Хью Олдерси-Уильямс

Научные сказки периодической таблицы: Занимательная история химических элементов от мышьяка до цинка

Periodic Tales: The Curious Lives of the Elements by Hugh Aldersey-Williams

© 2012 by Hugh Aldersey-Williams

© Минкин С., перевод на русский язык, 2012

© ООО «Издательство АСТ», 2019

«Научные сказки» Олдерси-Уильямса – одна из тех книг, которые захватывают вас и не отпускают до последней страницы! Я всегда был очарован химией и экстраординарными людьми, стоящими за открытиями и знаниями, которые мы воспринимаем как должное и на которых покоится наша цивилизация. Все, что я могу сказать, это – прочтите книгу! Вы не будете разочарованы, вы обнаружите, что ваше научное мировоззрение расширяется экспоненциально.

Рон Флеминг, преподаватель, Флорида

Научная литература в ее лучшем воплощении! Ах, если бы так преподавали химию в школе!

Мэтт Ридли, Prospect Magazine

Эта книга открывает мир химии таким образом, какого вы никогда не видели!

Джефф Пирс, Калифорния

Виртуозный тур по периодической таблице! История, наука, искусство, литература и повседневное применение всех элементов периодической таблицы от алюминия до цинка.

The Times

Пролог

Подобно алфавиту или знакам Зодиака, периодическая таблица элементов представляет собой набор графических образов, со школьной скамьи навеки засевших у большинства из нас в памяти. Та, которую я с тех самых времен помню лучше других, висела на стене за учительским столом, словно алтарная фреска, а лоснящаяся пожелтевшая бумага, на которой она была изображена, служила зримым свидетельством долгих лет активного химического воздействия. Она преследовала меня в воспоминаниях, хотя обстоятельства сложились так, что я в течение многих лет довольно редко заглядывал в химические лаборатории. Теперь она висит у меня на стене.

Или, точнее, висит таблица, очень на нее похожая. На этой таблице – с детства знакомый ступенчатый силуэт из аккуратно расположенных прямоугольников; каждый из них соответствует определенному элементу, в каждом содержится символ и номер соответствующего элемента. Однако моя таблица кое-чем отличается от привычных нам периодических таблиц. Там, где должно стоять название элемента, вписано совершенно другое слово, не имеющее никакого отношения к науке. Символ О обозначает не элемент кислород, а бога Орфея. Br – не бром, а художника Бронзино. Целый ряд других прямоугольников занят звездами кино 1950-х.

Описанная здесь периодическая таблица – литография английского художника Саймона Паттерсона. Паттерсон черпает вдохновение в графиках и диаграммах, с помощью которых мы упорядочиваем окружающий нас мир. Присущий ему стиль состоит в том, чтобы, признав важность некого символа порядка, затем внести хаос в его содержание. Самое известное произведение Паттерсона – карта лондонского метро, на которой станции на всех линиях переименованы в честь святых, путешественников и популярных футболистов. Пересечения линий вызывают неожиданные и порой весьма странные ассоциации.

Неудивительно, что ему захотелось сыграть в ту же игру и с периодической таблицей. Паттерсон сохранил мрачные воспоминания о том, как они с товарищами тупо зубрили ее в школе. «Так, по-видимому, учителю было удобнее всего преподавать химию; увы, как он ни старался, я не сумел ее выучить», – рассказывал мне Саймон. Однако сама структура таблицы навсегда врезалась ему в память. Через десять лет после окончания школы он создал несколько вариаций на тему периодической таблицы элементов, в которых каждый элемент вызывает цепочку ложных ассоциаций. Cr – не хром, а Джули Кристи (Julie Christie). Cu – не медь, а Тони Кёртис (Tony Curtis). В конце концов Паттерсон нарушает и собственную систему ассоциаций, и Ag, традиционное обозначение серебра, превращается у него не в Дженни Эгаттер и даже не в Агату Кристи, а в Фила Силверса. За этими новыми значениями старых символов порой скрывается своя неожиданная логика. Так, например, следующие друг за другом элементы бериллий и бор (символы Be и B) – Бергманы, Ингрид и Ингмар соответственно. Актеры братья Рекс и Родс Ризон также помещены рядом, им приписаны символы рения (Re) и осмия (Os). Ким Новак (Na, натрий) и Грейс Келли (K, калий) расположены в одной колонке таблицы – обе играли главные роли в фильмах Хичкока. Однако в целом у художника трудно найти какую-то систему, кроме неизбежно возникающих собственных ассоциаций. Я, например, с восторгом отметил, что Po, символ полония, радиоактивного элемента, открытого Марией Кюри и названного ею в честь ее родной Польши, у Паттерсона означает польского режиссера Романа Полански.

Сейчас мне нравится немного нелепое хулиганство работ Паттерсона, но в школьные годы я бы, конечно, к подобной чепухе отнесся с глубочайшим презрением. В то время как Саймон выдумывал все новые неожиданные сочетания, я просто запоминал ту информацию, которую должен был запомнить. Элементы, как я сразу же понял, – это универсальные и фундаментальные составные части материи. Все в мире состоит из элементов. Но таблица, в которую их собрал русский химик Дмитрий Менделеев, есть нечто большее, чем простая их сумма. Ему удалось отыскать особый смысл в размещении хаотического множества элементов последовательно, в соответствии с их атомным числом (то есть количеством протонов в ядре атома) так, что мгновенно стали очевидны их взаимосвязи (названные взаимосвязи имеют периодический характер, что сразу же становится очевидным при взгляде на вертикальные ряды).

У таблицы Менделеева своя собственная жизнь. Для меня она всегда была одной из величайших и не подлежащих сомнению мировых систем. Она так много объясняла в окружающем меня мире, казалась такой естественной, что создавалось впечатление, будто она существовала всегда. Она не могла быть недавним изобретением современной науки (хотя, по сути, когда я впервые ее увидел, ей было меньше ста лет от роду). Я признавал за ней силу некого высшего символа – и в то же время начал понемногу и с осторожностью задаваться вопросом, что она на самом деле означает. Сама таблица каким-то странным образом умаляла значение своего содержания. Благодаря ее непреклонной логике последовательности и сходства сами элементы с их беспорядочной материальностью становились почти излишними.

По периодической таблице, висевшей у меня в классе, невозможно было понять, как выглядят элементы. Я смог осознать, что за этими символами стоит нечто реальное, только рассматривая огромную подсвеченную таблицу химических элементов, которая когда-то висела в Музее науки в Лондоне. На той таблице размещались реальные образцы элементов. В каждом прямоугольнике уже хорошо мне знакомой таблицы располагался маленький стеклянный шарик, в котором находились либо сверкающие, либо совсем тусклые образцы элементов. Наверняка удостовериться, что перед вами реальные образцы, было, конечно, невозможно, но исходя из того, что образцы многих редкоземельных и радиоактивных элементов отсутствовали, можно было заключить, что все остальные вполне аутентичны. Здесь я по-настоящему уяснил для себя многое из того, чему нас учили в школе: элементы, пребывающие в газообразном состоянии, в основном находятся в верхних рядах таблицы; металлы пребывают в центре и слева, а более тяжелые – в нижних рядах (все они были в основном серого цвета, хотя один ряд – с медью, серебром и золотом – вносил некое цветовое разнообразие); неметаллы, более разнообразные по цвету и структуре, располагаются в верхнем правом углу.

И с этого момента я начал собирать свою собственную коллекцию. Что оказалось совсем не простым делом. Очень немногие элементы можно найти в природе в чистом виде. Как правило, они пребывают в связанном состоянии в минералах и рудах. Поэтому я стал рыскать по дому, пользуясь плодами столетий, на протяжении которых человек выделял их из упомянутых руд и пускал в дело. Я разбивал перегоревшие лампочки, с хирургической тщательностью извлекал вольфрамовые нити, а затем помещал их в маленький стеклянный пузырек. Алюминий я отыскал на кухне в форме фольги, медь принес из гаража в виде электрического провода. Иностранную монетку, которая, как мне сообщили, была изготовлена из никеля, – не как американский «никель» – десятицентовик, в составе которого, как мне было хорошо известно, в основном, медь, – я распилил на несколько кусочков неправильной формы. В таком виде монетка обладала для меня гораздо большей ценностью. Она становилась как бы ближе к своему исходному состоянию. Я обнаружил, что у моего отца с юности сохранилась золотая фольга, которую он когда-то использовал для оформления. Я извлек фольгу из ящика, где она пролежала в полной темноте 30 лет, и она вновь ярко заблистала у всех на виду.

Моя коллекция обладала целым рядом преимуществ по сравнению с тем, что я видел в Музее науки. Я мог не только рассматривать образцы с близкого расстояния, но и прикасаться к ним, ощутить их тяжесть. Маленький блестящий слиток олова, который мне удалось отлить в керамической ванночке из расплавленного припоя, оказался на удивление тяжелым. Я мог, ударив свои образцы о стекло, оценить характеристики звука, который они издают. Серу – лимонного цвета с блестками – можно было лить и мешать, как расплавленный сахар. С моей точки зрения, ее красоту ничуть не портил резковатый запах. Об этом запахе мне напомнила баночка серы, приобретенная в лавке для садоводов; серу используют с целью дезинфекции парников и оранжерей. Сейчас, когда я печатаю лежащий перед вами текст, от моих пальцев исходит суховатый древесный аромат, в котором для меня нет абсолютно ничего дьявольского; что бы там ни утверждалось в Библии, он просто вызывает воспоминания о моем детском экспериментаторстве.

С другими элементами меня ожидало намного больше работы. Цинк и углерод я взял из батареек. Цинк – из оболочки, служащей в качестве одного из электродов, а углерод – из графитового стержня, каковой выступает в роли другого электрода. Точно таким же образом я получил и ртуть. Более дорогие ртутные батареи использовались в различных электронных устройствах. Ко времени окончания их срока службы оксид ртути, источник питания, превращался в металлическую ртуть. Я ножовкой срезал концы батарей, а остатки вещества собирал в колбу. С помощью нагревания колбы я выделял металл, внимательно наблюдая за тем, как крошечные сверкающие капельки конденсируются из густых ядовитых паров, а затем собираются в одну крупную подвижную серебристую каплю. (В настоящее время такие эксперименты – так же как и подобные батареи – запрещены из соображений безопасности.)

В те наивные времена некоторые из элементов можно было приобрести в обычной аптеке. Таким образом я получил йод. Другие достал у поставщика химических веществ в Тоттенхэме, задолго до того закрывшего свой бизнес из-за ограничений на продажу соединений, рассматривавшихся как возможный материал для изготовления бомб, ядов и многих других жутких вещей. И хотя родители с радостью поощряли мои увлечения и всегда готовы были отвезти меня туда, сама поездка в дальний конец Севен-Систерз-роуд в старенькую лавку под постоянно сотрясающимся от грохота железнодорожным переездом, в которой стоял специфический химический аромат, отдавала неким тайным заговором.

Таким образом, создание моей собственной таблицы Менделеева активно продвигалось вперед. Я расчертил на прямоугольники кусок фанеры и повесил его на стене у себя в спальне. Затем поместил имеющиеся у меня образцы в одинаковые пузырьки и прикрепил их в соответствующие ячейки на фанере. Чистые элементы (в химическом смысле) сами по себе используются редко. В чем я очень скоро убедился. Вещества, которые применяются в разных сферах жизни, те, что вступают в реакции, взрываются или ярко окрашены, в основном представляют собой химические соединения элементов, но их я держал в шкафчике в ванной, где и проводил свои эксперименты. Элементы же я просто коллекционировал. Они привлекали меня своей загадочной упорядоченностью. У них было совершенно определенное начало, четкая последовательность, и, вероятнее всего, должен был быть и конец. (Тогда я мало что знал о напряженной холодной войне, что велась между американскими и советскими учеными, изо всех сил пытавшимися опередить друг друга в синтезе новых элементов за пределами того набора из 103 ячеек, который прочно сидел у меня в памяти.) Как коллекционер, я стремился к одной цели, какой бы недостижимой она ни была в реальности: заполнить все позиции таблицы. Однако это было не просто коллекционирование ради коллекционирования. Заполняя прямоугольники на своей доске, я собирал кирпичики, из которых состояла вселенная, окружающий меня мир. Моя коллекция не имела ничего общего с фальшью филателии и прочих распространенных вариантов коллекционирования, в которых правила игры устанавливаются по прихоти самих коллекционеров или, что совсем уж чудовищно, компаний-производителей вожделенных объектов собирательства. Моя коллекция была фундаментальной. И объекты ее были частью вечности. Они возникли в первые мгновения после Большого Взрыва и будут существовать еще невообразимо долго после того, как исчезнет человечество, а за ним и вся жизнь на Земле, и даже после того, как сама наша планета будет поглощена своим собственным взрывающимся красным солнцем.

Такова была система мира, которую я предпочел всем остальным, – система, полнотой не уступавшая многим другим. История, география, законы физики, литература – все они представляют собой всеохватывающий образ мира со своей точки зрения. Все, что происходит, происходит в истории, в какой-то географической местности и в конечном итоге сводимо к взаимодействию энергии и материи. Но кроме того, все происходящее, в материальном смысле слова, складывается из элементов: Великая рифтовая долина, Поле золотой парчи[1], ньютоновская призма, «Мона Лиза» – все они состоят из элементов.

В школе примерно в то же самое время мы читали «Венецианского купца». Однажды на уроке я должен был изображать Бассанио; роль, собственно, не такая уж и плохая, но я очень не любил читать вслух. И вот мы подошли к той сцене, где Бассанио предстоит выбрать один из трех ларцов с тем, чтобы в случае правильного выбора получить руку Порции. Пока несчастный ученик, которому выпало читать за Порцию, что-то невнятно бубнил, я с ужасом ждал своей очереди. «Позвольте выбрать; Жить так, как я живу, ведь это пытка»[2], – наконец произнес я без всякого чувства. Затем мне следовало выбрать между воображаемыми ларцами. Никто бы не смог ничего понять о персонаже, который я представлял, из моего лишенного всяких интонаций монотонного чтения. Вначале я отверг «золото блестящее», затем и серебро, «посредник тусклый, пошлый / Между людьми»[3], и в конце концов остановил свой выбор на «простом свинце». И тут что-то у меня в голове щелкнуло. Три элемента! Шекспир был химиком? (Позже я обнаружил, что химиком был Т. С. Элиот, он занимался химической спектроскопией. В «Бесплодной земле» он рисует яркий образ усеянной гвоздями корабельной древесины зеленой от меди и оранжевой от натрия, которого много в морской соли.)

Понемногу до меня начало доходить, что элементы могут рассказать многое и об истории культуры. Золото всегда имело в человеческой культуре совершенно конкретный смысл. У серебра был другой смысл, у свинца – третий. Более того, все перечисленные смыслы своими корнями уходили в химию. Золото ценится за редкость, но его блеск порой считается безвкусным, так как это один из немногих элементов, встречающихся в природе в чистом, не связанном виде, без стеснения демонстрирующий свой блеск, а не скрывающий его во тьме руды. И у меня возник вопрос: а обо всех ли элементах существуют подобные мифы?

Даже сами названия часто многое говорят об истории. У элементов, открытых в эпоху Просвещения, названия взяты из античной мифологии: титан, ниобий, палладий, уран и т. п. Элементы, которые обнаружили в XIX столетии, как правило, свидетельствуют о месте своего происхождения или о родине тех, кто их открыл. Немецкий химик Клеменс Винклер выделил германий. Швед Ларс Нильсон назвал открытый им элемент скандий. Мария и Пьер Кюри обнаружили полоний и назвали его – правда, встретив на этом пути определенное противодействие – в честь горячо любимой родины Марии. Чуть позже научный дух становится более космополитическим. Европий получил свое название в 1901 г., а уже в конце ХХ столетия несколько не лишенных чувства юмора бюрократов в одном из европейских банков решили, что химические соединения с названным элементом следует использовать для изготовления люминесцентных красителей, которые будут применяться для защиты банкнот евро от подделки. Кто бы мог подумать, что даже для мало кому известного европия настанет день славы?!

Итак, вся наша культура населена элементами. И в этом нет ничего удивительного: из элементов состоит все вокруг нас. Должно удивлять другое – то, насколько редко мы осознаем упомянутый факт, в чем во многом повинны сами химики, привыкшие заниматься своей наукой и преподавать ее в высокомерной изоляции от всего вокруг. Однако часть вины лежит и на гуманитариях. С неприятным удивлением я обнаружил, к примеру, что биограф Матисса в работе о нем ни разу не упомянул о составе красок, которыми пользовался художник. Возможно, мой подход к данному вопросу покажется кому-то необычным, но я уверен, что Матисс не мог быть безразличен к химическому составу красок.

Элементы не просто занимают определенные строго фиксированные места в нашей культуре, как и в периодической таблице. Их популярность растет и падает по прихоти культуры. В знаменитом стихотворении Джона Мейсфилда «Грузы» перечисляются 18 товаров. В трех его коротких строфах изображены три эпохи мировой торговли и грабежей. Одиннадцать из 18 упомянутых в стихотворении товаров от ниневийской галеры, груженой содержащей кальций слоновой костью, до грязного британского торгового судна с грузом «Угля из Тайна, железнодорожных рельсов, свинца в болванках, дров, металла и дешевых оловянных подносов», представляют собой либо элементы в чистом виде, либо материалы, источник ценности которых составляют особенности какого-то конкретного элемента, входящего в их состав.

С момента открытия каждый элемент начинает свое путешествие в культуре. Со временем он может стать в ней вездесущим, как, например, железо или углерод в форме угля. Или может приобрести большое экономическое или политическое значение, при этом оставшись практически незримым, подобно кремнию или плутонию. Или, как европий, внести в нее свой изящный штрих, о котором будет известно лишь немногим. Я писал школьное сочинение («Почему Бассанио выбрал свинцовый ларец?») ручкой «Осмироид», фирменное название которой происходит от осмия и иридия. С их помощью в ней укреплялось перо.

В ходе постепенного вхождения элемента в культуру мы начинаем все лучше и лучше понимать его. Впечатления и опыт тех, кто добывает элемент, вдыхает его запах, продает его, наделяют его смыслом. Именно в процессе труда оценивается вес элемента и измеряется его сопротивление, оценивается его значимость, в результате чего, к примеру, Шекспир может говорить о золоте, серебре и свинце так, как он это делает, и публика прекрасно понимает, что имеет в виду поэт.

В тесной связи с культурой находятся не только элементы, с древнейших времен известные человеку. Современные художники и литераторы использовали в своих произведениях относительно недавно открытые элементы, такие как хром и неон, примерно с той же целью, с какой Шекспир использовал элементы, известные в его время. Названные элементы, которые 50 лет назад символизировали невинный шик общества потребления, сейчас ассоциируются с дешевой безвкусицей и пустыми обещаниями. Место, когда-то занимаемое хромом, ныне принадлежит более современному элементу – титану, который в нашем представлении связан с модной одеждой и компьютерным оборудованием. В подобных случаях значение элемента полностью отделяется от него самого: насколько больше в окружающем нас мире «платиновых» блондинок и «платиновых» кредитных карточек (ни те, ни другие не содержат никакой платины), нежели платиновых колец? Даже некоторые весьма редкие элементы также претерпели упомянутую трансформацию. Когда-то в качестве различного рода лекарств был очень популярен «радий», иногда в виде собственно вещества, иногда просто как название. И, к примеру, хоть ручки «Осмироид» больше не выпускают, до сих пор существует телефонная компания «Иридий».

* * *

Если бы мне пришлось вновь заняться составлением моей периодической таблицы, я, конечно, попытался бы опять представить в ней образцы всех элементов, но мне обязательно захотелось бы проследить их путешествие по истории культуры. Я уверен, что элементы оставили яркий, многоцветный след на пути нашей цивилизации. Черная полоска – от угля, белая – от кальция в меле, мраморе и жемчуге, синяя – от кобальта в стекле и фарфоре. Яркими полосами проходят они сквозь пространство и время, географию и историю. Собственно, «Периодические рассказы» и есть начало составления такой новой таблицы.

Итак, перед вами книга историй: историй об открытиях и открывателях; о ритуалах и ценностях; о пороках и добродетелях; о поражениях и победах; о науке и суевериях. Эта книга посвящена не только химии, в ней не меньше сведений по истории, мифологии, культурологии; большие ее части посвящены экономике, географии, геологии, астрономии и религии. Я намеренно отказался от рассмотрения элементов в той последовательности, в которой они представлены в периодической таблице, и от подробного систематического описания всех их характеристик, свойств и способов использования. Желающие могут познакомиться с перечисленным по другим источникам. Я исхожу из того, что периодическая таблица сама по себе превратилась в самодостаточный образ. Упорядоченная сетка квадратов, странные названия и загадочные символы, последовательность элементов, столь же строгая и столь же произвольная, на первый взгляд, как и последовательность букв в алфавите, – все это обладает какой-то странной притягательностью и служит бездонным источником для телевизионных викторин (что расположено к юго-востоку от цинка?[4]). Но, пожалуй, только для них. Химики, по крайней мере, таким образом ею не пользуются.

По-настоящему интересны сами элементы. Периодической таблицы, когда-то казавшейся мне абсолютно безупречной, реально не существует. Конечно, кое-кто из химиков может мне возразить, однако таблица – всего лишь мысленный конструкт, не более чем мнемонический прием, позволяющий организовать элементы определенным образом с тем, чтобы выявить некие присущие им общие свойства. Но ведь их можно расположить и какими-то другими способами. В знаменитой песенке «Элементы» американский сатирик Том Лерер расположил их названия так, чтобы соблюсти требования размера и рифмы, а также чтобы они подходили под мелодию песни Артура Салливана «Я идеальный современный генерал-майор» из оперетты «Пираты Пензанса».

Мне хотелось отыскать культурные темы, с помощью которых я смог бы сгруппировать элементы по-новому, составить периодическую таблицу в антропологическом духе. С названной целью я выбрал пять основных тем: сила, огонь, ремесло, красота и земля.

Как хорошо видно из стихотворения Мейсфилда, имперская мощь всегда зависела от обладания элементами. Римская империя была построена на бронзе, испанская – на золоте, британская – на железе и угле. Баланс сверхдержав ХХ столетия поддерживался наличием ядерного арсенала, основанного на уране и получаемом из него плутонии. В разделе «Сила» я рассматриваю отдельные элементы, которые обычно накапливались в виде богатств и в конечном итоге использовались как средства влияния и контроля.

В разделе «Огонь» я пишу о тех элементах, ключом к пониманию которых служит свет, получаемый от их горения, или их коррозирующее воздействие. Со школьных лет мы помним, что натрий, к примеру, – элемент, при соединении которого с водой возникает веселая реакция с шипением и пузырьками, но более всего он знаком нам в виде вездесущего мангово-желтого цвета уличных фонарей, того самого цвета, что для многих литераторов уже давно стал символом специфически городской меланхолии.

В конце концов, культурное значение, приобретаемое тем или иным элементом, неизбежно связано с его фундаментальными характеристиками. И это особенно наглядно видно на примере элементов, которые люди, занимающиеся различными ремеслами, используют в качестве сырья. Многие металлы приобрели свое значение в культуре благодаря бесчисленным столетиям ковки, прокатки, литья и полировки. В разделе «Ремесло» объясняется, почему мы считаем свинец мрачным, олово – дешевым, а серебро – излучающим девственную невинность.

Человечество использовало элементы не только из прагматических соображений, но порой просто из чистого наслаждения, получаемого от их созерцания. Из раздела «Красота» вы сможете узнать, как некоторые элементы и их соединения окрашивают наш мир в разные цвета.

И наконец, в разделе «Земля» я описываю свое путешествие в Швецию с целью установить, как связаны определенные регионы нашей планеты с судьбой отдельных элементов и как повлияло обнаружение того или иного элемента на дальнейшую судьбу той местности, где его нашли.

Мои изыскания приводили меня в шахты и в мастерские художников, на заводы и в соборы, в леса и к морю. Я повторил некоторые из своих юношеских экспериментов, с тем чтобы самому получить ряд элементов. Мне было очень приятно обнаружить массу упоминаний об элементах в литературе. К примеру, Жан-Поль Сартр отмечает постоянство температуры плавления свинца (335 градусов Цельсия, пишет он), а Владимир Набоков находит мистическое значение в атоме углерода «с его четырьмя валентностями» и сравнивает углерод с мандалой. В Лондоне, проходя через Шордич, по дороге на встречу с Корнелией Паркер, художницей, задавшейся целью напоминать нам о культурном значении элементов, я был поражен скульптурой в витрине магазина, изваянной художниками с атомной электростанции, скульптурой, похожей на лимонное желе из светящегося уранового стекла. Совершенно ясно одно: элементы – не принадлежность лабораторий, они наша общая собственность. «Периодические рассказы» – описание путешествия по элементам, которое я, оставаясь просто химиком, никогда бы не предпринял. Но присоединяйтесь, и вы увидите много поразительного.

Часть I. Сила

Эльдорадо

В 2008 г. Британский музей заказал скульптурное изображение модели Кейт Мосс в натуральную величину. Скульптура, именуемая «Сирена», сделана из чистого золота и считается самой крупной золотой скульптурой, созданной со времен древнего Египта, хотя подтвердить истинность данного утверждения практически невозможно. «Сирену» в качестве выставочного экспоната поместили рядом со статуей купающейся Афродиты. Первое мое впечатление от взгляда на изображение Кейт Мосс было очень странным – она вызвала у меня ощущение крошечной, что еще больше подчеркивалось неудобной йогической позой, в которой была запечатлена Кейт. Хотя, возможно, таково воздействие оптической иллюзии – в конце концов, не часто мы сталкиваемся с таким количеством сверкающего металла. Золото, как я с разочарованием обнаружил, не отполировано до высокого блеска, а отливает холодной сталью, и зернистая текстурированная поверхность бликует. Другими словами, я не увидел того ровного сияния золота, которого ожидал. Я обнаружил и определенные изъяны в литье, которых более умелый золотых дел мастер смог бы избежать.

Созерцая статую, невозможно понять, за какие такие уникальные качества золота его ценили представители самых разных культур с древнейших времен. Только лицо скульптуры настолько гладкое, что сразу вспоминается посмертная маска Тутанхамона. Безжизненный образ с пристальным взглядом производит странное впечатление, совершенно неожиданное, если исходить из того, что перед вами широко известная современная медийная фигура, – впечатление вневременности. Как будто вы смотрите не на скульптурный портрет знаменитости XXI века, а на обезличенную, лишенную всяких временны́х связей фигуру, ровный нос и пухлые губы которой принадлежат не столько живому человеку, сколько посмертной маске или идолу, изготовленному первобытным варваром в исполнение некого обета.

Статую оценили в 1,5 миллиона фунтов. По прихоти скульптора Марка Квинна на создание статуи было отпущено 50 килограммов золота (столько же, сколько весит сама модель), чтобы можно было сказать, что она изваяна не только в натуральную величину, но и в соответствии с ее истинным весом, в золоте. Возможно, цель заключалась в том, чтобы вызвать у проницательного зрителя мысли о выкупе и рабстве. Исходя из соответствующих подсчетов, можно сделать вывод, что творение Квинна внутри полое, и это тоже можно рассматривать как некую метафору. Хотя заявлялось, что золото – единственный материал, из которого изготовлена скульптура, я полагаю, что при ее создании использовали некую арматуру, в противном случае мягкий металл неизбежно утратил бы форму.

