовать меня в командировку в Австралию, где недавно австралийская контрразведка устроила провокацию против одного нашего сотрудника. Правильнее тут следовало написать «нашего сотрудника», без слова «одного», ибо он был единственным представителем КГБ в Австралии, если не считать шифровальщика посольства. Я дал свое согласие и снова начал готовиться к командировке, на этот раз в далекую Австралию. Опять я стал изучать личные дела советских граждан, работавших в этой стране. Мне также пришлось перекопать нашу оперативную библиотеку и архивы, чтобы узнать, что же мы знаем о секретной разведывательной службе Австралии ASIS (Australian Secret Intelligence Service). Параллельно я начал требующую много бумаг и беготни процедуру получения разрешения на выезд за рубеж, на что было необходимо решение специальной комиссии ЦК КПСС.

В октябре 1963 года мы с Еленой упаковали вещи, вручили ключи от нашей небольшой двухкомнатной квартиры моей теще и, взяв Алешку, нашего уже четырехлетнего сына, покинули Москву.

8

Наш самолет приземлился в Канберре, столице Австралии. Мой коллега, которого я менял, встретил нас в аэропорту, а затем довез до отеля, чтобы мы могли отдохнуть после длительного полета. Но как только мы начали устраиваться в номере, он вдруг сказал: «Виктор Иванович, я думаю, мы сейчас должны поехать на рыбалку».

Эта была обусловленная фраза, что нам нужно поговорить о делах. Я посмотрел на Елену, прежде чем ответить. «Хорошо, Вы спускайтесь вниз в холл, и встретимся там через несколько минут».

Как только мы остались одни, Елена взорвалась.

— Кто он такой, чтобы приказывать тебе немедленно приступать к работе? — Я молчал. — Ты трудяга, — продолжала Елена, — Я это знаю. Но ты также еще муж и отец. Как ты можешь сейчас оставить нас одних? — Она заплакала. — Мы все устали. Какое он имеет право тебя уводить в такой ситуации? Разве нельзя подождать до завтра?

Я попытался быть спокойным.

— Послушай, — медленно сказал я. — Я приехал сюда работать. Ты знаешь, у меня тяжелая работа. Так будет всегда, и ты должна с этим смириться. Другого варианта просто нет.

Работая в КГБ, приходится чем-то жертвовать, и это трудно, но мы с Еленой с самого начала воспринимали это как само собой разумеющееся. Дома, в Москве, она была вынуждена уйти с работы в ВГУ, поскольку мужу и жене запрещалось работать в одном месте. Ее перевели переводчиком в информационно-издательское подразделение КГБ. В Австралии она будет секретарем-переводчиком нашего посла. Работы было всегда много, что помогало не думать о другом. Но, естественно, ей было трудно привыкнуть к жизни в незнакомой стране.

Тем не менее, были все основания, чтобы чувствовать себя удовлетворенными и даже счастливыми. Наши жилищные условия были не сравнимы с Москвой. Покинув занесенную снегом Россию, мы как будто приземлились на другой планете, утопающей в цветах, где попугаи и попугайчики всех расцветок стаями, как воробьи в Москве, летали повсюду. Мы жили в пятнадцати километрах от озера Георгия. Мне повысили зарплату, что позволило купить в Сиднее второй костюм и пару туфель. Австралийцы, как и англичане, жили лучше, чем мы на Родине, но я об этом старался особо не думать. Большинство наших граждан дома не озадачивали себя мыслями, как живут за границей: во-первых, об этом практически не было никакой информации, а во-вторых, они просто пытались жить и выживать, как могли. Именно ради них я сейчас пытался как можно быстрее акклиматизироваться и начать работать в незнакомой мне обстановке.

Моим прикрытием — как это будет во многих последующих командировках — была должность атташе посольства по культуре. Надо мной не было начальства, и я распределял рабочую нагрузку по своему усмотрению. Что касается моих оперативных обязанностей, я регулярно отправлял отчеты о деятельности сотрудников посольства, несмотря на их относительно небольшое число, а также о жизни большой колонии русских иммигрантов, многие из которых уехали из России после революции и Второй мировой войны. У меня не было приказов Центра по установлению контактов с иностранцами, тем более их вербовке.

В 1964 году по линии прикрытия мне пришлось сопровождать на гастролях по Австралии Омский народный хор. Ансамбль пользовался большой популярностью, особенно в Сиднее, где проживало много русских. Возможность свободного перемещения по стране обеспечила хорошую легенду для проведения операции по розыску Владимира Петрова, шифровальщика КГБ, который сбежал за границу в апреле 1954 года. Петров был отправлен в командировку в Австралию по личному указанию Лаврентия Берии, руководившего в то время всей секретной службой Советского Союза. После смерти Сталина и ареста, а затем казни Берии Петров был обвинен, в том числе и тогдашним советским послом в Австралии, в тесной связи с Берией. Получив из Москвы в апреле 1954 года приказ вернуться домой, он в последнюю минуту решил остаться в Австралии, чтобы избежать возможного ареста и даже смертного приговора. Решив попросить у австралийцев политического убежища, он вышел из посольства, прихватив документы, которые мог унести с собой, и бросив жену, которая была в полном неведении, что происходит. Позже такое поведение по отношению к жене он объяснял нежеланием причинить ей неприятности. Ничего не зная о планах мужа, она могла, как он считал, избежать наказания и вернуться, если бы захотела, в СССР.

Как только КГБ стало известно об измене Петрова, сотрудники Комитета решили вывезти в Москву его жену. Новость об этом распространилась по городу, и в аэропорту Сиднея собралась толпа рассерженных австралийцев, возмущенных попыткой насильственной отправки женщины в СССР. Когда самолет приземлился в Дарвине, офицерам полиции и австралийской разведке ASIS удалось отбить жену Петрова у сопровождавших ее сотрудников КГБ, позволив напуганной женщине переговорить по телефону с мужем. Петров сумел убедить ее остаться в Австралии. Некоторое время спустя австралийцы изменили им фамилию и купили дом где-то в пригороде Сиднея.

Петров выдал много агентов КГБ, включая тех, кто был нацелен на сбор информации по ядерной проблематике. Он также передал австралийцам используемые нами шифрокоды и данные по советской шифротехнике, а также детали побега в Советский Союз Гая Берджесса и Дональда Маклина, двух советских агентов из знаменитой разведывательной группы в Англии — «кембриджской пятерки». Происшествие получило в Австралии такой резонанс и так возмутило общественность страны, что весь персонал советского посольства был эвакуирован и в течение последующих нескольких лет у нас с Австралией фактически не было дипломатических отношений.

Теперь я, вооружившись полученными сведениями, что Петров проживает где-то в пригороде Сиднея, должен был его там разыскать. В день, когда мне не надо было сопровождать Омский хор, я на автомашине нашел дом, где якобы проживал Петров, и сфотографировал его. Позже оказалось, что Петров в то время там уже не жил.

Моя командировка в Австралию была прервана в феврале 1964 года. Юрий Носенко, сотрудник Второго главного управления КГБ, сбежал на Запад, будучи в командировке в Женеве в составе советской делегации, принимавшей участие в переговорах по вопросам разоружения. Носенко работал в отделе ВГУ, осуществлявшем контроль за американскими туристами в Москве. Служебные помещения его подразделения находились рядом с моим отделом. Хотя я никогда не работал с ним вместе, я часто видел его в коридорах Лубянки и была вероятность, что он мог опознать меня как бывшего сотрудника ВГУ КГБ.

В результате кубинского кризиса отношения между СССР и США оставались напряженными. Опасаясь дальнейших провокаций со стороны контрразведывательных служб противника, Центр стал отзывать домой многих своих сотрудников, кого мог знать Носенко. После года моего пребывания в Австралии такой приказ получил и я. Когда в ноябре в страну прибыла моя замена, Елена, Алеша и я вернулись домой.

Глава III

На передней линии холодной войны: Бейрут

1

Самолет Аэрофлота после приземления медленно двигался по очищенной от снега взлетно-посадочной полосе, мимо перелеска из пушистых елей и громыхавших автомашин наземных служб аэропорта. Я был рад снова очутиться в знакомой обстановке, однако мое возвращение из Австралии было бы намного приятнее, если бы не совпало с недавно произошедшим в стране серьезным политическим событием. Месяцем раньше, в октябре, группа кремлевских партийных функционеров сместила Хрущева и на его место посадила Леонида Брежнева — человека, о котором трудно было сказать что-либо конкретное — хорошее или плохое.

Люди, сделавшие это, представляли собой однородную и аморфную массу «партийцев», которые больше не хотели мириться с антисталинизмом Хрущева. Возглавляемая Михаилом Сусловым — главным идеологом партии, эта группа положила конец дебатам и дискуссиям о прошлом, только, по ее мнению, напрасно будоражившим общественность страны и весь народ, и привела к власти режим, который гарантировал ей собственную безнаказанность и безопасность. Все это в итоге привело СССР к глубокой стагнации 70-х годов и разросшейся в ней коррупции.

В ноябре 1964 года стало очевидным, что изменения в руководстве страны не привели и к улучшению отношений с Соединенными Штатами. Враждебная атмосфера осложняла разведывательную работу, и я начал задумываться над тем, как подобная ситуация в области международных отношений может — разумеется, негативно — сказаться и на моей дальнейшей работе.

Однако мысли о работе сразу улетучились, когда встречавший наш коллега отвел меня в сторону и сообщил о постигшем нашу семью горе: мой брат Петр скончался от гемофилии. Я не мог в это поверить. Брату было только тридцать лет. Незадолго до нашего отъезда из Австралии я получил от него жизнерадостное письмо, извещавшее меня о том, что он недавно женился, доволен своей работой инженера на заводе в Белоруссии и все в жизни у него нормально.

На работе мне дали краткосрочный отпуск, и я вылетел в Могилев на похороны брата. По возвращении в Москву мне было объявлено, что меня переводят в отдел стран Юго-Восточной Азии, и я намечен для командировки в Рангун.

Я знал, конечно, что климат там жаркий и очень влажный, но я был молод, здоров и готов ехать куда угодно. Естественно, я не мог выбирать и соглашался на то, что мне предлагали. Я надеялся, что на моем продвижении по службе рано или поздно скажется добросовестное отношение к своим служебным обязанностям — качество, которое я всегда впоследствии старался развить у своих подчиненных. За годы моей работы в КГБ я «вычислил» главную особенность характера оперработника, которая позволяла ему всегда быть на хорошем счету у начальства, — скромность. Люди, которые слишком назойливо стремились угождать руководству, как правило, добивались совершенно противоположных результатов.

Незадолго до моего отъезда меня вызвал к себе начальник отдела Анатолий Гусаков для беседы по самой актуальной теме, занимавшей умы практически всего оперативного состава на Лубянке, — как сохранить лидерство в постоянном противостоянии двух разведок: КГБ и ЦРУ.

— Мы завербовали первого агента в США в 1923 году, и до Второй мировой войны у американцев даже не было своей разведывательной службы, — сказал он. — Но сейчас они наверстывают упущенное. В последние годы американцы резко усилили активность против наших сотрудников за рубежом.

Он замолчал, и я кивнул головой в знак согласия.

Да, это было так. В 1947 году США преобразовали существовавшее в годы войны Управление стратегических служб — OSS (Office of Stratigic Services) в Центральное разведывательное управление (Central Intelligence Agency) — ЦРУ. К началу 60-х годов американцы еще не были такими опытными в проведении тайных операций, как мы. Они не уделяли серьезного внимания разработке и поддержанию легенды прикрытия, среди их оперативного состава не было достаточного количества сотрудников, владевших русским языком. Но американцы быстро учились, особенно в области языковой подготовки и знания международной проблематики.

КГБ также приспосабливался к новым условиям работы. Четырнадцатый отдел ПГУ недавно был преобразован в Службу № 2, а немного позже — в управление «К».

— Мы должны быть лучше всех, — продолжал Гусаков. — Поэтому было решено откорректировать наши контрразведывательные меры системным образом. Центральный Комитет считает, что мы не располагаем достаточной информацией в отношении ЦРУ, особенно в свете произошедших событий на Кубе и в Берлине. По приказу председателя КГБ товарища Семичастного в Комитете разработаны планы по созданию в структуре наших подразделений в советских загранпредставительствах специальных групп с целью противодействия разведывательным операциям ЦРУ, направленным против советских граждан.

Я не понял, как все это относится ко мне. Что-нибудь случилось в Бирме? Гусаков не стал бы сейчас рассказывать мне об американцах, если бы это не относилось к операции, в которой я был — или, точнее, должен быть — задействован.

— Первая такая группа уже создается, — продолжал он. — Она будет работать в Ливане. Мы решили направить Вас в Бейрут. Ваша задача заключается в разработке и агентурном проникновении в американское посольство и другие находящиеся там учреждения США, а также в добыче сведений о разведывательной деятельности ЦРУ.

Вот так судьба опять круто изменила мои планы, однако выбор места моей предстоящей работы был довольно удачным. Я буду находиться на самом оживленном перекрестке Ближнего Востока, в его финансовом и транспортном центре. Известный и привлекательный из-за своей свободной обстановки город был центром дипломатической, деловой и разведывательной деятельности — своего рода «Парижем» Ближнего Востока. Мне было немного известно об этом регионе, но у меня будет время, чтобы ликвидировать пробел в моем образовании. Итак, прощай, Рангун! Мне предстояло заняться более интересными и важными делами.

Мы покинули Москву осенью 1965 года. Поскольку в то время самолеты Аэрофлота еще не летали в Бейрут, мы все втроем — Елена, Алексей и я — вылетели в Дамаск, где нас встречал мой будущий начальник, руководивший контрразведывательными операциями КГБ в Бейруте. Рем Красильников когда-то работал в английском отделе Второго главка, который он покинул за год до того, как туда попал я. Прежде чем стать заместителем резидента бейрутской резидентуры, он несколько лет пробыл в долгосрочной командировке в Оттаве, столице Канады. Пройдет немного времени, и он станет «звездой» КГБ с мировой славой.

Передо мной был дружелюбно настроенный интеллигентного вида человек с какой-то мягкой и застенчивой улыбкой. Казалось, он искренне рад нас всех видеть. Погрузив все наши вещи в багажник его автомобиля, мы отправились в Бейрут, что заняло около трех часов. Импозантное здание посольства США стояло прямо на берегу Средиземного моря. По сравнению с ним небольшая территория советского представительства, где мы должны были временно разместиться, была расположена за высоким забором в деловой части города. Тем не менее, стоящий здесь комплекс из двух окрашенных белой краской зданий был достаточно комфортабельным и имел детскую и спортивную площадки.

Город произвел большое впечатление. Хотя много зданий современного архитектурного стиля, теснящие старую часть города, выглядели абсолютно не к месту, вид набережной, на многие километры тянущейся вдоль моря, был захватывающим. К северу поднимались знаменитые лесные холмы Ливана с их красивыми долинами и лыжными курортами.

Когда мы устроились, Красильников пригласил нас к себе домой. Его квартира располагалась в стандартном жилом доме недалеко от нашего посольства. Нелли, жена Красильникова, мне сразу понравилась. (Если прочитать ее полное имя — Нинель — в обратном порядке, получится слово «Ленин». Имя Красильникова — Рем означало «Революционный Мир». Это была дань моде того времени, когда родители давали детям имена, символизирующие идеи революции.)

Когда мы сели за стол, Красильников налил мне в бокал «арак» — анисовый ликер, затем добавил несколько кусочков льда и немного воды, что сделало жидкость похожей на молоко. Мне не очень понравился резкий сладкий вкус напитка, чего нельзя было сказать о последовавшем за ним коньяке «Хеннесси». «Тем не менее, тебе нужно к “араку” привыкать. Его здесь пьют все». Мой начальник был прав, и со временем — благо, было много возможностей, — «арак» пришелся мне по вкусу. С ливанской кухней было гораздо проще. В ресторанах на небольших и многочисленных тарелочках подавали такие яства, как «хоммас», «табули», шашлыки из различного мяса и рыбы и пр. Но все это будет в свое время, позже. Пока мы сидели и разговаривали за обеденным столом гостеприимных хозяев, я понял, что мы с ним сработаемся.

Утром Красильников познакомил меня с другими сотрудниками резидентуры. Недавно образованная группа по контрразведывательным операциям против ЦРУ, которую он возглавлял, была частью более многочисленной линии «КР» — контрразведывательного подразделения резидентуры. В группе нас было четверо, включая сотрудника, работающего по многочисленной армянской колонии Бейрута. Кроме нас только резиденту были известны поставленные группе задачи.

В качестве руководителя линии «КР» Красильников также отвечал за работу против английской СИС. У него на связи находилась группа опытных агентов, которая проводила успешные операции по наружному наблюдению и установке прослушивающей аппаратуры. Мы знали, чем здесь занимается английская разведка, поскольку Ким Филби, которому годом раньше после провала удалось выбраться из Бейрута в Москву, кое-что рассказал о проводимых здесь операциях СИС, а также о деятельности ЦРУ. Филби жил в Ливане с 1956 года, работая корреспондентом английских изданий «Экономист» и «Обсервер». Однако у него сохранились контакты с английской разведкой, несмотря на серьезные подозрения, что он был тем самым «третьим» человеком, кто помог своим друзьям и коллегам по «кембриджской пятерке» — Гаю Берджессу и Дональду Маклину — в 1951 году бежать в Москву.

Моим прикрытием опять была должность атташе по культуре, а фактически я становился сотрудником резидентуры, разрабатывающим и осуществляющим контрразведывательные операции против американцев с целью выявления, разоблачения и пресечения их усилий по проникновению в структуру КГБ. Красильников поставил меня в известность, что другой мой коллега в нашей спецгруппе был неопытен и слишком осторожен, чтобы справляться со своим заданием, что, впрочем, не было чем-то необычным. В отличие от американцев, образ жизни которых у себя дома в Америке мало чем отличался от свободной и непринужденной обстановки в Бейруте, советским гражданам требовалось время, чтобы ко всему этому привыкнуть и должным образом перестроиться. Красильников очень рассчитывал на вновь прибывшего сотрудника, что, очевидно, и объясняло его радушие при встрече нас в дамасском аэропорту.

Меня он предупредил, что начну я «с нуля»: резидентура ничем не располагала для организации противодействия американцам — проведенными операциями, агентурой или какими-либо контактами. Мне придется самому подыскивать для семьи квартиру в городе, приобрести автомашину и быстро втягиваться в работу по заведению контактов и вербовке агентов. Получалось, что стоявшие перед резидентурой задачи точно соответствовали тому, на что меня настраивали и к чему, как мне казалось, я был более-менее готов. ЦРУ очень комфортно чувствовало себя в Бейруте. Наряду с присущей американцам общительностью, что имело свои несомненные преимущества в не отягощенной строгими нравами обстановке в городе, некоторые сотрудники Управления неплохо владели арабским языком, в то время как мы в поте лица должны были вербовать агентов-арабов, казалось, что они сами пачками падают на руки «цэрэушникам».

Наполовину мусульманское, наполовину христианское население создавало атмосферу, значительно отличавшую Бейрут от столиц других стран Ближнего Востока, в частности Сирии или Саудовской Аравии, где господствовали строгие исламские законы и нравы. По ночам центральная часть города, ярко освещенная огнями реклам, заполнялась толпами народа, что-то покупающими у многочисленных уличных продавцов, в магазинах и на рынках. Местные жители и гости города толпились у дорогих отелей, в многочисленных ресторанах, барах, клубах, казино и пр. Езда на автомашинах была настоящим кошмаром — полиции практически нигде не было видно. Вы могли ехать куда хотели и как хотели, ливанцы на это не обращали никакого внимания.

2

«Бейрут был чудесным местом для нашего ремесла. Это была даже не страна, а сцена, где разворачивались действия водевилей и оперетт. В этой стране утром можно было кататься на горных лыжах, чтобы к вечеру искупаться в теплом море. А уж если вы занимались шпионажем, к вашим услугам были представители разных арабских террористических группировок — Организация освобождения Палестины, “Фатх”, “Черный сентябрь” и т. п., а также КГБ, разведывательные службы Чехословакии и Польши и пр. Все, что какое-либо правительство хотело бы узнать о деятельности отдельных лиц, интересующих разведывательные службы, в те дни можно было так или иначе получить. И все это можно было делать, сидя на террасе отеля “Святой Георгий” и наслаждаясь отличной кухней его ресторана».

Джон Макгаффин, бывший заместитель директора ЦРУ по разведывательным операциям, работавший в Ливане в 1969–1972 гг.

«Бейрут был обольстительным городом, с атмосферой вседозволенности. Ближний Восток — это регион, где вы должны совать в руки деньги, что бы вы ни делали или хотели. Здесь это образ жизни. Мы убедились, что русских можно легко соблазнить. Они очень тянулись к деньгам и ко всем вещам и делам, которые их власти дома не разрешали им иметь или заниматься. Поэтому я туда и поехал работать с русскими и восточноевропейцами, поскольку мы понимали, что обстановка там этому благоприятствует».

Хэвиленд Смит, резидент ЦРУ в Бейруте в 1966–1969 гг.

Резидент КГБ в Бейруте, отсчитывая дни до своего возвращения домой, после чего ему предстоял уход на пенсию, особо не утруждал себя повседневными проблемами работы по линии «КР». Поэтому моим основным наставником по оперативной обстановке и конкретным делам стал, к моей радости, Красильников, который проявил себя отличным учителем. Поощряя мою самостоятельность, к чему я, собственно, и стремился, он был щедр на советы и предложения, но никогда при этом не упорствовал в своем мнении и уж тем более не повышал голоса на подчиненных. Он считал, что в обучении лучшие результаты достигаются, когда человек верит в свои силы и инстинкты и пытается честно решать поставленные перед ним задачи. (Не удивительно, что Рем Сергеевич стал одним из самых заслуженных генералов КГБ и руководил затем американским отделом ВГУ. В 1985 году, когда я в вашингтонской резидентуре работал с Олдричем Эймсом и Робертом Хансеном, он активно использовал, хотя и не подозревая об этом, получаемую от них информацию. В основном это касалось контрразведывательных мероприятий по агентуре ЦРУ и осуществляемым американцами операциям на территории СССР.)

Я начал периодически посещать популярное в Бейруте казино «Ливан», где всегда было полно иностранцев. Они, как правило, находились в Ливане без жен. Если дипломаты все же были сдержанны в своем поведении, иностранные бизнесмены на это не обращали никакого внимания. Будучи без какой-либо опеки, они хотели получить как можно больше удовольствия и перемещались от одного бара или варьете к другому. От них старалась не отставать «золотая» арабская молодежь.

Я стал систематически следовать за американцами, когда после приятного времяпрепровождения они возвращались домой — в жилой комплекс из нескольких зданий около посольства США. Мои наблюдения за американцами в Бейруте, стремление понять мотивы их поступков и действий впоследствии сыграли полезную роль в моей работе в Вашингтоне, в частности в том, что мне удалось убедить Эймса передавать нам более ценную информацию, чем он рассчитывал ограничиться в начале нашего сотрудничества. Изучая телефонные справочники американского посольства, я делал пометки относительно сотрудников — потенциальных объектов нашего интереса, по которым я уже располагал определенными сведениями. Затем я предпринял попытки вступать с некоторыми из них в контакт, используя при этом «чужой флаг», то есть прикрытие гражданина другой страны — в моем случае югослава. Согласно моей «легенде», я работал в Австралии и теперь перебрался в Ливан, где меня нанял богатый шейх из Саудовской Аравии.

Одним из моих любимых и часто посещаемых мест был бар, где за стойкой стояла симпатичная молодая девушка — американка, которая оказалась к тому же интеллигентной, а главное — кладезем сведений о своих клиентах-завсегдатаях. Я не скупился на «чаевые»: барменша охотно рассказывала, где они работают, чем занимаются в свободное от службы время и пр. Так, в ходе дружеской болтовни я узнал, что один из постоянных посетителей является профессором находящегося в Бейруте Американского университета, другой — представителем американской фирмы «Goodyear», выпускающей шины для автомобилей, и т. д. Следующая фаза состояла в установлении личного контакта с этими людьми и завязывании знакомства. Для подобных «случайных» знакомств больше всего подходили так называемые «бары для одиноких» («Singles bars»). Естественно, случались неудачи. Так, однажды я разговорился с одним американцем, обратившись к нему за советом, где можно купить хорошие музыкальные записи, — тема, выбрав которую я мгновенно понял, что совершил оплошность. Ибо оказалось, что, с одной стороны, мой собеседник хорошо разбирается в музыке, а с другой — я в ней ничего не понимаю, особенно когда речь пошла о популярных на Западе музыкальных группах. Чтобы укрепить знакомство и на более профессиональном уровне говорить о музыке, я приступил к быстрой ликвидации моей музыкальной безграмотности и начал усиленно слушать соответствующие записи. В музыкальных муках прошли два месяца, пока я не осознал бесперспективность как этого знакомства, так и моего стремления стать знатоком современной западной музыки.

Тем не менее, постепенно, по вроде бы кажущимся по отдельности мелочам, я набирался опыта работы и собирал нужные мне сведения. Так, один американский инженер, занимающийся монтажом телефонных линий в Американском университете, как-то рассказал мне, что его компания получила оборудование, где была предусмотрена установка прослушивающих устройств для ЦРУ. Другой был техником резидентуры ЦРУ, услугами которого пользовалась американская разведка. Я убедил его передать мне за 100 долларов прослушивающий микрофон-«жучок», какими американцы пользовались для прослушивания персонала советского посольства.

3

«Я и Рем в течение трех лет кружились в Бейруте вокруг друг друга. Мне нравился Красильников, он был хороший парень, и мне было приятно с ним общаться. Начальство в ЦРУ считало это уникальным, почти невозможным случаем, когда он и я признались друг другу, кто мы есть на самом деле. Меня это ничуть не беспокоило. Мне было любопытно, уловлю ли я какие-нибудь признаки, что он проявляет к нам интерес, но абсолютно ничего не было. Поэтому я не делал ему никаких вербовочных предложений, хотя изо всех сил старался осложнить его разведывательную работу. В то же самое время всеми своими словами и действиями я давал ясно понять, что не потерплю каких-либо подходов с его стороны. Кажется, это его устраивало.

Я знал Черкашина как симпатичного молодого оперработника, но я с ним много не встречался, поскольку не хотел завязывать с ним более тесные отношения, которыми мог манипулировать Красильников. С Черкашиным все ограничивалось болтовней на нейтральные темы на приемах».

Хэвиленд Смит, резидент ЦРУ в Бейруте в 1966–1969 гг.

Американцы любили играть в боулинг в одном из клубов, расположенном в деловой части Бейрута. Для этих целей посольство США арендовывало клуб на весь день два раза в неделю. Клуб был бы идеальным местом для изучения и знакомства с представителями нашего «главного противника». Дело было «за малым» — как туда попадать в эти дни. Подавив в себе нежелание заниматься боулингом, который как вид спорта меня не привлекал, я напросился на встречу с владельцем клуба. Беседа прошла лучше, чем я ожидал. Когда я рассказал ему о моем страстном желании катать шары, хозяин сказал, что сам возьмется за мое обучение.

Я стал брать уроки несколько раз в неделю. Через некоторое время я уже делал такие успехи, что мой тренер решил меня выпустить в самостоятельное плавание. К моему внутреннему удовлетворению, он начал этот процесс, пригласив меня посмотреть, как играют американцы. Это позволило мне приобрести определенный опыт общения в неформальных ситуациях, что было полезно. К сожалению, как и в случае фиаско в качестве любителя современной западной музыки, увлечение боулингом ничего полезного не дало. Посетители клуба хорошо знали друг друга, имели общие интересы, держались группами, и чужак со стороны выглядел среди них неестественно. Посему этот способ завязывания интересных контактов развития также не получил.

Говоря откровенно, так называемый «свободный поиск» по популярным или злачным местам города требовал много усилий и времени, но был неэффективен и не давал желаемых результатов. Для ознакомительного периода командировки это было полезно, но когда со временем я начал приобретать связи и оперативные разработки, я все меньше времени проводил на улицах города.

Моими лучшими агентами были местные жители — ливанцы. Несмотря на проамериканскую позицию официальных кругов страны, многие ливанцы с симпатией относились к Советскому Союзу в значительной мере из-за поддержки Москвой некоторых арабских стран вроде Сирии, которые выступали против Израиля, а позже — и Египта, поддерживаемых Соединенными Штатами Америки. У меня были контакты в подразделении контрразведки ливанской армии, известном как Второе бюро, а позже — своя агентурная группа, в которой были и полицейские, и бизнесмены. Они, в свою очередь, приобретали своих агентов, большинство из которых никогда не догадывалось, что они работают на советскую разведку.

Скоро стало очевидным, что ЦРУ более агрессивно и целенаправленно занимается вербовочной работой, нежели мы. Одним из наиболее активных американских оперативников в Бейруте был Хэвиленд Смит. Талантливый, независимый и уверенный в себе, он часто показывался на приемах и других официальных мероприятиях советского посольства, где знакомился с его сотрудниками. Всем было ясно — да и сам Смит этого не скрывал, — что он являлся сотрудником ЦРУ. Я себе такого позволить не мог. Хотя я иногда тоже общался с американцем, его основным объектом интереса был Красильников. Вдвоем они часто встречались в городе, каждый стараясь получить от другого нужную ему информацию, выискивая слабые стороны собеседника, которые можно было бы использовать. Это был необычный поединок. Каждый уважал другого, и никто не предпринимал вербовочной попытки. Их отношения удивительным образом напоминали ситуацию, которая возникла гораздо позже между сотрудником ЦРУ и офицером КГБ в Вашингтоне.

Среди моих агентов был служащий американского посольства из местных жителей, который имел большую семью и испытывал денежные затруднения. Посольство неодобрительно относилось к попыткам своих местных сотрудников подрабатывать на стороне, поэтому я решил ему помочь. По легенде, как гражданин Югославии, я предложил ему, не афишируя наше знакомство, чтобы не вызвать нареканий в посольстве, покупать для меня различные канцелярские товары, а также выполнять некоторые мелкие поручения. Постепенно он привык к дополнительному источнику дохода и не проявил видимого удивления, когда однажды я попросил его передать мне телефонный справочник посольства США (якобы для одного моего знакомого — арабского шейха, заинтересованного в установлении деловых связей с американцами). Со временем этот агент стал давать характеристики на американских сотрудников посольства, высказывал предположения, кто из них мог работать на ЦРУ. В конце концов мое нарастающее давление на агента получать от него все более ценную информацию заставило его понять, на кого он работает. Тем не менее, он не пошел на попятную и оставался ценным источником информации, а также помог «вычислить» нескольких сотрудников ЦРУ.

Использование «чужого флага» имело свои недостатки. Даже чисто случайной встречи или контакта с сотрудником или агентом ЦРУ было достаточно, чтобы провалить эту «крышу», — американцы, надо признать, умели работать. Было очень трудно уверить агентов в аутентичности фальшивых прикрытий. Рано или поздно они начинали сомневаться и задавать вопросы, почему и зачем иностранному бизнесмену нужна информация о ЦРУ. Разоблачение грозило дипломатическими проблемами и скандалом — югославы явно не одобрили бы мой выбор национальной принадлежности. Спустя некоторое время резидентура приняла решение не использовать в Бейруте метод работы под «чужим флагом».

4

«Офицеры разведки КГБ и ЦРУ понимали проблемы другой стороны на уровне своих личных отношений. Мы могли встретиться в баре, вместе посмеяться над какой-либо шуткой, а затем разойтись по своим делам. У нас никогда не было друг к другу чувства неприязни или злобы, мы никогда не подстраивали друг другу ловушки».

Юрий Котов, бывший сотрудник линии «ПР», работавший в Израиле (1965–1967 гг.), Ливане (1967–1968 гг.), и в Египте (1968–1971 гг.)

«Мы выходили на представляющих для нас интерес советских граждан через агентов, которые общались с ними, вне зависимости, кем они были: западные дипломаты, ливанские граждане, американские бизнесмены и пр. Любой из иностранцев, с кем русские имели контакты, нас интересовал. Всегда, когда нам удавалось через кого-нибудь, поддерживающего отношения с советским гражданином, выходить на него, мы старались понять, пойдет ли этот человек на развитие контактов с нами. Нам в общем это удавалось делать. Русские не были ограничены в своих передвижениях, и поэтому у нас имелась возможность наблюдать за ними и делать предварительные оценки, как дальше строить с ними взаимоотношения. Десять лет назад такое не было возможным. Они все сидели взаперти в своих посольствах, запуганные сталинскими репрессиями, и боялись по своей инициативе устанавливать контакты или даже заговаривать с иностранцами.

Если говорить о типичных чертах каждой национальности, русские не отличались особой гибкостью. В своем поведении они были жестко регламентированы, и для них сама возможность вести себя раскованно в свободной обстановке Бейрута была недопустимой. Однако они быстро изменились. С этой точки зрения мы имели дело уже с другим типом советского человека, работающего за рубежом. Это были своего рода представители “золотой молодежи”. Они были образованны, большинство из них имели влиятельные связи дома, в Советском Союзе. Они делали то, что им нравилось. И они очень интересовались нами, американцами, потому что у большинства из них были мысли и идеи, которые их отцам даже не приходили в голову. Это было начало времени, когда душа советского гомо сапиенс начала открываться перед нами. Это позволило нам наконец серьезно ими заняться».

Хэвиленд Смит, резидент ЦРУ в Бейруте в 1966–1969 гг.

Бейрут был отличным тренировочным полигоном. Мы осуществляли операции по установке прослушивающих устройств в находящихся в городе учреждениях США и квартирах сотрудников ЦРУ, распространению и подготовке для опубликования в местной прессе пропагандистских материалов о Советском Союзе, работали с находящимися на связи агентами и т. п. — все это наращивало мой оперативный опыт, который мне помог в дальнейшей карьере разведчика. (Хотя, надо признать, не все проведенные операции были удачными. Так, американцам удалось обнаружить и изъять подслушивающую технику, спрятанную среди кабелей системы электроснабжения посольства США.)

Я даже научился прилично говорить по-французски благодаря агенту «Патриот», ливанскому бизнесмену, который стал одним из моих самых продуктивных помощников. Впервые встретив его, я предположил, что «Патриот» не знает английского или немецкого языков, которые я изучал в Ленинграде, и начал беседу на ломаном французском, основы которого я приобрел, общаясь с местными журналистами. Агент великодушно похвалил меня за мой лингвистический подвиг, что, как я понял, было явно незаслуженным. Я стал брать уроки французского, старался больше практиковаться и через некоторое время достиг определенных лингвистических успехов. Перед отъездом на Родину в связи с окончанием моей командировки я пригласил «Патриота» на обед с участием моего коллеги из резидентуры, к которому агент переходил на связь. Коллега хорошо владел английским и французским и, когда мы приступили к беседе, он спросил агента, на каком языке тот предпочитает вести разговор. К моему изумлению, «Патриот» ответил, что это не имеет большого значения. Его английский оказался превосходным. А я-то старался!

«Патриот» испытывал симпатии к Советскому Союзу и поддерживал политику Москвы по сдерживанию влияния США на Ближнем Востоке. Завербованный моим предшественником, он за свои услуги не потребовал ни цента и часто даже настаивал на оплате обеда в ресторане, где проходила встреча. Высокий черноволосый красавец, бизнесмен-«плейбой» получал, очевидно, удовольствие от острых ощущений, работая на КГБ. Он был одним из немногих агентов из тех, с кем я работал, кто знал, что он сотрудничает с советской разведкой. Агент никогда не отказывался принимать участие в операциях, какими бы рискованными они ни казались. Его имя указано среди особо ценных советских агентов, список которых выставлен в Музее славы советской разведки в Центре.

Имея много контактов среди персонала американского посольства, «Патриот» часто занимался вербовочной разработкой по собственной инициативе. У него были хорошие связи в армии Ливана, включая ее службу контрразведки — Второе бюро, которое сотрудничало с ЦРУ и разведорганами Франции. Почти интуитивное понимание «Патриотом» сложной, часто меняющей свою ориентацию политики Бейрута делало его проницательным советником и часто участником перспективных вербовок и других разведывательных операций. Поэтому я почти сразу поверил тому, что он рассказал мне в один солнечный день, когда после ланча мы сидели на открытой веранде с прекрасным видом на море и наслаждались холодным пивом. Он сообщил, что его знакомый Хамид, работающий во Втором бюро, как-то в разговоре с ним бросил интересную фразу: «Он сказал, что американское посольство сняло в городе квартиру. Аренда оформлена на несуществующего человека, гражданина Ливана, но в квартире никто не живет. Раз в неделю туда для уборки приходит местная жительница. Я думаю, что, поскольку Бюро сотрудничает с ЦРУ, им не интересно, что в этой квартире происходит, поэтому эта информация передана на наше усмотрение».

— А Вы можете узнать, что там делается? — спросил я. — Это может быть конспиративной квартирой ЦРУ?

— Я постараюсь узнать.

Я задумался: почему этот Хамид рассказал агенту такую новость? Наверняка он не думал, что подобная информация могла заинтересовать самого «Патриота».

— Хамид знает, что Вы работаете на нас? Точнее, Вы ему об этом рассказывали?

— Что Вы, нет, — ответил «Патриот».

— Вы уверены? Мог ли он об этом узнать каким-то другим способом?

— Я думаю, он мог это предполагать.

Если Хамид догадывался, что «Патриот» сотрудничает с советской разведкой, это означало, что Второе бюро участвует в двойной игре одновременно с ЦРУ и КГБ. Каковы бы ни были причины этого, упускать такой шанс было нельзя. Квартира была взята под наблюдение. Вскоре мы установили, что квартиру посещает сотрудник аппарата военного атташе посольства США, причем каждый раз с другими людьми. Этот факт подкрепил подозрение резидентуры, что квартира используется для конспиративных встреч. Через моих агентов из числа местных жителей, работающих в американском посольстве, был точно идентифицирован этот американец, получивший от нас псевдоним «Марс». По моим предположениям, поскольку Второму бюро было известно об этой конспиративной квартире, это означало лишь то, что американец поддерживал разведывательные контакты с ливанцами. Если это было так, вся ситуация выглядела довольно необычной. Впервые мы обнаружили офицера ЦРУ, использующего прикрытие военной разведки, — факт, который Джон Макгафин, сотрудник ЦРУ, осуществлявший за мной в Бейруте наблюдение, все еще отрицает.

Я принял решение попытаться проникнуть в квартиру. Мы уже располагали для этого одной наводкой — женщина, которая там убиралась. Поскольку появление «на сцене» советского дипломата могло вызвать ненужное внимание, мы договорились с «Патриотом», что этим займется он. Агент — любимец женщин и «сердцеед», как нельзя удачно подходил для такой роли. Мы знали, в какие дни уборщица была там. Появившись перед квартирой в один из таких дней, он позвонил. Дверь открыла молодая женщина. Агент включил все свое очарование, которое, как он заметил, на нее подействовало. Он объяснил, что ищет в этом районе для себя квартиру, и затем сумел ее «разговорить». Поддавшись чарам «Патриота», женщина приняла его приглашение вместе пообедать в ресторане.

После нескольких встреч с ней в городе агент предложил перенести их на квартиру. И вот он попал в нее. В ходе визита «Патриот», не вызывая подозрений, визуально тщательно ее обследовал, и его внимание остановилось на мягком диване с деревянной рамой. На встрече со мной он предложил спрятать или прикрепить к раме подслушивающее устройство. Я информировал об этом Центр, который через некоторое время прислал в резиден-туру технику, сконструированную в соответствии с нашей просьбой. Записывающее устройство скрытно размещалось в куске деревянного бруска, снабженного двумя очень острыми шипами на одной из его широких сторон. Продолжительность записи составляла около семи суток. Задача агента состояла в том, чтобы незаметно для его дамы сердца прикрепить брусок с техникой к основанию деревянной рамы дивана.

«Патриот» договорился о следующей встрече со своей подругой через несколько дней. Выждав удобный момент, когда она не смотрела в его сторону, он незаметно вынул брусок из своей сумки и сильно прижал стороной с острыми шипами к низу рамы, скрытой обшивкой дивана. Через полчаса мы встретились с агентом в городе.

— Я сомневаюсь, что я все сделал правильно, — обеспокоенно сказал он. — Когда я прикрепил брусок, мне показалось, что он закрепился только одним шипом.

Для меня это значило, что брусок одной стороной провис, может быть на виду и, вполне вероятно, совсем отвалится от рамы.

— Я думаю, в этой ситуации будет лучше, если Вы вернетесь и постараетесь правильно его закрепить или же, если это не удастся сделать, совсем его снять. Не стоит рисковать. Как долго ваша подружка еще пробудет в квартире?

— Еще несколько часов.

— Тогда действуйте, и быстро.

Через два часа мы встретились снова, но в другом месте. «Патриот» вынул из сумки брусок с записывающим устройством. Мы чудом избежали провала.

— Когда я вошел в комнату, я увидел его лежащим на полу, — сказал он.

Оказалось, что один из шипов был в Москве не очень прочно закреплен на бруске и при попытке зафиксировать его на раме дивана отвалился.

При обсуждении случившегося мы решили повторить операцию, но с применением имеющейся в резидентуре оперативной техники. На этот раз сотрудник нашей технической службы подготовился надлежащим образом. Несколькими днями позже «Патриот» попросил Хамида из Второго бюро дубликаты ключей от квартиры, и скоро у нас были их копии. Агент помог нам подготовиться к операции, составив подробный план квартиры. Ночью, когда два сотрудника резидентуры осуществляли наблюдение за обстановкой, третий вошел в квартиру и установил миниатюрную камеру в люстру, а в одну из электророзеток — микрофон.

Все закончилось благополучно, и скоро мы регистрировали все, что происходило в квартире. К сожалению, Центр решил не использовать полученную резидентурой информацию из-за неподходящей, по его мнению, для этого политической ситуации на Ближнем Востоке. После этой операции я был занят другими делами, не предполагая, что информация, которую мы получили с помощью установленной в конспиративной квартире в Бейруте техники, семью годами позже приведет меня в Западной Германии снова к «Марсу».

5

Ко времени нашего пребывания в Бейруте Елена вроде бы смирилась с условиями моей работы в разведке. Позже она рассказала мне, что научилась держать себя в руках и казаться спокойной, что бы ни произошло. В Ливане она часто вспоминала совет, который однажды дала ей жена нашего посла, полностью отражающий ее точку зрения:

— Когда здесь, за границей, люди смотрят на Вас, они не видят в Вас отдельную личность, — строго изрекла она. — Вашими поступками они судят обо всей нашей стране. Поэтому Вы должны вести себя соответствующим образом.

В августе 1968 года я уехал в отпуск в Москву и вместе со всей семьей провел более месяца в санатории в Кисловодске. Там мы и услышали переданное по радио сообщение, что советские войска введены в Чехословакию и наши танки продвигаются к ее столице Праге. Целью акции был разгром либерально-демократического движения в стране, действовавшего под лозунгом «социализм с человеческим лицом». В Москве небольшая группа советских диссидентов организовала митинг протеста на Красной площади, где все они тут же и были арестованы. Атмосфера в СССР была неспокойной и напряженной, хотя многие советские люди поддерживали меры, предпринятые руководством, как они подавались средствами массовой информации: подавление контрреволюционного восстания в Чехословакии. Что касается моего мнения, то я считал, что Коммунистическая партия Чехословакии выпустила ситуацию в стране из-под контроля. Я разделял точку зрения КГБ, что мы должны противостоять попыткам Запада поссорить страны Восточной Европы с СССР, а Советский Союз — другой вопрос, как — должен помочь руководству Чехословакии удержаться у власти.

Однако многие страны резко осудили действия Москвы. Нетрудно было предположить, что это осложнит международную обстановку и противник предпримет ответные меры. Однако, когда после отпуска я возвратился в Бейрут, работа продолжилась, как будто ничего не произошло.

В рамках обязанностей моего прикрытия — атташе по культуре — я работал с рядом советских делегаций, проезжающих или приезжающих на Ближний Восток. Я сопровождал поэтов Евгения Евтушенко, Кайсына Кулиева, команды наших спортсменов, в частности футболистов московского «Спартака». Я также был занят в программах обмена студентами, проводя собеседования и отбор кандидатов для обучения в Советском Союзе. Однако активизация работы ЦРУ в Бейруте оставляла все меньше времени для выполнения моих обязанностей по линии прикрытия.

Однажды утром меня вызвал к себе резидент. Он выглядел озабоченным: «Случилось ЧП. Мы должны срочно вывезти в Дамаск Михаила Иванова. Детали я объясню по дороге».

Будучи зятем одного из могущественных советских министров, Иванов (фамилия изменена) был способным корреспондентом газеты «Известия» в странах Ближнего Востока. Хотя общительный молодой журналист находился в хороших отношения с КГБ, он вел себя крайне независимо и несколько высокомерно. Он мало обращал внимания на мнения коллег и знакомых как в советской колонии в Бейруте, так и дома, в Союзе, и делал, что хотел.

— Американцы пытались его вербовать, — объяснил резидент. — Я уже информировал об этом Центр. Теперь нам нужно убрать его отсюда, чтобы избежать возможных провокаций.

Я помчался домой, чтобы быстро собраться. Менее чем через час резидент, Иванов и я были уже в машине на пути в Сирию. Прибыв в Дамаск, мы быстро разместились в отеле, где, закрывшись в номере, я попросил Иванова подробно рассказать, что с ним произошло.

— Если Вы хотите, чтобы я все сказал, — нервно ответил он, — то нужно начать с того дня, когда я впервые попал в казино. Мне следовало бы об этом подумать раньше.

Мне нравился Иванов, он был очень приятным и порядочным парнем. Пристрастие к азартным играм было, возможно, его единственной, по крайней мере видимой, слабостью, что не было необычным для молодого человека, который вдруг очутился в новой обстановке, свободной от каких-либо ограничений и запретов, характерных для жизни дома.

— Сначала все было нормально, — продолжал Иванов. — Я думаю, так всегда все и начинается. Однако скоро я стал проигрывать. У меня не было много наличных денег, так как моя жена распоряжается семейным бюджетом. Поэтому я стал играть на казенные деньги, присылаемые мне из редакции. Вскоре я уже задолжал около 10 000 долларов. Ну, а дальнейшее Вы сами можете себе представить.

У Иванова было около месяца, чтобы вернуть истраченные деньги без опасения быть обнаруженным. Если бы разразился скандал, он был бы отозван домой, с позором уволен и больше не смог бы выезжать за рубеж. Вся его прежняя жизнь, к которой он привык, рухнула бы.

— Однажды ко мне в казино подошел один мой знакомый, отвел меня в сторону и сказал, что может мне помочь.

— Кто? — спросил я.

— Он — ливанец, но работает в Бейруте в американской фирме.

В ЦРУ, мысленно продолжил я, однако промолчал.

— Знакомый сказал, что у него хорошие отношения с хозяином казино и он попробует уладить это дело. И это получилось. Хозяин якобы согласился немного подождать, пока я не верну казино мой долг. Приятель также сказал мне, что у него есть друг, который мне может помочь с деньгами. Он позвонил своему другу, и через некоторое время к нам подъехал американец. Приятель ушел, и мы с американцем остались вдвоем. Тот сказал, что он знает, кто я такой, что он по роду службы имеет дело с прессой и читает мои статьи. Он понимает мою ситуацию и сожалеет о том, что со мной случилось. Потом он предложил вместе подумать, как мне выпутаться из этой ситуации. После того, как мы немного выпили, американец признался, что является сотрудником ЦРУ. Он предложил погасить мой долг в казино в обмен на получение информации политического характера.

— Вы не должны об этом никому рассказывать, — сказал он мне. — Особенно в советском посольстве. Они там не обрадуются, что мы помогаем решить ваши проблемы.

Как будто я об этом не догадывался!

— Я подумал, что эти парни могут мне помочь. Я понимал, что это не самый хороший выход из положения, что я в общем-то рискую. Но у меня не было никакой другой возможности быстро найти нужные мне 10 000 долларов. Я сказал, что признателен за предложенную помощь, но должен подумать.

Иванов был бледен и явно взволнован, но старался держать себя в руках. Хотя я не был в этом абсолютно уверен, он, казалось, был искренен и говорил правду. Человек совершил ошибку, играя в казино на казенные деньги, и пытался ее исправить, не говоря никому о случившемся с ним, однако были границы дозволенного, которые он не хотел переходить. Он прекрасно понимал, чем рискует, рассказывая мне всю правду. Его можно было арестовать уже только за то, что он вступил в контакт с сотрудником ЦРУ. Возможно, он рассчитывал, что его могут спасти тесть и солидные связи.

— Я подумал насчет его предложения, — продолжал Иванов. — Но, когда американец начал говорить, чего он ожидает от меня, что я должен с ним тайно встречаться и передавать информацию, я понял, о чем идет речь и куда я вляпался. Я ответил отказом и пошел прямо к вам.

Насколько я могу утверждать, история, которую поведал нам Иванов, подтвердилась. Мы информировали обо всем Центр, там связались с министром — тестем журналиста. Иванова вместе с женой и детьми отозвали из Бейрута. Его наказали, но связи и высокое покровительство спасли его карьеру. «Известия» оплатили его долг казино, а сам журналист продолжил работу в газете. Этот случай был не единичной игорной проблемой в советской колонии в Бейруте, и, к сожалению, не для всех это заканчивалось так благополучно.

6

«Холодная война совсем не была холодной, а даже наоборот, весьма и весьма горячей, когда противник использовал против нас все средства. Все это происходило на фоне таких конфликтов в мире, как корейская и вьетнамские войны и т. п. Ближний Восток был очень опасной, потенциально взрывной зоной. В этой ситуации Бейрут не был местом каких-либо политических событий, он являлся сценой, где разыгрывались пропагандистские спектакли. Ливан был единственной страной в регионе, где средства массовой информации не контролировались правительством и были в общем свободными. Все конфликтующие и противоборствующие стороны имели свои газеты, где печатались свои версии происходящих событий. Вы могли быть свидетелем газетных баталий между монархическими авторитарными странами вроде Саудовской Аравии, которые пользовались покровительством Запада, и арабскими странами, борющимися за независимость, — Египтом и др. Естественно, СССР поддерживал арабов в их борьбе против Израиля, которому помогали США. В частности, это относилось к Организации освобождения Палестины (PLO), позицию которой мы считали справедливой».

Юрий Котов, бывший сотрудник линии «ПР», работавший в Израиле (1965–1967 гг.), Ливане (1967–1968 гг.) и Египте (1968–1971 гг.)

Хотя гражданская война между ливанскими мусульманами и христианами вспыхнула только в 1975 году, радикальные настроения в стране начали нарастать сразу после «шестидневной войны» 1967 года между Израилем и арабскими государствами — Египтом, Иорданией и Сирией. Этот конфликт закончился убедительной победой Израиля, который в итоге в четыре раза расширил свою территорию за счет присоединения захваченных земель Синайского полуострова, бывшей территории Иордании на западном берегу реки Иордан, а также стратегических Голанских высот, принадлежащих Сирии. Изменение соотношения сил в регионе привело к повышению активности и роли арабских террористических группировок.

В результате арабо-израильского конфликта осложнились отношения между США и СССР по проблемам Ближнего Востока. Это случилось, к сожалению, после наметившегося между двумя странами некоторого потепления, отмеченного совместной резолюцией 1956 года по суэцкому кризису. Вашингтон утверждал, что США не имеют к конфликту никакого отношения. Госсекретарь США Дин Раск официально заверил советское правительство, что Израиль принял решение атаковать военные базы Египта на Синайском полуострове и в Сирии без ведома и не получив одобрения Соединенных Штатов. Советская сторона приняла это объяснение, а американцы могли поздравить себя с тем, что удалось предотвратить дальнейшее похолодание между США и СССР.

В действительности дело обстояло несколько иначе. Разведка на основании полученных сведений информировала Политбюро, что президент США Линдон Джонсон согласился с решением Израиля атаковать Египет. Существует несколько версий того, почему Москва публично согласилась с представленными американцами объяснениями. Наиболее правдоподобная заключалась в том, что, если бы СССР открыто обвинил США в участии в конфликте, Москва, дабы сохранить свое лицо, должна была бы принять какие-то меры по поддержке своих арабских союзников, но по ряду причин не захотела или не могла это делать в то время. В конечном итоге «шестидневная война» внесла свой негативный вклад, превращая регион Ближнего Востока в постоянную горячую точку мира.

В то время как правительство страны заняло проамериканскую позицию, сотни тысяч палестинцев пытались найти приют в лагерях беженцев в Ливане. В лагерях резко возросло число экстремистских мусульманских группировок, которые начали совершать вооруженные акции против Израиля. Среди них была Организация освобождения Палестины, которая после ее изгнания в 1970 году из Иордании перебазировалась в Ливан; позже в стране появилась и шиитская вооруженная милиция «Хезболла».

Если раньше Бейрут был «золотой жилой» для разведывательной работы, предоставляя большие возможности для прикрытий, легенд, заведения связей и пр., изменившаяся политическая ориентация страны, нарушение прежнего образа жизни в городе значительно затруднили сбор необходимой информации. Знаменитое казино «Ливан» закрыло свои двери, пустели приморские рестораны и бары, поскольку иностранные компании стали закрывать в городе свои филиалы и офисы.

Изменился и характер моей работы, хотя мне уже давно не требовалось «прочесывать» улицы города, занимаясь свободным поиском. У меня были наработанные контакты и связи в американском посольстве, я имел свою агентурную группу, что позволяло планировать и осуществлять разведывательные операции, а также заниматься новыми вербовочными разработками. После окончания египетско-израильской войны Центр акцентировал усилия резидентуры на получении политической информации. Для усиления позиций резидентуры в этом направлении осенью в Бейрут прибыл новый работник, бывший сотрудник линии «ПР» в Израиле Юрий Котов. «Железный» Котов, как его через некоторое время стали называть, был человеком твердых принципов и убеждений, которого трудно было в чем-то переубедить, как только он принял свое решение. Он стал моим хорошим другом, правда, только после того, как преодолел первоначальное ко мне недоверие. Тут надо пояснить, что Котов, как, к сожалению, и многие другие сотрудники разведки, верил, что одной из основных задач внешней контрразведки является сбор компрометирующих сведений на советских граждан.

Котов тесно сотрудничал с работавшим в Бейруте журналистом Евгением Примаковым, будущим премьер-министром Российской Федерации, и вместе с ним участвовал в инициированной советской стороной очень деликатной операции — так называемой «челночной дипломатии» между арабами и израильтянами. В 1967 году Котов был переориентирован на работу по сбору разведывательных сведений об американцах, находящихся в Бейруте. Со временем мы подружились семьями, часто все вместе в свободное время выезжали на рыбалку или в лес на пикники. Поскольку, надо признать, работа в контрразведке в определенной степени обрекает тебя и семью на относительную изоляцию и отчужденность в советской колонии, а также среди местного населения, я за это был ему признателен.

В начале 1968 года Котов и я были вовлечены в происшествие, которое ясно продемонстрировало ухудшившуюся обстановку в городе. Это случилось однажды вечером, когда в резидентуру поступила шокировавшая всех новость: во время нахождения второго секретаря посольства Александра Хомякова в квартире советского торгпреда Василия Васильева туда со стрельбой из автоматов ворвались солдаты ливанской армии. Хомяков был застрелен, а Васильев серьезно ранен в плечо. Не было никаких сведений, что же явилось причиной вооруженной атаки.

Когда стали поступать дополнительные данные об инциденте, мы установили, что речь якобы идет об операции ГРУ — советской военной разведки. Как утверждалось, резидент ГРУ в Бейруте предложил Москве план выкрасть французский реактивный истребитель «Мираж», находящийся на вооружении ливанской армии, а затем перегнать его на территорию СССР. Васильев и Хомяков вступили в контакт с ливанским пилотом самолета и предложили ему миллион долларов за помощь в осуществлении этого плана. Пилот согласился, и началась подготовка к операции. Последняя встреча с ним была запланирована в квартире Васильева. К сожалению, резидентура ГРУ не знала, что ЦРУ стало известно об этом и американцы поставили в известность ливанскую контрразведку — Второе бюро. Офицеры ГРУ угодили в расставленную ловушку.

Этот безрассудный план был не просто авантюрным. У ливанской армии на вооружении было не больше 10 «Миражей», все они — подержанные. Эти устаревшие с технической точки зрения самолеты не могли служить прототипами для разработки в нашей стране современных типов реактивных истребителей. Кроме того, чтобы долететь до территории СССР, на них нужно было поставить дополнительные топливные баки. Самолеты должны были пересечь территорию Турции — большой риск, учитывая, что страна являлась членом НАТО. ГРУ усугубило ошибку своего тактического замысла элементарными просчетами оперативного характера. Сотрудники военной разведки должны были предполагать, что квартира Васильева могла прослушиваться американцами. Но, даже прими они это в расчет, оставалось вполне вероятным, что ливанский пилот, завербованный Васильевым и Хомяковым, сам мог быть агентом ЦРУ.

В то время как все трое обсуждали детали планируемой операции, дом был окружен ливанскими солдатами. Несколько из них поднялись по лестнице к квартире и позвонили. Схватив пистолет, Хомяков открыл дверь и, увидев солдат с автоматами, быстро ее захлопнул. Дверь прошили автоматные очереди, Хомяков стал отстреливаться. Солдаты продолжали вести огонь, пули попали в Хомякова, Васильев был ранен.

Когда нам сообщили о том, что случилось, раненых уже увезли. Посольство было информировано, что Васильев арестован, а тело убитого Хомякова якобы находится в морге. На следующий день власти Ливана официально подтвердили, что произошло, ранение Васильева было легким, и он вскоре был освобожден. Что же касается Хомякова, то судебный медицинский эксперт, осматривая его тело, обнаружил слабый пульс, и советского гражданина экстренно перевезли в военный госпиталь.

Как только об этом стало известно, советский посол в Ливане Сарвар Азимов потребовал, чтобы его срочно допустили к раненому Хомякову. Я сопровождал посла. В госпитале нас информировали, что жизненно важные органы Хомякова не задеты и его состояние стабильное. Нам разрешили его увидеть. Войдя в операционную, мы увидели Хомякова, лежащего обнаженным на столе для обследования. Он нам слабо улыбнулся. Пять пуль прострелили спину и плечо. К нашему удивлению, на его теле не было бинтов. Нам объяснили, что сейчас врачи пытаются удалить одну из пуль из его плеча. Через два дня посольство получило разрешение забрать советского дипломата. Он был отправлен самолетом в Москву, где его еще раз прооперировали.

Резидентуре не удалось получить точной и полной картины этого инцидента, хотя несколько позже от связей нашего агента «Патриота» во Втором бюро стало известно, что американцы знали и одобрили эту операцию ливанской армии. Происшествие осложнило отношения между Москвой и Бейрутом. Хотя дело не дошло до серьезных демаршей, вроде закрытия советского посольства и эвакуации его сотрудников, Министерство иностранных дел СССР направило ноту протеста ливанской стороне. Произошедший инцидент нарушил существовавшую со времен окончания Второй мировой войны негласную договоренность между разведслужбами, что их сотрудники не будут подвергаться физическому насилию. Эта договоренность защищала разведчиков от опасности стать жертвами репрессий в нарастающей практике противоборствующих сторон платить «оком за око». Правда, она была нарушена еще один раз, в 1975 году, когда ЦРУ ошибочно подозревало «руку КГБ» в убийстве своего резидента в Греции Ричарда Уэллса. Впоследствии появились доказательства причастности к этому греческой террористической организации «17 ноября». Однако озабоченность Москвы такого рода обвинениями со стороны американцев привела к беспрецедентным переговорам между двумя разведслужбами, чтобы выяснить и уладить возникшее недоразумение. Руководство КГБ, с тем чтобы успокоить оперативный состав относительно возросшей опасности работы за рубежом, пошло на необычный шаг, проинформировав свои резидентуры о достигнутой с американцами договоренности.

Ситуация на Ближнем Востоке продолжала ухудшаться, когда подошел срок окончания моей командировки в Ливане. В то время как Москва, по известной присказке, хотела сделать все как можно лучше, ни СССР, ни США не могли предсказать и почувствовать грозящие им последствия от использования обеими сторонами второразрядных и запасных игроков в глобальном противостоянии холодной войны.

Кризис и тупик, в котором очутился регион, в значительной степени были следствием неспособности двух сторон в их глобальной борьбе за сферы влияния учитывать требования и стремления местных группировок.

Глава IV

Измена

1

После моего возвращения в 1970 году домой я был повышен в должности — результат положительной оценки моей работы в Бейруте. В мои служебные обязанности как начальника направления в управлении «К» входило руководство контрразведывательной работой резидентур на Ближнем Востоке. Регион становился одной из горячих точек мира. Особую озабоченность вызывали ухудшение политической обстановки в Ливане и противостояние враждующих сил на границах Израиля, Иордании, Сирии и Египта. Все это требовало тщательного отслеживания ситуации и постоянных командировок в эти страны.

Новая должность также означала, что я и моя семья можем позволить себе такую для Москвы роскошь, как улучшение жилищных условий, переехать из нашей небольшой двухкомнатной квартиры в печально знаменитой хрущевской пятиэтажке, в которой мы вместе с тещей жили в течение десяти лет между моими зарубежными командировками. Через год после возвращения из Бейрута начальник управления «К» Григорий Григоренко опять направил меня за рубеж. На этот раз я выезжал в Индию в качестве руководителя линии «КР».

В местной советской школе дети обучались только шесть лет. Мой сын Алеша, который как раз перешел в седьмой класс, должен был остаться в Москве. Мои семейные проблемы не изменили решение Григоренко. Такую же позицию занял и Яков Медяник, наш резидент в Индии, попросивший Григоренко направить меня в резидентуру в Нью-Дели. Как я ни возражал и ни противился тому, чтобы оставлять сына в Москве, я вынужден был подавить мои эмоции и подчиниться приказу. Для Елены это был удар, и она целыми днями плакала.

Индия нас одновременно поразила и удивила. Столица страны Дели, с ее скопищем машин и велосипедов, проталкивающихся сквозь толпы пешеходов, идущих во всех направлениях, напоминала колонию муравьев. Собаки и коровы бродили по всему городу. Я был поражен особой энергией этого города и древней культурой страны. Нельзя было не восхищаться красотами висячих садов Агры, великолепием Тадж-Махала, этого памятника неувядающей любви, или молчаливым величием заброшенного города Фатехпур Сикри, построенного императором Акбаром из песчаника.

Хотя советская разведка располагала в Индии сетью своих контактов и связей, дружественные отношения и экономические связи между Москвой и Дели не позволяли нам агрессивно вести в стране вербовочную работу. Акцентируя недавно приобретенный статус независимого государства, индийцы частенько выдворяли из страны как советских дипломатов, так и сотрудников разведки. Когда автомашина одного работника линии «КР» рези-дентуры в движении случайно задела припаркованный лимузин премьер-министра Индии Индиры Ганди, его немедленно отправили домой. Тем не менее, хотя индийские власти время от времени делали публичные заявления о шпионаже русских, периодические высылки из страны не приводили к серьезным осложнениям отношений между странами.