После знакомства со статуей я справился о цене на золото. И хотя «Сирена» была выставлена в период всемирного финансового подъема, когда цена на золото удвоилась, все равно она равнялась лишь 15 000 фунтам за килограмм, что дает общую стоимость статуи в 750 000 фунтов. Вероятно, остальная часть от полутора миллионов пошла на оплату ее изготовления.

Я смотрю, как люди выстраиваются в очередь, чтобы сфотографировать «золотую Мосс»; некоторые просто запечатлевают ее образ, некоторые же фотографируют свою спутницу или спутника рядом с ней, проводя бог знает какие параллели. Мне же интересно понять, чем притягивает их эта скульптура. Что сильнее: культ славы или культ золота? Что в данном случае выступает в роли сирены? В основном приходят поклониться «современной Афродите» именно мужчины. Кто-то с восторгом отзывается об эстетических достоинствах скульптуры. Кого-то на самом деле влечет обаяние славы, однако многих больше привлекает слава Квинна, нежели слава Мосс. Я спросил у подружки какого-то поляка, рассматривавшего скульптуру, что ей нравится. «Она красивая, – ответила девушка так, словно высказать какое-то иное мнение было бы кощунством, – но ее следует выставлять не здесь». Другая женщина, фотографирующая скульптуру на телефон, ответила на мой вопрос с легким раздражением: «Мне просто нужно что-нибудь такое золотое и блестящее для заставки на мобильный».

* * *

Более других древних элементов золоту приписывалась притягательная сила, над которой не властно время. И ни один из элементов, открытых современной наукой, не смог поколебать его первенства. Но что же на самом деле такого особенного в этом металле?

Обычный цвет золота – желтый. В растениях кому-то может нравиться желтый цвет, а кому-то – нет; красота, в конце концов, дело вкуса. Однако в золоте уникальное сочетание желтого цвета с блеском металла не оставляет нам иного выбора и притягивает практически любого. Даже социолог Торстейн Веблен, от которого можно было бы ожидать большей сдержанности в данном вопросе, не скрывает своего пристрастия к золоту. В главе, посвященной «финансовым канонам вкуса», в классическом труде «Теория праздного класса» (1899) он пишет, что золото обладает «высокой степенью чувственной красоты», так, словно это – объективный факт, ни в малейшей степени не зависящей от взгляда человека.

Кроме того, известно, что названный цвет и блеск чрезвычайно устойчивы, ведь золото не поддается коррозии со стороны воздуха, воды и большинства других химических реагентов. Плиний Старший считал, что именно стойкость золота, а вовсе не его цвет, является основной причиной нашей любви к драгоценному металлу. «[Золото] – единственный металл, который ничего не теряет от контакта с огнем», – писал он. Именно благодаря этой стойкости золото ассоциируется с бессмертием, а также с королевскими фамилиями и божественным происхождением. Позолоченная статуя Будды символизирует просветление и совершенство, неподверженность металла порче вызывает массу сходных ассоциаций – отсюда «золотое сечение», «золотая середина», «золотое правило».

Золото исключительно и по ряду других своих характеристик: высокой плотности, ковкости и гибкости (эластичности). В ходе ковки его можно сделать толщиной с волос и «длиной, достаточной, чтобы опоясать целую деревню», как говорится в одной западноафриканской пословице. Тяжесть золота в особенности знаменует его ценность, как это часто происходит с материалами высокой плотности независимо от их реального состава, ибо большой вес обычно ассоциируется с большим количеством. Способность золота противостоять химическому воздействию – другими словами, способность сохранять свою чистоту – также одно из проявлений его ценности, ведь мы склонны ценить все то, что стойко. Именно перечисленные экономически значимые вторичные характеристики описываемого элемента привлекли к нему внимание Веблена. И именно подобное смешение красоты и ценности лежит в основе нашего восприятия золота.

Хотя золото было известно еще в древности (единственный металл, встречающийся в природе почти исключительно в чистом виде), оно было слишком мягким для изготовления оружия и поначалу использовалось не очень широко. В тех регионах Земли, где его довольно много, например в отдельных районах Австралии и Новой Зеландии, аборигены часто не обращали на золото особого внимания. Однако в Европе, Африке и Азии золото, как правило, высоко ценилось и вскоре стало использоваться в качестве украшения, а затем для производства монет. Первые монеты были отчеканены из электрума, естественного сплава золота и серебра, в Лидии в VII веке до н. э. Около 550 г. до н. э. царь Крез получил монеты из более чистого серебра и золота, и с той поры желтый металл стал для человечества главным символом богатства. Чеканка монет Крезом способствовала развитию торговли и банковского дела. Монеты из чистого золота обладали большей ценностью по сравнению с монетами из электрума, но требовалось подтверждать их чистоту с помощью специального анализа, что положило начало развитию процедур по оценке чистоты золота.

Шесть столетий спустя Плиний резко отзывается по поводу разлагающего воздействия золота, которое, по его мнению, «должно быть исключено из жизни людей». Он в равной степени осуждает и тех, кто носит его в виде украшения, и тех, кто с его помощью занимается торговлей: «Первый человек, надевший себе на палец золотое кольцо, совершил худшее преступление против человечества». «Второе страшнейшее преступление против человечества совершил тот, кто первым изготовил золотой денарий».

Проблема, конечно же, не в самом металле, а в той волшебной силе, которую дает ему взаимодействие с человеком. В золоте, существующем в природе, возможно, заключен свет солнца, но золото, подвергшееся чеканке, становится «символом разврата и торжества самых грязных пороков». Сэр Томас Мор в своей «Утопии» соглашается с подобной нравственной оценкой золота, полагая, что его следует использовать для изготовления не украшений, а ночных горшков.

Люди, не слишком задумывавшиеся о нравственных проблемах, испокон века понимали, что золото – ключ к власти. Египетские фараоны продержались на троне 3000 лет, с помощью золота сдерживая амбиции значительно более изобретательных шумеров и вавилонян. Римлянами в их завоеваниях также двигала зависть к золоту и богатствам, накопленным галлами, карфагенянами и греками.

* * *

Природные месторождения золота обретают столь ослепительную ауру, что вскоре теряется связь с любой реальной географией. По Библии, Соломон добывал золото в Офире. Это порт, вероятно, в южной Аравии, откуда отплывает груженая золотом ниневийская галера в стихотворении Джона Мейсфилда «Грузы». В «Географии» Страбона упоминается золото, которое добывают на африканском побережье Красного моря. Возможно, именно оттуда доставлялась в Египет часть его золота. Но по мере того, как совершенствуются средства передвижения, расправляет крылья и человеческое воображение. К тому времени, когда в путешествие отправился португальский мореплаватель Васко да Гама, страну Офир уже помещали в Южной Африке, примерно в том районе, где ныне расположено Зимбабве, или на Филиппинах. Колумб полагал, что Офир находится на Гаити. С началом испанских экспедиций в Новый Свет появляются истории о сказочных залежах золота и рождается новый миф об Эльдорадо. Слово Эльдорадо (в буквальном переводе «золотой человек»), как считается, первоначально обозначало племенного жреца, который для выполнения некой священной церемонии покрывался золотом, однако в воображении европейских путешественников оно превратилось в название еще одной не отмеченной на карте страны несметных сокровищ, нового Офира.

В марте 1519 г. в такую экспедицию отправился Эрнандо Кортес. Он отплыл с Кубы с 11 кораблями и 600 солдатами с целью захвата Мексики и ее богатств для испанской короны. В результате непростого путешествия Кортес достиг ацтекской столицы Теночтитлана, где он и его люди были с честью приняты императором Монтесумой II, который осыпал их золотыми дарами. С помощью коварных уловок испанцам удалось захватить Монтесуму в плен. Вскоре после этого империя ацтеков пала, и большая часть Мексики перешла под власть Испании. Несмотря на победу, люди Кортеса, кроме тех подарков, которые им вручили принимавшие их индейцы, нашли совсем немного золота. Следующим поколениям поселенцев предстояло проводить разработку мексиканских серебряных копей, из которых в дальнейшем и финансировалась испанская империя.

Тринадцать лет спустя Франсиско Писарро после длительной подготовки, которая включала и разведывательное плавание вдоль тихоокеанского побережья Южной Америки к северным границам империи инков, а затем обратно в Испанию за необходимыми средствами, отправился в Перу в поисках сокровищ инков. И вновь, как в случае с ацтеками, прибегнув к обману гостеприимных хозяев (Писарро в Испании получил соответствующие наставления от Кортеса), конкистадоры в результате внезапного нападения захватили в плен правителя инков Атауальпу. Как и раньше, план завоевателей заключался в том, чтобы контролировать территорию, удерживая его в качестве вассального правителя. Но у Атауальпы возник другой план – он захотел откупиться от испанцев. Повелитель инков предложил в обмен на свободу комнату шесть на пять метров, которая будет один раз наполнена золотом и дважды серебром в рост человека. Эта «комната выкупа» до сих пор сохранилась в Кахамарке в Перу. Испанцы переплавили около 11 тонн искусно изготовленных произведений из золота для транспортировки их в Испанию в виде слитков. Как только корабли отплыли, завоеватели нарушили условия договора и предали Атауальпу смерти.

Все описанное можно считать большой удачей конкистадоров. Но где же все-таки Эльдорадо? Поиски продолжались. Сводный брат Писарро Гонсало отправился в 1541 г. из Кито, Эквадор, в глубь континента, не нашел никакого золотого города, зато открыл путь к Атлантическому океану по реке Амазонке. До других испанских искателей приключений доходили слухи о народе чибча (муиска) в Колумбии, которые сбрасывали приношения из золота в высокогорное озеро, дабы умилостивить золотого бога, жившего, по преданию, на дне названного озера. Прибыв туда, испанцы сразу же принялись за откачку воды из озера, но за 400 прошедших лет там удалось найти всего несколько кусков золота.

В 1596 г. Уолтер Рэли отправился в Венесуэлу. Золота он там нашел мало, что тем не менее не поколебало его веру в Эльдорадо.

Сообщения об этих путешествиях предоставили Вольтеру богатый материал для осмеяния алчности европейцев в известной философской повести «Кандид», написанной в 1759 г. Наивный герой повести по имени Кандид оказывается изгнанным из немного пресноватого «рая», который представляла собой его жизнь в Вестфалии, и отправляется в путешествие по миру, где становится свидетелем множества трагедий и катастроф, от Тридцатилетней войны до Лиссабонского землетрясения. Без особых проблем он находит Эльдорадо и после королевского приема у тамошнего правителя отправляется в обратный путь в сопровождении 50 овец, груженых золотом и драгоценностями. Поначалу Кандид и его спутники полны радости по поводу того, что сделались «обладателями бо́льших богатств, чем могут собрать Азия, Европа и Африка», потом в дороге овцы начинают издыхать, их засасывает в болота, они падают в пропасти, и Кандид вынужден признать, что «нет ничего более недолговечного, чем богатства этого мира».

Между 1520 и 1660 гг. Испания ввезла 200 тонн золота, но не из одного какого-то удобного для разработки источника, а в результате расширения золотодобычи по всем подвластным ей территориям Нового Света. Эльдорадо так и не было найдено, оно навсегда осталось лишь красивой мечтой.

* * *

Общей для приведенных здесь историй, помимо еще одного свидетельства о характерных для жителей Европы алчности и коварства, служит всеобщая убежденность, что золото есть самое ценное из всего известного человеку. Однако это не совсем так. К примеру, ацтеки, инки и другие исконные обитатели Нового Света жертвовали золото своим богам, но не использовали его в качестве денег, поэтому среди них оно обладало небольшой экономической ценностью, да и в религиозной практике они часто предпочитали другие металлы.

Народ таино, населявший Гаити, Кубу и Пуэрто-Рико, приписывал совершенно определенную роль как золоту, так и серебру, а также целому ряду цветных сплавов. Упомянутые аборигены, которых Колумб и его последователи превратили в рабов, нашли истинного друга в лице Бартоломе де Лас Касаса, первого христианского священника, рукоположенного в Новом Свете. Лас Касас был автором истории индейцев, основателем сообществ в духе моровской Утопии и последователем теологии освобождения, считавшим Кортеса вульгарным авантюристом. Он внимательно изучал обычаи таино и обнаружил, что, в отличие от испанцев, они не ценят золото. Гораздо больше для таино значил «гуанин», сплав меди, серебра и золота. Больше всего их в нем привлекали красно-лиловый цвет и особенно специфический запах, вероятно, возникавший в результате реакции между медью и жиром с пальцев прикасавшихся к нему людей. Чистое же золото было желтым, лишенным запаха и абсолютно непривлекательным. Золото, как и гуанин, они ассоциировали с силой, властью, авторитетом и сверхъестественным миром, но гуанин обладал большей символической значимостью. В отличие от золота, которое отыскивали в природе в чистом виде, гуанин необходимо было выплавлять. Это делало его еще более ценным, так как на Гаити не существовало технологии производства сплава, и его приходилось ввозить из Колумбии, из-за чего складывалось впечатление, что металл доставляется из другого мира. Золото добывали в руслах рек, а о гуанине говорили, что его делают на небесах.

Латунь – сплав из Старого Света, совершенно не известный в доколумбовой Америке, – обладала теми же привлекательными свойствами, что и гуанин. Ее привезли из Испании и тоже стали воспринимать как доставленную с далеких небес. В Америке ей дали название, в котором она сравнивается с яркостью освещенного солнцем неба. Насколько же золото возрастало в цене с каждой морской милей по пути на восток в Испанию! И насколько скромная латунь росла в цене, путешествуя на запад! То, что испанские корабли везли два желтых металла через Атлантику в том и другом направлении с единственной целью – насытить жажду роскоши двух непостижимых друг для друга обществ, вызвало бы лишь ироничную улыбку на устах любых «вебленов» и «вольтеров».

* * *

Чувствую, что настало время непосредственно прикоснуться к золоту и с названной целью встретиться с Ричардом Херрингтоном, экономистом и минералогом из Лондонского музея естественной истории. Пол в его кабинете «усыпан» разнообразными камнями – красноохристого цвета, ослепительно белого, черного с металлическим отливом; правда, каждый камень находится в специально предназначенной для него коробочке. Мне пришлось добираться до своего стула с крайней осторожностью. На самом Херрингтоне – прочная парусиновая куртка, как будто он только что вернулся из странствий по горам.

– Я люблю золото, – говорит он прямо. – Я люблю находить его в камне.

Он протягивает мне легкий, как бумага, кусочек кварца с темно-желтым включением золота величиной с ноготь.

– Золото понимают все. Мы это видели во время кредитного кризиса. Золото – альтернативное средство обмена, ему доверяют. Даже бульварная газетенка ежедневно информирует о цене на золото. Цена брильянта зависит от его оптических свойств, цена картины – от мнения о нем публики, но золото всегда остается золотом. Его невозможно ничем заменить.

Погоня за золотом стала еще более распространенным занятием с началом золотых лихорадок XIX столетия. Первой из них невольно положил начало американский президент Джеймс Полк, упомянув в своем ежегодном обращении к Конгрессу в декабре 1848 г., что в Саттерс-Форт в Калифорнии обнаружено золото. К концу 1849 г. пришлое население штата увеличилось в четыре раза и достигло 115 000. Вскоре после этого в Австралии британская корона попыталась утвердить свою средневековую прерогативу над всеми золотыми приисками, но погоня за золотом среди простого народа была настолько сильна, а местная администрация настолько беспомощна, что из названного замысла ничего не вышло. Золотая лихорадка, повторявшаяся вновь и вновь в Северной Америке, Австралии и некоторых других местах до начала ХХ века, и следовавшее за ней увеличение в добыче золота вызвали среди экономистов, способных рассматривать золото только как валюту, страх резкого падения денежной стоимости в целом.

Одним из первых американских золотоискателей был Сэмюэль Клеменс; впоследствии, потерпев неудачу в попытках отыскать золото, он стал писателем, известным нам под именем Марк Твен. Клеменс в 1861 г. отправился на запад, на территорию Невады, губернатором которой был его брат. Он попытал счастья на нескольких приисках и затем описал свои впечатления от пережитого в воспоминаниях, озаглавленных «Налегке». Воспоминания пестрят высокопарными названиями самых скромных залежей и приисков, но, кроме того, выдают сильнейшее отвращение Твена к труду золотоискателя – нескончаемой промывке и просеиванию «твердого, непокорного кварца» только ради того, чтобы получить несколько крошечных сверкающих блесток.

У Твена были все основания для разочарования, так как его неудачи, связанные с золотом, не закончились на приисках. Уйдя оттуда ни с чем, он оказался в Вирджиния-Сити в Неваде и нашел работу на обогатительной фабрике, где ценный металл отделяли от пустой породы. Одним из технологических процессов, использовавшихся для этого, было амальгамирование, при котором для растворения золота применялась ртуть, каковую впоследствии из амальгамы удаляли с помощью нагревания. К несчастью, Твен забыл снять с пальца золотое кольцо, и под воздействием ртути оно вскоре разломалось.

Хотя сами золотые лихорадки остались в прошлом, до сих пор многое напоминает о них в тех городах, что возникли в период обнаружения основного месторождения. Несколько лет назад я посетил Крипл-Крик в горных долинах Колорадо, бывший когда-то центром крупнейшего в мире золотого прииска. История города началась, когда в 1890 г. владелец ранчо по имени Роберт Вомак обнаружил там золотую руду. Руда представляла собой редкий минерал, содержащий серебро и золото не в чистом виде, а в форме солей. Существует легенда, что Вомак совершил свое открытие, когда из-за жара печи из земли стало выступать расплавленное золото. Туда прибыли золотоискатели, и год спустя, 4 июля, плотник по имени Уинфилд Страттон заявил о своих правах на жилу Индепенденс («Независимость»), одно из самых крупных месторождений золота в истории. В 1900 г. Страттон продал свой прииск за 10 миллионов долларов, а Вомак пропил последние деньги, доставшиеся ему благодаря его открытию. Со временем доходы от разработок в Крипл-Крик достигли 300 миллионов долларов в золоте.

Я шел по широкой главной улице городка, плавно загибавшейся, подобно траектории маятника. В обоих ее концах открывались необъятные просторы в направлении высоких гор, покрытых снежными шапками. Чуть выше полосы лесов в горах обнажалась вся их древняя геология. Здания, выстроившиеся вдоль улицы – кафе-мороженое, универсам, несколько мастерских – демонстрировали разнообразие украшений из кирпича и штукатурки в викторианском стиле с нависающими над всем этим причудливыми деревянными карнизами. На некоторых зданиях до сих пор сохранилась дата постройки, одна и та же на всех – 1896 г. Город, выросший на пустом месте в течение одного года, город, в котором с тех пор не было практически никаких сколько-нибудь значимых событий. Нетрудно представить безумное возбуждение золотой лихорадки, за один день сделавшее здешние места знаменитыми; потом, по ее окончании, они столь же быстро были преданы полному забвению. В здании с вывеской «Торговый центр Фрего» висело объявление, предлагавшее «бесплатные образцы золотой руды». Оно подтверждало мой главный вывод: «золотые» дни золотых приисков далеко позади. (Люди и сейчас продолжают искать легкого богатства – совсем недавно городок попытался восстановить свою прежнюю притягательность с помощью открытия легальных казино.)

В мифологии золото часто связано с водой. Фригийский царь Мидас смывает с себя проклятие «золотого прикосновения» в водах реки Сардис, а история о золотом руне берет начало с того момента, когда руно помещают в реку, чтобы поймать на него частички драгоценного металла. Неудивительно, что и ученые ведут свой поиск в воде.

Шведский химик Сванте Аррениус, первый директор Нобелевского института, совершил множество открытий в разных областях. Помимо всего прочего, он предвидел возникновение парникового эффекта в земной атмосфере. Большая часть его исследований была посвящена изучению электропроводимости растворов. В ходе названных исследований в 1903 г. он сумел установить количество золота, растворенного в морской воде. По его подсчетам концентрация золота составляет шесть миллиграммов на тонну морской воды. При таком его содержании общее количество золота в морской воде должно составить восемь миллиардов тонн. Мировое же его производство на 1903 г. ограничивалось всего несколькими сотнями тонн.

В мае 1920 г. немецкий друг Аррениуса Фриц Габер приехал в Стокгольм, где ему должны были вручить Нобелевскую премию, присужденную еще в 1918 г.; Первая мировая война помешала своевременному вручению. Премию он получил за открытие способов искусственного синтеза аммиака из атмосферного азота, которое способствовало активному развитию как производства удобрений, так и взрывчатых веществ. Ученые много времени проводили в дискуссиях. Через несколько дней после возвращения Габера в Германию страны-победительницы объявили свои условия мира: его стране надлежало выплатить 269 миллиардов золотых марок в качестве репараций. И он решил помочь ей сделать это средствами науки.

Габеру, конечно же, была хорошо известна легенда о золоте Рейна. В опере «Золото Рейна», первой из вагнеровского цикла «Кольцо Нибелунгов», на речном дне в солнечных лучах сверкает золото, охраняемое тремя девами Рейна. Карлик Альберих следит за девами, но решает, что золото важнее любви, они же нашептывают ему секрет, что кольцо, изготовленное из рейнского золота, даст его обладателю безграничную силу. Следуя Плинию и великому немецкому металлургу Агриколе, Вагнер стремится доказать, что сам по себе металл совершенно безобиден и только вещи, изготовленные из него людьми, наделены растлевающей силой. Как поясняет его точку зрения Джордж Бернард Шоу в «Идеальном вагнерианце», очерке, посвященном вагнеровскому циклу, девы Рейна ценят золото, исходя «из совершенно некоммерческих соображений, исключительно за его природную красоту и совершенство». Только человек обладает способностью изготовить кольцо из золота, что и делает увлеченный их песнями корыстный Альберих. На протяжении следующих трех опер тетралогии кольцо продают, похищают, за него бьются и гибнут, а тем временем оно каждому своему владельцу приносит обещанное несчастье, пока в конце концов вновь не возвращается на дно реки. И по-видимому, неслучайно то, что Вагнер писал либретто цикла во времена первой большой золотой лихорадки, а Шоу воспользовался клондайкской золотой лихорадкой 1898 г. в качестве иллюстрации для своего очерка.

Проклятие пало и на Габера, хотя заметно это стало не сразу. Он начал работу над проектом с того, что заказал образцы морской воды со всего мира, которые и стали привозить в его берлинскую лабораторию. Химический анализ подтвердил данные Аррениуса. Затем при поддержке ряда промышленников он снарядил судно и отправился на нем в 1923 г. в путешествие. Однако и в ходе первого, трансатлантического, плавания, и в дальнейшем, когда он бороздил другие океаны, его первоначальные выводы стали подвергаться все большим сомнениям – с каждым разом ему удавалось получать все меньше и меньше драгоценного металла из морской воды. В отчаянии он пришел к выводу – как ныне считается, ошибочному – что в морской воде присутствует очень небольшое количество золота, которого не хватит даже на то, чтобы покрыть грандиозные расходы по его выделению из нее.

Современные оценки содержания золота в морской воде несколько более оптимистичны. Считается, что его в три раза больше того уровня, который Габер рассматривал как минимальный для эффективности дальнейших исследований. Содержание золота оценивается в 20 миллиграммов на тонну. В принципе, в мировом океане может содержаться золота на 300 миллионов миллионов фунтов, исходя из нынешних цен на него, или, в несколько другой «валюте», ценой в 400 миллионов Кейт Мосс. Но даже при таком, значительно более высоком содержании, по мнению Ричарда Херрингтона, «стоимость его извлечения из воды слишком высока, чтобы в данный момент можно было бы всерьез рассматривать реализацию данной идеи в промышленном масштабе». Однако, отмечает он далее, золото на самом деле есть в Рейне, и «его производство в лучшие годы достигало 15 килограммов».

Необычность присутствия растворенного золота в воде успешно использовалась, по крайней мере, в нескольких довольно примечательных случаях. В 1933 г. преследование нацистами немецких ученых еврейского происхождения заставило многих из них эмигрировать и искать пристанища в зарубежных исследовательских центрах. Два нобелевских лауреата по физике, Макс фон Лауэ, получивший премию в 1914 г. за открытие дифракции рентгеновских лучей, и Джеймс Франк, которому премия была присуждена в 1925 г. за экспериментальное подтверждение квантовой структуры энергии, передали свои медали на хранение Нильсу Бору в Институт теоретической физики в Копенгагене. К тому времени, когда в апреле 1940 г. немецкая армия вошла в Данию, Бор уже пожертвовал свою нобелевскую медаль в помощь пострадавшим от военных действий, но ему необходимо было скрыть медали немецких коллег, так как обнаружение их у него в лаборатории еще больше скомпрометировало бы ученых, уже и без того дискредитированных в глазах нацистов. На медалях значились имена лауреатов, а так как они были изготовлены из золота, вывоз их из Германии считался серьезным нарушением закона.

С Бором в Копенгагене работал венгерский химик Дьердь де Хевеши, открывший в 1923 г. элемент гафний и назвавший его по латинскому наименованию Копенгагена – Hafnia, – где и был открыт элемент. Первоначально Хевеши предложил зарыть медали, но Бор боялся, что их все равно могут обнаружить. Вместо этого, когда нацистские войска заполнили город, они решили растворить их в царской водке, что оказалось не так просто, как позднее вспоминал Бор, из-за слишком большого количества золота, которое не вступало в реакцию даже с такой сильной кислотой. Нацисты пришли в Институт теоретической физики и тщательно обыскали лабораторию Бора, однако не спросили, что находится на полке в бутылках с коричневой жидкостью, которые спокойно простояли там до самого конца войны. После войны, возвращая золото медалей, Бор написал письмо в Шведскую королевскую академию наук, объяснив в нем происшедшее. Золото было извлечено из раствора, и Фонд Нобеля отлил новые медали для обоих физиков.

Царская водка принадлежит к числу множества полезных и часто недооцениваемых открытий алхимии. Тот факт, что она способна растворять золото, в свое время вызывал большой восторг. В «Потерянном рае» Мильтона Сатана проходит по чудесам земли и видит, что «Реки жидким золотом текут»[5]. Если золото в виде металла было символом совершенства, бессмертия и просвещения, то его жидкая форма, которую можно было пить (раствор золота обычно приправлялся ароматическими маслами, что превращало его в некую разновидность металлического соуса), обещала стать панацеей от всех болезней.

Еще одно достоинство золота – устойчивость к каким-либо воздействиям и изменениям – давало возможность скептикам задаваться вопросом, способно ли оно вообще принести кому-то какую-либо пользу и на что бы то ни было повлиять. Томас Браун, врач и литератор из Норвича, рассматривает упомянутый вопрос в книге под названием «Псевдодоксия Эпидемика», весьма информативном и местами забавном каталоге мифов, бытовавших в XVII столетии, которые автор пытается развенчать с помощью научных фактов. «То, что золото, принимаемое внутрь, – писал Браун, – представляет собой напиток большой целительной силы при различных медицинских нуждах – факт весьма сомнительный и никем до сей поры убедительно не доказанный, хоть названная практика и чрезвычайно широко распространена». Видя, как золото проходит сквозь огонь «непобежденным», Браун приходит к выводу, что, скорее всего, и через человеческий организм оно проходит, никак на него не повлияв. Данный вывод заставляет его далее подвергнуть острой критике истории о царе Мидасе и о золотом гусе. Но затем Браун внезапно меняет тактику и признает, что золото, не меняясь материально, способно осуществлять некое воздействие сродни магнитной силе магнетита или электрическим зарядам янтаря. В конце концов он начинает выкручиваться, заявляя: «… по всей видимости, будет неверным совершенно отрицать любое полезное воздействие золота». Тем не менее у Этьена-Франсуа Жоффруа, французского врача и химика XVIII столетия, подобных сомнений уже не возникало. «Золото, – решительно писал он, – из всех металлов самый бесполезный для медицины, если только не рассматривать его в качестве лекарства от нищеты».