Комплекс зданий советского посольства расположен на одной из основных магистралей города, частично заслоняя собой море убогих хибарок местного населения. Наш резидент «трудоголик» Яков Медяник был до этого одним из заместителей начальника ПГУ, а после возвращения из Индии стал советником Крючкова. Как когда-то Рем Красильников, требовательный, но справедливый, Медяник оказался отличным наставником.

Заместителем резидента, курирующим политическую разведку (линия «ПР»), был Леонид Шебаршин. Я не сразу нашел общий язык с несколько сдержанным и суховатым Шебаршиным, у которого были хорошие отношения с Медяником. До того как прийти в разведку, он после окончания МГИМО некоторое время работал в МИД. Немногословный и собранный, он производил впечатление человека, знающего, чего он хочет. Позже, когда я узнал его ближе, я понял, что в действительности это поведение четкого и целеустремленного человека, не склонного тратить время на пустые любезности. Часто казалось, что он не мог или не хотел позволить себе отвлечься и отдохнуть. Шебаршин вскоре стал моим близким другом. Через некоторое время он заменил Медя-ника в качестве резидента, а потом продолжал успешно продвигаться по службе, в итоге став начальником Первого главного управления КГБ. Гораздо позднее его трезвый и здравый ум позволил сохранить разведку в тревожные дни августа 1991 года — заговора ГКЧП против Михаила Горбачева.

К 1972 году Брежнев и президент США Ричард Никсон в определенной степени «созрели» для разрядки напряженности между двумя странами. Не желая каким-то образом нарушить атмосферу намечающегося улучшения международных отношений и будучи заинтересованным в расширении торгово-экономических и политических связей с Дели, ЦК КПСС приказал Центру снизить активность разведывательных операций в Индии. Как заместитель резидента по контрразведке я отвечал за безопасность в советской колонии. В дополнение к моим основным обязанностям — проведение контрразведывательной работы против ЦРУ — я должен был контролировать ситуацию вокруг дипломатического персонала посольства, обращая особое внимание на выявление изменнических настроений или попыток вербовок советских дипломатов со стороны их иностранных контактов. Я также не должен был оставлять без внимания колонию из более чем 4500 советских специалистов и членов их семей, работающих в стране в рамках программ советско-индийского экономического сотрудничества.

Честно говоря, я не испытывал необходимости совать свой нос в личные дела моих соотечественников и рапортовать Центру об имевших место случаях пьянства или разврата. Это я перекладывал на своих подчиненных, предпочитая концентрировать свои усилия на работе против ЦРУ. А она оставляла желать много лучшего. У находящихся в разных частях страны сотрудников линии «КР» на связи и в разработке находилось множество различных агентов и источников информации. Прежде всего, с одобрения Медяника и Шебаршина нужно было их всех «прошерстить» и сократить хотя бы наполовину.

Незадолго до моего прибытия в Индию резидентура предприняла попытку завербовать молодого и очень амбициозного сотрудника ЦРУ, который пытался установить контакты с рядом местных граждан. Некоторые из них были политическими деятелями или военнослужащими, от которых американец хотел получать информацию разведывательного характера. Олег Калугин, возглавлявший в то время управление «К» ПГУ, прилетел в Дели, чтобы на месте руководить намеченной операцией, интрига которой заключалась в угрозе информировать правительство Индии о незаконной деятельности американца, если он не примет наше предложение. Тот, к сожалению, не пошел на вербовку, сообщив о попытке его вербовки американскому послу Кеннету Китингу, который заявил протест МИД Индии по поводу провокационной деятельности КГБ.

Не надо доказывать, что протест Китинга относился к разряду «на воре шапка горит». В обоюдной игре, которую мы вели, американцы проявляли не меньше активности по вербовке советских граждан. Так, однажды в посольство приехал один наш инженер, работавший на сооружаемом СССР для Индии сталелитейном заводе в городе Бокаро, на севере страны. Он написал заявление о попытке его вербовки ЦРУ. В ходе беседы со мной Сергей (так звали инженера) рассказал, что с ним произошло. В его служебные обязанности входили обучение и контроль за работающими на стройке индийскими рабочими и техническими специалистами. Помощь в этом ему оказывал индиец-переводчик по имени Радж. Со временем они подружились и вечера после работы иногда проводили вместе.

Сергей не скрывал от своего знакомого, что приехал в Индию, чтобы заработать немного денег. Не было секретом, что многие советские граждане стремились выехать в подобные зарубежные командировки, дающие им, помимо других благ, возможность купить дефицитные (как в то время говорили) товары, которые они потом в СССР выгодно перепродавали. Мечта Сергея скопить денег и купить дома автомашину не ускользнула от внимания Раджа. Он предложил Сергею подрабатывать по вечерам после работы у его знакомого американца, занимающегося в Дели торговым бизнесом.

Сергею все это показалось подозрительным, мне тоже. Хотя, как правило, индийцы редко помогали вербовкам американцами советских граждан, у меня были сведения о том, что на заводе в Бокаро у них есть своя агентура из числа местных жителей. Сергей мог бы быть нам полезен. Он производил впечатление честного человека и, не имея доступа к какой-либо секретной информации, не представлял угрозы для нашей безопасности. Он, таким образом, был идеальным кандидатом на роль агента-двойника. «Почему бы, — подумал я, — не использовать его для разоблачения планов ЦРУ по его вербовке, если таковые имеются?»

Подготовка агентов-двойников обычно требует значительных и длительных усилий. В ряде исключительных случаев, как с Сергеем, все решает возникшая ситуация. Обычная же практика заключается в разработке тщательного плана мероприятий, который включает создание «железного» прикрытия для кандидата, а главное — подготовку для передачи противнику абсолютно правдоподобной (на случай, если она будет проверяться) информации, которая в то же время не должна наносить ущерба безопасности СССР. Чтобы сделать «двойников» более привлекательными, мы часто корректировали их послужной список, усиливали (или ослабляли — в зависимости от конкретного случая) некоторые особенности их характера, а также регулировали степень доступа к информации, которую они собирались передавать. То есть весь процесс был и дорогостоящим, и требовал долгого времени.

В этой игре есть одно важное правило: чем меньше фальсификации при подготовке — тем лучше результат. Я проинструктировал Сергея быть как можно более правдивым и искренним с американцами, которые будут с ним работать. «Вы не должны что-нибудь скрывать относительно вашей работы — там нет никаких секретов. Ведите себя естественно. Отвечайте на все задаваемые вопросы и передавайте любую информацию, к которой Вы имеете доступ в рамках своих служебных обязанностей».

Я порекомендовал Сергею несколько усилить для окружения его желание заработать лишние деньги и, уж если дело дойдет до этого, нещадно торговаться по суммам, которые ему будут предлагать. Сообразительный инженер заставил меня еще раз повторить эту часть моих инструкций.

— Я хочу быть абсолютно уверен, что я Вас правильно понял, — недоверчиво сказал он. — Вы хотите, чтобы я установил контакт с ЦРУ? Вы хотите, чтобы я стал их агентом, так?

— Этим Вы очень поможете Советскому Союзу, — ответил я. — Мы будем Вам за это очень признательны.

— Хорошо, я согласен.

Спустя два месяца Сергей вернулся в Дели, чтобы встретиться с человеком, которого ему рекомендовал его индийский приятель-переводчик.

После нескольких проведенных с Сергеем встреч американец признался ему, что является сотрудником ЦРУ, и хотел бы, чтобы Сергей работал на Соединенные Штаты и после своего возвращения в СССР. Сергей дал свое согласие и вскоре стал работать как агент-двойник. Через него мы передавали американцам внешне правдоподобную, но ложную информацию, надеясь, что в конечном итоге они без какой-либо пользы для себя потратят много времени на ее перепроверку. В этом была суть данной операции.

Использование агентов-двойников часто предоставляет исключительную возможность заглянуть «на кухню» противника, чтобы узнать рецепты его методов по сбору разведывательной информации и механизм принятия решений. Я тщательно анализировал получаемые от Сергея отчеты, чтобы понять, как с ним работают американцы. Так я смог собрать установочные данные на сотрудника ЦРУ, который с ним работал, а также получил представление о характере сведений, которые интересовали Управление.

Советская разведка достаточно широко использовала в своей работе агентов-двойников, то же самое делали и американцы.

Вообще-то такая практика нередко приводила ко всякого рода осложнениям, поскольку в результате «чистая» структура разведорганов «засорялась» агентами-двойниками и даже тройниками. Но это было в определенном смысле неизбежно, ибо вербовка и работа с агентурой является сутью и основной целью разведчика-профессионала. Заставить противника верить, что агент, с которым он работает, — «bona fide» (настоящий), а дезинформация, которую он от этого агента получает, соответствует действительности, приносит настоящее удовлетворение. Тем не менее, «двойники» — это, как говорится, «палка о двух концах», и понимание этого всегда довлеет при принятии решения о вербовке агента, который считается настоящим.

Необходимость получения разведывательной информации заставляла идти на риск, и, когда годами позже Эймс и Хансен вышли в Вашингтоне с предложением о сотрудничестве, вначале мы их подозревали как агентов-двойников, а в итоге они оказались самыми ценными источниками информации советской разведки. Боязнь «двойников» заставляла как КГБ, так и ЦРУ отказываться от предложений «инициативщиков» и «добровольцев». Адольф Толкачев, бывший крупный советский ученый, который в 80-х годах был одним из самых ценных агентов США, предпринял более шести неудачных попыток подхода к американцам в Москве, прежде чем они пошли на контакт с ним. Даже после того, как противник завербовал нашего агента-двойника, всегда остается вероятность, что он раскроет ведущуюся с ним оперативную игру и его снова перевербуют, используя уже против нас в качестве агента-«тройника».

Царившая в ЦРУ паранойя относительно агентов-двойников достигла своего апогея в 50-60-е годы в бытность Дж. Энглтона, шефа контрразведки Управления, который был убежден, что ЦРУ просто напичкано советскими шпионами. Запустив в Управлении операцию под кодовым названием «Honetal» по поиску внедренных «кротов», он свел почти на нет усилия ЦРУ по вербовке и работе с агентами. Его природная подозрительность переросла в маниакальную, когда изменник, бывший сотрудник КГБ Анатолий Голицин, в 1961 году рассказал Эиглтону, что все перебежчики, которые последуют за ним, на самом деле будут подставами КГБ. Это утверждение предатель сделал для придания своей персоне большей значимости, поскольку он рассказал американцам все, что знал, и понимал, что он после этого им не нужен. Тем не менее, Энглтон проглотил и это.

Когда три года спустя сбежал Юрий Носенко (что было причиной моего отзыва из Австралии), Энглтон уже не сомневался, что тот является агентом-двойником. Ирония судьбы заключалась в том, что Носенко был настоящим, а не фальшивым изменником Родины, который уже успел рассказать ЦРУ, что Советский Союз не имел никакого отношения ни к убийству президента Дж. Кеннеди, ни к его предполагаемому убийце Ли Освальду. И тем не менее, по настоянию Энглтона Носенко без предъявления ему каких-либо обвинений около трех лет содержался в строгих тюремных условиях, где его кормили разбавленным водой супом, кашей и теплой жидкостью, похожей на чай. Затем он был переведен в крошечную камеру на «Ферме» — учебном центре ЦРУ около Вильямсбурга, в штате Вирджиния. Носенко сидел в полной изоляции, лишенный каких-либо новостей из внешнего мира. В камере все время горел свет, не позволявший ему ориентироваться во времени суток. Помимо этого, его накачивали психотропными препаратами. Носенко периодически подвергался жестким допросам с использованием «детектора лжи»; однажды он просидел привязанный к креслу в течение семи часов при включенной технике.

Деятельность Энглтона разрушила в Управлении многие карьеры и почти полностью парализовала вербовочную работу ЦРУ, поскольку его параноидный страх «двойников» делал вербовочные операции — которые и в обычных условиях были рискованным занятием — практически невозможными. Фактически ЦРУ прекратило охоту за потенциальными советскими агентами и отказывалось от услуг многих добровольцев даже тогда, когда у американцев почти не было сомнений в их искренности, в частности и потому, что советская разведка в эти годы весьма неохотно шла на использование своих сотрудников в качестве агентов-двойников. (В 80-х годах Второй главк все же успешно воспользовался этой тенденцией нашего противника для защиты Эймса, подставив американцам в качестве «двойника» своего сотрудника, и они долгое время не знали, что же делать с получаемыми от него сведениями.) Предпринимавшиеся в Управлении попытки противодействия Энглтону жестко подавлялись.

ЦРУ совершало множество ошибок. Когда бывший сотрудник американского отдела ВГУ передал в 1963 году в посольство США в Москве пачку секретных документов, там сделали с них копии, а оригиналы вернули в наш МИД. Американцы подозревали, что Александр Черепанов, добровольный кандидат в шпионы, был агентом-двойником, пытавшимся «всучить им дезу». Это было не так: Черепанов был арестован, а затем казнен.

Подозрительность в отношении агентов-двойников приводила ко многим ошибкам также и в КГБ. В 1976 году Эдвин Мур, бывший сотрудник ЦРУ, несколько раз передавал записки, адресованные вашингтонскому резиденту Дмитрию Якушкину, которые были проигнорированы. После этого американец перебросил пакет с секретными документами через изгородь жилого комплекса советского посольства. Подозревая, что готовится провокация, офицер безопасности посольства Виталий Юрченко после консультаций с Якушкиным передал подозрительный пакет полиции, предполагая, что в нем может находиться взрывное устройство. Мур был арестован и приговорен к 15 годам тюрьмы. В Центре этот случай квалифицировали как вопиющий пример непрофессионализма и ухода от ответственности. Как Юрченко, так и Якушкин совершили серьезную ошибку, не информировав Центр об имевшем место событии и не получив из Москвы соответствующих указаний. (Через девять лет Юрченко опять будет в центре внимания ЦРУ, когда останется в США, а потом опять сменит место жительства и снова вернется в Москву.)

Нужно признать, что даже наиболее ценные агенты-двойники часто не оправдывают интенсивных усилий, необходимых для подготовки и работы с ними. Налогоплательщики по обеим сторонам Тихого океана за большие расходы получают немного. Очень часто «двойники» являются не более чем пешками или подсобным материалом в играх разведывательных служб. Наиболее известные разведывательные операции времен холодной войны были по сути играми «шпион против шпиона» и не имели прямого отношения к вопросам национальной безопасности государств. Арест Олдрича Эймса вызвал большой резонанс в США в значительной степени потому, что передаваемая им информация повлекла за собой смерть десяти агентов американской разведки. Однако, за несколькими исключениями, большинство из казненных являлись разведчиками-профессионалами, которые работали над узким кругом не очень серьезных задач, не имея доступа к важной информации в рамках КГБ, не говоря уже в масштабах страны. По сути, основная масса передаваемых Эймсом сведений касалась секретных операций ЦРУ против КГБ. Эта тема относится к случаю «вор украл у вора», что опять заставляет думать и сомневаться, а стоит ли все это десятилетий сложной и часто опасной работы и потраченных сотен миллионов долларов. Любая операция, как бы хорошо она ни была спланирована и защищена, в один момент может рухнуть, когда один человек — будь то Хансен или Пеньковский — примет решение подойти к представителю другой стороны.

2

«Как КГБ, так и ЦРУ использовали практически те же самые методы, играли на тех же самых человеческих слабостях и стремились достичь тех же самых целей. Конечно, сотрудники разведок обеих сторон воспитывались в разных системах. Средний американец и средний русский в тех же условиях ведут себя по-разному — это тем более характерно для разведчиков-профессионалов. Американцы имеют привычку широко улыбаться. Они очень громко смеются, часто неестественно. Мы не называем людей, которых только что узнали, “Майком” или “Биллом”. Мы обращаемся к человеку по имени и отчеству».

Леонид Шебаршин, бывший начальник ПГУ КГБ, работал в Индии и Пакистане в 1964–1977 гг.

«Позиция и роль ЦРУ и всего разведывательного сообщества США принципиально отличаются от “щита и меча” партии, которая управляет страной».

Джек Платт, бывший сотрудник ЦРУ

Уже много писалось об антагонизме и нелюбви друг к другу КГБ и ГРУ. Сам я не видел между ними большого соперничества. Относительно редкие интриги между двумя службами в период 50-60-х годов обычно ограничивались Москвой. На «театре оперативных действий» каждая из них занималась своим делом и обычно не мешала другой. КГБ просто не занимался военной разведкой. Поскольку их обособленность друг от друга иногда приводила к конфликтам при проведении операций и как итог — к противоречивой информации, сообщаемой в Москву, обе организации поощрялись к обмену оперативными сведениями.

В Индии ГРУ играло большую и важную роль. Советский Союз продавал стране много военной техники, и у Москвы были хорошо налаженные контакты с министерством обороны страны. Высшие офицеры аппарата военного атташе считались высокопоставленными сотрудниками советского посольства. Хотя резидентура КГБ обычно не знала, чем именно занимаются сотрудники ГРУ и с кем они встречаются, по ряду общих вопросов мы регулярно обменивались с нашими военными «соседями» информацией. Офицеры обеих резидентур с семьями часто встречались на общих мероприятиях посольства или бывали в гостях друг у друга, вместе участвовали в спортивных встречах.

Резидентом ГРУ в Индии был полковник (вскоре ставший генералом) Дмитрий Поляков, который на фоне остальных выделялся, а если точнее — сторонился контактов с сотрудниками КГБ, да и с другим персоналом, хотя жил в посольском комплексе. Всегда сосредоточенный, Поляков был обычно молчалив и спокоен. Только однажды мне удалось его увидеть возбужденным, громко ругавшим своего подчиненного.

Поляков подозревал своего заместителя в дружбе с Медяником и Шебаршиным и предупреждал его не быть с ними излишне откровенным. Я считал такое поведение резидента ГРУ одной из особенностей его характера. Если бы я знал в то время, что у него были веские причины быть осторожным. Когда я впервые увидел Полякова в 1972 году, он уже более десяти лет был агентом ЦРУ с оперативным псевдонимом «Bourbon», а также агентом ФБР («Tophat»).

Полякова завербовали в 1961 году во время его командировки в Нью-Йорке. Он имел доступ к совершенно секретным сведениям, включая проводимые ГРУ операции на территории США. Американцам Поляков передавал информацию по вопросам военного планирования, ядерной стратегии СССР, НИОКР в области создания химического и бактериологического оружия. Он также снабжал противника документами по вооружению Советской армии, в частности по противотанковым ракетным комплексам, информировал о военном положении вьетнамской Народно-освободительной армии в период вьетнамской войны, передал американцам более 100 копий секретных выпусков журнала Советской армии «Военная мысль», который публиковался для советского руководства и где обсуждались состояние, планы и стратегия Вооруженных сил СССР.

Информация Полякова о серьезных проблемах в отношениях между СССР и Китаем помогла Никсону в 1972 году совершить свой знаменитый визит в Пекин, что явилось крупной победой американской дипломатии и привело к серьезным изменениям на международной арене. Поляков также выдал противнику много наших агентов.

Переданная им информация привела к аресту шести американских и одного английского офицеров, являвшихся нашими агентами. Он выдал англичанина, сумев сфотографировать сделанные агентом снимки американских документов по управляемым ракетам. Используя полученные от Полякова фотографии, ЦРУ сумело отследить английского офицера, работающего в Министерстве авиации Великобритании. Мне не известно, пыталось ли ГРУ провести расследование причин провала столь большого числа своих агентов. Ясно одно — в ГРУ так и не смогли установить источник утечки разведывательной информации.

Сын бухгалтера, Поляков родился на Украине в 1921 году и, подобно Пеньковскому, отмечен боевыми наградами за участие в Великой Отечественной войне, сражаясь в артиллерийских частях. В 50-х годах работал в Генштабе Советской армии, после чего был отправлен в командировку в Нью-Йорк под прикрытием сотрудника ООН. Его командировка была оценена как успешная, и в конце 50-х годов он вернулся в США, на этот раз в качестве заместителя резидента ГРУ. После того как он начал работать на американцев, он побывал в Бирме, затем в Индии, в 1974 году ему присвоили звание генерала.

Поляков работал на американцев в течение 18 лет, пока в 1978 году он не попал под подозрение. В тот год сведения о его шпионской деятельности, а также о другом американском агенте под оперативным псевдонимом «Федора», были умышленно «слиты» в средства массовой информации США Энглтоном, который считал, что эти два агента были подставами советской разведки. Вскоре после этого случая американский журналист Эдвард Эпштейн опубликовал книгу о Ли Освальде. В ней подтверждалась информация Энглтона, полученная журналистом от его источников в ЦРУ и ФБР. Скрывавшийся под псевдонимом «Федора» советский разведчик Алексей Кулак к тому времени уже умер, но книга Эпштейна помогла его разоблачить. (Известный по документам ЦРУ как «Scotch», Кулак был офицером советской научно-технической разведки (НТР), которому за доблестные операции в Великой Отечественной войне было присвоено высокое звание Героя Советского Союза.)

Подозрения относительно Полякова нашли подтверждение в 1979 году, когда сотрудник нью-йоркского отделения ФБР передал через Амторг (советская торговая организация, должности в которой активно использовались в качестве прикрытий как КГБ, так и ГРУ) секретный список советских дипломатов, которых американцы подозревали в шпионской деятельности против США. Американец также передал информацию, согласно которой агентом ФБР под псевдонимом «Tophat» был Поляков. Этим американцем был молодой сотрудник ФБР по имени Роберт Хансен.

Было невозможно проигнорировать сведения, полученные от Хансена. В 1980 году ГРУ отозвало генерала из затянувшейся командировки в Дели и перевело на работу в своей штаб-квартире на Хорошевском шоссе. Он не был арестован. Хотя к этому времени различные источники указывали, что Поляков является американским агентом, руководство ГРУ отказывалось верить, что один из самых заслуженных генералов военной разведки — предатель. Хотя ГРУ положительно оценивало полученные от Хансена сведения, оно подозревало, что Хансен являлся агентом-двойником американских спецслужб. Сведения на Полякова носили косвенный характер, и у части руководства ГРУ, выступавшего за проведение в отношении генерала тщательного расследования, не было конкретных доказательств его преступления, чтобы убедить сомневающихся. Защитники генерала утверждали, что налицо попытка американцев бросить тень на ГРУ и дискредитировать его сотрудников. Более правдоподобной причиной было нежелание руководства ГРУ выносить сор из избы, если признать факт измены Полякова. По этой же причине ни о чем не было проинформировано и КГБ.

Поляков через свои контакты и связи в ГРУ узнал, что он находится под подозрением. Опасаясь, что ведущееся расследование может закончиться его арестом, он после возвращения в Москву из командировки вышел в отставку, а вскоре ГРУ закрыло его дело. План сработал: ГРУ его больше не беспокоило, а генерал-пенсионер спокойно жил на даче в Подмосковье. Так он прожил до новой волны разоблачений в 1986 году, когда на сцене появился Олдрич Эймс.

4 июля того года Поляков находился на даче, когда получил из ГРУ приглашение на следующий день присутствовать на торжественном собрании в честь выходящих в отставку офицеров — сотрудников Управления. У него были определенные основания ожидать своего ареста — поблизости от его дома были запаркованы две машины «скорой помощи» — явный признак, что генерал находится под наблюдением. Утром в понедельник он появился у штаб-квартиры ГРУ в полной парадной форме со всеми своими наградами на груди. Перед входом в здание он был схвачен, обыскан, с него были сняты все награды, а сам он был привезен в лефортовскую тюрьму КГБ, где обычно сидели подозреваемые в шпионаже. Генерал вскоре был расстрелян. Один из его сыновей, также являвшийся офицером ГРУ, позже кончил жизнь самоубийством.

Поляков был одним из многих американских агентов, которые были раскрыты и осуждены после вербовки нами Эймса и Хансена в «год шпиона» — в 1985 году. Однако его место особое в этом трагическом и страшном списке, поскольку никто другой из остальных не занимал столь высокого положения в иерархии советского разведывательного сообщества и никому так долго и так эффективно не удавалось шпионить в пользу нашего противника.

Случай с Поляковым был уникален, поскольку ему удалось, сотрудничая с ФБР, избежать ареста в течение долгих двадцати пяти лет. Это к вопросу о профессионализме работавших с ним сотрудников спецслужб США и неэффективности советских органов безопасности.

Подобно Пеньковскому, Поляков на Западе подается как «настоящий патриот» России, который считал, что власть в стране узурпировала Коммунистическая партия. Как и Пеньковский, он якобы пересмотрел свои идеологические позиции, когда работа в ГРУ и за рубежом открыла ему глаза на истинную сущность системы, которую он защищал во время войны. Такой точки зрения он придерживался, сотрудничая с ЦРУ и ФБР, и принципиально отказывался от предлагаемых ему денег, только иногда принимая подарки в виде охотничьего или рыболовного снаряжения.

Есть и другая схожесть в делах Полякова и Пеньковского. Мотивы их предательства сознательно упрощались в политических целях. В документах следствия по делу Полякова замалчивался один важный факт — судьба его сына. Поляков потерял веру в ГРУ и Советский Союз во время его второй командировки в США. Тогда младший из трех его сыновей тяжело заболел. Поляков попросил разрешения у резидента положить сына в одну из нью-йоркских больниц на операцию. Ему было в этом отказано. Поляков был в отчаянии, но ничего не смог больше сделать. Его сын умер. Вскоре после этого Поляков подошел с предложением о сотрудничестве к одному из своих официальных знакомых — высокопоставленному офицеру американской армии, а тот помог ему установить в контакт с ФБР.

Брент Скоукрофт, бывший советник по вопросам национальной безопасности при президенте Дж. Буше-старшем, во время конференции в 1997 году в США, в которой я принимал участие, спросил меня, почему, по моему мнению, Эймс предал свою страну и можно ли вообще предотвращать подобные случаи. Я ответил, что единственный абсолютно надежный способ добиться такого положения — это убрать из разведки всех разведчиков. Для полной гарантии безопасности разведывательной работы в этой системе необходимо исключить человеческий фактор, передав функции сбора разведывательной информации техническим средствам — спутникам, компьютерам и т. п. Однако это невозможно, поскольку этот самый «человеческий фактор» и есть наиболее важный (и пока незаменимый) компонент добычи разведывательной информации. И пока в этом процессе участвует живой человек со всеми его достоинствами и недостатками, нельзя полностью исключить угрозу безопасности разведывательных мероприятий.

Разведслужбы мира делают все, что в их силах, для предотвращения измен и предательств — сфера деятельности, которой я занимался в течение почти всего срока моей службы в разведке. Они начинают эту работу с тщательного и сложного процесса отбора кандидатов в разведку. В КГБ требования к кандидатам включали патриотизм, верность службе, преданность семье, друзьям и коллегам по работе. Маловероятно, что люди, прошедшие такую тщательную проверку на благонадежность, по ходу своей работы разочаруются в политике или идеологии своей страны просто так, по настроению или какой-то прихоти. (Правда, такого исключать тоже нельзя, но это маловероятно.) Это прежде всего относится к советскому офицерскому корпусу, который всегда рассматривали — и который себя считает — элитой советского общества. Как следствие, утверждение какой-либо разведслужбы, что ее сотрудники совершают предательство в силу идеологических причин, на деле только подкрепляет ее дезинформационную стратегию. Таким объяснением обычно стараются прикрыть мощные и широкие пропагандистские усилия, чтобы оправдать более низменные и непорядочные действия, склоняющие человека предать свою Родину. Это просто попытка показать ему, что политическая система страны, которую он выбирает, лучше той, которой он изменяет.

На практике преданность и верность меняются по гораздо менее возвышенным причинам, чем идеология, патриотизм или любовь к своей Родине. Часто это просто жизненные обстоятельства, исправить которые не в состоянии ни резиденты, ни руководители в Центре. Например, соперничество, которое процветает среди коллег по работе, либо несправедливое распределение наград или других поощрений. Тот же Поляков остался один на один со своей бедой, когда его начальство не разрешило ему положить сына на операцию в американскую больницу. Этот бессердечный поступок в итоге побудил генерала отомстить своей стране.

Как правило, шпионы, концентрируя внимание на своих личных делах, ставят их во главу угла, а не политические проблемы. Большинство из них искренне не хотят предавать свою страну и даже не считают себя изменниками. Они просто хотят быстро решить возникшую перед ними проблему или удовлетворить жгущую их изнутри очередную амбицию, а шпионаж представляется им лучшим способом этого добиться. Один из стимулов выбора такого способа решения — деньги. Другой мотив — желание доказать себе собственную значимость, как это было в случае с Пеньковским, а спустя двадцать лет — с Олдричем Эймсом и Робертом Хансеном.

Ход мыслей потенциального агента примерно таков: «Я хороший офицер разведки и занимаюсь нужным и полезным делом. Но мой начальник — скотина и не ценит мою работу. Он любит, когда ему люкут одно место, а я ему не нравлюсь, потому что я честный человек». Вполне вероятно, что начальник и взаправду порядочная свинья. Но возможно, что у этой свиньи есть вполне объективные причины недолюбливать своего подчиненного. Может быть, недовольный сотрудник — лентяй или злоупотребляет алкоголем. Факты таковы, что потенциальные предатели, верно это или нет, часто чувствуют себя несправедливо обиженными.

Измена и предательство существовали со времен зарождения цивилизации. Знаменитый китайский философ Сан Цу, живший за 400 лет до нашей эры, посвятил шпионажу отдельную главу в своем исследовании «Искусство войны». Позже, когда шпионаж как инструмент вошел в практику международных отношений, было разработано и получило распространение и его идеологическое обеспечение. Очевидно, что предательство и измена останутся столь же значимой угрозой для разведслужб мира, как это было во времена холодной войны, пока общество не избавится от иллюзии, будто их причины кроются в идеологической сфере, — другими словами, пока люди не перестанут верить басням, которыми их пичкают, в том числе сами разведслужбы. До тех пор, пока наказание за шпионаж остается не слишком суровым — тюремное заключение на несколько лет (правда, в СССР дело обычно кончалось смертной казнью), у шпионов значительно больше мотивов продолжать шпионить, а не остановиться и признаться в содеянном, пока дело не зашло чересчур далеко. Побуждая Эймса на выдачу еще большего числа агентов ЦРУ, работающих на территории СССР, я периодически напоминал ему о риске, которому он подвергался, сотрудничая с КГБ, и давал ему время, чтобы он осознал разницу в возможных для него последствиях между тем, что он делает сейчас, и тем, что делал раньше. Фактически, оказавшись в безвыходном положении, он предпочел защитить себя, пойдя дальше и тем глубже увязнув в сетях шпионажа, а не ища путей и возможностей выхода из игры.

Глава V

Интриги в Ясенево

1

В 1975 году я вернулся домой. Меня произвели в полковники и назначили заместителем начальника европейского отдела управления «К» ПГУ. Я подчинялся Олегу Калугину, который после возвращения из Вашингтона стал начальником управления. Моя новая должность означала еще один шаг вверх по служебной лестнице. Теперь я руководил контрразведывательными операциями против ЦРУ на всем Европейском континенте, включая входящие в советский блок страны Восточной Европы. Мне предстояло заниматься важной работой в Центре, борясь против «главного противника» в тылу его основных союзников, в частности Великобритании, Франции и Западной Германии.

Мой кабинет находился в новом здании ПГУ на окраине Москвы, в микрорайоне Ясенево, куда главк переехал тремя годами ранее, в 1972 году. Там были построены 20-этажное служебное здание с несколькими расходящимися от него крыльями, просторный конференц-зал, большой спортивный комплекс с плавательным бассейном и теннисными кортами. Вокруг был большой и красивый парк. Несмотря на ряд недоработок строителей, в частности плохо работающую систему кондиционирования воздуха, здесь были созданы гораздо более комфортабельные условия работы по сравнению со старыми служебными помещениями на Лубянке.

В ПГУ произошли большие изменения. В соответствии с приказом председателя КГБ Ю. Андропова по усилению борьбы с разведками основных капиталистических стран был значительно увеличен штат и расширены задачи управления «К». Знакомясь с состоянием дел в моем подразделении, я понял, что предстоит еще многое сделать, чтобы наши контрразведывательные мероприятия в Европе стали более эффективными. В большинстве европейских резидентур работа против ЦРУ не являлась приоритетной, некоторые из них даже не имели агентурных возможностей, через которые можно было бы получить оперативную информацию об американской разведке. Вместо этого резидентуры концентрировали свои усилия по агентурному проникновению в страны, где они находились. Исключениями являлись наши точки в Бонне и Карлсхорсте (пригород Берлина), в основном благодаря большому числу работающих здесь наших сотрудников и хорошо налаженному сотрудничеству с руководством Штази — Министерства государственной безопасности ГДР.

Я начал выезжать в командировки в резидентуры, работу которых курировал отдел, чтобы активизировать их усилия против ЦРУ, в частности против оперативных мероприятий американцев по вербовке советских граждан, находящихся в Швейцарии, Западной Германии и Греции. В странах советского блока степень сотрудничества КГБ с их разведслужбами и доверия между нами были разными и в основном определялись состоянием отношений с соответствующими странами. У нас были тесные рабочие контакты с болгарами, мы уважали чехов и словаков и имели весьма прохладные отношения с поляками. Сотрудничество с разведкой ГДР, возглавяемой легендарным Маркусом Вольфом, было выше всех похвал. Наши немецкие друзья были профессионалами высокого класса, уделявшими внимание мельчайшим деталям при планировании и проведении оперативных мероприятий. Они имели отличную агентуру и связи и делились с нами ценной информацией по НАТО, планам и действиям секретных служб США, в частности ЦРУ. Я регулярно выезжал в Берлин для участия в совместных операциях Штази — КГБ.

Позднее в американской прессе утверждалось, что сотрудничество между двумя разведслужбами было настолько тесным, что анализ архивов Штази, проведенный американцами после развала ГДР, позволил ЦРУ в 1994 году разоблачить Эймса. Этого никак не могло случиться. Несмотря на необычайно тесные связи с разведкой ГДР, мы никогда не раскрывали личных данных на своих агентов, по которым их можно было бы выявить, даже своим сотрудникам, не имеющим на это служебной необходимости, а тем более иностранным партнерам. Оперативные дела на ценную советскую агентуру велись в строжайшей секретности. КГБ часто делился с восточными немецкими коллегами своей агентурной информацией, не называя источников ее получения, поэтому в архивных делах Штази просто не могло быть документов, которые прямо или косвенно свидетельствовали бы о наличии у советской разведки агента внутри ЦРУ.

В середине 1977 года я получил от наших восточногерманских коллег уведомление, что один объект оперативной разработки по периоду моей работы в Бейруте находится в командировке в Бонне. Это был «Марс» — сотрудник ЦРУ, который пользовался конспиративной квартирой, где мы установили оперативную технику, позволявшую нам контролировать встречи американца с его агентурой. Нам тогда не удалось использовать эту информацию. Похоже, теперь настало время это сделать.

Ошибка «Марса» — недоработка, которой, если говорить объективно, «грешили» и другие сотрудники резидентуры США в Бейруте, — состояла в том, что он не уделял серьезного внимания проверке своей конспиративной квартиры на «чистоту» — отсутствия там техники противника. Можно было попытаться завербовать «Марса», используя компрометирующие его материалы. Существовала вероятность, что он предпочтет пойти на сотрудничество с нами, чем рисковать, что его оперативные недоработки станут известны начальству и могут негативно сказаться на его карьере или даже повлечь за собой более серьезные неприятности. Мое предложение было поддержано Калугиным, а затем утверждено руководством главка.

Бонн вовсе не был подходящим местом для вербовки сотрудника ЦРУ. Если бы американец сообщил о вербовочном подходе к нему, это могло грозить мне, учитывая самые тесные отношения США с их верным союзником по НАТО, самыми серьезными последствиями, вплоть до ареста. Ситуация осложнялась и тем, что никто в боннской резидентуре не знал «Марса» в лицо, а это затрудняло установление с ним первого контакта. Мне предстояло импровизировать на месте в надежде установить с ним контакт на каком-либо дипломатическом приеме или в другом месте.

Прибыв в Бонн, я стал тщательно просматривать списки участников и приглашенных на разные светские и общественные мероприятия, проводимые в городе. Три недели прошли впустую, и я уже начал сомневаться в целесообразности задуманной операции, как однажды его фамилия оказалась в числе приглашенных на какую-то презентацию, устраиваемую одной американской фирмой в ресторане. Появившись там в назначенный день в качестве сотрудника МИД СССР под вымышленной фамилией, я через некоторое время увидел несколько постаревшего «Марса» и, после нескольких маневров и промежуточных бесед, приблизился наконец к нему и завязал разговор на нейтральную тему международных отношений. Светловолосый американец, на вид около сорока лет, среднего роста, коренастый, оказался разговорчивым собеседником. Когда в конце беседы я предложил еще раз встретиться, он с готовностью согласился. Договорились увидеться в моем отеле.

Прошло два дня. В назначенный час я спустился в холл для встречи моего гостя. Как всегда в преддверии такого острого момента, как вербовочная беседа, я немного нервничал и был возбужден. Вербовка «в лоб» является одной из самых рискованных разведывательных операций, подвергая как сотрудника, так и объекта вербовки большим нервным стрессам. Даже при успешном завершении работа с такими агентами требует от разведки повышенного внимания и неослабевающего давления. Когда у такого агента появляется возможность оборвать контакты с разведкой, например при переезде на другое место работы или из-за нарушения по какой-то причине связи, он очень часто ею пользуется.

«Марс» пришел, как и обещал. Он казался довольным, что познакомился с советским дипломатом. Мы поднялись в мою комнату и сели в кресла за небольшой столик. Я предложил виски, американец не отказался. Мы выпили, затем продолжили беседу, коснувшись некоторых проблем мировой политики и поговорив о том, чем достопримечателен Бонн и что тут надо бы посмотреть. Затем я перешел к делу.

— Я хотел бы Вам объяснить истинную причину моего нахождения в Бонне. Я приехал, чтобы сделать Вам от имени моей страны предложение, которое, возможно, Вас заинтересует. Пожалуйста, поймите, я делаю это из самых дружеских побуждений.

Лицо «Марса» оставалось непроницаемым, и он молчал. Я продолжал:

— Мы располагаем сведениями о вашей работе в Бейруте.

Было вполне вероятным, что «Марс» и раньше мог подозревать во мне офицера КГБ и даже мог ожидать подобного развития событий. Но для него оказалось полной неожиданностью, что мне известно, чем он занимался в Ливане. Тем не менее, он быстро оправился от этого, очевидно, решив понять, куда ведет весь этот разговор и как он может его использовать в своих целях.

— Я не думаю, что тот факт, что я работаю в американской разведке, характеризует меня с плохой стороны, — заметил он с сарказмом.

— Да, Вы правы, являться сотрудником ЦРУ еще не означает быть плохим человеком вообще. Но мы о Вас знаем кое-что еще. Я не хочу усложнять вашу жизнь, я просто хочу сделать Вам предложение. Мы можем сейчас все обсудить и прийти к оптимальному решению, чтобы у Вас не было никаких неприятностей на работе.

— Я не понимаю, о чем Вы говорите, — ответил «Марс».

— А как отнесется ваше начальство к тому факту, что Вы раскрыли данные на агентуру ЦРУ? — я продолжал атаку.

«Марс» молчал, пытаясь сохранить невозмутимый вид и выдержку.

— Давайте взглянем на доказательства, — продолжал я, взяв в руки приготовленную папку.

Я достал фотографии, сделанные в конспиративной квартире, которую «Марс» использовал в Бейруте. Там были снимки и внутренней обстановки, и крупные планы установленной видео- и звукозаписывающей аппаратуры.

Лицо «Марса» побледнело. Он молча начал перебирать фотографии, а я представил себе, как он сейчас мысленно возвращается к прошлым событиям в квартире, оценивая возможный ущерб, нанесенный ЦРУ нашей оперативной техникой. Он выпрямился в кресле.

— Вы правы, это серьезно. И для меня, и для всего Управления.

Я молчал. Нанеся удар, я теперь хотел немного разрядить обстановку. Теперь настала очередь «Марса» решать, что делать дальше. Он смотрел вниз, на пол.

— Я не могу сотрудничать с вами, — наконец сказал он после долгого молчания. — Я был всегда верен моей стране и ЦРУ. Я люблю свою семью. Это основные мотивы всего того, что я делал и делаю, и я не могу пожертвовать ими — даже если я должен заплатить за мои ошибки моей работой в Управлении.

Я был более-менее готов к подобному ответу. Да, мы были с ним на разных противоборствующих сторонах и каждый защищал безопасность своей страны, но мы полностью поняли друг друга, как это могут делать только коллеги по ремеслу. Несмотря на тот факт, что неотъемлемой частью нашей работы являлся и остается обман, мы могли сейчас позволить себе быть друг с другом относительно откровенными.

Однако как я ни старался убедить американца, что ему лучше согласиться работать на нас, чем разрушить свою долгую карьеру в ЦРУ, он продолжал отказываться, повторяя, что, несмотря на серьезность своей ошибки, он не пойдет на предательство.

— Работа на вас будет равносильна подписанию себе смертного приговора, — сказал он. — Если я соглашусь работать на КГБ, ЦРУ узнает об этом через несколько дней.

Беседа с американцем продолжалась несколько часов. Когда он наконец поднялся и стал уходить, я пожелал ему и его семье всего хорошего.

О моем подходе к нему «Марс» поставил в известность свое руководство в ЦРУ. К счастью для меня, я сумел вернуться в Москву без осложнений. Но все это время я оставался заинтригован произнесенной им фразой: ЦРУ узнает о моей вербовочной попытке через «несколько дней». Я упомянул об этом в моем отчете и затронул эту тему в разговоре с Калугиным. По его мнению, «Марс» сказал это для «красного словца». ЦРУ не располагает источниками для такого рода сведений, продолжал Калугин, он просто блефовал, чтобы от него отстали. Мне понадобилось еще восемь лет, чтобы понять, что «Марс» ничего не приукрашивал. Пока Эймс и Хансен не стали с нами сотрудничать, никто и предположить не мог, как глубоко и массивно могло ЦРУ проникнуть в структуру советской разведки.

Несмотря на неудачу с «Марсом», в главке положительно оценили мою командировку в Бонн. Установка необнаруженной техники подслушивания в конспиративной квартире ЦРУ в Бейруте продемонстрировала американцам наши возможности. Теперь они должны были ломать голову, как долго эта техника там находилась, кто из их агентов был раскрыт и сколько разведывательных операций ЦРУ нам удалось нейтрализовать.

2

Дипломатические осложнения и скандалы являются неотъемлемой частью деятельности разведки. Большинство из них не очень серьезны и вскоре утихают. Но мы иногда сознательно подогревали ситуацию, чтобы досадить противнику. Для этого использовались различные способы, например «сливание» в средства массовой информации недостоверных сведений, высылка из страны иностранных дипломатов и пр. Подготовкой и распространением дезинформации — а это одно из налаженных направлений деятельности КГБ — занималась служба «А» ПГУ. «Черные» технологии этого подразделения включали распространение компрометирующих сведений на западных политических и общественных деятелей, сотрудников разведок и т. п. через советские и иностранные средства массовой информации. Хотя контрразведка сама редко принимала участие в такого рода «очернительных» операциях, мы часто выходили с предложениями об их проведении.

Летом 1977 года я был делегирован от ПГУ в оргкомитет по подготовке международной конференции ЮНЕСКО, которая должна была состояться в октябре в Тбилиси. Москва хотела, чтобы это важное для имиджа СССР мероприятие прошло гладко и без проблем.

В ответ на разосланные во все резидентуры запросы Центра по сбору сведений на участников конференции наша парижская точка сообщила, что американскую делегацию будет возглавлять высокопоставленный дипломат Константин Варварив — представитель США в ЮНЕСКО. Несколько советских дипломатов в рамках своих служебных функций встречались с Варваривом и ничего заслуживающего нашего внимания о нем сказать не могли — кроме, как оказалось, одной детали. В разговоре с одним нашим агентом американец как-то упомянул, что он родом из Западной Украины. После окончания войны он выехал в США, окончил там колледж, стал американским гражданином, а затем был принят на работу в Госдепартамент.

В рамках так называемого пакта Молотова-Риббентропа 1939 года к Советскому Союзу отходила часть Западной Украины, где преимущественно проживали католики и где было очень сильно влияние католической церкви. Москва столкнулась здесь с серьезным сопротивлением со стороны местного населения, и пришлось принять определенные карательные меры для подавления протестов и выступлений как политического, так и религиозного характера. С началом войны украинские националисты тесно сотрудничали с немцами, что, однако, не спасло мирных жителей от грабежей, убийств и других карательных операций фашистов.

Служба «А» подняла личные дела ряда советских эмигрантов, которые со временем сделали карьеру и заняли определенное положение на Западе. Идея заключалась в том, чтобы показать широкой международной общественности, что в то время как многие западные страны, в первую очередь Соединенные Штаты, формально осуждают нацизм, фактически они оказывают помощь и содействие бывшим фашистским пособникам и коллаборационистам. Варварив стал одним из объектов нашей кампании. Мы решили оказать на него давление. Если американец согласится сотрудничать с разведкой, мы пообещаем оставить его в покое. Мы отдавали себе отчет относительно небольших шансов на успех нашей акции, но, даже если так и произойдет, по крайней мере его прошлое будет раскрыто и он будет дискредитирован.

Я послал запрос на Украину, и наши коллеги раскопали некоторые сведения на семью Варваривов, указывающие, что ее члены во время войны сотрудничали с немцами. В частности, глава семьи и его сын воевали на стороне немцев против Советской армии и были убиты. Какой-то дополнительной информации о другом сыне, который мог сбежать на Запад, обнаружить не удалось, поэтому я отправил сотрудника отдела в небольшой городок на Западной Украине, где до войны проживала семья Варваривов, чтобы он на месте попытался найти что-нибудь еще. Другой оперработник выехал в Париж. У нас было мало времени, чтобы найти до открытия конференции что-либо существенное, но неожиданно наш сотрудник на Украине обнаружил в архивах данные на людей с фамилией Варварив. В семье действительно было двое сыновей и дочь, отец и старший сын погибли во время отступления немцев в 1944 году. С ними на запад ушел и младший сын. Дочь, которая была от рождения глухой, осталась с матерью на Украине. Это было все, что удалось отыскать. Не было найдено никаких документов, подтверждавших, что младший из Варваривов и есть Константин Варварив, представитель США в ЮНЕСКО.

Я доложил собранную информацию начальнику ПГУ В. Крючкову, который после ознакомления с документами согласился с нашими предложениями по вербовочному подходу к Варвариву в Тбилиси. Это было поручено сделать мне. Поскольку мы не были полностью уверены в точности полученных сведений, мне не оставалось ничего другого, как импровизировать. В ведущейся между двумя странами пропагандистской войне компрометация высокопоставленного представителя США рассматривалась как успех, поэтому сама попытка это сделать была бы уже почти победой. ПГУ информировало о намеченной операции председателя КГБ Грузии Алексея Инаури, и за три дня до начала конференции я вылетел в Тбилиси.

В городе еще стояла солнечная и теплая погода. Перед тем как осмотреть отель «Интурист», где был зарезервирован номер для американца, я заехал в штаб-квартиру грузинских коллег, чтобы вместе с ними обсудить детали намеченной операции. За день до открытия конференции я доложил Инаури наш план. Руководитель грузинских чекистов был известен своей дисциплиной и требовательностью. КГБ Грузии по праву считался одним из лучших республиканских органов государственной безопасности. Поэтому я был ошарашен, когда, одобрив план действий, генерал вдруг предложил нечто необычное.

— Послушай, да черт с ним, с этим планом, — сказал он. — А чего мы будем ждать? Давайте его сразу арестуем как нацистского приспешника.

Да, мы все были возбуждены предстоящей операцией, но южный темперамент грузина приподнял его несколько выше, чем надо, над грешной землей.

— У нас нет на этот счет достоверных сведений, — осторожно ответил я и повторил то, что только что докладывал. — Сначала нам нужно убедиться, что это именно тот человек, который нам нужен.

— Ладно, давай, действуй, — к моему облегчению, проворчал Инаури. Последняя преграда была преодолена, я мог начать действовать.

Варварив прибыл в Тбилиси на другой день вместе с большинством остальных участников конференции. Начиная от аэропорта он находился под постоянным наблюдением. Американец принял активное участие в первом дне заседаний, все на конференции шло, как было запланировано. Вечером я решил начать наше наступление.

Где-то за час до полуночи Варварив вернулся в свой номер в отеле. Через несколько минут я постучался в его дверь. Представившись на английском языке офицером Комитета государственной безопасности, я назвал свои вымышленное имя и фамилию. Дверь открылась. Передо мной стоял стройный человек с вьющимися волосами. Я потребовал у него паспорт, который он мне сразу вручил, затем спросил его, кто он такой.

По его внешнему виду нельзя было понять, был ли он взволнован или напуган.

— Я сотрудник Госдепартамента США, — сказал он твердым голосом, показывая, что он владеет ситуацией и с ним шутить не рекомендуется.

— Известно ли Государственному департаменту Соединенных Штатов о вашем прошлом? — строго спросил я.

— Что Вы хотите этим сказать? — с негодованием спросил Варварив.

— Знают ли в Госдепартаменте, что во время войны Вы сотрудничали с немцами?

— Я — что? Я не понимаю, о чем Вы говорите.

Однако его недоумение было каким-то неправдоподобным.

— Неужели Вы думаете, что правительство США так легко все это воспримет? — продолжал я. — У нас есть неопровержимые доказательства. Не имеет смысла что-либо отрицать. Мы знаем, что ваша семья помогала фашистам.

— Какой вздор! Вы меня с кем-то путаете. Я больше не хочу с Вами разговаривать. Пожалуйста, покиньте мой номер.

Он подошел к кровати и лег.

— Вы не должны так себя вести.

С решительным видом я сделал несколько шагов вперед.

— Вам бы следовало быть более покладистым, если Вы хотите себе добра.

Американец держался своей линии поведения.

— Вы нарушаете дипломатический протокол, — повышая голос, сказал он. Его лицо покраснело. — Я обладаю дипломатическим иммунитетом, и у Вас могут быть большие неприятности.

Он встал с постели.

— Я их не боюсь. Иначе я бы не был здесь. Все, в чем я заинтересован, это установление справедливости.

Нельзя было понять, вызвано ли было такое его поведение тем обстоятельством, что он не виновен в том, в чем его обвиняют, или он что-то от нас скрывает. А мне нельзя было уйти, не выяснив это.

— Мы хотим, чтобы Вы были наказаны как человек, сотрудничавший с нацистами, — произнес я.

— Убирайтесь! Что вообще вы все можете мне сделать? Я — гражданин Соединенных Штатов и не должен выслушивать этот бред!

Пришло время нанести запрещенный удар.

— Жаль, что Вы такой упрямый. В нашем арсенале есть и другие средства. Не забывайте, что ваша сестра все еще живет на советской территории.

Варварив на мгновение замолчал, затем засмеялся.

— Вот тут вы ошиблись. Моя сестра живет в США.

Возможно, он подумал, что побил мою козырную карту, если его сестра тоже эмигрировала, — факт, о котором нам не было ничего известно. Однако тут американец совершил оплошность: невольно признав, что у него есть сестра, он тем самым подтвердил, кто он есть на самом деле. С новой силой я продолжил атаку.

— Допустим, ваша сестра вне нашей досягаемости. Но не забывайте, что Вы сами находитесь на советской территории.

Варварив понял свою ошибку и изменил тактику.

— Послушайте, я был очень молод в то время, — с определенным раскаянием в голосе сказал он. — Я не понимал, что я делаю. Я не осознавал, за что выступала каждая сторона. Во всяком случае, я не принимал никакого участия в борьбе с партизанами.

Он начал нервно шагать по комнате.

— Хорошо, давайте подумаем, что можно сделать, — ответил я, чувствуя, что наступил кульминационный момент встречи.

Я сказал, что Госдепартамент никогда не узнает о его прошлом, если Варварив согласится сотрудничать с КГБ.

Дальнейший разговор с ним продолжался до 4 часов утра. Американец в конце согласился начать работать с нами, но сказал, что он очень устал и предложил продолжить беседу днем. Я понимал, что если я сейчас покину его номер, то буду только наполовину уверен в успехе вербовки, хотя уже чувствовал себя победителем. Честно говоря, я не ожидал, что наша беседа зайдет так далеко. Хотя я не получил от Варварива окончательного согласия на сотрудничество с нами, мне удалось «дожать» американца — признать его прошлое. Если вербовка сорвется, мы, тем не менее, сможем его дискредитировать. Даже если он сообщит в Госдеп о вербовочном подходе, мы пойдем на обнародование собранных нами компрометирующих его сведений. В любом случае у Варварива будут серьезные неприятности.

Я покинул номер, чтобы дать дипломату немного поспать. Утром он пришел на запланированное заседание конференции, внешне все выглядело нормальным. Около обеда я получил срочный звонок из Москвы, и мне сообщили, что посольство США направило в МИД ноту протеста по поводу попытки шантажа американского дипломата в Тбилиси. Варварив все же решил не идти на сотрудничество с нами, но все, что с ним произошло, стало достоянием гласности и привело к скандалу. В Москве посол США Малкольм Тун выступил с заявлением, осуждающим провокацию против Варварива, и потребовал срочной встречи с официальными представителями МИД.

Как только стало ясно, что Варварив информировал Госдепартамент о попытке его вербовки органами КГБ, Центр запустил советскую пропагандистскую машину. В нашей прессе была опубликована серия статей, обвиняющих США в беспринципности и ханжестве, поскольку они не гнушаются использовать на высоких государственных постах людей, сотрудничавших в годы войны с нацистами. Одновременно в средствах массовой информации США вовсю публиковались протесты по поводу провокаций КГБ против американских дипломатов.

В принципе, такая реакция ожидалась. Что явилось для нас неприятным сюрпризом, так это реакция на инцидент различных отечественных ведомств и организаций. Министерство иностранных дел выступило с резкой критикой действий КГБ, заявив, в частности, что наша основная ошибка состояла в проведении секретной операции в период, когда советское правительство большое внимание уделяет разрядке напряженности с Западом. Крючков получил выговор. В главке замерли — сейчас полетят головы, первой, естественно, будет моя. Заместитель председателя КГБ Георгий Цинев приказал подготовить подробный отчет о случившемся, пообещав сурово наказать виновных. Особое негодование у него вызвало то обстоятельство, что его — куратора советской контрразведки — не информировали о намеченной операции. Однако, когда затребованный отчет был подготовлен и доложен ему, было уже поздно наказывать якобы провинившихся. Крючков и Калугин в определенной степени «прикрыли виновников», послав меня и заместителя начальника управления «К» Николая Лукова, курировавшего операцию, в командировку в Берлин на время, пока улягутся страсти. Конечно, я был признателен за их защиту. Ко времени, когда мы через две недели вернулись в Москву, уже появились новые проблемы и дела, которыми надо было заниматься, и этот инцидент потихоньку отошел на второй план, а потом и вовсе был забыт.

Американцы, тем не менее, направили в МИД еще несколько нот протеста. Мы им ответили, опубликовав книгу, где был документирован ряд случаев сотрудничества с нацистами лиц, проживающих и занятых на государственной службе в западных странах. Само собой разумеется, среди них был и господин Вар-варив. Книга была переведена на несколько иностранных языков и опубликована за рубежом. Через некоторое время Вашингтон, очевидно, несколько остыв, предложил нашему МИД прекратить эту пропагандистскую войну, однако КГБ продолжал атаку. Следует подчеркнуть, что по большому счету речь шла не только и не столько о наказании нацистских пособников. Данный случай представлял собой типичную операцию органов безопасности страны, преследовал четко определенные цели и привел к нужному результату. В конце концов Госдепартамент США первым прекратил боевые действия. Присутствие Варварива в ЮНЕСКО негативно отражалось на репутации Соединенных Штатов, и он через некоторое время был оттуда убран.

3

«Олег Калугин напоминал бегуна-рекордсмена. За шесть лет он преодолел стремительный путь — от студента, стажировавшегося в Америке в 1958 году по программе международных обменов США-СССР, до заместителя резидента в 1965 году. Практически невозможно за это время стать одним из руководителей резидентуры в столице “главного противника”. Но Олег сумел это сделать: он крупномасштабно мыслит и умеет претворять свои замыслы. Он очень эффективный офицер разведки».

Дэвид Мейджор, специальный агент ФБР в отставке, бывший руководитель контрразведывательных операций в Совете национальной безопасности при президенте США

«Олег Калугин — предатель и кусок дерьма. Он продал свою страну американцам».

Леонид Шебаршин, бывший начальник ПГУ КГБ СССР

После окончания разведшколы в Ленинграде Олег Калугин в 1958 году был в числе первых советских аспирантов, обучавшихся в Колумбийском университете в Нью-Йорке в рамках так называемой «фулбрайтовской» (по имени американского сенатора) программы обменов молодыми учеными между США и СССР. После этого он был направлен в оперативную командировку в Нью-Йорк, где успешно работал в качестве корреспондента московского радио, освещая в основном деятельность Организации Объединенных Наций. Являясь в 1965–1970 годах сотрудником линии «ПР» вашингтонской резидентуры, он в рамках своего прикрытия имел доступ к серьезным представителям американской политики и средств массовой информации. В частности, Калугин регулярно встречался с такими «зубрами» журналистики и политики США, как Уолтер Липпман, Джозеф Крафт, Роберт Кеннеди, сенатор Уильям Фулбрайт и др. В СССР его статьи о Соединенных Штатах пользовались успехом.

У Калугина сложились хорошие отношения с вашингтонским резидентом Борисом Соломатиным. В 1970 году он был вынужден вернуться в Москву после статьи американского журналиста Джека Андерсона, где он изобличался как сотрудник КГБ. По рекомендации Соломатина Калугина направили работать в управление «К» ПГУ, которое через некоторое время он возглавил, а вскоре стал одним из самых молодых генералов Комитета государственной безопасности.

Я редко встречался с моим старым приятелем, пока в 1975 году не вернулся в Москву из командировки в Индию и не стал работать в управлении «К». Являясь моим прямым начальником, Калугин контролировал все мои оперативные мероприятия, часто мы разрабатывали их вместе. Он редко вмешивался в мою работу и обычно поддерживал мои действия. Однако затем наступили трудные времена.

Когда Калугин находился в своей первой командировке в Нью-Йорке, в 1964 году сбежал к американцам офицер КГБ Юрий Носенко. С тем чтобы избежать возможных провокаций со стороны противника, Центр прервал командировки и вернул в Москву многих сотрудников различных резидентур. В их числе оказался и Калугин (я был по этой причине отозван из Австралии). Он незадолго до этого завербовал своего первого агента, американского ученого русского происхождения по имени Анатолий Котлобай, который передавал нам образцы твердого ракетного топлива. Котлобай сотрудничал с нами под оперативным псевдонимом «Кук». Через некоторое время у ФБР появились подозрения относительно «Кука», и за ним было установлено наблюдение. Почувствовав это, агент спешно покинул Нью-Йорк, вылетев во Францию, рассчитывая, что вряд ли французы выдадут его американцам, а через некоторое время оказался в Москве.

«Куку» потребовалось немного времени, чтобы разочароваться жизнью в СССР, а затем он начал открыто критиковать порядки в стране, где был построен «рай для простого человека». Его брюзжание почему-то не понравилось властям. Вскоре Второй главк начал расследование, заподозрив, что американский ученый в действительности является агентом-двойником и работает по заданию ЦРУ. Правда, ВГУ так и не удалось найти каких-либо серьезных доказательств этого, тем не менее фортуна все же изменила «Куку» — он был уличен в спекуляции валютой. Агент был арестован и получил восемь лет тюрьмы.

Будучи убежден, что его бывший агент не является подставой ЦРУ, Калугин в 1979 году решил с делом «Кука» апеллировать непосредственно к Ю. Андропову. У Калугина были неплохие отношения с председателем КГБ, но этого оказалось недостаточно, чтобы убедить того в полной невиновности агента. Тем не менее, Андропов разрешил Калугину самому допросить «Кука». Когда в назначенный день Калугин увидел человека, которого он завербовал около двадцати лет назад, агент повел себя как одержимый. Он яростно кричал на Калугина, упомянув, среди прочего, что проклял тот день, когда они познакомились. Калугин, тем не менее, покинул встречу, окончательно убежденный, что агент не работает на ЦРУ.

Этот случай, однако, не развеял тучи, которые начали сгущаться над головой Калугина. Молодой, стремительно делающий карьеру генерал быстро наживал врагов среди руководства ПГУ, в первую очередь это касалось В. Крючкова — начальника главка и доверенного лица Ю. Андропова. Крючков работал в посольстве СССР в Будапеште в период венгерских событий 1956 года, когда Андропов был там советским послом (в определенной мере этот опыт предвосхитил и оказал влияние на позицию Андропова в будущем, когда он в качестве одного из руководителей СССР боролся с критиками советского режима).

У не всегда сдержанного и прямолинейного Калугина не сложились отношения с Крючковым, о котором он в узком кругу отзывался как о «сером безликом карьеристе». Со своей стороны, Крючкову очень не нравилось, что у Калугина были хорошие отношения с Григорием Григоренко, бывшим (до Калугина) начальником управления «К» ПГУ, который теперь стал начальником Второго главного управления КГБ. Крючков рассматривал дружбу этих двух людей как угрозу своему полному контролю над ПГУ. Так называемая «старая гвардия» главка считала Калугина человеком с авантюристическими наклонностями и повадками «плейбоя», что в итоге делало непредсказуемым его поведение. Поэтому, когда в ПГУ поползли слухи о том, что не только «Кук», но и сам Калугин был американским агентом, Крючков ничего не предпринял, чтобы их прекратить.

В этой ситуации Калугин снова попытался заручиться поддержкой Андропова. Тот посоветовал Калугину не обострять ситуацию и предложил ему определенное время поработать в Ленинграде, где он мог бы расширить свой оперативный кругозор, пополнив его опытом работы во внутренней контрразведке. Калугину не оставалось ничего, как согласиться, и в декабре 1979 года он выехал в Ленинград, став первым заместителем руководителя КГБ области, штат которого насчитывал несколько тысяч офицеров. Приняв предложение Андропова, Калугин рассчитывал вернуться в Москву через год. Но у Крючкова на этот счет было свое мнение, а продолжающаяся критика Калугина в его адрес только играла Крючкову на руку. Обосновавшись в бывшей столице Российской империи, Калугин был поражен степенью неэффективности органов внутренней контрразведки. Вначале он думал, что его статус и опыт работы будут способствовать реализации его критических замечаний и предложений по совершенствованию работы. Но все получилось с точностью до наоборот, несмотря на его обращения в партийные структуры области и даже личное письмо М. Горбачеву, избранному в 1985 году генеральным секретарем ЦК КПСС, в котором Калугин обращал его внимание на чрезмерную роль КГБ в политической жизни страны.

В течение последующих нескольких лет у Калугина все больше обострялись отношения с властями. Одновременно он устанавливал и расширял связи с другими критиками советского режима, в частности с Александром Яковлевым, с которым он когда-то вместе стажировался в Колумбийском университете. В свое время Яковлев работал в аппарате ЦК КПСС, фактически возглавляя отдел пропаганды. Это продолжалось до 1973 года, когда он опубликовал статью, резко критикующую проводимую в стране политику антисемитизма. Сразу после публикации он был отправлен послом в Канаду, что рассматривалось как «ссылка» и отлучение от центральных органов власти. Яковлев пребывал в этом вакууме до тех пор, пока Горбачев — в то время набирающий силу член Политбюро — не познакомился с ним во время своего визита в Канаду. Вскоре он вернул Яковлева в Москву, назначив его директором престижного Института мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО) Академии наук СССР. К 1987 году благодаря своему покровителю Яковлев был уже полноправным членом Политбюро и главным идеологическим «гуру» Горбачева.

Калугину также удалось завязать тесные отношения с окружением Бориса Ельцина — в то время харизматического партийного босса Москвы, а вскоре после республиканских парламентских выборов в 1990 году — номинального руководителя Российской Федерации. Тем не менее, несмотря на активные маневры Калугина с целью вернуть свои утраченные позиции, старая система сопротивлялась новым настроениям в обществе и все еще сохраняла возможности с ним посчитаться. Крючков добился того, чтобы Калугин продолжал работать в Ленинграде, где он пробыл в общей сложности семь лет — до 1986 года.

Анатолий Киреев, сменивший Калугина на посту начальника управления «К» ПГУ после отъезда того в Ленинград, очищая, так сказать, вверенное ему подразделение от «калугинской скверны», составил список сотрудников управления, якобы так или иначе близких опальному генералу. В этом списке была и моя фамилия. Хотя в тот период это обстоятельство не сказывалось серьезно на моей работе, тем не менее факт моего знакомства с Калугиным будет с этого времени влиять на отношение ко мне руководства ПГУ.

Позже Кирпиченко в своих воспоминаниях напишет, что в период нахождения управления «К» под руководством Калугина эффективность работы внешней контрразведки заметно снизилась. Согласно Кирпиченко, Калугин не смог организовать и осуществить ни одной сколь-нибудь серьезной операции. Кирпиченко обвинил его в попустительстве; Калугин, мол, «спал» на работе, в то время как ЦРУ активно вербовало многочисленных агентов из числа советских граждан, о которых стало известно только благодаря информации Эймса и Хансена. Большая часть этих обвинений была сделана в 90-е годы, когда Калугин уже жил в США. Факты говорят об обратном: именно в период нахождения Калугина «у руля» управления «К» активизировалась работа по проникновению в разведывательные службы западных стран. Калугин имел полное право утверждать, что в период его руководства управлением контрразведывательные подразделения наших заграничных резидентур по численности своих сотрудников выросли почти вдвое и завербовали в три раза больше агентов. На своем посту он был не просто активен, он был агрессивно активен.

Если бы Калугин в действительности являлся в то время американским агентом, он бы не терял ни минуты, чтобы покинуть Советский Союз. Вместо этого с полным пониманием того, что он делает и чем это ему грозит, он занялся деятельностью, которая принесла ему только проблемы. Когда в начале 80-х годов я приехал в Ленинград в отпуск и беседовал с ним в его кабинете, находящемся в импозантном особняке на Литейном проспекте, где располагался КГБ по Ленинградской области, Калугин наконец открыто признался мне, что выслан из Москвы в Ленинград из-за подозрений Крючкова и Кирпиченко в том, что он является американским агентом. Когда я стал настаивать, чтобы он ко всему происходящему отнесся серьезно, Калугин пренебрежительно отмахнулся.

— Кирпиченко не пытается решать возникающие в процессе оперативной работы проблемы. Нет. Каждое его решение определяется только одним — как его воспримет Крючков.

Как могло случиться, что преданный партии и разведке человек — офицер, который сделал блестящую карьеру и у которого, без сомнения, было не менее блестящее будущее, — так быстро был низвержен и стал отверженным? Взлет и падение Калугина в определенном смысле были взаимосвязаны. Его заносчивость, высокомерие и агрессивность в достижении поставленных целей, упрямство и цепкость, граничащие с высокомерием, — все это явно противоречило консерватизму и руководства ПГУ, и всей власти в целом. Начиная с 1979 года Калугин ступил на путь неизбежного конфликта и разрыва отношений с КГБ. Моя дальнейшая служебная карьера пойдет по другому пути, но, тем не менее, останется подверженной влиянию «дела» Калугина.

4

За несколько месяцев до отъезда Калугина в Ленинград мы как-то разговорились с ним в его служебном кабинете.

— Ты знаешь, я хочу поехать в Вашингтон резидентом, — вдруг сказал он, искоса посмотрев на меня.

— Олег, мне это известно.

Все в главке знали, что наступило время для следующей командировки Калугина.

— Так вот, я хочу, чтобы ты туда тоже поехал. В качестве моего заместителя по линии «КР».

От такой возможности нельзя было отказываться, хотя я сомневался, что американцы дадут мне въездную визу. Им было хорошо известно, кто я такой по моим прошлым командировкам. Многие сотрудники ЦРУ, с которыми я там встречался, например тот же Хэвиленд Смит, сейчас работали в Вашингтоне и, естественно, сразу узнают о готовящемся прибыть в США новом советском «дипломате». Кроме того, мое участие в операциях с «Марсом» и Варваривом, несомненно, будет серьезным препятствием для въезда в Соединенные Штаты. Даже если каким-то образом американцы дадут мне визу, мой «послужной список» может сделать меня привлекательным объектом различного рода провокаций.

Через несколько дней после состоявшегося разговора с Калугиным Виктор Грушко, начальник 3-го отдела ПГУ, курировавшего разведывательные операции против Великобритании, вызвал меня к себе и предложил поехать резидентом в Ирландию. Для меня это было бы серьезным повышением, я переходил бы в разряд руководителей среднего звена в главке. Однако я понимал, что Калугин уже настроен на то, чтобы я поехал с ним в Вашингтон. Грушко посоветовал, чтобы я переговорил на эту тему с Калугиным, но тот настаивал на своем.

После возвращения в Москву из последней загранкомандировки серьезные перемены произошли и в моей семье. После окончания средней школы мой сын Алеша в 1976 году поступил в Московский государственный институт международных отношений — МГИМО, считающийся одним из самых престижных вузов страны. Этот факт, в частности, снимал существовавшие ранее для всей нашей семьи проблемы и неудобства, связанные с моими длительными загранкомандировками. Уверившись, что сын уже на правильном жизненном пути и стал более самостоятельным, мы с Еленой почувствовали, что у нас теперь больше свободного времени. Одним из результатов этого «открытия» явилось рождение в 1977 году второго ребенка — девочки, которую мы назвали Аленой. Теперь у меня не было серьезных личных проблем, удерживающих меня в Москве, и я был более чем готов опять очутиться на передовых рубежах разведывательной работы за границей.

В феврале 1979 года я обратился в американское посольство в Москве за двухнедельной визой в США. К моему удивлению, мне ее выдали. Я посетил Нью-Йорк и Вашингтон, все это время стараясь ознакомиться с обстановкой и быть «тише воды и ниже травы».

Атмосфера в обеих резидентурах США была довольно напряженной. В апреле 1978 года Аркадий Шевченко, высокопоставленный советский дипломат, занимавший пост заместителя Генерального секретаря ООН, сбежал к американцам после двухлетнего сотрудничества в качестве агента ЦРУ и ФБР. Как говорят, «пришла беда — открывай ворота»: через месяц, в мае 1978 года, ФБР арестовало двух офицеров линии «КР» резидентуры — Владика Энгера и Рудольфа Черняева, являвшихся сотрудниками Секретариата ООН. Им было предъявлено обвинение в получении от офицера ВМС США секретных материалов в области противолодочной обороны. Американец оказался подставой, работая под контролем ФБР и военно-морской службы расследований (Naval Investigative Service). Владимиру Зинякину, еще одному сотруднику нью-йоркской резидентуры, участвовавшему в работе с подставой, избежать ареста помог его дипломатический иммунитет. Энгер и Черняев были приговорены американским судом к пятидесяти годам тюремного заключения за шпионаж против США. После суда я имел возможность встретиться с ними и был приятно удивлен, что оба наших сотрудника были спокойны и уверены, что советское правительство сделает все для их освобождения. Так оно и случилось: через некоторое время они были освобождены в обмен на пять наших диссидентов, отбывавших тюремное заключение в СССР.

Несмотря на нарастающую неопределенность моего служебного положения в Центре, что не позволяло мне строить какие-либо конкретные планы на будущее, я, тем не менее, пришел к выводу, что мне было бы все же интересно поработать в Соединенных Штатах. В результате осенью 1979 года мы все трое — Елена, Алена и я, упаковав вещи, — отбыли в Вашингтон, которому было суждено стать последним местом моих длительных загранкомандировок. К этому времени Калугин уже был в Ленинграде. Ему никогда уже не быть вашингтонским резидентом. Наши жизненные и служебные пути окончательно разошлись.

Глава VI

Вашингтонская резидентура: человек, который изменял дважды

1

«Когда Черкашин появился в Соединенных Штатах, ФБР быстро установило, кем он был на самом деле. В 1979 году я работал в бригаде наружного наблюдения за советскими дипломатами — сотрудниками КГБ и знал о Черкашине все, что мы о нем могли собрать. Мы были осведомлены о его репутации. Он был профессионалом высокого класса. Только оперработник такого калибра мог быть руководителем линии “КР” вашингтонской резидентуры. А это означало, что мы имеем дело с опытным и закаленным офицером разведки».

Дэвид Мейджор, специальный агент ФБР в отставке, бывший руководитель контрразведывательных операций в Совете национальной безопасности при президенте США

В один из последних весенних дней 1980 года солнце нещадно грело черепичную крышу советского посольства, находящегося в нескольких кварталах к северу от Белого дома. Вернувшись после обеда в резидентуру, я составлял очередную шифротелеграмму в Центр, когда в дверь моего кабинета постучал офицер безопасности посольства. Высокий блондин с ухоженными усами, Виталий Юрченко ничем особенно не выделялся, разве что обостренным вниманием к собственному здоровью, которое, впрочем, было у него отменным. В этот раз Юрченко был более чем обычно серьезным и едва сдерживал волнение.

— Виктор Иванович, внизу в холле американец. Он говорит, что хочет передать нам разведывательную информацию.

— Кто он?

— Он утверждает, что работает в Агентстве национальной безопасности. Подошел к нашему охраннику у входа в здание посольства и сказал, что хочет поговорить с офицером безопасности, поэтому я спустился вниз, чтобы посмотреть, в чем дело.

— Как он выглядит?

— Скромно одет, с бородой.

Приходящий в посольство с предложением услуг доброволец, или, как мы еще говорим, «инициативник», всегда является большой новостью. — Есть ли какое-либо подтверждение того, что он сказал?

— У него с собой какие-то бумаги. Я не хотел их брать, пока не переговорил с Вами.

— Хорошо. Проводите его в комнату для посетителей. Посмотрите, что он принес. Если там окажется что-либо похожее на разведывательную информацию, сразу принесите ее сюда.

Юрченко вышел. Я продолжил писать текст телеграммы, пока он не появился снова со стопкой каких-то бумаг.

— Американец назвал себя Рональдом Пелтоном и сказал, что он был год назад уволен из Агентства национальной безопасности. Он готов снабжать нас информацией, которая, как он считает, будет представлять для нас большой интерес. Он добавил, что нуждается в деньгах.

Пока я листал принесенные Юрченко бумаги, тот стоял рядом. Не будучи сведущим человеком в области техники, я мог с трудом оценить лежащие передо мной документы. Я только понял, что речь шла о нескольких операциях, проводимых АНБ. На первый взгляд они не носили какого-либо исключительного характера, хотя по внешнему виду и другим признакам подтверждали, что посетитель говорит правду. По крайней мере, очень секретная сфера ведомственной принадлежности документов практически исключала вероятность, что американец был подставой ФБР. На это также указывала его прямая и «приземленная» мотивировка прихода к нам — нужда в деньгах, в отличие от большинства других приходящих к нам добровольцев, обычно утверждавших, что они хотели бы сотрудничать с советской разведкой по идеологическим соображениям, подчеркивая этим искренность своего поступка.

— Это представляет интерес, — сказал я, не глядя на Юрченко.

Мне нужно было сейчас быстро принять решение, как поступать дальше. Я не хотел напрямую вступать в контакт с Пелтоном — если это настоящая фамилия американца, — пока не выясню истинных причин его прихода к нам.

— Нужно узнать, как он пришел сюда, в посольство, — продолжал я. — Спросите его, кто мог, по его мнению, видеть его входящим в посольство. Знает ли кто-либо другой о его решении. Говорил ли он об этом с кем-либо из его близких. И скажите ему, что, если он хочет заработать деньги, мы готовы серьезно об этом поговорить.

Юрченко спустился вниз, минут через двадцать снова вернулся.

— Американец сказал, что ФБР могло зафиксировать его вход в посольство, но он в этом полностью не уверен. Сам он никого подозрительного не видел. Никто другой не знает о его решении прийти сюда.

— Хорошо.

Мне нужно было время, чтобы попытаться получше разобраться в принесенных документах, и я попросил Юрченко опять спуститься к посетителю и продолжить с ним беседу, чтобы собрать о нем как можно больше сведений.

Время шло. Пора как-то выводить его из посольства. Я опять вызвал Юрченко.

— Спросите его, как лучше с ним связаться. Скажите, что мы ему сообщим, где и когда с ним встретимся.

Вполне возможно, что пост наблюдения ФБР зафиксировал факт входа Пелтона в посольство. Проблема может возникнуть только тогда, когда они смогут установить личность американца, а поэтому нам нужно было принять все меры, чтобы минимизировать такую возможность. Оптимальным вариантом в этих условиях, очевидно, был бы скрытый вывоз Пелтона из здания посольства.

— Приготовьте микроавтобус и пару технических сотрудников посольства, одетых в рабочую униформу. Переоденьте американца, пусть он выглядит, как и они. У него борода? Сбрейте ее.

Резидент одобрил мой план вывоза Пелтона вместе с нашими рабочими на машине в жилой комплекс посольства на Висконсин-авеню, там продержать его несколько часов, а затем на другой автомашине «выбросить» в город. Когда Юрченко доложил, что все готово, мы приступили к операции. Пелтон вместе с техническими сотрудниками посольства вышел из бокового служебного входа в здание, который обычно использовался для подвоза продуктов, стройматериалов и пр., они начали загружать какими-то коробками подъехавший микроавтобус. Затем сели в него, и машина направилась в жилой комплекс. Несколькими часами позже подъехавший туда Юрченко посадил Пелтона на заднее сиденье стоящей в гараже посольской автомашины с дипломатическими номерами. За руль сел сотрудник резидентуры Геннадий Василенко и вывез лежащего на заднем сиденье и чем-то прикрытого американца в город. Покрутившись по окрестностям города, машина затем остановилась у одного из многолюдных торговых центров, из нее выскочил Пелтон и быстро растворился в толпе покупателей.

В течение последующих нескольких дней мы смогли подтвердить почти все, что нам рассказал о себе Пелтон. Он действительно уволился из Агентства национальной безопасности после 14 лет работы там в качестве шифровальщика. Он попал в тяжелое финансовое положение, залез в долги и решил справиться с этой проблемой, предложив нам свои услуги.

Работа с Пелтоном была поручена Василенко, молодому сотруднику линии «КР» резидентуры. Две недели спустя тот встретился с американцем в городе в небольшом ресторане-пиццерии. Василенко передал ему несколько листов, содержащих подготовленные в резидентуре инструкции по организации встреч с Пелтоном, а также наши условия работы с ним. Там, в частности, описывалось, как закладывать и изымать тайники, давались рекомендации по связи с использованием платных таксофонов и пр. Прочитав, сколько он будет получать, Пелтон подтвердил полное удовлетворение предложенными условиями.

2

Вскоре после моего прибытия в Вашингтон Хэвиленд Смит — сотрудник ЦРУ, который играл в оперативные «кошки-мышки» с Ремом Красильниковым в Бейруте, — предпринял попытку затеять такую же игру и со мной. Являясь уже руководителем вашингтонского отделения ЦРУ, Смит узнал о моем нахождении в США от ФБР. Признав, что они пока никак не могут ко мне подобраться, коллеги Смита в ФБР могли только приветствовать появление дополнительной возможности по оперативной разработке моей персоны. Смит знал, что я люблю хоккей, потому он начал атаку на меня с того, что взял одного из своих сыновей на встречу хоккеистов США — СССР, проводившуюся в США в начале 80-х годов. Ради такого случая ФБР даже достало для него билеты. Смит получил наслаждение от игры, он даже начал подшучивать над своим сыном, находящимся на действительной службе морским пехотинцем, когда тот уж слишком патриотично негодовал по поводу «этих коммуняк», которые так хорошо играют против «наших парней».

Мне игра тоже понравилась. Во время перерыва я покинул место, чтобы купить «hot dog» — сэндвич с горячей сосиской. Смит ухитрился встать в очередь сзади меня. Я заметил его совершенно случайно, но он как будто не обращал на меня никакого внимания. Я попытался скрыть мое удивление. Когда я заплатил за сэндвич и стал уходить, я вынужден был повернуться к нему лицом. Теперь Смит смотрел прямо на меня.

— Боже мой, я ведь Вас знаю! — воскликнул он. — Погодите, откуда? Вы не работали на Ближнем Востоке, в Тегеране?

Я был в замешательстве.

— Нет, нет, — ответил я.

— Послушайте, мне знакомо ваше лицо, — упорствовал он. — Я просто не знаю, где я Вас видел и кто Вы.

Я сделал все, чтобы показать, что я абсолютно не заинтересован в продолжении разговора со Смитом. Конечно, я его узнал, но почему я должен помогать американцам в решении их оперативных задач? Им за это платят, вот пусть они и работают.

3

Юрченко, выполнявший в посольстве обязанности офицера безопасности, вернулся в Москву в июне, спустя чуть больше месяца после прихода в посольство Пелтона. Я увижу его снова только через пять лет — и опять в Вашингтоне, но при обстоятельствах, вероятность которых я не мог даже предположить.

В дальнейшем с Пелтоном работал Василенко, который либо лично встречался с агентом, либо для связи с ним использовал тайниковые операции. Для них, как правило, подбирались удаленные и малолюдные места — вдоль дорог или на пустырях. Заложив тайник, Василенко затем обычно оповещал об этом Пелтона через телефон-автомат. Когда возникала необходимость встретиться с Пелтоном лично, для этого, как правило, использовались оживленные места, часто загородные торговые центры. Нашего сотрудника подстраховывала его жена, что подтверждало легенду поездки на автомашине — делать покупки; она наблюдала за подходом Пелтона к месту встречи или изъятия тайника.

Через шесть месяцев с момента начала нашей работы с Пелтоном Василенко участвовал в его вывозе за границу — в Вену для первой из нескольких его встреч с руководящими работниками Центра. В Европе были более безопасные условия для проведения с агентом необходимых оперативных мероприятий. Мне импонировал этот человек своей категоричностью и конкретностью, однако работа с ним не всегда шла гладко. Спустя несколько месяцев он вдруг исчез — мы решили, что он, получив от нас необходимую ему сумму денег, решил прекратить контакты с нами. Но он снова появился, уже в 1981 году, когда после поисков нам удалось его обнаружить проживающим в местечке Vienna в штате Вирджиния. Поскольку Василенко был одним из немногих сотрудников резидентуры, знавшим Пелтона в лицо, Андросов поручил ему отыскать его и восстановить контакт с заблудшим агентом.

Вот одна из более-менее типичных операций по встрече с Пелтоном: несколько машин (их число иногда доходило до десяти) одна за другой выезжают с территории жилого комплекса. Каждая направляется по своему маршруту. За рулем одной из них находится Василенко. Он едет на север по 16-й улице, затем сворачивает на запад по М-стрит и, доехав до 24-й улицы, поворачивает на юг, у К-стрит, опять поворачивает и начинает движение на восток. Затем оперработник начинает «крутиться» по городу и его окрестностям, чтобы убедиться, что за ним нет «хвоста» ФБР. После двух-трех часов такой езды он наконец берет направление на большой торговый центр в Вирджинии «Tysons Corner». Там на стоянке автомашин его уже ожидает Пелтон.

Большая часть получаемой от Пелтона информации имела отношение к деятельности АНБ США. Среди документов практически не было имевших гриф «сов. секретно», пока на встрече с ним в Европе, состоявшейся после возобновления контакта, Пелтон впервые передал нам нечто экстраординарное — сведения об операции Агентства национальной безопасности под кодовым названием «Ivy Bells». Трудно было поверить, что такое было вообще возможно. Речь шла о колоссально дорогостоящей и очень рискованной операции ВМС США по подсоединению к советским линиям связи, проложенным по дну Охотского моря, разделяющего материковую территорию СССР с Камчатским полуостровом. Кабель соединял нашу базу подводных лодок в Петропавловске со штабом Тихоокеанского флота во Владивостоке.

В августе 1972 года, действуя со специально оборудованной подводной лодки, глубоководные водолазы ВМС США «врезали» в кабель записывающую аппаратуру, автономно работающую от батарей. В течение следующих восьми лет американские субмарины регулярно, с интервалами в шесть-восемь недель, снимали записанные кассеты и устанавливали новые, где регистрировались все переговоры между базой и военно-морским начальством, которые велись в полной уверенности, что линия связи надежно защищена от возможного подслушивания всеми техническими средствами потенциального противника. Полученные американцами записи обеспечивали им доступ к переговорам командования с подводными лодками, а также позволяли получать разнообразные сведения технического и оперативно-тактического характера о советском подводном флоте.

Операция «Ivy Bells» была серьезным разведывательным успехом США, на осуществление которой американцы израсходовали сотни миллионов долларов, и Вашингтон планировал ее значительно расширить. Устранение этой угрозы безопасности СССР обошлось нашему государству в 35 тыс. долларов, заплаченных Пелтону за полученные от него документы.

4

В то время, когда специальные суда советских ВМС «прочесывали» дно Охотского моря в поисках шпионской аппаратуры США, отношения между двумя странами все более ухудшались. Американские средства массовой информации были полны всевозможной критики Советского Союза. После ввода советских войск в Афганистан самолетам Аэрофлота было запрещено совершать рейсы в Нью-Йорк. В Соединенных Штатах проводились различные митинги протеста, в частности по притеснениям в СССР лиц еврейской национальности и с требованиями их свободной эмиграции из Советского Союза. Каждый случай нелегального ухода или побега из СССР еще больше нагнетал обстановку.

На фоне происходящего все ощутимее начал вырисовываться зловещий спектр возможного ядерного конфликта. Когда в 1980 году президентом США был избран ярый консерватор и реакционер Рональд Рейган, это окончательно убедило председателя КГБ Юрия Андропова, что Соединенные Штаты планируют нанесение внезапного ядерного удара по СССР.

Он издал приказ, который обязывал большинство заграничных резидентур активно участвовать в специально разработанной крупномасштабной операции RIAN (расшифровывается как «внезапное ракетно-ядерное нападение») с целью обнаружения признаков подготовки Соединенных Штатов к внезапному нападению на СССР. Опасения Андропова относительно возможности такого развития событий только возросли, когда в 1982 году он стал лидером страны.

На следующий год операция RIAN стала приоритетной задачей советской разведки. Хотя так и не было выявлено никаких признаков готовности США нанести упреждающий ядерный удар по СССР, подобная опасность особенно остро ощущалась советским руководством в 1983 году, когда НАТО провела специальные ядерные маневры «Able Archer», а стратегические силы СССР были приведены в состояние повышенной боевой готовности, чего не было со времен кубинского кризиса.

Несмотря на все эти события, слухи и предсказания экспертов, что Москва и Вашингтон находятся на грани ядерного конфликта, были явно преувеличены.

Практически ежедневно я ощущал на себе напряжение, находясь и работая на территории «главного противника», и все же мне не могла не понравиться жизнь в Америке. Больше всего я любил поездки по стране. После всех моих загранкомандировок я наконец-то мог себе это позволить относительно безболезненно с финансовой точки зрения. Елена, Алена и я смогли побывать в разных городах, посещали парки отдыха и развлечений, проехались вдоль побережья Атлантики, купались в океане. Мы несколько раз побывали в Нью-Йорке, видели Ниагарский водопад. Иногда я использовал такие поездки в оперативных целях. Например, в преддверии Олимпийских игр 1984 года Центр попросил оценить уровень подготовки американских спортсменов и существующие в США прогнозы их возможных результатов. Советское руководство на основе этой информации хотело прийти к решению, стоит ли СССР участвовать в Олимпиаде (демарш отказа мог бы быть ответом Вашингтону на бойкот Соединенными Штатами Олимпийских игр 1980 года в Москве). Это и явилось причиной моей поездки в Лейк-Плэсид, где собрать интересующие нас сведения не представляло большого труда, поскольку процесс тренировок американских спортсменов относительно открыт. У меня даже осталось много свободного времени для сугубо туристических развлечений.

Большое удовольствие получали мы с женой от контактов и встреч с интересными людьми. Среди наших знакомых была Елена Камкина — хозяйка хорошо известного в Вашингтоне книжного магазина в пригороде Вашингтона Роквелл, в котором продавались издаваемые в СССР книги. Магазин назывался «Виктор Камкин» — по имени ее мужа, который его открыл. Елена продолжила дело мужа, когда тот скончался в 1974 году. Это был своего рода монумент холодной войны, ирония и определенная двойственность которого заключалась в том, что магазин субсидировался советской стороной, а в нем продавалось много книг и других изданий, запрещенных к распространению в Советском Союзе. Магазин был очень популярен среди студентов, творческой интеллигенции США, правительственных чиновников и иммигрантов — выходцев из России. Камкина не была объектом разведывательной работы, с ней было просто приятно проводить время. Она всегда была окружена интересными людьми, устраиваемые ею в магазине рождественские праздники пользовались большой популярностью в советской колонии. Она была родом из богатой семьи, которая эмигрировала из России после революции 1917 года. Будучи примерной и патриотичной американкой, она сохраняла искренний интерес к своей бывшей Родине и получала удовольствие от встреч с советскими людьми.

Постепенно моя жена Елена преодолевала первоначальную подозрительность и предубежденность по отношению к американцам и понемногу начала общаться с теми из них, кого мы уже знали и не опасались быть вовлеченными в какие-либо провокации. Тем не менее, с ней произошло несколько не очень приятных случаев, что, в общем, подтверждает тот подчас надоедавший, но, тем не менее, остающийся актуальным совет «быть всегда начеку» в недружественной стране. Одно происшествие касалось журнала «People», выпуски которого жена любила читать. Однажды она получила из редакции письмо, уведомлявшее ее, что она выиграла в лотерею 1 млн долларов. Когда она мне об этом рассказала, я пошутил, что для нас эта сумма маловата. Однако, убедившись, что письмо является частью задуманной провокации, она старалась больше не выходить в город без меня.

Другой инцидент произошел в уже упомянутом ранее торговом центре «Tysons Corner» в Вирджинии. Однажды, когда со сделанными покупками мы вернулись к машине, я заметил письмо за щеткой ветрового стекла. В записке за сотрудничество с ФБР мне предлагался 1 млн долларов и был оставлен номер телефона, по которому следоьлло позвонить. Понимая, что сейчас за мной откуда-то наблюдают, я разорвал письмо на мелкие клочки и бросил их в стоящую рядом корзину для мусора.

Это был не единственный случай, когда я получал подобные письма либо же выбирались другие способы подхода ко мне. Однажды вдвоем с Еленой мы поехали к океану на пляжи в штате Делавэр вместе с несколькими семьями других дипломатов посольства. Когда я встал, чтобы пройтись вдоль кромки набегавшей океанской волны, несколько человек, ранее расположившихся невдалеке от нас, пошли за мной. Позже мы заметили, что у них были устройства, позволяющие подслушивать на расстояние. После этого случая я с семьей плавал только в Чесапикском заливе, в штате Мэриленд, где посольство имело довольно большую и комфортабельную летнюю резиденцию и где мы были в относительной безопасности.

5

«Советская разведка считалась лучшей в мире. Конечно, с точки зрения размеров финансирования ее деятельности и штата сотрудников КГБ не мог тягаться с ЦРУ. В 1989-90 годах бюджет ЦРУ составлял 30 млрд долларов, а весь бюджет КГБ — 5 млрд рублей (около 8 млрд долларов). И речь шла о деньгах, выделяемых не только на проведение внешних и внутренних разведывательных операций, но также на обслуживание погранвойск и других подразделений Комитета. И тем не менее, когда мы и американцы сталкивались лбами друг с другом, КГБ в большинстве случаев выходил победителем. Почему нам это удавалось?

Потому что абсолютное большинство сотрудников разведки полностью отдавали себя делу, которому они служили. Да, по сравнению с обычными советскими людьми нам лучше платили, но разница не была такой уж большой. Зарплата сотрудников разведки была несколько выше той, которую получали советские дипломаты, но она оставалась неизмеримо меньше денежного содержания наших коллег из ЦРУ. Основными движущими силами работы в КГБ были патриотизм и энтузиазм».

Леонид Шебаршин, бывший начальник ПГУ КГБ

Летом 1983 года в советское консульство поступило стандартное заявление о выдаче иностранцу туристической визы в СССР, к которому было приложено письмо. Автор — американец просил о встрече с представителем КГБ для передачи информации, которая может представлять интерес для советской стороны. В качестве места встречи заявитель предложил здание Капитолия в Вашингтоне — довольно смелый шаг, учитывая предполагаемый характер встречи, однако не такой уж безрассудный, если иметь в виду, что ФБР вряд ли заподозрит, что предусмотрительный и осторожный сотрудник КГБ предпочтет для встреч со своими агентами эту кишащую людьми туристическую Мекку. Этим американцем был Эдвард Ли Говард.

После того как Москва переслала в вашингтонскую резидентуру письмо Говарда, мы с Андросовым обсудили сделанное им предложение. Было решено отказаться от встречи, поскольку не было уверенности, что это не ловушка ФБР. Был период обострения пропагандистской войны между США и СССР, и раскрытие доблестными парнями из ФБР вербовочной операции русских в почитаемом всеми гражданами США месте — здании Конгресса США — вызвало бы в стране волну возмущения и протестов. Резидентура информировала Центр о наших соображениях, которые были приняты.

Трудно было предположить, что мне еще придется неоднократно слышать эту фамилию. Бывший доброволец Корпуса мира США Говард после работы в американском Агентстве международного развития (USAID) был зачислен в ЦРУ. Он был выбран для глубоко законспирированной оперативной командировки в Москву в 1982 году и с этой целью на «Ферме» — знаменитой разведшколе ЦРУ — прошел специальную подготовку («Internal Operations Course») под руководством Джека Платта — жесткого и требовательного инструктора, когда-то служившего в морской пехоте США. Мария, жена Говарда, тоже бывший доброволец Корпуса мира, работавшая в Латинской Америке, также прошла подготовку в рамках поддержки выполняемой мужем операции.

Однако у Говарда был «свой скелет в шкафу», о котором он умолчал, когда подписывал контракт с ЦРУ, — чрезмерное употребление алкоголя и наркотиков. Любопытно, что будущую работу в ЦРУ, полную, по его представлению, приключений и блеска, Говард считал лучшим способом избавления от своих пороков. По воспоминаниям Платта, Говард, готовящийся стать героем Америки, овладевал разведывательным ремеслом серьезно и настойчиво. Позже Мария признается Платту, что в течение всего шестинедельного курса подготовки Говард воздерживался от какого-либо употребления алкоголя и наркотиков, поскольку не хотел упустить шанс поездки в Москву. Он сильно нуждался в моральной поддержке жены и признавался, что ему не нравится жесткая программа тренировок на «Ферме».

Чтобы подготовить Говарда к работе с агентурой и операциям с использованием аппаратуры прослушивания, его учили закладывать тайники, работать с оперативной техникой, обнаруживать наружное наблюдение и уходить от него. Он был также проинструктирован по ряду секретных разведывательных операций, проводимых ЦРУ в Москве. Однако, когда Говард почти завершил свое оперативное «образование», рутинная проверка на «детекторе лжи», входившая в программу подготовки, показала, что он лгал относительно употребления в прошлом психотропных препаратов. Были вскрыты и другие проблемы. Говард был уличен в краже и обмане во время практических городских занятий. На следующий месяц, в мае 1983 года, он был уволен из ЦРУ.

Говард считал, что с ним обошлись несправедливо. Обвиняя ЦРУ в том, что Управление разрушило его мечту стать национальным героем, он стал снова сильно пить и периодически делал хулиганские звонки в американское посольство в Москве. ЦРУ не теряло его из виду, однако почему-то не информировало ФБР, что Говард представляет потенциальную опасность, совершив критическую ошибку, повлекшую в итоге угрозу национальной безопасности США. ЦРУ даже располагало данными своего психиатра, который беседовал с Говардом, признавшимся ему, что он несколько раз приезжал в Вашингтон и прохаживался около советского консульства, но не решался войти внутрь.

Год спустя после первой неудачной попытки Говарда установить контакт с КГБ Центр пересмотрел отказ резидентуры начать с ним работу. Подняв его заявление о выдаче визы для въезда в СССР, мы узнали его адрес в одном из пригородов Вашингтона. Однако к тому времени он оттуда съехал, а на звонки по телефонным номерам, которые он оставил вместе с заявлением, никто не отвечал. Предположив, что, возможно, он продал дом, в котором жил, мы начали разыскивать агентство по продаже недвижимости, которое могло заниматься этой сделкой. Нам это удалось. Одному из своих сотрудников я поручил установить через это агентство новый адрес Говарда, выступая в качестве его друга, с которым долго не встречался. Таким образом Говард был найден проживающим в штате Нью-Мексико.

По установленному номеру его домашнего телефона мы позвонили Говарду и напомнили о письме, которое он оставил год назад в советском консульстве. Оперработник был несколько озадачен, поскольку Говард такой факт с трудом вспомнил, но воодушевился, когда Говард с энтузиазмом отреагировал на предложение о сотрудничестве. Ему было предложено выехать в Вену для встречи с человеком, с которым ему предстояло работать. Когда он дал на это согласие, ему пообещали, что позже мы информируем его, когда и каким образом туда выехать. На этом роль резидентуры в оперативной судьбе Говарда закончилась; с этого момента работа с ним велась с позиции Центра, который использовал систему отправки ему через наше консульство в Сан-Франциско почтовых сообщений, в которых содержались инструкции по организации очередной встречи.

6

Многие разведывательные и контрразведывательные операции давали неожиданные побочные результаты, к удивлению всех действующих в них участников. Взять хотя бы того же Олдрича Эймса. 13 июня 1985 года, оставив Эймса в баре ресторана «Чад-викс» и выйдя на улицу, я вроде бы опять вернулся в знойный вашингтонский летний день. Только что я стал свидетелем по-истине знаменательного события в истории советской разведки.

В тот момент я еще не осознавал в полной мере значения и важности случившегося. Позже я узнал, что несколькими часами раньше, чем это произошло в Вашингтоне, мой бейрутский наставник Рем Красильников, ставший начальником американского отдела Второго главного управления КГБ и считавшийся одним из самых опытных профессионалов советской контрразведки, руководил арестом в Москве молодого сотрудника ЦРУ. Эта операция также помогла склонить в нашу пользу чашу весов противоборства разведок двух стран.

Американца звали Пол Стомбау. Он подъезжал к парку на западе Москвы, где у него была назначена встреча с советским ученым Адольфом Толкачевым. Идя к назначенному месту, Стомбау увидел его издалека. На самом деле это был актер, загримированный под американца. Настоящий Толкачев уже находился в Лефортово и ожидал суда, который позже приговорил его к расстрелу. Сообщенные им Красильникову сведения о намеченной операции позволили нашим контрразведчикам подготовиться к встрече лже-Толкачева с сотрудником ЦРУ, у которого при аресте изъяли 150 000 рублей, закамуфлированную мини-камеру для фотосъемок, лекарство для агента и другие вещественные доказательства шпионажа.

Человек, которому все это предназначалось, не был рядовым ученым, так же как и рядовым агентом. Адольф Толкачев — сотрудник сов. секретного конструкторского бюро, проектирующего реактивные истребители нового поколения, был наряду с Олегом Пеньковским наиболее ценным агентом Центрального разведывательного управления США. Имеющий оперативный псевдоним «Shere» (позже «Vanquish») Толкачев передал американцам десятки тысяч страниц секретных документов из служебной библиотеки своего СКВ. Снабженный миниатюрной камерой, он фотографировал их и сообщил американцам массу секретных сведений по военной электронике, авиации, ракетной технике и системам вооружений. Полученная от Толкачева информация позволила Вашингтону сэкономить миллиарды долларов и годы научных исследований и в итоге создать оружие нового поколения. По сути, Толкачев оплачивал американским налогоплательщикам все существование ЦРУ, потому что переданные им технические сведения позволили правительству США с лихвой перекрыть расходы на все другие операции Управления.

А ведь всего этого, пожалуй, могло и не случиться. Несколько раз проигнорировав предложение Толкачева о сотрудничестве, ЦРУ наконец пошло на установление с ним оперативного контакта только благодаря его невероятному упрямству и желанию, чтобы его принимали всерьез. Первую попытку он сделал в 1977 году. Приблизившись к американцу, заправлявшему свою автомашину на бензоколонке около посольства США, которая обслуживала только иностранных дипломатов, он сунул ему подготовленную заранее записку. Американцем был не кто иной, как Роберт Фултон, резидент ЦРУ в Москве. В анонимной записке сообщалось, что автор работает в военном НИИ, разрабатывающем радиолокационную технику, и готов передавать США важную информацию.

Американцы проигнорировали предложение Толкачева. Тот оставил вторую записку — опять молчание, затем третью — снова никакой реакции. В этот период руководство Лэнгли, еще не оправившееся от паранойи всеобщей подозрительности, насаждаемой в ЦРУ недавно ушедшим в отставку руководителем контрразведывательных операций ЦРУ Энглтоном, запретило проведение каких-либо вербовок агентуры. ЦРУ было убеждено, что записки являются делом рук КГБ. Понадобился приезд в Москву нового резидента ЦРУ — упрямого и своевольного Гарднера Хэтавея, чтобы после нескольких попыток все же добиться от Вашингтона разрешения вступить в контакт с московским «инициативником». Хэтавей, который в 1985 году станет руководителем контрразведки ЦРУ, прославился в Москве во время пожара в американском посольстве, когда силой не пустил в помещения центра связи бригаду советских пожарных — в действительности офицеров КГБ.

А Толкачев продолжал бомбардировать американцев своими записками, постепенно все больше и больше рассказывая в них о себе и своих возможностях. Благодаря упрямству Хэтавея в штаб-квартире Управления наконец решились вступить с ним в контакт. Однако первая попытка закончилась неудачей — на домашний телефон Толкачева был выдан звонок, но трубку подняла его жена. Толкачев же не сдавался. Одналоды он даже сумел войти в Спасо-хаус — особняк-резиденцию американского посла. Встретившим его американцам он сказал, что ненавидит советскую систему и хочет сделать все от него зависящее, чтобы ее разрушить.

Через несколько месяцев в ЦРУ поняли, что это ученый высокого класса, который имеет доступ к очень важной научной и технической информации военного характера. Толкачев начал работать на американцев в январе 1979 года. Сотрудничество продолжалось долгих шесть лет, в течение которых никто, даже жена и сын, не знал о темной стороне его жизни.

Когда КГБ наконец стало известно о шпионской деятельности Толкачева, для его ареста Красильников привлек бойцов специального подразделения «Альфа». Это случилось воскресным днем в апреле 1985 года, когда ученый возвращался с дачи в Москву. Сотрудники «Альфы», переодетые в форму инспекторов ГАИ, остановили его машину и жестами показали, чтобы он подъехал к стоящему микроавтобусу, водитель которого что-то горячо доказывал стоящему рядом инспектору. Как только Толкачев вышел из машины, задние двери автобуса открылись и оттуда выскочила бригада захвата. Они надели на него наручники и почти полностью раздели, чтобы предотвратить возможное самоубийство Толкачева от спрятанного где-нибудь в одежде яда. После этого его отвезли в лефортовскую тюрьму.

Была обыскана квартира Толкачева, расположенная в одной из семи престижных сталинских высоток — в доме на площади Восстания. Шкафы и полки в кладовках были забиты коробками с деньгами, насчитывавшими миллионы рублей.

О Толкачеве нам сообщил новоиспеченный сотрудник ЦРУ, готовившийся принять его на связь от прежнего «куратора» — Стомбау. Этим сотрудником был Эдвард Ли Говард.

7

Холодным осенним вечером 2 ноября 1985 года я, окончив работу, сел в машину и взял курс на жилой комплекс, около которого велось строительство нового здания советского посольства. Ему предстояло заменить ставший тесным наш особняк на 16-й улице. Период, который позже американцы назовут «годом шпиона», уже беспокоил нас своими необычными обстоятельствами и значительностью происходящих событий. Конечно, американцы не догадывались об основной причине успехов советской разведки — вербовке Олдрича Эймса и Роберта Хансена — и узнали об этом только спустя годы. После этих вербовок я считал, что меня уже ничто не может удивить. Однако вид Станислава Андросова, идущего навстречу мне, когда я припарковывал в подземном гараже комплекса свою машину, предвещал новости, о существовании которых я не мог предполагать даже в кошмарном сне.

Резидент выглядел крайне озабоченным.

— Иванов сообщил мне, что Вы приехали, — проговорил он, когда я вылез из машины. (Он говорил о дежурном сотруднике охраны, контролирующем въезд и выезд автомашин посольства из комплекса.) — Юрченко вернулся.

— Что? — выдохнул я.

Я ожидал услышать от Андросова все что угодно, но не эту ошеломляющую новость.

— Он сейчас здесь, в комплексе. Появился минут двадцать назад. Сказал, что решил вернуться сам.

— Я не верю этому. Сукин сын!

У меня в голове все смешалось. Неужели Юрченко мог после всего, что случилось, вернуться назад?

Полковник Виталий Юрченко был моим подчиненным и работал под прикрытием офицера безопасности посольства до 1980 года. Это он встретил и провел первую беседу в посольстве с Рональдом Пелтоном, бывшим шифровальщиком Агентства национальной безопасности США, кто выдал нам операцию американцев «Ivy Bells». Вернувшись после окончания командировки в Москву, он через некоторое время стал заместителем начальника 5-го отдела управления «К» ПГУ. Я его больше не видел и мало что о нем знал до 1 августа.

В тот день я был в своем кабинете, когда в резидентуру поступила шифротелеграмма Крючкова с пометкой «Срочно, совершенно секретно»: «Во время командировки в Рим Юрченко сбежал к американцам». Поскольку помимо дела Пелтона Юрченко был в курсе еще нескольких операций вашингтонской резидентуры, мы спешно проанализировали, что он мог выдать американцам. Больше всего меня пугала мысль, что он мог знать об Эймсе! Юрченко не имел доступа к информации об этом ценном источнике разведки, но, вполне возмолшо, мог что-то слышать по неизбежным даже в таких закрытых организациях, как КГБ, слухам и сплетням. В телеграмме Крючков также запрашивал мнение резидентуры о целесообразности вывода Эймса в Москву.

Я пытался освежить в памяти все, что знал о Юрченко. До своего приезда в Вашингтон в 1975 году он служил в Третьем главном управлении КГБ, занимающемся вопросами военной контрразведки. В Вашингтоне я работал с ним в течение полугода. Юрченко был эффективным руководителем службы безопасности посольства. Он хорошо знал свое дело, правильно строил отношения с другими сотрудниками резидентуры, занятыми на этом участке работы, был достаточно опытен, чтобы владеть полной информацией о советской колонии в Вашингтоне. В деле с Пелтоном он вел себя безукоризненно. Когда в конце 1980 года Юрченко вернулся в Москву, я отправил в Центр характеристику, положительно оценивающую его работу.

Юрченко не привлекал к себе особого внимания в посольстве, но время от времени в его поведении возникали какие-то странности, которые я относил к издержкам стресса и напряженной работы. Хотя вся его подтянутая атлетическая фигура демонстрировала отменное здоровье, он был очень мнителен и любой прыщик на теле или небольшое недомогание рассматривал как начало серьезного и чуть ли не неизлечимого заболевания. Он был очень разборчив в еде и постоянно глотал какие-то таблетки.

Однажды в по-вашингтонски невыносимо жаркий влажный день, находясь вместе наверху в резидентуре, Юрченко, как будто прочитав мои мысли, вдруг громко заявил: «Я просто умираю от жажды!».

Я молча налил стакан воды из стоящего рядом графина и протянул его коллеге.

— Вода кипяченая? — спросил Юрченко.

— Нет. Ну а какая разница? Мы же в Америке, а не в Африке.

— Она не отфильтрована должным образом. Я пью только отфильтрованную или бутылочную воду, в крайнем случае — обычную, но кипяченую.

— Как хочешь.

Выпив наполненный стакан, я, тем не менее, как-то отметил эту особенность Юрченко, нетипичную, что ли, для русского человека.

Пятый отдел управления «К» ПГУ, в котором Юрченко был заместителем начальника, контролировал деятельность советских зарубежных организаций и работающих там наших граждан. У Юрченко сложились хорошие отношения с Дмитрием Якушкиным, бывшим нашим резидентом в Вашингтоне, с которым они вместе проработали несколько лет. Когда Якушкин в 1982 году вернулся в Москву и стал начальником 1-го (американского) отдела ПГУ, он спустя некоторое время убедил руководство главка назначить Юрченко своим заместителем. Это произошло в апреле 1985 года.

Ничто не предвещало того, что произошло всего несколько месяцев спустя, когда Юрченко убедил начальство разрешить ему вылететь в краткосрочную командировку в Рим якобы для того, чтобы разобраться в ситуации, сложившейся вокруг американского заявителя — радиста в центре связи ВМС США в Неаполе, который выразил готовность сотрудничать с советской разведкой. Юрченко утверждал, что американец Томас Хейден является агентом-двойником ЦРУ и ему нельзя доверять.

События, связанные с исчезновением Юрченко в Риме, его появлением в Вашингтоне, и сообщения о его судьбе вплоть до возвращения в ноябре 1985 года в Москву оцениваются неоднозначно. Существуют две версии пребывания Юрченко у американцев: как это описывается средствами массовой информации США и другая — как их излагает наша сторона. Вниманию читателей предлагаются обе версии, а выводы каждый может делать самостоятельно.

Находясь в Риме, 1 августа Юрченко сказал своим коллегам по резидентуре, что хочет посетить ватиканские музеи. Выйдя из жилого комплекса советского посольства, находящегося в восточной части Рима, он вместо этого направился в отель «Via Veneto», расположенный прямо напротив американского посольства. Оттуда он позвонил на коммутатор посольства США и после короткого разговора ему было предложено перейти улицу и войти в посольство. Юрченко принял решение бросить в Москве свою жену, дочь и усыновленного мальчика. Он был готов стать самым высокопоставленным офицером советской разведки, перешедшим к американцам.

В ходе своего первоначального допроса в посольстве США Юрченко рассказал сотрудникам ЦРУ, что он видел шифротелеграмму из нашей венской резидентуры, где упоминался американец-заявитель, некий «Роберт», который «сдал» Адольфа Толкачева. Юрченко также сообщил американцам, что советская разведка регулярно получает важную разведывательную информацию от своего агента в Агентстве национальной безопасности, который начал сотрудничать с нами в 1980 году и раскрыл операцию ЦРУ «Ivy Bells». Теперь американцы узнали, как русским удалось обнаружить подводные подслушивающие устройства, установка которых так дорого обошлась налогоплательщикам США. Любопытно, что, хотя сам Юрченко принимал непосредственное участие в беседе с Пелтоном и его вербовке, американцам он якобы заявил, что не помнит настоящей фамилии агента.

Начальник отдела ЦРУ по СССР и странам Восточной Европы (отдел SE) Бэртон Гербер и его заместители все еще не могли докопаться, кто мог выдать операцию «Ivy Bells», поэтому они мгновенно среагировали на заявление Юрченко, предположив, что «Робертом» был Эдвард Ли Говард.

Уход Юрченко к американцам серьезно поднял боевой дух руководства ЦРУ, особенно его директора Билла Кейси, закоренелого бойца холодной войны, который никак не мог пережить решение Конгресса США прекратить военную помощь никарагуанским контрреволюционерам, пытающимся свергнуть социали-стское правительство Даниеля Ортеги.

Американцы самолетом переправили Юрченко в Вашингтон и разместили его на конспиративной квартире в Оуктоне, штат Вирджиния. Гербер поручил Олдричу Эймсу, руководителю контрразведывательных операций отдела, принять участие в допросе Юрченко. К этому времени Эймс работал на нас уже в течение почти четырех месяцев. Была очень большая обеспокоенность, что Юрченко его может выдать. Мы даже не могли предупредить Эймса, поскольку он был занят на допросах советского перебежчика.

Утром в день прилета Юрченко Эймс несколько опоздал на базу «Эндрюс» ВВС США, но был одним из первых, кто приветствовал перебежчика на американской земле. Эймс пытался понять, знает ли Юрченко что-либо о нем. Хотя во время первых допросов Юрченко в американском посольстве в Риме тот ничего не сказал об Эймсе или о каком-либо другом агенте КГБ, по внешним признакам похожим на него, Эймс, естественно, очень нервничал.

Трезво рассуждая, наш агент понимал, что несмотря на то, что Юрченко работал в управлении «К» ПГУ, маловероятно, что подобное может произойти, хотя он также допускал, что, невзирая на существующие в советской разведке строгие правила допуска к секретной информации, болтовня и сплетни среди сотрудников могли привести к утечке сведений и о нем. Он решил быстро действовать на опережение. Сев на заднее сиденье автомашины, увозившей перебежчика, он незаметно сунул ему в руку записку следующего содержания: «Если Вы располагаете очень важной информацией, которую Вы хотите сообщить только директору ЦРУ или другому высокопоставленному представителю правительства США, дайте мне знать, и я организую вашу встречу с ними». Юрченко на это никак не отреагировал. Эймс продолжал настаивать, пока тот не рассказал ему о том, что я был неожиданно вызван в Москву в апреле или мае 1985 года. Юрченко правильно угадал, что мое внезапное появление в Центре стало предметом кулуарных обсуждений в коридорах Ясенево. Многие заподозрили, что в Вашингтоне произошли какие-то крупные события. К счастью, в этих сплетнях Эймс или кто-либо подобный ему не упоминались.

Когда Эймс через несколько дней встретился со своей официальной связью — советским дипломатом Сергеем Чувахиным, нам стало ясно, что он находится вне подозрений. Нам повезло еще благодаря тому обстоятельству, что ЦРУ причиной всех своих агентурных потерь считало Эдварда Ли Говарда. Только когда мы убедились в безопасности Эймса, мы смогли в полной мере оценить его возможности получать необходимую разведке информацию. В последующие дни и недели агент практически в режиме реального времени снабжал нас сведениями о «раскручивании» Юрченко в ЦРУ. Эта информация немедленно ложилась на стол Крючкову.

8

По мнению бывшего заместителя начальника советского отдела ЦРУ Милтона Бирдена, Юрченко, очутившись в руках ЦРУ в Вашингтоне, подвергся влиянию противоречивых эмоций и настроений. Сбежав из СССР и начав сотрудничать со своими бывшими врагами, уверявшими, что теперь они его самые лучшие друзья, Юрченко не мог не испытывать большого психического напряжения. На это накладывалось еще одно мучавшее его обстоятельство: Юрченко считал, что он смертельно болен раком желудка и ему осталось жить считанные месяцы. Последнее, очевидно, сыграло ключевую роль в его решении покинуть свою семью и страну. Юрченко настоял, чтобы американцы не обнародовали его переход к ним — главным образом из-за того, чтобы не подвергать своих близких возможным репрессиям. Он считал, что, если ЦРУ не будет признавать факт его измены, его семья сможет избежать наказания.

Проводя практически все время на конспиративной квартире, пока шли его допросы сотрудниками ЦРУ, бывший полковник советской разведки стал крайне раздражительным и впал в депрессию. Пытаясь поднять его дух и настроение, американцы в дополнение к обещанным 62 тыс. долларов и обустроенному дому в пригороде Вашингтона посулили заплатить ему еще 7 млн долларов. Ему был также организован частный обед с директором ЦРУ Кейси. Настроение Юрченко улучшилось, но ненадолго.

По мнению американцев, существовала еще одна возможная причина побега Юрченко из СССР: ходило много слухов, что у него в период командировки в Вашингтон якобы были близкие отношения с женой одного советского дипломата. Для меня это было новостью. Все в советском посольстве знали, что они хорошие друзья, но никто не подозревал, что дело зашло так далеко. В 1985 году ее мужа перевели на работу в Монреаль. Пытаясь каким-то образом поднять настроение упавшему духом советскому перебежчику, ЦРУ пошло на довольно рискованный шаг, достойный места в дешевых бульварных романах или голливудских фильмах, — организовало ему встречу с его знакомой, чтобы он попробовал убедить ее покинуть семью и уехать с ним. С соблюдением повышенных мер безопасности его привезли в Монреаль и доставили к квартире, где проживала эта женщина.

Все, кто общался с Юрченко, знали, что у него были сложные отношения с женой. Без сомнения, это серьезный повод, чтобы впасть в депрессию. Теперь он хотел провести последние несколько месяцев, которые ему, так сказать, оставались до смерти, вместе с любимой женщиной. Он не хотел навредить своей семье (отсюда его стремление оградить семью от всех возможных осложнений и невзгод, связанных с его побегом), но хотел дать себе в конце жизни немного счастья. И вот он здесь, у двери дома своей возлюбленной. К его величайшему изумлению, она захлопнула дверь перед его носом. У этой женщины были, возможно, какие-то чувства к щеголеватому красивому полковнику советской разведки, но не к жалкому предателю с комплексом неполноценности. Надежды господина Юрченко провести последние дни своей жизни вместе с любимой в уютном гнездышке, субсидированном американским ЦРУ, рухнули. Удар был оглушительным и коварным.

Моя семья (слева направо): Виктор, Петр, Маша, Вася и мама

Мой отец Иван Яковлевич, офицер НКВД

На свадьбе у Алены (справа - внук Илья)

Бывшие противники (слева направо): Милтон Бирден, автор и Леонид Шебаршим в Москве

Виталий Юрченко, 1985 г.

Вход в жилой комплекс советского посольства около Висконсин-авеню, куда пришел Юрченко

Тайник для Эймса в Бранч-парке, Бетезда, шт. Мэриленд

Арест Эймса сотрудниками ФБР 21 февраля 1994 года

Разорванный листок (после восстановленный ФБР) с инструкциями Эймса резидентуре по закладке ему тайника, датированный 15 сентября 1993 года, части которого были найдены сотрудниками ФБР в контейнере для мусора около его дома

Страница оперативной инструкции Эймсу

Дэвид Мейджор представляет в 1987 году президенту США Рональду Рейгану Олега Гордиевского, бывшего сотрудника лондонской резидентуры

С Еленой и Аленой около ниагарских водопадов в США

Сотрудник ФБР Роберт Хансен

50 000 долларов, оставленных для Хансена в тайнике в Лонг-Бранч парк, шт. Вирджиния и изъятых ФБР

Генерал Дмитрий Поляков -американский агент, выданный Эймсом

Олдрич Эймс в камере

Агент ФБР Сергей Моторин, бывший сотрудник вашингтонской резидентуры, линия «ПР»

Агент ФБР Валерий Мартынов, бывший сотрудник вашингтонской резидентуры, линия «X»

Председатель КГБ СССР Владимир Крючков

Уильям Кейси, бывший директор Центрального разведывательного управления США

Сотрудник МИД Сергей Чувахин

Станислав Андросов, руководитель вашингтонской резидентуры

Сергей Дивильковский, сотрудник советского посольства в Вашингтоне

Первая загранкомандировка: с Еленой, сыном Алешей в Австралии, 1963 год

С Рэмом Красильниковым в Бейруте, 1969 год

В Индии с художником Ильей Глазуновым

Леонид Шебаршин начальник ПГУ КГБ СССР

В Ленинграде в 1953 году во время обучения в Институте иностранных языков МГБ

Здание штаб-квартиры КГБ на Лубянке

Олег Пеньковский, агент ЦРУ США и СИС Великобритании

Подготовленная ЦРУ схема тайника для Пеньковского на Пушкинской улице в Москве

Геннадий Василенко (третий слева) с сотрудниками моей охранной фирмы «Альфа-Пума»

С Еленой и зятем Мэттом в гостях у Котовых

А впереди замаячили другие проблемы и неприятности. Еще когда он находился в Монреале, на глаза Юрченко попалась перепечатанная из «Вашингтон пост» статья в местной газете, где раскрывался его побег и приход в ЦРУ. Но больше, чем обнародованием факта его измены, он был сражен источником этих сведений: это был не кто иной, как сам директор ЦРУ Кейси, которому позарез нужны были хорошие новости о ЦРУ, погрязшему в скандальных операциях в Иране и Никарагуа. Для Юрченко это было равносильно публичной пощечине.

Он возвращался в Вашингтон в подавленном настроении. Чтобы как-то взбодрить перебежчика, ЦРУ устроило ему развлекательную поездку на западное побережье США, где, тем не менее, он никогда не был предоставлен самому себе и всегда был в окружении своих «друзей». Все это время ФБР активно вело поиски агента КГБ в АНБ США, а сотрудник Бюро даже вылетел на западное побережье, чтобы показать Юрченко несколько фотографий. На одной из них тот опознал Пелтона.

Милтон Бирден, в то время заместитель начальника отдела ЦРУ по СССР и странам Восточной Европы (SE), пишет, что после того, как Юрченко указал на Пелтона, его настроение катастрофически упало и он запаниковал. Очевидно, до него наконец дошло, что, подтвердив измену бывшего сотрудника сверхсекретной организации США — Агентства национальной безопасности, он должен будет теперь появиться в суде в качестве свидетеля. Это явится неопровержимым доказательством его измены и поставит окончательный крест на возможности когда-либо вернуться в Советский Союз, а также может привести к преследованию его семьи советскими властями. Если до этого момента в голову Юрченко не приходила мысль о том, чтобы опять поменять друзей на врагов, теперь он, вероятно, начал думать, каким образом он может снова вернуться домой.

Возможно, это случилось несколько позже, когда сияющий Бирден приехал к нему на конспиративную квартиру и поздравил его с эпохальной новостью, что тщательно проведенные лабораторные тесты не обнаружили у Юрченко никаких признаков рака желудка. Юрченко был ошеломлен. Он схватился за голову руками. «Что же я натворил!» — прошептал он. Он не почувствовал никакого облегчения, наоборот, его начали преследовать мучительные мысли, что же его ждет впереди — в жизни, которая, очевидно, растянется на годы и годы вместо нескольких месяцев существования в этом грешном мире.

9

«Сотрудник вашингтонской резидентуры Александр Кухарь был горячим парнем. Если он видел, что за ним следует машина наружного наблюдения ФБР, он обычно нажимал на педаль газа и пытался от нее скрыться. Этим он занимался все время — даже тогда, когда не выезжал на операцию. Агенты ФБР, осуществлявшие слежку за Кухарем, в таких случаях в своих отчетах писали, что объекту удалось от них скрыться и, естественно, за это получали нагоняй от начальства. Однажды, едва отъехав от посольства, Кухарь увидел, что он окружен четырьмя машинами ФБР — по одной с каждой стороны. Машины ФБР ехали со скоростью не больше 40 км в час, вынуждая нашего сотрудника придерживаться такой же скорости. Он ничего не мог поделать. Его вывели на скоростную трассу № 95 и, проехав с ним еще километров 50, оставили в покое. Такую демонстрацию устроил специальный агент ФБР Дэн Рэнкин. Кухарь “намек” понял и больше никогда не пытался скрыться от ФБР, если в этом не было оперативной необходимости, хотя последнее случалось не часто. Я всегда был против того, чтобы дразнить или как-то иначе досаждать противнику без надобности. Если уж так получалось, что вырваться и скрыться от “наружки” не удавалось, можно было всегда отложить встречу с агентом. Нас этому учили — противника надо уважать».

Геннадий Василенко, бывший сотрудник линии «КР» вашингтонской резидентуры

Джек Платт, руководившей программой, в рамках которой проходил подготовку Эдвард Ли Говард, считался опытным оперативником ЦРУ, служившим во Вьетнаме, Лаосе, Париже и в других местах. Получив высшее образование в «Williams College», техасец по происхождению, он отслужил офицером в морской пехоте США, прежде чем попал в 1963 году в ЦРУ. В 1977 году его перевели в Вашингтон и подключили к сотрудникам, разрабатывающим советское посольство. Всегда стремящийся найти что-то новое в своей работе, Платт заинтересовался, когда однажды коллеги сообщили ему, что в вашингтонской резидентуре КГБ появился новый сотрудник. «Этот парень не похож на типичного Ивана», — сказали ему.

Сотрудники ЦРУ и ФБР могли узнать советского человека за версту. Здесь же шаблоны не подходили. Вновь прибывший офицер советской разведки был всегда по-западному модно одет.

Он уверенно держался, не уклонялся от контактов с американцами. Производил впечатление хорошо образованного человека с солидными связями на Родине. И он не прочь был приударить за женщинами, на что последние реагировали, как правило, положительно. Платт хотел знать об этом человеке больше, что не было невыполнимым, поскольку у ЦРУ был свой агент, работавший в развединституте КГБ в Москве, и он был одним из инструкторов в группе молодых оперработников, в которой учился и объект интереса Платта.

Новым сотрудником резидентуры был Геннадий Василенко, которому позже был передан на связь Пелтон. Высокий и атлетически сложенный, Василенко преуспевал во многих видах спорта. Он хорошо катался на лыжах и коньках, играл в волейбол и баскетбол, любил охоту. После окончания средней школы поступил в Высшее техническое училище имени Баумана (МВТУ), чтобы стать инженером. Но его основной страстью и призванием был волейбол. Василенко мечтал попасть в олимпийскую волейбольную команду страны. Поскольку команда МВТУ была слабой, Василенко стал членом спортивного клуба «Динамо», не подозревая, что многие команды клуба по различным видам спорта, включая знаменитую футбольную команду «Динамо», поддерживаются Комитетом государственной безопасности СССР. После окончания института Геннадию было сделано предложение стать сотрудником КГБ. Он отказался, мотивировав это отсутствием интереса к профессии чекиста. Однако так случилось, что перед началом отборочных состязаний в преддверии Олимпийских игр 1964 года во время тренировок он получил серьезную травму плеча. По этой причине Василенко не был включен в число кандидатов в волейбольную сборную страны. Перед ним встал вопрос, что делать в жизни дальше. Перевесили советы и аргументы его коллег-динамовцев пойти служить в КГБ. Василенко так и поступил и вскоре пересмотрел свое первоначальное предубеждение, найдя, что его привлекают перспективы пока еще не совсем понятной, но манящей приключениями работы разведчика.