Как-то на Рождество у меня появилась возможность попробовать «золото, принимаемое внутрь», – я купил шоколад «с золотом, ладаном и смирной». Ладан и смирна не могли соперничать в аромате с какао, однако золото по крайней мере можно было разглядеть в виде маленьких хлопьев на плитке. Никаких дурных последствий от того, что я съел названный шоколад, не последовало. Так же, как, впрочем, и положительных. Я перевернул обертку и прочел список ингредиентов. И к своему изумлению обнаружил, что у золота имеется номер как у пищевой добавки – Е 175. Ну что ж, значит, инстанции, контролирующие пищевые продукты, унаследовали осмотрительность Брауна.

Ослепительный цвет платины

Уоллис Симпсон, дважды разведенная светская львица из Штатов, которая в 1937 г. вышла замуж за бывшего английского короля Эдуарда VIII и стала герцогиней Виндзорской, не отличалась особым вниманием к условностям этикета. Зато в вопросе о драгоценностях она не допускала никаких вольностей: «Любому идиоту известно, что с твидом и другой дневной одеждой носят золото, а с вечерними платьями – платину».

Платина вошла в моду в первой половине ХХ столетия как металл для изготовления украшений среди тех, кто считал серебро слишком вульгарным. Платина – один из самых тяжелых блестящих металлов. Ее плотность в два раза превышает плотность серебра, однако цвет у нее более тусклый. Платина редко сверкает, но излучает то, что Джон Стейнбек назвал «жемчужным свечением». Платина – это ответ моды вечным элементам: золоту и серебру. От нее исходит ощущение собственной значимости и претензии на большее.

Во времена экономических проблем платина удовлетворяла потребность терявшего свою однородность высшего общества в металле более дорогом, чем золото, и, возможно, не столь бросающемся в глаза. Весьма странно, что на названную роль был избран металл, запасы которого превосходят запасы золота. Хотя оба металла довольно редко встречаются в земной коре, все-таки платины в десять раз больше, чем золота. И тем не менее… Со временем представление о платине как о самом ценном из металлов должно было распространиться и среди низших классов и занять в символической иерархии знаков роскоши место над золотом. Платина сразу же начала ассоциироваться с новым типом богатства, став символом состояния, нажитого не в течение столетий, как когда-то кучи золота, накапливаемые в тайниках, а приобретенного внезапно, мгновенно, в результате рискованной спекуляции – состояния, которое может быть так же внезапно, в одночасье утрачено. Во втором томе трилогии «Америка» «Большие деньги», опубликованной в 1936 г., Джон Дос Пассос изображает множество персонажей, пытающихся примирить идеалы с необходимостью найти свое место под солнцем в лихорадочные годы, предшествовавшие Великой депрессии. «Призраки платиновых блондинок», подобно сиренам, блуждают по страницам романа как символ страшного искушения «легкими» деньгами.

Фильм Фрэнка Капры 1931 г. «Платиновая блондинка» как раз и строился на формировавшейся в ту пору символике этого металла. Название фильма сделалось обиходной фразой. Платиновая блондинка в картине, богатая светская львица, соблазняет репортера, который расследует скандал, связанный с ее семейством, выходит за него замуж и в конце концов полностью подчиняет себе. Главную роль исполняла Джин Харлоу. Первоначально фильм должен был называться «Галлахер» по имени девушки, которая теряет, а затем вновь обретает любовь репортера. Но у продюсера фильма Говарда Хьюза был заключен личный контракт с Джин Харлоу, поэтому он настоял на изменении названия, чтобы придать большую значимость своей протеже. Его идея сработала, выдвинув на первый план Харлоу и породив моду на обесцвеченные волосы.

Хьюз даже назначил премию тому парикмахеру, который сможет в точности повторить оттенок волос актрисы. Вероятно, деньги так никому и не достались, ведь только те, кто непосредственно участвовал в съемках, знали настоящий цвет краски во всех его нюансах – фильм был черно-белый.

Европейские химики признали платину в качестве элемента в XVIII столетии. Тогда ее превозносили как «восьмой металл» наряду с семью, известными со времен античности: золотом, серебром, медью, оловом, свинцом, ртутью и железом. Однако первыми ее открыли аборигены Южной Америки 2000 лет назад. Там платина – уменьшительное от испанского слова plata, означающего серебро, – в природе встречается в виде гранул или самородков, в основном чистого металла, лишь иногда имеющего включения иных ценных металлов или железа. Как правило, ее находят в реках или во время промывания золотоносного песка. Среди потенциально ценного осадка после вымывания более легких минералов часто обнаруживаются гранулы серого цвета. Температура плавления платины значительно выше температуры плавления золота, бронзы и даже железа, и ее невозможно достичь с помощью горения древесного угля. Кузнецы из числа южноамериканских аборигенов не могли переплавить эти гранулы в то, из чего позднее можно было бы изготовить различные ювелирные украшения. И тем не менее в ходе археологических раскопок в Эквадоре были обнаружены именно такие артефакты доколумбовой эпохи, вследствие чего европейским металлургам пришлось признать, что кузнецы той поры обладали удивительным мастерством: они довели до совершенства метод спекания, при котором путем добавления в материал золотой пыли можно добиться слипания гранул в единую массу без их расплавления.

Одержимые жаждой золота, испанские конкистадоры поначалу не обращали никакого внимания на тусклую серую платину. Некоторые золотые прииски были даже заброшены из-за того, что присутствие платины делало их нерентабельными. Однако отношение к платине изменилось, когда внимание испанского короля Карла III в 1786 г. привлек труд молодого французского химика Пьера-Франсуа Шабано, пребывавшего в то время в Королевской семинарии в Вергаре, в стране басков. На момент приезда туда Шабано семинария представляла собой нечто вроде минералогической оранжереи и, по-видимому, обладала множеством экзотических образцов минералов. Братья Фаусто и Хуан Хосе Эльгуйяр, там преподававшие, уже выделили элемент вольфрам из вольфрамита – исключительно плотной руды, которую они достали в годы своей учебы в Германии. Братья поручили Шабано работу по выделению металлической платины из платинового сырья, привезенного ими из Южной Америки.

Спустя некоторое время Эльгуйяры были назначены руководителями новых приисков в испанских колониях, а Шабано перевели в Мадрид, где ему дали роскошную личную лабораторию, в которой он мог продолжать свои исследования платины. Министр королевского двора, маркиз Аранда, позаботился о том, чтобы все государственные источники металла – в то время по ценности уступавшего даже серебру – были предоставлены в распоряжение французского ученого. Платина в то время ценилась так невысоко в частности потому, что у испанцев отсутствовала технология получения ковкой формы платины. Вскоре Шабано показалось, что он сумел выделить чистый металл, удалив золото, железо и другие примеси, из-за присутствия которых платина не поддавалась обработке. Однако ученого удивило, что характеристики полученного металла не соответствовали известным стандартным характеристикам (а это было следствием того, что в металле оставались примеси на тот момент еще не известных элементов, более близких платине, таких как иридий и осмий). Шабано в отчаянии готов был забросить работу, и лишь маркиз убедил его продолжить исследования. Три месяца спустя Аранда обнаружил у себя дома на столе десятисантиметровый кубик металла. Попытавшись его поднять, он воскликнул: «Что за шутки, Шабано?! Вы его привязали!» Крошечный слиток весил 23 килограмма. Это была ковкая платина!

Поначалу образцы платины распространялись среди аристократов Европы, и никто толком не знал, что с ней делать. Вследствие сложностей с обработкой металла он оставался практически бесполезным. (Испанской короне пришлось усвоить неприятный урок: даже хорошо финансируемые научные исследования далеко не всегда быстро окупаются.) Известный мемуарист XVIII века Джакомо Казанова сообщает о визите к маркизе де Юрфе, которая занималась алхимией и собиралась превратить имевшуюся у нее платину в золото. Постепенно, однако, метод Шабано привел к повышению нового металла в цене. Платиновый потир, подаренный испанским королем Папе римскому, был первым ценным предметом, изготовленным из ковкой формы этого металла. Шабано, оказавшись в исключительном положении, занялся продажей платиновых слитков, тиглей и других вещей, необходимых специалистам. Одновременно испанское правительство увеличило ввоз платины из своей южноамериканской колонии Новая Гранада. В августе 1789 г. одним судном было доставлено 3000 фунтов платины. И хотя металл был полностью монополизирован короной, его дешевизна привлекала контрабандистов и фальшивомонетчиков, которые благодаря тому, что плотность платины близка к плотности золота, могли, позолотив, выдать ее за чистое золото. Короткая «эра платины» в Испании резко оборвалась с началом наполеоновского вторжения в страну в 1808 г. и подъемом революционного движения за независимость в Новой Гранаде под руководством Симона Боливара. Специфическое сочетание в платине высокой плотности с устойчивостью к коррозии сделало ее идеальным материалом для изготовления эталона килограмма и метра во Французской республике, однако более смелые планы превратить ее в материал для изготовления дорогих украшений, для чего требовались умения искусных ювелиров, были вскоре забыты.

В XIX веке цена на платину вновь упала, так как были обнаружены ее новые месторождения в России и Канаде и появились более экономичные способы ее очистки. На вкус русских аристократов, металл был недостаточно ярким, и при отсутствии какого-либо другого спроса на него Россия в 1828 г. начала выпуск трехрублевых платиновых монет, чтобы хоть как-то использовать имеющиеся ресурсы. Но даже и эту практику пришлось прекратить после того, как мировая цена на платину упала еще ниже.

Каким же образом платина, так быстро после своего прихода в Европу достигшая самого низкого уровня спроса, смогла затем опередить по ценности золото? Исходя из рыночных законов можно предположить, что, если не было недостатка в предложении, значит, возник избыточный спрос, который и вызвал упомянутую метаморфозу. Несомненным фактором резкого увеличения спроса на платину стало расширение ее применения в технике – в электрическом оборудовании и во многих химических процессах в промышленности, где данный металл выступает в качестве катализатора. Но гораздо интереснее другой фактор увеличения цены на платину – фактор социального статуса.

В 1898 г. Луи Картье унаследовал бизнес отца, парижского ювелира, и прославил свое имя, сделав популярными наручные часы, которые вскоре вытеснили часы карманные. Картье на протяжении нескольких лет экспериментировал с платиной и наконец принял решение использовать ее где только возможно, заменив ею серебро и даже золото. «Бесцветные драгоценности», такие как брильянты, очень популярное дополнение к вечерним нарядам, в идеале требовали столь же бесцветных оправ. Золото смотрелось вульгарно, а серебро имело тенденцию темнеть. Кроме того, оба металла были слишком мягкими. Твердая платина могла гарантировать, что оправы Картье, особенно для наиболее крупных камней, будут практически незаметны и при этом весьма надежны. Слегка сероватый блеск металла значительно выигрывал по сравнению с золотом и серебром в том смысле, что внимание привлекали именно камни, а не оправа. Нововведение Картье породило моду на платину, которая продлилась до начала Второй мировой войны, когда на продажу платины были введены ограничения из-за потребности на нее в качестве катализатора для важных химических реакций, таких, например, как те, что используются при получении взрывчатки. К тому времени платина поднялась еще на одну ступеньку по лестнице славы, став оправой для знаменитого алмаза «Кохинор» в короне, изготовленной специально для королевы Елизаветы, супруги короля Георга VI, для коронации 1937 г., из одной лишь платины. (Уоллис Симпсон должна была умереть от зависти, узнав, какая безделушка досталась ее невестке!)

Примерно в то же время, когда Картье менял правила в мире ценных металлов, возрождение Олимпийских игр породило идею о том, чтобы степени спортивных достижений отмечались в соответствии с привычной шкалой ценности металлов. На олимпиадах в Древней Греции лучших атлетов награждали обычными лавровыми венками. На первых современных Олимпийских играх, проводившихся в Афинах в 1896 г., победитель в каждом виде соревнований получал серебряную медаль, занявший второе место – бронзовую. И только на играх 1904 г. в Сент-Луисе Международный Олимпийский Комитет принял решение, что за первые три места должны присуждаться золотая, серебряная и бронзовая медали. Распределение мест на двух предыдущих играх было скорректировано в соответствии с новой системой медалей.

Названная система медалей сохраняется до сих пор. Иерархия: золото, серебро, бронза – стала общепринятым способом отмечать успехи в спорте и искусстве. Звукозаписывающие компании вручают золотой диск в качестве награды музыкантам – и самим себе – в случае продажи миллионного экземпляра песни. Перри Комо был первым музыкантом с мировой славой, получившим золото. Но, когда продажи дисков выросли и золотые диски стали обычным делом, руководители музыкальной индустрии, вместо того чтобы пойти по самому логичному пути и попросту поднять порог для золотого диска, в 1976 г. ввели платиновый диск за еще более высокие достижения. В соответствии с нынешними правилами альбом получает золото, если продается в количестве 500 000 экземпляров, и платину, если расходится в миллионе копий. Примеру музыкальной индустрии вскоре последовал «Американ Экспресс», вслед за золотой выпустивший в 1984 г. платиновую кредитную карту.

Ничто из упомянутого уже не было следствием внешнего вида или каких-то других свойств платины. Не было это вызвано и какой-то исключительной ее редкостью, каковая, как мы видели, ничуть не больше, чем редкость золота. Для большинства из нас, за исключением Уоллис Симпсон, статус платины – результат сложного варианта снобизма. Мы воспринимаем ее как нечто более ценное, чем золото, по совершенно противоположной причине: нам просто уже достаточно давно известно, что платиновый диск музыкальная

группа получает в том случае, если золотой уже у нее есть, и что платиновую кредитную карту получить гораздо сложнее, чем золотую. В эпоху, когда растворимый кофе, дешевый шоколад и туалетная бумага получают бренд «золотой», необходимо отыскать некий символ, обладающий бо́льшим престижем. На сегодняшний день, по крайней мере, таким символом стала платина.

Благородные металлы, неблагородно рекламируемые

В апреле 1803 г. в одном антикварном магазине в Сохо в продаже появилось небольшое количество блестящего металла. В рекламном листке, анонимно распространявшемся среди лондонских ученых, провозглашалось, что это «палладиум, или новое серебро» и что они видят перед собой «новый благородный металл». Далее подробно описывались характеристики металла: к примеру, «сильнейший жар кузнечного горна вряд ли способен его расплавить» и тем не менее, «если вы поднесете к нему в раскаленном состоянии небольшой кусочек серы, он потечет так же свободно, как цинк».

Сообщение мгновенно вызвало фурор. Кто его распространяет? Правда ли то, что в нем говорится? И если правда, то почему оно не было сделано в цивилизованной открытой манере, которая к тому времени уже стала нормой в научном сообществе?

Заподозрив обман, талантливый ирландский химик-аналитик Ричард Чевеникс посетил магазин и купил все остатки рекламируемого материала (три четверти унции), после чего занялся его анализом, с тем чтобы выявить подделку. Однако к своему крайнему удивлению обнаружил, что приобретенное им вещество действительно обладало всеми теми новыми характеристиками, которые содержались в описании. Тем не менее в докладе Королевскому научному обществу он выразил мнение, что это не новый металл, «как постыдным образом утверждалось», а, скорее всего, амальгама платины и ртути. Другие ученые не смогли подтвердить результат Чевеникса, но сходу отвергали единственно возможную альтернативу – что объявление о крупном научном открытии может быть сделано в форме анонимного рекламного листка.

В конце концов выяснилось, что именно так и обстояло дело: рекламируемый металл науке не известен. Скандал был несколько смягчен тем, что автором пресловутого листка и самого открытия был к тому времени уже довольно известный химик Уильям Хайд Волластон, который давно работал над проектом, имевшим отношение к платине. Почему же он в данном случае повел себя столь необычным образом?

На протяжении 50 лет европейские правительства взирали на платину, ввозимую из Южной Америки, со смешанным чувством вожделения и отчаяния. Они прекрасно понимали, что, теоретически, ее можно превратить в блестящий драгоценный металл и, возможно, мечтали, что это приведет к экономическому взлету, как произошло с золотом и серебром, доставляемым из Нового Света. В Испании Шабано держал свой метод в строжайшей тайне, а результаты его открытия оказались поистине жалкими – он нашел сбыт всего для нескольких украшений, изготовленных из платины. Волластон и еще один химик по имени Смитсон Теннант независимо друг от друга занялись той же проблемой, потом решили объединить усилия с целью создания ковкой платины типа той, которую сумел получить Пьер-Франсуа Шабано, только в значительно больших масштабах, и попытаться найти для нее новые виды применения в науке и промышленности.

Волластон и Теннант – оба происходили из семей священников, оба изучали медицину в Кембридже, а затем обратились к естественной философии. Однако на этом сходство между ними заканчивается. Теннант в детстве потерял обоих родителей и был в основном самоучкой. Волластон, выросший в семье из 14 детей, шел к академическим успехам, в общем, проторенным путем. Теннант, пятью годами старше своего коллеги, отличался добродушным и веселым характером, правда, бывал не слишком аккуратен в работе и частенько проявлял нерешительность относительно своих научных проектов, зато самым скрупулезным образом следовал принципам экспериментального метода и требованиям научной гласности. Волластон, со своей стороны, был аккуратен и дисциплинирован до одержимости. Говорили, что он способен алмазом написать на стекле такой мелкий текст, что его можно прочесть только с помощью микроскопа. При этом Волластон отличался скрытностью и эксцентричностью, что делало общение с ним довольно затруднительным. Плодом сотрудничества этих двух ученых со временем стало значительное состояние, полученное от платинового производства, и прочное место в анналах науки, так как каждый из них добавил два новых химических элемента к известным в тот период 35. Но в том, каким образом они объявили о своих открытиях миру, отражались принципиальные отличия в их характерах.

В канун Рождества 1800 г. ученые приобрели около 6000 унций речной платины у одного пользовавшегося не очень хорошей репутацией поставщика, который сам, по-видимому, получил ее контрабандным путем через Британскую Вест-Индию из Новой Гранады. На покупку они потратили 795 фунтов – довольно приличную сумму. Впрочем, объем купленной платины был велик, и стоила она в то время еще намного дешевле золота. Если бы им удалось превратить эту кучу серых крошек в сверкающий металл, они бы, несомненно, разбогатели.

Волластон, душа описываемого коммерческого проекта, растворял фунт приобретенной ими породы в царской водке, затем добавлял аммиачные соли; возникала реакция, в результате которой выпадал осадок. Из него, в свою очередь, нагреванием можно было получить ценный металл. Однако слитки оказались хрупкими и непригодными для дальнейшей работы.

Теннант тем временем исследовал небольшое количество осадка черного цвета, который всегда оставался после растворения самородной платины в царской водке, и вскоре убедился, что это не графит, как считалось ранее, а некий металл. Выделив названный черный порошок и тщательно обработав его различными сильными реагентами, он получил новые осадки разных цветов и маслянистую жидкость с резким запахом. Выяснилось, что он имеет дело с соединением двух новых металлов, которые Теннант назвал иридием (от греческого слова, означавшего радугу, из-за разнообразия цветов его солей) и осмием (от греческого «запах»). По пятам Теннанта в своих исследованиях шли французские ученые, но он принял необходимые меры по сохранению собственного научного приоритета, поделившись с сэром Джозефом Бэнксом, президентом Королевского научного общества, подозрением, что осадок не графит, а неизвестный металл. Благодаря этому он был по праву признан первооткрывателем обоих элементов.

Волластон, экспериментируя с раствором платины в царской водке, следовал примерно тем же процедурам и также обратил внимание на неожиданный осадок, который, как он скоро выяснил, содержал еще один новый металл. Поначалу он хотел назвать его церезий в честь незадолго до того открытой новой малой планеты Цереры, но потом остановился на названии палладий. Тем не менее, вместо того чтобы опубликовать информацию о своем открытии или сообщить ее кому-то в личной беседе, как это сделал Теннант, Волластон решил подождать, пока не соберет достаточное количество нового металла. А вслед за тем принял в высшей степени эксцентричное решение разослать объявления о его продаже небольшими порциями по пять шиллингов, полгинеи и гинею.

Когда Чевеникс сообщил о результатах своих исследований, Волластон оказался в затруднительном положении. Теперь он не мог заявить об открытии, не признавшись в собственном странном поведении. Волластон опубликовал еще одно анонимное объявление, на сей раз в химическом журнале, предложив вознаграждение в 20 фунтов любому, кто перед комиссией из трех профессиональных химиков сумеет получить 20 гран палладия. На приглашение никто не отозвался. Тем временем он продолжал втайне заниматься исследованиями и благодаря следующему своему открытию нашел выход из создавшегося положения.

В дальнейших экспериментах с неочищенной платиной и царской водкой он получил новые соли розового цвета, свидетельствовавшие о наличии еще одного нового элемента, который Волластон назвал родием. На сей раз обошлось без странных уловок с анонимными объявлениями. Его друг Теннант незадолго до того выступил с докладом, официально объявив об открытии иридия и осмия. Волластон последовал его примеру и в июне 1804 г. прочел доклад по родию в Королевском научном обществе. Он не воспользовался этим случаем, чтобы раскрыть тайну палладия, однако несколько месяцев спустя написал в тот журнал, где прежде разместил объявление о вознаграждении, и сообщил, что человеком, открывшим палладий и предложившим его на продажу, был он сам. И даже привел некие оправдания своему необычному поступку: мол, химические аномалии, которые он наблюдал в период открытия палладия, не позволили ему тогда же объявить о нем, а вот теперь с открытием родия все аномалии объяснились. Конечно же, это было не совсем так, зато эти доводы помогли Волластону сохранить лицо.

Благодаря открытию новых элементов наконец-таки нашла свое объяснение хрупкость платиновых слитков. Волластон с еще большей активностью продолжил исследования и через какое-то время получил вожделенный продукт. Следующие 15 лет он посвятил организации доходного бизнеса по выпуску платиновых котлов для химических производств и других товаров подобного рода. Детали технологического процесса он раскрыл только за месяц до смерти в 1828 г., узнав, что болезнь его неизлечима.

За несколько лет Волластон со своим партнером Теннантом приобрели 47 000 унций самородной платины и произвели 38 000 унций ковкой платины, а также 300 унций палладия и 250 унций родия – достаточно, чтобы каждым металлом наполнить кружку в пинту величиной. Часть платины пошла на производство тиглей для научных экспериментов или стержней для раскатки в проволоку, но бо́льшую ее часть приобрели оружейные мастера, применявшие платину для улучшения контактных поверхностей кремниевых пистолетов. Она оказалась дешевле и надежнее, чем золото, которое использовалось для подобных целей ранее. Волластон с Теннантом покупали платиновое сырье за типичную для того времени цену в два шиллинга за тысячу унций, а очищенную платину продавали за 16 шиллингов за унцию – в 8000 раз дороже! Секретность, по вполне понятным причинам окутывавшая этот крайне прибыльный процесс, по всей видимости, и помешала Волластону принять здравое и рациональное решение в момент открытия палладия.

Тем не менее карьера Волластона шла в гору. Нарушение научного протокола ему быстро простили, и вскоре он завоевал всеобщее восхищение своими новыми открытиями в химии и оптике, как и технологическим процессом по очистке платины, на котором он заработал 30 000 фунтов или даже больше – ныне это эквивалентно нескольким миллионам фунтов.

Чевеникс, потрясенный происшедшим, забросил науку, женился на французской графине и начал писать исторические драмы.

Пятно цвета охры

От обладания золотом проистекают земная власть и сила, но от железа когда-то исходило ощущение силы небесной. Куски его падали с неба… и падают до сих пор. Железные метеориты, дары чистого металла, сразу становились священными предметами. В некоторых древних верованиях само небо представлялось сделанным из металла. В финской мифологии Ильмаринен, Бог-Кузнец, на заре времен выковал небесный свод. Конечно, подобный миф мог родиться только в стране с серым небом.

Сам факт падения с неба свидетельствовал о том, что управлялись дары не чем иным, как божественной волей. Эти аэролиты сразу же становились более авторитетными представителями небес на земле, нежели какие-либо земные материалы или артефакты, обожествленные человеком. Поклонение им возникло значительно раньше, чем в сознание человека прокралась мысль о возможности обработки упавшего с неба металла. Таинственным отполированным камням трудно было найти какое-то применение, кроме как поместить их в храмы. Но и в более цивилизованные времена железо бросает человечеству нравственный вызов. Как сказано в Коране (сура 57:25), Бог направил к нам посланников, писание и закон.

Мы послали Наших посланников с ясными знамениями и низвели вместе с ними писание и весы, чтобы люди стояли в справедливости, и низвели железо; в нем сильное зло и польза для людей, и чтобы знал Аллах, кто помогает Ему и Его посланникам втайне. Поистине, Аллах – силен, велик![6]

В Планетарии Хейдена в Американском музее естественной истории в Нью-Йорке находятся несколько самых крупных железных метеоритов. Один из них, метеорит «Вильяметт», – 15-тонная глыба серебристо-черного цвета размером с небольшой автомобиль, формой напоминающая кусочек попкорна. Это практически чистый металл – железо с небольшим процентом никеля, – за столетие в музее отполированный прикосновениями посетителей. Зайдя туда как-то, я обнаружил его в окружении толпы детей. Я прикоснулся к метеориту и ничего не почувствовал, никакого волшебства, никакого восторга. А ведь какое-то время назад в другом музее я, затаив дыхание от волнения, держал в руках крошечный метеорит, который упал на землю после того, как оторвался от поверхности Марса. Другие посетители тоже прикасаются к «Вильяметту», кто с любопытством, кто с восторгом, кто с грубоватой фамильярностью или полным безразличием, но никто не прикасался к нему с благоговением. Парадоксальным образом само музейное окружение лишает этот исключительный объект его фантастической ауры, превращая в один из сотен интересных экспонатов. Я пытаюсь представить подобную массу металла в образованном ею кратере посреди орегонских лесов, где его когда-то нашли. Там он, конечно, должен был казаться чем-то из иного мира, даром богов.

Метеорит совершенно случайно обнаружил в 1902 г. иммигрант из Уэльса Эллис Хьюз на землях, по странному совпадению принадлежавших Орегонской сталелитейной компании. На протяжении нескольких месяцев Хьюз выкапывал громадину, затем соорудил специальную повозку и перевез метеорит к своему дому. Заявив, что нашел его на своей земле, Хьюз за осмотр достопримечательности брал с посетителей по 25 центов. К несчастью для него, одним из посетителей был юрист из Орегонской сталелитейной компании, заподозривший, что метеорит нашли на земле компании. После чего последовало довольно запутанное судебное разбирательство, которое Хьюз проиграл. Метеорит перешел во владение к компании, позже продавшей его одному филантропу, который и передал экспонат музею.