Разносторонность талантов Василенко весьма пригодилась ему в новой профессии. Прибыв в 1976 году в Вашингтон, в местных спортивных клубах он стал активно играть в баскетбол и волейбол и быстро обзавелся знакомыми и друзьями. В столице «главного противника» Василенко чувствовал себя вполне естественно и уверенно и вскоре имел несколько перспективных оперативных контактов, среди которых были сотрудники ФБР. Периодически он играл в теннис с офицером ФБР Патом Мэттьюзом. Однажды, зайдя после игры в бар, Мэттьюз предложил Василенко два билета на игру знаменитой баскетбольной команды «Гарлем глоубтроттерс». Такой подарок, да еще человеку, разбирающемуся в баскетболе, нельзя было не принять.

Идею высказал Платт. Он был заинтересован в личном контакте с Василенко, но не хотел это делать обычным для ФБР способом — так называемой «передачей по цепочке», о чем всем в резидентуре было известно и чего в принципе каждый ожидал. Схема работала следующим образом: сотрудник ЦРУ, работающий под прикрытием госслужащего, например чиновника Государственного департамента США, где-то знакомился с советским человеком. После нескольких встреч «дипломат» знакомил контакта со своим «старым другом» — другим сотрудником ЦРУ, задача которого состояла в оценке разведывательной привлекательности нового знакомого. Через некоторое время к игре подключался третий сотрудник ЦРУ — вербовщик, который и пытался завершить всю операцию. Временные этапы подобной схемы были в определенной степени просчитываемы, так что мы могли контролировать весь ход операции.

Вместо всего этого Платт заманил Василенко на игру «Глоуб-троттерсов». Там Мэттьюз и познакомил его с Геннадием. Тому сразу понравился прямолинейный и несколько резкий техасец, который представился сотрудником Агентства национальной безопасности США. Василенко этому не поверил, да он и не нуждался в такой приманке: знакомство и развитие отношений с сотрудником ФБР являлось частью его оперативной деятельности.

Как он и ожидал, Платту тоже понравился русский разведчик, который называл фэбээровца «ковбоем». Американец стал приглашать Геннадия на охоту, и постепенно между ними сложились дружеские отношения. Каждый подробно информировал свое начальство о развитии знакомства, но — как и в случае с Ремом Красильниковым и Хэвилендом Смитом — ни один из них не пытался вербовать другого. Нередко на многих их встречах присутствовал другой сотрудник ФБР — Дэн Рэнкин, который часто привлекался к вербовочным операциям Бюро. В делах ФБР Василенко проходил под псевдонимом «Monolite».

Через некоторое время вашингтонский резидент Дмитрий Якушкин начал с подозрением относиться к развитию отношений Василенко с сотрудниками ФБР. Когда молодой оперработник доложил резиденту о получении от Платта приглашения провести «weekend» вместе с его семьей, Якушкин дал на это согласие, а затем передумал и запретил поездку. После этого он приказал Геннадию совсем прекратить знакомство с американцем. Василенко, тем не менее, принял приглашение, но не доложил Якушкину, что встречался с Платтом, равно как не поставил резидента в известность о последующих контактах с сотрудником ФБР.

Самому Платту тоже пришлось объясняться со своим начальством, почему он топчется на месте в вербовке советского дипломата. В работе с советскими людьми оперативников ЦРУ особенно привлекала в общем-то редкая для обычных американцев возможность «заглянуть» через пропасть, разделяющую их страны, и постараться понять, как живут там — на другой стороне. Платт искренне уважал Василенко, и в первую очередь за его любовь и привязанность к своему сыну Илье.

— Это настоящий мужик, — говорил он о Василенко своим коллегам.

Платт считал, что в вербовочной работе дружбой добиваются больше, чем неприязнью. Пытаясь установить с Геннадием такую степень личных взаимоотношений, которая в итоге поможет ему «перетянуть» русского на свою сторону, он упорно противился неоднократным предложениям шантажировать Василенко.

— Если это сделать, то придется его снова вербовать на каждой встрече, — считал он.

Дружба с Василенко была для Платта своего рода отдушиной, где он мог хотя бы на время забыться и отвлечься от бесчувственной и монотонной бюрократии ЦРУ. Это был тот же самый Платт, который у себя на службе пытался скрыть периодические случаи своего «ухода в запой» и который одновременно развлекал Геннадия историями своих попоек во время отпусков за границей. Вначале Василенко надеялся, что он сможет использовать пристрастие американца к алкоголю для его вербовки, поскольку у того было двое детей, которым надо было дать образование. Однако Платт решительно пресек его попытки.

— Ну и что ты сможешь мне дать? — однажды спросил он Василенко. — Стояние часами в очередях за хлебом? Или комнату в Москве площадью в 9 квадратных метров?

Несмотря на возражения жены, Василенко еще несколько раз встречался с Платтом, игнорируя запрет Якушкина. Во время одного из последних вербовочных зондажей сотрудника ЦРУ Геннадий резко его прервал:

— Послушай, Джек, давай договоримся: если хочешь остаться моим другом — будем продолжать дружить. У нас с тобой много интересных вещей, о которых можно поговорить. Но давай больше не вмешиваться в служебные дела друг друга.

Эта договоренность не всегда соблюдалась. В 1981 году в небольшом ресторанчике на 19-й улице Василенко еще раз отверг предложение Платта и Рэнкина остаться в США вместе со своей семьей. Правда, на этот раз Платт не просил Геннадия согласиться на сотрудничество с ЦРУ — он просто предложил ему четыре американских паспорта и атташе-кейс, доверху набитый долларами. На что Василенко ответил:

— Послушайте, если Вы оба не возражаете, я возьму 20 баксов, чтобы оплатить наш счет.

— Политическая обстановка у тебя дома довольно напряженная. Тебе лучше остаться с семьей здесь, в Штатах, — продолжал настаивать Платт.

— Ребята, мы вроде бы договорились, что я работаю на свою страну, а вы продолжаете защищать вашу.

Спустя два месяца срок командировки Василенко закончился, и он вернулся в Москву. Платт приехал в аэропорт, чтобы проводить своего приятеля. Но на этом история с сотрудником ЦРУ не закончилась. Позже Геннадий был вовлечен в смертельную схватку разведслужб двух стран, в которой участвовали Платт и Роберт Хансен.

10

По данным американских источников, среди сведений, которые Юрченко выдал американцам за месяцы, проведенные на конспиративной квартире ЦРУ, якобы была информация о судьбе французского агента «Farewell». 43-летний полковник КГБ Владимир Ветров, импульсивный и эмоциональный сотрудник линии «X» (научно-техническая разведка) парижской резидентуры, начал работать на французов в 1980 году. Он передавал в основном сведения, касающиеся деятельности управления «Т», которое в ПГУ специализировалось на добывании для советских ведомств и реализации документов и образцов в различных областях науки и техники. Полученная от Ветрова информация позволила представить громадные масштабы усилий СССР по тайным приобретениям и закупкам западной технологии с целью ускоренной модернизации своей промышленности, главным образом военной, включая радиолокационное оборудование, электронно-вычислительную технику, современные станки и механизмы и т. п.

Одним из советских проектов, о котором агент упомянул в очередном донесении, был план строительства стратегического газопровода из Сибири в Западную Европу. В финансировании проекта участвовали Германия и Великобритания. Его завершение позволило бы СССР дополнительно получать несколько миллиардов долларов в год, а также усилить свои политические позиции в Западной Европе.

Как и США, Франция выступала против строительства газопровода, и во время экономического саммита лидеров западных стран в июле 1981 года в Оттаве президент Миттеран поделился с Рональдом Рейганом информацией, полученной от Ветрова.

Позже, согласно утверждениям ЦРУ, на основе переданных французами сведений американцам удалось «продать» советской разведке сфальсифицированное программное обеспечение ЭВМ, управляющих работой насосов и заслонок на сибирском газопроводе. Перестроенная программа перегружала систему нагрузками выше допустимых. Томас Рид, бывший высокопоставленный чиновник в Совете национальной безопасности при президенте США, курировавший вопросы ВВС США, утверждает, что операция имела оглушительный успех. «Взрыв и последовавший пожар таких масштабов еще никогда не был зарегистрирован космическими средствами разведки», — писал он позже. Авария на газопроводе поставила под сомнение годы усилий советской разведки по добыче научно-технической информации по этому и ряду других проектов СССР.

Подобные утверждения опровергаются советской стороной, однако неоспорима роль проводимых дезинформационных усилий в более широких попытках ЦРУ ограничить усилия советской научно-технической разведки, тем более что на результаты ее работы во многом ориентировалась вся промышленность Советского Союза, особенно военно-промышленный комплекс. Бывшие коллеги и сторонники Рейгана считали подобные действия и мероприятия решающими и существенными факторами, позволившими Соединенным Штатам выиграть холодную войну, что, объективно глядя на факты, было явным преувеличением, хотя очевидно, что взрыв на газопроводе серьезно задержал его ввод в строй и снабжение Запада сибирским газом.

Агент «Farewell» продолжал сотрудничать с французами до 1982 года, когда его шпионская карьера закончилась при довольно экзотических обстоятельствах, возникающих разве что в плохих детективных романах, — все карты спутала его любовница. Будучи в Москве в отпуске, Ветров встретился с ней, и она угрожала сообщить властям о его шпионской деятельности, если агент не согласится бросить свою семью и начать жить с ней. В ответ Ветров пытался зарезать ее ножом. Достоверность последовавших событий окружена мифами и дезинформацией. Женщина выжила, но Ветрова якобы обвинили в убийстве одного из ее любовников, каким-то образом оказавшегося на месте встречи. Ветров был арестован и приговорен к 12-летнему тюремному заключению, но его шпионская деятельность оставалась нераскрытой. И только через два года об этом стало известно от его сокамерника, которому Ветров проговорился в минуту слабости. Он был приговорен к смертной казни и расстрелян. (Эта версия Юрченко не разделяется американцами, которые считают, что Ветрова предал какой-то другой агент.)

Среди прочих сведений, которые Юрченко сообщил американской разведке, было утверждение, сделанное Говардом допрашивавшим его сотрудникам КГБ, что он слышал о «сердитом советском полковнике», который вышел на ЦРУ и предложил шпионить против Советского Союза. Эти сведения дали толчок к активным поискам «полковника», но нам не удалось найти такого американского агента, пока от Эймса не была получена о нем дополнительная информация — почти одновременно с Юрченко. Этим еще раз подтверждается уже почти ставшее аксиомой утверждение, что практически вся достоверная информация об агентуре противника добывается агентами, а не является результатом аналитических усилий.

Юрченко якобы также рассказал ЦРУ о судьбе Николая Артамонова, бывшего офицера ВМС, проходившего службу на миноносце, приписанном к Балтийскому флоту. В 1959 году во время визита корабля, на котором служил Артамонов, в польский порт Гданьск 31-летний капитан влюбился в юную польку, студентку медицинского колледжа. Влюбленная пара решила бежать на Запад. Артамонов ухитрился похитить с миноносца моторную лодку, на которой им удалось по морю добраться до Швеции. Через некоторое время капитан очутился в США, где американцы «сделали ему» новую биографию на имя Николаса Шадрина и устроили на работу аналитиком в Агентство военной разведки США (Defense Intelligence Agency). Быстро приспособившийся к новой жизни, Шадрин в 1966 году привлек внимание вашингтонской резидентуры как энергичный «пропагандист-любитель», читающий публичные лекции по военному потенциалу СССР. Советской разведке потребовалось немного времени, чтобы установить настоящее имя Шадрина и осуществить к нему вербовочный подход, предложив сотрудничать в качестве агента-двойника КГБ. ЦРУ узнало о наших планах в отношении перебежчика от полковника советской разведки, также работающего на американцев, которого Центр командировал в Вашингтон для перевербовки Шадрина. Захватывающая история на этом не заканчивается: ЦРУ не захотело отставать и, в свою очередь, решило перевербовать Шадрина и сделать его агентом-тройником, проинструктировав его согласиться на сотрудничество с КГБ только якобы в результате оказанного на него сильного давления и запугивания. Шадрин так и поступил и сумел убедить нас, что он будет работать против американцев.

В декабре 1975 года Шадрин вылетел в Вену для встречи со своими кураторами из Центра. Несколькими днями позже — такова версия ЦРУ — он исчез. На самом деле Артамонов-Шадрин был похищен, напичкан снотворными таблетками и в таком состоянии вывезен в Чехословакию в багажнике автомобиля. Когда похитившие Шадрина сотрудники КГБ, очутившись на территории Чехословакии, открыли крышку багажника, они сочли его умершим, по всей вероятности, от передозировки лекарств. Отчаянные попытки откачать бывшего моряка с помощью всех имеющихся под рукой средств не увенчались успехом.

Несколько месяцев спустя, в начале 1976 года, в ходе встречи президента США Дж. Форда и советского лидера Л. Брежнева американской стороной был затронут вопрос о пропавшем без вести гражданине США Н. Шадрине. Был дан ответ, что Шадрин в Вене встречался с сотрудниками КГБ, чтобы обсудить условия его возвращения в Советский Союз, однако он не появился, как было обговорено, на второй встрече. Аналогичный ответ позже получил и президент Джимми Картер, также пытавшийся выяснить судьбу исчезнувшего Шадрина.

По версии Юрченко, беспрецедентная ложь Брежнева двум президентам США сделала правду о Шадрине самой охраняемой тайной КГБ. Будучи уверен, что если КГБ станет известно все, что он рассказал американцам об Артамонове, то в СССР пострадает его семья, Юрченко поставил следователям ЦРУ условие, чтобы эта информация не просочилась в американскую прессу. В 1985 году вдова перебежчика подала в суд иск против правительства США по факту насильственной смерти ее мужа, и ЦРУ было вынуждено передать все материалы на Артамонова, включая показания Юрченко, которые вскоре стали известны широкой общественности. Начатое судебное разбирательство также означало возможность появления Юрченко в суде в качестве свидетеля. Бирден в этом отношении придерживается мнения, что, действуя таким образом, ЦРУ, видимо, стремилось, чтобы их беспокойный клиент уже никогда не мог вернуться в Россию. Когда история с Артамоновым все же просочилась в средства массовой информации США, Юрченко почувствовал, что его опять предали.

2 ноября 1985 года Юрченко увидел, что в качестве охраны к нему в этот день приставлен молодой сотрудник ЦРУ Томас Ханнах. Его почему-то недолюбливало начальство, а поэтому ему всегда выпадало дежурство по праздникам или выходным дням. Юрченко удалось уговорить американца отправиться «проветриться» в один из супермаркетов, что было нарушением инструкции. Там он выбрал удобный момент и, на время ускользнув от охранника, сумел позвонить в посольство. После чего ему опять удалось уговорить Ханнаха отвезти его пообедать во французский ресторан «Au Pied de Cochon», находящийся на окраине Вашингтона, в Джорджтауне.

Когда они вдвоем сидели в ресторане, Юрченко вдруг спросил:

— А что ты сделаешь, если я сейчас встану и уйду? Будешь стрелять?

— Нет, мы так не поступаем с перебежчиками, — ответил американец.

Юрченко ответил, что хочет немного прогуляться. Если он не вернется, добавил он, это произойдет не по вине Ханнаха. Затем он встал и просто вышел из ресторана, оставив растерянного сотрудника ЦРУ одного. Прошло несколько минут, после чего Ханнах позвонил своему начальству и сообщил, что русский перебежчик пропал. Такова версия произошедшего с Юрченко в изложении американцев.

11

— Я сейчас поднимусь к нему, — сказал я Андросову после того, как тот. в гараже жилого комплекса посольства наповал сразил меня новостью о возвращении «блудного сына» советской разведки.

«Дважды перебежчик» находился в квартире офицера безопасности посольства.

Из ресторана до комплекса, находящегося недалеко от Висконсин-авеню, Юрченко дошел пешком, затратив на это около двадцати минут. Подойдя к охраняемым воротам, он позвонил, назвал себя и сказал, что только что сбежал от ЦРУ.

Юрченко выглядел таким же, как я его помнил, правда, может быть, немного похудевшим. Он казался раздраженным.

— Молодец! — сказал я, затем подошел к своему бывшему коллеге и крепко его обнял. — Поздравляю! Добро пожаловать домой! Ты даже не представляешь, как я рад, что тебе удалось убежать, — сказал я. — Как это тебе удалось?

— Сволочи, — выругался Юрченко. — Они похитили меня в Риме. Меня накачивали наркотиками. Я сбежал при первой возможности. Так рад снова оказаться дома. Я очень надеюсь, что смогу найти понимание того, что я здесь, в Вашингтоне, натворил.

Слова Юрченко звучали убедительно. Он, казалось, был счастлив снова быть дома. Он не переигрывал, не пережимал в своей ярости по отношению к ЦРУ, его поведение демонстрировало естественную в таких случаях реакцию усталого и очень запутавшегося человека.

— Ты можешь рассчитывать на нашу полную поддержку, — заверил я его.

Не было каких-либо сомнений, как мы поведем себя дальше с Юрченко. Несмотря на широкое освещение в прессе всех событий, связанных с делом, мы с резидентом договорились убедительно демонстрировать, что верим тому, что он будет нам рассказывать. Хотя Юрченко вернулся, мы не были уверены, как он себя поведет дальше. Может быть, через несколько дней он опять пожелает вернуться к своим американским «друзьям»? Наша главная задача состояла теперь в том, чтобы не дать ему уйти и как можно быстрее переправить его в Москву. А это значит — продолжать демонстрировать удовлетворение по поводу того, что он вернулся, и в то же время создать условия для контроля за его поведением. Он должен был нам поверить, что мы доверяем, поддерживаем и защищаем его, что он среди друзей и ему нечего бояться. Тут мы ничего не изобретали, мы просто действовали в рамках соответствующих инструкций. После непродолжительной беседы с Юрченко я оставил его одного и вернулся к Андросову. Мы вместе выехали в посольство, чтобы сообщить в Центр, что случилось.

Неожиданное появление у нас Юрченко произошло в период разнузданной антисоветской кампании в американской прессе. Даже факт его возвращения американцы пытались использовать в своих целях. ЦРУ, которое пока так и не смогло найти и арестовать ни Эдварда Говарда, ни Рональда Пелтона, вместо этого стало допускать утечки информации о Юрченко и переданных им разведданных, которые подхватывались и тиражировались американской прессой. Это не могло произойти без согласия либо руководства ЦРУ, либо Белого дома. Пойдя на огласку ухода к нам Юрченко и этим восстановив его против себя, ЦРУ и его директор Уильям Кейси тем самым неосмотрительно подвергли риску как проводимые Управлением разведывательные операции, так и будущее самого Юрченко.

Мы не исключали, что Юрченко после его прихода к американцам могли напичкать наркотиками, чтобы сделать его более разговорчивым. Однако сейчас это было не так уж важно. Более существенной была информация о том, какие разведывательные операции и каких агентов он выдал. В дополнение к сведениям о Пелтоне и Говарде Юрченко раскрыл американцам планы действий КГБ в случае возникновения чрезвычайных обстоятельств, например объявления всеобщей воинской мобилизации. В частности, он рассказал о серии проведенных в 1985 году совещаний в Карлсхорсте (Восточный Берлин), штаб-квартире представительства КГБ в ГДР, где обсуждались такие меры, как оборудование на территории Западной Европы тайников и секретных складов с оружием. Юрченко отвечал за подготовку такого плана действий. Он знал, какая агентура была привлечена для реализации этого плана и какие разведывательные операции были для этого уже осуществлены, — и все это он сообщил американцам.

Если вначале решение оказать Юрченко дружеский прием без применения к нему каких-либо карательных санкций было первоочередной и временной мерой, то теперь все это перерастало в более широкий и серьезный план действий резидентуры. Нам не надо было гадать, как ограничить ущерб, нанесенный разведке от «откровений» Юрченко. Но теперь мы решили от обороны перейти к наступательным действиям на пропагандистском фронте, используя возвращение Юрченко для дискредитации ЦРУ и правительства США теми же методами, которые американцы применяли против нас. Мы подкорректируем историю Юрченко, утверждая, что американцы похитили его, а затем развязали ему язык с помощью различных психотропных средств. Таким образом, мы все повернем против США. Все это резидентура изложила в своих предложениях Центру.

В последующие дни я встречался с Юрченко несколько раз. Мы вместе обедали и обсуждали план наших наступательных действий. Казалось, что он немного нервничал, но, тем не менее, выглядел удовлетворенным и счастливым, что вернулся домой. Все было точно просчитано, и Юрченко разыграл подготовленную операцию как по нотам. Его история была убедительной: утверждая, что ему давали наркотики и он не мог себя контролировать, Юрченко таким образом освобождал себя от необходимости объяснять, что он рассказал американцам, и в то же время это давало ему возможность настаивать, что в подобном состоянии он мог наговорить что угодно.

Можно было предположить, что Юрченко разработал детальную стратегию своего поведения, предусмотрев все возможные варианты непредвиденных обстоятельств. Он ведь и должен был вести себя как человек, который прошел через тяжелые лишения и испытания, хотя, честно говоря, он отнюдь не выглядел жертвой американских извергов, проведя три месяца в относительно комфортных условиях на конспиративной квартире ЦРУ.

Его поведение перед нами было убедительным, но иногда грешило оплошностями и ошибками. Он не впадал в истерику, не напивался, не матерился и не делал других вещей, ожидаемых от человека, который три месяца находился в состоянии большого психического напряжения и стресса.

А тем временем мы с Андросовым занимались самым важным — как быстро и надежно переправить его в Москву. Необходимо было предотвратить любую попытку на этот раз действительно его похитить. Даже при условии, что он, возможно, рассказал американцам все, что знал, он все равно был им еще нужен. А поэтому в то время, как охрана посольства тайно не спускала с него глаз, мы, его «друзья», так сказать, помогали Юрченко справиться с шоком от пережитого.

Однажды вскоре после его появления в жилом комплексе несколько прежних знакомых Юрченко, включая Елену и меня, пришли к нему на чай. Вопрос, который всех интересовал, — каким образом его похитили.

— Так случилось, — был короткий ответ.

Кто-то из нас заметил, что американские газеты дают различные версии. Юрченко как бы между прочим ответил, что он не читал этих статей. Гости продолжали разговаривать друг с другом, а он встал, чтобы пройти в туалет. В это же время Елена прошла на кухню. Возвращаясь в гостиную, она заметила стоящего в прихожей Юрченко, который причесывался, глядя в зеркало. Он не заметил, что она наблюдает за ним. Юрченко выглядел уверенным, как будто убеждая себя, что все идет согласно плану. Было ясно, что он не боится.

Любители фильмов о Джеймсе Бонде и детективных романов редко думают о теневой стороне жизни и деятельности своих вымышленных героев. Доблестные разведчики и бесстрашные агенты обычно изображаются «хорошими парнями», с риском для своей жизни сражающимися с силами зла. В этой праведной борьбе допускаются и прощаются и карточные игры, и амурные приключения. В реальной же жизни люди менее терпимы к подобному поведению и выступают за наказание тех сотрудников разведки, которые считают, что могут игнорировать инструкции и правила, регламентирующие их оперативную деятельность, и действовать как им вздумается. Юрченко же уверился, что может действовать, руководствуясь своими настроениями и желаниями.

Все это время он так и действовал. Можно предположить, что, как только Юрченко понял, что его уход к американцам был ошибкой, он решил отомстить ЦРУ за то, что Управление умышленно допустило утечку сведений о нем в прессу. Таким способом он оградит свою семью от возможных проблем, и у него появится шанс провести остаток жизни дома, а не умирать долгой смертью в Соединенных Штатах.

Однажды, за шесть лет до всего этого, в Вашингтоне Юрченко сказал мне фразу, которая почему-то застряла у меня в памяти: «Я не устаю повторять моему сыну, что, с какой бы проблемой он ни сталкивался, всегда есть способ, как ее решить».

Основной элемент плана резидентуры по благополучной доставке Юрченко в Союз заключался в создании ситуации, при которой он дискредитировал бы себя в глазах американской общественности. Он должен был публично обвинить американцев и тем самым сжечь за собой все мосты, — так чтобы он уже не мог к ним вернуться, если бы даже захотел.

После получения согласия Москвы посольство направило в Госдепартамент США ноту протеста, в которой похищение Юрченко квалифицировалось как преступление. Нота была подготовлена на основе информации, полученной от Юрченко. В Москве наше Министерство иностранных дел также направило протест в посольство США. Достаточно, по нашему мнению, «отполировав» и «причесав» историю Юрченко — был похищен в Италии, напичкан наркотиками, привезен в бессознательном состоянии на самолете в США, где его насильно держали на конспиративной квартире ЦРУ и допрашивали, — мы вышли к американской прессе.

Поскольку мы были не совсем уверены, как себя поведет Юрченко, за день до его появления перед американцами мы провели репетицию: пресс-конференцию только для советских журналистов. Поскольку ЦРУ, естественно, знало, что в действительности с ним случилось, раскручивание версии его похищения, вполне вероятно, могло привести к серьезному усилению антиамериканской пропаганды в Советском Союзе. Юрченко четко следовал разработанному сценарию, точно повторив, что он нам рассказывал, и обвинил американцев в том, что с ним случилось.

На следующий день состоялась его встреча с иностранными журналистами, проведенная в новом здании посольства. Здесь Юрченко рассказал присутствующим представителям разведывательного сообщества Вашингтона свою шокирующую сагу. В возбужденных тонах, переключаясь с английского на русский и обратно, он поименно, одного за другим, обвинял своих тюремщиков — начальника отдела СССР и стран Восточной Европы ЦРУ Гербера, работавших с ним следователей и др., за исключением одного — офицера ЦРУ, представившегося Юрченко как Фил. Им был Олдрич Эймс, поскольку мы не хотели, чтобы его коснулась ожидаемая кампания расследований и наказаний. Юрченко заявил, что в ЦРУ его хотели представить американской общественности как изменника Родины, для этого, в частности, вынудили его подписать контракт, по которому он якобы получает 1 млн долларов, что, по мнению ЦРУ, стимулирует других потенциальных перебежчиков.

Пресс-конференция прошла без осложнений. Если даже рассказанной Юрченко истории в полной мере и не поверили, по крайней мере его эмоции были реальными. По окончании этой пресс-конференции я мог несколько успокоиться, поскольку вне зависимости от того, как Юрченко выступал, противнику был нанесен ощутимый удар, даже если какм-то невероятным образом ему удастся опять убежать и вернуться к американцам.

— Если он хочет здесь остаться — пусть остается, мы, честно говоря, не сможем этому воспрепятствовать, если он в действительности этого хочет, — сказал я Андросову. — Но я на 90 процентов уверен, что он этого не сделает.

Оставалась еще одна, и довольно серьезная, проблема. В соответствии с существующими правилами Госдепартамент США настоял, чтобы Юрченко один встретился с официальными американскими представителями и сам подтвердил свою историю. Американцы заявили, что у них нет серьезных причин задерживать Юрченко в Америке, но они хотят убедиться, что он возвращается в Москву добровольно. Мы хотели, чтобы эта встреча была проведена в посольстве, но чиновники Госдепартамента настояли на своей штаб-квартире. Поэтому на следующий день после наделавшей много шума пресс-конференции Юрченко в сопровождении дипломатического сотрудника посольства прибыл в Фогги Боттом — район центрального Вашингтона, где находится Государственный департамент США. Там он снова подтвердил свою историю.

Итак, вся операция была проведена так, как она и планировалась. В пропагандистской войне между двумя противоборствующими странами мы это сражение выиграли. Следует, однако, признать, что если бы американская сторона захотела, то с помощью ЦРУ и ФБР версия Юрченко, как он провел свои три месяца в США, могла быть легко опровергнута. Американцы располагали соответствующими документами, звуко- и видеозаписями, подтверждающими, как в действительности развивались события с перебежчиком, и могли придать их гласности, на чем, по слухам, и настаивали в руководстве этих двух организаций. Однако против этого категорически возражал Гербер. Отчасти причиной такой позиции была быстрота, с которой посольство опубликовало историю «похищения» Юрченко. ЦРУ могло ее официально опровергнуть, но для этого Управлению пришлось бы втянуться в пропагандистскую перебранку двух сторон, что заняло бы много времени и, возможно, не привело бы к желаемому результату.

12

После всего случившегося ЦРУ так и осталось в неведении, был ли в действительности Юрченко самая крупная добыча, которую Управлению удалось поймать в сети за десятилетия своей деятельности, или же агентом-двойником русских. Потом ЦРУ потратит годы, тщательно анализируя все поднятые по делу Юрченко материалы, пытаясь выяснить, насколько и в каких объемах можно доверять полученной от него информации, а также установить, был ли он целенаправленно внедрен советской разведкой, чтобы во время неизбежных допросов собрать необходимые сведения о деятельности ЦРУ и ФБР. Было выдвинуто много версий, почему вообще советская разведка предприняла эту операцию и было ли вызвано раскрытие некоторых полученных от Юрченко сведений оперативной необходимостью скрыть более важную информацию. Имя Юрченко опять всплыло после ареста Эймса в 1994 году, когда в американской прессе обсуждалась возможность, что он — Юрченко — был частью операции прикрытия советской разведки по защите своего ценного агента.

Мне не известно, как много американцев поверили в историю похищения Юрченко, но его возвращение домой подмочило репутацию ЦРУ. Бытовало мнение, что либо агентство стало жертвой операции лжи, блестяще проведенной офицером советской разведки, либо бездарно позволило ускользнуть из своих рук одному из самых важных перебежчиков из СССР. Президент Рейган охарактеризовал замешательство Америки по делу Юрченко следующим образом: «Я считаю, что любой американец может быть озадачен действиями человека, который мог бы жить в Соединенных Штатах, но почему-то предпочел вернуться в Россию».

Наша победа в пропагандистском «перетягивании каната» двумя сторонами произошла на фоне двух других попыток граждан нашей страны остаться в США, которые не удались либо из-за нерасторопности, либо из-за незаинтересованности американцев. Первая произошла в Афганистане, когда советский солдат попросил убежища в американском посольстве в Кабуле, но вынужден был его покинуть после того, как советские воинские подразделения окружили здание посольства, отключили американцам электричество и телефонную связь. Во втором случае матрос с Украины Мирослав Медведев дважды возвращался американцами на свой сухогруз «Маршал Конев», зафрахтованный для перевозки купленного в Америке зерна, когда пытался сбежать с теплохода в порту около Нового Орлеана — один раз прыгнув с высоты более 12 метров.

С другой стороны, в Советском Союзе в историю с Юрченко в основном поверили, и это было нашей главной целью. Мы, как мне кажется, убедительно продемонстрировали, что ЦРУ является прибежищем циничных лжецов — характеристика, которой в течение длительного времени пользовались американские средства массовой информации. Это была «сладкая» месть советской стороны за постоянную критику Соединенными Штатами нарушений гражданских свобод в СССР. Но самый важный результат проведенной операции состоял в том, что, вынудив ЦРУ и ФБР долгое время выяснять причины случившегося с ними казуса, — суматоха, связанная с возвращением Юрченко в Союз, не привела к раскрытию Эймса и Хансена.

13

Через пять дней после того, как Юрченко появился на территории советского посольства, он сел в самолет Аэрофлота, вылетающий в Москву. Поднявшись на верхнюю площадку подогнанного к входу самолета трапа, он обернулся, улыбнулся и помахал рукой. Юрченко знал, что каждое его движение сейчас отслеживается американцами. Этот прощальный жест не мог доставить удовольствия провожавшим его сотрудникам ЦРУ, но в данный момент они были серьезно озабочены другим: среди сопровождавших Юрченко в Москву офицеров резидентуры (естественно, в качестве «почетного эскорта») они увидели сотрудника линии «X» Валерия Мартынова.

Мартынов с 1982 года был агентом ФБР. Американцы не знали (хотя в этот момент они заподозрили неладное), что нам было уже известно о сотрудничестве Мартынова с ФБР. Меня уже несколько месяцев мучала проблема, под каким благовидным предлогом, который не вызвал бы у него подозрений, молено было бы благополучно отправить его в Москву.

Юрченко вернулся на Родину как герой. Его наградили и оставили работать в ПГУ в качестве аналитика. После 1986 года я несколько раз с ним встречался — наши дачи, построенные на участке, отведенном для сотрудников ПГУ в Подмосковье, находятся недалеко друг от друга. Мы вежливо раскланиваемся, обмениваемся несколькими ничего не значащими фразами — но не больше.

Многие сотрудники советской разведки никогда не сомневались, что Юрченко — предатель, и спорили друг с другом (разумеется, в частных беседах, без посторонних), был ли смысл Крючкову использовать дело Юрченко в пропагандистских целях. Многие из них все еще считают, что Юрченко надо судить. Еще больше споров вызывает факт, почему после возвращения его оставили и дали работу в разведке. В любом случае молено дискуссировать до бесконечности, но дело Юрченко закрыто. Он официально признан как настоящий и достойный гражданин своей страны.

Американцы, которые считали, что Юрченко был «искренним» перебежчиком, пребывали в замешательстве. Почему же его не наказали по возвращении в Москву? Возможно, основной причиной этого был Эймс. Первоначальный побег Юрченко к американцам вовсе не был первоклассной операцией по защите самого ценного агента советской разведки, однако его возвращение к нам именно таковой и являлось. Его арест в Москве помог бы американцам при тщательном анализе всего случившегося в итоге докопаться до Эймса. А так, занимаясь оперативным анализом в рамках реального события — «возвращение героя», ЦРУ «утонуло» в противоречивых фактах и вопросах. Мы же, со своей стороны, не могли что-либо предпринять по защите агентов и операций, которые были выданы Юрченко американцам. В целом же вся эта эпопея с его уходом — возвращением могла дать нам больше плюсов, чем минусов.

Несмотря на поток критики в адрес ЦРУ, упустившего Юрченко, Управление в действительности не совершило серьезных ошибок. Более того, хотя и позволив Юрченко вернуться, оно добилось определенных успехов, в частности получив информацию о существовании двух советских агентов (Говарда и Пелтона), о ряде операций советской разведки, о судьбе нескольких бывших агентов ЦРУ, а также о методах работы КГБ и советской разведки в частности. Вашингтону также удалось заработать несколько очков на пропагандистском фронте, даже несмотря на неправильное с оперативной точки зрения решение предать огласке факт прихода Юрченко к американцам, предпринятое с целью удержать его в руках ЦРУ. Пока дело не приняло скверного оборота, инициированная Управлением кампания в прессе была успешной с точки зрения позитивного освещения деятельности американской разведки.

Поэтому не удивительно, что в результате возвращения Юрченко домой ЦРУ потерпело поражение главным образом только в пропагандистской войне, да и то в той ее части, которая развивалась на территории Советского Союза. Не было каких-то серьезных последствий для проводимых ЦРУ разведывательных операций. По мнению ЦРУ, от перебежчика было уже мало пользы, и он стал для них обузой. Если бы Юрченко остался в США, он, возможно, был бы привлечен к подготовке антисоветских материалов. В ЦРУ его также могли бы использовать в качестве прикрытия других агентов американской разведки, выдавая в качестве источника информации, в действительности получаемой по другим каналам. С учетом всего сказанного, упустив Юрченко, ЦРУ потеряло немного. Более того, этим Управление сэкономило американским налогоплательщикам и Казначейству США 1 млн долларов, обещанных Юрченко в дополнение к стоимости обставленного дома и множества других сделанных на него расходов.

Несмотря на непрофессионализм, продемонстрированный ЦРУ тем, что оно упустило ценного перебежчика с нестабильной психикой, Управление не совершило серьезной ошибки. Американцам было бы крайне затруднительно держать Юрченко под постоянным наблюдением. Если бы он захотел уйти, то рано или поздно сделал бы это. ФБР не в состоянии содержать специальное подразделение своих сотрудников, чтобы круглосуточно караулить каждого изменника, разведывательная ценность которого сильно преувеличена. Ирония всей ситуации состояла в том, что перебежчиками часто становились те, основная служебная задача которых заключалась в создании условий, предотвращающих подобные случаи. Кстати, Юрченко никогда не расставался со своим билетом члена КПСС.

14

ЦРУ подвергалось жесткой критике за то, что не предприняло никаких действий, располагая информацией, компрометирующей Эдварда Ли Говарда. Как рассказывает Бирден (что, правда, отрицает ФБР), начальник отдела СССР и стран Восточной Европы ЦРУ Гербер информировал Бюро о Говарде 3 августа 1985 года, то есть через два дня после того, как Юрченко рассказал следователям ЦРУ о некоем «мистере Роберте» — агенте советской разведки, по описаниям похожем на Говарда. Бирден пишет, что только позже ЦРУ стало известно о поездке Говарда в сентябре 1984 года в Вену, когда он, очевидно, раскрыл нам Толкачева и рассказал об осуществленной в Москве операции ЦРУ TAW, сведения о которой в действительности передал нам Эймс.

9 августа, сразу же после побега Юрченко к американцам, мы опять вывезли Говарда в Вену, где, не сообщая ему, что случилось, предупредили о возможно угрожающей ему опасности и посоветовали, если Говард в этом убедится, сразу же прийти в ближайшее советское загранпредставительство.

ФБР уже установило за Говардом слежку. Пройдя хорошую контрразведывательную подготовку у Джека Платта по обнаружению и уходу от наружного наблюдения, он предполагал такое развитие событий, особенно после того, как с ним связался другой сотрудник разведки, также уволенный из ЦРУ. Как-то раньше Говард разоткровенничался перед ним, рассказав о своих проблемах с Управлением. Теперь его бывший коллега позвонил Говарду и сообщил, что его допрашивали сотрудники ФБР.

19 сентября ФБР всерьез занялось Говардом. Ему позвонил один из оперативников Бюро и сказал, что хотел бы с ним встретиться. Говард согласился, местом встречи выбрали отель «Хилтон» в городе Санта-Фе. Во время беседы с несколькими сотрудниками ФБР Говарду сообщили, что он изобличен как агент КГБ. Говард настоял на том, что он ни о чем больше не будет говорить, пока не пообщается со своим адвокатом. В конце концов они согласились не беспокоить его до конца недели.

Двумя днями позже Говард и его жена Мэри выехали из дома на машине, чтобы пообедать. На повороте Говард выскочил из машины, а Мэри на его место быстро посадила надувную куклу в человеческий рост. Такому способу обмана наружного наблюдения их обучали на «Ферме» ЦРУ. Как позже выяснилось, это было излишней предосторожностью. Никто за ними не следил, поскольку молодой сотрудник ФБР, наблюдавший за домом Говардов из припаркованного поблизости микроавтобуса, не заметил, как они отъехали от дома на автомашине. Говард сумел на маршрутном автобусе добраться до аэропорта в Альбукерке (на него он сел у отеля «Хилтон», в котором остановилась группа сотрудников ФБР, планировавшая в понедельник, 23 сентября, его арестовать). Там он сел в самолет, вылетавший в город Таксон. Оттуда его воздушный маршрут был следующим: Сан-Луис — Нью-Йорк — Хельсинки, где сотрудники КГБ скрытно перевезли его через границу в СССР.

Мне удастся снова встретиться с Говардом только через десять лет в Москве, где он жил в престижной части города Чистые пруды и владел небольшой страховой компанией. Он казался удовлетворенным и счастливым.

Рональд Пелтон — другой ценный агент советской разведки — был менее удачлив. Его арестовали 25 ноября 1985 года и приговорили к пожизненному тюремному заключению.

Глава VII

Вашингтонская резидентура: самый опасный шпион

1

В середине 1985 года английский журналист, с которым на доверительных отношениях работала советская разведка, передал мне тревожную информацию: полковник Олег Гордиевский, который ожидает назначения резидентом КГБ в Лондоне, является агентом СИС — английской разведки. Англичанин не подтвердил этого какими-либо документами или другими доказательствами, однако важность сведений и относительная надежность источника оказались достаточными, чтобы об этом сразу поставили в известность Крючкова. В вашингтонскую резидентуру из Центра пришла шифротелеграмма, предписывающая мне срочно вылететь в Москву и подробно доложить о происшествии лично начальнику ПГУ, хотя кроме указанного заявления я ничем больше не располагал. Гордиевский тем временем оставался в Лондоне, готовясь вступить в новую должность.

Ближайшим рейсом Аэрофлота я вылетел в Москву. Прибыв в Ясенево, я рассказал Крючкову все, что знал о Гордиевском. Сведения получались довольно убедительными, но у нас по-прежнему не было твердых доказательств его предательства. Тем не менее, 17 мая 1985 года Гордиевского отозвали в Москву якобы для того, чтобы должным образом оформить его новое назначение. Это не могло его не насторожить, и к тому же он заметил, что в его московской квартире был обыск. Несколькими днями позже Гордиевского отвезли на конспиративную дачу КГБ, где после допроса ему объявили, что его назначение резидентом в Англию не состоится. Во время допроса полковник ни в чем не признался, руководство главка все еще не располагало неопровержимыми доказательствами его вины, и в итоге вместо того, чтобы его арестовать, Гордиевскому предоставили месячный отпуск. Будучи освобожденным, он оставался под круглосуточным наблюдением. Подобная задача обычно решается с привлечением специального подразделения Второго главного управления КГБ. Однако, чтобы «не выносить сор из избы», Крючков сделал одного из своих заместителей — Виктора Грушко — ответственным за обеспечение безопасности в отношении Гордиевского.

В конце месяца я вернулся в Вашингтон. От Эймса мы получили дополнительную информацию о сотрудничестве Гордиевского с британской MI-6. Агент раскрыл англичанам ряд операций разведки, выдал нескольких наших разведчиков-нелегалов. Кроме того, английская разведка в итоге узнала о курируемой самим Андроповым операции RIAN — разработанной в ПГУ и реализуемой во всех наших резидентурах системе обнаружения признаков подготовки Соединенными Штатами операции по нанесению внезапного ядерного удара по СССР. Несколько позже англичане довольно остроумно, хотя и вероломно, расчистили Гордиевскому путь к должности руководителя лондонской резидентуры, высылая из страны одного за другим сотрудников, стоящих выше Гордиевского по должности или воинскому званию.

Любопытно, но является фактом, что СИС не раскрыла своим американским коллегам из ЦРУ установочных данных на Гордиевского. Тем не менее, в Лэнгли были осведомлены, что англичане получают от какого-то источника информацию об операциях советской разведки. Начальник советского отдела ЦРУ Гербер поручил Эймсу, в то время руководителю контрразведывательных операций в отделе, заняться этим делом. Эймсу удалось «вычислить» Гордиевского в марте 1985 года, за месяц до того, как сам Эймс стал с нами сотрудничать.

Через несколько недель после отзыва Гордиевского в Москву произошло одно из самых невероятных в оперативной истории КГБ происшествий. Следуя приказу Крючкова, Грушко усилил наблюдение за английским агентом, который это почувствовал. Опасаясь, что его в любое время могут арестовать, Гордиевский смог сообщить об этом английской резидентуре в Москве и потребовал вывезти его из страны. Первая попытка такой операции имела место 18 июня 1985 года на Кутузовском проспекте, но она не удалась из-за опоздания Гордиевского на несколько минут к назначенному месту встречи с осуществлявшими операцию сотрудниками СИС. Гордиевскому удалось самому добраться до финской границы, где он встретился с англичанами, которые его тайно вывезли из страны. Границу он пересек в багажнике автомобиля, завернутый в специальное термоодеяло, чтобы пограничные контрольные технические средства не зафиксировали температуру человеческого тела.

Это было для меня шокирующей новостью. Я подозревал, что Центр, помимо моих сведений, располагал дополнительной информацией в отношении предательства Гордиевского. И тем не менее, я не понимал, почему после возвращения из Лондона он не был арестован. Даже если не было достаточно веских оснований сразу взять его под стражу, было недопустимой оплошностью, что он не был взят под жесткое наблюдение, которое не позволило бы ему скрыться.

Помимо этого ПГУ совершило другую, потенциально более опасную ошибку. Пока Эймс не стал передавать нам информацию о Гордиевском, все его материалы направлялись (там же и анализировались) в 1-й (американский) отдел управления «К» ПГУ, которое курировало мою работу в Вашингтоне. Когда агент сообщил нам о Гордиевском, заместитель Крючкова Вадим Кирпиченко приказал передать оперативные дела на Гордиевского в 5-й отдел управления, занимающийся вопросами внутренней безопасности. Но вместо того, чтоб отдать материалы, касающиеся только Гордиевского, в этот отдел перевели все оперативное дело на Эймса.

Это было вопиющим проявлением непрофессионализма. Обеспокоенное возникшей ситуацией и боясь лишиться возможности контролировать работу с ценным агентом, руководство 1-го отдела предприняло демарши по возвращению материалов на Эймса обратно в отдел. Это удалось сделать, но не сразу, так что сотрудники 5-го отдела имели возможность видеть эти материалы. До этого только ограниченная группа офицеров знала о существовании такого агента в советской разведке. Однако спустя месяцы сотрудники 5-го отдела стали привлекаться к операциям по арестам американских шпионов — офицеров КГБ, которых разоблачил Эймс. Они могли довольно элементарно «вычислить», кем на самом деле является этот ценный агент разведки, просто сравнивая структуру и ряд особенностей проводимых ими арестов с категориями и типами разведывательной информации, получаемой Центром из Вашингтона.

Тем временем в Вашингтоне никто не догадывался относительно истинных причин моей командировки в Москву. Позднее высказывалось мнение, что меня вызвали в Центр, чтобы обсудить работу с Эймсом. Хотя главной в беседе с Крючковым была тема о Гордиевском, мы также обсуждали и вопросы, касающиеся Эймса. В июне, менее чем через месяц после моего возвращения из Москвы, с Эймсом была проведена памятная встреча в ресторане «Чадвикс», когда он на листке бумаги написал список агентов ЦРУ в СССР и стал полноценным, одним из самых важных агентов советской разведки.

2

«Считалось, что Эймс был малопрофессиональным сотрудником разведки. Однако, если бы это соответствовало действительности, я нахожу странным, что в ЦРУ выбрали, а в ФБР поддержали его кандидатуру как руководителя контрразведывательной операции по разоблачению самого серьезного проникновения советской разведки в Организацию Объединенных Наций — так называемое “дело Шевченко”. Все это как-то не вяжется с представлением, что он был никудышным оперработником. Я также не нахожу, что он привлекательная личность или отличается какими-то другими выдающимися качествами. Но это чертово ЦРУ по определению должно иметь дело с разными людьми. Я сам неоднократно был свидетелем, как передергиваются факты и переписываются события. Вдруг кто-то сразу становится “плохим парнем”, когда выясняется, что он изменник. Аркадий Шевченко был очень полезным человеком для правительства США в целом и ЦРУ в частности. Эймс заслуживает уважения за то, что ему удалось сделать».

Джек Платт, бывший сотрудник ЦРУ

Перед моим внезапным отъездом в Москву в мае 1985 года произошло событие, которое подтолкнуло Эймса принять столь важное для нас решение начать сотрудничество с советской разведкой. 19 мая, четыре дня спустя после моей первой встречи с Эймсом в советском посольстве, ФБР арестовало Джона Уокера-младшего после того, как он оставил пакет с секретными документами ВМС США на обочине автомобильной дороги в штате Мэриленд, недалеко от Вашингтона. В это время за ним вели наблюдение десятки сотрудников ФБР и даже с небольшого самолета в небе.

Уокер-старший — бывший моряк подводного флота США и специалист в области связи — был главой «шпионской семьи», которая работала на советскую разведку в течение восемнадцати лет. Сначала он был на связи у Олега Калугина, который в то время работал в Вашингтоне под прикрытием пресс-секретаря советского посольства. Группа Уокера состояла из его брата Артура, сына Майкла — матроса с авианосца «Нимитц», материалы которого нашли в пакете при аресте старшего Уокера, а также его старого друга по флотской службе Джерри Витворта, тоже специалиста по связи.

Группа Уокера снабжала советскую разведку секретными материалами в области передачи и зашифровки информации, что позволяло нам читать важные сообщения между различными подразделениями ВМС США. В дополнение к дешифровальным ключам, дающим нам доступ к системам связи ВМС, сам Уокер-старший передавал нам материалы по операциям американских подводных лодок, технологиям понижения уровня их шумов и различные эксплуатационные инструкции и руководства.

Проведенные аресты членов группы Уокера стали самой крупной операцией контрразведки США по выявлению агентов КГБ после знаменитого дела Юлия и Этель Розенбергов о ядерном шпионаже в середине 50-х годов. Для американцев новости об аресте Уокеров явились началом так называемого «года шпиона». Эймс занервничал, считая, что тот, кто «сдал» Уокеров, выдаст также и его. По версии ФБР, Уокера выдала его бывшая жена. Но, пока данное утверждение ФБР не было предано гласности, Эймс подозревал в этом Валерия Мартынова, сотрудника линии «X» вашингтонской резидентуры. Невероятно, но агент оказался прав: в результате совершенно неправдоподобного стечения обстоятельств Мартынов случайно подслушал разговор о Уокере, находясь в Ясенево во время отпуска в Москве и, вернувшись в Вашингтон, сообщил об этом сотрудникам ФБР, у которых был на связи. Большинство опубликованных в американской печати статей об аресте Уокера поддерживали версию ФБР. И все же, не исключая, что его бывшая жена в чем-то помогла усилить подозрения ФБР, ключевую роль в выдаче Уокера сыграл Мартынов, что было подтверждено и материалами суда над ним.

В средствах массовой информации США Эймса после его ареста подавали публике как алкоголика и несостоявшегося разведчика, который стал предателем, чтобы чем-то компенсировать свои личные и профессиональные недостатки. В этом же духе высказался и Милтон Бирден, бывший начальник Эймса. Однако другие сотрудники ЦРУ, также знавшие Эймса, с этим мнением не согласны.

Олдрич Хейзен Эймс родился в 1941 году в сельскохозяйственном штате Висконсин и был сыном сотрудника ЦРУ, отбывавшего службу в Бирме в начале 50-х годов. Молодой Эймс бросил учебу в Чикагском университете и стал сильно выпивать. Его несколько раз задерживала полиция за вождение машины в пьяном состоянии, после чего у него отобрали водительские права. Тем не менее, Эймс подал заявление и был принят на работу в ЦРУ. После первой командировки в Турцию он начал изучать русский язык и был замечен Хэвилендом Смитом, в то время начальником латиноамериканского направления советского отдела ЦРУ, и привлечен к работе с агентом ЦРУ, дипломатом Александром Огородником, который был завербован ЦРУ в Колумбии на компромате его любовной связи с местной жительницей. В 1974 году Огородник вернулся в Москву, откуда он снабжал американцев копиями многочисленных телеграмм и внутренних документов различных советских ведомств, проходящих через его руки.

Арестованный в 1977 году «Тригон» (оперативный псевдоним Огородника) кончил жизнь самоубийством, проглотив полученную от американцев на случай опасности пилюлю цианистого калия, спрятанную в авторучке. Его якобы разоблачила семейная пара чехословацких агентов-нелегалов — Карл и Нина Кохер, — проживавшая в Вашингтоне.

«Нелегалы», в отличие от «легальных» разведчиков, вроде меня и моих коллег, «прикрытых» официальными постами в советских учреждениях за рубежом, являются глубоко законспирированными сотрудниками секретных служб, приехавшими и обосновавшимися в иностранных государствах, например, под видом иммигрантов. Чтобы внедриться и естественно «раствориться» в чужой стране, требуется сложная и тщательная работа (подготовка «легенды»), на что иногда уходят годы. Часто они долгое время умышленно остаются невостребованными (по разведывательной терминологии — «спят»), чтобы закрепить созданную легенду и стать респектабельными гражданами соответствующего государства, в котором им предстоит заниматься разведывательной деятельностью. Как правило, они предоставлены самим себе и работают одни.

Карл Кохер был переводчиком в отделе СССР и стран Восточной Европы ЦРУ. Он и его жена пользовались «зловещей» репутацией плейбоев и дебоширов за слишком вольный стиль жизни и регулярные пьянки, устраиваемыми в Вашингтоне и Нью-Йорке, в которых иногда принимали участие и коллеги Кохера по ЦРУ. В 1984 году они были арестованы, но затем освобождены в обмен на советского диссидента Анатолия Щаранского.

В 1972 году Смит поручил Эймсу работу с другим агентом. Им был Сергей Федоренко (оперативный псевдоним «Pyrrhic»), молодой и агрессивно-энергичный советский дипломат, работавший в ООН, специалист в области стратегических вооружений. Смит завербовал Федоренко после того, как тот обратился к своему американскому коллеге по работе с просьбой связать его с ЦРУ. Вскоре Федоренко стал работать на американцев, снабжая их информацией о деятельности нашей нью-йоркской резидентуры и военной промышленности СССР. Он выдал американцам своего коллегу по ООН Владика Энгера — сотрудника резидентуры, который пытался привлечь его к сотрудничеству по сбору установочных данных на связи и контакты Федоренко в США. (Энгер и другой оперработник резидентуры Рудольф Черняев, работавший в Секретариате ООН, позже были арестованы по обвинению в шпионаже против США.)

Эймс и Федоренко стали друзьями. Хотя он вскоре допустил оплошность — заснул в вагоне метро и на время потерял портфель с фотокопиями материалов о КГБ, переданных ему Федоренко, Эймс вскоре был повышен в должности и переведен на постоянную работу в отделение ЦРУ в Нью-Йорке. Манхэттен того периода кишел разведчиками и агентами со всего мира. В Организации Объединенных Наций Советский Союз имел квоту на почти семьсот должностей в различных структурах ее штаб-квартиры, которые широко использовались советской разведкой в качестве прикрытий для своих сотрудников и агентов. В контрразведывательном обеспечении их деятельности было занято несколько сотен офицеров ФБР. В ряде операций ФБР участвовали и сотрудники нью-йоркского отделения ЦРУ.

Вскоре Эймсу передали на связь другого важного агента — Аркадия Шевченко, занимавшего должность заместителя Генерального секретаря ООН. Когда в 1975 году Шевченко вступил в контакт с ЦРУ, чтобы остаться в Соединенных Штатах, там его убедили продолжать работать в штаб-квартире организации, но уже как их агенту. В этом качестве под оперативным псевдонимом «Dynamite» он находился в ООН еще три года, передавая важную политическую информацию, в частности по проблемам советско-американских отношений. В апреле 1978 года с помощью Эймса Шевченко сбежал к американцам.

После переезда Эймса в Нью-Йорк Джек Платт передал ему на связь еще одного агента. Они встретились на Центральном железнодорожном вокзале города, в известном всем американцам баре «Oyster Ваг», чтобы обсудить детали предстоящей Эймсу работы. Не будучи в близких дружеских отношениях с Эймсом, которого он считал раздражительным и несколько неуравновешенным человеком, Платт опасался, что передача агента на связь новому оперработнику не пройдет гладко, что часто случается в таких случаях. Он был позже приятно удивлен тем, что этого не произошло. Эймс принял к сведению все рекомендации своего начальника, продемонстрировав этим, что понимает и знает свое дело.

После Нью-Йорка Эймс на короткое время был переведен в Мехико, а затем в 1983 году вернулся в Вашингтон уже в качестве руководителя контрразведывательных операций отдела СССР и стран Восточной Европы (отдел SE) ЦРУ. Эта должность обеспечивала ему доступ практически ко всем оперативным делам Управления, имеющим отношение к СССР. Принимая во внимание его успешную работу с ценными агентами ЦРУ в Нью-Йорке, Эймс мог рассчитывать на получение более высокой должности в Управлении. Но он не так преуспел в вербовке новых агентов, иногда небрежно относился к своим служебным обязанностям. Кроме того, он много пил, а его коллеги часто жаловались, что Эймс неаккуратен в одежде и не обращает должного внимания на личную гигиену и свой внешний вид.

У него также возникли финансовые проблемы, и его долг кредиторам достиг 40 000 долларов. Нана, его жена, подала на развод, поскольку, среди прочего, он увлекся молодой женщиной из Колумбии — Марией дель Росарио Касас Дупэй, которая себя называла просто Росарио. Они познакомились во время командировки Эймса в Мехико, где она работала атташе по культуре в посольстве Колумбии. В августе 1985 года они поженились.

С какого-то времени у Эймса стали появляться мысли о шпионаже как одном из способов решения своих финансовых проблем. От своих коллег ему было известно, что какой-то русский источник ЦРУ предупредил американцев о нескольких «двойниках» КГБ, которые предложили американцам свои услуги в качестве агентов ЦРУ. Обдумывая оптимальные варианты установления контактов с советской разведкой, он пришел к выводу, что самый лучший способ сделать это — рассказать КГБ об этих агентах-двойниках. За их выдачу он потребует вознаграждение, но не нанесет ущерба ни ЦРУ, ни агентам Управления. 50 000 долларов, в которые он оценил свою услугу, помогут ему решить первоочередные финансовые проблемы, а в дальнейшем у него будет достаточно средств, чтобы кардинально улучшить свой скромный образ жизни.

Члены специального подразделения, образованного из сотрудников ЦРУ и ФБР для выявления и ареста «крота», позже заявляли, что Эймс выдал себя расходами, не соответствовавшими его заработку, а также проявленной небрежностью, не скрывая дополнительный источник своих денег. Однако общепринятая версия — будто именно нестыковка его расходов и доходов привела к его аресту — не соответствует действительности. На самом деле Эймс был гораздо хитрее и умнее, чем считали люди, которые его не знали близко.

В 1985 году его тревожили также и другие проблемы, о которых он упомянул во время наших встреч в посольстве и в ресторане «Чадвикс». Он был страшно зол на паранойю бывшего шефа службы контрразведки ЦРУ Джеймса Энглтона, кто, считал Эймс, предал американскую разведку, раскрыв ценных американских шпионов, которых тот считал агентами-двойниками, работавшими на советскую разведку. К ним Эймс относил агентов «Tophat» и «Fedora», о которых американская общественность узнала в 1978 году из утечек в прессу. Эймс также критиковал ЦРУ за обман Конгресса и народа США. Управление преувеличивало степень советской угрозы, чтобы повысить свой авторитет, а также с целью увеличения бюджетных ассигнований на его деятельность. Понимая, что в этом отношении он ничего не может сделать, Эймс становился все более раздражительным и злым.

Вскоре после возвращения Юрченко в Союз Платт случайно встретил Эймса в Лэнгли и сообщил тому некоторые сведения о перебежчике, о которых ему рассказал сотрудник ЦРУ, видевший Юрченко в Москве. Было бы естественно ожидать, что Эймс передаст эту информацию нам, но он этого не сделал. Более того, он даже не поинтересовался, кто был этот сотрудник. Платт наверняка дал бы Эймсу исчерпывающий ответ. Эймс просто не опускался до такой мелочевки либо он был достаточно осторожен, чтобы не казаться слишком любопытным в вопросах, которые могут его выдать.

3

В 1985 году Эймс обычно встречался с Чувахиным раз в месяц. В мае он сообщил нам номер, который ФБР использовало для идентификации своего источника в вашингтонской резидентуре, — агент № 1285. Эймс сказал, что Бюро использует этого «крота» для дезинформации советской разведки.

Полученные от агента сведения в итоге привели нас к Валерию Мартынову, сотруднику линии «X» резидентуры. Эймс также помог разоблачить нашего бывшего коллегу Сергея Моторина, который представлял меньшую опасность, поскольку после запланированного окончания командировки вернулся в Москву. Раскрытие в советском посольстве двух агентов ЦРУ сразу повысило статус Эймса как ценного источника с исключительными разведывательными возможностями. Хотя выдачей этих двух агентов он ограничил возможности ЦРУ по получению информации о работе резидентуры и тем самым уменьшил опасность своего возможного разоблачения, его желание передавать нам подобные сведения выросло, когда он убедился, что мы самое серьезное внимание уделяем обеспечению его безопасности. Арест Джона Уокера заставил Эймса серьезнее относиться к вопросам своей защиты, в частности путем выдачи нам агентов ЦРУ, которые могли представлять для него угрозу. Почувствовав это, мы стремились на этом активно играть.

Особое беспокойство у Эймса вызывали рутинные проверки на «детекторе лжи» (полиграфе). Мы систематически занимались подготовкой агента к этому, что не могло не укрепить уверенность Эймса в нашей способности обеспечить его защиту. В частности, с помощью Центра для него была подготовлена специальная инструкция, где были перечислены вопросы, которые ему могут быть заданы, и рекомендации, как на них отвечать. Инструкция была составлена специальной лабораторией КГБ в Москве, созданной в 70-е годы после того, как у сотрудников советской разведки и нашей агентуры стали возникать осложнения с прохождением подобных проверок. В то время как используемые для этого в двух странах технические средства были фактически идентичными, методики проверок отличались друг от друга. В Советском Союзе вместе с испытуемым находился только специалист-психиатр, проводивший проверку, в то время как остальные участники теста были в другом помещении. В США все присутствовали в одной комнате, что, естественно, повышало нервное напряжение человека, подвергавшегося проверке.

Полиграф измеряет несколько параметров человеческого тела, включая частоту дыхания и сердцебиения, потливость, изменения силы и тембра голоса и пр. Рекомендации лаборатории касались советов, как контролировать свои физические реакции на внешние раздражители. В частности, некоторые упражнения по системе «йога» укрепляли психическую стабильность и реакцию человека, который проходил испытание на полиграфе. Некоторые медицинские препараты и лекарства также помогают контролировать психическую и физиологическую реакцию, как, впрочем, и общеизвестные способы, подобно умышленному «непониманию» задаваемых вопросов и уклончивым ответам, «ускользающим» от тематики испытания.

Однако подобные советы были слишком общими рекомендациями и носили универсальный характер.

Самую большую опасность для Эймса представляли ответы на стандартные вопросы, подготовленные для выявления иностранных агентов, например: «Вы недавно встречались с офицером КГБ?» Если проверяемый психологически не подготовлен, чтобы лгать, в этом случае необходимо создать условия, которые могли бы объяснить неправильный или подозрительный ответ. Именно по этой причине в один из майских дней я вместе с тремя моими коллегами из резидентуры встретился с Эймсом в небольшом кафе в центре города. Мы не сомневались, что ФБР это зафиксирует. Хотя Эймс заранее знал, что во время его беседы с Чувахиным будет кто-то еще, он подыграл нам, изобразив удивление, когда я подошел к ним. Чувахин представил меня Эймсу. Мы обменялись визитными карточками, минут десять поговорили на нейтральные темы. Затем, попрощавшись, я вернулся к своему столу, а Эймс и Чувахин продолжили свой разговор. Теперь наш агент мог правдиво отвечать, что, да, он встречался с офицером КГБ. Его подвергли проверке на полиграфе весной 1986 года перед тем, как он выехал в командировку в Рим. Используя факт нашей «случайной» встречи в кафе, он ее успешно прошел.