Метеорит «Вильяметт» сильно поврежден коррозией за столетия во влажных лесах, он весь в шрамах и выбоинах. Лучшие образцы железных метеоритов находят поблизости от полюсов во льдах. В 1818 г. британский исследователь Арктики Джон Росс был поражен, обнаружив, что охотники-эскимосы используют стальные орудия. Он предположил, что их металл имеет метеоритное происхождение, но только в 1894 г. американской экспедиции, возглавляемой Робертом Пири, удалось найти источник – три метеорита из четырех, которые получили от эскимосов названия в соответствии со своей величиной: «чум», «мужчина», «женщина» и «собака». Приложив огромные усилия, Пири извлек «чум» весом в 31 тонну; ныне он также находится в Американском музее естественной истории вместе с «женщиной» и «собакой». Четвертый метеорит, «мужчина», был обнаружен лишь в 1960-е гг. и выставляется в Копенгагене.

С этим открытием связан своеобразный парадокс: чтобы доставить массивные железные метеориты, обнаруженные в арктических льдах, Пири пришлось построить железную дорогу. Ее строительство потребовало ввоза гораздо большего количества железа, чем то, которое составляло массу метеоритов, – еще одно доказательство того, что небесный металл до сих пор обладает властью над металлом земным.

Метеориты из железа, как правило, становились весьма привлекательными предметами поклонения. Но в тех случаях, когда на первый план выходила необходимость выживания, первостепенное внимание, естественно, обращали на практическую пользу металла. Задолго до того, как обнаружили, что железо можно получать из земной руды, главным его источником для человечества было небо. Однако метеориты падают редко, поэтому в самых различных культурах, от Древнего Египта до ацтеков, железом дорожили за его практическую пользу и часто ценили выше золота. Предметы из железа, такие как, например, мечи, по своим функциональным характеристикам превосходили любое другое оружие. Бедуины считают, что человек, вооруженный мечом из метеоритного железа, становится неуязвимым. Тем не менее метеоритного сырья всегда было слишком мало и не хватило бы на то, чтобы вооружить армию, поэтому подобное оружие использовалось чаще для ритуальных, нежели для боевых целей.

Примерно пять тысяч лет назад, вероятно в Месопотамии, люди впервые научились выплавлять железо из довольно широко распространенных на земле руд. Постепенно почитание упавших с неба железных глыб сменилось откровенным недоверием к ним. До XIX столетия в образованном обществе относились с глубочайшим презрением к самой мысли, что куски чистого металла могут просто так упасть с неба. Как-то Французская академия путем голосования приняла резолюцию, что железных метеоритов в реальности не существует. И лишь с появлением новых методов анализа возникла возможность подтвердить их неземное происхождение. Прежде всего тем, что во многих из них содержится определенное количество (порой значительное) никеля, то есть они не могли быть частью земных руд. По сути, они представляют собой нержавеющую сталь. Более того, когда был впервые выпущен сплав стали с никелем, он рекламировался как «метеоритная сталь», таким образом подчеркивались его особые свойства. И наоборот, если в каких-либо древних артефактах, сделанных из железа, отсутствует никель, это служит для археологов явным свидетельством того, что металл был выплавлен из земной руды.

* * *

Хотя названия всех металлов в языках, произошедших от латыни, мужского рода (в немецком среднего), сами по себе металлы имеют гендерные ассоциации, совершенно не зависящие от их грамматического рода. Золото и серебро связывают с солнцем и луной, которые почти повсеместно ассоциируются соответственно с мужским и женским началом. К примеру, в греческой мифологии солнечный бог Аполлон облечен в золотые одежды, а его сестра Артемида охотится с помощью серебряного лука. В мифологии инков луна была сестрой солнца, состоявшей с ним в кровосмесительном браке. У других древних элементов гендерные ассоциации не столь однозначны. Например, ртуть в китайской и западной алхимической теории представляет женское начало, а сера – мужское, при том, что в индийской традиции она связывается с мужским божеством Шивой. Как бы то ни было, нет более мужского металла, чем железо.

Когда советская пресса назвала Маргарет Тэтчер «железной леди» за ее настойчивое противостояние коммунизму, она восприняла это как комплимент. Железо всегда символизировало силу и жесткость, слова почти синонимичные в повседневном употреблении, однако имеющие разные и совершенно конкретные значения в естественных науках. Железо обычно отличается твердостью, то есть оно очень незначительно меняет форму при силовом воздействии на него, но оно также значительно менее эластично и менее ковко, чем другие древние металлы. И именно названное качество неподатливости, а не только его твердость, служит основой большинства метафор, связанных с железом. Удачное символическое словосочетание, придуманное когда-то Черчиллем, «железный занавес» также построено на ассоциациях с физической и поведенческой негибкостью и, по-видимому, содержит тонкий намек на Сталина. С другой стороны, Веллингтон заслужил прозвище «железный герцог» не за героизм на поле боя, а за то, что повесил на окнах своего лондонского дома железные ставни, чтобы защититься от «толпы».

Ассоциации железа с мужественностью подчеркиваются и тем, что оно, как никакой другой металл, подходит для изготовления оружия. Тем не менее это вовсе не значит, что сделать из железа хороший меч легко. В Саттон-Ху в Суффолке, англосаксонском королевском захоронении, обнаруженном в 1939 г., археологи нашли шлем, изготовленный из цельного куска железа. Предположительно он принадлежал королю Редвальду, умершему около 625 г. н. э. Там же находились его меч и щит, сохранившиеся значительно хуже. Клинок меча был изготовлен путем сложного технологического процесса, подразумевающего наложение листов железа один на другой для создания формы клинка, в результате чего на его поверхности появляется тонкий декоративный рисунок. В случае использования названной технологии требуемые характеристики могут быть правильно распределены по поверхности: предельная твердость – ближе к лезвию клинка и некоторая гибкость в середине, чтобы меч не сломался при сильном ударе. Искусство кузнеца заключалось в его интуитивном понимании, когда нужно добавить больше углерода, получаемого из древесного угля в горне, в расплавленное железо, чтобы добиться более твердой стали. Музей в Саттон-Ху организовал показ железных листов и стержней того типа, с которых кузнецы начинали свою работу. Они похожи на свежий пластилин серого цвета. Но без жара раскаленного горна трудно представить себе, как из них создать такое прекрасное оружие, или прочувствовать настойчивые, размеренные, много раз повторяющиеся процессы нагревания и размягчения, ковки и закалки, ассоциировавшиеся с циклами смерти и возрождения в огне, что придавали мечу особое ритуальное значение.

Редкость железа на протяжении довольно долгого времени и технические сложности, связанные с его обработкой, наделяли профессию кузнеца большим престижем и окружали таинственностью. Кузница была местом, где пылал адский огонь, а от необработанной руды исходил резкий запах серы. Вейланд, или Виланд, англосаксонский бог-кузнец, подобно Гефесту в древнегреческих мифах, изображался изгнанным вместе со своей кузницей на остров, настолько отвратительным казалось все, что было связано с его трудом. И все же сам кузнец – мастер в одной из самых нужных профессий, и он обычно славен не только своим искусством, но и смекалкой и изобретательностью. К примеру, Ильмаринен в финской мифологии одновременно и кузнец, и изобретатель.

Таким образом, мечи, изготовленные из железа, были исключительно ценными артефактами – слишком ценными, чтобы их использовать в реальном сражении, – и, естественно, им приписывали магические свойства. Хотя технология создания этих мечей не всегда ясна, скорее всего, Экскалибур, меч из легенд о короле Артуре, был сделан из железа. Его название происходит либо от валлийского caled, означающего «твердый», либо от греко-латинского слова со значением «сталь» chalybs. Меч Сигурда, Грам, в скандинавской мифологии также железный. Изготовление изделий из железа достигло уровня высокого искусства в Японии, где очень мало меди, необходимой для производства бронзы, и других металлов, считавшихся драгоценными за пределами Японии. Кусанаги, меч VII века, являющийся в Японии частью императорских регалий, практически наверняка изготовлен из железа, хотя узнать точно невозможно, так как сам меч, или его копия, хранится в специальном святилище и осматривать его запрещено.

Не удовольствовавшись сценой в «Золоте Рейна», где герой Зигфрид выковывает волшебный меч, Вагнер начал работу над оперой, основанной на легенде о кузнеце Виланде (и еще над одной на сюжет новеллы Э. Т. А. Гофмана «Фалунские рудники», действие которой развивается в обширных медных рудниках в Швеции; о них мы поговорим позже). Когда в 1983 г. были опубликованы отрывки из документов, которые предположительно были дневниками Гитлера, а затем сенсационно выяснилось в 1983 г., что это было всего лишь подделкой, в одном из наиболее правдоподобных аспектов обмана утверждалось, что Гитлер, страстный поклонник Вагнера, имел намерение закончить незавершенный труд композитора.

Хотя железу испокон века приписывались воинственные мужские характеристики, лишь с развитием современных научных методов исследования удалось доказать, что красный цвет крови и железной руды обусловлен одной и той же причиной.

Об этой связи подозревали уже давно. Зигфрид, убив дракона Фафнира мечом собственноручного изготовления, слизывает кровь дракона, пролившуюся ему на руку. Кровь, так же как и меч, наделена волшебными свойствами, и Зигфрид внезапно обретает способность понимать язык птиц. Возможно, даже «Айрн-Брю», изготавливаемый, согласно рекламе, с добавлением железа, привлекает не в последнюю очередь благодаря игре с табу на употребление в пищу крови несмотря на то, что количество железа в нем микроскопическое, а его ржавый цвет – результат пищевых добавок.

Хотя и прежде часто упоминалось о металлическом вкусе крови, объяснение этому нашлось лишь в середине XVIII столетия. Историю о том, как это произошло, редко вспоминают в анналах науки. Однако эксперимент сам по себе был довольно прост, и провел его впервые, по-видимому, болонский врач Винченцо Менгини около 1745 г. Он прожарил кровь нескольких млекопитающих, а также птиц, рыб и человека. Затем пошевелил плотные остатки магнитным ножом и с удовлетворением обнаружил, что частички крови пристали к ножу. Из пяти унций собачьей крови он получил почти целую унцию плотного материала, большая часть которого обладала магнитными свойствами. (Считается, что он получил примерно такие же результаты и с человеческой кровью, хотя в описаниях названных экспериментов и не говорится, каким способом он ее добыл.)

Упомянутый эксперимент очень просто повторить. Поместите в формочку столовую ложку крови (кровь для своего эксперимента я выжал из упаковки с замороженной куриной печенью) и частично выпарите ее на медленном огне. Рыхлый осадок поместите в небольшой тигель или в любой сосуд из тугоплавкого материала и продолжайте высушивать осадок на огне. Выскребите осадок и разотрите его до состояния крупного порошка, напоминающего кофейную гущу. Высыпьте порошок на лист бумаги и проведите над ним магнитом. Несколько частичек сразу же пристанут к магниту.

Такого результата и ожидал Менгини. Вопрос: на основании чего у него возникла мысль, что в крови должно присутствовать железо? Она могла возникнуть у него только потому, что ассоциация железа с Марсом, кровью и войной, зародившаяся еще в греческой и римской мифологии, настолько укоренилась в алхимической теории его времени, что людям, страдавшим от болезней крови, иногда прописывали соли железа. Дополнительным свидетельством того, что связь между железом и кровью была известна давно, служит тот факт, что одна из главных железосодержащих руд носит название «гематит» – слово, появившееся в XVI столетии. Корень «гем» – производный от греческого слова, означающего «кровь».

В ходе дальнейших исследований Менгини готовил составы с большим содержанием железа, которые давал людям и животным, после чего наблюдал повышение количества красных кровяных телец; так он доказал, что цвет крови связан с присутствием в ней железа. Своими исследованиями Менгини внес значительный вклад в объяснение и лечение хлороза, заболевания, при котором кожа становится бледной и приобретает зеленоватый оттенок, и только после этого болезнь получила свое нынешнее название «анемия», от древнегреческого «ан» (приставка со значением отрицания) и «(г)ем» (кровь), что означает в сумме означает «бескровный».

Связь железа с Марсом начиналась не менее запутанным образом. Было вполне естественно для мистиков и философов искать связи между солнцем, луной и пятью видимыми планетами и сходным числом известных с древности металлов. Но при отсутствии развитой металлургии невозможно было решить, какие металлы чистые, а какие – смесь. Как следствие, латунь, бронза и сплавы, используемые для производства монет, часто помещались на один уровень с золотом, серебром, свинцом и оловом, а особый алхимический статус ртути означал, что поначалу ее вообще не связывали ни с какой планетой. В Персии железо первоначально ассоциировалось с Меркурием. Лишь значительно позже западные алхимики связали Меркурий с ртутью, а железо – с Марсом.

Когда впервые возникла мысль, что у Марса может быть некая более материальная связь с железом? Изобретение спектроскопа в 1859 г. позволило ученым проанализировать свет, исходящий от светящихся тел, что привело к открытию нескольких новых элементов – их определили с помощью цветов пламени, возникающем при их горении. Спектр подобен радуге, в которой всякий раз представлены разные сочетания цветовых полос. У каждого элемента свой характерный спектр, возникающий в результате особых характеристик поглощения и излучения света, что является следствием свойств энергетических уровней электронов, вращающихся по орбитам вокруг ядра атома. Первые спектроскопы, однако, были чувствительны только к световому излучению, исходящему от лабораторного пламени или от солнца. Они не могли дать никакой информации о свете, отраженном от несветящихся объектов. Ученые, конечно, могли выдвигать гипотезы, что красная планета богата железной рудой, но возможностей обосновать это было не больше, чем доказать, что луна сделана не из сыра. А в тот период, когда они могли бы начать с большей эффективностью изучать названный вопрос – в последние годы XIX столетия, – многих из них отвлекли белые, похожие на земные, полярные шапки и предполагаемые «каналы», покрывавшие его поверхность.

И только после того, как космические аппараты – «Викинг» в 1976 г. и «Пасфайндер» в 1997 г. – долетели до Марса, появилась возможность объяснить происхождение его цвета. Вместо ожидаемого светло-голубого оттенка от разреженной атмосферы небо на Марсе оказалось цвета ириски из-за частых пыльных бурь. Поверхность планеты покрыта мелкой пылью минерала лимонита – разновидности оксида железа. Последние данные с аппаратов, исследовавших Марс, свидетельствуют: содержание железа на поверхности планеты значительно выше, чем в коре, что в свою очередь говорит о том, что железо, скорее всего, имеет метеоритное происхождение, а не является результатом вулканических выбросов вещества мантии на поверхность.

Редко случается, что наука находит подтверждение древним суевериям. Однако с железом это произошло дважды: первый раз с подтверждением его присутствия в крови, второй раз – на Марсе.

* * *

В наше время при упоминании о железе на ум сразу же приходят не вызывавшие религиозное поклонение метеориты и не волшебные мечи, а технические достижения Промышленной революции. Римляне широко использовали железо для изготовления оружия, различных инструментов и сооружений, но лишь после 1747 г., когда впервые было установлено, как при добавлении угля к железу можно получать сталь, использование железа далеко обгоняет все остальные металлы. В 1747 г. Ричард Форд, унаследовавший литейный цех Абрахама Дарби в Шропшире, показал, как можно, варьируя количество кокса или угля, добавляемого к руде, выдавать более хрупкое или, наоборот, более прочное железо. Возможность регулировать свойства металла, ставшая результатом добавления к нему небольшого количества углерода, позволила производить металл для самых разных сфер использования, от несущих конструкций больших мостов, до шестеренок и колес паровых двигателей и прядильных машин.

Наиболее ярким, экстравагантным и популярным воплощением нового «железного века» стала железная дорога – новшество, связь которого с железом отмечена практически во всех языках, кроме английского: chemin de fer, Eisenbahn, via ferrea, järnväg, tetsudou. Железо таким способом прославило себя гораздо эффективнее, чем это когда-либо могло сделать золото в прошлом или кремний в будущем. Поэты той поры, естественно, воспринимали Промышленную революцию как разрушительную силу, а железо – как главный символ рабства у техники, важнейшего следствия названной революции. Уже в 1728 г. Джеймс Томсон, шотландец, прославившийся созданием слов к гимну «Правь, Британия», оплакивал утрату поэтического золотого века в «наши железные времена». Поэма Блейка «Иерусалим» пронизана темой дьявольского железа.

Мне представляется, что наиболее точно выразил отношение к железной дороге Олдос Хаксли, когда в «Слепом в Газе» в эпизоде, где главный герой с детским энтузиазмом отправляется в железнодорожное путешествие, писал: «Мужская душа, не достигшая зрелости, naturaliter ferrovialis[7]». (То есть мальчишки по своей природе любят железные дороги. Для Хаксли типичны сложные аллюзии. Здесь он обращается к раннехристианскому автору Тертуллиану, считавшему, что душа по природе христианка – anima naturaliter christiana.) Римское железо служило материалом для кандалов и цепей, викторианская сталь открыла новые земли, пересекла океаны и объединила людей. Она в прямом и переносном смысле строила мосты. Впечатляющий чугунный мост через реку Северн рядом с Коулбрукдейл, построенный в 1779 г., в настоящее время включен в число объектов всемирного наследия ЮНЕСКО. При возведении подвесного моста через пролив Менай, спроектированного Томасом Телфордом в 1819 г. и протянувшегося на 166 метров, использовался ковкий чугун. Таким образом были учтены требования Британского Адмиралтейства обеспечить свободный провоз грузов под мостом, что было бы невозможно, если бы мост был возведен на каменных быках. Тридцать лет спустя Роберт Стефенсон завершил строительство второго железного моста, основанного на трубчатой конструкции, который способен выдержать нагрузку паровоза, несущегося над проливом через квадратный тоннель. Обе структуры демонстрировали настоящую конструктивную «гимнастику в легком весе», ставшую возможной только благодаря искусно используемому в строительстве железу. От Хрустального дворца Джозефа Пэкстона до парохода «Грейт Истерн», спроектированного Изамбардом Кингдомом Брюнелем, – все эти шедевры инженерного искусства мы до сих пор воспринимаем с искренним восторгом. Однако в те времена ничто не могло сравниться с волнением, которое вызывала железная дорога – вспомните хотя бы излучающее энергию живописное полотно Тёрнера «Дождь, пар и скорость» с изображением поезда, несущегося по виадуку, – и воспоминания о ней до сих пор у многих вызывают ностальгию.

Как видно по нынешнему состоянию многих метеоритов, когда-то упавших на землю, там, где железо, вскоре появляется и ржавчина. Ржавчина обладает собственной довольно мощной символикой, связанной с ее кровавой окраской, ну, и, конечно, во многом определяемой символикой железа. И если подъем индустриальной эпохи сопровождался образами свежевыкованного железа, то ее упадок окрашен в цвета ржавчины. Несколько американских штатов, от Мичигана до Нью-Джерси, получили прозвище «ржавый пояс» после того, как металлообрабатывающая промышленность в этих районах стала жертвой конкуренции с зарубежными производителями. Может создаться впечатление, что символика ржавчины абсолютно негативная, хотя на самом деле это не совсем так. Точно так же, как любовь к руинам проистекает из тайного желания представить в воображении гибель нашей собственной цивилизации, не испытывая при том чудовищных последствий подобного коллапса, так и переход железа и стали в результате коррозии в более естественное состояние ржавчины вызывает ассоциации с возвращением в идиллическую Аркадию. Даже на самом пике Промышленной революции Джон Рёскин с восторгом говорил о том, что время и хаос когда-нибудь сделают свое дело. В 1858 г. он прочел лекцию в Танбридж-Уэллс[8], где в воде знаменитых источников появилась ржавчина. В своей лекции Рёскин восхвалял «пятно цвета охры», которое, по его мнению, ни в коем случае нельзя рассматривать как «испорченное железо», но только как железо в его «самом совершенном и полезном состоянии». (В словах Рёскина содержалась скрытая тавтология, ибо охра есть не что иное, как обычный оксид железа.)

Точку зрения Рёскина с энтузиазмом поддерживают современные скульпторы, часто предпочитающие сталь с патиной ржавчины. «Ангел Севера» Энтони Гормли, установленный в Гейтсхеде, обнимает пространство широкими металлическими крыльями. Сталь, из которой он создан, приводит на память героическую эпоху судостроения, которым славился Тайнсайд[9] (парадоксальным образом примерно с того самого времени, когда Рёскин прочел свою лекцию), но ржавчина явно запечатлевает закат названной эпохи. Громадные арки из ржавой стали Ричарда Серры также, на мой взгляд, служат полезным напоминанием о том, что все наши достижения и успехи преходящи. В музее неподалеку от Копенгагена я обнаружил еще одно творение Серры над узким, заросшим кустарником ущельем. Это нечто прямо противоположное первому большому железному мосту – он не пересекает долину, а блокирует ее, железо не предохраняется тщательно от всесокрушающей коррозии, а напротив, полностью отдано ей во власть и медленно разрушается среди опавших буковых листьев. Я подхожу к стене коричневого цвета и стучу по ней, желая убедиться, что там действительно металл, а не его имитация. Я провожу по нему пальцами, как, наверное, делал Рёскин, прикасаясь к какому-нибудь отслужившему свой век механизму викторианской эпохи, чтобы всеми органами чувств ощутить это «пятно цвета охры». Цвет со вкусом крови. Я задумался на мгновение, а не такой ли вкус у того марсианского метеорита, который я держал в руках, – вкус человеческой крови у камня с Марса, камня из небесного железа.

Торговцы элементами

Начало работе над этой книгой положила моя детская коллекция элементов. Мне так и не удалось выйти за пределы 30 или 40 элементов. Я искал их где только можно, а один или два более редких даже похитил из школы. По характеру я совсем не коллекционер. Однако, принявшись за работу на сей раз, я убедился, что существует целая группа людей, которые не просто собрали всю таблицу Менделеева, но для которых подобное собирание стало делом жизни и профессией в прямом смысле слова.

В настоящее время им очень помогает Интернет. Периодическая таблица представляет собой идеальную карту, хорошо знакомый зрительный мнемонический образ, способный служить прекрасным путеводителем. Питер ван дер Крогт, преподаватель географии в Утрехтском университете и историк картографии, высоко ценит подобные характеристики таблицы Менделеева. На его веб-сайте размещена этимология и история открытия 112 элементов. (На сайте также имеются ссылки на его коллекцию автомобильных номеров и монет с картами.) На другом веб-сайте вы найдете настоящее произведение столярного искусства – периодическую таблицу Теодора Грея. И он даже может вам продать таблицу периодических таблиц. Рассказ о каждом элементе расположен за гравированным деревянным порталом. Как только вы переступаете этот роскошный порог, перед вами сразу же возникают великолепные изображения элементов и подробности о том, где и как он их раздобыл. Иногда источники получения элементов довольно экзотичны, но чаще – вполне обыденны: церий он взял из зажигалки для туристических костров, приобретенной в «Уол-Марте»; бром у него – в форме бромида натрия, используемого в качестве соли для ванн. Грей также всегда готов принимать подарки. «У многих на чердаках, если покопаться, можно отыскать парочку элементов, – со свойственным ему лаконизмом пишет он на своем сайте. – Кстати, если у вас есть обедненный уран из Афганистана, я бы с радостью его у вас позаимствовал».

Макс Уитби и Фиона Барклай превратили работу с химическими элементами в нечто большее, чем просто хобби. Они торгуют ими, поставляют энтузиастам типа Грея образцы чистых химических элементов из своей импровизированной лаборатории, размещенной на бывшей шоколадной фабрике на западе Лондона. Уитби – бывший директор программы «Завтрашний мир» на «Би-Би-Си». Поначалу он занялся мультимедийными изданиями, а затем обнаружил в себе былую тягу к естественным наукам. Совсем недавно ему присудили докторскую степень за исследования в области углеродных «нанотруб», крошечных трубочек из графита, в настоящее время являющихся одной из наиболее активно развивающихся областей химии. Фиона управляет компанией «Bird-Guides», которая производит именно то, на что указывает ее название. Макс и Фиона выпускают большое количество DVD по естествознанию и в дополнение к этому занимаются торговлей химическими элементами.

Мы встретились за ланчем в невероятно аутентичном тайском ресторане, правда, с не слишком чистыми ложками. Макс и Фиона пришли подготовленными. На стол они выкладывают образцы различных металлов, размером и формой напоминающие коробки для 35-миллиметровой пленки. Мне предлагают идентифицировать образцы. Легче всего отличить магний и вольфрам, остальные ставят меня в тупик. Некоторые, на первый взгляд, очень похожи – с одинаковым зеленоватым отливом. Тем не менее при более пристальном разглядывании замечаешь легкую разницу. Свет, который они отражают, отличается оттенками – едва заметным розоватым, желтоватым или голубоватым. Поверхности идеально отполированы, но, в зависимости от характера природного затвердевания металлов, они существенно различаются: у одних образцов поверхность почти зеркальная, у других – немного зернистая, с намеком на кристаллическую микроструктуру.

И только когда берешь образцы в руки, начинаешь по-настоящему их различать. Вы примерно представляете, сколько должен весить кусок металла такого размера – информация, которую вы собирали на протяжении всей своей жизни на опыте обращения с различными металлическими предметами. Но эти непривычные вам образцы сразу же опровергают устоявшиеся представления. Одни, как, например, вольфрам, необычайно тяжелые, другие, наоборот, невероятно легкие, так что сразу внушают подозрение, что перед вами не металл, а хитро замаскированный пластик. Поднимая их каждый по очереди, вы начинаете терять доверие к своему прошлому опыту относительно того, сколько должен весить металл, и поражаетесь тому, каким тяжелым или, напротив, легким кажется каждый новый образец по сравнению с предыдущим. На ощупь они тоже очень разные. Одни теплые, а другие, наоборот, как будто забирают тепло у вас. И пахнут они по-разному, на одних остается осадок от предыдущих прикосновений, другие же сохраняют цитрусовую чистоту. Я беру образец за образцом и испытываю искреннее разочарование от того, как много из них мне не удалось правильно идентифицировать. Остается искать утешения в том факте, что планка установлена слишком высоко. Один из образцов – блок гафния, химический элемент, используемый прежде всего для изготовления стержней в ядерных реакторах. Что они, черт возьми, с ним делают?

– Созерцаем его, – говорит Макс.

– Но почему элементы? – спрашиваю я.

– Мне нравится то, как таблица Менделеева объясняет наш мир. Каждая ячейка – маленькая частичка нашей цивилизации, – отвечает Макс.

Для Фионы главное – коллекционирование: «Птицы, бабочки и химические элементы».

Суть состоит в том, чтобы покупать химические элементы партиями, как они обычно продаются для промышленности, после чего расплавлять их и переделывать в более привлекательную форму. Большинство коллекционеров предпочитают приобретать металлы в виде сверкающих шариков с красивым блеском. Другие, немецкие коллекционеры, по какой-то причине хотят получить более естественно выглядящие образцы, и их создание может включать нагревание и охлаждение кусков элемента таким образом, что они образуют крупные кристаллы.