Работать с Эймсом оказалось относительно несложным делом. Мы подготовили места для закладки тайников и разработали систему сигналов опасности или выходов на встречи. Однако в первый год работы с агентом резидентура не использовала эти традиционно шпионские способы связи с агентом. У нас был идеальный метод поддержания отношений с Эймсом — через Чувахина, абсолютно легитимного объекта встреч и последующих бесед с Эймсом. Для начала «легенды» они разговаривали на якобы обоюдно интересные темы — проблемы разоружения, дебаты в Конгрессе США, последние политические новости и сплетни и пр. Затем Эймс передавал советскому дипломату последние официальные пресс-релизы Госдепартамента и других правительственных ведомств США, а также подготовленные для нас документы. Чувахин, в свою очередь, отдавал агенту пакет от нас. После первой выплаты в 50 000 долларов он регулярно получал от нас от 20 до 50 тыс. долларов наличными. Эймсу было также сказано, что в советском банке ему положены деньги в сумме 2 млн долларов.

Оставаясь в неведении, что его использует КГБ для поддержания связи со своим агентом, Чувахин верил, что он является неофициальным дипломатическим каналом связи между Вашингтоном и Москвой. Его истинная роль стала известна только после ареста Эймса в 1994 году. К великому сожалению, постсоветские власти новой России не оценили его вклада во славу Родины. Он был уволен из МИД Андреем Козыревым, полностью ориентированным на Запад министром иностранных дел РФ. Будучи до этого момента не осведомлен, в чем он на самом деле участвовал, Чувахин был в ярости. Он обвинил меня в том, что я его «подставил», и отказался со мной встречаться.

4

Список агентов ЦРУ, который передал Эймс в ресторане «Чадвикс», подействовал на меня угнетающе. Крючков был этим также ошеломлен, хотя он умел контролировать свои эмоции. Наличие такого количества агентов в самом центре советской разведки негативно отражалось на авторитете и репутации Крючкова. Ситуация усугублялась чрезвычайным происшествием в разведке — побегом Юрченко к американцам в августе, что могло стоить Крючкову поста начальника Первого главного управления КГБ.

Вместо того чтобы сообщить своим коллегам по Политбюро ЦК КПСС, что агент советской разведки в ЦРУ раскрыл одиннадцать американских шпионов в ПГУ, руководитель советской разведки сообщил косвенные доказательства предательства ряда других офицеров КГБ и информировал о нескольких крупных операциях американцев по установке техники прослушивания в местах военно-стратегического значения на территории СССР. Крючков представил дело так, будто все эти достижения были результатом долгой и напряженной работы Первого главного управления КГБ под его руководством.

Чтобы такая версия событий выглядела правдоподобной, Крючкову нужно было арестовать как можно больше выявленных предателей и как можно быстрее. Для достижения своих целей он не проинформировал об истинном источнике полученных сведений даже Рема Красильникова — генерала Второго главного управления КГБ, подразделению которого поручили осуществление этих арестов. Замысел Крючкова сработал, вскоре он стал председателем КГБ СССР, а затем и членом Политбюро. Позже Крючков пытался тормозить реформы Михаила Горбачева, а затем свергнуть его как лидера СССР.

Одним из первых арестованных в 1985 году предателей был майор ПГУ Сергей Моторин — один из двух «кротов», внедренных американцами в советское посольство. Моторин, сын высокопоставленного функционера КПСС, был молодым человеком атлетического роста и телосложения, любящим повеселиться и поухаживать за красивыми женщинами. Он не работал с агентами и не имел доступа к каким-либо важным секретам. В 1980 году упрямый сотрудник бригады наружного наблюдения проследовал за ним в магазин бытовой электроники в Чеви-Чейзе, пригороде Вашингтона, в штате Мэриленд. Там Моторин пытался купить в кредит дорогие телевизор и музыкальную стереосистему. Ему было отказано в силу того, что подобные услуги по закону штата не распространялись на иностранцев, имеющих дипломатические статус и иммунитет. Однако когда Моторин покинул магазин, сотрудник ФБР убедил хозяина магазина помочь ему «подцепить на крючок» советского дипломата, согласившись, чтобы тот оплатил часть стоимости покупки ящиками водки, которую советские дипломаты с большими скидками могли покупать в магазине посольства. Когда Моторин вернулся в магазин с водкой, вся сделка была зафиксирована видеокамерами ФБР. Перед лицом неоспоримых фактов Моторику в случае их обнародования грозила перспектива либо быть уволенным с работы, либо, что еще хуже, быть обвиненным в спекуляции — по советским законам уголовно наказуемом деянии. Инцидент закончился его вербовкой, новому агенту ФБР дали псевдоним «Gauze».

Позже мне удалось точно установить дату проведенной американцами этой вербовочной операции из-за необычно долгих и оживленных радиопереговоров между бригадами наружного наблюдения ФБР. Они велись из нескольких машин, стоявших у здания, где располагался офис Агентства «Новости», под прикрытием сотрудника которого работал Моторин. Когда тот вышел и уехал на автомашине, вся кавалькада машин «наружки» тронулась за ним. Мы не могли понять, чем так заинтересовал противника наш сотрудник, и, когда Моторин приехал в резидентуру, Дмитрий Якушкин спросил его об этом. Моторин ответил, что он сам не понимает, в чем дело. Резидент посоветовал ему проявлять особую осторожность и немедленно информировать обо всех подозрительных моментах в обстановке вокруг оперработника.

Тот факт, что у Моторина не хватило мужества признаться в вербовочном подходе к нему, имел трагические последствия. ЦРУ и ФБР начали его использовать для дезинформации резидентуры. Его шпионская деятельность продолжалась до 1984 года, когда окончился запланированный срок его командировки и он вернулся в Москву, где был переведен на работу в управление «А» ПГУ, занимающееся разработкой и осуществлением так называемых «активных» (пропагандистских) мероприятий против Запада. Чтобы скрыть его арест от американцев, его заставили позвонить в Вашингтон одной женщине, с которой у Моторина была любовная связь, и в разговоре сказать ей, что у него в Москве все в порядке. Уловке поверили ЦРУ и ФБР, где уже стали проявлять обеспокоенность в связи с исчезновением Моторина. К подобным приемам, используемым с целью рассеять подозрение и успокоить противника, мы прибегали каждый раз при аресте очередного американского агента.

Полковник Леонид Полищук, другой американский агент, стал действующим лицом довольно оригинальной истории, придуманной и реализованной Вторым главным управлением КГБ. Находясь в служебной командировке в Катманду (Непал), Полищук в 1974 году посетил казино и проиграл все казенные деньги, принадлежащие КГБ. О проигрыше стало известно «тихим американцам» из ЦРУ, которые предложили ему временный заем для покрытия непредвиденных расходов, прежде чем о них узнает его начальство. Полищук с благодарностью принял деньги взамен на согласие поработать у американцев шпионом. Перед возвращением в Москву новоиспеченный агент с оперативным псевдонимом «Weigh» прошел подготовку и был надлежащим образом экипирован для разведывательной работы в СССР. Больше ЦРУ о нем ничего не слышало, пока Полищук в феврале 1985 года не появился в Лагосе (Нигерия) в качестве сотрудника линии «КР» резидентуры. ЦРУ снова напомнило ему о себе, он стал сотрудничать с американцами, пока не был арестован.

Долгое время Полищук хотел купить в Москве квартиру рядом с его родителями, и ВГУ удалось подыскать подходящее жилище. ЦРУ заложило ему в тайник 20 000 рублей, в которых Полищук нуждался, в качестве первого взноса. Контейнером служил полый камень, заложенный около станции «Северянин» Ярославской железной дороги. Полищука арестовали, как только он вернулся в Москву.

Но тут история только начинается. Через некоторое время в КГБ стали циркулировать слухи и сплетни, которые очень постарались довести до сведения ЦРУ и ФБР, что сотрудники Второго и Седьмого управлений Комитета наткнулись на кучу денег, осуществляя слежку за американским дипломатом — офицером ЦРУ. Было зафиксировано, что он заложил контейнер в тайник, который оказался полым камнем. Около тайника была устроена засада. Когда через некоторое время к тайнику подошел какой-то человек и изъял контейнер, он был схвачен. Этим человеком, естественно, оказался Полищук. Чтобы приукрасить ситуацию, Полищук якобы был в стельку пьян. Вся эта информация в итоге попала в ФБР от Мартынова, позже утверждавшего, что он подслушал эту историю, когда ее рассказывал Андросов, только что вернувшийся из Москвы.

Центру не удалось арестовать всех американских агентов, информация о которых была получена от Эймса. Полковник ГРУ Сергей Бохан работал на американцев в течение десяти лет. Он, в частности, раскрыл им по крайней мере две разведывательные операции по приобретению военной технологии и вооружений США. Первый случай произошел в Греции в 1970 году, где находящийся там в командировке Бохан (оперативный псевдоним «Blizzard») выдал сотрудника ЦРУ Уильяма Кампайлиса, который пришел в советское посольство с предложением продать нам техническую документацию по одному из американских спутников-шпионов. Второй имел место в 1984 году, когда оперработник сообщил ЦРУ, что наш греческий агент продал ГРУ техническую документацию по американской ракете «Стингер».

У нас уже были подозрения в отношении Бохана в связи с информацией, полученной от одного советского агента, о котором я расскажу далее. Они потом были подкреплены сведениями, переданными нам Эймсом. 21 мая 1985 года Бохан получил из ГРУ приказ вылететь в Москву в связи, как ему было объяснено, с проблемами, возникшими у его 18-летнего сына — курсанта военного училища в Киеве. Полковник не поверил этому и с помощью ЦРУ был перевезен из Греции в США.

Другие предатели не были столь удачливы. К ним относятся Владимир Пигузов (оперативный псевдоним «Jogger»), который был завербован в 70-х годах в Индонезии, и Владимир Поташев («Median») — сотрудник ПГУ, работавший в Москве под прикрытием престижного Института США и Канады АН СССР. Поташев начал свою шпионскую карьеру после контактов с американцами во время визита в Москву в 1981 году военного министра США Гарольда Брауна. Он был арестован и приговорен к смертной казни вместе с десятью другими предателями. Пигузов был позднее помилован президентом Ельциным.

5

«Рик Эймс наглядно продемонстрировал прозрачность и уязвимость Соединенных Штатов. Вы не найдете 20 шпионов внутри ЦРУ, ФБР или АНБ (Агентство национальной безопасности США), хотя там вполне могут находиться один-два агента. Тем не менее, русские с таким объемом получаемой разведывательной информации знали о нас практически все. Нужно, правда, сказать, что, хотя агенты России были во многих американских организациях, им не удалось туда глубоко проникнуть».

Дэвид Мейджор, специальный агент ФБР в отставке, бывший руководитель контрразведывательных операций в Совете национальной безопасности США при президенте США

Если выявленное число американских агентов в системе КГБ вызывало сильную озабоченность, то информация об объеме проводимых противником на территории Советского Союза операций с использованием техники прослушивания была просто ошеломляющей. В 1985 году ЦРУ осуществляло несколько таких операций с применением высокотехнологичных и изощренных систем и аппаратуры. Одна из них началась в 1979 году, когда при анализе очередных снимков, полученных с разведывательных спутников, аналитики ЦРУ обнаружили признаки строительства какого-то нового объекта недалеко от Москвы, в районе Ясенево. После получения дополнительных снимков и уточнений американцы пришли к правильному выводу, что русские монтируют сверхсекретную линию связи, идущую в военный НИИ, занимающийся проблемами ядерного оружия, который располагался в Красной Пахре, около города Троицка, в 40 километрах к юго-западу от Москвы. Там прокладывали подземные кабели, чтобы избежать прослушивания противником наших радиолиний связи. ЦРУ долгие годы пыталось «подобраться» к этому институту.

Вместе со специалистами Агентства национальной безопасности ЦРУ предприняло усилия по нахождению оптимального способа доступа к кабелю и в итоге разработало операцию, аналогичную «Ivy Bells», когда американцы подключились к подводной линии связи ВМС СССР у берегов Камчатки. Новая операция была названа «Taw» — по названию 23-й буквы азбуки иврита. Она предусматривала секретное подключение к кабелю в ходе его прокладки. Была, однако, одна серьезная проблема: в отличие от операции «Ivy Bells», где имелся свободный доступ к проложенному по морскому дну кабелю, после завершения строительства проекта «Taw» доступ к линии связи с Троицком должен был быть закрыт. Специальные бункеры, построенные для проведения периодического эксплуатационного обслуживания, были оборудованы стальными дверями и системами сигнализации. В дополнение вся линия связи охранялась солдатами 16-го управления КГБ.

Эту проблему технические специалисты ЦРУ планировали решить путем отвода от сделанной «врезки» своего кабеля к спрятанному рядом записывающему устройству. С этой целью в США был сооружен макет строительства и проведены тренировки по осуществлению предстоящей операции, в которой предусматривалась периодическая замена магнитофонных лент записывающего устройства. После всего этого операция была успешно осуществлена и продолжалась в течение последующих пяти лет.

Невероятно, но ЦРУ также удалось установить регистрирующую аппаратуру недалеко от самого НИИ, замаскировав ее под ветки деревьев. Через спутники связи эти «ветки» передавали снимаемую ими информацию прямо в Лэнгли.

Но пределом нашего изумления были сведения о разведывательной операции США под кодовым названием «Absorb». К началу 80-х годов американцы в основном располагали всей информацией, касающейся мест нахождения стратегических ядерных ракет постоянного базирования. Но их очень интересовали данные о мощности ядерных зарядов, особенно на ракетных комплексах MIRV — пакеты до 10 боеголовок с индивидуальным наведением.

В то время как в 50-х годах в США по всей стране активно строились скоростные автодороги, руководствуясь, помимо прочего, и интересами национальной безопасности, Советский Союз с этой же целью расширял и модернизировал свои железнодорожные магистрали. ЦРУ было хорошо осведомлено о том, что большинство советских стратегических ракетных комплексов разрабатывались и производились на западе страны, а затем по Транссибирской железнодорожной магистрали перевозились на восток, где устанавливались и нацеливались на территорию США. ЦРУ разработало план, предусматривающий установку в товарный железнодорожный вагон счетчика Гейгера. Проезжая мимо железнодорожных платформ с погруженными на них и замаскированными ракетами, устройство позволяло определить их число, регистрируя небольшую радиацию, неизбежно излучаемую каждой ядерной боеголовкой. К 1983 году Управление потратило на этот проект уже около 50 млн долларов. Затем оно провело пробные испытания, спрятав специально разработанную фотокамеру в контейнере с фальшивой стенкой, который был загружен одной японской фирмой во Владивостоке для отправки по железной дороге клиенту в Восточную Европу. Камерой были успешно сделаны фотоснимки проезжавших мимо товарных железнодорожных составов, многие из которых везли технику военного назначения.

Теперь американцы были готовы повторить этот эксперимент со счетчиком Гейгера. В Японии был отгружен специально сделанный контейнер с находящимися внутри керамическими вазами для потребителя в Гамбурге, среди которых было смонтировано данное устройство. Впоследствии в КГБ «Absorb» получила название «фарфоровой операции».

Однако к этому времени Эймсу уже было известно о замысле ЦРУ. Хотя ему не удалось узнать точную дату отправки контейнера, к моменту его прибытия в дальневосточный порт Находка в феврале 1986 года сотрудники Красильникова из ВГУ и местные органы КГБ взяли под контроль все морские порты и железнодорожные станции. Американцы планировали погрузить контейнер в товарный вагон с пунктом назначения Ленинград. Однако сотрудникам КГБ удалось его обнаружить, прежде чем он покинул Находку. Внутри они нашли сверхчувствительные фотокамеры, датчики и электронно-вычислительную технику. С помощью этой аппаратуры можно было регистрировать уровень радиации, определять местоположение сделанных записей и «привязывать» их к фотоснимкам, сделанным скрытыми фотокамерами через вентиляционные отверстия в стенках контейнера. Внутри также находились радиолокационные датчики обнаружения, предназначенные для сбора информации о советской противовоздушной обороне. Нужно отдать должное — мы были поражены этой операцией ЦРУ как с точки зрения смелости, если не сказать наглости, американцев, нужной для ее осуществления, так и ее технической сложности.

Красильников настаивал на раскрытии перед широкой общественностью успешной операции против ЦРУ как составной части ведущейся против США пропагандистской кампании. Совсем недавно мы использовали в этих целях возвращение Юрченко, и разоблачение проекта «Absorb» было бы только на пользу. Однако руководство Комитета не поддержало это предложение, чтобы не подвергать риску защиту нашего ценного агента, информация которого свела на нет долгие годы НИОКР, обошедшихся американским налогоплательщикам в миллионы долларов.

6

А тем временем «год шпиона» подтверждал свое название новыми делами и разоблачениями. Летом 1985 год группа сотрудников ЦРУ пришла к выводу, что в их организации творится что-то неладное. Одним из них был Пол Редмонд, независимый и язвительный выпускник Гарвардского университета из Бостона, который в отделе SE отвечал за проведение тайных операций.

После появления Юрченко у американцев в августе 1985 года он, казалось, нашел объяснение причин провала нескольких американских агентов — Эдвард Ли Говард. В эти трудные для ЦРУ времена заместитель начальника отдела SE Бирден подверг сомнению позицию директора ЦРУ Кейси относительно складывающейся в Управлении ситуации. В начале августа во время совещания в кабинете Кейси Бирден отметил, что ЦРУ поступило неразумно, уволив Говарда.

— Мы получили по заслугам, — сказал он. — Мы выкинули его из ЦРУ и этим его разозлили.

— Как мы могли заслужить это? — зло возразил начальник отдела Гербер, которому не нравилось особое расположение Кейси к Бирдену, тем более что многие считали Кейси случайным человеком в разведке. Гербер имел репутацию бюрократа и трудоголика, но вместе с тем глубокого аналитика, способного принимать верные решения.

Оставаясь для многих сотрудников загадкой, Кейси, казалось, несколько легкомысленно относился к предательству Говарда, утверждая, что в разведке неизбежны ошибки. «Поболит немного, а потом перестанет», — часто говорил он.

Тем не менее, в сентябре Редмонд и его коллеги начали подозревать, что советская разведка имеет в ЦРУ еще одного источника. Были раскрыты и затем арестованы американские агенты в СССР, о которых не было известно Говарду. Однако события развивались темпами, опережающими эти опасения. Пока не понимая, в чем же причина нарастающих бед Управления, сотрудники советского отдела ЦРУ еле успевали наспех «латать оперативные пробоины», стараясь не захлебнуться в потоке нарастающих проблем.

В октябре агент ЦРУ «Million» не вышел на обусловленную встречу. Им был Геннадий Сметанин, подполковник ГРУ, работавший в Португалии. Присваиваемый разведкой оперативный псевдоним агента часто точно отражает какую-нибудь черту его личности или характера. У Сметанина он появился после того, как тот посетил в 1983 году офис военного атташе США в Лиссабоне и за свои услуги запросил 1 млн долларов. По его утверждению, такую сумму он похитил в резидентуре ГРУ и должен был эти деньги вернуть. Проверка Сметанина на полиграфе показала, что он лжет, тем не менее американцы зачислили его в свою агентурную сеть.

Сотрудничество со Сметаниным наглядно продемонстрировало стиль работы ЦРУ. Не являясь офицером ГРУ с высоким званием или должностью, он имел ограниченный доступ к секретной информации и как источник не представлял для американцев большого интереса. Однако ЦРУ не теряло надежды, что со временем он продвинется по службе и будет более полезен. По этой причине, а также потому, что с ним, очевидно, работал опытный сотрудник разведки, ЦРУ отработало и поддерживало четкие условия связи с ним. Это доказывало, что американцы извлекли надлежащие уроки из провала Пеньковского. Все встречи с агентом проводились скрытно, на конспиративных квартирах. Помещения перед этим тщательно проверялись на возможное наличие в них прослушивающей техники, при этом на непредвиденный случай предусматривались запасные места встреч. Сметанину и его жене, которую также привлекли к сотрудничеству с ЦРУ, были изменены фамилии, составлены новые легенды и выданы американские паспорта.

Однако даже высокий уровень профессиональной работы с агентами не гарантирует их защиту от агентов — «кротов» противника. ГРУ в августе отозвало Сметанина в Москву, мотивируя это изменением графика отпусков сотрудников резидентуры. На железнодорожном вокзале, куда Сметанин с женой прибыли поездом, они были арестованы.

Эймс помог установить и таинственного «сердитого полковника», о котором нам рассказывал Говард. Им был полковник ГРУ Владимир Васильев, который в Будапеште добровольно согласился сотрудничать с американцами и работал с ними под псевдонимом «Accord».

В ноябре ЦРУ потеряло след еще одного своего агента. Подполковник КГБ Геннадий Варенник работал в Бонне под прикрытием корреспондента ТАСС. В апреле 1985 года он в Вене вышел на сотрудника ЦРУ, заявив, что нуждается в деньгах. Он был завербован и стал работать под псевдонимом «Fitness». По данным ЦРУ, Варенник предупредил американцев, будто бы КГБ вынашивает планы спровоцировать ухудшение отношений между США и ФРГ, организовав взрыв бомбы среди американских военнослужащих в Германии, якобы подложенной местными террористическими группировками вроде «Баадер-Майнхофф» или «Фракция Красной армии».

Говорили, что президент Рейган проявлял личный интерес ко всяким слухам об операциях КГБ в области саботажа, о которых тогда много говорилось в коридорах Белого дома. Бирден пишет, «что директор ЦРУ Кейси принимал за чистую монету самые невероятные истории о коварстве советской разведки. Попытки убедить его в обратном часто были равносильны краху карьеры соответствующего сотрудника ЦРУ».

Если разговоры в Карлсхорсте о том, чтобы устроить взрывы в Бонне, на самом деле имели место, то они велись вовсе не на высоком уровне, как утверждал Варенник, а, напротив, среди молодых сотрудников КГБ, вроде самого Варенника. Амбициозные молодые офицеры очень часто выступали с инициативой проведения смелых и обычно безрассудных операций, я сам этим грешил в молодости. Но руководство КГБ не считало допустимым прибегать к терроризму. Хотя общеизвестно, что Советский Союз поддерживал, в том числе материально и финансово, национально-освободительные движения, а также ряд псевдореволюционных группировок, часто в политических целях использующих террор, нельзя не признать, что советская разведка в своей работе избегала насилия.

Другое дело, когда речь шла о мобилизации и начале военных действий. На этот случай в КГБ были разработаны специальные планы и мероприятия, предусматривающие саботаж и другие подрывные операции. Комитет располагал специальными воинскими подразделениями для проведения отвлекающих боевых операций, а также, как упоминалось ранее, имел наготове в ряде европейских стран склады и тайники с оружием и боеприпасами. Ежегодно проводились военные сборы сотрудников и общесоюзные совещания для обсуждения и корректировки мобилизационных планов на случай начала военных действий. Но руководство Комитета несомненно отвергло бы планы проведения в мирное время операций, на которые ссылался Варенник, даже если бы они на каком-либо уровне и обсуждались. И еще: если бы на самом деле где-то шел разговор о проведении террористического акта, то, учитывая крайне чувствительный характер темы, он имел бы совершенно секретный характер и высокий служебный уровень участников. То есть такого рода обсуждения проводились бы в Москве, а не в Берлине и на них не присутствовали бы низшие офицеры, вроде Варенника.

Эймс не передал точной информации относительно установочных данных на Варенника, и Центру пришлось провести дополнительный и сложный анализ, чтобы его «вычислить». Так случалось довольно часто. Сведения агента подчас носили общий характер и либо только подтверждали то, что нам уже было известно, либо были стимулом для новых усилий по уже «положенному на полку» делу по поиску агентов противника. После установки Варенника он был арестован. Несколькими днями позже его жена и дети были отозваны в Москву по вымышленной причине, будто Варенник получил серьезную травму, поскользнувшись на льду, и попал в больницу.

Эймс помог нам также выйти на майора Сергея Воронцова, офицера контрразведки в Московском управлении КГБ. Это был «уличный» оперработник, не очень воспитанный и образованный. Он вышел на ЦРУ в феврале 1984 года, бросив письмо в окно автомашины посольства США. Проходящий в ЦРУ как «Cowl», он раскрыл американцам методы слежки московской контрразведки за сотрудниками и агентами ЦРУ, в частности с помощью специально разработанных в спецлабораториях КГБ химических веществ. В ЦРУ их называли «шпионским порошком».

В состав этого порошка входил нитрофенил пентадиеи (NPPD), который можно было использовать в небольших дозах. Контрразведчики обычно обрабатывали порошком места, которых будет касаться объект слежки. Потом следы этого вещества останутся на всех предметах, с которыми этот человек вступал в контакт. Например, если мы хотели получить подтверждение, встречался ли подозреваемый нами офицер КГБ с сотрудником ЦРУ, пассажирское сиденье в автомобиле офицера обрабатывалось этим порошком. Если позднее мы устанавливали наличие следов порошка в местах, посещаемых американцем, мы знали, что нашли нашего клиента. У ЦРУ долгое время были подозрения о таком методе слежки после обнаружения на одном из их сотрудников остатков этого вещества. Но Управление не имело убедительных доказательств, пока Воронцов не передал американцам его образец. В апреле 1985 года ЦРУ приняло решение информировать сотрудников американского посольства в Москве о новой уловке московских чекистов. В американской прессе поднялась большая волна протестов из-за опасений, что NPPD может оказаться канцерогенным веществом. Эти опасения были отчасти обоснованными.

Воронцов также рассказал американцам о Романе Потемкине — офицере КГБ, использующем прикрытие служащего Русской патриархии. Потемкин пытался установить доверительные отношения с американским журналистом Николасом Данилофф — московским корреспондентом журнала «U.S. News and World Report», утверждая, что он подвергается преследованиям властей за свои религиозные убеждения. Когда позже журналист показал сотрудникам ЦРУ письмо с вложенными техническими материалами, которое было послано ему и адресовано ЦРУ, Управление установило с Потемкиным контакт, полагая, что он является автором письма. На этом все и закончилось, но сам Данилофф позже оказался в центре международного скандала. Будучи скомпрометирован своим советским знакомым, передавшим ему снимки боевых действий советских войск в Афганистане, он был арестован и посажен в тюрьму. Это была ответная акция Москвы на задержание в Нью-Йорке агентами ФБР советского сотрудника ООН — физика по специальности — по подозрению в шпионской деятельности.

Госсекретарь США Джордж Шульц был вынужден встретиться с министром иностранных дел СССР Эдуардом Шеварднадзе, чтобы обсудить арест американского журналиста. В результате неформального зондирования со стороны ЦРУ эта тема была предметом беседы в Вене между начальником советского отдела ЦРУ Гербером и руководителем контрразведывательной службы ПГУ Анатолием Киреевым.

Воронцов через некоторое время был арестован. Затем его использовали, чтобы заманить в ловушку сотрудника ЦРУ, с кем он работал. В назначенное время тот позвонил ему на работу, чтобы договориться об очередной встрече. Воронцов был на рабочем месте. Когда американец появился на месте встречи с агентом, он был схвачен, а затем выдворен из страны.

К началу 1986 года Редмонд отражал мнение уже не только небольшой группы сотрудников ЦРУ, считавших, что в Управлении работает «крот» противника. В январе руководитель контрразведывательных операций отдела SE Гэс Хэтавей, бывший резидент ЦРУ в Москве, и начальник отдела Гербер решили привлечь опытного сотрудника отдела Сэнди Граймса разобраться в причинах провалов агентов ЦРУ за минувший год. Граймс в прошлом руководил операциями отдела в Африке, а также работал с одним из исчезнувших агентов — Леонидом Полищуком. Пытаясь оградить от всяких неприятностей имеющуюся в отделе агентуру, Гербер передал на связь Граймсу двух новых агентов, завербованных в Восточной Европе. В тот же месяц Хэтавей, Гербер, Бирден и Клэр Джордж, начальник отдела тайных операций ЦРУ, доложили Кейси об агентурных потерях отдела.

По их мнению, основной причиной исчезновения агентов являлось прослушивание русскими линий связи ЦРУ. Чтобы зафиксировать предполагаемую утечку информации, по резиденту-рам были разосланы шифротелеграммы о некоем, на самом деле вымышленном, агенте ЦРУ в Москве, а затем проконтролированы все линии связи Управления, чтобы установить, являются ли и где телеграммы источником утечки информации, получаемой советской разведкой. Затем из Лэнгли была послана серия шифротелеграмм в резидентуру в Москве, содержавших дезинформацию о том, что резидент КГБ в Лагосе (Нигерия), который в действительности не пользовался особым доверием Центра, замешан в какой-то странной сделке с американцами. В штаб-квартире ЦРУ затаились, ожидая, отзовут ли нигерийского резидента КГБ в Москву. Не отозвали.

Через некоторое время в Москву был откомандирован заместитель руководителя всей контрразведывательной службы ЦРУ для встречи с резидентом. Беседа состоялась в секторе безопасности на верхнем этаже американского посольства в специально оборудованном помещении. Прозванное местными остряками «желтой подводной лодкой» («Yellow submarine» — очевидно, в честь знаменитого хита «Битлз»), помещение представляло собой тесный контейнер, загерметизированный внутри металлического ящика и «плавающий» на воздушной подушке. Внутри было автономное электропитание. (В контейнер не разрешалось вносить каких-либо электронных устройств или механических пишущих машинок. Такой приказ был издан в 1984 году, когда оперативно-технические сотрудники ЦРУ случайно обнаружили, что КГБ сумел перехватить 13 электрических пишущих машинок, направляемых в посольство, и установить в них миниатюрные радиопередатчики. Находясь в секторе безопасности посольства, который, правда, не использовался сотрудниками резидентуры, пишущие машинки передавали каждое напечатанное на них слово на расположенный неподалеку пост контроля радиоэфира КГБ.) Проверяя возможность их прослушивания, два высокопоставленных сотрудника ЦРУ обсудили еще одну фиктивную операцию против КГБ. Результат опять был негативным.

В начале 1986 года Кейси приказал Джону Стейну, высокопоставленному сотруднику Управления, проанализировать оперативные дела отдела SE и выявить оперативные недоработки в ЦРУ. После завершения своей работы Стейн пришел к выводу, что — да, в Управлении имеет место утечка секретной информации, но, возможно, это не вызвано нахождением внутри ЦРУ внедренного советского агента. Тем временем Кейси продолжал игнорировать настоятельные советы Пола Редмонда и его коллег начать в ЦРУ настоящую охоту за «кротом».

Что касается Эймса, то в это время он проходил испытание на полиграфе перед своей командировкой в Рим. Оно было назначено на 2 мая — это была первая после 1976 года проверка, и агент очень ее опасался. Когда ему был задан вопрос, было ли ему сделано вербовочное предложение иностранной разведкой, в его негативном ответе полиграф зарегистрировал колебания. Оператор стал более настойчивым, пытаясь понять, почему ответы Эймса не кажутся искренними. Отвечая на его вопросы, агент объяснил, что характер его работы подразумевает, что он вовлечен в вербовочную работу с русскими. Он также заявил, что опасается вербовочных подходов к нему в Риме. После окончания теста оператор снова попросил Эймса объяснить его сомнительный негативный ответ. Эймс ответил, что от заданного вопроса он занервничал, поскольку понимает, что КГБ всегда стремится вербовать сотрудников ЦРУ. «Мы всегда знаем, что эти ребята где-то рядом, и это нас беспокоит», — сказал он.

На этом все закончилось. Оператор принял объяснение агента о причине его подозрительной реакции на заданный вопрос и поверил, что Эймс говорит правду. Тем не менее, согласно существующим правилам, он повторил проверку и снова задал вопросы о вербовочных подходах к агенту. На этот раз Эймс реагировал ровно и спокойно, и машина не зарегистрировала никаких признаков лжи. Путь в Рим был открыт, и Эймс был в состоянии эйфории от того, что смог обмануть полиграф и тем самым избежать неизбежного ареста.

Тем временем в ЦРУ были пересмотрены все инструкции и процедуры по вопросам безопасности, ужесточены правила пользования всеми видами электронной и проводной связи, значительно уменьшен объем передаваемой средствами связи информации, а также была сокращена номенклатура заводимых на новых агентов оперативных дел, к которым мог иметь доступ предполагаемый «крот». В мае 1986 года Хэтавей попросил Джину Вертефейл, резидента ЦРУ в Габоне, возглавить специальную рабочую группу по расследованию причин провалов американских агентов в период 1985–1986 годов. Но скандал, связанный с секретной операцией ЦРУ «Иран-контрас», не позволил руководству Управления осуществить эти планы. Сведения об операции появились в средствах массовой информации, когда никарагуанские вооруженные силы сбили военно-транспортный самолет США, доставлявший мятежникам оружие для свержения сандинистского правительства. В прессе подчеркивалось, что ЦРУ и, в частности, его директор Уильям Кейси нарушили принятый Конгрессом США закон, запрещающий оказание военной помощи США повстанцам.

В декабре 1986 года Кейси, будучи в своем кабинете, потерял сознание и был госпитализирован, последовавший диагноз — раковая опухоль мозга. Его преемник Роберт Гейтс позже скажет, что ему никогда не говорили об оперативной важности агентурных потерь ЦРУ в 1985 году. Управление не смогло собрать воедино все имеющиеся факты, связанные с арестом или исчезновением своих агентов, и должным образом их проанализировать. Такое положение дел существовало до момента разоблачения и ареста Эймса.

7

Из агентов и разведывательных операций ЦРУ, сведения о которых так или иначе связаны с Эймсом, я могу говорить лишь о той информации, которой я располагал в период моей работы в вашингтонской резидентуре. Как я уже говорил, Эймс часто давал сведения об американских агентах, носящие косвенный характер, без установочных данных на агентов, поскольку либо он их не знал, либо не был готов передавать нам подобную информацию. Он часто информировал нас также об агентах, которые уже были выданы другими. После моего отъезда из Вашингтона в 1986 году Эймс был на связи у других сотрудников резидентуры, и я не могу сказать, скольких американских агентов ему удалось разоблачить.

В начале октября 1985 года руководство ЦРУ освободило Эймса от работы с Юрченко, с тем чтобы он начал подготовку к долгосрочной командировке в 1986 году в Рим, где он планировался в качестве руководителя советского направления в резидентуре посольства США.

В конце 1985 года Центр планировал провести с агентом встречу за пределами Соединенных Штатов. Эймс предложил Боготу, где они с женой собирались провести Рождество. Прибыв туда, Эймс в советском посольстве встретился с сотрудником КГБ, назвавшим себя Владом. Агенту было сообщено, что у нас он проходит под оперативным псевдонимом «Lyudmila», и попросили впредь сбои донесения подписывать именем «Kolokol» — название либерального журнала, издававшегося за границей в XIX веке Александром Герценом.

В июле 1986 года после успешного теста на полиграфе Эймс прибыл в Рим и приступил к своим обязанностям в резидентуре. Теперь он и его жена Росарио могли начать свободно тратить полученные от КГБ деньги, хотя сейчас оба утверждают, что в то время она не знала об источнике их происхождения. Влад прилетел в Рим, чтобы познакомить агента с сотрудником римской резидентуры, у которого он будет на связи. Им оказался Алексей Хренков, работавший под прикрытием дипломата советского посольства. В этот период Эймс выдал нам двух американских агентов: Сергея Федоренко и советского ученого под псевдонимом «Byplay», который у него недолго находился на связи в США в 1978 году.

В конце 70-х годов Федоренко после окончания своей командировки в Нью-Йорк, где с ним работал Эймс, вернулся в Москву. Он прервал контакты с ЦРУ в 1977 году после ареста нами американского агента «Тригон», который также находился на связи у Эймса. Тем не менее, Федоренко не был арестован после его выдачи Эймсом. Контрразведчикам КГБ не удалось найти каких-либо доказательств его шпионажа в пользу американцев, несмотря на обыск его московской квартиры и плотную слежку за ним. В 1989 году Федоренко был опять командирован в Штаты после того, как он поработал в одной из правительственных комиссий, разрабатывавшей какие-то рекомендации для Михаила Горбачева. Эймс встретил его в Вашингтоне, о чем сообщил поддерживающему с ним связь сотруднику нашей резидентуры, но агент ЦРУ ушел к американцам быстрее, чем мы смогли предпринять против него какие-либо действия. Он начал читать лекции в Военно-морском колледже в Ньюарке, штат Род-Айленд, где ФБР купило его семье дом.

Что касается второго агента, то в декабре 1986 года сотрудники Второго главка КГБ арестовали еще одного сотрудника КГБ. Это был подполковник Борис Южин, по образованию ученый-ядерщик, посланный в 1975 году для научной стажировки в Калифорнийский университет (г. Беркли) в рамках программы научных обменов между двумя странами. Его оперативными задачами являлись вербовка агентуры в университетской среде США и сбор научно-технической информации, представляющей разведывательный интерес. Вместо этого он был завербован сам под псевдонимом ФБР «Twine». Южин сообщал Бюро сведения о методах вербовочной работы советской разведки, а также о том, какого рода информацией мы интересуемся на западном побережье США. В 1978 году, спустя три года после своей стажировки в университете, Южин был снова направлен в командировку в Калифорнию, на этот раз под прикрытием журналиста.

Однажды уборщица (советская гражданка) нашла на полу нашего консульства в Сан-Франциско зажигалку. При ее осмотре в ней была обнаружена миниатюрная фотокамера. Зажигалка принадлежала Южину, который ее случайно обронил. Естественно, предположив, что американцам удалось завербовать одного из сотрудников нашей сан-францисской резидентуры, разведка начала тщательное расследование происшествия. В круг подозреваемых попали Южин и другой наш оперработник, которые отдельно, в рамках выработанных легенд, в 1982 году были отправлены домой. Южин был откомандирован на работу в одно московское НИИ, но за ним не прекращалось наблюдение. И только после того, как факт его предательства был подтвержден Эймсом, Южин был арестован и предан суду, который приговорил его к 15 годам строгого тюремного заключения. Он не был расстрелян, поскольку сразу признался и в полную силу сотрудничал со следствием, а может быть, потому, что на этот раз Крючков был великодушен. В 1992 году Южин был амнистирован Б. Ельциным и уехал в США на постоянное местожительство.

Среди других американских агентов, в раскрытии которых, как считают, принимал участие Эймс в период, когда меня уже не было в Вашингтоне, был советский специалист в области радиолокационной техники под псевдонимом ЦРУ «Eastbound». Он пошел на сотрудничество с органами следствия КГБ за обещание амнистировать его и помог заманить в ловушку работающего с ним сотрудника ЦРУ Эрика Сайтса, которого арестовали в Москве в мае 1986 года. В 1989 году советской разведке по тем же каналам стало известно об агенте ЦРУ — гражданине Болгарии «Motorboat», которого Эймс завербовал, когда тот пришел к американцам в посольство США в Риме с предложением своих услуг.

В общей сложности действия Эймса «оцениваются» в двадцать пять агентов ЦРУ — цифра, которую невозможно подтвердить. Некоторые из этих агентов были агентами-двойниками — то есть сотрудниками КГБ, сумевшими внушить к себе доверие ЦРУ и ФБР. Наиболее выдающимся из них был Александр Жомов, сотрудник Второго главка, который сумел в конце 80-х годов реализовать изящную операцию по защите Эймса. В ЦРУ Жомов известен под псевдонимом «Prologue».

Для того чтобы продемонстрировать американской общественности, что ЦРУ решает свои задачи, а также в максимальной степени оправдать допущенные ошибки, Управление обвинило Эймса в выдаче агентов, о которых тот просто не знал. Другие агенты, ошибочно или намеренно связанные в прессе с именем Эймса, были просто придуманы ЦРУ и ФБР, с тем чтобы скрыть истинный размер своего агентурного аппарата и эффективнее контролировать публикуемую об агенте информацию.

Подобная тактика не уникальна. И ЦРУ, и Служба внешней разведки России (СВР) продолжают участвовать в сложной пропагандистской игре, пытаясь перекрыть или максимально затруднить доступ к информации о выданных Эймсом агентах — даже для людей, участвовавших в работе с ним. Тем не менее, на основе того, что мне известно, я, пожалуй, соглашусь с опубликованными в печати сведениями о том, что Эймс имел отношение к разоблачению одиннадцати американских агентов. Вот их имена: Леонид Полищук, Геннадий Сметанин, Геннадий Варенник, Сергей Воронцов, Валерий Мартынов, Сергей Моторин, Владимир Поташев, Борис Южин, Владимир Пигузов, Дмитрий Поляков и Владимир Васильев.

Как я упоминал раньше, некоторые из этих предателей были уже нам известны. Другие были установлены только после того, как Центру удалось их «выявить» на основе анализа косвенных данных, полученных от Эймса. Например, контрразведка КГБ уже подозревала Геннадия Варенника, когда агент передал нам дополнительную информацию, позволившую логично «привязать» ее к имеющимся на того данным. Иными словами, Эймс сообщал нам некоторые сведения на людей, которые уже были в поле нашего внимания. В частности, нам было уже известно, что Гордиевский является английским агентом, когда Эймс дал нам на него наводку (он это сделал, когда мы попросили его собрать дополнительную информацию по Гордиевскому, подозреваемому в сотрудничестве с английской СИС).

8

В последний раз я беседовал с Эймсом 13 июня и продолжал вести в резидентуре его оперативное дело, пока осенью 1986 года не вернулся домой. Во время встречи в Риме с «Владом» Эймс выразил свое беспокойство по поводу волны арестов в Москве, последовавшей после передачи мне в ресторане «Чадвикс» «знаменитого» списка американских агентов. Он был рассержен, справедливо опасаясь, что эти аресты представляют угрозу для его безопасности, но все же прекрасно понимал, что мы не могли допустить, чтобы в системе КГБ продолжали работать американские агенты.

Чтобы как-то его успокоить, Эймсу было сказано, что аресты были проведены по прямому указанию Политбюро ЦК КПСС, на которое не могло повлиять КГБ. Хотя с чисто технической точки зрения объяснение звучало вполне правдоподобным, я не видел какого-либо документа, подтверждающего это заявление. Я также сомневаюсь, что инициатива по этим делам исходила из Политбюро. Если бы Крючков рапортовал своим партийным боссам, что в действительности имело место, а именно: агент советской разведки в Вашингтоне выдал нам одиннадцать американских шпионов, передававших в ЦРУ большой объем различной разведывательной информации о Советском Союзе, все руководство ПГУ, вероятно, сразу же было бы уволено, да еще без права на генеральскую пенсию.

Однако, не говоря о том, что они остались при своих должностях, руководители разведки были еще и награждены. Это разительно отличалось от перетряски, которой подверглось ЦРУ после разоблачения Эймса в 1994 году. В ПГУ же никто не был наказан, поскольку, как уже было сказано, Крючков не доложил Политбюро, что все эти победы были одержаны благодаря одному нашему агенту. Вместо этого он доложил, что благодаря эффективной работе советской разведки в системе органов государственной безопасности были разоблачены и арестованы агенты ЦРУ и ФБР США, что, естественно, произвело более благоприятное впечатление на высокое начальство. Вообще-то, следуя нормальной логике, гордиться тут нечем, ибо ПГУ был буквально «напичкан» агентами противника, хотя по крайней мере офицеры-контрразведчики пытались этому противодействовать. Крючкову, озабоченному многими неприятностями, удалось невозможное — превратить неудачи и ошибки в победы. Информация Эймса могла разрушить карьеру начальника ПГУ, но благодаря своим манипуляциям Крючков ее спас. Естественно, дезинформированное Политбюро одобрило предложение об аресте агентов-предателей.

Следует, однако, признать, что, несмотря на личную заинтересованность Крючкова подать описанные события в более выгодном для себя свете, проведение арестов в ПГУ и других подразделениях КГБ было все же оправданным. Начальник разведки должен был как-то отреагировать на полученную от Эймса информацию — он не мог позволить, чтобы они оставались на свободе и продолжали снабжать важными сведениями своих хозяев в Вашингтоне. Само собой разумеется, что арест их агентов заставил американцев напрячься. В ЦРУ и ФБР были созданы специальные комиссии, чтобы разобраться в причине массовых провалов агентуры, и это не могло нас не беспокоить. И тем не менее, если бы мы не тронули американских агентов и они продолжали делать свое черное дело, какой был бы смысл всей нашей контрразведывательной работы?

Некоторые аресты удалось «прикрыть» соответствующим легендированием. О ряде других мы не сообщали, пока не предприняли некоторые шаги по усилению безопасности Эймса. В итоге принятые меры были оправданными и оказались успешными. После проведенного расследования руководство в Лэнгли сделало вывод, что в ЦРУ нет внедренного агента противника, несмотря на факты, доказывающие прямо противоположное. Учитывая все же определенные недоработки и ошибки, допущенные нами в работе с нашими агентами, ни Эймс, ни в дальнейшем Хансен не были разоблачены в результате проведенных в ЦРУ и ФБР расследований и продолжали сотрудничать с нами, пока не были выданы агентами ЦРУ в СВР.

Если бы Политбюро отреагировало по-другому, то есть поинтересовалось, почему в 1985 году в ПГУ было так много американских агентов, оно бы пришло к правильному заключению, что в советской разведке накопилось много серьезных проблем, и в первую очередь — в сфере работы с кадрами. Общеизвестно, что в любой организации, включая разведывательную, существуют элементы патронажа. Но в КГБ в целом и в ПГУ в частности именно из-за специфики их работы эта проблема принимала критический характер. В разведке работало много порядочных и честных офицеров, но созданная в ПГУ система прикрывала сотрудников, имеющих особые отношения с начальством, и позволяла им избегать заслуженных наказаний и неприятностей. Почему не были приняты меры по прекращению рискованных операций, которые в итоге подвергли опасности не только одного агента, но и всю разведку?

Об аресте многих агентов, выданных Эймсом, я узнал в 1986 году, когда я еще находился в Вашингтоне. Меня не могло это не встревожить, поскольку ликвидация почти всей московской агентурной сети ЦРУ могла легко привести американскую контрразведку к Эймсу. Я не полностью одобрял и не полностью одобряю сейчас способы, использованные при аресте этих агентов. Этот вид деятельности разведки не входил в круг моих служебных обязанностей или компетенции, аресты были произведены другим подразделением КГБ, специализирующимся на операциях подобного рода. В разведке, как и в других сферах профессиональной деятельности, существуют свои правила. Только Центр решал, как поступить с информацией, которую передавали нам агенты разведки. Меня никогда не спрашивали об этом, а я никогда добровольно не пытался давать какие-либо советы. Критикой я стал заниматься гораздо позднее.

И чтобы закончить эту тему: хотя было бы глупо позволить агентам ЦРУ продолжать функционировать в штаб-квартире советской разведки, не всех их следовало арестовывать. Некоторых из них можно было бы перевербовать с целью проведения дезинформационных операций. Других надо было бы просто уволить либо понизить в должности или звании и перевести на работу, не связанную с доступом к секретной информации. Конечно, еще одна перевербовка и превращение агентов-двойников в «тройников» требовали чрезвычайно больших усилий и могли быть осуществлены только в нескольких конкретных случаях. Так что, несмотря на личную заинтересованность Крючкова, с оперативной точки зрения он не сделал серьезной ошибки, санкционировав аресты.

Другой вопрос — что с ними должно было случиться после ареста? Возможно, следует еще раз повторить мое мнение, что вынесение в отношении этих агентов судебного решения о смертном приговоре и приведение его в исполнение не диктовалось необходимостью и было неправильным. Мартынов, к примеру, причинил разведке большой ущерб, выдав американцам Уокера. Ну а что серьезного сделали другие, например его коллега по вашингтонской резидентуре Моторин, который также был. расстрелян? Он не мог сообщить ФБР ничего существенного, поскольку практически ничего не знал. Да, он мог рассказать американцам, что я являюсь офицером внешней контрразведки, а Станислав Андросов — резидентом вашингтонской «точки», но ЦРУ и ФБР это было хорошо известно. Я глубоко убежден, что некоторых раскрытых Эймсом американских шпионов следовало бы просто уволить, лишив их воинских пенсий.

А тем временем командировка Эймса в Рим закончилась, и в 1989 году он вернулся в Вашингтон, где был назначен руководителем западного направления в отделе СССР и стран Восточной Европы (SE) ЦРУ. В октябре 1990 года он стал аналитиком Центра контрразведки (CIC) ЦРУ. После развала в 1991 году Советского Союза он продолжал сотрудничать со Службой внешней разведки России, пока 21 февраля 1994 года не был арестован.

Глава VIII

Вашингтонская резидентура: как поймать шпиона

В феврале 2001 года в Вашингтоне был арестован сотрудник ФБР Роберт Хансен по подозрению в связи с советской, а затем российской разведкой.

В обвинительном заключении по делу, составленном, как сообщалось, на основе документов оперативного дела на Хансена, хранящегося в СВР, утверждалось, что Хансен в октябре 1985 года предложил передавать советской разведке секретные сведения о работе ФБР против советских учреждений в США и сделал это, направив письмо лично на мое имя.

Должен сказать, что я никогда не слыхал имени Хансена за годы работы в разведке и не имею никаких сведений о том, что арестованный ФБР Хансен действительно сотрудничал с нами.

Более того, я уехал из США в июле 1986 года и не мог знать, какие материалы находились в СВР по этому делу.

Однако материалы обвинительного заключения мне представляются крайне интересными, так как наглядно свидетельствуют о той масштабной подрывной деятельности, которую проводили спецслужбы США против СССР.

В связи с этим, думается, стоит провести реконструкцию событий, связанных с делом Хансена, на основе документальных данных, изложенных в обвинительном заключении по его делу.

Итак, Вашингтон, октябрь 1985 года.

1

«Бомба» разорвалась в один из теплых осенних дней, типичных для Вашингтона в это время года. В субботу утром в октябре 1985 года я, как обычно, выехал на машине из жилого комплекса посольства, мысленно готовясь погрузиться в бумаги, ожидающие меня на работе. Резидентура в это время пустовала. Андросов находился в отпуске в Москве, и, когда я вошел, там увидел только его заместителя по линии «ПР» и дежурного офицера. Согласно заведенному порядку, рабочий день я должен был начать с просмотра шифротелеграмм, пришедших за ночь из Москвы. Моя голова, однако, была занята совсем другими мыслями. Мне предстояло решить, что делать с моим коллегой — сотрудником резидентуры Валерием Мартыновым, который месяцами раньше был раскрыт как агент ЦРУ. Все это время я не находил ответа на вопрос, каким образом организовать возвращение Мартынова в Москву, не вызывая у него подозрений.

Я не мог предположить, что проблема окажется настолько серьезной, а завершится таким образом, что положит начало одной из самых успешных операций советской разведки. Шифровальщик принес мне папку с телеграммами. Через несколько минут после того, как я начал их читать, в дверь ко мне постучался заместитель резидента. В руке у него был конверт.

— Дегтярь письмо получил по почте, — сказал он. — Прочти, что там написано.

На конверте был адрес Виктора Дегтяря, сотрудника вашингтонской резидентуры. Письмо было доставлено по почте и брошено почтальоном перед входом в его квартиру в вашингтонском пригороде штата Вирджиния. На конверте был почтовый штамп графства «Принц Джордж» штата Мэриленд. Открыв конверт, я с удивлением обнаружил второй, на котором было написано: «Не вскрывать! Передайте этот конверт только Виктору И. Черкашину».

На этом конверте не было никаких следов, указывающих, кто мог бы его послать, однако не вызывало сомнений, что его автор был не новичок в мире шпионажа. Он наверняка знал, что ФБР, как правило, снижает интенсивность слежки за сотрудниками разведки, когда они дома, и тем самым меньше рисковал, чем вступая в прямой контакт с нашим оперработником. Адресуя письмо мне, этот человек также демонстрировал, что он знает, «кто есть кто» в вашингтонской резидентуре.

Я молча вынул из конверта письмо, которому было суждено сыграть трагическую роль в судьбе многих столпов безопасности американского общества. Я также не мог отогнать от себя мысль, что, судя по довольно необычному способу связи со мной, автору известно о недоверии, которое питают ко мне некоторые мои коллеги в Ясенево. Эти чувства, очевидно, разделял кто-то и из сотрудников резидентуры, поскольку, несмотря на строгое предупреждение его автора, конверт был вскрыт.

«Уважаемый господин Черкашин, — прочитал я первые слова печатного текста. — Скоро я перешлю господину Дегтярю пачку документов, В них представлены материалы об одном очень важном и тщательно охраняемом проекте, осуществляемом американской разведкой. Это оригиналы документов, чтобы упростить доказательство их подлинности. Для нашего долгосрочного сотрудничества Вы должны признать, что допуск к такого рода материалам имеет очень ограниченный круг людей. Если их проанализировать все вместе — то все сойдется на мне…»

«…для нашего долгосрочного сотрудничества?» Кто автор этой необычной записки? Что это за человек, утверждающий, что имеет доступ к совершенно секретным разведывательным программам Соединенных Штатов? Очевидно, он знает что-то очень важное. Более того, не только знает, но и работает в очень важном месте, поскольку — я читал письмо дальше — автор выдал имена нескольких агентов ЦРУ и ФБР, внедренных в систему КГБ: «Надеюсь, что сотрудник разведки вашего калибра и опыта распорядится этими документами с должной тщательностью и осторожностью. Думаю, что они стоят 100 000 долларов, которые Вы мне заплатите. Я должен предупредить, что я сильно рискую, о чем Вы, возможно, не догадываетесь. Ваша организация за последнее время понесла потери. Ставлю Вас в известность, что Борис Южин (линия «ПР», сан-францисская резидентура), Сергей Моторин (линия «ПР», вашингтонская резидентура) и Валерий Мартынов (линия «X», вашингтонская резидентура) были завербованы нашими спецслужбами».

В письме дальше содержалась информация о сбежавших к американцам советских гражданах. Автор таюке охарактеризовал несколько операций, проведенных на территории США против советской разведки с использованием новых технических средств. Были приведены данные о расходах правительства США на разведывательную деятельность, включая финансирование Агентства национальной безопасности, ЦРУ, ФБР и военную разведку. На следующий день я узнал, что в конверте было еще одно приложение — вынутое зачем-то заместителем резидента, — содержащее данные о разведывательных операциях, осуществляемых в рамках космической программы США.

Письмо не было подписано.

Все это казалось слишком невероятным, чтобы этому можно было поверить. Естественно, сразу возникал вопрос: является ли предложение реальным или это провокация американцев, чтобы с помощью агента-двойника заманить нас в ловушку? Вербовка Эймса была более чем достаточным достижением за весь срок службы в разведке, окупая и оправдывая всю мою работу. Получение подобного письма через шесть месяцев после начала сотрудничества с Эймсом выглядело абсолютно неправдоподобным. Может быть, это сделал сам Эймс в целях самозащиты? Ход его мыслей мог быть таким: если переписка и связь резидентуры с Центром перехватываются, получение американской контрразведкой «доказательств», что мы имеем двух ценных источников, может снизить подозрения в отношении него.

Потребовалось 16 долгих лет, чтобы я и все мои коллеги в ПГУ узнали фамилию автора этого письма. Им был специальный агент Федерального бюро расследований США Роберт Хансен.

Оставшись один в кабинете, я изложил мои соображения в шифротелеграмме на имя Крючкова, отправленной по выделенному мне специальному каналу связи с Центром. Эта линия была установлена в мае после моего первого приезда в Москву с информацией об Эймсе. Поскольку мне было приказано не предпринимать относительно нашего нового агента никаких шагов без санкций со стороны начальника ПГУ, нужно было как-то информировать его о полученном письме, сохраняя происшествие в секрете от других сотрудников резидентуры, включая шифровальщиков.

Об отдельной линии связи с Крючковым было известно только Андросову. Вся эта схема была уникальна, я никогда не слышал о существовании подобного способа связи между заместителем резидента и начальником ПГУ КГБ. На практике только руководитель резидентуры, а в его отсутствие — его заместитель могли иметь прямой контакт с начальником внешней разведки. Остальные сотрудники, если им это было необходимо, могли направлять Крючкову письма личного характера только по дипломатической почте; что касается зашифрованных сообщений, то шифровальщики имели указание их ни от кого не принимать. Мне удалось использовать такой канал связи только один раз — 5 октября 1985 года.

2

Составляя телеграмму, я пытался сдерживать свое раздражение. У меня было достаточно времени — несколько дней, не меньше, — чтобы составить мнение о значении письма от так неожиданно появившегося нового заявителя советской разведки. Однако переданная им информация требовала принятия срочных мер. Моторин и Южин уже находились в Москве, но Мартынов был еще в Вашингтоне, а его рабочее место находилось рядом с дверью моего кабинета. Эймс уже разоблачил этих трех агентов американцев, но никто в резидентуре, кроме Андросова и меня, об этом не знал. Теперь же, когда кто-то еще, вскрыв конверт, строго адресованный мне, узнал содержание письма, тайна перестала быть тайной. Это означало, что об этом узнает еще большее число сотрудников посольства, что в итоге может свести на нет наши усилия изолировать предателя и вернуть его домой. Мартынова может кто-то предупредить, и он от нас ускользнет. Честно говоря, я был разъярен, но должен был сделать вид, что не заметил факта вскрытия конверта, чтобы, прежде всего, не дать никому из моего окружения понять, что я предпринимаю какие-то действия в отношении Мартынова. Вот уже в течение нескольких месяцев я ломал голову, как отправить Мартынова в Москву. Самый простой вариант — отпуск домой. Но он только недавно из него вернулся и, между прочим, в ПГУ услышал новость об аресте Уокера. Отправить его в отпуск снова было бы глупо, это вызвало бы у него обоснованное подозрение. Имелись другие варианты, например получение награды в Центре за хорошую работу либо необходимость присутствия в Москве из-за каких-то семейных проблем. Проблема была в том, что как разведчик-профессионал Мартынов был прекрасно осведомлен о таких приемах нашей контрразведки. Он распознает малейшую фальшь или необычность предложения вылететь в Москву и сразу уйдет к ФБР. Было также затруднительно контролировать действия членов его семьи, поскольку все они вместе проживали вне территории жилого комплекса посольства, арендуя квартиру в пригороде Вашингтона, и в случае опасности могли быстро исчезнуть. Следовало также учитывать, что в пользу Мартынова работал также постоянный мониторинг ситуации вокруг него со стороны ФБР, которое, обнаружив что-то подозрительное, могло быстро принять меры по защите своего агента. Мне ничего не оставалось, как просто ждать, когда появится удобный, а главное — оправданный повод отправить Мартынова домой.

Командировка Мартынова в Вашингтон по линии НТР считалась очень престижной. Это давало ему шанс сделать в разведке блестящую карьеру. На восточном побережье США находилось множество исследовательских лабораторий, промышленных фирм, информационных центров и библиотек, используя которые молодой и предприимчивый офицер мог получить интересующие нас научно-технические материалы. Кроме того, здесь проводилось большое количество различных конференций и презентаций, и их посещение или участие в них открывали широкие возможности по установлению полезных контактов. Имея такие перспективы, амбициозный Мартынов не сомневался в своем светлом будущем. Его ошибка состояла в том, что он переоценил свои возможности.

После года пребывания в Вашингтоне его начальство в Управлении НТР в Центре приняло решение не передавать ему на связь агента, что было бы очень серьезной ступенькой в его карьерном росте. Работу с агентом поручили другому молодому сотруднику линии «X» резидентуры, прибывшему в Вашингтон одновременно с Мартыновым. Этот факт очень расстроил и разозлил Мартынова, считавшего себя более квалифицированным, а следовательно, и более достойным кандидатом для такой работы. В отличие от Сергея Моторина, другого офицера вашингтонской резидентуры, завербованного ФБР, который не отличался особой прилежностью на оперативной ниве и не прочь был приударить за симпатичным женским полом, Мартынов был трудягой и усердно «пахал» вашингтонские просторы. И тем не менее, он был неопытен, что проявилось в 1982 году на научной конференции, где он установил контакт с одним американским ученым, не заметив, что попал в расставленные Бюро сети. Считая своего нового знакомого перспективной оперативной связью, Мартынов начал развивать с ним отношения. Позже мне стало известно, что он стал объектом операции ФБР «Courtship», целью которой являлась вербовка советских граждан, работавших в Вашингтоне в начале 80-х годов.

Активную разработку Мартынова американцами не заметили и в Центре, возможно, потому, что оперработник в своих отчетах был довольно убедителен, отмечая прогресс в развитии своих отношений с новым американским другом. Это было несколько странно, поскольку в Ясенево, как правило, настороженно смотрели на подозрительно быстрый прогресс в развитии отношений со связями и предупреждали сотрудников об опасности подстав. Возможно, Центр тоже был заинтересован в расширении агентурной сети. Тем временем отношения Мартынова с его новым знакомым углублялись. Решив, что он заглотнул «наживку», Бюро перешло в наступление, и Мартынов был завербован. Чтобы подсластить пилюлю, американцы предложили ему завершить «вербовку» своей продвинутой связи и сделать ее «агентом», через которого они будут дезинформировать советскую разведку. Передаваемая Мартынову информация будет достаточно интересной, чтобы убедить Центр, что оперработник добился большого оперативного успеха. Мартынов согласился без особого сопротивления, что, в общем, было не совсем обычным делом в практике ФБР.

Мартынов был опять на коне. Получив в ЦРУ оперативный псевдоним «Gentle» и в ФБР — «Pimenta», он два раза в месяц встречался с сотрудником ЦРУ Родом Карлсоном и специальным агентом ФБР Джимом Холтом. Встречи проводились на различных конспиративных квартирах, всего их было более пятидесяти, в основном в той части штата Вирджиния, которая носит название «Кристалл-сити». Мартынов отчитывался о деятельности резидентуры за истекший двухнедельный период, включая проведенные операции и объекты интереса разведки, пересказывал полученные от Центра указания, не забывал и дошедшие до Вашингтона сплетни в Центре. Он также давал ФБР наводки на возможных кандидатов вербовочных подходов и разработок. Часть передаваемой противнику информации о проводимых резидентурой операциях он черпал с висящей на стене резидентуры большой карты Вашингтона и его окрестностей, где отслеживалась текущая оперативная обстановка, в частности результаты перехватов переговоров бригад наружного наблюдения ФБР и места их рассредоточения.