Примерно 30 химических элементов можно купить в магазине, если, конечно, знать нужный магазин. Магний, к примеру, продается для использования в качестве «протекторного анода» на судах; тот помещают ниже ватерлинии, где он корродирует, тем самым предохраняя другие, более ценные металлические части корабля. Магний Макса – именно такой протекторный анод с нефтяного танкера, громадный кусок величиной с ванну для ног. Более редкие металлы, используемые в качестве катализаторов, продаются в виде порошка. Макс и Фиона обрабатывают и формуют приобретенное сырье, чтобы придать ему более привлекательный для покупателей облик, который те в свою очередь воспринимают как «химические элементы в их первозданном виде». Так ли это на самом деле, вопрос, конечно, спорный. Однако аккуратно нарезанные, разложенные и поданные таким образом химические элементы приобретают по-настоящему привлекательный облик. Инертные газы продаются в разрядных трубках, скрученных в форме букв, представляющих их обозначение в таблице Менделеева. Наиболее химически активные и ядовитые элементы – в запечатанных ампулах с указанием ограничений на транспортировку. Продаются даже такие радиоактивные раритеты, как радий и прометий, в виде светящихся стрелок от старых наручных часов в безопасной упаковке из смолы.

Среди клиентов – школы и химические компании. Для них Макс и Фиона делают великолепные выставочные экземпляры элементов и их соединений в специальных подсвеченных коробочках. Еще одну довольно значительную группу покупателей составляют люди, одержимые некой навязчивой идеей. Среди клиентов довольно много радиологов. Возможно, связь их профессии со способностью отдельных химических элементов распадаться на другие элементы формирует особое отношение к периодической таблице. Других привлекает ее целостность. Идеалом подобной коллекции был бы полный набор элементов. Из нее вы, в принципе, могли бы создать коллекцию чего угодно.

Макс и Фиона демонстрируют мне бусинки редких металлов: родия, рутения, палладия и осмия. Все перечисленные элементы близки платине. Они очень похожи друг на друга, хотя при более пристальном разглядывании замечаешь небольшие отличия. Вот, к примеру, осмий отчетливо отливает голубым, чего нет у его драгоценных соседей. Я беру их в руки и прикидываю вес – самые плотные из всех химических элементов и, следовательно, вообще самые плотные из всех известных нам веществ. Я осторожно нюхаю их. Хотя металлический осмий безвреден, его летучий оксид – одно из самых резко пахнущих и самых ядовитых веществ. С облегчением отмечаю, что от металла не исходит никакого запаха. В 2004 г. тетроксид осмия оказался в центре террористической акции, планировавшейся в Лондоне. Я спрашиваю, не возникают ли трудности в невинной торговле химическими элементами из-за подобных ситуаций. Макс признается, что пару раз его посещали представители «атомной полиции»: «Они были очень вежливы. Дали нам несколько советов по поводу увеличения нашего ассортимента».

Сегодня Макс и Фиона планируют придать товарный вид промышленному молибдену. Молибден – прекрасный пример множества химических элементов, о которых мы редко слышим, несмотря на то что они довольно распространены и часто очень полезны. Молибден применяется при изготовлении специальных стальных сплавов. Вместо того чтобы сразу отливать слитки или делать бруски, Макс и Фиона начинают с того, что тусклый серый металл в порошкообразной форме прессуют в брикет. У молибдена одна из самых высоких температур плавления среди всех химических элементов, поэтому следующий этап работы – настоящая морока. Здесь требуется очень мощная электрическая печь. Дно печи – медная пластина, которую предохраняет от плавления при столь высокой температуре холодная вода, бегущая под ней. По бокам – то, что, на первый взгляд кажется стеклянным колпаком, а на самом деле является защитным экраном из кварца, из которого сделаны прозрачные круглые стенки печи. Все описываемое устройство не больше обычной скороварки, но она способна, подобно елизаветинскому театру, «вмещать в себя миры».

Неожиданно на медной сцене встречаются три химических актера: небольшие кусочки вольфрама и титана, а также молибден. Фиона открывает клапан в стоящем рядом газовом баллоне, нагнетающем инертный газ аргон в камеру. Макс включает ток – 453 ампера, – идущий от жужжащего электрического сварочного агрегата; такие сварочные агрегаты используют при строительстве стальных мостов. Вольфрам – единственный проводник, который в подобных условиях не расплавится, – выступает в качестве «бойка»; он замкнет цепь и даст вспышку. После чего в жертву будет принесен небольшой кусочек титана в некоем подобии ритуала, который на самом деле есть просто способ убрать остатки кислорода в камере. Если этого не сделать, молибден может быть испорчен. Затем Макс подносит пламя к каждому куску серого молибдена по очереди. Я слежу за процедурой сквозь толстую пластину из темного стекла и вижу, как металл начинает светиться оранжевым светом и собирается в шарик. Оранжевый цвет исчезает по мере того, как каждый шарик остывает. Три элемента по-разному отреагировали на сильное нагревание: один преобразился, другой разрушился, третий остался без изменений. Спектакль окончен. После остывания бусинок молибдена Макс высыпает их мне в руку, на них маленькие ямочки, как у переваренных горошин. Они ярче железа, но более насыщенного серого цвета, чем у хрома. Я складываю их с намерением добавить к своей периодической таблице.

Среди карбонариев

Говорят, что в 1939 г. человек, именовавший себя «Последний Угольщик», зарабатывал себе на хлеб, снабжая углем буфеты в лондонских отелях. Однако он был не первым и не последним претендентом на этот титул. Среди таковых значатся Обадайя Уикенз из Тонбриджа в Кенте и Гарри Кларк из Восточного Эссекса. А в Лесу Дина[10] Эдвард Робертс называл себя «Последним Угольщиком» еще в 1930 г., однако продолжал заниматься своим делом даже в 1950-е гг. Возможно, долгие часы, проведенные за созерцанием угасающего пламени очагов и каминов, наводят на подобные мрачные мысли.

В наши дни мне не составляет большого труда найти угольщика. Даже в своем совсем не лесном графстве Норфолк я мог бы его отыскать, но я решил нанести визит Джиму Беттлу, который трудится в лесах долины Блэкмур, где развиваются события романа Т. Гарди «В краю лесов». Эта книга оставила неизгладимые, хоть и не совсем приятные воспоминания, так как мне пришлось изучать ее для сдачи экзамена на аттестат зрелости.

Джим встречает меня рядом со своим домом в Хэзелбери Брайан, мы едем с ним несколько миль, затем поворачиваем на дорогу среди холмов, ведущую к тому лесу, где находится одна из его печей для обжига.

Гарди дополнил предисловие к своему роману шутливым ответом на множество вопросов читателей, которые касались местоположения Маленького Хинтока – деревни, где развивается действие романа. Даже я не знаю точно, где она расположена, отвечал он:

Чтобы хоть как-то удовлетворить любопытство читателей, я однажды несколько часов провел с другом на велосипеде в настойчивых поисках истинного расположения этого места; увы, наши поиски завершились полным фиаско.

Хотя многие литературные критики полагают, что описание Маленького Хинтока основано на реальной деревушке под названием Минтерне-Магна, расположенной в нескольких милях к западу, у Джима есть все основания считать, что прообразом Маленького Хинтока на самом деле является Турнуорт – ближайшая деревня к тому месту, куда мы направляемся.

В отличие от героев Гарди, которые были вынуждены зарабатывать себе на жизнь тем живым топливом, что росло вокруг них, для Джима выжигание древесного угля – добровольный выбор. Обнаружив, что местные землевладельцы, устраивая поля для гольфа и расчищая территорию под другие нужды, просто сжигают вырубленную древесину, Джим решил найти для нее более достойное применение и стал искать потенциальный рынок для древесного угля. В 1996 г. он приобрел свою первую печь и всерьез занялся угольным бизнесом. Джим вспоминает беседу с консультантом из «Бизнес линк»[11], которая была преисполнена восторга по поводу его планов, но сильно упала в его глазах, когда после часового обсуждения задала ему вопрос – где он собирается копать свой уголь? «Поразительно, как много людей не подозревают о существовании древесного угля», – замечает Джим.

А ведь древесный уголь – почти чистый углерод – чище большей части разновидностей каменного угля, и, если его правильно сжигать, он дает больше тепла, чем древесина, сжигаемая на открытом огне. Кроме того, в нем практически отсутствуют сера и масла, снижающие качество каменного угля.

Мы прибываем на место назначения, в Бонсли-Вуд, расположенный высоко на холме к югу от Блэндфорда. Печь Джима представляет собой стальной барабан в два или три метра в диаметре с тонкой стальной крышкой сверху. По краям находятся восемь небольших клапанов, контролирующих скорость горения. Она прекрасно вписывается в окружающий пейзаж – лужайку посреди зарослей орешника, – а ее покрытые ржавчиной стенки хорошо гармонируют с осенними красками леса. Джим с помощниками обычно располагают печь в том месте, где идет прореживание леса и где его печь можно «подкармливать» за счет вырубаемого подлеска. Исчерпав ресурсы в одном месте, они переходят на другое. Такие переходы они совершают дважды или трижды за сезон с каждой из своих печей. Мы встретились с Джимом в середине октября, и эту конкретную печь он уже собирался гасить на зиму. За год он использовал ее 135 раз. В ней выжигают в основном орешник, березу и ясень. Другие виды древесины идут по специальным запросам: художники предпочитают ивовый уголь; в лаборатории, где древесный уголь используется в качестве нейтрального абсорбента, Джим поставляет сосновый. Производители пиротехники покупают несколько разных видов древесного угля для создания необходимого эффекта при выстреле.

Каждая печь способна вместить полторы тонны дров, но на выходе дает только четверть тонны древесного угля. Эта простая особенность древесного угля объясняет бродячую жизнь угольщика. Ему гораздо выгоднее жечь древесину там, где она растет, а не возить ее за тридевять земель к какой-то раз и навсегда установленной печи. Это же отчасти становится причиной его маргинального положения в обществе, делая угольщика одиночкой, странником, блуждающим по лесам, часто без постоянного жилья.

Для каждого обжига древесина тщательно готовится. Вначале основную часть древесного угля с прошлого обжига собирают в центре. Длинные бревна, которые называются направляющими, выкладывают с верха этой кучи по направлению к клапанам, чтобы обеспечить проход воздуха к пламени. После чего осторожно укладывают остальную древесину. В промежутках между отдельными ее кусками кладут древесный уголь. Куски помельче размещаются по направлению к краям печи, а крупные – в центре, где горячее, чтобы дрова выгорали ровнее. Хотя печи Джима стальные, подобный тщательный отбор и укладка древесины и угля – часть традиционной практики выжигания, которая корнями уходит в глубокую древность, когда дрова укладывали в мелкую яму, выкопанную в земле, и прикрывали дерном, чтобы контролировать процесс горения.

Вначале в печи зажигается древесный уголь, и ему позволяют разгореться, прежде чем закрыть стальную крышку. Она ограничивает поступление кислорода в печь и не дает углероду в древесине полностью выгореть и превратиться в углекислый газ. После чего пламени больше нет, да и дыма не так уж много – древесина постепенно выгорает, превращаясь в уголь. Процесс горения контролируется с помощью восьми клапанов, находящихся в нижней части печи, к которым поочередно присоединяются длинные трубы, выполняющие роль дымоходов. Клапаны без труб выполняют функцию воздухозаборников. В ходе процесса выгорания Джим со своими помощниками меняет положение труб, чтобы вся находящаяся в печи древесина получала одинаковое количество тепла.

В печи, которую нам предстояло опорожнить, огонь разожгли два дня назад, а с утра следующего дня в нее прекратили доступ воздуха, чтобы у нее было 24 часа на остывание. Джим и его помощник поднимают крышку. Древесный уголь далеко не весь черный, как я ожидал. Он лежит большими гладкими кусками и блестит, словно матированная сталь. У многих кусков еще сохраняется форма ветки или ствола того дерева, которое пошло в дело. Иногда я даже могу узнать его породу. Работа состоит лишь в том, чтобы залезть в печь и выгрузить из нее куски угля. В руках кусочки сразу же ломаются, и их можно упаковывать в качестве будущего топлива для пикников. Древесный уголь на самом деле поразительно легкий. Чтобы собрать десятикилограммовый бумажный мешок, нужно зачерпнуть много горстей.

Конечно, неверно говорить, что использование древесного угля переживает активное возрождение. Во всей Британии сейчас всего несколько человек, подобно Джиму, занимаются этим ремеслом. «Не так уж и просто удержаться в нашем деле», – признается Джим. Основными проблемами остаются импорт древесного угля из-за рубежа, невежество потребителей и централизованные закупки розничными торговцами. Однако в дальней перспективе экономические, экологические и нравственные аргументы, несомненно, на стороне Джима. В Великобритании спрос на древесный уголь резко возрос благодаря росту в последнее время популярности барбекю. Тем не менее Джим говорит, что более 90 процентов древесного угля, удовлетворяющего названный спрос, поставляется из-за рубежа; большая его часть – это побочный продукт неконтролируемого вырубания лесов в джунглях Западной Африки, Юго-Восточной Азии и Бразилии. Производство древесного угля Джимом не наносит вреда окружающей среде – у него есть соответствующие документы, выданные Комитетом по охране лесов, – однако его небольшому бизнесу не под силу получить аккредитацию, которая позволила бы продемонстрировать упомянутый факт потребителям с помощью размещения на его мешках с углем символа Совета по охране лесов. Тем временем британские повара, специализирующиеся на приготовлении барбекю, невольно способствуют уничтожению лесов Амазонии, даже не ведая о том, что само слово «Бразилия» имеет отношение к сожженной древесине. Португальцы дали название стране, воспользовавшись словом brasa, означающим «горячие угли» – такую ассоциацию у них вызвал красный цвет стволов бразильских деревьев, которые в настоящее время вырубаются со скоростью 10 000 кв. километров (территория четырех Дорсетов) в год.

Желание выжить в этом бизнесе сделало из Джима борца за охрану окружающей среды. Есть что-то такое в самой природе того товара, которым он торгует, что разжигает у него в душе стремление к общественной активности. Ведь черный уголь – древесный и каменный – всегда служил материалом для бунтов. Его добывают бедняки, чтобы согревать богатых. Еще в 1662 г. Джон Эвелин выступил перед своими коллегами по Королевскому научному обществу с речью о лесах и лесной культуре, которую он назвал Sylva. В ней он отметил, что уголь, добываемый в лесах, идет на производство железа, пороха и на «Лондон и Двор» (Эвелин хорошо знал, о чем говорил, ибо его семья владела лицензией на производство пороха для короны).

Между теми, кто добывает, и теми, кто потребляет добытое, всегда существовало некое напряжение, и оно еще раз напоминает нам, что энергия – это сила. Забастовки шахтеров – традиционно самые кровавые и из всех конфликтов в промышленности с самым большим трудом поддаются урегулированию. В «Дороге на пирс Уиган» Джордж Оруэлл описывал шахтеров как «измазанных копотью кариатид», на которых держится национальная экономика. В знаменитом описании угольной шахты, где восхищение сочетается с ужасом, он применяет к своим героям эпитет «великолепные», к объему продукции, поднимаемой на поверхность, – эпитет «чудовищный», шум именует «ужасающим», а сам уголь называет просто «черным» – безликий товар, предназначенный к уничтожению. В романе «Любовник леди Чаттерлей» Д. Г. Лоуренса его героиня Конни, леди Чаттерлей, боится «масс промышленных рабочих», а перед шахтерами испытывает некий мистический ужас. Они: «Фауна элементов: углерода, железа, кремния… Элементарные, стихийные творения мира неорганической природы, жуткие и уродливые!». В романе Э. Золя «Жерминаль» дается яркая картина жизни шахтеров во Франции середины XIX века, кульминацией сюжета становится забастовка. После того как сломленные шахтеры возвращаются к работе, старший сын в семье, о которой ведется повествование, гибнет во время взрыва в шахте. Его тело выносят на поверхность, оно само уже превратилось в «черный уголь, сгорело, сделалось неузнаваемым». По сути, мы и есть то, что выкапываем в шахтах.

Угольщики и лесничие, с которыми они часто работают совместно, вызывают схожие чувства страха и восхищения – прежде всего потому, что работают они, как правило, в одиночку или с очень небольшим числом помощников, а также потому, что леса, по которым они так свободно разгуливают, во все времена бывали пристанищем разбойников. В Средние века, когда леса покрывали большую часть территории Британии, они принадлежали королю. «Лесные суды» выносили суровые приговоры, от смертной казни за убийство королевского оленя до ослепления или кастрации за меньшие проступки. И даже сбор бурелома был запрещен после того, как короли узурпировали традиционные права простонародья и захватили еще большие лесные угодья под охотничьи территории. Угольщикам необходимо было получать специальное высочайшее разрешение на производство древесного угля как топлива и для использования в кузнечном деле. Таким образом, производство древесного угля было одним из немногих более или менее законных «лесных» занятий.

Рассказы о Робин Гуде изобилуют упоминаниями о самых разнообразных способах маскировки, включая и маскировку под угольщиков. В более достоверной средневековой истории говорится о Фульке Фицуорине, шропширском дворянине, которого в детстве отослали ко двору Генриха II, позднее же он был лишен имущества и был вынужден добывать себе пропитание разбоем. При дворе он поссорился с юным принцем Джоном. Позднее, уже став разбойником, Фульк узнает, что Джон, теперь уже король, находится неподалеку, в Виндзорском лесу. Он переодевается в угольщика, чтобы заманить короля глубже в чащу, заявив ему, что где-то там, в глубине, видел прекрасного оленя. Фульк заставляет плененного короля дать обещание вернуть ему его имущество. Король Джон (Иоанн) правил в начале XIII столетия. Ему принадлежит постановление о закрытии лесных кузниц. Возможно, причиной тому послужили встречи подобного рода. Великая хартия вольностей, которую королю Джону пришлось подписать в 1215 г., отчасти была вызвана широкой непопулярностью этих драконовских законов.

Образ странных обитателей леса может показаться нам жутковатым, но названный мотив красной нитью проходит от легенд о Робин Гуде до облаченного в зеленую мантию Санта-Клауса; не зря представления о последнем частично восходят к «зеленому человеку» из языческой мифологии. И ассоциации здесь возникают не только с самими деревьями, но и с продуктами их горения. У басков Санта-Клаус принимает образ толстого угольщика Олентцеро, который в своем угольном мешке приносит деревянные игрушки, им же собственноручно и вырезанные.

Перераспределение богатства и власти было одной из главнейших целей карбонариев, революционных предшественников Рисорджименто, приведшего к объединению Италии в 1871 г. Они начинали как тайное общество в Неаполитанском королевстве, созданное в ходе наполеоновских войн с целью сопротивления французской оккупации. Их название происходит от итальянского слова carbonaro, «угольщик». Первоначально флаг карбонариев был красно-сине-черный, последний цвет символизировал древесный уголь, и только значительно позже он приобрел красно-бело-зеленый цвет современного итальянского флага. Карбонариями двигали благородные патриотические, либеральные и секулярные устремления. После поражения Наполеона объектом их противодействия становятся новые повелители Италии: австрийцы и союзные им папские власти. Движение разрасталось, и в 1820 г. после нескольких неудачных попыток восстания карбонарии устроили патриотические бунты в нескольких итальянских городах. В начале девятого часа вечером 8 декабря 1820 г. лорд Байрон, находившийся тогда в Равенне, оказался внутри этих драматических событий, в ходе которых был убит влиятельный руководитель местных карбонариев. В поэме «Дон Жуан» Байрон описал происшедшее:

На той неделе – в пятницу как раз —

Я собирался выйти на прогулку.

Я шляпу взял. Уж был девятый час[12]…

Он слышит выстрелы, выбегает из дому и видит человека, распростертого на земле.

Пять пуль его, беднягу, уложили;

За что – теперь уж поздно толковать.[13]

Хотя Байрон пытается дистанцироваться от происшедшего:

Жизнь кончилась довольно глупой дракой

С каким-то итальянским забиякой![14]

Однако сам он принимал активное участие в движении карбонариев, был избран «капо» и участвовал в покупке и хранении оружия.

Организация карбонариев напоминала масонскую. Представление о том, что они якобы одевались в дерюгу от мешков с углем и что их руководитель восседал на троне, сделанном из груды древесного угля, – не более, чем миф в духе тех легенд, что создавались о борцах за свободу и независимость, составляющих заговоры в лесах Абруцци. На самом же деле это были крестьяне, рабочие, портные и даже кое-кто из мелкого духовенства, которые просто испытывали чувство солидарности с перепачканными в саже представителями одной из древнейших профессий. Итальянский карбонарий имел столь же смутное представление о процессе производства древесного угля, как франкмасон о работе каменщика.

Углерод пользуется ни с чем не сравнимой популярностью не потому, что это единственное возможное топливо, а потому, что это единственное твердое топливо с очень удобным и, по сути, важнейшим свойством – сгорать практически до конца, не оставляя никаких продуктов горения. В 1860 г. Майкл Фарадей посвятил одну из своих прославленных рождественских лекций в Королевской Ассоциации «Химической истории свечи», в которой объяснил юным слушателям, что продуктом любого горения углерода служит углекислый газ, не оставляющий осадка. Почти за 50 лет до того он собственными глазами видел, как во Флоренции его наставник Гемфри Дэви на опыте продемонстрировал справедливость этого утверждения: он полностью сжег алмаз, воспользовавшись «большим зажигательным стеклом герцога Тосканского». От алмаза не осталось и следа. Упомянутой особенностью углерод отличается почти от всех других горючих веществ. Если бы углерод оставлял в ходе горения твердый остаток, какой оставляют металлы – то есть оксид, более тяжелый, чем само исходное вещество, – с объемом отходов от наших очагов мы просто не смогли бы справиться.

Углекислому газу тоже надо куда-то уходить. Для Фарадея эта химическая особенность углерода была настоящим экономическим чудом, но даже он понимал, насколько вредно то, что мы сейчас бы назвали выбросами углекислоты в городах викторианской эпохи. «Свеча будет гореть четыре, пять, шесть или семь часов. Каков же в таком случае должен быть дневной объем углерода, попадающего в атмосферу в виде углекислого газа!» Фарадей подсчитал, что человек в день в своем организме преобразует семь унций углерода из сахара, а лошадь – 79 унций. «Не менее 5 000 000 фунтов, или 548 тонн, углекислого газа выдыхается обитателями Лондона за двадцать четыре часа». Фарадей недоумевал по поводу того, что растения способны поглотить весь этот углекислый газ. Конечно, ему ничего не было известно о том его количестве, которое уже тогда накапливалось в земной атмосфере. Выбросы углекислоты в Лондоне в настоящее время оцениваются в 44 миллиона тонн в год, эта цифра в 220 раз превосходит объем углекислого газа, выдыхавшегося в викторианские времена.

Шарады плутония

Гленн Сиборг был, наверное, самым великим открывателем химических элементов за всю историю. В 1940 г. его открытием стал плутоний, в 1944 г. – кюрий и америций, в 1949 и 1950 гг. – берклий и калифорний. Кроме того, он приложил руку и к открытию ряда других элементов. На его счету их больше, чем у Вильяма Рамзая, обнаружившего инертные газы, к тому же он опередил и великих открывателей новых металлов: Гемфри Дэви и прославленного Йёнса Якоба Берцелиуса из Стокгольма.

У Сиборга, как и у многих других ученых, открывших химические элементы, текла шведская кровь. Фамилия его отца – американизированный вариант шведской фамилии Сьеберг, его мать тоже была шведкой, шведский язык был родным языком в доме, где он вырос в Ишпеминге в северном Мичигане. Этот район Соединенных Штатов облюбовали скандинавские иммигранты, которые мгновенно начинали чувствовать себя там как дома, стоило им пройтись по немощеным улицам из хорошо утрамбованной железной руды.

Те годы, когда Сиборг заканчивал школу, ознаменовались новостями, приходившими от химиков со всех концов света. Они заявляли, что им удалось отыскать последние несколько элементов, которых не доставало в периодической таблице Менделеева. Названия, ими предлагаемые для новооткрытых элементов, как правило, строились на географических ассоциациях: алабамин, руссиум, виргиниум, молдавиум, иллиниум, флорентиум, ниппониум. К тому моменту, когда в 1929 г. Сиборгу исполнилось 17 лет, периодическую таблицу заполнили до урана, у которого было 92 протона в ядре атома и, соответственно, атомное число равнялось 92. Хотя некоторые из упомянутых заявлений оказались ошибочными или, по крайней мере, преждевременными, со временем было подтверждено, что химические элементы, известные нам ныне под названиями технеций, астат, прометий и франций, могут быть успешно синтезированы в радиационных лабораториях.

Сиборга захватили открытия, сделанные в этой новой научной области, расположенной на границе физики и химии. Теперь можно было превращать химические элементы один в другой, и могущественные радиационные лаборатории владели ключом к названному волшебству. Как только у него возникла такая возможность, Сиборг начал проводить собственные радиационные эксперименты. Еще будучи студентом-старшекурсником в Калифорнийском университете в Беркли, он занялся бомбардировками теллурия атомами и нейтронами дейтерия с тем, чтобы превратить его в тяжелый изотоп йода, радиоактивное присутствие которого можно легко отследить и благодаря этому его можно использовать для контроля функции щитовидной железы. В дальнейшем научатся локализовывать опухоли с помощью использования счетчика Гейгера, который регистрирует места наиболее высокой концентрации йода. Работать с теллурием крайне неприятно – его соединение с водородом похоже на сероводород и обладает таким же отвратительным запахом тухлых яиц, только гораздо более сильным. Позднее Сиборгу удалось передать исследования теллурия одному из своих студентов, которому было очень трудно отделаться от преследовавшей его вони. Даже по прошествии нескольких дней можно было с уверенностью сказать, какими книгами он пользовался, благодаря тошнотворному запаху, от них исходящему.

Сиборг вовсе не собирался на этом завершать работу по превращению химических элементов. Он понял, что предел у количества элементов только кажущийся. Так называемые сильные ядерные взаимодействия, которые связывают нейтроны и протоны, образуя ядро атома, действительно сильны лишь на очень небольших расстояниях. В более крупных атомных ядрах взаимоотталкивание положительных электрических зарядов протонов становится значительно более важным фактором. «В какой-то момент обе силы могут сравняться. До сих пор никому не приходила в голову мысль, что в этом, возможно, и заключается главная причина того, что мы не нашли в природе ни одного элемента с числом протонов большим, чем у урана-92», – писал Сиборг в воспоминаниях.

Из подобных рассуждений напрашивался вывод: бомбардировать уран частицами и посмотреть, не застрянет ли в нем какая-нибудь. К началу 1939 г. появились и другие причины для таких исследований. Мир поспешно вооружался, готовясь к новой большой войне. Известия об успешном делении атома пришли из нацистского Берлина. Отто Ган бомбардировал атомы урана нейтронами и обнаружил, что от него отделяются не только мелкие частицы, как и в процессе естественного радиоактивного распада, но целые атомы раскалываются надвое. Он был поражен и растерян, обнаружив среди продуктов реакции барий с атомным весом чуть более половины атомного веса урана. Его растерянность прошла, когда работавшая вместе с ним в течение долгого времени физик еврейского происхождения Лиза Мейтнер (вместе с которой он открыл элемент протактиний в 1918 г. и которая в тот момент находилась в эмиграции в Швеции) сообщила о своих расчетах, подтвердивших объективность полученных им данных. Она также обратила внимание на то, что тяжелый уран, атомы которого содержали больше обычного числа нейтронов, должны распадаться на атомы менее крупных элементов, высвобождая при этом значительные объемы энергии. Коллега Сиборга Эд Макмиллан вскоре сделал сходные наблюдения и пришел к выводу, что не все атомы урана распадаются таким же образом и некоторые из них могут просто поглощать нейтроны. А если так, то их можно превратить в атомы нового элемента с номером 93.