Усилия ФБР по дезинформации Центра увенчались успехом: вскоре Мартынова сделали руководителем линии «X» резидентуры, когда его начальник после окончания срока командировки вернулся в Москву. Вполне возможно, что он полностью не представлял себе возможных последствий своих действий. По мнению ЦРУ и ФБР, Мартынов пошел на сотрудничество с американцами из-за своих идеологических расхождений с политикой СССР. Он якобы также не был удовлетворен своей работой в разведке и только «терпел» ее из-за привилегий, которые, как он считал, ему заслуженно полагались. Американцы платили Мартынову 200–400 долларов в месяц, что дает основание считать, что деньги не были основным мотивом его предательства. В действительности его главной целью было сделать карьеру в системе КГБ, в полной мере обеспечить свою семью и дать детям хорошее образование, чего, как он рассчитывал, можно добиться, сотрудничая с американцами. Говоря проще, он находил вполне приемлемой сделку по схеме: предательство Родины — благополучие семьи. Шпионаж для Мартынова был видом бизнеса, который, полагал он, никогда не раскроется. Он был уверен, что советская разведка просто не в состоянии вербовать в США агентов, способных выявить факт его сотрудничества с ЦРУ и ФБР.

Наиболее ценные источники разведки имеют доступ к информации, которую нельзя добыть другими средствами. Кроме того, они, как правило, такую информацию получают и передают на регулярной основе. В рамках этих стандартов Мартынова вряд ли можно характеризовать как особо ценного агента. Не считая сведений общего характера и того, что он знал о работе линии «X» резидентуры (а она не была основным объектом внимания ЦРУ и ФБР), Мартынов имел весьма ограниченный доступ к интересующей американцев информации. Передаваемые им материалы не имели никакого отношения к вопросам национальной безопасности или международных отношений СССР. Разведывательная информация, которую он сообщал ЦРУ и ФБР, — расположение, структура, численный состав резидентуры, режим ее работы и т. п. — представляла оперативный интерес разве что для работавших против нас контрразведывательных подразделений ФБР. Чисто по немыслимой и идиотской случайности и, повторяю, именно из-за нее — вопреки абсолютно безосновательным утверждениям обратного — он подслушал кулуарные сплетни в Центре о Джоне Уокере, позволившие ФБР поймать одного из наших самых ценных и долго работавших агентов. И последнее: горькая ирония предательства Мартынова заключалась в том, что довольно жесткий и подчас эффективный контрразведывательный «прессинг» ФБР затруднял ведение разведывательной работы в Вашингтоне, а это отражалось на наших результатах и, как следствие, ограничивало его собственную шпионскую деятельность. Тем не менее, американцы возлагали большие надежды на то, что Мартынов будет продолжать работать с ними и в будущем, когда займет более высокое место в иерархии советской разведки.

3

Я был потрясен, поняв, что Мартынов и являлся тем «кротом», поисками которого я занимался более года. Как уже говорилось, с конца 1982 года ФБР стало устанавливать слежку целевым порядком и только за сотрудниками резидентуры, оставив в покое «чистых» дипломатов посольства. Стало ясно, что ФБР располагает точной информацией о ведомственной принадлежности советских сотрудников. Откуда такая точность? Необходимо было об этом информировать Ясенево, но сделать это следовало очень аккуратно. Дело в том, что Центр имел обыкновение рассматривать измену Родине или шпионаж против СССР со стороны разведчиков как невероятный случай. Поэтому часто подозрительные моменты в поведении отдельных лиц склонны были недооценивать. Эти люди просто оступились… Многие в ПГУ не хотели серьезно рассматривать как реальную постоянную опасность то, что вражеские агенты могут проникнуть в ряды советских разведчиков, полагая, что подобные опасения были бы равносильны признанию слабости службы. Подобное упрощенное, но, к сожалению, распространенное представление значительно затрудняло задачу убедить руководство ПГУ более трезво и серьезно взглянуть на проблемы внешней контрразведки.

После долгих размышлений в апреле 1984 года мною был составлен проект телеграммы Крючкову. В ней отсутствовали какие-либо фамилии сотрудников резидентуры, подозреваемых в принадлежности к агентуре ЦРУ и ФБР, а также предложения по их выявлению. В телеграмме излагались результаты проведенного нами изучения материалов перехватов радиообменов бригад наружного наблюдения ФБР и найденных радиомаяков в машинах оперработников. Выводы позволяли предполагать агентурное проникновение противника в резидентуру, так как ФБР располагало информацией, которую американская контрразведка не может получать на основе данных только слежки за нашими сотрудниками.

Подготовленный мною проект был передан резиденту. К телеграмме он отнесся серьезно и предупредил, что в Центре вряд ли будут рады услышать подобные новости. Он предложил повременить с отправкой телеграммы и дождаться намеченного на май приезда в Вашингтон одного из замов Крючкова и в ходе разговоров с ним прозондировать возможную реакцию Центра на нашу информацию. Когда этот руководитель приехал, мы выложили перед ним все наши соображения. Ознакомившись с результатами анализа резидентуры, он охарактеризовал их как неполные и неубедительные, добавив, что Крючков будет такого же мнения и это кончится тем, что меня обвинят в шпиономании и разжигании атмосферы недоверия в разведке. Попытки как-то подкрепить мои доводы только усилили его раздражение. Реакция нашего гостя навела меня на мысль, что руководящее лицо посчитало, что я втянул его в очень деликатную и незавидную ситуацию перед более высоким начальством, вынудив его прочитать проект моей телеграммы. Настаивая на нашей точке зрения, мы, по его мнению, подталкивали его к принятию решения, которое не совпадает с позицией Крючкова, со всеми вытекающими для этого руководителя неприятностями. Я понял, что мои соображения не найдут понимания и поддержки в Центре, поэтому ничего в Москву не послал.

Когда Эймс подтвердил факт предательства Мартынова, мне не принесло никакого удовлетворения, что я был прав в моих подозрениях относительно внедренного в резидентуру агента противника — только больше нервов и напряжения. Теперь мне предстояло жить и работать с мыслью, что мой товарищ по службе, который мне даже нравился, продавал и меня, и всех нас в резидентуре вот уже в течение трех лет. Андросов опять находился в отпуске; пока он не вернется в Вашингтон, мне не с кем было поделиться полученной от Эймса новостью. Этой ночью мне так и не удалось заснуть. Утром по дороге в посольство я пытался утешить себя тем, что вся эта печальная драма является, увы, частью моей работы. Почему случившееся должно меня так расстраивать?

Логика моих мыслей не принесла, однако, утешения и по приезде в резидентуру. Мне было необходимо вести себя так, будто ничего не произошло. Я пытался освежить в памяти, каким образом я обычно вел себя с Мартыновым. Как мы приветствовали друг друга при встрече? Я улыбался? Крепко сжимал его руку, когда мы здоровались? Странно, но я ничего не мог вспомнить.

Поскольку кондиционер в помещении резидентуры работал плохо, моя дверь обычно была открытой для лучшего проветривания кабинета далее тогда, когда я работал с секретными документами. Мартынов делал то же самое. Мы часто переговаривались, обсуждая политические новости и оперативную обстановку в городе. Сегодня у меня будет трудный день.

Я уже отправил телеграмму Крючкову, когда в резидентуре появился Мартынов. Склонившись над бумагами, я сделал вид, что его не заметил. Минут через двадцать я не выдержал и постучался в его дверь.

— Доброе утро, — сказал я, пытаясь придать моему голосу деловой, но не сердитый тон.

— Привет, — ответил сидящий за своим столом Мартынов, подняв голову.

— Мои ребята вчера вечером перехватили переговоры «наружки» в районе Пентагон-сити. Ты посылаешь сегодня туда кого-нибудь? Предупреди их, там могут быть бригады наружного наблюдения.

— Я не помню, что кто-то там должен быть сегодня, но я проверю.

— Хорошо. Юра из линии «ПР» вчера там делал покупки, но ничего не заметил, поэтому дай мне знать, если что. Возможно, это просто совпадение. Он никому не говорил, что будет в этом месте, очевидно, «наружка» наблюдала за кем-то другим.

Мартынов, как мне показалось, не заметил каких-либо изменений в моем поведении. Успокоившись, я вернулся к своему столу. Через некоторое время он меня информировал, что никто из его сотрудников не заметил что-либо подозрительное в районе Пентагон-сити, и каждый из нас занялся своими делами.

Незаметно наблюдая за поведением Мартынова в последующие недели и месяцы, я, как мне казалось, научился понимать его настроение. Например, явные признаки напряжения могли быть индикаторами его предстоящих встреч с сотрудниками ФБР. По крайней мере, так мне казалось. Правда, было трудно сказать, насколько мое постоянное наблюдение за Мартыновым делало суждение о нем объективным. Мартынов годами жил двойной жизнью и привык к этому. Мне также было необходимо наблюдать за возможными изменениями в поведении жены Мартынова и его детей при встречах с ними в жилом комплексе или на даче посольства на Чесапикском заливе. Мне помогало и то обстоятельство, что никто в посольстве не знал о предательстве Мартынова, и это исключало возможность какой-либо утечки. По возвращении Андросова из отпуска он присоединился к поискам вариантов надежного возвращения Мартынова в Москву. Наши предложения мы отправили в Центр, где над этим тоже ломали голову. Одна из идей состояла в передаче Мартынову на связь агента из Мексики, где его было бы легче нейтрализовать и вывезти в СССР. В итоге мы отказались от нее — все это выглядело слишком уж нелогично и подозрительно. Ибо, если бы в самом деле речь шла о передаче ему нового источника, об этом, учитывая существующую практику, с ним должны были говорить во время его последнего визита в Москву. Далее если бы мы смогли реализовать эту идею с Мексикой, Бюро, несомненно, организовало бы какую-нибудь схему его защиты там. Для начала, например, американцы держали бы его под постоянным наблюдением, предусмотрев для предателя сигналы в случае грозящей ему опасности.

Маскируя нашу осведомленность о предательстве Мартынова, мы, к сожалению, не ограничили его доступ к секретной информации, а остальные сотрудники резидентуры не получили каких-либо указаний по соблюдению повышенных мер безопасности. Не было никаких изменений в устоявшемся распорядке работы резидентуры. Все шло как обычно, и Мартынов, как всегда, получал всю оперативную переписку, приходившую в Вашингтон по линии «X». Что касается инструкций, которые он получал от работавших с ним американцев, то я, естественно, никак не мог контролировать этот процесс. Мартынов мог вести любые разговоры на темы, интересующие ФБР, со своими коллегами по резидентуре, которые не догадывались об их истинных целях. К концу лета их число пополнилось несколькими новичками, только что прибывшими из Москвы и полными свежих сплетен и слухов из Ясенево.

Опыт подсказывал мне продолжать придерживаться прежней линии поведения, если я не хотел проиграть в этой схватке со спецслужбами противника. Когда я увидел, что полученное мною письмо от человека, позже оказавшегося якобы Робертом Хансеном, было открыто и прочитано, я испугался, что меня опередили и я все же проиграл. К счастью, этого не случилось.

Месяцем позлее у ворот жилого комплекса посольства возник Юрченко, и я понял, что нашел способ отправить Мартынова домой. Юрченко будет сопровождать в Москву «почетный караул» (якобы как жест, демонстрирующий важность его возвращения), а на самом деле с целью предотвращения его возможного побега в самый последний момент. Одним из четырех наших сотрудников в группе будет Мартынов. Если он сразу не заподозрит истинный смысл его включения в группу сопровождения Юрченко, наш план имеет шансы быть реализованным. Поскольку ФБР и ЦРУ было известно, что происходит в резидентуре, я также опасался, что американцы могут разгадать наши истинные намерения и предупредить своего агента. Тем не менее, мы решили действовать согласно разработанному плану. Центр одобрил наше предложение и прислал телеграмму, с которой были ознакомлены все сотрудники резидентуры, где формально излагался подготовленный в Москве план, согласно которому Юрченко должна сопровождать группа офицеров с незапятнанными оперативными репутациями. Все четверо получат в Москве правительственные награды.

Следующие два дня были самыми напряженными. Я должен быть полностью уверенным, что Юрченко поднимется на борт присланного специально для него самолета Аэрофлота и что с ним рядом будет находиться Мартынов. 7 ноября, перед запланированным возвращением Юрченко домой, Мартынов на несколько часов покинул помещение резидентуры. Полагая, что он встречается со своими кураторами из ФБР, я заволновался. Однако он вернулся в посольство к концу рабочего дня и казался спокойным. Все вроде бы шло, как было намечено. Тем не менее, ночью я не сомкнул глаз. Имитировал ли Мартынов свое спокойствие? Для чего — чтобы поверили, что ничего необычного не происходит? Может быть, он планирует сбежать на следующий день? Естественно было предположить, что Мартынов размышлял о причинах, побудивших руководство резидентуры включить его в группу сопровождения Юрченко. А может быть, его спокойствие объясняется тем фактом, что он знает — он не поднимется на борт самолета, улетающего в Москву?

Утром мое беспокойство стало понемногу спадать. К назначенному времени Мартынов был в посольстве с небольшим чемоданом. План начал претворяться в жизнь. Он, Юрченко и еще три человека из группы сопровождения на автобусе выехали в международный аэропорт имени Даллеса в штате Вирджиния, с ними были я и моя жена Елена.

Елена узнала о Мартынове, делая за несколько дней до этого перевод текста одного сообщения. Она торопливо вошла в мой кабинет, чтобы вручить его мне.

— Ты об этом ничего не знаешь! — строго предупредил ее я.

Я никогда не сомневался в поведении жены, однако один неосторожный или любопытный взгляд в сторону Мартынова мог все испортить.

— И ты никогда не видела этой бумаги.

Елена опустила глаза.

— Само собой разумеется.

Ей также нравился Мартынов, поэтому для нас обоих все происходящее было тяжелым моментом.

Прибыв в аэропорт, автобус без каких-либо препятствий подъехал прямо к самолету. Уезжавшие стали прощаться. Ко мне подошел Мартынов, чтобы пожать мне руку. В это время я стоял к нему спиной, его не замечая. Елена среагировала быстро. Ее что-то подтолкнуло, улыбаясь, она подошла ко мне и потянула меня за руку.

— Валерий Федорович хочет тебе сказать до свидания, — сказала она.

Я повернулся, чтобы пожать ему руку, и — как делают воспитанные люди — посмотрел ему прямо в глаза. Елена и я отдавали себе отчет в том, что Мартынов — уравновешенный и милый человек, которого мы любили, — летит навстречу своей смерти. Этот случай был самым тяжелым за все время моей работы в разведке. Должен ли был я так поступать, исполняя свой воинский долг? Я считаю, что да — должен был. Мартынов был предателем, американским шпионом. Кто-то обязан был его остановить, чтобы он не нанес дальнейшего ущерба Советскому Союзу.

Поблизости находились сотрудники ФБР, пытаясь смешаться с персоналом наземных служб аэропорта, готовящих самолет Аэрофлота к отлету. Но как только, попрощавшись, Юрченко и Мартынов поднялись по трапу и вошли внутрь, я понял, что независимо от того, что сейчас может произойти у самолета, дело сделано и моя работа, связанная с этими двумя людьми, закончена.

По пути в Москву самолет, как обычно, сделал посадку в аэропорту Шеннон в Ирландии для дозаправки. Обычно пассажиры выходят из самолета и ожидают окончания этого процесса в одном из залов аэровокзала. На этот раз сотрудник нашей ирландской резидентуры, выступавший в качестве представителя Аэрофлота, не разрешил никому покинуть салон самолета, чтобы исключить возможность каких-либо провокаций в отношении Юрченко. Спустя десять часов самолет благополучно приземлился в аэропорту «Шереметьево-2». Мартынов был арестован, как только он вышел из самолета, и сразу был доставлен в лефортовскую тюрьму.

Двумя неделями позже жене Мартынова сказали, что он случайно сломал ногу. Вместе с детьми их всех отправили в Москву. Теперь американцы наверняка поймут, что их агент был раскрыт и арестован. Годами позже жена Мартынова расскажет журналистам, что муж перед отлетом в Москву ничем не был обеспокоен и даже казался счастливым.

ЦРУ засняло на кинопленку вылет Юрченко в Москву. Просматривая в этот же день сделанные в даллесовском аэропорту кинокадры, сотрудники Управления, среди которых был Пол Редмонд, увидели рядом с Юрченко улетающего Мартынова и сразу заподозрили, что он был раскрыт нами. ФБР узнало о его аресте годом позже. Джим Холт, который работал с агентом, позже рассказал мне, что Бюро стало проявлять беспокойство в связи с его исчезновением весной 1986 года и наконец узнало о его аресте осенью от своего осведомителя. В ФБР была создана специальная комиссия из шести человек под кодовым названием «Anlace», чтобы разобраться в причинах провалов Мартынова, Моторина и других своих агентов. В сентябре 1987 года, после десяти месяцев безрезультатных усилий обнаружить источник утечки информации, приведшей к их аресту, комиссия была расформирована незадолго до того, когда Мартынов был расстрелян.

Я находился уже в Москве, когда над Мартыновым шел суд, и был вызван в качестве свидетеля обвинения. Мартынов признал себя виновным и дал исчерпывающие показания относительно своей шпионской деятельности. После его расстрела я вместе с рядом других офицеров ПГУ получил выговор за недостаточную бдительность, не позволившую своевременно разоблачить американского агента. Это был мой единственный выговор за сорок лет службы в органах государственной безопасности СССР.

4

1985 год — «год шпиона» — был своего рода водоразделом в мире шпионажа, отмеченным ошеломляющей последовательностью вербовок и предательств по обе стороны фронта холодной войны. Последствия этого проявились позднее — аресты в 1986 году и после, а некоторые результаты всего случившегося продолжают ощущаться и в настоящее время. Многое же остается для той и другой стороны неизвестным и сейчас.

Тем не менее, основные факты ясны и поддаются объяснению. Одна волна предательства, где мы были потерпевшей стороной, раскрыла сотрудничавших с советской разведкой американцев — Джона Уокера, Рональда Пелтона и Эдварда Ли Говарда. Хотя, естественно, это было серьезным ударом для ПГУ, их действия в пользу Советского Союза нанесли такой громадный моральный и психологический ущерб разведке Соединенных Штатов, что начало этого периода можно было бы справедливо назвать «годом американского шпиона». Среди разоблаченных в 1985 году агентов-американцев был шпион, к которому советская разведка не имела никакого отношения, — речь идет о Джонатане Полларде, аналитике военно-морской разведки США. Один из одиннадцати агентов, арестованных ФБР в 1985 году, Поллард продавал секретную информацию Израилю. Он и его жена были арестованы 21 ноября 1985 года у входа в израильское посольство в Вашингтоне, где они пытались получить политическое убежище. Поллард был приговорен к пожизненному заключению, его жене Анне дали пять лет тюрьмы. Дело получило мировую известность. Судом было установлено, что Поллард сообщал разведывательную информацию, имеющую большое значение для безопасности Израиля, в передаче которой своему союзнику Пентагон в силу каких-то причин не был заинтересован. Среди материалов были сведения о поставках арабским странам советского оружия и боевой техники, разработках химического оружия в Сирии, программе создания ядерного оружия в Пакистане, состоянии противовоздушной обороны Ливии.

Пелтон, Говард и Уокер были выданы советскими гражданами — Юрченко и Мартыновым, чем нанесли большой ущерб разведке СССР. За долгие годы работы в нашей среде их шпионские дела и жизни странным образом переплелись в 1985 году. Это были бы поразительные истории взлетов, падений и крутых поворотов в их судьбе даже без участия Эймса и Хансена, которые олицетворяли третью волну предательств этого года. Сведения этих двух агентов помогли разоблачить широкую сеть американских агентов в КГБ и ГРУ. Эта четвертая по счету волна измен характеризовала данный период уже как «год советских шпионов», следствием чего были аресты в СССР, которые долгие годы держали американские спецслужбы в догадках и замешательстве.

Так много событий произошло до этого октябрьского дня 1985 года, когда я получил письмо Хансена, что я ни за что бы не поверил, что впереди у меня еще одна вербовка, которая с точки зрения ее обстоятельств и значения может случиться только раз в оперативной жизни разведчика. Однако как раз это и произошло. Некто, обещавший неслыханные секреты, оказался вполне реальным человеком. Добровольный подход к нам Хансена, его поразительная, если можно так выразиться, «самовербовка» положили начало периоду его шпионской деятельности, на протяжении которого он выдал больше секретов ФБР, чем кто-либо за всю историю Бюро. Он передал нам так много информации о работе ЦРУ, что, когда контрразведывательные службы США начали его поиск, первым делом они стали искать источник среди сотрудников Управления. Хансен позволил нам проникнуть в такие глубины американских спецслужб, что в ПГУ его по праву считают самым выдающимся источником разведывательной информации, по калибру и значению даже выше, чем Олдрич Эймс.

Глава IX

Вашингтонская резидентура: Хансен

1

Оперативная работа разведчика ассоциируется у многих со скрытными встречами, тайниками, маскировкой и другими экзотическими способами и методами, используемыми с целью ухода от спецслужб другой стороны или для проникновения в них. В действительности, как я уже говорил, по крайней мере не меньше 90 % моей деятельности состояло из рутинной, можно сказать, канцелярской работы, включая многочасовое сидение за столом и чтение вороха бумаг: газетных статей, оперативных дел и донесений, почты и шифротелеграмм из Центра и т. п. Это касалось даже сотрудников-агентуристов, активно работавших со своими источниками. Выходу на встречу с агентом обычно предшествовали недели детальной подготовки и координации операции с Центром. Все должно было быть зафиксировано на бумаге: место, где будет проходить встреча, меры безопасности, как и кем будет вестись контрнаблюдение при встрече, кто и каким образом будет осуществлять подстраховку на маршруте следования к месту встречи и т. п. В нашем ремесле чем больше осложнений и трудностей ожидалось при проведении операции и чем больше внимания уделялось ее подготовке, тем менее рискованной она оказывалась.

Однако возникали ситуации, когда для всего этого совсем не было времени. Вскрытие письма, полученного Виктором Дегтярем, в котором разоблачался Мартынов, требовало принятия срочных мер по обеспечению безопасности его автора. В отсутствие Андросова, находящегося в отпуске, Дегтярь, по каким-то причинам не желая показывать письмо мне, мог передать его только второму заместителю Андросова, который и мог вскрыть конверт. Это значило, что два человека — он и Дегтярь — могли знать содержание письма. Я отдавал себе отчет в том, что не мог рассчитывать на соблюдение обоими (если уж выбирать более нейтральные выражения) общепринятых цивилизованных норм поведения. Я также не мог им сообщить, что резидентуре уже известно о сотрудничестве Мартынова с ФБР и мы уже разрабатываем планы по его возвращению в Москву. Дополнительная сложность ситуации состояла в том, что я не мог воспрепятствовать тому, чтобы они не рассказывали о письме другим сотрудникам резидентуры. А из этого следовало, что я не мог гарантировать, что Мартынов, все еще находящийся среди нас в резидентуре, не узнает, что он раскрыт. Если даже все сочтут письмо плохой шуткой ФБР, одно слово о нем от кого-нибудь в посольстве насторожит Мартынова со всеми вытекающими для нас неприятными последствиями.

Информируя Крючкова о письме, я описал все, что произошло, и предложил разработать соответствующую легенду для маскировки его истинной сути и принять необходимые меры, чтобы дальнейшие послания анонимного автора получал только я. С этой целью Центру, в частности, следовало бы послать на имя второго заместителя резидента телеграмму, в которой он информировался, что ПГУ участвует в совместной операции с разведслужбой Болгарии DS по обеспечению «железной легенды» для их агента в США.

Поскольку я поддерживал контакты с болгарским резидентом в Вашингтоне, реализация моего предложения имела бы правдоподобное обоснование. Следуя его дальнейшему развитию, наши болгарские друзья якобы попросили нас помочь проверить искренность их агента путем анализа его реакции на информацию, полученную от одного из его источников. Если этот агент сотрудничает с ФБР, американцам станет известно о письме. Центру следует создать видимость, что информация о Мартынове не соответствует действительности — часть нашей уловки, чтобы убедиться, «клюнет» ли ФБР на это, тем самым подтвердив факт утечки содержавшихся в открытом конверте сведений. Все это должно убедить, что операция не имеет никакого отношения к советской разведке, мы просто помогаем болгарам.

Я также предложил Центру направить в резидентуру указание передавать все возможные последующие сведения по этой операции, которые каким-то образом могут попасть в руки другим сотрудникам, только мне, поскольку у меня установились хорошие отношения с резидентом болгарской разведки в Вашингтоне. Все эти соображения я изложил в шифротелеграмме непосредственно Крючкову, что исключало возможность ее прочтения кем-то другим в Центре, затем отдал ее старшему шифровальщику резидентуры для немедленной отправки в Москву. В тот же день в резидентуру пришел ответ из Москвы, одобрявший все мои предложения. В нем, в частности, подчеркивалось, что все поступающие в посольства письма, записки и т. п. должны немедленно передаваться «Алексею» — мой оперативный псевдоним в период командировки в США. Поскольку этот приказ Центра никак нельзя было увязать с отосланной ранее в Москву телеграммой, сотрудниками резидентуры он был принят, как обычно в таких случаях, — очередной необъяснимой выдумкой из Ясенево. Правда, все складывалось удачно — непонятность такого указания Центра в каком-то смысле дискредитировала важность и достоверность содержащейся в письме информации.

Замысел сработал. Не очень порядочный коллега, имевший ранг второго секретаря посольства, молча вернул мне документы, вынутые им из письма Дегтярю. Больше подобных проблем у меня не возникало.

Теперь надо было спокойно и тщательно проанализировать содержание письма. У меня почти не было сомнения, что его автором являлся сотрудник разведки. Это было очевидно с первых строчек его послания, поскольку для доказательства своей достоверности он сразу выдал трех агентов, данные о которых мог знать только офицер спецслужб США. Однако мотивы такого поступка пока оставались для меня неясны. Я вскоре исключил вероятность того, что это письмо является попыткой Эймса обезопасить себя и создать себе легенду прикрытия. Существовало слишком много деталей и нюансов, о которых он просто не мог знать, а также много нестыковок между тем, что я смог узнать об авторе письма и что мне было известно об Эймсе. Эймс не мог располагать содержащейся в письме информацией о деятельности и финансировании Агентства национальной безопасности США. Характер письма и ряд его внешних признаков убеждали меня, что его отправитель жил в Нью-Йорке, а не в Вашингтоне. Я склонялся к тому, что мы имеем дело с сотрудником Федерального бюро расследований. В Москве Крючков согласился с моими доводами. Благодаря Эймсу положение Крючкова в Политбюро значительно укрепилось, и я полагал, что он был в восторге от того, что вашингтонская резидентура совершила невозможное, сумев приобрести еще одного ценного источника, как Эймс.

15 октября, спустя полторы недели после получения Дегтярем письма от анонимного автора, все повторилось снова. Но на этот раз почта доставила Дегтярю увесистый пакет. Как и было обещано, в нем находилось большое количество секретных документов. На следующий день в ФБР, очевидно, первый раз пришли к мысли, что у русских что-то происходит, когда бригада наружного наблюдения увидела, как Дегтярь вошел в посольство с большой дорожной сумкой. Американцы отметили необычность ситуации, но на этом все и закончилось.

Новые материалы незнакомца показали, что мы имеем дело с сильным и волевым человеком. Он решил стать шпионом и полон решимости это доказать. Отталкиваясь от немногого, что нам дали эти два эпизода, я не мог не прийти к выводу, что мы имеем дело с профессионалом. Это подтверждал и тот факт, что он принял все меры, чтобы его личность нельзя было установить. Он понимал, что наибольшую опасность для него представляли агенты ЦРУ и ФБР, находящиеся внутри советской разведки.

В своем первом письме таинственный «доброволец» предложил довольно простой способ проведения тайниковых операций: «Я готов рассмотреть ваши предложения, но я не хочу, чтобы все выглядело уж слишком по-шпионски, — писал он. — Я добавляю цифру «6» (то есть вы ее вычитаете от обусловленных дат, месяцев, дней и часов соответствующих мероприятий обеих сторон)».

Это вместе с рядом сделанных им других предложений было необычным подходом к сотрудничеству, поскольку потенциальный источник по сути брал в свои руки инициативу, как мы должны были с ним работать. «Доброволец» выбрал меня, поскольку он видел в ФБР мое дело оперативной разработки и знал, кто я такой. Казалось, он мне доверяет, что в мире шпионажа было редкостью. Это, как ни говори, было для меня лестным, а с его стороны разумным шагом, поскольку еще больше убеждало меня в его искренности. Это, если хотите, также демонстрировало его чисто человеческие качества, поскольку он обратился к конкретному человеку, а не к некоей структуре, да еще с таким названием, как КГБ. К тому же, все это доказывало, что мы имеем дело с опытным профессионалом, и это только укрепило мое инстинктивное ощущение, что лучший способ обеспечения его безопасности состоял в том, чтобы согласиться со всем, что предлагает наш потенциальный агент. Если он хочет сам определять правила и способы нашей работы с ним, мы не будем этому препятствовать. Нас будет интересовать самое главное — получение от него ценной разведывательной информации.

2

«Отчет генерального инспектора Министерства юстиции США (2003 г.), в котором Хансен назван посредственным агентом, не соответствует действительности. Он был дьявольски талантлив. Мы с ним могли часами говорить об уязвимости сотрудников и их агентов, а также о болевых точках нашей профессии. Боб Хансен хорошо знал свое дело. Когда несколько позже мне удалось прочитать отчеты о его некоторых операциях, я сказал: “Ты талантливый сукин сын! Ты как раз умудрился сделать то, о чем мы с тобой не так давно просто чесали языками”. Люди, которые утверждают, что он не профессионал с большой буквы, просто ничего не знают о его операциях и не понимают, что он очень и очень умен. Он сам определял, как русские должны с ним работать, поскольку ему были известны все их ошибки и просчеты. Он знал все, что американской стороне было известно, как работают русские, а уж мы много чего об этом знали. Он также был в курсе того, что мы делали, поэтому мог пролезать и исчезать через любую щель».

Дэвид Мейджор, специальный агент ФБР в отставке, бывший руководитель контрразведывательных операций Совета национальной безопасности при президенте США

Роберт Филипп Хансен родился в 1944 году в Чикаго в семье полицейского и домохозяйки. Он учился в небольшом колледже в штате Иллинойс, где изучал русский язык. После окончания колледжа поступил в Северо-Западный университет, чтобы стать зубным врачом, однако вскоре передумал, перешел на факультет учета и бухгалтерского дела, который успешно закончил. Немного поработав по специальности, он был зачислен в департамент полиции Чикаго в качестве следователя по финансовым правонарушениям.

В 1968 году Хансен женился. Жена — Бонни Вок была набожной католичкой и членом консервативного и довольно закрытого религиозного общества «Опус деи», по слухам, оказывавшего влияние на папу Иоанна-Павла. Хансен, исповедовавший лютеранство, стал позлее католиком и членом этого общества.

В 1976 году он начал работать в ФБР в штате Индиана, специализируясь на преступлениях, связанных со взяточничеством и растратами. В 1979 году Хансена перевели в нью-йоркское отделение Бюро для работы в разведывательном подразделении, где поручили создание автоматизированной базы данных для лучшего выявления и отслеживания сотрудников советской разведки. По отзывам коллег, Хансен был отличным специалистом в области электронно-вычислительной техники. Помимо своих основных обязанностей он охотно помогал своим коллегам в установке техники прослушивания и скрытном наблюдении с использованием видеоаппаратуры.

Вскоре молодой специальный агент ФБР сделал свои первые шаги в качестве шпиона. В один из рабочих дней он просто вошел в офис советской внешнеторговой организации «Амторг», прикрытие которого активно использовалось ГРУ, и предложил передавать ценную разведывательную информацию. В течение следующих нескольких месяцев он выдал Дмитрия Полякова и передал сотрудникам ГРУ секретный список ФБР советских дипломатов, подозреваемых в принадлежности к разведслужбам СССР. В следующем — 1980 году — жена застала его в подвале их дома в пригороде Нью-Йорка Скарсдейле при подготовке агентурного донесения работавшему с ним сотруднику ГРУ. С некоторых пор она подозревала мужа в любовной связи «на стороне», которую тот якобы пытался скрыть. Чтобы разубедить ее, Хансен признался в своем сотрудничестве с русскими, но сказал ей, что он обманывает ГРУ, передавая ничего не значащую информацию. Будучи истовой католичкой, жена заставила Хансена исповедаться в своем грехе пастору местной церкви. Хансену удалось скрыть случившееся от ФБР. Вместо этого он обещал жене порвать все связи с русскими и согласился все деньги, полученные им от ГРУ, — около 30 000 долларов — отдать на благотворительные цели. В последующие годы он регулярно переводил деньги известной монахине матери Терезе, активно занимавшейся помощью больным детям в бедствующих районах Азии и Африки.

В 1981 году Хансен был переведен в управление разведки в центральный аппарат ФБР в Вашингтоне и скоро стал специальным агентом — руководителем отделения. Через некоторое время его переместили в финансовое управление Бюро, где он занимался анализом денежных потребностей ФБР и подготовкой секретных проектов бюджетных ассигнований Конгресса США на деятельность ФБР. В 1983 году Хансена назначили руководителем специального подразделения Бюро, задачами которого являлись анализ имевшейся в ФБР информации и оценка операций советской разведки на территории США. Он также был членом комитета ФБР, координирующего работу американских спецслужб против советской разведки с использованием технических спецсредств. Большая часть информации, к которой в комитете имел доступ Хансен, поступала из ЦРУ.

В 1985 году Хансена опять перевели в Нью-Йорк. Он был повышен в должности, став руководителем контрразведывательных операций в нью-йоркском отделении ФБР, что значительно расширило его доступ к секретной информации. Хансен, в частности, проводил операции против советских граждан — сотрудников ООН и нашего консульства в Нью-Йорке с использованием технических средств. Десятью днями позже он послал свое первое письмо Дегтярю. До момента его ареста советская разведка не подозревала, что агент «Б» (или «Рамон Гарсиа», как он иногда подписывал свои донесения) шестью годами ранее сотрудничал с ГРУ. Нашему новому источнику мы дали оперативный псевдоним «Karat», однако часто ссылались на него как «Source» — «Источник».

3

«Когда Джони Уокер занимался шпионажем в пользу русских, он жил в Норфолке. В течение десяти лет он должен был уезжать из города к местам, где проводились соответствующие операции. Когда Боб Хансен начал сотрудничать с русскими, Виктор Черкашин сообщил ему, что для Хансена будут подбираться места тайниковых операций, на что Боб ответил: “Ну уж нет! Я не собираюсь где-то ползать и шарить в грязи в своем костюме”. Боб хотел иметь “железную” легенду по каждому своему движению. Черкашин сказал: “Делайте то, что мы скажем”, а Хансен в ответ: “Нет, это вы будете делать то, что я вам скажу”. Черкашин был достаточно умен, чтобы позволить Хансену самому устанавливать правила игры.

Русские находят места закладки тайников, а Хансен одобряет их или нет. Первый тайник для Хансена был по другую сторону улицы от его дома. Остальные находились от него на расстоянии нескольких километров. Обычно он ставил сигнал, затем закладывал тайник. Работающий с Хансеном сотрудник резидентуры КГБ фиксировал сигнал, вынимал вложение, оставлял для агента новую закладку и уезжал, — все делалось “в одно касание”. Боб возвращался, “зачищал” тайник, ставил об этом сигнал и этим заканчивал свою часть операции. Таким образом, операция русских состояла из одной стадии, тогда как Хансену на нее требовалось от четырех до пяти: прочитать сигнал, заложить тайник, изъять вложение, уехать, затем на следующий день приехать и проверить сигнал, что вложение было изъято. Такая организация минимизировала риск русских и делала его максимальным для агента. Никто в разведке до этого так не работал!»

Дэвид Мейджор, специальный агент ФБР в отставке, бывший руководитель контрразведывательных операций Совета национальной безопасности при президенте США

24 октября Дегтярь получил третье письмо. На конверте стоял почтовый штемпель места его отправки: г. Нью-Йорк, штат Нью-Йорк, что подтверждало по крайней мере одно из моих предположений. Внутри была схема и описание места тайника для получения автором денег за ранее присланные материалы — под пешеходным мостиком в парке на севере штата Вирджиния. Надо признать, что место было выбрано удачно: оно было изолированным, но не настолько, чтобы вызвать подозрение при появлении там советского дипломата. «Источник» предложил обмениваться сигналами в виде полоски изоляционной ленты белого цвета на дорожном знаке «Осторожно, пешеходы!», установленном у входа в парк. Вертикальное расположение полоски будет означать, что он готов изъять вложение. После закладки тайника мы должны наклеить новую полоску горизонтально. После обработки тайника он вертикально наклеит новую полосу, указывающую, что он получил нашу передачу. В письме «Источник» указал, что операция назначена на 2 ноября, и обозначил временные интервалы для обмена сигналами. Агент устанавливал правила сотрудничества. По устоявшейся практике советской разведки мы почти всегда сами подбирали места для тайников и сигналов для наших агентов и, как правило, вели всю необходимую подготовительную работу. На этот раз все было ровно наоборот. Мы должны были только закладывать тайники и проставлять об этом сигналы.

Подготавливая первое письменное сообщение агенту, которое будет в передаваемом ему пакете, мы решили попробовать выяснить, как далеко можно пойти в плане навязывания ему наших условий и правил работы с ним. Хотя подобранное им место тайниковой операции не вызывало возражений, оно для нас было неизвестным и новым. В нашей записке я предложил ему несколько других мест, которые мы подбирали сами и были хорошо знакомы с особенностями каждого. Мы также высказались за использование более сложной системы обмена сообщениями, включая применение технических средств, в частности так называемых «импульсных» радиопередатчиков, позволяющих «выстреливать» сигналы короткими и мощными «вспышками», которые практически было невозможно перехватить и расшифровать. И последнее: в соответствии с полученным от Крючкова указанием мы предложили агенту встретиться вне пределов США.

Оставалась нерешенной и денежная сторона дела. За свои услуги «Источник» запрашивал 100 000 долларов, что для первого раза было очень большой суммой. Да, он передал первоклассную разведывательную информацию, но мы уже знали об американских шпионах, которых он нам выдал. И еще: рано или поздно — лучше рано — нужно было установить пределы навязывания нам его условий. Запрашиваемая им сумма была поводом сделать это сейчас. Иногда мы вступали в переговоры с нашей агентурой, но, когда отсутствовала возможность личных встреч, мы должны были сами принимать необходимые решения. По этой проблеме мы запросили мнение Центра. Остановились на половине суммы, в которую оценивал свои услуги «Источник». Кстати, наша первая выплата Эймсу тоже составляла 50 000 долларов.

Из сотрудников линии «КР» резидентуры мы выбрали офицера, который будет проводить большинство операций с «Источником». В ходе судебного разбирательства дела о шпионаже Хансена он был изобличен американцами как «Александр Фефелов», так мы его и будем называть. Молодой офицер до этого не принимал участия ни в каких операциях — то есть не был «засвечен», так что в отношении него у ФБР не должно было возникнуть каких-либо подозрений. Планирование предстоящей операции с Хансеном требовало особой тщательности, поскольку, несмотря на все принимаемые меры безопасности, мы всегда пытались свести до минимума обсуждения, касающиеся агентов. Чтобы избежать возможного прослушивания, некоторые наши с ним беседы мы проводили на открытом воздухе или в шумных барах.

И вот настал день, когда Фефелов выехал на первую тайниковую операцию к упомянутому выше пешеходному мостику в парке «Нотовей», который в оперативной переписке мы так и называли — «парк». Используя автомашину, которая, чтобы не привлекать лишнего внимания бригад наружного наблюдения ФБР, никогда прежде не использовалась в оперативных операциях, Фефелов и оперативный водитель резидентуры после надлежащей проверки подъехали к месту закладки тайника и еще раз проверили возможное наличие за ними слежки. Затем оперработник несколько часов «прогуливался» по парку. А тем временем несколько других сотрудников резидентуры, которые не были посвящены в истинную причину их нахождения здесь, периодически проезжали на машинах мимо входа в парк, проверяя возможность появления здесь «наружки» ФБР, чтобы в случае опасности через технические средства связи предупредить об этом Фефелова.

В назначенную субботу оперработник снова выехал в это место, на этот раз с пластиковым пакетом, в котором лежали пачки 100-долларовых купюр. За Фефеловым осуществлялось контрнаблюдение силами резидентуры. Заложив пакет в тайник без каких-либо осложнений, он на указанном агентом дорожном знаке сделал соответствующую пометку, как и было указано «Источником». Позже он вернулся на это место, чтобы проверить сигнал агента об изъятии вложения. Он его увидел. Работа с Хансеном началась!

Шестью днями позже, 8 ноября, в своем почтовом ящике Дегтярь обнаружил еще одно письмо. «Спасибо за 50 000 долларов», — говорилось в нем. — Я также признателен за ваше мужество и упорство, которые помогли Вам преодолеть общеизвестные бюрократические препоны, характерные для вашей организации. Я бы не пошел на контакт с Вами, если бы не знал, что Вы пользуетесь уважением в этой организации, которую я изучал много лет. Я ожидал, что Вы предложите свою схему работы со мной. Я пошел на использование почты в рамках неизбежного риска и не намерен больше прибегать к этому каналу связи для передачи ценной информации. Я сделал это только для того, чтобы Вы убедились в серьезности моих намерений, чтобы Вы правильно оценили мою долгосрочную привлекательность для вашей организации, а также чтобы сразу установить необходимый уровень безопасности в наших взаимоотношениях».

Затем агент отверг схему связи с ним и места тайников, которые ему предлагались. Вместо этого для следующей операции он попросил использовать тот же самый тайник «парк». Коэффициент «6», о котором он информировал нас в своем первом письме, показывал, что следующая операция состоится 3 марта 1986 года.

Его письмо дало некоторый ответ на причины сотрудничества Хансена с нами. «Что касается денег, то мне не требуется больше 100 000 долларов, да я и не знаю, как их использовать. Это только лишняя головная боль для меня, поскольку я не могу эти деньги свободно потратить, спрятать их куда-нибудь в кубышку или легко вложить в какое-нибудь дело без риска их обнаружения с пометкой «внимание — грязные деньги наркоторговли». Вероятно, в будущем я приобрету немного драгоценных камней для моих детей, а также, возможно, в качестве жеста доброй воли, когда придет время, вы воспользуетесь моими услугами в качестве приглашенного лектора. Ну и напоследок — мне нужен план побега на случай чрезвычайных обстоятельств (ничто не длится вечно)».

Письмо не оставляло сомнений в том, что мотивы сотрудничества «Источника» с нами носили чисто профессиональный характер. Он либо был неудовлетворен своей работой, либо она ему смертельно надоела. Явно распознаваемый менторский тон его письма наводил на мысли, что Хансен любит покрасоваться своим высоким профессиональным уровнем. В письме были дополнительные признаки того, что он сотрудник ФБР (более того, выявлялось, что он специализируется в области контрразведки). Что касается Южина, Моторина и Мартынова, то о них агент сообщал следующее: «Я не могу предоставить документально подтвержденные доказательства, поскольку сейчас это может вызвать подозрения. Тем не менее, мои сведения базируются на моем опыте работы и умении обобщать данные, к которым я имею доступ. Имена стали известны мне в рамках моих служебных обязанностей как одному из ограниченного числа сотрудников, которые имеют допуск к определенной категории информации. Существуют вполне обоснованные возможности задавать некоторые конкретные вопросы. На этих ребят были потрачены серьезные деньги. Один из них прятал деньги в сумку с двойным дном, когда уезжал в отпуск домой». В конце письма «Источник» сообщил некоторые детали новых технических средств для прослушивания, разработанных в Агентстве национальной безопасности США.

Хотя агент отверг все наши предложения по работе с ним, мы ничего не имели против того, что он сам будет определять правила работы с ним. С этим можно было смириться, несмотря на несколько уязвленную гордость, осознавая главное: нам опять несказанно повезло!

4

В сентябре 1987 года Дэвид Мейджор покинул пост директора контрразведывательных программ Совета национальной безопасности при президенте США. На следующий год он вернулся в штаб-квартиру ФБР, которая располагалась в центре Вашингтона в громадном, из цельного железобетона, здании современного дизайна, похожим, как ни странно, на «излишества» советской архитектуры последних лет. В качестве заместителя руководителя управления С-13 ФБР Мейджор, помимо других обязанностей, отвечал за вопросы стратегического и оперативного анализа, разработки политики и бюджета Бюро, а также контрразведывательной подготовки сотрудников.

Роберт Хансен, являвшийся заместителем начальника одного из подразделений С-13, которое занималось анализом деятельности советской разведки на территории США, был первым, кто приветствовал Мейджора, когда тот вышел на работу. Мейджор знал Хансена раньше по предыдущим делам и считал его довольно необычным сотрудником ФБР. Он отмечал несколько странное поведение Хансена, когда тот тихо входил в комнату и спокойно ждал, когда его заметят. Он часто говорил шепотом, что Мейджор относил к несколько преувеличенному вниманию своего подчиненного к вопросам безопасности. Хансен любил пересказывать сплетни и шуточки внутренней жизни Бюро, после сам подсмеиваясь над ними. Как потом скажет Мейджор, Хансен был «веселым парнем». Он никогда не хотел говорить о женщинах, спорте или на другие стандартные темы, которые обычно обсуждаются в коридорах и кафетериях сотрудниками Бюро. Мейджор никогда не видел Хансена в спортзале — этом культовом месте поддержания хорошей физической формы офицеров ФБР. Здесь чаще, чем где-либо в другом месте, в неформальных разговорах между коллегами иногда начинались или завершались серьезные оперативные операции ФБР. Правда, у Хансена тоже был свой шкафчик для одежды и спортивных принадлежностей, но он всегда пустовал. В отличие от подавляющего числа офицеров Бюро, он никогда не носил с собой положенного ему пистолета.

Мейджор любил надевать каждый день новый галстук и иногда вместе с коллегами подшучивал по поводу вкуса каждого к этому виду одежды джентльмена. «Послушай, Боб, я никогда не подозревал, что твои галстуки могут выглядеть как пучок петрушки на шее. Откуда ты их выкапываешь?»

«У меня шестеро детей». Его подчиненный, предпочитавший консервативный стиль одежды, обычно носил костюмы черного цвета, по покрою напоминавшие униформу героев знаменитого голливудского фильма 50-х годов «Сотрудник ФБР». По мнению Мейджора, спокойный, державший, как всякий интроверт, все в себе Хансен больше походил на типичного сотрудника Агентства национальной безопасности — чудаковатого «гения», но с задатками разведчика-профессионала. Мейджор, тем не менее, знал, что его сотрудник умный и способный работник, стремящийся повысить эффективность деятельности ФБР. Меньше всего он был похож на человека, который мог стать агентом русских. А еще Хансен не терпел дураков и не мог уживаться с дураками. Он часто жаловался Мейджору по поводу непродуманной кадровой политики в Бюро, и тот вынужден был себе признаться, что в оценках своих коллег Хансен часто бывал прав.

После разоблачения Хансена многие из его бывших коллег не могли объяснить, как он мог эффективно работать одновременно и на ФБР, и против него. Для Мейджора это не было загадкой. Он понимал, что Хансен хотел быть и считал себя великим магом — волшебником, который запросто мог позволить себе получать и предлагать разведывательную информацию каледой из двух сторон, разделенных рубежами холодной войны. Он имел все воз-молшости это делать, поскольку читал практически все, что приходило с «той» стороны. Являясь руководителем группы анализа, он получал копию каждого документа, добываемого спецслужбами США. «Он был, как соединительная труба, — подумал Мейджор после ареста Хансена. — К нему практически все входило, и все от него выходило». Хансен занимал достаточно высокую должность, чтобы иметь широкий доступ к информации ФБР, и одновременно, будучи заместителем, а не начальником своего подразделения, мог, не имея права на получение некоторых документов, просто их читать.

Как правило, он сторонился внутрислужебных споров и разборок. Однажды Хансен появился в кабинете Мейджора, и тот понял, что сейчас услышит что-то интересное.

— Вы знаете, почему ФБР никак не может одолеть русских? — спросил Хансен.

— Ну и почему же, Боб?

— Потому что Бюро не использует метод «петля OODA»[1].

— Да, пилоты знают об этом, — продолжал Хансен. — Если вы совершенствуете свое воздушное мастерство в школе высшего пилотажа, инструкторы вдалбливают вам в голову, что вы должны видеть обстановку вокруг и реагировать гораздо быстрее, чем тот парень, который вас преследует. Если это вам удается, вы можете быстрее сделать маневр, очутиться сзади и его сбить. Асы понимают, что умение видеть все вокруг, оценивать и быстро реагировать позволяет стать победителем. ФБР — слишком бюрократическая структура. Прежде чем принять какое-либо решение, мы долго что-то изучаем, собираем совещания и т. п. Мы просто погрязли в консультациях, спорах, оценках и пр. Если бы Бюро могло быстро анализировать возникающие ситуации и быстро принимать соответствующие решения, мы могли бы одержать верх над КГБ.

Мейджор подумал, что Хансен прав. Штаб-квартира Бюро представляла собой гигантский бюрократический аппарат. Позже он понял, что Хансен не просто теоретизировал, а высказывал здравые мысли на основе собственного опыта работы. Когда Мейджор ознакомился с материалами судебного разбирательства дела Хансена, он убедился, как быстро — в зависимости от обстоятельств — менял оперативную тактику его бывший подчиненный, то есть делал как раз то, в чем когда-то убеждал Мейджора.

В большинстве разведывательных операций контрразведка обращает основное внимание на свой объект — сотрудника разведки противника, о котором кое-что знает и которого реально видит, а не на агента, с которым тот работает и о котором контрразведчикам в подавляющих случаях пока ничего не известно. Поэтому с точки зрения оптимальных условий безопасности всегда имеет смысл снижать активность разведчика и увеличивать активность агента. Именно это всегда пытался делать Хансен, работая с советской разведкой. Агент использовал метод OODA на практике, каждый раз проверяя ФБР на этом, мы же просто следовали его тактике. Мейджор с сожалением признался себе, что было практически невозможно внедрить этот метод в практику работы такого бюрократического монстра, каким является ФБР. «Но в конце концов Хансену удалось нас убедить».

5

Работать с агентом, о котором тебе практически ничего не известно, — такое самым лучшим вариантом не назовешь. Хотелось бы знать об «Источнике» как можно больше, это в равной степени относилось ко всем агентам. Переусердствовать в этом было нельзя из-за опасности скомпрометировать его нашими усилиями, и, естественно, никто не собирался рисковать ценной информацией, которую мы получали от агента. Поэтому резидентура начала понемногу и спокойно собирать о Хансене любые сведения физического характера, которые могли бы в итоге привести нас к нему. Несмотря на всю осторожность по обеспечению безопасности агента, нам удалось получить и сохранить два вещественных доказательства, которые пятнадцать лет спустя все-таки помогли установить его личность: записанный на пленку разговор с ним по телефону и пластиковый пакет, который он использовал для передачи нам секретных документов, где удалось обнаружить отпечатки его пальцев. Эти вещи хранились в Ясенево вместе с оперативным делом на агента.

Но все это было сделано гораздо позже. В данный момент для меня было более чем достаточно работать сразу с двумя столь ценными для советской разведки агентами. Содействуя проникновению в самую гущу контрразведывательных операций нашего «главного противника» в лице ЦРУ и ФБР, мы считали своей основной задачей — повторю это еще и еще — обеспечение безопасности источника и создание нормальных условий для его работы. Поэтому, когда Фефелов, действуя в соответствии с полученными от «Источника» инструкциями, 3 марта 1986 года заложил для него тайник «парк», я был сильно встревожен, узнав, что агент почему-то не изъял находившееся в тайнике вложение.

Подобного рода осложнения в разведке случаются довольно часто. Малейшее подозрение опасности заставляло агентов пропускать даты назначенных встреч или тайниковые операции. Эймс даже приобрел «известность» частыми невыходами на запланированные встречи. Хотя я мог только надеяться, что такая же причина имеет место и в случае с «Источником», у меня не было твердой уверенности, что мы не потеряем одного из двух наших суперагентов. Мы ждали обговоренного с агентом сигнала. За днями следовали недели, за ними — месяцы, но Хансен молчал. В итоге я должен был признать очевидную возможность, что он решил прекратить сотрудничество с нами, хотелось надеяться — на время, либо он попал под подозрение или даже был арестован. Мне ничего не оставалось делать, как только ждать.

В конце июня, почти восемь месяцев спустя после последней операции с ним, «Источник» прислал Дегтярю письмо. Я вздохнул с облегчением. В письме Хансена сказано следующее: «Прошу извинить меня за долгий перерыв в нашей связи. Я хотел удостовериться, существуют ли основания для моего беспокойства. Причиной был один прочитанный мною документ. Когда ФБР смогло допросить Виктора Гундарева, ему был задан вопрос: знает ли он Виктора Черкашина? Меня этот вопрос насторожил».

Виктор Гундарев был сотрудником линии «КР» в нашей афинской резидентуре, который сбежал к американцам 14 февраля 1986 года. Мы с ним не были знакомы, и я не мог вообразить, что побудило ФБР задать такой вопрос, кроме как стандартная практика контрразведки собрать как можно больше информации об интересующем ее лице.

Далее агент продолжал: «Я не обнаружил никаких признаков, указывающих, что Виктор Черкашин имеет на связи важного агента, и поэтому пришел к заключению, что это была обычная практика, когда мое начальство периодически выходит из спячки, чтобы дежурным образом справиться, а что там делают руководители вашингтонской резидентуры. Правда, этот эпизод все же вынуждает меня спросить, имеет ли возможность ФБР отслеживать ваши денежные потоки, то есть, например, узнать, получал ли Виктор Черкашин большую сумму денег для агента? Мне лично не известно, что такое возможно, но я могу и не знать обо всех источниках получения подобной информации».

Затем «Источник» сообщил, что если мы намерены продолжать с ним работать, то должны в следующем месяце поместить объявление в газету «Вашингтон таймс». Он позвонит по телефону, номер которого будет указан в нашем объявлении, и назовет другой номер, по которому надо перезвонить, предварительно набрав цифру 212 (код Нью-Йорка). Этот звонок должен последовать через час с момента его звонка. В конце письма стояла подпись — Рамон. Если контакт произойдет, как предлагал Хансен, это будет первый случай «живой» связи с агентом, отличающийся от используемого им ранее обмена письменными сообщениями. Мне было важно собрать о нем как молено больше данных, что означало необходимость записать на пленку весь ожидаемый с ним разговор по телефону.

Мы начали готовить для агента передачу. Она включала деньги в сумме 10 000 долларов. Мы все еще не теряли надежды начать контролировать его действия, не вызывая этим его недовольства. Хотя «Источник» ранее наотрез отверг нашу инициативу, мы, тем не менее, опять предложили ему воспользоваться двумя тайниками, подобранными резидентурой. В своем письме мы также сообщили агенту информацию, позволяющую ему в случае необходимости вступить в контакт с советской разведкой в Вене.

В течение обозначенных «Источником» четырех последовательных дней в июне мы поместили в газете «Вашингтон таймс» точный текст его объявления: «DODGE-71, DIPLOMAT, NEEDS ENGINE WORK, $ 1000. Phone (703) 451-9780 (CALL NEXT Mon., Wed., Fri. 1 p.m.)»[2].

Мы дали номер телефона-автомата, находящегося около торгового центра в пригороде Вашингтона, в штате Вирджиния. Он был недалеко от тайника «парк», что облегчило бы операцию по его закладке, как только нам удастся возобновить связь с агентом. В следующий понедельник в назначенное время изрядно вспотевший Фефелов сидел в телефонной будке. Наконец раздался звонок. Оперработник поднял трубку и услышал четкий и ровный голос, в точности воспроизводивший текст, который должен был сказать «Источник»: «Здравствуйте, меня зовут Рамон. Я звоню насчет машины, объявление о продаже которой Вы дали в газете “Таймс”».

Ответ Фефелова был таким же точным: «Извините, но хозяина машины сейчас здесь нет. Можете ли Вы оставить ваш номер?»

Агент сообщил номер и повесил трубку. Затем Фефелов заложил приготовленный «Источнику» пакет с деньгами и нашим письмом в тайник «парк», после чего перезвонил агенту по полученному номеру и сообщил о том, что им было сделано. Поскольку Хансен находился в Нью-Йорке, ему потребуется не меньше суток, чтобы изъять вложение. Нам оставалось только одно — ждать.

Прошло две недели — ничего! Затем Дегтярь получил очередное письмо. Мы были неприятно удивлены, прочитав, что «Источник» не нашел предназначавшегося ему пакета. Агент далее нас информировал, что через десять дней он перезвонит по тому же телефону-автомату в торговом центре в обговоренное ранее время. Это было тревожно. Если ФБР каким-то образом обнаружило пакет с деньгами и наше письмо, мы теперь были бессильны что-либо сделать. Само собой разумеется, что пропажа письма была чрезвычайным происшествием. Второй раз подряд появилось опасение, что агент мог быть раскрыт.

А тем временем Фефелов, сопровождаемый (в рамках осуществления за ним контрнаблюдения) всеми сотрудниками линии «КР», которых мы смогли собрать, на всех парах мчался к тайнику. Когда он вернулся, мы вздохнули с облегчением: пакет был найден — правда, в другом углу пешеходного мостика. Опытный агент не стал долго задерживаться, чтоб заниматься его поисками. Ошибка могла угробить всю нашу работу; к счастью, все кончилось благополучно.

Когда «Источник» позвонил 18 августа — в один из трех запасных дней, о которых он нам сообщил в своем письме, — Фефелов уже был на месте. Это был наш первый — живой оперативный — разговор с агентом. В последующие дни мы раз за разом прослушивали сделанную запись беседы, стараясь что-то уловить, что помогло бы разгадать его личность и характер.

Голос «Источника» был приглушенным. Фефелов объяснил, что случилось: «Автомашина все еще свободна для Вас и, как мы с Вами в прошлый раз договорились, я подготовил все необходимые бумаги и оставил их на том же столе. Вы их, очевидно, не смогли найти, поскольку я положил их на другой угол стола».

— Я понял, — голос «Источника» был раздраженным.

— Пожалуйста, не волнуйтесь. Все в порядке. — Фефелов старался говорить как можно спокойнее. — Бумаги сейчас у меня.

— Это хорошо.

— Я думаю, с учетом этих обстоятельств нет смысла что-нибудь менять относительно места и времени. Наша фирма надежная, и мы готовы дать Вам существенную скидку, которую мы учтем в документах. Ну, теперь о дате встречи. Предлагаю увидеться не откладывая, например 13 февраля в час дня. Хорошо? Итак, повторяю — 13 февраля.

Вообще-то это звучало странно: встретиться «не откладывая» — через шесть месяцев! Такая договоренность покажется подозрительной любому, кто может это услышать. Однако, как и сам агент, который, в общем-то, рисковал, выбрав почту США в качестве канала связи с нами, на такой же риск пошли и мы, понимая, что реальные шансы для ФБР подслушать этот разговор чрезвычайно малы.

Агент не понял, что было довольно странно, учитывая высокий уровень его профессионализма.

— 2 февраля? — переспросил он.

— Тринадцатого, — повторил Фефелов. — Один, три.

— Один, три?

— Да, тринадцатого, в час дня, — еще раз сказал оперработник.

— Подождите, я должен посмотреть, свободен ли я.

Фефелов ждал. В трубке было слышно, как «Источник» шептал:

«Шесть… шесть» — прибавляя, как было обусловлено, цифру «6», чтобы точно определить день и время операции — то есть в 7 утра на следующий день.

Фефелов стал нервничать.

— Алло! Все нормально?

Трубка продолжала молчать, пока наконец агент не подал голос.

— Да, я в этот день свободен.

— Ну и прекрасно. Мы подтвердим горизонтальной полоской, что бумаги будут в том же месте, как это было в первый раз.

— Очень хорошо.

— После того, как Вы получите бумаги, Вы пошлете письмо с подтверждением этого и подпишитесь, как обычно. Хорошо?

— Отлично!

Голос агента звучал более уверенно, но Фефелов все же сомневался, что тот все правильно понял.

— Надеюсь, Вы помните адрес, — сказал он, хотя именно «Источник» предложил это место для тайниковой операции. — Вы все поняли?

— Думаю, все будет нормально и большое Вам спасибо.

Оперработник немного успокоился. Он передал агенту все, о чем его просили.

— Не стоит. Все хорошо, — сказал он, говоря уже вслух как «Источнику», так и себе. — Для нас обоих. Мои наилучшие пожелания, сэр.

— До свидания, — с сильным акцентом по-русски ответил Хансен.

Появившиеся уверенные ноты в его голосе давали основание считать, что его личность начинает приобретать более ясные очертания. Подобно многим другим «инициативникам», «Источник», очевидно, был не очень уверенным в себе человеком. Но, как и другие, стараясь скрыть это от окружающих, он пытался показывать, что уверен во всем, что делает. Судя по его поведению, манере разговора, а также исходя из опыта работы с американцами, можно было предположить, что Хансен родом из штатов Среднего Запада США.

После телефонного разговора с «Источником» Фефелов положил в тайник подготовленный пакет. Через несколько дней Дегтярь привез в резидентуру записку, в которой от руки был следующий текст: «Получил 10 000 долларов. Рамон».

6

Вскоре я вернулся в Советский Союз, но «Источник» продолжал работать с нами, правда, с большими перерывами: первый — после моего отъезда из США и второй — после развала СССР, вплоть до своего ареста в феврале 2001 года. Его схватили вечером через несколько минут после того, как он заложил тайник, находившийся под пешеходным мостиком через небольшой ручей Волчий капкан в парке «Фокстон», недалеко от его дома в предместье Вашингтона Vienna, штат Вирджиния. Сотрудники ФБР также обнаружили 50 000 долларов, оставленных ему в другом месте российской Службой внешней разведки — преемницей Первого главного управления КГБ СССР. Приговоренный к пожизненному заключению без права на помилование, Хансен содержится в максимально жестких условиях — в одиночной камере под землей, лишенный возможности кого-либо видеть или что-либо читать. Я впервые узнал его имя из новостей несколько дней спустя после его ареста.

Впоследствии в американской прессе сообщалось, что ПГУ и СВР выплатили агенту в общей сложности около 600 000 долларов, дали драгоценности и часы «Ролекс». Из указанной суммы 60 000 долларов были переданы ему через тайник «парк». Центром также было принято решение положить в московском банке на его имя еще 800 000 долларов.

За все время работы с нами Хансен ни разу не проверялся на полиграфе. Как часть сделки со стороной обвинения, осуществленной его адвокатом Плато Кэчерисом, он теперь должен был подвергнуться такой процедуре, чтобы определить степень правдивости его показаний суду. Его жена Бонни получила, как вдова, право на ежегодную пенсию в сумме 38 000 долларов.

Есть и другие цифры. Информация, переданная Хансеном за время его сотрудничества с нами, оценивается в миллиарды долларов. КГБ, а затем и СВР получили от агента тысячи документов, значительное количество из которых было на 27 дискетах, переписанных с компьютерных серверов ФБР. Сообщенные Хансеном разведданные помогли нам раскрыть ряд дорогостоящих и технически совершенных программ Агентства национальной безопасности США по перехвату и подслушиванию, из которых самой шокирующей для нас явился туннель под жилым комплексом посольства около Висконсин-авеню, сооруженный АНБ с помощью ФБР. Туннель был образцом электронного чуда, «напичканным под завязку» самой совершенной аппаратурой, позволявшей американцам прослушивать разговоры, ведущиеся на территории и в здании комплекса. Для постройки туннеля были использованы специальные конструкционные материалы, хорошо проводящие звук. По просьбе ФБР они были применены американскими фирмами-подрядчиками, участвовавшими в строительстве комплекса. Стоимость этого проекта оценивается в сумму около 1 млрд долларов!

Эймса называют самым «смертельным» шпионом, поскольку он выдал «живую» агентурную сеть ЦРУ и многие из тех, кто входил в нее, были приговорены к смертной казни. Но Хансен был более ценен не из-за этого, поскольку передаваемая им информация касалась деятельности всего разведывательного сообщества Соединенных Штатов. Мы получили от него документы о национальной программе США «Masint» (Measurement and Signature Intelligence), позволившие узнать существенные сведения о техническом оснащении американских спутников-шпионов. Благодаря ему удалось также понять, как США перехватывают данные со спутников других стран, включая СССР. Хансен сообщил нам важные сведения об организации работы правительства США в чрезвычайных ситуациях, например в период возможного ядерного конфликта. Предусматриваемые меры включают, в частности, быструю установку места нахождения президента и членов кабинета, а также их эвакуацию в специально подготовленные командные центры, расположенные в хорошо защищенных подземных бункерах.

Среди переданной агентом информации были сведения о масштабах усилий ФБР по вербовке агентов-двойников. Он снабжал нас документами, показывавшими, что известно ФБР о вербовочных операциях КГБ против ЦРУ, а также о работе советской разведки по добыче секретов США в области ядерного оружия. Мы также получали от Хансена материалы аналитических разработок ЦРУ и ФБР о деятельности КГБ, о бюджетных ассигнованиях Бюро на проведение контрразведывательных операций и др.

Среди раскрытых агентом операций ФБР были сведения о проводимом Бюро расследовании в отношении Феликса Блоха, директора отдела Канады и стран Европы Госдепартамента США. Блох в 1989 году попал под подозрение в шпионаже в пользу СССР после того, как получил телефонный звонок от работавшего в США нашего разведчика-нелегала Рейно Гикмана, которого выследило ЦРУ.

Когда через некоторое время Блох прилетел в Париж, французская контрразведка зафиксировала 14 мая 1989 года его встречу с Гикманом в отеле «Meurice»; спустя две недели их вместе видели в Брюсселе.

Хансену не нравился Блох, которого многие считали жестким и заносчивым. В одном из своих агентурных донесений он назвал госдеповца «комплексующим сукиным сыном». Однако, желая как-то защитить Гикмана, он дал нам знать о предпринятом Бюро расследовании в отношении этих двух лиц. Будучи нами предупрежден, Гикман вскоре покинул США, а затем оказался в Москве. Блох по каким-то причинам оставался определенное время неосведомленным о предпринятом по его делу разбирательстве ФБР.

Однажды утром в конце июня Блоху позвонил человек, назвавшийся Фердинандом Полем. Он сказал, что звонит по просьбе «Пьера, который в ближайшее время не сможет увидеть Блоха».

— Он заболел, — продолжил незнакомец, который затем добавил, что «подозревается заразное заболевание».

— Я беспокоюсь о Вас, — сказал звонивший перед тем, как повесить трубку. — Вы должны о себе теперь позаботиться.

Блох наконец понял, что ему угрожает опасность. «Пьером» назывался его оперативный контакт — Гикман.

Этот телефонный разговор был записан ФБР. Поняв, что о расследовании ему стало известно, чиновника в тот же день доставили в штаб-квартиру Бюро для допроса. Блох ни в чем не признался и на следующий день, как обычно, пришел на работу. После того, как его начали донимать и преследовать — сначала сотрудники ФБР, а затем, когда произошли «утечки», американская пресса, — он уволился из Государственного департамента США. В ходе расследования дела Блоха ФБР удалось установить, что дипломат «увлекался» нетрадиционными видами секса, а также что в период служебной загранкомандировки в качестве заместителя главы американской делегации в Вене он оплачивал услуги проститутки. Однако Бюро не удалось собрать достаточного количества улик против Блоха, чтобы его арестовать, и ему так и не было предъявлено никаких обвинений.

Я никогда не встречал Роберта Хансена и, хотя догадывался, что он работал в службе контрразведки ФБР, ничего не знал о нем до февраля 2001 года. Благодаря коллективным усилиям средств массовой информации американской публике был представлен человек, по своим характеристикам резко отличавшийся от того, с кем я имел дело. Я знал, что ФБР будет сознательно акцентировать негативные моменты его биографии и поведения, замалчивая положительные стороны личности Хансена. Типичным в этом отношении был доклад о его шпионской деятельности, подготовленный Министерством юстиции США, в котором Хансен характеризовался как ограниченный и посредственный оперработник.

Будучи ребенком, он испытывал жесткое и отчужденное отношение к себе со стороны отца — офицера полиции. В своем письме-донесении в СВР в марте 2000 года он, в частности, сообщал, что на него большое влияние оказала книга Кима Филби «Моя молчаливая война», в которой тот описывал историю своего сотрудничества с советской разведкой. Хансену было 24 года, когда книга была впервые опубликована в США (в 1968 году).

Хансен жил в спартанских условиях, носил дешевую одежду, несмотря на получаемые от нас деньги. По слухам, он критиковал коммунизм как общество безбожников и выступал против марксистских агитаторов, действовавших в США. По мнению Дэвида Мейджора, это частично объясняло успех его шпионской карьеры: он смог естественным образом разделить свою жизнь на непересекающиеся сектора — шпионя в пользу КГБ и одновременно (по крайней мере внешне) оставаясь набожным, преданным и строгим отцом шестерых детей.

Среди причин, побудивших Хансена принять решение предать страну и стать агентом КГБ, называют желание считаться в его окружении активным и опытным офицером контрразведки ФБР, а не кабинетным служащим-аналитиком, каковым его видели коллеги по работе. В ФБР Хансена за спиной называли «гробовщиком» за его черные костюмы и отсутствие чувства юмора. В кулуарах Бюро о нем шептались как о женоненавистнике. Ходили слухи, что он поощрял своего друга детства Джека Хошойра наблюдать за его любовными утехами с женой Бонни с помощью спрятанной в спальне видеокамеры. В Интернете Хансен помещал эротические истории о Бонни, иногда даже не скрывая своего имени и электронного адреса. Он водил дружбу с Присциллой Гейли, танцовщицей в стрип-клубе, с которой познакомился в 1990 году в одном из вашингтонских баров.

Считая своей миссией наставить Гейли на путь истинный, Хансен передал ей десятки тысяч долларов, полученных за работу с нами. Он покупал ей драгоценности и подержанные «Мерседесы». Однако Хансен не имел с Присциллой сексуальных отношений. Спустя два года они расстались, и она уехала на родину — в город Колумбус, штат Огайо, где пристрастилась к кокаину. Разозленный большими счетами на кредитной карточке «Америкен экспресс», которую он раньше подарил мисс Гейли, Хансен приехал в Колумбус, устроил скандал и отобрал у нее карточку. Когда позднее Присцилла была арестована в связи со злоупотреблением наркотиками и позвонила Хансену с просьбой о помощи, он повесил трубку.

У Хансена были некоторые проблемы и на службе. Однажды он «влез» в одну из вычислительных систем ФБР и скачал оперативный файл с компьютера Рея Мишлокка, начальника русского отдела ФБР. Агент объяснил, что он сделал это сознательно, чтобы продемонстрировать уязвимость компьютерной сети Бюро. В 1993 году он был отстранен на пять дней от работы без сохранения денежного содержания, когда молодая машинистка по имени Кимберли Лихтенберг пожаловалась, что Хансен буквально напал на нее, когда она возвращалась с одного служебного совещания. Если верить девушке, Хансен приказал ей вернуться. Когда она отказалась, он схватил ее сзади и швырнул на пол. Установить, что в действительности произошло между ними, не удалось.

Читая все эти газетные истории о личной жизни Хансена, я поймал себя на мысли, что все это мне крайне неинтересно. Меня не волновали его семейные тайны и приключения, я глубоко переживал потерю блистательного агента.

7

Роберт Хансен был не только самым последним человеком, который, как считал Дэвид Мейджор, может предать свою страну. Он был также, по мнению Мейджора, совсем не похож на человека, который приглашал своего друга посмотреть, как он занимается любовью со своей женой. Другие сотрудники ФБР, хорошо знавшие Хансена, также говорили Мейджору, что они никогда не подозревали, что он мог этим заниматься. Но когда все эти эпизоды личной жизни «Источника» стали после его ареста известны, Мейджор понял, что его публичная и личная жизни отражали стиль его шпионской деятельности — они были четко отделены и не соприкасались друг с другом. Мейджор разделяет точку зрения Пола Редмонда (ЦРУ), что, начав сотрудничать с советской разведкой, Хансен не менял своего «внешнего» облика. Доктор Джекил просто превращался в доктора Хайда[3], выпуская на волю всех дремавших внутри демонов со всеми невообразимыми последствиями.

На службе Хансен считался первоклассным вспомогательным агентом — «агентом поддержки». Всегда находясь на заднем плане, он никогда не был лидером, поскольку не обладал качествами, необходимыми для работы с людьми. Таким же образом он вел себя и в общественной жизни. Жена Мейджора говорила, что Хансен не был сексуально привлекательным. На него не обращали внимания на вечеринках. Эта роль хорошо удавалась его жене, которую многие считали похожей на киноактрису Натали Вуд.

Красивая и сдержанная в своих чувствах женщина, она никогда не говорила о работе, только о религии и своей семье. Хансен был на заднем плане, купаясь в лучах внимания к жене, что часто провоцировало вопросы его знакомых: «А что общего у этого типа с такой красавицей?»

Мейджор придерживается мнения, что Хансен шпионил не ради денег или по каким-то идеологическим причинам, а потому, что стремился доказать самому себе, что он что-то может и в чем-то может быть хозяином положения, — это наводило на сравнение с Дартом Бейдером, злодеем знаменитой космической саги 70-х годов «Звездные войны».

8

Стоит опять напомнить, что ни Эймс, ни Хансен не были раскрыты в итоге усилий ЦРУ и ФБР. Когда американцам стало очевидно, что постсоветская Служба внешней разведки России просто не могла получить от Эймса сведения о состоянии расследования ФБР дела Блоха и другую разведывательную информацию, Бюро бросило более шестидесяти сотрудников своего вашингтонского отделения на поиски «крота» в штаб-квартире ФБР. Поиск продолжался весь период 90-х годов. В 1996 году был арестован офицер контрразведки Эрл Пите по обвинению в сотрудничестве с ПГУ и СВР с 1987 по 1992 год. Его приговорили к 27 годам тюремного заключения. Однако вскоре стало очевидным, что относительно легковесный вклад Питса в шпионскую копилку русских не мог объяснить серьезных потерь спецслужб США.

По мнению американского писателя Рональда Кесслера, имеющего хорошие связи в правительственных кругах США, ЦРУ обнаружило Эймса после получения о нем сведений от своего агента — ушедшего в отставку высокопоставленного сотрудника СВР, ранее сбежавшего из России за границу. Его оперативный псевдоним был «Avenger» («Мститель»), После выдачи Эймса «Эвенджер» помог сотрудникам ЦРУ установить контакт с другим бывшим старшим офицером ПГУ. Тот в ноябре 2000 года преподнес ЦРУ поистине царский подарок — копию оперативного дела ПГУ — СВР на Хансена. Кесслер пишет, что этот второй агент, тоже сбежавший из России, получил за это от американцев 1 млн долларов. Не будет ошибкой предположить, что эти два человека сейчас находятся под надежной охраной ФБР.

Украденное из архива ПГУ оперативное дело Хансена содержит документы, датированные 1985–1991 годами. Это указывает, что документы, возможно, были получены в период 1992–1993 годов (а может, и позднее), в смутное время реорганизации всей системы КГБ после развала Советского Союза. Среди полученных ФБР материалов находились письма Хансена и черный пластиковый мешок для мусора, использованный агентом для сохранности материалов, передаваемых им через тайник, — как раз тот, который мы сохранили с целью установления его личности. Там также была и магнитофонная лента с записью телефонного разговора Хансена с Фефеловым, когда агент не нашел заложенного для него тайника. Короче говоря, дело агента содержало всю информацию о нем, за исключением его фамилии, которую мы, естественно, не знали.

Я не могу назвать имена предателей, выдавших Эймса и Хансена. Не являясь сотрудником СВР, я не видел каких-либо исчерпывающих доказательств, устанавливающих их личности. Но их выявление не было бы трудным делом. Ценная агентура разведки вроде Эймса и Хансена была известна очень ограниченному кругу сотрудников ПГУ — СВР. Допуск к их делам строго контролировался. Вещественные доказательства, вроде черного пластикового мешка, хранились в специальных контейнерах. Оперативное дело Хансена могло быть взято из архива разведки только по распоряжению человека, непосредственно связанного с работой с агентом. К материалам о Хансене могли иметь доступ только сотрудники не ниже уровня начальников некоторых подразделений главка, включая Управление внешней контрразведки, а также их заместители. Все эти люди — в России. Некоторые из них уже в отставке, некоторые умерли.

Что касается Эймса, число офицеров разведки, знавших, что он является нашим агентом, оценивается не больше чем в 5–7 человек. В реальности цифра может достигнуть 20. Среди этих людей в 1985 году, когда я работал с агентом, были председатель КГБ В. Чебриков, начальник ПГУ В. Крючков и его заместитель В. Кир-пиченко, а также начальник управления «К» ПГУ и два его заместителя, резидент в Вашингтоне С. Андросов, четыре шифровальщика в Центре и один в вашингтонской резидентуре.

В течение года к ним присоединился начальник американского отдела управления «К». (Каждый последующий руководитель внешней контрразведки главка должен был бы быть информирован о непрекращавшихся усилиях по выявлению американских шпионов в ПГУ.) Знали об Эймсе еще несколько человек, в частности Влад, общавшийся с агентом в Боготе и в Риме, а также ряд шифровальщиков главка, в разное время работавших в Центре или за границей.

Сотрудники разведки, стоявшие на более низких ступеньках служебной лестницы, знали об Эймсе гораздо меньше. Другие, например начальник отдела ВГУ Р. Красильников, подразделение которого осуществляло слежку и арест предателей, выданных Эймсом, имели допуск только к сообщенной агентом информации и не были осведомлены о ее источнике.

Сейчас не вызывает сомнения одно обстоятельство: «Эвенджер» не мог быть среди сотрудников разведки, работавших по делу Эймса или допущенных к нему. Он мог получить сведения об Эймсе лишь каким-то косвенным образом. Например, в то время как к оперативным делам с грифом «сов. секретно» официально имели допуск только руководители управлений ПГУ и их заместители, на практике их подчиненные также имели к ним доступ — часто незаконным образом (доставка дел, регистрация и т. п.). Если сотрудник главка, выдавший Эймса и приведший ФБР к Хансену, не был среди должностных лиц, имевших официальное право работать с документами на этих агентов, все из которых, как я упомянул выше, оставались в России, он, очевидно, находился среди таких подчиненных. И тем не менее, в конце концов вина за утечку сведений об Эймсе и Хансене все равно лежит на высшем эшелоне руководства разведки, потому что по закону они несут полную ответственность за действия своих подчиненных, работу которых они должны контролировать.

Приведенный в книге Кесслера оперативный псевдоним «Эвенджер» (по-русски «Мститель») выбран не случайно. Он должен вызывать ассоциации с человеком, который считает себя оскорбленным или обиженным и думает об отмщении. Поскольку этот человек работал в разведке после падения Советского Союза, его действия не объяснялись идеологическими причинами, как это обычно пытаются представить на Западе. Возможно, этот человек за что-то был наказан, понижен в должности, наконец — уволен, то есть с ним, по его мнению, обошлись несправедливо. Руководство СВР, возможно, знает, кто он, но, очевидно, ничего пока предпринять не может, потому что он остается вне пределов досягаемости.

Что касается выданных сведений из оперативного дела Хансена, ФБР сознательно пошло на решение признать, что они были получены от их агента. Предоставив суду материалы, доказывающие виновность Хансена, где среди прочего были ссылки на его дело, американцы, очевидно, хотели показать СВР степень их осведомленности о деятельности российской разведки и довольно нагло продемонстрировать, что в состоянии получать любую интересующую их информацию из самого сердца разведывательного сообщества России. Тем не менее, источник этих сведений напрямую не называется и всячески маскируется, например, путем приписывания части переданных в суд сведений неким бдительным соседям Хансена или доблестным офицерам ФБР, рывшимся в помойках около его дома. Служба внешней разведки также знает, кто украл оперативное дело Хансена. Как сказал тот же Мейджор, это была своего рода «охранная грамота» для кого-то, пытавшегося выжить на обломках рухнувшего СССР. Найти этого человека довольно просто — достаточно проверить, кто из очень небольшого числа бывших сотрудников СВР, имевших доступ к делу Хансена, выехал из страны в США в период с ноября 2000 года.

9

Россия пока так и не поймала людей, выдавших самых ценных ее агентов. А в Соединенных Штатах пока так и не был найден и арестован по крайней мере еще один агент советской разведки — находящийся в гуще ЦРУ или ФБР «крот», который причастен к серьезным потерям американцев в 1985 году. Другими словами, среди американских спецслужб продолжает жить и работать еще один Эймс или Хансен. В своей книге бывший начальник отдела СССР и стран Восточной Европы М. Бирден называет его «четвертым кротом» после трех арестованных: Эдварда Ли Говарда, Олдрича Эймса и Роберта Хансена. В качестве одного из доказательств Бирден ссылается на разоблачение Сергея Бохана — работавшего в Афинах полковника ГРУ, который сумел избежать ловушки КГБ и не дал заманить себя в Москву. Вместо этого он сбежал в США в мае 1985 года перед тем, как Эймс передал нам список американских агентов ЦРУ в структуре советских спецслужб. Бирден также указывает на дело Леонида Полищука — сотрудника ПГУ в Лагосе, которого удалось вернуть домой под «легендой» необходимости оформления купленной по его просьбе квартиры в Москве. В качестве третьего доказательства правдоподобия своей версии Бирден приводит арест и смертный приговор в 1984 году сотруднику управления «Т» ПГУ Владимиру Ветрову, агенту французской разведки (оперативный псевдоним «Farewell»), указывая, что информация о его предательстве не могла идти от Говарда: он просто не мог располагать сведениями о предателях — сотрудниках ПГУ, работавших в третьих странах. Не могли ее также дать ни Эймс, ни Хансен, которые начали с нами сотрудничать уже после казни Ветрова.

Вполне возможно, что американские оперативные источники, предавшие Эймса и Хансена, также сообщили ЦРУ и некоторые сведения о других советских или российских агентах, все еще работавших на территории США. Среди них наверняка есть и информация о «четвертом кроте». Верно и обратное: ЦРУ работало с агентами, которых нам не удалось раскрыть и обезвредить. А тем временем разведывательные службы обеих стран все эти годы после окончания холодной войны не прекращают своих усилий по приобретению новых агентурных возможностей.

Опыт работы в разведке в течение 40 лет убедил меня, что без помощи агентуры нельзя получить по-настоящему заслуживающей внимания информации. Несмотря на громадные расходы на контрразведывательное обеспечение, почти все выявленные агенты были раскрыты с помощью других агентов. Перефразируя русскую пословицу — «шпионы ловят шпионов». Если бы это было не так, если бы ЦРУ, например, смогло разработать специальные технические средства и методы, позволяющие эффективнее выявлять шпионов, агентура не была бы столь важным источником разведывательной информации, каковой она в настоящее время является. Исключения из этого правила, вроде раскрытия Олега Пеньковского, чрезвычайно редки. ЦРУ так и не нашло Эймса, когда в 80-х годах Управление активно занималось поиском внедренной в его среду агентуры противника. Он был пойман только в 1994 году, когда ситуация на театре оперативных действий США-СССР была относительно спокойной.

Как ФБР, так и ЦРУ заслуживают критики за неспособность своими силами поймать Эймса и Хансена. Частично это можно объяснить нежеланием обоих ведомств пойти на рискованные меры, упорно следуя правилу «не выносить сор из избы», а также убеждением, что внутри их структур просто по определению не могло быть сотрудников-предателей. Соответствующие сведения держатся в секрете якобы из-за того, что свободный доступ к ним может нанести ущерб сбору необходимой разведывательной информации и этим только поможет противнику.

Однако критикам подобного поведения спецслужб следует, тем не менее, помнить, что поимка даже не очень профессионального «крота» является невероятно трудным делом. Население Америки буквально было завалено памятками и советами, как выявлять признаки шпионской деятельности (например, соседа или коллеги по работе), но это было сделано уже после арестов Эймса и Хансена. Эймс же свободно покупал новые дома, машины, дорогую одежду, чего при всем желании он не мог себе позволить на зарплату сотрудника ЦРУ. Что же касается Хансена, то он оставлял видные «за версту» следы несанкционированного входа в базы данных ФБР, чтобы проверить наличие в отношении себя возможных признаков подозрительности или слежки. Однако, учитывая, что в реальной жизни мы ежедневно сталкиваемся с тысячами и тысячами обычных людей, которые вроде бы ведут себя странно или подозрительно, выявление из их числа по этим признакам агентов противника потребует гораздо больше времени, чем осуществление полета на Марс (если это вообще возможно). «Мстители», подобные «Эвенджеру», были и будут в России, Соединенных Штатах и в других странах. Пока в мире существуют человеческие слабости — жажда денег или славы, злоба, ревность и т. п., до тех пор не переведутся шпионы и агенты. И пока в мире будут действовать разведывательные службы, до тех пор не иссякнет искушение узнать, что замышляют или знают их коллеги в стане противника.

Глава X

Последние годы КГБ

1

В конце июля 1986 года Эймс покинул Вашингтон, направляясь в командировку в Италию. Я передал все дела моему сменщику и после более чем шестилетнего пребывания в Вашингтоне, превысившего почти на два года мою запланированную командировку, вместе с семьей вернулся в Москву. Это незапланированное время пребывания в США превратило в общем вполне удовлетворительный отрезок жизни в самые невероятные события моей оперативной деятельности. Когда самолет Аэрофлота оторвался от взлетной полосы даллесовского аэропорта, я понял, что эта была последняя загранкомандировка в моей карьере разведчика.

Оперативные успехи советской разведки, достижению которых я в меру своих сил и способностей старался содействовать, бесспорно, сделали нас победителями в битве спецслужб двух стран в самый «горячий» период холодной войны. Хотя американцы чувствовали, что в их спецслужбах происходит что-то неладное, невозможность разобраться в ситуации вызывала их растущее беспокойство. Через два месяца Горбачев в Рейкьявике (Исландия) встретится с Рейганом, пытаясь договориться с Соединенными Штатами о сокращении ядерной гонки. Результаты саммита мировой общественностью будут оценены негативно после того, как американский президент не согласился на предложение советской стороны прекратить инициированную им программу развертывания ракетно-ядерного оружия в космосе («звездные войны») и по сути этим сорвал переговоры.

Но если и не было явных признаков потепления атмосферы холодной войны, это не означало, что в мире ничего не меняется. Горбачев стал активно продолжать начатую Юрием Андроповым кампанию по борьбе с коррупцией в сфере экономики страны, последовала волна увольнений и даже арестов ряда крупных чиновников и партийных функционеров. Когда произошла страшная катастрофа на Чернобыльской атомной электростанции, Горбачев предпочел публично в этом признаться, а не скрывать случившееся, как это обычно раньше делалось в СССР. Правда, чтобы сделать такой шаг, советскому руководству потребовалось несколько дней; такое решение провозгласило миру о начале в Советском Союзе эпохи открытости.

Отношения между советским лидером и американским президентом вскоре заметно улучшились, во многом благодаря премьер-министру Великобритании Маргарет Тэтчер, заявившей, что Горбачев является человеком, с которым можно «иметь дело». И тем не менее потепление отношений в мире происходило на фоне продолжавшегося противоборства спецслужб двух лагерей.

В мае 1985 года, вскоре после ареста Джона Уокера, Рейган, который считал активизацию усилий против действий советских разведслужб на американской территории неотъемлемой частью политики США на победу в холодной войне, объявил о намерении правительства выслать из страны 25 советских граждан — сотрудников ООН. В сентябре 1986 года они покинули США в рамках проведенной американскими спецслужбами операции «Famish». Среди высланных был и Василий Федоров, запланированный Центром сменить меня в качестве заместителя резидента по линии «КР» вашингтонской резидентуры. Американцы были крайне раздражены числом сотрудников советской разведки, работавших в Вашингтоне, Нью-Йорке и Сан-Франциско, утверждая, что у них просто не хватает сотрудников ФБР, чтобы контролировать их действия.

Мы не собирались «проглотить» эту акцию американской стороны. В конце октября МИД СССР объявил о высылке из страны пяти установленных сотрудников ЦРУ. Спустя пять дней Госдепартамент объявил «персона нон грата» 55 сотрудников советских загранучреждений на территории США. Советская сторона опять ответила, убрав из посольства США всех советских граждан — технических работников посольства. Это практически парализовало всю деятельность американского загранпредставительства в Москве, включая ЦРУ.

2

В атмосфере дипломатического противостояния двух сторон мы продолжали наши усилия по обеспечению безопасности Эймса и Хансена, предприняв, в частности, меры по дальнейшей дезинформации ЦРУ относительно возвращения к нам Юрченко. Другая операция была проведена Первым управлением ВГУ КГБ, осуществлявшим контроль и наблюдение за иностранными гражданами, находящимися на территории СССР. В Управлении, естественно, ничего не знали об указанных выше защитных мерах в отношении советской агентуры в США, но своими действиями коллеги из ВГУ косвенным образом помогли нашей работе. Их объектом являлся Клейтон Лонетри, морской пехотинец, охранявший американское посольство. Он стал жертвой классической операции советской контрразведки под названием «любовная сеть». Симпатичная девушка-переводчик своими прелестями убедила морского пехотинца передавать информацию о работе посольства своему хорошему знакомому — «дяде Саше». Лонетри продолжал сотрудничество с нами и после его перевода в 1986 году в Вену. В конце концов, он признался ЦРУ о своих отношениях с КГБ как раз перед запланированной нами его тайной поездкой в Москву. Военным трибуналом Лонетри был приговорен к 15 годам тюремного заключения.

Имиджу морской пехоты США был нанесен еще один серьезный удар в марте 1987 года, когда были арестованы и уличены в шпионаже еще несколько ее сотрудников — охранников посольства. После долгого расследования обвинения против них были сняты, но инцидент позволил отвлечь внимание американской контрразведки от поиска «крота» в Лэнгли. Вместо этого американцы несколько месяцев потратили на Москву, перетряхнув всю систему обеспечения безопасности в посольстве.

Несколько проведенных нами операций были ориентированы исключительно на повышение безопасности Эймса и Хансена. В марте 1986 года в почтовый ящик сотрудника ЦРУ в Бонне было опущено письмо. За 50 000 долларов предлагалось передать сведения, проливающие свет на арест Геннадия Варенника — агента ЦРУ, выданного Эймсом. Автор представился офицером КГБ, бывшим другом Варенника. В качестве доказательства своего статуса он назвал имя Чарлза Левена, сотрудника ЦРУ, у которого Варенник раньше был на связи. В письме также содержался намек, что советская контрразведка организовала прослушивание линии связи ЦРУ с его резидентурой в Москве.

ЦРУ было достаточно безоружным перед такого рода предложениями, поскольку до этого американцам не удавалось получать заслуживающей внимания информации по данной тематике. В штаб-квартире Управления на совещании, в котором участвовали руководитель контрразведывательных операций ЦРУ Гэс Хэтавей, начальник отдела SE Гербер и руководитель тайных операций в отделе Пол Редмонд, решили заплатить эти деньги, которые через некоторое время наш сотрудник изъял из заложенного американцами тайника в Австрии. В ЦРУ автор письма проходил как «мистер X».

Несколькими днями позже американцы получили второе письмо с дополнительными подробностями. В нем, в частности, сообщалось, что КГБ перехватывает зашифрованные сообщения ЦРУ, посылаемые из секретного центра связи Управления в Уорентауне, штат Вирджиния. Автор за это просил еще денег. Чтобы повысить ценность переданной информации, а также еще больше отвлечь внимание ЦРУ на ликвидацию своих внутренних проблем, в письме Чарлз Левен обвинялся в сокрытии для себя части денег, предназначенных для оплаты услуг Варенника. В следующие несколько месяцев в ЦРУ было направлено еще несколько писем по делу Варенника. Все это время в Управлении занимались тщательной проверкой надежности линий связи с загранточками. В результате Гербер и Хэтавей пришли к выводу, что письма «мистера X» являются провокацией КГБ. Позже я узнал причину такого заключения: в ЦРУ отказались верить, что Левен, пользовавшийся уважением в Управлении, мог пойти на кражу денег. Этот эпизод показал нашу ошибку, идущую от недопонимания и недооценки культурных и моральных принципов американского общества. И тем не менее, эта операция помогла на некоторое время переключить ЦРУ и ослабить поиски источника его серьезных проблем.

Даже после того, как американцы поняли, что против них противник осуществляет операцию дезинформации, они не могли полностью поверить сделанным выводам. Всегда остается вероятность, что что-то недосмотрено или недоучтено или же еще не известны очень важные обстоятельства той или иной проводимой (проведенной) операции. В этом плане наши усилия — посеять неуверенность в действиях ЦРУ, «связать руки», — проведенные разведкой в конце 80-х годов, следует признать успешными.

Из операций с использованием агентов-двойников для прикрытия ценной агентуры на территории США стоит упомянуть одну, характеризующую проявленные храбрость и профессионализм ее участника. В 1987 году сотрудник американского отдела ВГУ Александр Жомов осуществил оперативный подход к московскому резиденту ЦРУ Джеку Даунингу с предложением о сотрудничестве. В ПГУ знали, что американцы были практически уверены, что мы никогда не рискнем подставлять им сотрудника центрального аппарата КГБ. Поскольку Жомов являлся именно таким человеком, мы верили, что ЦРУ «проглотит наживку». Так оно и оказалось, и вновь испеченный шпион получил у американцев псевдоним «Prologue».

Через Жомова ЦРУ снабжалось дезинформацией об арестах американской агентуры, сделанных нами в течение 1985 года. В каждом таком случае разоблачение агента правдоподобно объяснялось либо случайностью, либо как результат кропотливой аналитической работы Центра. Жомов продолжал водить за нос американцев до июля 1990 года, пока ЦРУ не попыталось тайно переправить его в США для тщательной проверки, в том числе с использованием полиграфа. Естественно, на это руководство КГБ не пошло, и игра была закончена.

3

Я уже был достаточно опытен, чтобы знать, какие рутинные процедуры ожидают вернувшегося из длительной загранкомандировки офицера ПГУ, и был к этому готов. Жалобы или негативные оценки моей работы были редкими. Мои отчеты отвечали устоявшимся в ПГУ требованиям, и я обычно заранее знал, что меня ожидает на службе. На этот раз все протекало иначе. Я почувствовал это уже в Вашингтоне, когда коллега, менявший меня в качестве нового руководителя линии «КР» резидентуры, не смог ничего сказать о моем новом назначении.

По прибытии в Москву мне пришлось ждать два дня, чтобы меня принял начальник управления «К» ПГУ Анатолий Киреев. Он вроде как также ничего не знал о моем будущем. «Этим вопросом занимается сам Крючков», — был его ответ. Встреча оказалась холодной, но это не могло меня сильно удивить. Не было секретом, что возвращавшихся из командировок офицеров часто ожидал холодный прием, иногда даже подозрение со стороны их коллег — сотрудников центрального аппарата разведки. Я знал, что предстоящее общение с некоторыми из вышестоящего начальства, кто знал о результатах моей работы в Вашингтоне, будет особенно трудным. Оставался также вопрос о моих отношениях с Олегом Калугиным, которые, по моим сведениям, не одобрял Крючков. Я никогда не считал себя защитником Калугина. Но по мере того, как он постепенно лишался симпатий и поддержки высшего круга руководства Комитета, я понимал — независимо от того, справедливо это или нет, — что меня рассматривали как его сторонника. И все же, несмотря на ощущение быстро сужающихся перспектив моего будущего, я не был готов к тому, что меня ожидало впереди.

С учетом опыта моей работы по «главному противнику», мне, естественно, казалось, что он был бы наиболее полезным для работы в контрразведывательных операциях против ЦРУ. Шло время, но никаких новостей не было. А затем мне сказали, чтобы я занялся своими личными проблемами.

Накопившиеся домашние дела и в самом деле требовали моего внимания. Мой сын Алексей женился, и в нашей небольшой квартире стало на одного жильца больше; через некоторое время к нам переехала мама Елены, и с учетом дочери нас стало шестеро. Ситуация диктовала принятие срочных мер по подысканию новой квартиры, которые растянулись на несколько долгих лет. Затем встал вопрос о даче. Перед отъездом в Вашингтон мне выделили участок земли в Подмосковье на территории, отведенной местными властями под застройку для сотрудников ПГУ. Будучи в командировке, я был просто не в состоянии заниматься дачными делами, поскольку это требовало гигантских личных усилий, чтобы купить (или, что правильнее, — «достать») крайне дефицитные строительные материалы. Вернувшись, я с горечью узнал, что пустовавший участок был передан другому сотруднику ПГУ, что вызвало у меня тревожное предчувствие надвигающихся неприятностей, хотя мне вскоре удалось получить для застройки другой участок.

Через неделю после возвращения в Москву мне позвонили домой из отдела кадров Ясенево и пригласили на церемонию награждения отличившихся сотрудников разведки. Прибыв на следующий день утром на работу, я с удивлением увидел большое число сотрудников центрального аппарата ПГУ — не менее двухсот человек, собравшихся в зале. Вел церемонию председатель КГБ Виктор Чебриков. После обязательных в таких случаях дежурных речей были зачитаны фамилии награжденных, и я начал понимать, что присутствую на срежиссированном театральном представлении. Было вручено около 50 наград — только сотрудникам управления «К» ПГУ.

Около десяти из них получили высшую награду Советского Союза — орден Ленина. Среди них и я. Это не было для меня сюрпризом, поскольку об этом мне сообщил еще в Вашингтоне мой сменщик. Мои другие награды включали орден Красной Звезды, звание «Почетный чекист» и около тридцати различных медалей и почетных грамот.

Эта церемония могла быть одним из самых ярких и запоминающихся дней в моей карьере разведчика, если бы я не понял главную цель этого спектакля — открыто приписать серию арестов американских агентов в системе КГБ доблестной работе сотрудников внешней контрразведки ПГУ. Я бы мог одобрить эту церемонию, если бы это было сделано в рамках дополнительных мер по обеспечению безопасности Эймса и Хансена. Но основная задача этого представления заключалась в затушевывании допущенных в главке серьезных промахов и ошибок, а также в дальнейшем карьерном росте Крючкова и других руководителей центрального аппарата разведки. Не все отмеченные офицеры-контрразведчики, как ни обидно это говорить, заслужили свои награды — их использовали в качестве массовки разыгранного спектакля, а присутствовавшие на награждении сотрудники других подразделений главка были его зрителями. После церемонии я сразу уехал домой. Если после нее планировался прием в честь награжденных, меня на него не пригласили.

По просьбе руководства я надел орден Ленина только один раз — в 1986 году на торжественном заседании в Ясенево в честь выпускников Института разведки КГБ СССР. Я сидел в президиуме вместе с другими офицерами ПГУ и Кимом Филби — легендой советской разведки. До этого мне удалось увидеть его и поговорить с ним только один раз вскоре после возвращения из Вашингтона; Филби был дружелюбен и скромен. Он понимал, как много сделал для СССР, но внешне ничем это не показывал. В конце 50-х годов мне, тогда молодому офицеру английского отдела ВГУ, удалось встретиться с женой Филби — Элеонорой. Она приехала в Москву из Бейрута, чтобы увидеться с мужем, находившимся в то время в СССР. Я отвечал за ее пребывание в Москве, заказал номер в отеле «Метрополь», затем встретил ее в аэропорту.

В сентябре 1986 года официально закончился мой отпуск, и я опять появился в Ясенево. В отделе кадров мне было снова заявлено, что руководство главка все еще решает вопрос моего трудоустройства. Ситуация принимала абсурдный характер. Понимая, что выгляжу просто смешным, я решил больше не надоедать начальству и «залег» дома.

В конце декабря мой старый приятель Александр Быков позвонил мне домой, чтобы поздравить с наступавшим Новым, 1987 годом. Быков работал в управлении «РТ» — подразделении ПГУ, специализировавшемся на разведывательных операциях на территории Советского Союза. Мы поговорили на общие темы, в частности как я приспособился к условиям московской жизни. Я сказал, что все вошло в привычное русло.

— Хорошо, — промолвил Быков. — Когда ты думаешь выйти на работу?

— Как только получу новое назначение, — ответил я, порядком устав от надоевшего вопроса, задаваемого мне знакомыми и коллегами по работе.

— Ты чего? — в голосе Быкова зазвучало удивление. — Ты будешь работать в управлении «РТ».

— Что??!

— Разве это тебе не известно? Ты назначен начальником американского отдела нашего Управления.

Вот так я узнал о моем назначении руководителем одного из подразделений ПГУ, работавшего против американцев, временно находящихся в Советском Союзе. Новость уколола. Не ожидая уже ничего хорошего, я тем не менее не думал, что меня выбросят из внешней контрразведки. Проработав в этой сфере 25 лет, я был «слит» во второстепенное подразделение ПГУ, занимающееся отнюдь не самыми главными проблемами разведки. Стало очевидным, что кто-то очень хочет убрать меня из разведки или по крайней мере подальше от основных сфер ее деятельности. Чтобы я совершенно не заблуждался на этот счет, руководство главка даже не сочло необходимым меня об этом поставить в известность.

Несмотря на обиду и разочарование, я не мог что-либо сделать, кроме как отнести все на изменчивость и капризы судьбы, подчиниться приказу и приступить к работе. Ничто не вечно, внушал я себе. Когда-нибудь, раньше или позднее, моя работа во внешней разведке все равно должна закончиться.

4

Сотрудники управления «РТ» работали под прикрытием в Министерстве иностранных дел СССР, Академии наук, Агентстве печати «Новости» и других советских ведомствах и учреждениях, в силу своей специфики или по роду работы имеющих дело с заграницей и иностранными гражданами. Офицерам запрещалось раскрывать свою принадлежность к КГБ даже работающим с ними агентам и оперативным контактам. Это прежде всего значило, что основной задачей Управления являлось получение политической информации, а не проведение сложных разведывательных операций. Поскольку это никак не соответствовало моей профессиональной специализации, решение руководства главка отправить меня сюда свидетельствовало, что это по сути была первая стадия процесса моего увольнения из разведки.

Беседа с начальником Управления Виктором Петровым, имевшая место через несколько месяцев после того, как я приступил к исполнению своих служебных обязанностей, полностью избавила меня от оставшихся иллюзий. Петров и я симпатизировали друг другу и работали бок о бок без каких-либо трений, и поэтому однажды, побывав с докладом у Кирпиченко, он после возвращения в Управление сразу зашел ко мне.

— Какие у тебя отношения с Вадимом Алексеевичем? — спросил он меня.

— Никакие, — ответил я. — Я никогда с ним не работал. Я далее никогда с ним не общался один на один.

— Да? Я сейчас был у него, и он спросил, как ты тут работаешь.

— Вот как?

— Он сказал, что если у меня возникнут с тобой какие-нибудь проблемы и я по каким-то причинам захочу тебя уволить, то мои действия найдут полную поддержку у руководства ПГУ.

Петров добавил, что он, возмутившись подобным предложением, сказал Кирпиченко, что у него нет ко мне никаких претензий. При всей экстраординарности случившегося этот эпизод еще убедительнее прояснил отношение ко мне со стороны руководства.

Я отдавал себе отчет в том, что справедливые переживания и обида делу не помогут. В этой ситуации я просто должен быстро настроиться на новую работу и добросовестно выполнять свои служебные обязанности. Отдел, который я возглавлял, размещался в служебном здании ПГУ в юго-западной части Москвы, на проспекте Вернадского. Говоря точнее, там находился своего рода командный пункт — кабинеты руководящего звена, машбюро, архивы и пр. Подавляющее же большинство сотрудников отдела были «раскиданы» по множеству различных ведомств и организаций не только в Москве, но и по всему Советскому Союзу. Объектами нашего интереса становилась практически любая организация США, сотрудники которой приезжали в СССР. В зависимости от «оперативной значимости» американского гостя он брался под контрразведывательное наблюдение и/или разработку.

В 1990 году наш оперработник Игорь Гуляев, работавший под прикрытием научного сотрудника Института США и Канады АН СССР — одного из советских аналитических центров, изучающих Соединенные Штаты Америки, доложил мне, что один из его американских оперативных контактов — сотрудник вашингтонского Центра стратегических и международных проблем (Center for Strategic and International Studies — CSIS) попросил помочь организовать его встречу с членом Политбюро ЦК КПСС Александром Яковлевым. Американец, которого мы в дальнейшем назвали «Mole» (по-русски «Крот»), остановился в гостинице «Советская», что на Ленинградском проспекте. У нас имелись серьезные основания считать «Крота» агентом ЦРУ.

Александр Яковлев был не просто членом всемогущего Политбюро. Являясь правой рукой Горбачева, он был известен в СССР как основатель и лидер «гласности» — провозглашенной политическим руководством страны «новой» эры открытости советского общества. Американец доверительно сообщил Гуляеву, что у него есть для Яковлева важная информация, но высокое положение Яковлева делает его недоступным. После обсуждения наших возможных действий я дал оперработнику разрешение организовать такую встречу. Нами также был подготовлен соответствующий рапорт на имя Крючкова, который к этому времени стал председателем КГБ СССР, заменив на этом посту Чебрикова, ушедшего в 1988 году на пенсию. Согласно существовавшим инструкциям, обо всех операциях, объектами которых могли стать члены Политбюро, необходимо было ставить в известность председателя КГБ. В подобных случаях полагалось предупредить соответствующего члена Политбюро — объекта интереса ЦРУ о возможной опасности.

Через неделю мой рапорт вернулся из секретариата Крючкова. Я ожидал, согласно установленным правилам, увидеть на бумаге его подпись, подтверждавшую, что документ был прочитан. Но на рапорте не было подписи ни Крючкова, ни Яковлева, из чего можно было сделать вывод, что председатель КГБ не имел какого-либо желания информировать Яковлева — своего коллегу по Политбюро и идеологического противника — и не хотел оставлять каких-либо следов, что он видел и читал эту бумагу. Он умышленно не стал информировать Яковлева об американце, с тем чтобы преждевременно не раскрыть перед ним какие-то свои подозрения и продолжать собирать дополнительные доказательства.

Встреча между Яковлевым и «Mole» состоялась. Я решил также сам посмотреть на американца, чтобы попытаться составить собственное представление о его реальных намерениях, и однажды предстал перед ним как сотрудник Института США и Канады. Беседа касалась формирования политики Соединенных Штатов по отношению к СССР, что, так сказать, являлось предметом научного интереса американца. Через некоторое время стало ясно, что американский «ученый» в этой области «не шибко сечет», и это подтвердило мои подозрения относительно главной цели его визита — встретиться с Яковлевым.

«Mole» стал регулярно приезжать в Москву. Гуляев мне докладывал о каждой встрече американца с Яковлевым, но тот никогда не рассказывал оперработнику, о чем велись беседы. Что касается Крючкова, то он ничего не предпринимал. Вместе с другими членами Политбюро — сторонниками «жесткой» линии — он вскоре стал одним из лидеров неудавшегося заговора против Горбачева, вошедшего в историю как ГКЧП, с целью покончить с реформистской политикой, идеологом которой являлся Яковлев. После распада СССР Крючков обвинил Яковлева в сотрудничестве с ЦРУ в качестве агента влияния — используемый в разведке оперативный термин для человека, занимающего высокое служебное положение и тайно помогающего спецслужбе страны, на которую он работает, в решении важных задач, в основном политического характера. Яковлев это обвинение категорически опровергал.

5

После окончания своей загранкомандировки в Вашингтон Геннадий Василенко в 1981 году вернулся в Москву, предварительно распрощавшись с провожавшим его в даллесовском аэропорту Джеком Платтом. Он стал работать в Центре, а через два года был опять отправлен за рубеж — на этот раз в крошечную и малоизвестную страну в Южной Америке под названием Гайана. В Лэнгли Платт оставался руководителем курсов по подготовке молодых сотрудников ЦРУ «Internal Operations», обучая их ремеслу ведения разведки в странах советского блока. Узнав о появлении Василенко в Гайане, он начал уговаривать начальство разрешить ему навестить своего приятеля. Начальник отдела SE Гербер идею не поддержал, и Платт весь свой дар убеждения перенес на Бирдена — заместителя Гербера, с которым он был в дружеских отношениях. В мае 1986 года, когда Гербер находился в отпуске, Бирден в конце концов поддался на уговоры своего приятеля. Хотя в мае 1987 года Платт ушел в отставку, ради такого случая он временно восстановился на работе, чтобы продолжить прерванную операцию. В октябре 1987 года он самолетом вылетел в столицу Гайаны Джорджтаун, везя в качестве подарка Василенко прекрасное охотничье ружье «Винчестер».

Василенко был искренне рад увидеть своего старого приятеля. Хотя он и предполагал, что продолжение его контактов с сотрудником ЦРУ вызовет недовольство в Центре, он, тем не менее, посчитал, что максимально ему может грозить замечание или выговор, а это он как-нибудь переживет. Несмотря на недовольство жены, Василенко продолжал встречаться с Платтом, но ни на какое сотрудничество с американцем, естественно, не шел. Платт пробыл в Гайане несколько дней. Возвратившись в Вашингтон, он написал отчет о встречах с Василенко, а копия отчета была направлена в ФБР.

6

Спустя два месяца, 11 января 1988 года, Василенко вылетел по делам прикрытия в Гавану. В самолете был также советский посол на Кубе, которого наш сотрудник хорошо знал. Во время полета они хорошенько «разогрелись», и, когда самолет приземлился в Гаване, Василенко был уже изрядно пьян. Перед вылетом он договорился, что в аэропорту его встретит приятель — работающий на Кубе другой наш сотрудник, у которого он обычно останавливался. На этот раз его встречал другой офицер КГБ, который объяснил, что его знакомый занят по работе и не мог приехать.

Они подъехали к дому, где планировал остановиться Василенко, и, когда он вошел внутрь, на него навалились двое крепких мужчин, повалили на пол и заломили руки за спину. «Что за шутки?», — мелькнуло у Василенко. — «Ребята, отпустите руки, — все, что он мог вымолвить. — Вы мне их сломаете». Несмотря на состояние опьянения, он почувствовал сильную боль. Одна рука у него была вывихнута. Его втащили в соседнюю комнату, раздели и заставили надеть тренировочный спортивный костюм. В комнате сидел следователь КГБ, который на фоне двух здоровенных охранников выглядел маленьким и несолидным.

— Вы знаете сотрудника ЦРУ Джека Платта? — спросил он.

— Я встречался с ним два месяца назад в Гайане, — ответил Василенко. — Ну и что?

— Вы не имели на это права, — повысил голос следователь. — Вы американский агент?

— Это неправда.

Ему очень хотелось спать, мысли путались, но одна не давала покоя — что мог сделать Платт, чтобы так его подставить?

Через несколько дней Василенко был на грузоходе, державшем курс на Одессу. Вначале мелькнула мысль выпрыгнуть за борт в океан, но тогда это будет расценено как признание своей вины. Станет ли от этого лучше его семье, если он кончит жизнь самоубийством? Нет, не дождетесь.

Через две недели теплоход прибыл в Одессу. В подавленном состоянии, с еще не прошедшей болью в вывихнутой руке, Василенко был посажен в поезд, привезен в Москву и помещен в лефортовскую тюрьму. Он знал, что его коллеги по вашингтонской резидентуре Мартынов и Мортин не так давно были расстреляны. Что касается случившегося с ним, единственное, к чему он пришел, думая о причинах своего ареста, было то, что это не обошлось без участия Платта. В последующие шесть месяцев Василенко был подвергнут жестким допросам. Поскольку у следователей не было существенных доказательств, чтобы обвинить Василенко в предательстве, они делали все возможное, чтобы вынудить его в этом признаться самому.

Два месяца спустя после ареста Василенко меня вызвали на допрос в Лефортово к руководителю следственной группы. Я сказал, что считаю беспочвенным подозрение, будто Василенко был американским агентом в период, когда мы вместе работали в вашингтонской резидентуре и у него на связи находился Рональд Пелтон. Если бы он был шпионом, американцы гораздо раньше узнали бы о бывшем сотруднике Агентства национальной безопасности США, чем это случилось в 1985 году, когда он был выдан Юрченко. В конце концов в июне Василенко был освобожден. Однако арест не прошел даром — его лишили воинского звания, уволили из органов КГБ и не дали военную пенсию. Остались в силе обвинения в аморальных любовных связях и незаконном владении оружием. У него были конфискованы десять охотничьих ножей и 16 винтовок и ружей, включая подаренный Платтом «Винчестер».

7

Когда после освобождения Василенко в первый раз смог поговорить с Платтом, тот сделал все возможное, чтобы убедить своего приятеля, что он никоим образом не причастен к его аресту. Оперработник пришел к выводу, что он стал жертвой ошибки следствия, у которого просто не было убедительных доказательств для его ареста. Платт сейчас утверждает, что они вместе с Василенко пришли к заключению, что умалчивание со стороны Василенко факта продолжения его контактов с сотрудником ЦРУ было достаточной причиной для ареста, какими бы правдоподобными доводами он при этом ни руководствовался. Повышенная подозрительность КГБ объяснялась также недавно проведенными арестами американских шпионов, выданных Эймсом, что значительно уменьшало шансы на то, что в ПГУ поверят объяснениям Василенко.

Только в 1987 году в Центре впервые узнали, что Василенко не подчинился указанию прекратить все контакты с Платтом, которое ему было дано вашингтонским резидентом Дмитрием Якуш-киным. Об этом в ПГУ стало известно после получения материалов от Хансена, оставленных им в тайнике в штате Вирджиния. Среди них была копия отчета Платта, подготовленного после его поездки в Гайану и встреч с Василенко. В феврале этого года Центр дал указание резидентуре попросить «Источника» попытаться получить дополнительные сведения, имеющиеся в ФБР на Василенко, который уже был арестован и находился в Лефортово. Тщательный обыск его московской квартиры, проведенный сотрудниками Второго главка КГБ, не дал никакого результата: ничего напоминающего аппаратуру связи, прослушивания, тайнописи или чего-либо другого, изобличающего Василенко в шпионской деятельности, найдено не было.

Что же содержалось в отчете Платта, из-за которого оперработник был арестован? Сотрудник ЦРУ утверждает, что отчет был простой формальностью, требуемой после проведения любой операции, и в нем был сделан четкий вывод о бесперспективности дальнейшей вербовочной разработки Василенко. Однако вызывает большое сомнение, что Василенко был арестован за то, что он встречался с Платтом, чтобы только поболтать о женщинах, вместе поохотиться или порыбачить. Более вероятно, что в отчете Платта содержалось нечто, что привлекло серьезное внимание внешней контрразведки к Василенко: либо какие-то его действия вызвали подозрение, либо в отчете Платта они были некорректно (умышленно или по ошибке) отражены. Оба — Василенко и Платт — это отрицают, и, пока отчет не будет рассекречен, эти вопросы остаются открытыми.

В 1998 году ФБР стало известно, что советская разведка располагает копией отчета Платта. Поскольку было очевидным, что это не мог сделать Эймс, к этому времени уже арестованный, началась охота за новым «кротом». Существуют две версии, как произошла эта утечка. Наиболее вероятным является то, что об этом Василенко сам рассказал Платту после своего освобождения, а тот, в свою очередь, информировал ФБР. Другая версия заключается в наличии у ЦРУ своего агента в штаб-квартире ПГУ.

8

В управлении «РТ» ПГУ проходили службу многие сотрудники разведки, которые по разным причинам не могли быть отправлены в загранкомандировки. Например, их личные дела были «подмочены» фактами пьянства, проблемами в семье, дисциплинарными взысканиями и т. п. Подобные проблемы, как правило, негативно отражались на их моральных качествах, а это, в свою очередь, делало еще менее вероятным, что работа таких сотрудников с иностранными контактами выльется во что-то оперативно значимое.

В конце 1987 года Леонид Бересов, один из начальников направления в отделе, попросил меня вмешаться в судьбу молодого сотрудника ПГУ Юрия Швеца, который не так давно вернулся из командировки в Вашингтон и которому грозило увольнение из органов. Швец прибыл в Вашингтон в 1985 году под прикрытием корреспондента ТАСС, но я его смутно припоминал, поскольку он редко появлялся в резидентуре.

— У него проблемы с алкоголем, — сказал Бересов. — Из-за этого его собираются увольнять. Но парень хорошо владеет пером. Мы могли бы его использовать в аналитической работе.

Предложение имело смысл, поскольку в отделе чувствовался дефицит сотрудников, умеющих грамотно готовить документы и отчеты отдела.

Мне удалось убедить скептически настроенного заместителя начальника отдела кадров ПГУ назначить Швеца в мой отдел с условием, что я буду нести персональную ответственность за его поведение. Через некоторое время Швец начал у нас работать и показал себя способным аналитиком. Мне понравился приятный сотрудник, и я поздравил себя с хорошим пополнением отдела.

Спустя шесть месяцев, как он пришел к нам, Швец рассказал, что в Москву планирует приехать один американский журналист, с которым он познакомился в США. По мнению Швеца, американец Джон Хелмер относился с симпатией к Советскому Союзу и было бы полезно встретиться с ним снова. Хелмер был советником в кампании по избранию Картера президентом США и опубликовал ряд критических статей о вьетнамской войне. Я согласился с предложением Бересова, чтобы Швец организовал встречу с Хелмером, выступая в качестве сотрудника МИД СССР, занимающегося вопросами советско-американских отношений.

Встреча состоялась в одном из московских отелей, а вскоре журналист вернулся в США. Через некоторое время он снова появился в Москве, и я посоветовал Швецу опять вступить с ним в контакт. После встречи официанты, обслуживавшие гостей в ресторане, пожаловались, что Швец напился и не контролировал свое поведение. Чтобы разобраться, в чем дело, я попросил Бересова принять участие в следующей встрече Швеца с американским журналистом.

В какой-то момент, когда Хелмер остался с Вересовым наедине, американец сказал ему, что со Швецом трудно общаться. Он груб и почти всегда пьян. На следующий день я отстранил Швеца от операции, запретив ему встречаться с Хелмером. Хотя Бересов продолжал контакты с журналистом, вскоре он мне доложил, что тот не представляет для нас разведывательного интереса. Когда Хелмер покинул Москву, мне подумалось, что вся эта не очень приятная история закончилась более-менее благополучно.

В 1990 году я принял участие в одной международной конференции в Тбилиси и взял с собой Швеца. Как только мы прибыли в город, он сразу напился и все время, пока мы там были, не покидал своего номера. Вернувшись в Москву и понимая, что в отношении Швеца я допустил ошибку, я попросил Бересова попытаться убедить Швеца самому подать в отставку, не дожидаясь, что его уволят и тем самым он лишится военной пенсии. Вскоре после этого он ушел из КГБ.

В 1993 году Швец переехал на постоянное местожительство в США, где опубликовал книгу, в которой, в частности, утверждал, что еще в Вашингтоне завербовал Хелмера, проходящего по оперативной переписке в ПГУ как «Socrates». По словам Швеца, с Хелмером он познакомился через его жену — Клаудию Райт, которую он потом якобы тоже завербовал (оперативный псевдоним «Sputnitsa»). Рассказывая об этих двух агентах с использованием их псевдонимов, Швец утверждал, что «Socrates» был ценным агентом, но из-за предвзятого отношения к нему и американскому журналисту со стороны сотрудников Центра, ведущих оперативное дело агента, его потенциал не был полностью использован. Книга, содержащая много других преувеличений и неточностей, вызвала скандал и протесты, в том числе и самого Хелмера, работавшего в тот период в Москве корреспондентом австралийской газеты «The Australian». Он связался с Юрием Кобаладзе, руководителем пресс-бюро СВР, и высказал ему свое возмущение. По заявлению Хелмера, он никогда даже не подозревал, что Швец являлся сотрудником советской разведки. Хотя в то время я был уже в отставке и находился на излечении в госпитале, Кобаладзе настоял на встрече со мной. Когда он появился в моей палате вместе с Хелмером, я заверил американца, что в ПГУ его никогда не рассматривали ни как агента, ни даже как объект разведывательного интереса.

9

Обстановка в Советском Союзе катастрофически быстро менялась. В газетах стали регулярно появляться острые критические публикации о разных сторонах жизни в стране и деятельности органов власти, телевизионные программы прекратили лакированные передачи официальной пропаганды и переключились на события, отражающие реальную жизнь и волнующие население. В Москве как грибы появлялись и росли представительства различных западных компаний. На улицах становилось все больше иномарок. Когда на площади Пушкина открылся первый в стране ресторан «Макдоналдс», вся Москва была взбудоражена. Но внешние признаки открытости и гласности в стране несли с собой и кое-что другое — довольно опасное.

Как оказалось, волна новых настроений в обществе, инициированная Горбачевым, в конечном итоге поглотила и его самого.

Утверждая, что он никогда не хотел распада и гибели Коммунистической партии, он в реальности сделал все возможное, чтобы она полностью сдала свои руководящие позиции и в результате лишилась власти в стране.

Во время своего визита в Бонн в мае 1989 года Горбачев заверил канцлера ФРГ Гельмута Коля, что не будет препятствовать демократическим реформам в странах Варшавского договора.

Это явилось сигналом для оппозиционных сил во всех странах Восточной Европы перейти к открытой конфронтации с СССР, и в течение 1989 года процесс разрушения всего Варшавского блока завершился за несколько месяцев. В следующем году произошло событие эпохального значения — объединение Германии.

Смута в социалистическом лагере конца 80-х годов вылилась в массовую антисоветскую кампанию. Я с болью и тревогой наблюдал, как десятилетия упорного труда и лишений коммунистов и трудящихся Восточной Европы были выброшены за ненадобностью в корзину, как грязное белье. Все это не было неожиданностью для органов безопасности СССР. Мы лучше, чем другие, знали причину хаоса в советском блоке — это была смертельная болезнь, вроде чумы, носителями которой были Горбачев, Яковлев и министр иностранных дел Эдуард Шеварднадзе. И неудивительно, что самопровозглашенные демократы приложили максимум усилий, чтобы настроить общественное мнение страны против Комитета государственной безопасности, и в частности против его разведывательных подразделений, которых обвиняли в поддержке и сокрытии коррупции в СССР.

Непопулярные и непродуманные решения в области экономики привели к массовым нехваткам основных видов продуктов — сахара, молока, мяса и т. п. Свою негативную роль сыграла и «раскрученная» по инициативе Горбачева антиалкогольная кампания, что привело к серьезным социальным и экономическим последствиям для широких слоев населения. Помимо резкого сокращения поступления денежных средств в бюджет государства, урезывание продажи водки и других алкогольных напитков в магазинах вызвало широкое недовольство, повлекло за собой «домашнее» производство самогона и других алкогольных эрзацев с последующими массовыми отравлениями и даже смертельными случаями.

Советский Союз терпел моральное, политическое и военное поражение в Афганистане. Решение направить в страну советские войска убедительно продемонстрировало всему миру полную неспособность брежневского Политбюро ориентироваться и принимать правильные решения в современной обстановке. Руководство страны не сделало никаких выводов из уроков истории, будь то война Соединенных Штатов во Вьетнаме или построение «светлого коммунистического будущего» в странах, населенных племенами кочевников, вроде Монголии. Кремлевские старцы пребывали в убеждении, что эти великие победы убедительно покажут всему миру эффективность и перспективность экономической и политической модели советского общества.

После того как Соединенные Штаты начали обучать и снабжать афганских повстанцев ракетами «Стингер» класса «земля-воздух», военная чаша весов решительно перевесила не в нашу пользу. Неудачная афганская кампания, провалы в экономике деморализовали советское общество. В жарких дискуссиях в Политбюро, преодолев сопротивление твердолобых консерваторов, Горбачеву удалось одержать верх, и в мае 1988 года начался вывод советских войск из Афганистана. Позор и унижение еще раз продемонстрировали миру слабость Советского Союза.

10

С рождением моего внука Ивана, названного в честь моего отца, в квартире нас стало семеро. В начале 1991 года после безуспешных попыток в течение четырех лет решить «квартирный вопрос» я обратился за помощью к приятелю, работавшему в МК КПСС. После официального письма оттуда в хозу КГБ мне было сказано, что меня включат в так называемый список «первоочередников» при условии, что это поддержит руководство главка. Потребовались месяцы, но в конце концов мне это удалось сделать. В апреле 1991 года моей семье была предоставлена новая квартира большей площади, где мы живем и в настоящее время.

Я также имею дачу, которую построил, получив от работы участок земли в Подмосковье. В 1988 году семья провела там первое лето, и теперь в этот период года мы всей семьей ежегодно туда выезжаем.

19 августа 1991 года я, как обычно, рано утром выехал с дачи на машине на работу. Подъехав по проселочной дороге от дачного поселка к Киевскому шоссе, я был удивлен, увидев колонну громыхавших танков, двигавшихся по направлению к городу. Очевидно, подумал я, это маневры, что было относительно правдоподобным объяснением. Правда, нужно быть полным идиотом, чтобы дать на это разрешение, поскольку гусеницы тяжелых машин буквально кромсали асфальтовое покрытие дороги, которое потом потребует серьезного ремонта. Въехав в город, я увидел стоящие на улицах танки. До меня начало доходить, что в Москве происходят какие-то серьезные события.

В ПГУ было собрано совещание руководящего состава — начальников всех подразделений и их замов. Нам было объявлено, что Горбачев, проводивший свой отпуск в Крыму, заболел, в Москве введено чрезвычайное положение и временное руководство страной будет осуществлять специально созданный орган — ГКЧП (Государственный комитет по чрезвычайному положению), чтобы предотвратить хаос и анархию, а также сохранить Советский Союз. Конечно, никто не поверил в болезнь лидера страны.