Упомянутое предположение вскоре подтвердилось, а сообщение об открытии было опубликовано в 1940 г. К тому времени Европа находилась в состоянии войны, и публикация в открытой печати потенциально стратегической информации вызвала ярость в Британии. Единственным, что сохранялось в секрете, было название нового элемента. Макмиллан решил назвать его нептунием, последовав примеру с ураном, даже несмотря на то, что планета Нептун на тот момент была известна уже почти целое столетие. Однако информация о названии нового элемента хранилась в секрете до окончания войны.

Поиски Сиборгом элемента с номером 94, напротив, проходили в атмосфере предельной секретности. Период полураспада нептуния слишком мал для очень многих видов использования и, конечно, в первую очередь для того, что теперь стали называть «атомной бомбой» (существует мнение, что это словосочетание придумал Г. Уэллс в романе «Освобожденный мир» в 1913 г.). Впрочем, были основания полагать, что следующий элемент будет иным. Исследования начались в Беркли, но после вступления Соединенных Штатов в войну и начала реализации Манхэттенского проекта центр усилий по синтезу плутония переместился в Чикаго. Сиборг проработал там три года до 1945 г. в здании, из соображений конспирации именовавшемся Металлургической лабораторией, или «Мет Лаб». Первоначальная задача состояла в том, чтобы создать ядерный реактор, в котором куски урана собирались бы таким образом, чтобы возникла цепная реакция. Ее результатом должен был стать элемент с номером 94. Поначалу искомый элемент называли просто «94»; в дальнейшем, когда стало понятно, что подобное название слишком прозрачно, химики изменили код на «49» и называли его «медью». Все шло хорошо, пока в одном из экспериментов не потребовалась настоящая медь, которую стали именовать «честное слово, медь».

Новый элемент был получен в августе 1942 г. Сиборг писал в дневнике – не слишком подчеркивая свою роль в происшедшем – о «самом потрясающем дне в „Мет Лаб“»:

Нашим специалистам в микрохимии впервые удалось получить элемент 94! Человеческий глаз впервые увидел элемент 94 (да и вообще, если уж на то пошло, какой бы то ни было синтетический элемент). Мои чувства сходны с чувствами отца новорожденного, который с увлечением следит за развитием своего отпрыска с момента его зачатия.

Теперь отпрыску необходимо было дать имя. В свете намечавшихся военных событий вполне оправданно были отвергнуты названия экстремий и ультимий. Сиборг последовал примеру Макмиллана и воспользовался тем фактом, что в Солнечной системе есть одна «неиспользованная» планета – Плутон, открытая в 1930 г. «Вначале мы думали назвать его плутием, затем поняли, что плутоний звучит красивее», – писал он позднее, настаивая, что единственным источником ассоциаций для него было название планеты. Когда же ему напомнили, что Плутон был и римским богом подземного мира и мертвых, Сиборг ответил, что любой подобный символизм «абсолютно случаен. Мне был совершенно неизвестен упомянутый бог и причины, по которым планету назвали именно так. Мы попросту следовали сложившейся „планетарной“ традиции».

Мне протесты известного химика представляются чрезмерно нарочитыми. И факты свидетельствуют против него. У Сиборга было превосходное филологическое образование, в естественные науки он пришел довольно поздно. Немыслимо, чтобы ему никогда раньше не приходилось слышать о боге Плутоне и о том, что тот был владыкой подземного царства мертвых. Когда же речь зашла о выборе химического символа для плутония, Сиборг проявил большую откровенность. «Каждый химический элемент имеет одно- или двухбуквенное сокращение. Если следовать стандартным правилам, символ для плутония должен был состоять из двух латинских согласных: Pl, но вместо этого мы остановились на Pu», – пояснил он. P.U. в американском сленге означает «распространение порочащих сведений» и вообще что-либо крайне неприятное и отвратительное. «Мы думали, что нас за нашу маленькую шутку могут раскритиковать, но никто ничего не заметил». Несколько главных участников Манхэттенского проекта даже создали «клуб UPPU („ты мочишься плутонием“)». Для желавших вступить в члены клуба существовало единственное правило – необходимо было так часто и активно работать с плутонием, чтобы он появился в моче.

Первую микроскопическую крупинку плутония Сиборг получил в августе 1943 г., год спустя после того, как ему удалось выделить первые невидимые атомы. Еще через год его реактор уже производил массу плутония в целый грамм и даже более. Все торопились с завершением работ по созданию атомной бомбы, поэтому времени для особых восторгов по поводу открытия не было, и еще меньше его было на серьезные размышления относительно того, какими характеристиками может обладать новый элемент. В большинстве случаев за открытием химического элемента следуют активные исследования учеными его характеристик, оценки его реактивности и попытки получения его соединений. В случае же с плутонием самым важным было выверить определенные чисто технические параметры, имевшие отношение к его радиоактивному распаду. Большее, казалось, никого особенно не интересовало. Даже имя открывателя, обычный предмет гордости, до поры до времени держали в тайне. В конце войны несколько участников Манхэттенского проекта с женами собрались на игру в шарады, которая еще раз подтвердила тот высокий уровень секретности, что окружал проект. «Когда мужья попытались загадать слово „плутоний“, их жены были растеряны, им никогда раньше не приходилось его слышать».

Химик проснулся в Сиборге значительно позже. В докладе «Первое взвешивание плутония» (1967) он описывает новый химический элемент с благоговейным трепетом:

Плутоний настолько необычен, что кажется невероятным. При некоторых условиях он может быть почти таким же твердым и хрупким, как стекло, а при других – таким же мягким, как пластмасса или свинец. При нагревании на воздухе он сгорает и быстро превращается в порошок, а при комнатной температуре медленно распадается… И он чудовищно токсичен, даже в небольших количествах.

Несмотря на сказанное, Сиборг наивно полагал, что плутоний сможет когда-нибудь заменить золото в качестве денежного стандарта. Возможно, он действительно забыл всю символику, связанную с Плутоном.

Однако основные возможности плутония лежат, конечно, совершенно в другой области. Нескольких его фунтов достаточно для производства атомной бомбы. Плутоний в этом смысле значительно более эффективен, чем его альтернатива – расщепляющиеся изотопы урана. Вернер Гейзенберг и другие немецкие ученые уже в 1941 г. понимали, что из элемента номер 94 можно получить мощную ядерную взрывчатку. Тем не менее создается впечатление, что союзники никогда не принимали всерьез возможность получения нацистами плутония, а немцы, в свою очередь, не знали, что им уже располагают союзники. Если бы обеим сторонам было известно об интересах друг друга и они обратили бы на последствия этого серьезное внимание, события Второй мировой войны могли бы принять совершенно иной оборот.

Плутоний, элемент, который вообще едва ли кто-либо видел, быстро занял место, традиционно отведенное сере с ее демоническими ассоциациями, поначалу благодаря его роли в изготовлении атомной бомбы, а затем благодаря осознанию обществом того, насколько трудно от него избавиться. Период радиоактивного полураспада изотопа плутония в радиоактивных отходах составляет 24 000 лет, что превращает вопрос его безопасной утилизации в крайне острую проблему. Любые сооружения, предназначенные для захоронения плутония, должны простоять значительно дольше египетских пирамид, и те цивилизации, которые будут наследовать нашей, должны отдавать себе отчет в том, какое опасное содержимое находится в данных сооружениях.

* * *

Обучаясь на химическом факультете, я как-то решил устроиться на работу на время летних каникул и пошел в организацию с громким названием Институт изучения атомной энергии в Харвелле, в Оксфордшире. Именно там мне впервые и единственный раз в жизни довелось столкнуться с плутонием. Я ощутил ауру могущества, окружавшую этот химический элемент, когда в качестве одного из условий моего приема на работу я должен был подписать Акт о сохранении государственной тайны. Мне так и осталось непонятным, что мне надлежало хранить в тайне: бедность обстановки, в которой нам приходилось работать, или совсем добитый военный автобус, на котором нас возили на службу. Трясясь в старой колымаге по заросшим травой полосам военного аэродрома, где после 1945 г. расположился лагерь нашего исследовательского учреждения, я читал «Уловку-22».

Меня назначили на работу в лабораторию, которую возглавлял джентльмен с трубкой в зубах и размашистой походкой мсье Юло. Лаборатория имела «красный» (третий из четырех) уровень секретности. Это значило, что у меня был допуск к работе с растворами пониженной концентрации, содержащими плутоний, и я должен был носить специальные холщовые галоши, в которых было очень удобно скользить по полу, покрытому линолеумом. Однако я чувствовал острейшую зависть к тем студентам, которым доверили работать в «лиловых» лабораториях самого высокого уровня секретности. Цель исследований состояла в том, чтобы установить, как плутоний поглощается материалом, из которого позднее могут быть изготовлены стеклянные блоки. Считалось, что такое превращение в стекло – перспективный способ утилизации отходов. Однако, каким образом эта утилизация будет происходить и где, не уточнялось. От раза к разу я проводил один и тот же эксперимент: выливал растворы «плута» на белый титановый песок, который и был сырьем для стекла. Перенося колбы с радиоактивной жидкостью с места на место, никакого чувства опасности я не испытывал. Они не излучали зеленое свечение, как в «Симпсонах», и я ни разу случайно не прихватил с собой колбы с работы, засунув их в карман, как сделал Гомер Симпсон, уходя со Спрингфилдского реактора. (Кстати, меня никто никогда и не обыскивал.) Единственное, что прочно засело в памяти с того времени, – это тишина и однообразная рутина летних дней, которые я проводил за записыванием бесконечных столбиков цифр на пахнущие плесенью листы бумаги. Так я первый и последний раз в жизни работал в лаборатории.

При воспоминании о тех днях я чувствую ностальгическое желание добавить плутоний к своей периодической таблице. У меня в ней отсутствуют все естественные элементы с атомными номерами больше 82 – свинца. А из тех, что больше урана и которые производятся искусственно, у меня есть только америций Сиборга, взятый из механизма домашнего индикатора дыма; поток альфа-частиц, испускаемых им, замыкает там электрическую цепь, каковая разрывается только в том случае, если на пути альфа-частиц появляется дым. У меня даже нет ни кусочка радиоактивного фарфора «Фиеста», производившегося в США с 1930-х гг., за которым гоняются многие коллекционеры. Его оранжевый цвет, схожий с цветом папайи, вызван использованием при глазировке оксида урана.

Отыскать образец элемента, который я когда-то выливал громадными порциями, оказалось не так уж просто. В 1990-е гг. реакторы и исследовательские программы в Харвелле были практически закрыты вследствие обвинений в загрязнении местной системы водоснабжения и, как ни парадоксально, в неэффективной практике утилизации отходов. AEA Technology, частная компания, пришедшая на смену Институту изучения атомной энергии, вероятно, вполне разумным, хотя и несколько странным образом изменила направление деятельности, перейдя к консультированию по вопросам изменения климата. Я попытался связаться с организацией под названием «Британское ядерное топливо», занимавшейся ядерными отходами в Великобритании, однако обнаружил, что телефон ее директора по связям с общественностью отключен, а позже из ее веб-сайта выяснил, что компания «ликвидировала все деловые проекты и закрыла свой центр».

Американцы, похоже, более открыты относительно подобных вещей. В книге Джереми Бернстайна «Плутоний» воспроизводится спецификация изотопа плутония-239, который можно приобрести в Национальной лаборатории Оук-Ридж в Теннеси. Он продается в виде порошка окисла 99-процентной чистоты. «Это плутоний уровня супероружия». В книге дается также номер телефона и адрес электронной почты: isotopes@ornl.gov. Я отправил туда запрос о небольшом количестве вещества, в умоляющем тоне добавив, что для меня оно будет приятным напоминанием о часах, проведенных в лаборатории с растворами плутония. Ответ я получил быстро, и звучал он твердо и бескомпромиссно: «Нет, мы не можем предложить образец плутония для какой бы то ни было демонстрации».

С моей точки зрения, подобное поведение не совсем достойно. Распространение плутония, насколько мне известны соображения его хранителей и их руководителей, ограничено по одной причине – многие полагают, что единственное, что может подвигнуть человека на поиски плутония, это его стремление добавить к уже имеющимся на планете 23 000 ядерных боеголовок еще одну, свою собственную. В данном случае, как и во многих других, главную роль играет жуткая репутация элемента. А тот факт, что он также является ни в чем не повинным участником пантеона химических элементов с номером 94, просто не принимается во внимание.

Кроме того, мне ведь совсем немного его нужно. Оставался только один путь – довести подобную логику до конца. Я узнал, что могу, в принципе, достаточно легко приобрести «плутоний» в качестве гомеопатического лекарства. Однако суть гомеопатических средств в том-то и заключается – и это абсолютно непонятно ни одному человеку с нормальным естественнонаучным образованием – что они содержат лишь микроскопический след (а скорее всего, даже и следа не содержат) того активного ингредиента, о котором заявляют. Таким образом, Плутоний гомеопатический, жидкость, распространяемая компанией «Гелиос Гомеопатия» в Танбридж-Уэллс в Кенте, как предполагается, является предельно слабым раствором плутония. Что-то извращенное есть в желании назвать продукт, предназначенный для свихнувшихся мистиков, именем химического элемента, который уже достаточно давно воспринимается как символ стремления человечества к самоуничтожению. В литературе, распространяемой компанией «Гелиос», делается несколько диковатая попытка дать этому объяснение:

Радиоактивный ящик Пандоры открыли и впустили тьму в свет. У нас есть только один способ вновь зажечь свет – полностью войти в область тьмы. Радиоактивные материалы, и плутоний в особенности, воздействуют на глубочайшие уровни человеческого существа – костную ткань, ДНК, генетическую структуру, внутренние органы и самые сокровенные эмоции.

Оснований не согласиться с приведенным замечанием у меня нет. К тому же цена за тьму не слишком высокая – вполне приемлемые 14 фунтов.

Отправляюсь в магазин компании «Гелиос» в Ковент-Гарден.

– Мне бы хотелось приобрести у вас плутоний, – говорю я невинным голосом.

Продавец хмурится.

– Мне нужно посоветоваться с фармацевтом.

«С кем?» – думаю я, отрывая взгляд от какой-то абсурдной надписи на очередном их лекарстве. До меня доносится какое-то приглушенно бормотание из-за стеллажей с маленькими коричневыми бутылочками, и вот продавец возвращается. Оказывается, в данный момент в их магазине нет плутония. Но он значится на их веб-сайте, напоминаю я. С явной неохотой из своего укрытия выходит «фармацевт» и объясняет, что у них его никогда не бывает, но, добавляет она, вовсе не по причине каких-то запретов или ограничений. Если мне нужны подробности, я могу связаться с их руководством. И тут «фармацевт» нарушает негласный этикет владельца магазина: прищурившись, она спрашивает, чем вызван мой интерес к плутонию. Я отвечаю, что по профессии я химик и что плутоний мне нужен для моей коллекции. Возможно, мне следовало бы сказать, что он мне необходим на тот случай, если меня поразит какая-нибудь внезапная лучевая болезнь, но уже поздно. И «фармацевт» отнюдь не в гомеопатических дозах демонстрирует мне скепсис настоящего гомеопата.

Правда, в Танбридж-Уэллс тамошний сотрудник по имени Джон Морган проявил бо́льшую искренность в беседе со мной.

– Сам элемент в препарате физически не присутствует, – сообщил он мне (я полагаю, такова принятая у гомеопатов гарантия качества их продукции). – Только его след, результат процесса «молекулярного растворения» или, возможно, полученный «радионическим» способом. – Оказывается, мистер Морган не совсем уверен в его происхождении. – Исходный материал явно недоступен.

Приведя все перечисленные «основания», Джон Морган заявляет, что данный препарат особенно эффективен для лечения депрессии, и жизнерадостным тоном добавляет:

– Ну, я полагаю, он может помочь вам и в случае поражения плутонием.

Чемоданы Менделеева

Забаллотированный членами Российской Академии наук и не замеченный нобелевским комитетом в первые годы его существования, Дмитрий Менделеев был по-настоящему вознагражден за открытие периодической таблицы примерно через полвека после своей смерти. Лишь в 1955 г. в его честь был назван один из элементов в таблице – 101-й. Как ни странно, за все время он оказался первым профессиональным химиком, память которого была увековечена таким способом. Элементы, предшествующие менделевию в периодической таблице и носящие имена великих людей, фермий и эйнштейний, названы в честь физиков и знаменовали вклад этих ученых в тот физический эксперимент, который известен под названием «Манхэттенский проект». Позже и другие элементы назовут в честь физиков – Резерфорда, Бора и т. д. Единственными элементами, увековечившими имена химиков, были гадолиний и кюрий, но даже Мария Кюри была в не меньшей степени физиком, чем химиком. Химикам не повезло в том смысле, что наиболее урожайная эпоха открытия элементов пришлась на времена, когда все были больше озабочены честью и славой своих стран и когда еще не вышли из моды классические идеалы. И вероятно, они упустили свой шанс навсегда. Вряд ли мы станем свидетелями появления дейвиума, берцелия, бунсения или рамзея.

Дмитрий родился в 1834 г. и, вероятно, был четырнадцатым и последним ребенком в семействе, проживавшем в Сибири. Мать отвезла его в Санкт-Петербург в надежде, что по крайней мере хоть один из ее детей чего-то добьется в жизни. Подобно многим начинавшим ученым своего времени, он на правительственную субсидию отправился в Германию для завершения образования. Люди типа Менделеева незаслуженно высмеяны Тургеневым в нескольких его романах. Как бы то ни было, для русского химика такая поездка была не проявлением дилетантизма, а достаточно эффективным способом познакомиться с последними достижениями науки. После возвращения в Санкт-Петербург в 1861 г. Менделеев делил свое время между университетом, в котором он вскоре возглавил кафедру химии, и экспедициями в отдаленные районы Урала и Кавказа, где выступал в качестве консультанта в различных правительственных и коммерческих проектах в самых разных сферах, от сыроварения и сельхозпроизводства до возникавшей в то время нефтяной промышленности.

Периодическая таблица элементов принадлежит к числу таких научных открытий, которые вдруг столь многому дают объяснения, что создается впечатление, будто они могли быть созданы только мгновенно, возникнуть в голове гения, подобно озарению, или присниться ему во сне. Менделеев услужливо сочинил легенду, в которой именно так все и происходило. Однако бросается в глаза то, что сама эта легенда появилась довольно поздно. На самом же деле, конечно, периодическая таблица стала плодом долгих размышлений и сопоставлений. Менделеев, работая над остро необходимым в то время учебником по химии на русском языке, пытался представить химические элементы студентам в некой системе. Он выписал известные тогда элементы с их атомным весом и некоторыми их химическими характеристиками на 63 карточки. Затем стал перекладывать карточки разными способами, словно составляя пасьянс. Вначале он разложил в ряд самые легкие элементы, не забывая при этом, что некоторые из них, к примеру галогены, как хлор и йод, должны располагаться рядом. Очень скоро Менделеев обнаружил, что самые легкие элементы каждого типа – самый легкий галоген, самый легкий щелочной металл и т. п. – предоставляют некую исходную точку для размещения их более тяжелых собратьев. Названный прорыв в размышлениях был сделан им буквально в течение одного дня, после чего нужно было лишь поместить оставшиеся элементы под самыми легкими представителями соответствующих групп по принципу увеличения атомного веса. Все это может показаться чрезвычайно простым, если не принимать во внимание множество не совсем однозначных характеристик у 63 известных на тот момент элементов и определенное число веществ, которые в те времена многие рассматривали в качестве элементов, но, как выяснилось позднее, они были либо каким-то другим элементом, либо соединением нескольких элементов. Из-за обоих названных факторов Менделееву было сложно обрести полную уверенность в том, что он создал прекрасный инструмент для научных исследований. В результате в 1869 г. в его учебнике «Основы химии» появился раздел, озаглавленный «Опыт системы элементов, основанный на их атомном весе и химическом сходстве», и лишь в следующем году описание периодического закона в более уверенной формулировке выходит в научном журнале. На незаполненные места в своей таблице он предложил варианты названий еще не открытых элементов, которые в наше время полностью забыты, и, хотя уже в 1871 г. он называл таблицу «периодической», пройдет еще много десятилетий, прежде чем все карточки будут разложены на полагающиеся им и знакомые нам теперь места.

Главной же сложностью для всех остальных было то, что таблица Менделеева появилась как будто ниоткуда. В течение нескольких лет не было представлено никаких доказательств ни за, ни против нее. С другой стороны, что может быть «верным» или «неверным» в расстановке символов на бумаге? Русский ученый заявлял, что с помощью его таблицы можно предугадать важные характеристики химических элементов, такие как плотность и температура плавления, но то, что делалось это исключительно с теоретической точки зрения, лило воду на мельницу его противников.

Тем не менее критикам пришлось замолчать, когда в 1875 г. Поль-Эмиль Лекок де Буабодран, совершенно не знакомый с работами Менделеева, объявил об открытии нового похожего на алюминий элемента, названного им галлием. Его атомный вес в точности соответствовал значению, которое Менделеев приписал пустой ячейке в своей таблице прямо под алюминием. И даже способ его открытия – путем определения характерного для него спектра – был также предсказан русским ученым. Однако плотность нового элемента, по подсчетам Лекока, оказалась ниже предполагавшейся Менделеевым, и тогда Дмитрий Иванович, отбросив все принципы вежливости, пишет Лекоку и предлагает ему найти более чистый образец элемента. И, когда Лекок выполнил пожелание Менделеева, плотность элемента почти в точности совпала с предположениями русского ученого. (Однако самую удивительную характеристику галлия, его очень низкую температуру плавления, не удалось предугадать никому. Он буквально тает в руках, будучи вторым металлом после ртути, который нередко можно встретить в жидком состоянии.)

Подобная история повторилась и в 1879 г., когда Ларс Нильсон из университета Уппсалы, открыв скандий, заполнил пустой промежуток, оставленный Менделеевым между кальцием и титаном, а затем в 1886 г., когда Клеменс Винклер из Фрейбергского горного университета, расположенного в богатом рудами районе на границе Саксонии и Богемии, из местного минерала выделил германий, в периодической системе находящийся между кремнием и оловом.

В последующих изданиях «Основ химии» Менделеева по мере поступления известий об открытии новых элементов заполнялись пустующие места в его таблице, а в издании 1889 г. были даже напечатаны портреты Лекока, Нильсона и Винклера, которые были представлены как «пропагандисты периодического закона». Несмотря на то что Менделеев был избран членом многих зарубежных академий, признанию его заслуг Петербургской Академией наук мешали его не совсем благонамеренные убеждения, семена которых были посеяны еще в пору сибирской юности, когда он познакомился с группой ссыльных декабристов – революционеров, попытавшихся свергнуть в 1825 г. царя Николая I. Позднее Менделеева заставили уйти в отставку с должности профессора в Петербургском университете. Как ни странно, вскоре ему удалось найти работу в качестве правительственного консультанта.

В течение какого-то времени каждое открытие нового химического элемента вызывало восторженную реакцию со стороны Менделеева, так как оно вписывалось в его грандиозную систему. Однако со временем были разработаны более усовершенствованные и сложные методики, с помощью которых стало возможным открывать новые элементы с непредвиденными характеристиками, и их не так легко было вписать в менделеевскую структуру. Открытие Уильямом Рамзаем инертных газов, начиная с аргона в 1894 г., стало первым испытанием периодической таблицы спустя 25 лет после ее триумфального подтверждения. Менделеев установил на основе расчета атомных весов, что между щелочными металлами и галогенами существуют пропуски, но отсутствовало целое семейство элементов, и было сложно представить, как скорректировать таблицу. В издании его книги 1895 г. звучит нотка скепсиса по поводу первых сообщений об открытии аргона и гелия. За этим последовала резковатая переписка между двумя учеными. Поначалу Менделеев отвергал претензии Рамзая на открытие нового элемента и предполагал, что его новый газ аргон – попросту тяжелая форма азота. (Подобно тому, как озон является формой кислорода, содержащей три атома вместо двух, так и подобная мнимая трехатомная молекула азота была бы в полтора раза тяжелее обычной двухатомной молекулы азота, близкой к весу обнаруженного Рамзаем аргона.) Но когда Рамзай добавил один за другим еще несколько элементов сходного типа: вначале гелий, затем неон, криптон и ксенон, Менделееву пришла в голову идея, что их можно включить в его систему, просто добавив новую колонку с самого края таблицы. Как ни удивительно, складывается впечатление, что именно неудача Менделеева с предсказанием существования инертных газов стала главной причиной того, что нобелевский комитет решил не присуждать ему премию по химии в 1906 г., когда этот вопрос был в конце концов поставлен на рассмотрение.

Открытие радиоактивного распада элементов Марией Кюри и другими, имевшее место в последние годы жизни Менделеева, внесло еще больший хаос в его систему элементов. Какой смысл помещать элементы в соответствующие клеточки, если, отбросив несколько субатомных частиц, они могут перепрыгивать из одной клеточки в другую? Как-то Менделеев решил дать бой спиритизму, который, по его мнению, стоял на пути научного прогресса у него в стране. И вот теперь, в 1902 г., посетив лабораторию Кюри, он почувствовал, что вновь столкнулся с некими дьявольскими силами, которые не без злости назвал «духом в материи».

Менделеева часто характеризовали как мистика и пророка, но это больше относится к его сибирскому происхождению, бурному темпераменту и всклокоченной бороде, чем к профессиональной деятельности. Его прижизненные портреты тоже мало что могут нам сообщить о нем: на одном из них ученый изображен сидящим в кресле с раскрытой книгой у самого лица и зажженной сигарой в руке. Менделеев был блестящим создателем периодической системы элементов, уверенность в правильности которой позволила ему оставить в ней незаполненные места. Однако периодическая система представляла собой вполне рациональную гипотезу, основанную на научных данных, и никакого отношения к пророчествам не имела. Вся его деятельность всегда строилась на рациональном подходе к миру, будь то борьба со спиритизмом, советы по развитию национальной экономики или рекомендации по поводу проведения сельскохозяйственных реформ. Полный самых разнообразных идей, Менделеев тем не менее по природе был консерватором и для многих ассоциировался с тогдашним российским официальным истэблишментом. Последним штрихом в завершение портрета Менделеева-консерватора стало назначение его в 1893 г. руководителем незадолго перед тем созданной палаты мер и весов.

За некоторое время до того, как занять профессорское место, Менделеев приобрел дачу под Москвой. Подобно Левину из «Анны Карениной», он использовал землю для демонстрации своих идей прогрессивного использования сельскохозяйственных угодий. Здесь его дочь Любовь Дмитриевна Менделеева познакомилась с молодым поэтом Александром Блоком, семье которого принадлежало соседнее поместье, и влюбилась в него. В 1903 г. через год после свадьбы Блок с восторгом пишет жене о ее отце, «который знает все, что происходит в мире. Он проник во все. Ничего от него не скрыто. Он обладает полнотой знания». Блок – автор «Скифов» и других произведений, в которых на языке литературного авангарда тех лет говорит дикая азиатская Россия – отмечал сложное хитросплетение в личности Менделеева глубоких русских корней с активной вовлеченностью в самые передовые тенденции европейской научной мысли. После смерти Менделеева в 1907 г. Блок с восхищением писал об оптимистическом взгляде ученого на будущее России, противопоставляя его нигилизму интеллигенции. Впрочем, позднее что-то изменилось, и поэт, преисполнившийся революционного энтузиазма, решил, что его тесть принадлежит уже только прошлому. 31 января 1919 г. он записал в дневнике: «Символический поступок: в советский Новый год я разбил конторку Менделеева».