Генерал Леонид Шебаршин, мой старый коллега по командировке в Индию, узнал о ГКЧП 18 августа, когда члены комитета уговаривали Горбачева в Форосе. Шебаршин в 1988 году был назначен начальником Первого главного управления КГБ после того, как Крючкова сделали председателем КГБ. Крючков вызвал Шебаршина к себе и спросил, примет ли тот участие в работе ГКЧП. Независимо от своей оценки сложившейся в стране ситуации, Шебаршин не хотел подвергать опасности деятельность и будущее такой деликатной организации, как разведывательная служба, учитывая, что ее могут слишком тесно связать с жесткими мерами ГКЧП, и отклонил предложение Крючкова. Решение Шебаршина не дать втянуть ПГУ в игры ГКЧП спасло разведку страны.

Я приходил на работу каждый день «периода правления ГКЧП». Отдел функционировал как обычно, и мы уходили домой поздно. Большинство сотрудников КГБ на происходящие события реагировали спокойно. Преобладающей точкой зрения, которую разделял и я, было представление, что появление и действия ГКЧП были направлены не против Горбачева, а, как это ни покажется неправдоподобным, с его молчаливого согласия и одобрения.

На следующий день после возвращения Горбачева из Фороса он вызвал Шебаршина в Кремль, назначил его временно исполняющим обязанности председателя КГБ и приказал подготовить аналитический отчет о событиях прошедшей недели. Шебаршин занимал этот пост в течение целого дня, став своего рода рекордсменом по самому короткому времени пребывания во главе этого ведомства, пока не была найдена постоянная замена Крючкову.

22 августа Крючкову и другим членам ГКЧП были предъявлены обвинения, и они были арестованы. Вечером на площади около здания штаб-квартиры КГБ, перед которым в центре площади стоял памятник Дзержинскому, собралась большая толпа народа. Когда на город опустилась ночь, городские власти в свете вспышек фото- и телевизионных камер подогнали к памятнику большой автокран. Под радостные крики и свист зрителей какой-то человек забрался на памятник и накинул петлю троса на шею «железного Феликса», после чего памятник был снят с пьедестала, погружен на стоявшую грузовую платформу и куда-то увезен.

В это время я был еще на работе. Вернувшись домой и посмотрев в телевизионных новостях репортаж об этом событии, я понял, что вижу символическое завершение целой эпохи. Это означало также и конец моей карьеры офицера разведки, а заодно и привычного образа жизни. Сам акт был бессмысленным, таким же варварским, как уничтожение церквей после революции 1917 года. Да, Советский Союз нуждался в больших переменах, но невозможно было принять и согласиться с уничтожением всего наследия и истории моей страны. Хорошо еще, что у толпы не дошли руки, чтобы сбросить и памятник Карлу Марксу напротив Большого театра!

После поражения ГКЧП стало ясно, что дальше будет только хуже. Распад советского общества был неизбежен. Само собой разумеется, первой жертвой виделся Комитет государственной безопасности, заклейменный как преступная и аморальная организация. Как и многие офицеры, отдававшие все силы, а нередко и жизнь служению своей стране, я не желал числиться среди врагов народа. Спустя десять дней после ареста членов ГКЧП я привел в порядок все числящиеся за мной оперативные документы, разобрался с незавершенными делами и предупредил моего заместителя, что на следующий день меня не будет на работе.

Затем я направился в кабинет замначальника управления «РТ», которого знал много лет, и вручил ему мой рапорт об отставке.

— Ты думаешь, что ты единственный, кто иначе думает о КГБ? — разозлился он. — Ты не можешь уйти. Мы все думаем так же, как и ты.

— В таком случае вы все должны уволиться, как и я. Почему вы должны оставаться в организации, которая не может выполнять свои задачи?

Мой начальник был в ярости.

— Ты что — всех умнее, да? Твой рапорт есть не что иное, как политическое заявление.

— Меня не волнует, как вы оцениваете мой рапорт. Что ты хочешь — чтобы я без всяких объяснений просто написал, что хочу уволиться? Пожалуйста, с удовольствием!

Я взял со стола лист бумаги и написал: «В связи с достижением пенсионного возраста прошу оформить мою отставку». Я расписался и положил новый рапорт на стол.

— Как ты смеешь! — зашипел мой шеф.

— Так и смею. Поскольку в этом году я еще не отдыхал, прошу считать мое отсутствие на работе как положенный мне отпуск.

После чего я вышел из кабинета.

11

А в Соединенных Штатах шумно праздновали победу в «холодной войне». С точки зрения того неоспоримого факта, что США остались единственной сверхдержавой, в то время как другая сверхдержава — СССР — рухнула, это в какой-то мере соответствовало действительности.

ЦРУ провело много успешных операций против Советского Союза и, в частности, против КГБ, среди которых, пожалуй, самыми серьезными были «Taw» и «Ivy Bells». Не отрицая важности получаемой о СССР информации, подобные действия спецслужб США, тем не менее, не могли серьезно подорвать основы могущества страны. Например, прослушивание переговоров между подразделениями ВМС, базировавшимися во Владивостоке и на Камчатке, помогло американцам получить достоверную информацию только по небольшому сегменту активности СССР в военной области. Наиболее важные секреты и сведения передавались не через линии связи, а в телеграммах и запечатанных конвертах и пакетах. Хотя число агентов и агентурных сетей, которыми располагали разведслужбы США, было значительным, данные, которые они от них получали, едва ли были в состоянии поставить Москву на колени.

Вопреки широко распространенному мнению, что заговоры и акты шпионажа нанесли серьезный ущерб национальной безопасности страны, в действительности большинство разведывательных операций США не были столь значимыми. Более опасными оказались действия агентов влияния в демократическом движении в последний период существования СССР. Финансирование и подготовка повстанцев в Афганистане существенно повлияли на поражение находящегося там советского военного контингента. Но все это не могло разрушить систему, как и проигранная вьетнамская кампания не могла подорвать американскую демократию.

Советский Союз рухнул потому, что он был больше не в состоянии содержать самого себя. Бесславный конец в значительной степени был вызван просчетами наших лидеров, которые не смогли, а зачастую и не пытались кардинально решать насущные проблемы страны, в том числе такую, как громадные масштабы коррупции. После разрушения вертикали власти вся система рухнула, как карточный домик.

Глава XI

Дикий капитализм в новой России

1

23 августа 1991 года Ельцин назначил Вадима Бакатина председателем Комитета государственной безопасности, прервав в этом качестве однодневную карьеру Леонида Шебаршина. Новый руководитель КГБ был ярым либералом. Первым его приказом было указание не трогать архивы КГБ, что подтвердило наши худшие опасения. Выполнение приказа лишало офицеров возможности уничтожить оперативные дела и досье, доступ к которым мог привести к раскрытию важной агентуры и разведывательных операций. Не оставляю сомнений, что наряду с этим могли быть уничтожены и кое-кого компрометирующие материалы, но это не имело прямого отношения к вопросам безопасности страны.

Бакатин рьяно взялся за дело, резко сузив функции КГБ и уволив его руководящий состав, который был заклеймен как инструмент коммунистической идеологии. Были выброшены десятилетия тяжелой и опасной работы. Самый наглядный и чудовищный случай касался проведенной в 80-х годах операции по установке сотен прослушивающих устройств в новом здании посольства США, которое строили американцы. Они были размещены по всему зданию в стальных конструкциях и железобетонных плитах, и их было трудно обнаружить. Тем не менее, в ходе периодического контроля за соблюдением необходимых мер безопасности, проведенных Госдепартаментом в 1985 году, американцами был установлен факт монтажа этой аппаратуры, и строительство было приостановлено. В течение нескольких лет недостроенный скелет из красного кирпича портил ландшафт одной из престижных частей города.

В сентябре новый посол США Роберт Штраус попросил передать американской стороне план-схему расположения прослушивающих устройств в этом здании. Председатель КГБ согласился. Интересно отметить, что идея такого обращения была впервые предложена Эймсом своему непосредственному начальнику Милтону Бирдену, в то время возглавлявшему отдел СССР и стран Восточной Европы ЦРУ, который принимал участие во встрече с Бакатиным. Добровольная выдача американцам плана расположения технических закладок была ошеломляющим, ничем не мотивированным и ненужным решением. Оно отражало абсолютно ошибочное представление, будто прекращение холодной войны сигнализировало также об окончании геополитической конфронтации между Москвой и Вашингтоном. Каким же нужно быть наивным, чтобы поверить, будто гибель СССР означала, что отпала необходимость сохранить для страны ее разведывательную службу! Недальновидное и непрофессиональное решение Бакатина дало возможность американцам понять, как мы проводим операции и какие технические средства используем при прослушивании. Подобные знания, методы и технология, будучи хоть раз раскрыты, никогда нельзя использовать вторично. Само собой разумеется, что взамен он ничего от американцев не получил.

Освобожденный от обязанностей временно действующего председателя КГБ Шебаршин сохранил свой пост начальника ПГУ. В этой должности он пробыл почти месяц, пока 18 сентября Ба-катин не объявил, что полковник Второго главного управления КГБ Владимир Рыжков назначается первым заместителем начальника ПГУ. Это решение было принято без каких-либо консультаций с Шебаршиным. Узнав об этом, Шебаршин сразу же написал два рапорта об отставке — один Горбачеву, другой Ельцину. Двумя днями позже рапорт был подписан Горбачевым.

1 октября Ельцин назначил Евгения Примакова начальником Первого главного управления КГБ. На этот раз было принято блестящее решение. Примаков был далеко не новичок в международной политике и опытным экспертом по проблемам Ближнего Востока. Он долго работал в регионе корреспондентом «Правды», прежде чем возглавить именитый Институт востоковедения, а затем престижный Институт мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО) АН СССР. В 60-х и 70-х годах он был ведущим представителем СССР в так называемой «челночной дипломатии» мировых держав, пытавшихся разрешить кризис на Ближнем Востоке. Примаков смог сохранить структуру постсоветской внешней разведки и по сути ее спас, не дав ей быть вовлеченной во внутриполитические разборки. Через некоторое время ему предстояло стать министром иностранных дел, а затем — премьер-министром РФ.

Последовали и другие изменения. 24 октября Горбачев подписал указ о роспуске КГБ. Ельцин перенял эстафету и расчленил организацию, отделив ПГУ от ВГУ, погранвойск, оперативно-технического управления, связи и других подразделений упраздненного КГБ. Обретшее независимость ПГУ было преобразовано в Центральную разведывательную службу, а затем — в Службу внешней разведки (СВР). Второе главное управление стало Федеральной службой безопасности (ФСБ).

Я порвал мои связи с тем, что осталось от Комитета государственной безопасности, и только изредка посещал встречи ветеранов разведки. Я также прервал все отношения с Калугиным. Его резкую и несправедливую критику в адрес КГБ, с которой он активно включился в «новое» демократическое движение, я не мог принять. К тому времени Крючков и Кирпиченко старались найти в ПГУ «козла отпущения», на которого надо было свалить всю вину за то, что в разведке развелось так много агентов, выданных Эймсом, и Калугин стал для этого оптимальным кандидатом. Вскоре после того, как он вышел в 1990 году в отставку, его обвинили в выдаче государственных секретов. Указом Горбачева он был лишен воинского звания, государственных наград и пенсии. Тогда Калугин быстро перестроился и развернул активную кампанию по своему избранию депутатом в Верховный Совет РФ, что ему удалось. Статус депутата дал ему необходимый иммунитет от преследования, а также возможного ареста, и он продолжал разоблачать «преступную деятельность» КГБ. После распада СССР обвинения в отношении Калугина были сняты, он стал советником Бакатина, прежде чем выехать в 1995 году на постоянное место жительства в США.

При Владимире Путине против Калугина снова были выдвинуты обвинения, замятые во время президентства Ельцина. В 2002 году над ним «in absentia» состоялся суд, который признал Калугина виновным в измене Родине и приговорил его к 15 годам тюрьмы. Часть предъявленных обвинений касалась показаний Калугина по делу американского полковника-резервиста Георгия Трофимоффа, бывшего офицера военной разведки США, обвиненного в шпионаже в пользу СССР и в 2001 году приговоренного к пожизненному тюремному заключению. Трофимофф служил в Западной Германии, участвуя в допросах советских перебежчиков. Его выдал сотрудник КГБ Василий Митрохин, который много лет работал в архиве ПГУ. В 1992 году он сбежал в Англию, предварительно скопировав много документов из находящихся в архиве оперативных дел. Английский историк Кристофер Эндрю в своей книге «Архивы Митрохина», написанной на основе материалов архивариуса-предателя, описал, в частности, шпионскую деятельность Трофимоффа, не называя его фамилию. Этого для американцев оказалось достаточно, чтобы его установить и арестовать.

В качестве свидетеля в суд был вызван и Калугин, в то время уже проживавший в Соединенных Штатах. Несмотря на данный факт, Калугин отрицает, что он выдал Трофимоффа. После этого случая президент Путин назвал Калугина предателем.

Леонид Шебаршин после выхода в отставку вместе со своим другом Николаем Леоновым, бывшим начальником Аналитического управления КГБ СССР, основали компанию, деятельность которой базировалась на их обширных знаниях и связях. Работа компании была в основном ориентирована на возникшие в России новые деловые и финансовые структуры, которые испытывали необходимость в обеспечении безопасности своего бизнеса. Фирма называлась «Российская служба экономической безопасности» и размещалась в одном из служебных помещений стадиона «Динамо», который когда-то находился под патронажем КГБ. Там она существует и в настоящее время.

Геннадий Василенко избавился от своих проблем и тоже встал на ноги. После шестимесячного заключения в 1986 году в лефортовской тюрьме он некоторое время жил на даче, приходя в себя от пережитого и размышляя о том, как строить жизнь дальше. Его друзья-коллеги, сохранившие доверие к нему, помогли ему найти работу на фирме, которая раньше обслуживала издательство КГБ. Вскоре Геннадий возобновил контакты с Платтом и потихоньку начал встраиваться в новую для него, как и для всех нас, жизнь в России. Какое-то время у него был свой небольшой бизнес по продаже продуктов питания и сигарет, затем, в 1991 году, он переключился на сферу, связанную с охраной и обеспечением безопасности. Его контакты с Д. Платтом стали осуществляться на постоянной основе.

2

До апреля 1993 года Служба внешней разведки не торопилась признать законность моих прав на военную пенсию. Когда это все же случилось, она не была проиндексирована с учетом галопирующей инфляции, и, когда наконец я оформил все бумаги, сумма была настолько мала, что ее не хватило на заправку бензином, чтобы на машине доехать за ее получением в Ясенево. Это был период моего болезненного врастания в новое российское общество.

Вскоре после выхода в отставку, в 1991 году, я принял предложение знакомого — бывшего заместителя министра легкой промышленности бывшего СССР организовать фирму по изготовлению швейных изделий из кожи и меха в рамках проводившейся в стране широкой кампании по передаче государственной собственности в частные руки. Вскоре я понял, что эта фирма будет фактически принадлежать руководящему звену этого министерства. Только что уволившийся из серьезного государственного ведомства и не согласившийся работать в пришедшем на смену ему другом государственном ведомстве, я стал обслуживать приятеля, который пытался покупать и продавать все, что попадалось под руку, включая остатки военной техники и обмундирования. Мы подписывали с иностранцами миллиардные рублевые контракты по ввозу в страну контейнеров с сигаретами. Мы никогда не платили этих неслыханных сумм и никогда не видели этих контейнеров, но продолжали соглашаться на все, что нам предлагалось. Короче говоря, мы никогда ничем всерьез не занимались, хватаясь за все, чтобы только удержаться на плаву.

Мой приятель решил с помощью своего делового партнера из США создать банк под эгидой одного НИИ, работавшего в сфере создания ядерного оружия. Институт располагался в закрытом ранее городе Сарове, к востоку от Москвы, где когда-то Андрей Сахаров принимал участие в разработке первой советской водородной бомбы. Я согласился возглавить службу безопасности этого банка, получившего название «Первый русский банк». Это произошло в октябре 1992 года.

В крайне криминальной обстановке того времени беззакония расплодившиеся и быстро набирающие силу организованные преступные группировки концентрировали свои усилия на расширявшейся сети банковских и других финансовых учреждений, призванных обслуживать громадные денежные потоки, связанные с распродажей колоссального госимущества. Как и многие другие офицеры госбезопасности, я поменял опасную игру в кошки-мышки периода холодной войны на участие в другой, зачастую смертельной схватке сотен конфликтующих группировок, стремящихся урвать свой кусок громадной инфраструктуры бывшего СССР. В борьбе за контроль регулярно совершались убийства банкиров. Финансовые учреждения, которые хотели выжить, нуждались в соответствующей защите и информации, которую могли предоставить бывшие сотрудники разведки, имеющие необходимый опыт работы и сохранившие нужные связи, а иногда и влияние.

«Первый русский банк» стал одним из крупнейших в стране. Служба безопасности банка, занимавшаяся охраной его центрального офиса и разбросанных в разных частях города филиалов, со временем выросла до 150 человек. Вскоре мы обнаружили, что являемся объектами пристального интереса так называемой измайловской группировки, одной из наиболее зловещих в криминальной России преступных организаций, названной по имени района в северо-восточной части Москвы. Очень часто мы реально опасались за свою жизнь, особенно после случая, когда человек со связями в преступном мире, которого мы специально наняли для ведения переговоров с преступными группировками, был найден застреленным в своем офисе. Милиция, сама часто занимаясь надуманными «наездами» на банки, практически никогда не находила виновных в убийствах по финансовым мотивам. Наперекор всякой логике криминальные группы были единственной силой, которая могла реально обеспечить надежную защиту. Не желая с этим мириться, я в конце концов обратился за помощью к сотрудникам специального военного подразделения «Альфа», созданного при Службе внешней разведки.

В 1995 году у банка начались серьезные финансовые проблемы. Со счетов периодически стали исчезать большие суммы денег. Таинственным образом «пропали» 70 млн долларов, вложенные в банк одной российской нефтяной компанией. Было ясно, что дни банка сочтены. Когда однажды один из основателей банка погиб в очень подозрительной автомобильной катастрофе, я решил уйти. К этому времени — январь 1996 года — я закончил регистрацию собственной частной службы охраны «Альфа-пума». Вскоре у меня появилась клиентура — банки, продуктовые рынки, учреждения, киностудии и т. п. Среди моих сотрудников были бывшие офицеры КГБ и Министерства обороны — более сотни человек, которые охраняли около четырнадцати объектов.

Сейчас, когда Владимир Путин завершает второй срок своего президентства, страна продолжает тяжело приспосабливаться к новым условиям жизни после почти пятнадцатилетнего хаоса в постсоветской демократической России. Видимая стабильность отнюдь не означает верховенства закона. В российском варианте это зависит от нового поколения политических боссов, которые все в большей степени определяют курс страны. Сам в прошлом офицер разведки, Путин за последние годы выдвинул многих своих бывших коллег на ключевые посты в правительстве РФ. Тем не менее, я считаю ошибочным утверждение, будто прослойка из бывших сотрудников КГБ стала одной из частей однородного российского общества, легко приспособившейся к новым условиям жизни.

Точнее было бы рассматривать экс-офицеров разведки как социальную группу — некое сообщество бывших советских граждан, отобранных в силу своих способностей и более образованных, которым была предоставлена возможность изучить природу человека — а ведь именно понимание и использование ее составляет сущность разведывательной деятельности. Бывшие сотрудники разведки были по определению более способными для того, чтобы выполнять работу и предоставлять услуги, которые потребовались в новых условиях. Правда и то, что некоторые из них использовали свои новые возможности в личных корыстных целях за счет тех государственных финансовых структур, которыми они руководили или обслуживали в период распада СССР. Хотя в 1991 году многие нещадно критиковали и клеймили позором КГБ, со временем даже самые неистовые либералы были вынуждены признать, что офицерский корпус разведки был наименее коррумпированным сегментом советского общества. Горькая ирония заключалась в том, что они стали востребованными в тех уже ставших частными, сферах экономики, в попытках ликвидации которых их раньше обвиняли.

3

В 1997 году я впервые выехал в США после десятилетнего перерыва с той поры, когда я находился в Вашингтоне в качестве руководителя линии «КР» резидентуры. Меня пригласил человек, с которым я был в противоборстве в 80-е годы, — Джек Платт, вице-президент компании «Hamilton Trading Group». Он попросил Василенко и меня присутствовать на конференции по проблемам обеспечения безопасности отходов производства ядерных материалов, которая проводилась в Джорджтаунском университете в Вашингтоне. Возвращение в США явилось для меня попыткой преодолеть психологический барьер. Я уже не работал в разведке, более того, у меня было ощущение, что я полностью живу новой жизнью в другом мире и в этот раз приезжаю в США исключительно в рамках своих частных интересов. Однако знание все еще актуальных «сов. секретных» сведений отличает бывших офицеров разведки от обычных пенсионеров. По этой причине я связался с представителем СВР Ю. Кобаладзе, чтобы у меня не было каких-либо проблем с внешней разведкой по поводу моей поездки, несмотря на то что прошли годы с тех пор, как я был вовлечен в чувствительные и деликатные разведывательные операции. Больше того, уже после телефонного разговора с Кобаладзе я приехал в Ясенево, чтобы обсудить не оставлявшую меня в покое мысль: поскольку в американской печати освещался факт моей работы с Эймсом, существовала вероятность вербовочного подхода ко мне со стороны спецслужб США. В СВР мне было сказано, что я не смогу дать какой-либо компрометирующей информации на действующую агентуру разведки и нет каких-либо причин для запрета моего выезда в США.

Вашингтон еще больше похорошел со времени моего отъезда в 1986 году. Хотя я был рад вернуться, меня не покидало несколько гнетущее ощущение, что я уже не являюсь частью жизни этого города. На конференции я познакомился с бывшим помощником президента США по вопросам национальной безопасности Брентом Скоукрофтом и Реем Мишлокком, который был начальником отдела в вашингтонском отделении ФБР. Позже я узнал, что это компьютер Мишлокка был «взломан» Хансеном в 1992 году, чтобы доказать уязвимость вычислительной сети ФБР. В тот период Мишлокк был руководителем контрразведывательных операций ФБР против Советского Союза.

Американец не принимал особого участия в нашей беседе со Скоукрофтом, но оживился, когда Скоукрофт предложил вечером отобедать втроем. Я не был в восторге от, как я чувствовал, предстоящих расспросов по делу Эймса, тем не менее принял предложение. Мне хотелось поближе познакомиться со Скоукрофтом, принимавшим самое активное участие в борьбе с «империей зла».

За обеденным столом беседа носила дружеский характер. Генерал, казалось, был искренне заинтересован узнать мою точку зрения, почему Эймс пошел на сотрудничество с Москвой. Однако я понял основную цель моего приглашения — позволить скромно сидящему и большей частью молчавшему Мишлокку попытаться лучше меня изучить. После обеда он подвез меня до отеля, в котором я остановился. Когда, прощаясь с ним, я сказал, что больше его не увижу, он настоял, что утром подвезет меня до места, где проходила конференция. Я позвонил Платту и напомнил ему о данном им обещании, что меня не будут пытаться вербовать. Он заверил меня, что он сделает все необходимое, и до конца моего пребывания в США никто меня больше не беспокоил.

И все же меня не покидало ощущение, что это не было моим последним контактом с ФБР. Через год я снова был в Соединенных Штатах, на этот раз как участник международного симпозиума, посвященного методам борьбы с организованной преступностью. Симпозиум проходил в местечке Virginia Beach на побережье Атлантического океана. Василенко и я опять прилетели в Вашингтон, где нас встретил Платт и на два дня разместил у себя дома, пока не началось это мероприятие.

Я согласился на этот раз снова поехать в США главным образом потому, что хотел увидеть свою дочь Алену. Она проходила двухгодичную стажировку в Университете в Монтеррейе, штат Калифорния, в рамках программы студенческих обменов между Университетом и МГИМО, который она только что окончила. Не было сомнений, что тут не обошлось без вмешательства и согласия на это со стороны ФБР, поскольку речь шла о дочери офицера КГБ, с которым работал Олдрич Эймс. Хотя я был рад ее возможности совершенствовать английский язык и поближе ознакомиться с культурой другой страны, я не мог не волноваться, что Бюро не упустит своего шанса попытаться подойти к ней с провокационными целями.

На обеде по случаю закрытия симпозиума я почувствовал острую боль в правой стороне груди. Я извинился, встал из-за стола и вернулся, в свой номер. Утром боль стала невыносимой. Платт отвез меня для осмотра в ближайший госпиталь, где я с удивлением отметил, что мне был сначала сделан какой-то укол перед тем, как меня осмотрел врач. Вернувшись в отель, я весь день и следующую ночь спал, а утром с большим трудом проснулся. И только тогда, когда я ощутил неприятный привкус во рту, до меня постепенно стало доходить, что же случилось. Такое ощущение появляется, когда человек подвергается воздействию психотропных препаратов, известных под названием «наркотики правды». В течение своей профессиональной карьеры разведчика я несколько раз прибегал к подобным средствам и поэтому знал о симптомах, сопровождающих их применение. Люди, которым давали такие наркотики, быстро приходили в состояние транса. Они оставались в сознании и реагировали на все вопросы, хотя разговаривали, как будто находясь во сне. Будучи выведенными из такого состояния, они как бы резко приходили в себя, думая, что просто случайно на мгновение заснули. Как правило, признаки, что человек подвергался такому воздействию, внешне не были очевидны: обычная головная боль, чувство усталости и подавленности — и этот характерный привкус во рту.

Я мысленно прокрутил в голове события минувшего дня. Могли ли мне дать во время банкета какое-нибудь лекарство, вызвавшее у меня боль и заставившее меня обратиться за медицинской помощью только для того, чтобы я сам приехал в госпиталь, а уж там мне ввели наркотики? Я знал, что так делали и в КГБ, и в ФБР. Почему я так долго спал, что совсем не похоже на меня? И спал ли я вообще? Платт категорически отвергал все мои обвинения, настаивая, что это обычная реакция на камни в почках. Да, иногда меня беспокоили почки, но на этот раз настораживали дополнительные необъяснимые обстоятельства. Я решил быть осторожным. Стал покупать воду в бутылках, отказываясь пить что-либо в отеле.

На другой день после неожиданного визита в госпиталь я взял какую-то книгу, вышел на пляж и сел в свободное кресло, чтобы почитать на свежем морском воздухе. С океана дул теплый ветер. Приятная истома разлилась по телу, и я закрыл глаза. В полудреме я не заметил молодого черноволосого человека, идущего ко мне со стороны отеля. Улыбаясь, он подошел к моему креслу.

— Виктор Черкашин?

— Да?

— Меня зовут Майкл Рошфорд, — спокойно проговорил он. — Я видел Вас на конференции. Русские участники хорошо выступали.

Я, правда, так не думал, но кивнул головой, не вдаваясь в полемику. Мы немного поговорили о конференции, а затем американец изменил тему и тон беседы.

— Я должен сказать Вам, что я являюсь сотрудником Федерального бюро расследований США.

Я молчал. Он продолжил:

— Я обслуживаю русское посольство и знаю много людей, которые там в последние годы работали. Я хотел бы поговорить с Вами о том времени, когда Вы находились в Вашингтоне.

Я попытался внешне ничем не выдать своей реакции. Эймс арестован, его дело закрыто. Мне не нужно ничего добавлять к тому, что было опубликовано в американской прессе. Я был уверен, что не могу рассказать Рошфорду что-либо новое, как мне и было заявлено в СВР перед моей первой поездкой в США. Я не думал, что ФБР может заинтересовать рассказ о моей повседневной работе в тот период, о чем американцы и так были хорошо осведомлены «благодаря» Мартынову.

— Не думаю, что от меня будет какая-то польза. Я уже семь лет как в отставке. Если Вы хотите поговорить об Олдриче Эймсе, то я могу повторить лишь то, что узнал о нем из американских газет.

Рошфорд, несомненно, прочитал мое досье в ФБР. Позже я узнал, что он вместе с Эймсом участвовал в допросах Юрченко в 1985 году.

— Мы сейчас разыскиваем человека, который передавал русским более ценную информацию, чем Олдрич Эймс, — сказал он. — Мы знаем, что Вы были вовлечены и в другое дело.

Американец перечислил фамилии сотрудников ПГУ, которых он считал вовлеченными в работу с «Источником». У меня мелькнула мысль, что ФБР могло получить эти сведения только от российского агента, имеющего высокий служебный уровень. С другой стороны, многие упомянутые Рошфордом фамилии стали известны широкой общественности после разоблачения Эймса, поэтому нельзя было точно сказать, что он в действительности знал и что сейчас импровизировал.

— Нам известно, что этот агент информировал советскую разведку о Валерии Мартынове, Сергее Моторине и Борисе Южине, — продолжал Рошфорд. — Он также передал вам важные сведения о наших спутниковых системах. ФБР нужна ваша помощь в получении дополнительной информации об этом агенте, — продолжал Рошфорд. — Мы знаем, что по своей инициативе он в 80-х предложил свои услуги советской разведке, оставив письмо в одном из советских загранучреждений в Вашингтоне либо отправив его по почте.

— Послушайте, — медленно проговорил я, — мы получали много разной корреспонденции от разных людей. Если Вы просите меня помочь в чем-то, что произошло пятнадцать лет назад, я сомневаюсь, что от меня может быть какая-то польза. Мне трудно что-то вспомнить спустя столько времени.

Рошфорд был настойчив, но вежлив, даже скрытно мне угрожая. Он несомненно знал свое дело.

— Виктор Иванович, — сказал он. — Мы собрали достаточно доказательств. Я заверяю Вас, в течение ближайших двух месяцев мы арестуем этого человека. Единственно, что мы хотим от Вас, — это прояснить некоторые второстепенные детали.

Чем больше сотрудник ФБР настаивал, тем больше я убеждался, что у него нет каких-либо серьезных фактов и он импровизирует. Он слишком старался показать мне, что ФБР уже известно почти все о действиях этого пока невыявленного агента. Если бы Бюро на самом деле располагало подобными сведениями, вряд ли ему было бы разрешено об этом говорить со мной.

— Естественно, мы не думаем, что Вы согласитесь нам помочь бесплатно. За это ФБР готово заплатить Вам 1 млн долларов.

Поскольку раньше, когда я работал в Вашингтоне, мне уже предлагалась эта сумма, я ответил сразу, без подготовки.

— Миллион долларов недостаточно, чтобы оценить мою честь, Майкл. Вам, очевидно, известно, что мне уже делались подобные предложения. Мне хватает того, что у меня есть, и больше мне не надо. Больше всего я хочу, чтобы мои дети и внуки были горды мною. Кроме того, неужели Вы думаете, что, проработав в советской разведке всю свою жизнь, я вот просто так от всего этого сейчас откажусь?

— Нам известно, что в 1984 году у Вас была встреча с этим агентом, — продолжал упорствовать Рошфорд.

Это заявление не соответствовало действительности, но мне стало любопытно, откуда это они взяли.

— Вы выезжали на встречу на своем велосипеде, — уточнил он.

Так вот в чем дело — ну это просто невероятно! Рошфорд был прав относительно моих поездок в выходные дни в пригород Вашингтона на велосипеде, но это не имело никакого отношения к моим оперативным делам. Очевидно, он имел в виду случай в июле 1984 года, когда я упал с велосипеда. В то время Алена с Еленой уехали на лето в Москву, и по выходным дням я взял за привычку совершать велосипедные прогулки по дороге вдоль обводного канала C&O, по которой раньше лошадьми тащили баржи, обходя пороги на реке Потомак. Эта дорога теперь пользовалась большой популярностью у утренних бегунов и велосипедистов, и проводить здесь какие-либо операции было просто бессмысленно.

Так вот, в одном месте что-то попало в спицы переднего колеса. Колесо сразу заклинило и я, перелетев через руль, упал на землю. Я сильно ударился спиной, на лице была кровь, чудом я не свалился в находившуюся рядом глубокую яму, иначе последствия были бы куда серьезнее. Один из находившихся поблизости американцев предложил свою помощь и довез меня на машине до ближайшего госпиталя, где мне на шею и лицо наложили одиннадцать швов. Очевидно, ФБР стало известно об этом случае из медицинского формуляра, заполненного, как это положено в подобных случаях, в госпитале при приеме пострадавшего.

Хотя вполне возможно, что участие в этом эпизоде ФБР не ограничилось простой констатацией случившегося. Елена была убеждена, что за моим падением стоит Бюро, хотя я находил это просто смешным. Однако утверждение Рошфорда, что в 1984 году я встречался с Хансеном, заставило меня думать, что, может быть, Елена была права. Очевидно, ФБР предполагало, что я провожу встречу с использованием велосипеда, и постаралось меня в тот раз «нейтрализовать».

Я также не мог исключить возможность, что информация, содержавшаяся в письме «Источника», каким-то образом в 80-х годах просочилась за пределы резидентуры. Я знал, что по крайней мере два сотрудника резидентуры скрытно открывали конверт и прочитали письмо. С учетом всего этого я наконец принял решение ввести в заблуждение Рошфорда тем же способом, как я пытался в 1985 году обеспечить безопасность операции с Хансеном, — допустив утечку вымышленной истории, что письмо являлось частью операции прикрытия, предпринятой для защиты агента болгарской разведки.

Я извинился и вернулся в отель. Голова шла кругом. Мне нужно было отдохнуть, чтобы утихла ноющая боль в боку, чтобы восстановить силы, а по возможности и настроение. Больше всего мне нужна была передышка, чтобы хорошо обдумать, что произошло на пляже.

Рошфорд еще несколько раз пытался поговорить со мной. Я все еще плохо себя чувствовал и поэтому решил прервать мой визит в США. Я позвонил Алене и предупредил ее, что не смогу прилететь, чтобы повидаться с ней, а затем заказал билет на самолет Аэрофлота. За день до отлета из Вашингтона боль в боку так же внезапно прекратилась, как она возникла четырьмя днями ранее.

Дома в Москве я снова и снова прокручивал в голове случившееся. Было ясно, что ФБР ищет американца, который прислал нам письмо, изобличавшее Моторина, Мартынова и Южина, а также содержавшее информацию о разведывательных спутниках США. Хотя я знал, что большая часть того, что мне рассказал Рошфорд, не соответствовала действительности, то, что американцам все же удалось точно узнать, могло быть получено только от какого-то агента. Если «Источник» все еще сотрудничал с нами, он был в опасности.

В данный момент меня, однако, беспокоило не то, что было или не было известно ФБР. Я не понимал, почему никто в СВР не предупредил меня о ситуации с действующей агентурой, к которой я когда-то имел отношение, перед моим первым приездом в Вашингтон после выхода в отставку. Объем моих сведений об «Источнике» делал его крайне уязвимым перед американской контрразведкой.

Очевидно, в Службе сочли, что в случае чего я с возникшими проблемами справлюсь сам. С того времени, когда с 1986 года я был отлучен от штаб-квартиры ПГУ, я не имел никакой информации относительно состояния дел с агентами, с которыми я работал, находясь в США. Да, я не знал настоящего имени или других данных о Хансене и не мог напрямую его выдать. Тем не менее, я располагал некоторыми сведениями по делу. Если бы меня накачали психотропными средствами, что, как я подозревал, имело место в действительности, то в этом случае нельзя было бы точно установить, что я мог рассказать об операциях советской разведки в США.

Как только я вернулся в Москву, я рассказал Шебаршину, что со мной произошло в Вашингтоне. Мы пришли к выводу, что в ФБР могли каким-то образом узнать о существовании «Источника» и предпринимают сейчас активные разыскные меры, чтобы получить об агенте как можно больше данных. Я написал подробный отчет об инциденте в Вашингтоне на имя директора СВР Вячеслава Трубникова. Несколькими днями позже Шебаршин и я встретились с ним в загородной резиденции СВР. Беседа была дружеской. Я подробно рассказал о поездке в Вирджинию и предпринятой в отношении меня вербовке сотрудниками ФБР. Трубников согласился, что «Источник» находится в опасности. Как я понимаю, Службой были приняты дополнительные меры по обеспечению безопасности агента, но они, очевидно, не были достаточными. Менее чем через два года ФБР все же его «вычислило» и арестовало. Несмотря на это, вербовочные подходы ко мне продолжались.

4

В июне 1999 года Алена, прилетевшая в Москву на летние каникулы, сообщила нам, что она влюбилась в американца. Честно говоря, меня эта новость не обрадовала. Первой моей мыслью было, что объект ее любовного интереса вполне мог иметь определенное отношение к ФБР. Я убедил Елену помочь отговорить дочь от ее увлечения. Однажды мы просидели до трех часов утра, пытаясь доказать дочери, что американцы как нация значительно отличаются от русских по культуре, взглядам на жизнь, особенностям характера и т. п.

— Будет лучше, если ты забудешь о своем парне, — сказал я. — Тебе еще остался один год учебы в Штатах, затем ты возвратишься в Москву, и все вернется на круги своя.

Алена рассказала, что она познакомилась с молодым человеком в Университете на занятиях по немецкому языку. Они стали встречаться. Ее новый знакомый рассказал, что он изучает русский язык и был в Москве.

Существовала вероятность, что все это было подстроено ФБР. Мне только оставалось надеяться, что американцы оставят Алену в покое. Неписаное, но строго соблюдаемое среди разведслужб мира правило гарантировало неприкасаемость детей сотрудников противоборствующих спецслужб. Если американцы пойдут на провокации в отношении находящихся в США российских детей, такие же действия могут быть предприняты против молодых членов семей сотрудников ЦРУ, находящихся в Москве. И тем не менее, полностью рассчитывать на это было нельзя.

В июле я вместе с Еленой, Аленой и моим внуком Иваном поехали на отдых на Кипр. Однажды, когда мы возвращались в отель с пляжа, ко мне подошел молодой человек в шортах.

— Виктор? — спросил он.

Это был Майкл Рошфорд.

— Майкл! — воскликнул я, изобразив что-то похожее на радость и удивление. — Что Вы здесь делаете?

Елена и Алена вошли в отель, а я с американцем сели около входа. Я был не очень удивлен, увидев Рошфорда снова, хотя и не ожидал, что это может случиться здесь, на Кипре. Эти парни из ФБР — серьезные ребята и знают свое дело. Они легко не сдаются.

Ответ американца на мой вопрос, как ему удалось меня найти, можно было легко предугадать: «Мы располагаем возможностями для получения такого рода информации».

Когда Елена позвала меня обедать, Рошфорд предложил встретиться в его отеле. Я сомневался, что на Кипр он приехал один, но, тем не менее, согласился. Понимая, что весь наш разговор будет записан, я решил попытаться в этой психологической дуэли дать ему решительный бой. Появившись на следующий день у него в отеле, я предложил Рошфорду проехаться на арендованной мною машине по окрестностям. Предложение, очевидно, нарушило его планы, но он согласился.

Мы провели в машине около двух часов, говоря о разных пустяках. Рошфорд знал, что я ему скажу, а я знал, что он от меня хотел услышать. Вернувшись в его отель, мы прошли в ресторан пообедать. Когда я видел его в последний раз в Вирджинии, он вел себя как хороший профессионал. Сейчас, будучи в другой стране, он испытывал серьезные затруднения. Из разговора я понял, что ФБР не имеет новых сведений об «Источнике». Рошфорд не был оригинален — опять те же самые имена и то же самое предложение ФБР мне. Естественно, опять мой отказ, и опять американец остался с тем, с чего начинал.

5

Рошфорд ушел от моего вопроса, как удалось ФБР найти меня на Кипре. Вполне вероятно, это могло быть сделано через возможности американцев в Москве, но я подозревал другой источник. Когда Алена призналась, что ее американский друг спросил у нее, где она будет летом, чтобы прислать ей цветы к ее дню рождения, у меня не осталось сомнений, как все было дальше.

Поэтому, когда в сентябре Алена позвонила из Калифорнии и сообщила, что ее американский друг сделал ей предложение и она его приняла, я был сражен этой новостью. Естественно, решать должна была она. Поскольку она настаивала на своем, я мог только порадоваться за нее и надеяться на лучшее. Мы с Еленой приняли приглашение молодых прилететь в Калифорнию на свадьбу.

Елене и мне жених Алены понравился с первого взгляда. Он знал о моем прошлом, и это, казалось, его меньше всего интересовало. Свадьба на побережье Тихого океана была захватывающим зрелищем. У нас с Еленой было ощущение, что мы участвуем в съемках голливудского фильма. После торжества мы поехали на квартиру молодоженов. Через полчаса в дверь постучали. На пороге стоял Майкл Рошфорд. Я выругался про себя, что он выбрал для своего визита такое неподходящее время, но согласился встретиться с ним на следующий день в городе. Я не хотел, чтобы у моей семьи были из-за меня какие-либо неприятности.

Я приехал на место встречи минут на пятнадцать раньше, взял в баре кружку пива и стал обдумывать мои ответы на вопросы, которые ожидал услышать. Когда подъехал Рошфорд, он, как ни странно, больше не поднимал тему моей помощи ФБР и не упоминал наши прошлые встречи. Вместо этого он сказал, что в ФБР опасаются, как бы я не стал убеждать мужа Алены начать сотрудничать с российской разведкой. Я ответил, что муж моей дочери теперь является полноправным членом моей семьи и я не сделаю ничего, что могло бы причинить неприятности или страдания моей дочери.

Я расстался с Рошфордом с мыслью — возможно, впервые за все сорок лет моей профессиональной жизни, — что я больше не являюсь офицером разведки. Я был пенсионером, который приехал в Соединенные Штаты в качестве простого туриста, чтобы погостить у своей дочери и ее мужа — моего зятя. Я больше не чувствовал за своей спиной силуэт мощной разведывательной организации. Никто больше не следил за мной и не контролировал мои действия. А если это было и не так, меня это больше не беспокоило. Я приобрел и ощутил неизведанное мною ранее чувство свободы.

Вскоре после окончания двухгодичной программы в Университете Монтеррейя у молодоженов родился сын, которого они назвали в честь меня Виктором, и в июне они все прилетели в Москву, чтобы провести с нами вместе лето. Они планировали вернуться в Калифорнию в августе. Однако случилась беда — сгорела любимая всеми нами дача. Я менял крышу дома, и нанятые рабочие, которые этим занимались, очевидно, сделали некачественный монтаж электропроводки на чердаке. Вся семья была в саду, занятая приготовлением шашлыка, когда вспыхнул огонь на чердаке, которого сразу никто не заметил. Когда спохватились, было уже поздно, и дом сгорел дотла на наших глазах. Пожар заставил Алену с семьей отложить отъезд и остаться в Москве, чтобы помочь построить новый дом. Сейчас они с мужем живут и работают в Москве, а два Виктора — я и мой внук — стали неразлучными друзьями. В октябре 2006 года у Алены с мужем появился еще один сын — мой внук Майкл.

6

За последние годы в мировых средствах массовой информации появилось множество версий, как ЦРУ искало и нашло Эймса и Хансена. Согласно одной из них, утечка произошла, когда Бака-тин приказал разобраться в финансах Второго главного управления КГБ, которое якобы поддерживало действия ГКЧП. Каких-либо финансовых нарушений найдено не было, но предположительно в ходе проверки были обнаружены документы, подтверждавшие выплаты больших сумм за границу, которые в конечном итоге были прослежены до их адресатов.

Практически это было совершенно невозможно сделать. Когда я работал с агентом, о котором мне лишь было известно, что его зовут Рамон Гарсия, в очередном донесении в Центр, где я отчитывался о проведенной с ним операции, высказывалось предложение о выплате ему соответствующей суммы денег. Затем из резидентуры эта информация в виде шифротелеграммы посылалась на имя начальника управления «К», который докладывал ее содержание Крючкову и получал соответствующее указание. Если начальник ПГУ соглашался с предложением резидентуры, он на телеграмме писал «разрешаю», о чем сообщалось в Вашингтон. Только после этого резидентура направляла запрос в финансовый отдел ПГУ, присылавший после этого нам накладную на требуемую сумму денег, которую надо было должным образом заполнить. При этом запрещалось указывать как оперативный псевдоним источника — получателя денег, так и страну, в которой он находится. В накладной содержалась лишь общая фраза о цели выплаты денег — «в соответствии с указанием начальника ПГУ от (дата) резидентура просит выслать (указывалась требуемая сумма)». Я подписывал накладную без указания моего местопребывания, и она с диппочтой пересылалась в Центр. Финотдел ПГУ получал из Министерства финансов необходимую сумму, упаковывал деньги, обращая внимание, чтобы на них не было никаких отпечатков пальцев, и опять диппочтой деньги пересылались в резидентуру. Нигде не оставалось никаких следов, куда высылались деньги, за исключением моего формального запроса, источник которого нельзя было проследить. После передачи агенту денег об этом ставился в известность Центр; естественно, какие-либо подтверждающие этот факт документы, вроде расписки, отсутствовали. Вся эта сложная система в определенном смысле работала на доверии.

Были и другие версии случившегося. В ноябре 1997 года, три года спустя после того, как «Эвенджер» выдал Эймса, Кирпиченко — как уже сказано в самом начале книги — обвинил в этом Калугина, который якобы получил сведения об Эймсе от «своего друга» по имени Виктор, работавшего с агентом. Информация изобиловала неточностями, включая, в частности, утверждение, что я попал в ПГУ благодаря помощи Калугина. В стремлении очернить нас обоих автор даже не удосужился проверить, что я начал службу в ПГУ с 1963 года, когда Калугин в качестве начинающего сотрудника находился в командировке в США. Несмотря на мое возмущение клеветнической статьей, я последовал совету Шебаршина и решил ничего не предпринимать в свое оправдание.

Двумя годами позже бывший сотрудник ПГУ Александр Соколов опубликовал книгу «Суперкрот» с подзаголовком, гласившим: «ЦРУ в КГБ: 35 лет шпионажа генерала Олега Калугина». Соколов изложил в книге ту же самую историю о Калугине и уже помимо имени сообщил и мою фамилию.

В 1999 году я с удивлением узнал, что Ассоциация ветеранов внешней разведки планирует встречу своих членов для обсуждения книги Соколова, только что опубликованной одним из издательств, связанных с СВР. Я решил прийти на это мероприятие. Там присутствовал Кирпиченко, который энергично поддержал выводы автора. Тут я не выдержал, попросил слова и заявил, что книга содержит в отношении меня лживые утверждения, и добавил, что вынужден буду обратиться в суд, чтобы защитить свое имя.

После этой встречи в последующие недели мне звонили многие члены ассоциации с просьбой пересмотреть мое заявление. Мне, в частности, говорили, что обвинения против меня не следует рассматривать как оскорбления, их следует принимать как частное мнение авторов публикаций. Я воспринял подобные увещевания такими же оскорбительными, как и сами обвинения. И я обратился с иском о защите чести и достоинства против Соколова и его издателя в Московский городской суд.

В период рассмотрения моего заявления никто из Службы внешней разведки или ее издательства не сделал какой-либо попытки решить дело миром. Не было никаких извинений. Было очевидно, что Кирпиченко пользуется поддержкой Ясенево. А вот от Александра Соколова я извинения получил. Он объяснил мне, что провел дополнительное расследование обстоятельств дела, вызвавшего скандал, и готов опубликовать новую версию книги, в которой не будет ранее опубликованных измышлений относительно меня.

Суд решил в мою пользу и признал Кирпиченко виновным в халатности, поскольку он опубликовал беспочвенные обвинения. Отметив в приговоре, что незаслуженно пострадала моя репутация, суд полностью восстановил мое честное имя. Копию решения суда я переслал в СВР, в ответ — молчание.

Говоря откровенно, я мог себе позволить проигнорировать написанное обо мне в книге Соколова, посчитав это злопыхательством, которое со временем будет осуждено. Но я не был уверен, что моя семья, особенно мои дети и внуки, будут об этом такого же мнения. Кто и почему позволил порочить их за дела, к которым они не имели никакого отношения? Поэтому я приехал в суд и взял соответствующим образом оформленное постановление суда. Я никогда много не говорил в семье о моей работе в разведке — сейчас я считаю, что, возможно, это было моей ошибкой. Почему люди, которые пачкают мое имя и мою службу в разведке, должны получать последнее слово, чтобы лгать?

Эпилог

Уроки шпионажа периода холодной войны

1

Ельцин и другие руководящие персонажи новой, так называемой демократической России, появившейся на свет в 1991 году, были хорошо осведомлены, что советская разведка была наиболее организованным и дисциплинированным государственным ведомством, обладающим большими возможностями в области международной политики. Верно также и то, что разведка достаточно точно чувствовала и диагностировала настроения в обществе. Именно поэтому наши лидеры лучше, чем кто-либо, знали масштабы разрухи, в которой оказалась страна. Однако, в отличие от ошибочного представления, будто разведка своей информацией в конечном итоге определяла политику СССР, она в действительности была только послушным инструментом главного органа власти в стране — Центрального Комитета КПСС. Так было и в 1991 году, несмотря на участие Крючкова, председателя КГБ СССР, в заговоре ГКЧП. Идеологическая верность Коммунистической партии всего КГБ и разведки в частности являлась фундаментом всего здания, которое называлось Советским Союзом.

Когда Ельцин и другие «демократы» неожиданно для себя обнаружили, что власть в стране принадлежит им, они были удивлены, обнаружив, что советские структуры, против которых они так боролись, оказались такими беспомощными и слабыми. Бака-тин был назначен председателем КГБ не потому, что он был наиболее квалифицированным для этого поста. В действительности у него не было почти никакого опыта для работы в этой специфической области. Его основная задача заключалась в уничтожении подразделений КГБ, начиная с Пятого управления, которое вело борьбу с инакомыслящими и диссидентами. (Бывший начальник управления генерал Филипп Бобков стал руководителем службы безопасности «Мост-банка», который был основан Владимиром Гусинским, одним из первых российских «олигархов» и бывшим «клиентом» Пятого управления.)

Новые руководители очень хотели показать своим американским союзникам и «друзьям», что Россия уже не представляет угрозу Америке. Этим, в частности, и объясняется передача американцам схемы размещения прослушивающих устройств в строящемся здании посольства США. Служба внешней разведки пошла в этом же направлении, открыв свои архивы двум авторам, работавшим над книгой о противоборстве разведок двух стран в период холодной войны: американскому историку Аллену Вайнштейну и бывшему сотруднику ПГУ Александру Васильеву.

В Москве авторы вели переговоры о доступе к архивам ПГУ через Ассоциацию ветеранов внешней разведки, которую представляли Кобаладзе и Кирпиченко. По их словам, американское издательство «Рэндом хаус» должно было заплатить за это Ассоциации 1,2 млн долларов. Как считал Кобаладзе, предпринимаемый проект будет серьезным вкладом в понимание истории холодной войны. Как и многие из его коллег по СВР, он думал, что Соединенные Штаты Америки и Россия должны сотрудничать по таким общим для обеих сторон вопросам, как борьба с терроризмом, нелегальный оборот наркотиков, распространение оружие массового уничтожения и пр. Кобаладзе являлся представителем СВР по связям с общественностью и был в курсе, что обе стороны все еще осуществляют разведывательные операции друг против друга. Но он не видел причин, почему обстоятельства и факты по важным историческим событиям, подобно кубинскому кризису, не должны быть известны мировой общественности.

В 1993 году руководство СВР разрешило предоставить Вайнштейну и Васильеву беспрецедентный доступ к архивам разведки. Однако к 1995 году ситуация стала меняться. В то время как два автора усердно рылись в архивных делах СВР, оказалось, что американское разведывательное сообщество отнюдь не намерено делать то же самое и практически ограничилось раскрытием некоторых деталей операции Агентства национальной безопасности «Venona», проведенной в период 1946–1980 годов по мониторингу линий связи Москвы с советскими загранучреждениями на территории Соединенных Штатов. Арест Эймса в 1994 году окончательно положил конец видимости разведывательного сотрудничества между двумя странами. Реакция правительства США была очень резкой, как будто американцы и в самом деле считали шпионскую войну законченной, хотя сами и не думали свертывать свои разведывательные операции в России. Ощущение, что неблагодарная Россия их «надула», было особенно обостренным на фоне экономической и финансовой «помощи», которую страна получала от Международного валютного фонда, Мирового банка и других учреждений, подвластных американскому влиянию.

В 1995 году Служба внешней разведки, очевидно, поняв, что из совместного, по идее — равнозначного — проекта разведслужб ничего не получилось, решила его прекратить. Правда, было уже поздно. Авторы успели собрать достаточно информации, чтобы по материалам архивов советской разведки написать книгу «The Haunted Wood». В 1996 году российский архивокопатель Васильев исчез вместе с собранными документами, позже он объявился в Лондоне и прекратил все контакты с СВР. Теперь, когда до Ясенево дошло, что они натворили, он опасался, что его могут сделать козлом отпущения. Предоставление американцам информации, открывшей оперативные данные на советскую агентуру в США в 40-50-е годы, не подлежащие огласке, — вроде передачи Бакатиным подробного плана размещения прослушивающих устройств в новом здании посольства США, — нанесло нашей разведке непоправимый ущерб. Каким же недальновидным надо быть, чтобы поверить, что мы и в самом деле вошли в новую эру братства и сотрудничества с Соединенными Штатами! Простой факт, что Центральное разведывательное управление, по сути, не участвовало в подготовке книги «The Haunted Wood», наглядно продемонстрировал, что американцы не были готовы к такой «дружбе».

2

Теперь, когда разведывательные службы России и США после короткого и частичного перемирия, последовавшего за распадом СССР, опять наращивают мускулы друг против друга, какие уроки могут быть извлечены из шпионских баталий холодной войны?

Все, кто сейчас читает книгу, возможно, вспомнят ранее высказанную мною мысль, что политическая значимость осуществляемых разведкой операций не очень велика. В «год шпиона» действия и ЦРУ, и ПГУ не очень уж выходили за рамки чисто разведывательных мероприятий. Связь таких операций с реальными вопросами безопасности, например добыча секретной военной или военно-технической информации — не говоря уже о более крупных стратегических проблемах, затрагивающих национальные интересы страны, — часто носила косвенный характер. В основном разведки пытались найти и обезвредить внедренных в их среду «кротов» и наоборот — завербовать сотрудников спецслужб другой стороны.

Возможно, за последние годы подчиненность разведки политическому курсу страны нигде не была так отчетливо продемонстрирована, как в военном конфликте в Ираке и в утверждениях ЦРУ о наличии у режима Хусейна оружия массового уничтожения. Несмотря на множество заявлений противоположного характера, я уверен, что ЦРУ и администрация президента Буша-младшего, возможно, с самого начала знали, что Ирак не располагал оружием массового поражения.

И тем не менее США начали военную кампанию. Усилия внедренных или находящихся в стране многочисленных агентов привели к многочисленным случаям предательства и дезертирства в иракской армии и способствовали довольно быстрому и относительно бескровному окончанию войсковой операции США. Так же очевидно, что сведения об отсутствии в стране оружия массового уничтожения американцы получили из тех же источников. Почему же Белый дом не отреагировал на эту информацию? Ответ простой: потому что она «не укладывалась» в стратегические планы США захватить Ирак и тем самым «стабилизировать» мировой нефтяной рынок, то есть способствовать достижению одной из фундаментальных целей стратегической доктрины Соединенных Штатов по сохранению статуса единственной в мире сверхдержавы. Независимо от того, разделял или нет такую позицию директор ЦРУ Джордж Тенет, он промолчал.

Когда американской общественности стала ясна беспочвенность утверждений администрации Буша, был ли Тенет уволен за введение правительства в заблуждение? Отнюдь нет, хотя ЦРУ подверглось за это резкой критике, а сам Тенет вскоре был вынужден уйти в отставку. Тенет не был инициатором версии о наличии у Ирака оружия массового уничтожения. Он просто исполнял волю своих политических боссов и стал «крайним», когда Белый дом в итоге обвинил ЦРУ в предоставлении руководству страны сфальсифицированных разведданных, что было известно и раньше и тем не менее не было принято в расчет. Вся эта история была большим политическим спектаклем.

ЦРУ не стоит обвинять в проблемах и неудачах, в которых погрязли США после оккупации Ирака. Поводы для военных действий «изобретала» администрация Буша — сначала «наличие» в Ираке оружия массового поражения, а затем «освободительная миссия», осуществляемая в стране, где абсолютное большинство народа выступает против насильственной оккупации. Фактически Белый дом осуществил не операцию освобождения, а военный переворот, использовав внешнюю интервенцию против суверенного государства. В этом спектакле ЦРУ играло роль пешки.

Как справляться с подобными проблемами в настоящее время? Уроки следует извлечь не только и не столько Центральному разведывательному управлению США и Службе внешней разведки России. Оба государства должны каким-то образом добиться того, чтобы деятельность их разведывательных служб была направлена на достижение четко определенных стратегических целей, а не на выполнение отдельных политически мотивированных поручений лидеров их стран. Как тут опять не вспомнить Олдрича Эймса, распознавшего ахиллесову пяту американской разведки — ее приоритетные задачи диктовались текущими целями руководства, которое вводило в заблуждение общественное мнение и население страны, сознательно преувеличивая опасность, исходящую от СССР. В действительности же, как я уже упоминал, в последние годы холодной войны действия разведок стали напоминать игру двух сторон, кто быстрее и глубже сумеет проникнуть во внутренний организм противника. Подобные усилия были чрезвычайно дорогостоящими, а главное — зачастую ненужными.

Какие стратегические цели и задачи следует в настоящее время считать приоритетными? На первом месте должны стоять проблемы экономического развития, а также борьба с организованной преступностью, в частности распространением наркотиков и захватом заложников. Наиболее важной проблемой является угроза терроризма. Но его нельзя победить только с помощью силы. Терроризм — это следствие многих социальных и экономических проблем. Процветающие общества, за редким исключением, не рождают в своей среде террористов. Западу следует всерьез задуматься, как помочь странам Ближнего Востока, Африки и других регионов в устранении их экономических и финансовых бед. В этом плане международное сообщество должно приложить все усилия по мирному разрешению израильско-палестинского конфликта, который дестабилизирует обстановку во всем арабском мире.

Разведка может быть полезной, выявляя в кризисных странах здоровые силы общества и помогая им стабилизировать ситуацию, не ограничиваясь традиционной «работой» по охоте за террористами и ликвидации их, что, как показывает практика, только способствуют притоку новых рекрутов в террористические организации. Расширение сотрудничества между разведками двух стран может в итоге помочь в решении более серьезных и многообещающих задач современного мира.

России предстоит решать свои проблемы, часть из которых уходит в недалекое прошлое. Служба внешней разведки сталкивается с большими трудностями по сбору информации, чем ее предшественник — ПГУ КГБ. Российская Федерация как государство все еще не имеет четкой и просчитанной стратегии своего развития. Население России молча наблюдает, как горстка людей со связями с бывшей и существующей номенклатурой приобрела состояния, ограбив или присвоив подавляющую часть экономического богатства страны. В сегодняшней России слова «рыночная экономика» явно несут на себе криминальную печать.

Одна из главных проблем внешней разведки проистекает из того, что руководство страны еще не сформулировало четкие цели своего внешнеполитического курса, за исключением общего лозунга — Россия должна опять стать великой державой. Период президентства Путина пока характеризуется попытками решения тактических задач, которые, однако, часто входят в противоречие с необходимой долгосрочной стратегией России. Пока государство не определится со своими приоритетами, разведка не будет иметь четкого плана своих действий на будущее.

Один из вариантов направления деятельности СВР состоит в сотрудничестве с ЦРУ и разведслужбами других стран по проблемам, представляющим взаимный интерес. При этом следует исходить из непреложной истины, что Россия и Соединенные Штаты всегда будут находиться в геостратегической оппозиции друг к другу: это и естественно, и неизбелшо. И тем не менее, в ряде важных областей, о которых я упоминал раньше, — борьба с терроризмом, распространением наркотиков и пр. — наши страны должны сотрудничать. Под этим я не подразумеваю просто обмен соответствующей информацией, что сейчас и выдается за такое взаимодействие. ЦРУ и СВР должны совместно планировать и осуществлять разведывательные операции по ограничению, выявлению и полному предотвращению планируемых террористических актов.

Как ЦРУ, так и СВР/ПГУ КГБ имеют опыт борьбы с террористическими группировками и их предшественниками. Советский Союз поддерживал освободительные движения в странах Среднего Востока, Латинской Америки и Юго-Восточной Азии, пока они не переродились в террористические организации. То же самое делало и ЦРУ. Конкретный случай — афганские повстанцы «муджахедины», из среды которых вышел Усама бен Ладен, объявленный США государственным преступником № 1. Несмотря на значительное сокращение персонала в разведслужбах обеих стран после окончания холодной войны, они продолжают свои операции по вербовке новой агентуры и получению секретной информации. Еще остаются не до конца использованными резервуары опыта и знаний в сложной и обширной сфере человеческой деятельности, носящей название «разведка». Сюда относятся и знания бывших сотрудников разведки, остающихся невостребованными, как, например, Джек Платт, с которым, когда он покидал ЦРУ, не удосужились на прощание хотя бы формально побеседовать и узнать, на что он хотел бы обратить внимание руководства Управления, исходя из своего более чем тридцатилетнего опыта работы в разведке. Хотя подобное отношение молодого поколения разведчиков к «старикам», очевидно, неизбежно. Если ветеранов разведки в ЦРУ и ПГУ КГБ хоть что-то и объединяет, так это понимание того, что человеческие слабости были, есть и будут, а пока это так, ремесло разведки продолжает оставаться востребованным.

Примечания

1

«Петля OODA». OODA — Observation (наблюдение), Orientation (ориентация), Decision (решение), Action (действие) — термин, используемый в ВВС США для характеристики процесса принятия решений пилотами-истребителями. Поскольку в боевых действиях он применяется постоянно, отсюда и название — «петля OODA».

2

(«Додж-71», дипломат; требуется ремонт двигателя. 1000 долл. Тел. звонить: пон., ср., пяти. 13 ч.

3

Ставший нарицательным образ двуликого человека — героя романа Р. Стивенсона «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда».

Content

В поисках агента. Записки разведчика / В. Черкашин, Г. Файфер

К русскому изданию книги «В поисках агента»

Предисловие

Признательность авторов

Пролог Предательство

Глава I В логове льва: вашингтонская резидентура

Глава II Обучение ремеслу разведчика

Глава III На передней линии холодной войны: Бейрут

Глава IV Измена

Глава V Интриги в Ясенево

Глава VI Вашингтонская резидентура: человек, который изменял дважды

Глава VII Вашингтонская резидентура: самый опасный шпион

Глава VIII Вашингтонская резидентура: как поймать шпиона

Глава IX Вашингтонская резидентура: Хансен

Глава X Последние годы КГБ

Глава XI Дикий капитализм в новой России

Эпилог Уроки шпионажа периода холодной войны

Примечания