Университетская квартира Менделеева – хотя, к сожалению, не его лаборатория, которая когда-то находилась рядом, – в настоящее время музей. Я посетил ее жарким июньским днем. Я пересек сверкающую в солнечных лучах Неву с ослепительным сиянием церковных куполов на ее берегах и проследовал дальше по элегантным улицам университетского комплекса геометрически распланированного Васильевского острова. Весь этот район Петербурга излучает дух устремлений Петра Великого основать столицу, способную соперничать с красивейшими европейскими городами.

Здесь Менделеев прожил 24 года с момента своего назначения на кафедру химии в 1867 г. до вынужденного ухода в отставку в 1890 г. Здесь прошли месяцы создания периодической системы, здесь с восторгом узнавал он о том, как сбывались его пророчества и открывались новые элементы, заполнявшие пустые места в его таблице. Комнаты забиты тяжелыми креслами и диванами и не менее тяжелыми томами научной литературы. В одной из них над всем доминирует портрет хозяина с сигарой. На стенах фотографии Менделеева с учеными, включая тех, кто открыл предсказанные им элементы, и известными петербуржцами. Многие гости менделеевской квартиры расписывались на скатерти. Тут же стоит и рабочий стол. Тот ли это стол, на котором он раскладывал карточки с элементами, или тот стол уничтожил Блок? Стопка карточек и другие документы, связанные с работой Менделеева над своим открытием, давно утрачены, но учебник его сохранился, как и периодическая таблица в нем, мгновенно узнаваемая последовательность элементов, хотя все в ней повернуто на 90 градусов по сравнению с современными таблицами: ряды там представлены как столбцы, а столбцы – как ряды. Так, B, C, N, O, F находятся слева в виде столбцов, а Al, Si, P, S, Cl – справа. Среди элементов с большим атомным весом я заметил структуры, которые мы сейчас восприняли бы как ошибочные: например, ртуть объединена с медью и серебром, а золото – с алюминием. Однако рядом с пропусками в последовательности элементов стоят знаки вопроса – истинное свидетельство гения Менделеева.

Глядя на знакомое расположение символов, трудно поверить, что никому до Менделеева не пришло в голову расположить элементы таким образом. Я спрашиваю куратора музея, Игоря Дмитриева, почему, по его мнению, этого не произошло.

– В то время уже было много различных классификаций элементов, – объясняет он. – Но ни одну из них не принимали всерьез. Ясно, что Менделееву пришлось нелегко.

Но больше всего мне запомнились чемоданы. Хотя Менделеев и не был мистиком, у него, без сомнения, были свои странности, и самая диковинная – хобби мастерить кожаные чемоданы. Его квартира была загромождена чемоданами в разной степени готовности, а также кожей, замками и инструментами, необходимыми для подобного занятия. Крайне соблазнительно, конечно, увидеть в этом хобби метафору, материальное свидетельство одержимости идеей аккуратного «упаковывания» всего и вся. Однако в подобной метафоре нет необходимости. Менделеев со многими учеными XIX столетия разделял страсть к упорядочиванию природы. К примеру, он с большим интересом следил за попытками современных ему натуралистов классифицировать живые существа. Тем не менее его построение системы химических элементов, стремление рассортировать базовые блоки вселенной, возникло исключительно из чисто педагогического желания облегчить студентам усвоение химических знаний, а отнюдь не из возмущения по поводу мирового хаоса.

* * *

Менделевий стал первым элементом, который пришлось втаскивать в мир буквально атом за атомом, начиная с 1955 г. Даже на данный момент его еще нет в таком количестве, которое можно было бы разглядеть невооруженным взглядом.

«Мы сочли справедливым, что должен быть химический элемент с именем русского ученого Дмитрия Менделеева, создателя периодической системы, – писал его открыватель Гленн Сиборг. – Практически во всех наших экспериментах, в ходе которых были открыты трансурановые элементы, мы опирались на его метод предсказания химических характеристик, основанный на положении элемента в таблице».

Это происходило в момент наивысшего напряжения «холодной войны». Его «смелый жест», как признает Сиборг, осудили некоторые американцы, но он был с благодарностью воспринят в высших кругах Советского Союза. Небольшие количества менделевия, полученные в ускорителях частиц в Беркли и в других местах, быстро распадаются, и исследование его базовых химических характеристик находится еще только в самом начале. Однако есть основания думать, что такое поведение элемента, названного в его честь, ничуть не расстроило бы Дмитрия Менделеева, одного из величайших химиков-теоретиков своего времени.

Жидкое зеркало

В фильме Жана Кокто «Орфей» 1949 г. Орфей, преследуя Эвридику, входит в преисподнюю через зеркало из ртути. Упомянутый эпизод – несомненный кинематографический шедевр. Орфея в исполнении Жана Маре подводят к большому зеркалу. Он надевает латексные перчатки – подготовительный магический ритуал, свидетельствующий о том, что Кокто, известный авангардист, вполне в духе ХХ века озабочен проблемами гигиены и безопасности. «В этих перчатках ты сможешь пройти сквозь зеркало, как сквозь воду, – объясняет Орфею проводник. – Вначале руки». С сомнением Орфей делает так, как ему сказали, подносит руки к отражающей поверхности и сталкивается с сопротивлением – перед ним обычное зеркало. «Il s’agit de croire», – говорят ему: «Нужно верить». И вот мы видим его пальцы крупным планом, они проходят сквозь преграду, по зеркалу от его рокового движения пробегает рябь.

Затем мы видим всю сцену сверху. Сама поверхность жидкого зеркала теперь скрыта от нас, но видно, как Орфей с проводником проходят сквозь него и исчезают.

Считается само собой разумеющимся, что мы не можем знать, что представляет собой загробный мир до того, как сами туда попадем. По этой причине Кокто искал полный оптический барьер между обоими мирами, который при всем том был бы физически проницаем. По слухам, для создания декорации потребовался резервуар в полтонны ртути. Подобное количество может кому-то показаться огромным, но следует вспомнить: названный жидкий металл настолько плотный, что на его поверхности способен удержаться кусок свинца. Полтонны ртути растекутся по поверхности большого зеркала слоем толщиной не более сантиметра. Конечно, невозможно зеркало из жидкой ртути поставить вертикально, поэтому Кокто пришлось повернуть камеру, чтобы создать иллюзию вертикального зеркала на то короткое мгновение, когда сквозь него проходят руки Орфея. Невозможно и небезопасно погружать тела полностью в ртуть, отсюда и переход на вид сверху на общем плане.

Режиссер мог бы использовать молоко или краску, чтобы получить нужный ему эффект, но ртуть – единственная жидкость, способная дать идеальное отражение. Материал предоставлял режиссеру также и совсем неожиданные дополнительные возможности. Позднее в одном из интервью Кокто рассказывал: «В ртути руки исчезают, и это сопровождается неким дрожанием, а на воде возникли бы рябь и круги. Кроме того, ртуть обладает определенным сопротивлением». В этом единственном движении становится заметна дрожь Орфея – дрожь страха и усилия воли, которое ему необходимо, чтобы покинуть мир живых. К тому же непривычные, почти неестественные особенности ртути зримо демонстрируют загадочность мира сверхъестественного.

* * *

Известная людям примерно на протяжении 5000 лет ртуть, с одной стороны, всегда вызывала удивление и восторг своим уникальным сочетанием свойств жидкости и металла, что, с другой стороны, затрудняло отыскание реального применения для этого вещества. Для материала столь необычного и столь бесполезного существует только одна очевидная сфера использования – религиозные ритуалы. То, что Кокто воспользовался ртутью в качестве стены между нашим и иным миром, – всего лишь современный вариант уходящих в глубокую древность ассоциаций.

Первый китайский император Цинь Шихуанди, объединивший страну в 221 г. до н. э., по легенде, похоронен в поросшем зеленью кургане неподалеку от Сианя в провинции Шэньси на севере Китая. Историк Сыма Цянь, живший столетие спустя после смерти императора, описывает якобы находящуюся там внутри обширную обитую бронзой залу с потолком, украшенным драгоценными камнями и представляющим небеса. В зале находилась фантастическая модель императорского дворца, вокруг которого раскинулась столица Сяньян, а дальше и вся империя. На искусственном пейзаже были проделаны каналы, наполненные ртутью, которые изображали сто великих рек Китая. И хотя нелегко представить, как это делалось, Сыма Цянь пишет о механизмах, прокачивавших тяжелую жидкость по модели. Таким образом поддерживался постоянный поток, символизировавший вечную кровь жизни императора. Не исключено, что на момент его смерти кровь Циня на самом деле содержала ртуть, так как считается, что он принимал таблетки с ртутью в надежде обрести бессмертие.

Неподалеку отсюда в 1974 г. археологи обнаружили знаменитую терракотовую армию, сотни глиняных фигур в человеческий рост, вначале солдат, затем музыкантов, спортсменов и чиновников. По ним можно узнать мельчайшие подробности жизни в начале периода династии Цинь. Место находки сопоставили с описаниями ландшафта в истории Сыма Цяня и решили, что возвышение на расстоянии километра к западу и есть легендарная гробница императора. Дальнейшие раскопки показали, что места сокрытия терракотовой армии – всего лишь часть большого подземного комплекса вокруг упомянутого возвышения. Однако раскопки самого кургана пока не проводились из опасений повредить его содержимое и не в последнюю очередь его прославленные ртутные реки. Тем не менее ученые провели на месте захоронения различные безопасные тесты, включая химический анализ образцов почвы. Они выявили более высокое содержание ртути в непосредственной близости от кургана. По свидетельству Сыма Цяня, подземная модель империи в точности сориентирована в соответствии с реальной географией. В связи с этим важно отметить, что места наибольшей концентрации ртути совпадают с теми участками, где на модели должны располагаться прибрежные моря Китая и нижнее течение реки Янцзы.

Китайцы получали металлическую ртуть из имевшейся в достаточном количестве красной киновари. Названный пигмент сам по себе пронизывал всю китайскую культуру и считался крайне благоприятным цветом. Киноварь бросали в могилы, чтобы восстановить цвет щек умерших, и уже во времена династии Шан, 1600 г. до н. э., она использовалась в качестве чернил для окрашивания иероглифов, вырезанных на кусочках кости. Металлическая же ртуть применялась в качестве альтернативной жидкости в водяных часах и в механизированных армиллярных сферах. «Вполне вероятно, что китайцы использовали ртуть и киноварь в гораздо больших объемах, чем представители других культур», – пишет великий синолог Джозеф Нидхэм в своей 24-томной «Науке и цивилизации в Китае».

* * *

Современный водопад из ртути с собственной символикой жизни и смерти создал Александр Колдер для Испанского павильона на Всемирной выставке в Париже в 1937 г. Американский скульптор получил заказ от недолго продержавшегося у власти республиканского правительства в самый разгар Гражданской войны в Испании, и его «Ртутный фонтан» был выставлен вместе с великим шедевром Пикассо «Герника». Правда, связь произведения Колдера с событиями войны не столь очевидна, как в картине Пикассо. Мобильная скульптура состоит из трех металлических пластин, расположенных над бассейном ртути. Ртуть накачивается вверх так, что тонкая струйка стекает на верхнюю пластину. Прежде чем стечь в бассейн внизу, она собирается в капли и ручейки на трех пластинах, те же в свою очередь поворачиваются и наклоняются под тяжестью металла. Ртуть – ключевой элемент для понимания смысла всего произведения в целом. Она, как и большая ее часть в мире вообще, в то время поступала из месторождений киновари в Альмадене в Сьюдад-Реал к юго-западу от Мадрида. Эта стратегически важная местность постоянно подвергалась нападениям со стороны войск Франко, и произведение Колдера – дань памяти шахтерам, которым удалось за несколько месяцев до того успешно отбить очередное наступление франкистов. В одном из самых оригинальных военных мемориалов мы видим метафору ярких человеческих жизней, которые объединяются, расходятся, формируют более крупные события, а те, в свою очередь, определяют человеческие судьбы, пока они в конце концов не поглощаются молчанием и неподвижностью.

По-арабски «Альмаден» означает «шахта». Это место было очень хорошо известно арабам, владевшим Испанией с VIII по XV век. Фонтан Колдера – дань памяти и временам арабского владычества. В 936 г. в Медине Ас-Сахаре неподалеку от Кордовы в нескольких сотнях километров к югу от Альмадена халиф Абд ар-Рахман III начал большое строительство, которое включало мечеть и сады с роскошным дворцом в центре. Одной из самых притягательных достопримечательностей великолепно украшенного алькасара, дворцового комплекса, был бассейн из ртути, расположенный таким образом, что он отражал яркие лучи солнца и освещал ими весь тот зал, в котором находился. Гостям дворца было позволено погружать пальцы в металл и наслаждаться его прохладным облекающим прикосновением. По всему потолку при этом разбегались многочисленные пятна, словно в современном диско-баре со светодиодной иллюминацией. Бассейны из ртути, использовавшиеся в качестве украшения, были признаком богатства и роскоши в исламском мире. Существуют также сведения, что они использовались и в доколумбовой Америке. До того как стали известны опасные особенности ртути, в тех местах, где ее можно было без труда приобрести, беззаботно наслаждались ее необычными характеристиками: способностью течь, капать, превращаясь в шарики, мерцать.

В 1975 г. «Ртутный фонтан» был перевезен в Фонд Хуана (Жоана) Миро в Барселоне и выставлен там в особой стеклянной кабине. Теперь посетители больше уже не могут – как они это делали в Париже – бросать монетки на жидкую поверхность и наблюдать, как они плавают по ней. Надо сказать, что на Парижской выставке 1937 г. на опасность для здоровья посетителей обращали мало внимания. Из 200 литров ртути, которые привезли из Альмадена в день открытия Испанского павильона (в ходе работы над скульптурой Колдер использовал стальные подшипники для имитации ее действия), поразительно большой ее объем в 50 литров держали про запас на случай потерь из-за разбрызгивания и утечки во время выставочных демонстраций. Токсичность ртути – хорошо известная в тех профессиях, где используются соединения ртути, как, например, изготовление шляп – начинает по-настоящему ощущаться в том случае, если ртуть попадает в организм через кожный покров или вдыхается в легкие. Однако у поклонников творчества Колдера не было даже такого простейшего защитного инструмента, как латексные перчатки.

Карантин «Ртутного фонтана» символизирует то, что происходит с этим элементом повсюду. С самого начала своего существования в качестве декоративного и мистического чуда, ртуть в человеческом обществе имела массу способов применения, в которых прежде всего использовалось ее исключительное сочетание характеристик: плотности, текучести, проводимости. Соединения ртути использовались в качестве красителей и в косметике. Их токсичные свойства применяются при борьбе с насекомыми и с биологическим обрастанием. В медицине они являются действующими веществами в очень многих препаратах, от сильных антисифилитических средств до обычных слабительных и антисептиков, таких как каломель и меркурохром. Однако эти и многие другие виды применения ртути в настоящее время быстро теряют популярность. Первого января 2008 г. Норвегия запретила ввоз и производство любых товаров и веществ с использованием ртути, не исключая даже производство амальгам для зубных пломб. Европейский Союз планировал запретить экспорт ртути с июля 2011 г., чтобы содействовать уменьшению вредного воздействия этого элемента на окружающую среду. Ртутные термометры и барометры уже стали исторической реликвией. Прекратил производство и Альмаден после двухтысячелетней деятельности. После того как была остановлена добыча ртути, все внимание сосредоточилось на той ртути, которая продолжает использоваться. Исследование процедуры кремации, проведенное в Британии, вызвало немалое беспокойство по поводу возможности попадания ртути в окружающую среду в ходе испарения пломб у кремируемых трупов. Когда-то мирно существовавшая рядом с нами ртуть ныне превращается в жуткого призрака.

В скором времени останется, по-видимому, совсем немного крайне специализированных сфер ее применения. Однако можно находить утешение хотя бы в том, что в некоторых из них сохранится отблеск тех сюрреалистических удовольствий, какие ртуть доставляла людям в прошлом. В горах Британской Колумбии неподалеку от Ванкувера находится Большой зенитный телескоп, в котором используется жидкое зеркало. Ртуть наливается в огромное блюдо с выпуклым днищем шести метров в диаметре. Блюдо неторопливо вращается, и поверхность ртути принимает форму параболоида, более идеальную, чем та, которая может быть достигнута при применении твердого стекла или алюминия. Идея носилась в воздухе более столетия, но лишь совсем недавно, когда к ртути повсеместно стали относиться с подозрением и она начала выходить из употребления, появилась возможность создать достаточно устойчиво работающий механизм, который позволяет воспроизводить изображения высокой четкости с такой ртутной поверхности. Всегда устремленные вверх, эти телескопы не рассеивают солнечный свет, но собирают свет звезд, таким образом создавая окно – не в преисподнюю, а в другие миры.

* * *

Многие химические процедуры, которые были хорошо известны алхимикам, теперь находятся за пределами общепринятой научной практики. И не потому, что они как-то особенно сложны или таинственны, а потому, что считаются слишком опасными. Современное законодательство по охране жизни и здоровья граждан никогда не позволит проводить их даже в условиях оборудованной по всем правилам техники безопасности новейшей химической лаборатории. Одна из подобных процедур – обратимое соединение ртути и серы, основная реакция в алхимической теории. Интерес, который алхимики проявляли к такой элементарной реакции, объясняется просто. Соединяя желтую серу, сухую и горячую, с жидкой ртутью, холодной и влажной, они объединяли четыре важнейших принципа материи.

Цвет серы и яркое мерцание ртути наводили на мысль, что результатом их соединения может стать золото. Алхимики полагали, что все металлические отложения в земле постепенно превращаются в золото. И, если человек нашел вместо золота олово или свинец, это просто значит, что он слишком рано начал копать. Привлекательный внешний вид ртути и серы, которые часто встречаются в природе в чистом виде, вызывал подозрения, что с их помощью вожделенной цели – получения золота – можно достичь быстрее. Великий арабский алхимик и мистик VIII столетия Джабир ибн Хайян, которому мы, возможно, обязаны распространением знания о киновари и ртути из Китая на Запад, полагал, что совершенство в металлах, обнаруживаемых в природе или изготавливаемых человеком, может быть достигнуто только при наличии этих двух элементов в необходимой пропорции и при нужной температуре. Отсутствие совершенства – то есть отыскание неблагородных металлов там, где вы рассчитывали найти золото, – объяснялось просто диспропорцией в названных факторах. С точки зрения Джабира, более ценные металлы отличались от менее ценных бо́льшим присутствием в них ртути. Но существовали, конечно, и другие условия, имевшие отношение к чистоте и типу каждого используемого элемента. К примеру, серебро можно было изготовить путем соединения ртути с тем, что Джабир называл белой серой, в то время как золото можно было получить из «лучшей» ртути с очень небольшим количеством красной серы, хотя установить теперь, что имеется в виду под приведенными здесь терминами, не представляется возможным.

Так гласила теория. Стоит ли говорить, что эксперименты не давали никакого реального результата, хотя отдельным проходимцам и удавалось убедить некоторые легковерные души, что они по крайней мере сумели увеличить уже имевшееся количество золота за счет добавления ртути и серы. Сера сгорала, а ртуть соединялась с золотом путем амальгамации, производя впечатление увеличения в весе; разумеется, никакого реального прибавления золота не было. Вместо того чтобы оставить всякую надежду получить золото, алхимики стали развивать теорию Джабира в свете полученных отрицательных результатов, предположив, что все металлы, а не только золото, могут быть получены путем варьирования пропорций этих двух элементов. Таким образом, упомянутая реакция была центральной для основных направлений алхимической науки в средневековой Европе и продолжала оставаться ключевой для алхимического подхода к миру на протяжении нескольких столетий. Проводили ее довольно часто при полном одобрении ученого сообщества. В одном тексте начала XVII века мы видим гравюру с изображением Фомы Аквинского, привычным жестом гида указывающего на разрез алхимической печи, крытой дерном, в которой смешиваются пары обоих элементов. «Человеческое искусство, так же как и природа, создает металлы из серы и ртути», – гласит подпись к рисунку. Описываемая реакция, несмотря на то, что проводилась на основе ложных воззрений на природу химических элементов, тем не менее стала поворотным пунктом в эволюции современной химической науки. Данная реакция стала первым зарегистрированным случаем сознательного синтеза нового вещества из двух уже известных ингредиентов.

Более того, это первая бесспорная демонстрация обратимости химической реакции, так как ртуть не только легко соединялась с серой, превращаясь в результате в сульфид ртути (киноварь), но и сульфид ртути при нагревании вновь распадался на составные части. Таким образом проявлял себя один из главных законов бытия: материя не создается из ничего и не уничтожается бесследно.

Сам по себе эксперимент несложен. Я могу взять немного ртути из старого термометра, положить в тигель, добавить туда необходимое количество серы, накрыть смесь и нагревать ее до тех пор, пока не появится насыщенный оттенок киновари, свидетельствующий о присутствии сульфида ртути. Я могу снова нагреть полученное соединение, чтобы разделить его на два первоначальных элемента и выделить ртуть после того, как сера сгорит. Но, несмотря на то что я скептически отношусь к множеству на все лады расписываемых опасностей проведения различных химических экспериментов на дому, теперь я прекрасно понимаю (хотя раньше не понимал, когда добывал себе ртуть путем выжигания отслуживших свой срок батареек), насколько вредны могут быть пары ртути.

Я решил проследить за проведением названого эксперимента в университетской аудитории преподавателя Лондонского Университетского колледжа Маркоса Мартинона-Торреса. Маркос построил свою академическую карьеру на стыке археологии и материаловедения, что дает ему великолепный предлог для воспроизведения алхимических экспериментов в интересах исторической точности. Однако, когда речь зашла о повторении эксперимента по соединению серы с ртутью, даже ему запретили проводить его в институтских лабораториях, и он был вынужден уединиться на заброшенном поле в пригороде.

Сосуд, предназначенный для проведения реакции, – глиняный алудель (слово арабское, как и многие другие химические термины), разновидность большого тигля с высокой заостренной крышкой, напоминающей шляпу колдуньи; в нем пары смешиваются и охлаждаются. Все описываемое приспособление по форме и размеру похоже на страусиное яйцо. Небольшое отверстие наверху не позволяет давлению внутри сосуда возрасти до такой степени, чтобы вызвать взрыв. Маркос и его коллега Николя Тома из университета Пантеон-Сорбонна в Париже высыпают на дно алуделя принесенную с собой киноварь, надевают колпачок и запечатывают его влажной глиной. Затем складывают небольшую печь из кирпичей и глины, наполняют ее древесным углем и зажигают. Когда, по их мнению, печь достаточно нагревается, чтобы разложить киноварь, но еще не настолько, чтобы ртуть вышла в виде паров, они помещают в нее алудель. Надев специальные предохраняющие дыхание маски, ученые устраиваются на краю поля, откуда внимательно наблюдают за алуделем, который начинает нагревать алое пламя печи. Удостоверившись, что алудель не лопнул, они вскоре замечают небольшие капельки ртути, сконденсировавшиеся вокруг отверстия. Это знак того, что реакция произошла.

Когда сосуд остывает, его разбивают. На внутренней стенке сосуда видны крошечные яркие гранулы. Собрав ртуть, добавив серы и нагрев их еще раз, ученые вновь получают киноварь, желто-оранжевую смесь, отчасти плотную, отчасти расплавленную, которая на первый взгляд могла бы напомнить разогретый пудинг с патокой, если бы не исходящий от нее омерзительный запах.

Часть II. Огонь

Кругосветное плавание серы

Золото и серебро, железо и медь множество раз появляются в Библии благодаря их монетарной или просто прагматической ценности. Свинец и олово упоминаются только мимоходом. Это шесть из десяти элементов, известных с античных времен. Еще один элемент имеет символическую ценность совершенно иного рода. Я имею в виду серу.

Сера в Библии упомянута 14 раз, и всегда отрицательно. Каждое ее появление сопровождается сценами наказания и разрушения или по крайней мере угрозой страшного насилия. В Книге Бытия гибель проклятых городов Содома и Гоморры сопровождается падением на них серы и огня с неба. Шесть упоминаний о сере имеются в центральных главах Книги Откровения Иоанна Богослова и связаны с описанием Великой Скорби, Возвращения Царя, Тысячелетнего Царства и Страшного Суда. Сера начинает течь, как только будут вскрыты семь печатей и протрубят семь труб, и продолжает течь, пока 200 стихами ниже мы не становимся свидетелями явления Нового Иерусалима.

В главе девятой Откровения говорится о том, как Иоанн видит избиение третьей части человечества армией численностью в «две тьмы тем» всадников, «которые имели на себе брони огненные, гиацинтовые и серные; головы у коней – как головы у львов, и изо рта их выходил огонь, дым и сера. От этих трех язв, от огня, дыма и серы, выходящих изо рта их, умерла третья часть людей…» (Откровение Иоанна Богослова, гл. 9, ст. 17–18).

Затем раздается звук седьмой трубы, знаменующий приход Царства Божьего на небесах. Сатанинский зверь возносит множество своих голов, и ангел предостерегает, что любой, кто будет поклоняться зверю, «будет пить вино ярости Божьей, вино цельное, приготовленное в чаше гнева Его, и будет мучим в огне и сере пред святыми Ангелами и пред Агнцем» (Откровение Иоанна Богослова, гл. 14, ст. 10).

Вавилон пал, небеса торжествуют. В Битве при Армагеддоне, которая затем следует, дьявол и его пособники «живые брошены в озеро огненное, горящее серою» (Откровение Иоанна Богослова, гл. 19, ст. 20). Наконец Иоанн слышит, как Господь произносит приговор тем оставшимся, кто отверг слово Его: «Боязливых же и неверных, и скверных и убийц, и любодеев, и чародеев, и идолослужителей, и всех лжецов – участь в озере, горящем огнем и серою; это – смерть вторая» (Откровение Иоанна Богослова, гл. 21 ст. 8).

Бог или Иоанн не демонстрируют большого разнообразия в выборе форм наказания для грешников в последние дни существования мира. Из чего мы должны заключить, что огонь и сера имеют некий ритуальный смысл. Тот факт, что адский огонь всегда сопровождает сера и что сера никогда не упоминается без упоминания огня, есть свидетельство не только того, что сера – горючее вещество, но и того, что ее пламя отличается какими-то специфическими страшными особенностями. Мильтон был прекрасно осведомлен об этих характеристиках, ключевых для первой сцены в его «Потерянном Рае», где описывается низвержение дьявола с небес.

Тюрьму, где, как в печи, пылал огонь,

Но не светил и видимою тьмой

Вернее был, мерцавший лишь затем,

Дабы явить глазам кромешный мрак,

Юдоль печали, царство горя, край

Где мира и покоя нет, куда

Надежде, близкой всем, заказан путь,

Где муки без конца и лютый жар

Клокочущих, неистощимых струй

Текучей серы.[15]

Сера действительно горит не как свеча, а неярким голубоватым пламенем, которое едва светит – уж поистине «видимая тьма». Она не так быстро сгорает, как древесное топливо, и потому ее огонь легко представить как «неистощимый»[16], особенно если возгорание серы случается – что иногда имеет место в природе – в трещинах в земной коре, которые уходят в незримые глубины земли.

* * *

Неужели описанный здесь материал – та же самая сера, которую я видел на складе в доках Галвестона в Техасе? Громадные кубы лимонного цвета, которые больше напоминали очередное творение поп-арта, нежели важный промышленный товар, подготовленный к транспортировке. Я видел элемент, очищенный путем сублимации – то есть путем конденсации твердого вещества непосредственно из паров, – в форме, известной под старинным изысканным названием «серные цветы». Естественно, что, когда я разглядывал их в ярком весеннем солнечном свете, они вовсе не ассоциировались с вечным проклятием и адским огнем.

В элементарной сере нет ничего страшного. Ее неприятный альтер эго пробуждается только при прохождении ею химических изменений. Простейшая реакция – горение, в результате которой появляется едкий, обесцвечивающий и удушающий газ – двуокись серы. Результат упомянутой реакции наряду со сжиганием еще и очищение – то, благодаря чему мы начинаем различать обычный огонь, который просто уничтожает, и библейский серный огонь, вонь которого имеет очищающее воздействие. Возможно, посредством серы даже сатана может быть очищен и возвращен к его исходной ипостаси Люцифера, светоносного ангела, низвергнутого с небес. Во времена античности сера широко использовалась как дезинфицирующее вещество и в связанных с этим ритуальных целях. Когда Одиссей возвращается на Итаку и убивает женихов, преследовавших его жену Пенелопу, он приказывает няньке принести немного серы и разжечь огонь, дабы очистить дом от скверны. В настоящее время серу продолжают продавать для названных целей. К примеру, ее применяют как дезинфектант в оранжереях. Серный огонь вплоть до ХХ века использовался в качестве борьбы с холерой, саму же серу принимали внутрь при пищеварительных и других расстройствах. Миссис Сквирс по утрам подает «серу с патокой» в Дотбойз-Холле в романе Диккенса «Николас Никльби». Упомянутая мерзкая смесь используется, по ее словам, «отчасти потому, что, если не давать что-нибудь вроде лекарства, они всегда будут болеть и хлопот с ними не оберешься, а еще потому, что это портит им аппетит и обходится дешевле, чем завтрак и обед».

Горение – быстрая форма окисления, химического соединения вещества с кислородом. В желудке у нас происходит прямо противоположный процесс, известный как восстановление, который в данном случае осуществляется при помощи бактерий. В результате простейшей реакции восстановления серы образуется еще один дурно пахнущий газ – сероводород. Два упомянутых фундаментальных процесса лежат в основе широкого спектра химических преобразований серы, абсолютно необходимых для существования жизни. Группа вредных соединений, образующихся таким образом, несомненно, и является источником дурной репутации серы, но подобной репутации не было бы, если бы эти соединения не входили в один химический цикл с другими соединениями, ответственными за более приятные ощущения. К примеру, различные острые запахи представителей семейства луковых возникают из-за их специфического химического состава. Репчатый лук, чеснок, лук-порей и скорода содержат различные соединения серы в микроскопических количествах. Во время приготовления пищи названные соединения превращаются в вещества, гораздо более сладкие, чем сахар, родственные тем, что используются в качестве искусственных подсластителей. В случае с представителями семейства капустных нагревание постепенно переводит содержащие серу соединения в еще более пахучие формы. Вот, в частности, почему плохо приготовленная брюссельская капуста столь малоаппетитна. Соединения серы, образующиеся при переваривании пищи, выходят из тела вместе с экскрементами и кишечными газами. Одно из таких соединений, метантиол, по некоторым сведениям, самое сильнопахнущее на свете, добавляется к не обладающему никаким запахом природному газу, чтобы мы могли вовремя заметить его утечку из труб. И хотя сера присутствует во всех них в очень небольших количествах, ее омерзительного запаха и ассоциаций с экскреторными телесными функциями вполне достаточны, чтобы объяснить дьявольскую репутацию данного химического элемента в культуре.

Сера, которую я видел на причале Галвестона, – побочный продукт местной нефтехимической промышленности. Глядя на нее, я вспомнил фумаролы[17] на дне Мексиканского залива, где особые морские бактерии синтезируют чистую желтую серу из газов, выходящих из земной утробы (в данном случае очень точная метафора). Я знал, конечно, что та сера, которую я видел, на самом деле получена из сероводорода в природном газе, его доставляют на берег с платформ, расположенных в море, но в обоих случаях названный газ в конечном итоге является продуктом гниения растений эпохи палеозоя. Даже море обязано своим романтическим ароматом, как недавно выяснилось, серному газу, на сей раз диметилсульфиду, выделяемому микробами, что обитают в поверхностных водах.

* * *

Должно быть, именно аромат моря манил тех моряков, что в канун Рождества 1835 г. отплывали из Плимута в путешествие, коему суждено было стать кругосветным плаванием. Судно под названием «Сера» семь лет изучало океаны и собирало научные образцы.

Упомянутая экспедиция по своим планам была сходна с путешествием другого корабля британских ВМС – «Бигль», который в то время находился на последнем этапе длительного плавания и вскоре должен был высадить на берег свой опасный груз: Чарльза Дарвина, собранные им образцы и новые идеи.

Экспедиция на «Сере» описана в двухтомном «Повествовании о кругосветном путешествии, совершенном на корабле Ее Величества „Сера“ с 1836 по 1842 гг., с подробным описанием морских операций в Китае с декабря 1840 по ноябрь 1841 г.» капитана корабля Эдварда Белчера. Корабельный врач Ричард Бринсли Хайндс дополнил упомянутое сочинение еще тремя томами, детально описывая флору, млекопитающих и моллюсков, которых они видели во время своего путешествия.

«Сера» Белчера, бомбардирский корабль на десять орудий, была третьим из трех кораблей королевских ВМС с таким названием. Первое из них уже так называлось на тот момент, когда Британские ВМС приобрели его у американских владельцев в 1778 г. Мне не удалось выяснить, чем было вызвано его «химическое» наименование. Полагаю, что слово «сера» попросту воспринималось как символ воинственности, так как второе судно под именем «Сера», купленное в 1797 г., принимало участие в битве при Копенгагене бок о бок с такими кораблями, как «Вулкан», «Взрыв» и «Ужас». Подобно второй «Сере», третья «Сера» была снабжена мортирами, которые были способны стрелять взрывавшимися ядрами, или «бомбами», с носа корабля, а не только палить из пушек с бортов. Названная способность пошла в дело, когда судно отвлекли от его чисто научной миссии и втянули в военные операции с Китаем во время Первой опиумной войны.

На своем пути «Сера» проплыла через Тенерифе и Острова Зеленого Мыса, вокруг мыса Горн и вверх вдоль южноамериканского побережья до Панамы, откуда совершила три больших обхода северной и южной части Тихого океана, измеряя глубины и оглядывая горизонты в поисках неоткрытых еще островов, после чего двинулась на запад через Океанию, Малакку и Мадагаскарский пролив к мысу Доброй Надежды, а оттуда назад на родину. Основными задачами экспедиции были исследовательские, с этой целью судно было оборудовано хронометрами, как «карманными», так и «большими», и сигнальными ракетами. С помощью сопоставления данных хронометров в двух местах на суше в момент вспышки ракеты можно вычислить расстояние между ними. Когда команда снимала данные с хронометра на острове Горгона неподалеку от побережья Колумбии, несколько неисправных ракет взорвались у самой земли. К счастью, пороха оказалось достаточно, чтобы осуществить вторую попытку. Второй сигнал был успешно сымпровизирован с помощью нескольких мешков с порохом, которые втащили на верхушку высокого дерева и там подожгли.

У пролива Нутка в Британской Колумбии «индейцы» собрались вокруг «Серы» в своих каноэ, пытаясь продать рыбу и меха. Решено было устроить развлечение, и капитан Белчер отважно вышел на берег в сумерки с «волшебным фонарем и запасом ракет для фейерверка». Демонстрация волшебного фонаря вызвала бурный восторг, зато ужас, охвативший зрителей при виде фейерверка, был таким, что «у меня на каждой руке повисло по несколько женщин».

Путешествие «Серы» напоминало экспедицию Кука по некоторым «горячим точкам» мира с геологической точки зрения: Канарским островам, Панаме, Сандвичевым островам (Гавайям), Аляске. Белчер разгуливал по мексиканским вулканам, словно по шотландским горам. На высоте 5000 футов на краю одного из трех кратеров вулкана Вьехо он погрузил в почву термометр и обнаружил, что тот зашкалил. «Очень скоро у меня ноги стали горячими даже сквозь толстую кожу обуви». В другой раз у Тепитары, рядом с озером Манагуа, они развлекались у серного источника: «В моем термометре было только 120 градусов, поэтому я могу лишь констатировать, что источник был настолько горячий, что в нем варились яйца, – сообщает Белчер. – На мелких камешках, между которыми текла вода, виднелось множество кристаллов. В осмотренных образцах я заметил смесь серы и известковых пород. На вкус они были вполне сносны». Но ни в этом, ни в каком-либо другом случае Белчер ни разу не обратил внимания на совпадение его находок с названием корабля.

Тем временем судовой врач Хайндс и его помощники наблюдали за местной флорой и фауной и собирали морских улиток, моллюсков, гребешков, лемуров, африканских тушканчиков, попугаев, зимородков, мимозы, молочаи, кактусы и дубы. Открытие, что сера играет важную роль в растительной и животной жизни, было сделано поколением или двумя ранее на основе исследований хрена и бычьей желчи.

Однако, когда «Сера» проплывала по Малаккскому проливу, команде корабля не посчастливилось обнаружить аморфофаллус титанический, или трупный цветок, громадное соцветие которого распускается один раз в несколько лет, распространяя при этом запах разложения, возникающий из-за сложной смеси диметилполисульфидов.

Более «серные» приключения ожидали их впереди. В Сингапуре Белчер получил приказ Адмиралтейства немедленно проследовать в Кантон и принять там участие в морских операциях против Китая. Первая опиумная война разразилась в 1839 г., когда англичане захватили Гонконг, пытаясь принудить Китай разрешить свободную торговлю. Ботаник, находившийся на «Сере», покинул судно и вернулся в Кью, «считая себя абсолютно лишним в дальнейших предприятиях данного путешествия». Седьмого января 1841 г. «Сера» встала на внешних оборонительных позициях реки Кантон и начала обстрел врага, затем атаковала китайские джонки. Один снаряд попал в склад боеприпасов на судне, ближайшем к флагманскому кораблю китайцев, и тот «взлетел на воздух в классическом стиле». Англичане развили успех, захватив еще и важный форт, но обнаружили, что противник за ночь успел убрать оттуда все орудия. Кроме того, они сами могли легко стать жертвой взрыва, так как китайцы при отступлении все обильно посыпали порохом.

Вернувшись в Спитхед, дожившие до завершения странствий члены команды «Серы» с радостью узнали, что им полагается вознаграждение за длительность пребывания в путешествии. Данный закон был принят во время их отсутствия. Эдвард Белчер был возведен в рыцарское достоинство. Однако Ричард Хайндс, открыв свои чемоданы, обнаружил, что многие из его образцов с помощью насекомых «превратились в пыль»; позднее он также к своему глубокому разочарованию узнал, что 200 образцов растений, с таким трудом собранные в Калифорнии и на островах Тихого океана, «уже описаны».

Путешествие корабля «Сера» невольно продемонстрировало широкое распространение и исключительную необходимость того элемента, в честь которого он был назван. Команда с уважением относилась к его частым извержениям из земных недр и использовала его для научных, военных нужд и для развлечения. Корабль вернулся в страну, где незадолго до того изобретатель Томас Хэнкок получил патент на использование серы для вулканизации резины, а связанные с ней библейские ужасы уже померкли до такой степени, что марку спичек можно было спокойно назвать именем Люцифера.

Фосфор из мочи

Задолго до того, как фосфором заинтересовалась наука, существовал другой Фосфор – благой провозвестник рассвета.

Прекрасный Фосфор, приводи же день!

Свет изгладит

Все мрачные воспоминанья ночи;

Прекрасный Фосфор, приводи же день!

Так писал Фрэнсис Куорлс в своих «Эмблемах, божественных и нравственных» в 1635 г., имея в виду утреннюю звезду, именовавшуюся греками Фосфорос, а римлянами – Фосфорус. Утренняя звезда, которую мы знаем теперь – по правде говоря, та же самая, что и в те времена, хотя поэтическое воображение предпочитало видеть в ней нечто особое – это планета Венера; ее можно часто наблюдать в небе рядом с Солнцем. Она ярко отражает его свет и потому представляется нам провозвестницей нового дня. Та же самая планета выступает и во второй роли вечерней звезды, Геспер, отражающей свет только что зашедшего за горизонт солнца, о которой поэты, склонные засиживаться за полночь и поздно вставать, упоминают гораздо чаще, чем о Фосфоре.

Настолько полезны оказались названные светоносные проводники восхода и заката, что в поэзии о них продолжали упоминать спустя много лет после того, как наука установила ложность их наименований. Поэтический Фосфор не достиг еще своего зенита, когда Хенниг Бранд из Гамбурга назвал этим именем открытый им в 1669 г. элемент. Мало-помалу поэты восприняли и новое значение слова. В XIX столетии, к примеру, в стихотворении Теннисона In Memoriam Фосфор все еще упоминается в значении времени дня так же, как и в поэтических строках Китса на вершине Бен Невис. Но в стихотворении «Ламия» Китса привлекает мысль о том, что естественное свечение элемента может быть поймано человеком и в буквальном смысле заключено в клетку. Вот как он описывает вход в дом:

Меж тем крыльцо пред Ликием предстало

С колоннами у пышного портала.

Сияние светильника текло

На темный мрамор – гладкий, как стекло —

И в нем звездой мерцало отраженной.[18]

Приведенный здесь образ в свою очередь напоминает описания «вечных ламп», в которых предположительно использовались фосфоресцирующие материалы и которые, как считается, были в ходу у ранних христиан, к примеру, у Блаженного Августина.

Образ вещества, которое светится, не горя, очень притягателен, а элементарный фосфор действительно светится в темноте. Свечение возникает от горения быстро распадающихся окислов, возникающих на его поверхности на воздухе. Приведенное объяснение свечения фосфора было экспериментально подтверждено только в 1974 г., через 300 лет после того, как Бранд впервые наблюдал этот жутковатый свет. Однако далеко не все, по отношению к чему мы склонны применять слово «фосфоресцирование», имеет отношение к фосфору. Свечение морской воды, наблюдаемое по ночам в теплых водах, когда вода приобретает молочно-белый цвет и становится похожей на негатив фотографии, возникает из-за того, что ферменты запускают химические реакции в биолюминесцентных бактериях, фосфор же в названных реакциях участия не принимает. Похожие химические реакции имеют место и в других люминесцентных организмах, от светлячков до грибов.

Тем не менее фосфор принимает участие в ряде весьма своеобразных явлений. К примеру, считается, что гниющая сельдь излучает свет. Заинтригованный этим странным слухом, я купил несколько селедок и оставил одну из них портиться в гараже, где аммиачный запах распада не должен был никого беспокоить. Через два дня ночью я пошел туда, где оставил рыбу, намеренно не включив свет. Поначалу я ничего не увидел. Но постепенно, по мере того, как глаза привыкли к темноте, я с изумлением заметил слабое свечение вдоль похожего на торпеду контура сельди. Ярче всего светилась голова. В «Кольцах Сатурна» В. Г. Зебальд пишет, что «свечение мертвой селедки» еще не объяснено наукой. На самом же деле в его химической подоплеке нет ничего таинственного. Наряду с аммиаком при гниении сельди образуется и небольшое количество его фосфорного аналога, фосфина, и близкого к нему соединения, дифосфина, способного к самопроизвольному возгоранию. Медленное горение названного газа, выделяемого разлагающейся рыбой, и становится причиной «загадочного» свечения. Та же самая реакция предлагается в качестве объяснения многочисленных историй о так называемом «самовозгорании» людей. В «Холодном доме» Чарльза Диккенса есть запоминающийся эпизод, в котором подобным образом находит свой конец старьевщик Крук. Его жилец обнаруживает оставшуюся от Крука «кучу почерневшего обугленного тряпья». Он умер смертью, «вызванной испорченными флюидами его порочного тела». Диккенс, несомненно, много читал о случаях спонтанного самовозгорания людей. Это ясно из того, что он приводит несколько «достоверных» случаев при описании расследования гибели Крука. Когда данный эпизод был впервые опубликован в журнальной версии романа, Диккенса подвергли резкой критике очень многие, включая философа Джорджа Генри Льюиса, за излишне доверчивое отношение к псевдонаучным домыслам. Однако писатель продолжал настойчиво отстаивать свою точку зрения и в предисловии к отдельному изданию романа, добавив сообщение еще об одном недавнем случае подобного рода. Поразительные истории о спонтанном самовозгорании людей продолжают время от времени появляться до сих пор, хотя настоящих очевидцев таких событий отыскать очень трудно. В качестве одной из вполне вероятных причин спонтанного самовозгорания предлагается и фосфор, выделяемый телом.

* * *

Алхимик Хенниг Бранд удачно женился и на деньги жены создал лабораторию на Михаэлисплац под сенью незадолго до того достроенного собора св. Михаила в новой части процветающего ганзейского порта Гамбурга. Он был честным, хотя, пожалуй, слегка надменным гражданином своего города и заслужил насмешливое прозвище доктор Тевтоникус. Впрочем, его настоящее имя подходило ему больше любых прозвищ: Бранд по-немецки огонь. В соответствии с алхимической традицией он полагал, что существует некая мистическая связь между золотом, поисками которого он занимался, и золотистой жидкостью, которой всегда хватает в изобилии, – человеческой мочой. Он собирал и выпаривал огромные количества мочи и затем дистиллировал осадок. Через некоторое время Бранд заметил, что пары, возникающие в ходе названной операции, обладают призрачным свечением, да и мягкий напоминающий воск конденсат белого цвета также светится изнутри. Кроме того, если «воск» по какой-то причине выпадал из реторты, то на воздухе загорался. Бранд с удивлением обнаружил, что свет, излучаемый таинственным веществом, не зависит от нагревания, но является внутренне присущим ему свойством. Алхимик понял, что стал обладателем некой удивительной субстанции – мистического света, излучаемого веществом нашего тела. Бранд воспринял получение вещества как знак судьбы. И следующие несколько лет провел в прилежных, но тщетных трудах по превращению загадочной находки в золото. Немало коллег пытались воспользоваться успехом Бранда, а философ Готфрид Лейбниц, в то время состоявший на службе у герцога Иоганна Фридриха Ганноверского, подружился с алхимиком и заключил с ним контракт на тот случай, если тому в конце концов удастся получить хоть небольшое количество золота.

Эксперимент Бранда – самый ранний задокументированный эксперимент, приведший к открытию нового элемента, даже несмотря на то, что он и не был оценен по заслугам в свое время – показался мне достаточно простым, чтобы его можно было повторить в домашних условиях. Я смогу получить фосфор из собственной мочи.

Вначале, если я действительно хотел достичь успеха в своем предприятии, следовало отыскать более точные рекомендации по его проведению. Но где их найти? Бранд не публиковал результаты своего труда, поначалу держал их в секрете, открывая время от времени некоторые подробности в обмен на несколько талеров. Имея в своем распоряжении лишь жалкие отрывочные сведения, конкуренты Бранда в течение нескольких лет не могли повторить его эксперимент и достичь тех же результатов. В тех редких случаях, когда кому-то позднее удавалось повторить успех Бранда, счастливчики принимали все необходимые меры, чтобы сохранить сведения в тайне. Естественно, подобная скрытность привела к еще большему стремлению окружающих раскрыть тайну нового светящегося вещества.

Существует немало картин с изображением знаменитых ученых, как-то связанных с открытием химических элементов – самым знаменитым среди них, наверное, остается роскошный портрет великого химика Антуана Лавуазье с женой кисти Жак-Луи Давида – но на очень немногих из них ученые изображены за работой или в момент открытия. Однако открытие фосфора представляет собой интересное исключение. Я имею в виду великолепное творение Джозефа Райта. У него очень хитрое и красноречивое название: «Алхимик в поисках философского камня, обнаруживает фосфор и молится за успешное завершение его действий, согласно обычаю древних химических астрологов».

Я пошел взглянуть на картину в городскую художественную галерею городка Дерби, где Райт родился и проработал большую часть жизни. На картине можно найти массу удивительного. Почему на «алхимике» Бранде монашеские одежды и работает он в готическом помещении со стрельчатыми сводами, если это 1669 г.? Интерьер на картине больше напоминает декорацию к фильму о Франкенштейне, чем настоящую лабораторию. Как мы увидим дальше, подобные анахронизмы, по-видимому, были вполне сознательны. Пока же мне надлежало сосредоточиться на задуманном мною эксперименте. Райт изобразил Бранда на коленях в позе предельного изумления перед ярко светящейся стеклянной колбой на треножнике. Рядом находится оштукатуренная кирпичная печная труба, стоящая посреди комнаты, ее питает невидимый огонь. Из верхней части трубы выходит некая трубка, соединенная с колбой, и через эту трубку в колбу поступает какое-то светящееся вещество. На картине явно видно, что колба не нагревается и что из нее был откачан воздух, так как соединение трубки и колбы тщательно запечатано глиной. Из обеих названных подробностей можно заключить, что видимый нами свет должен восприниматься как естественное чудо, а не как ловкий трюк алхимика.

Фантастический образ, созданный воображением Райта, нельзя, конечно, воспринимать в качестве надежного свидетельства, но он вселил в меня определенную уверенность в успехе моего предприятия. Оборудование лаборатории Бранда в интерпретации Райта простое и даже примитивное, что позволяло мне надеяться на успех повторения его эксперимента. И теперь я знал, что увижу в случае успеха. Однако исходные материалы, сокрытые в печи, оставались для меня по-прежнему загадочными. Как от жидкой мочи перейти к чему-то такому, что можно поместить в печь?

К счастью, пока Бранд и его конкуренты расхаживали по европейским дворам с образцами noctiluca, или «ночного света», в закупоренных пузырьках, некоторые ведущие ученые той поры сумели сделать необходимые записи и провести собственные исследования, на основании которых начали появляться довольно четко и ясно написанные рецепты. Пожалуй, самый ясный и вразумительный из них был опубликован в 1726 г. в ходе обнародования бумаг Роберта Гука, одного из первых членов Королевского Общества, через 23 года после его смерти.

Возьмите определенное количество мочи (для одного эксперимента не менее 50 или 60 полных ведер). Пусть она отстаивается в одной или нескольких бочках или в хогсхеде[19] из дуба до тех пор, пока не начнет разлагаться и пока в ней не заведутся черви, что обычно происходит через 14 или 15 дней. Затем некоторую ее часть перелейте в большой чайник и поставьте на сильный огонь и, пока она будет кипеть и испаряться, постоянно доливайте туда мочу из бочки до тех пор, пока в конце концов от нее не останется клейкая масса или, точнее, вещество, напоминающее твердый уголь или корку. Подобного состояния можно достичь, если хорошо следить за огнем, за два или три дня, в других случаях на это может уйти две недели или даже больше. Затем возьмите названную массу, разотрите ее в порошок, добавьте в нее немного чистой воды примерно в 15 пальцев высотой или в четыре раза больше, чем порошка, и кипятите их вместе в течение четверти часа. Затем процедите жидкость через шерстяную ткань; то, что останется на ткани, можно выкинуть, а процеженную жидкость нужно взять и кипятить до тех пор, пока она не превратится в соль, чего можно достичь за несколько часов.

После этого оставалось лишь добавить немного Caput Mortuum (или «мертвой головы», «которую можно найти в любой аптеке») к соли и выдержать полученную массу в спирту, «чтобы в результате образовалась кашица».

Затем выпаривайте все в теплом песке, пока не останется красная или красноватая соль. Возьмите названную соль, положите ее в реторту, поставьте на огонь, в течение первого часа небольшой, в течение второго часа сделайте его чуть больше, в течение третьего – еще больше, четвертого – еще больше, и таким образом продолжайте на протяжении 24 часов. Иногда благодаря силе огня 12 часов бывает достаточно. Как только вы увидите, что полученное вещество стало белого цвета и светится огнем и больше нет вспышек и порывов ветра, время от времени выходящих из реторты, значит, ваша работа закончена. И вы можете собрать Огонь с помощью пера или соскоблить его ножом там, где он прилип к реторте.

Огонь лучше всего сохраняется в свинцовом сосуде, закрытом от воздуха. Но для показа его также помещают в стекло, в воду, где он будет светиться в темноте…

Это начинало приобретать поистине эпические масштабы. Пятьдесят или шестьдесят ведер мочи… Многовато для начала. Сколько же времени мне потребуется, чтобы произвести такое ее количество? Однако я решил, что у меня есть шанс повторить данный эксперимент в несколько меньшем масштабе. В одном ведре мочи – которое можно собрать за три дня – будет содержаться примерно четыре грамма фосфора. И такого количества, если только мне удастся его выделить, будет больше чем достаточно, чтобы «зажечь Огонь».

Первый вопрос был: какую мочу собирать? В медицинских справочниках говорится, что она должна быть «соломенного цвета», как будто всем хорошо известен цвет соломы. По-видимому, имеются в виду типичные регулярные истечения цвета белого совиньона? Я решил, что надежнее всего будет воспользоваться первой утренней мочой, скорее напоминающей шардоне. Мне почему-то казалось, что в ней должно быть больше растворенных веществ. Я собрал четыре литра мочи и оставил ее в открытом сосуде в саду испаряться. Поначалу она источает сильную вонь, но постепенно отвратительный запах рассеивается, и жидкость приобретает насыщенный коричневый цвет эля. С немалым облегчением я отметил, что в ней не завелось никаких червей, и не только потому, что я не испытывал особого желания вылавливать их из гниющего концентрата, но прежде всего потому, что убедился: моя моча не заражена никакой посторонней органикой, и я смогу обойтись без нескольких стадий очищения жидкости, которые были совершенно необходимы в XVII столетии. После нескольких недель выпаривания на солнце вся жидкость испарилась, и у меня осталось 22 грамма почти лишенного запаха кристаллического осадка цвета опилок. Это, как я рассчитывал, и была та самая красноватая соль, о которой писал Гук.

Теперь я был готов начать длительный процесс прогревания. Требовалось более профессиональное лабораторное оборудование и помощь. Помощь я получил от Эндрю Шидло, одного из моих бывших преподавателей химии. Эндрю – обладатель множества самых разнообразных талантов. Я помню, как посреди урока он мог достать свою цыганскую скрипку и начать наигрывать на ней или взяться за пересказ каких-нибудь расхожих советов по разведению пчел или уходу за автомобилем. Но к моим занятиям из всех его способностей в первую очередь отношение имели познания в истории алхимии. Он был автором сочинения о Михаэле Сендивогиусе, польском алхимике, по всей вероятности, открывшем кислород в начале XVII столетия и применившем его в первой подводной лодке голландца Корнелиуса Дреббеля, которая пересекла Темзу в 1621 г. Эндрю говорит на чрезмерно четком английском с едва заметным польским акцентом и своих бывших учеников неизменно именует профессорами. Он сразу же преисполнился энтузиазма по поводу моей попытки воспроизвести тот давний эксперимент по выделению химического элемента и предложил несколько различных ингредиентов, которые могли бы оказаться полезными в нашем предприятии и не в последнюю очередь немного высококачественного порохового угля, который он собственноручно изготовил из ивовой древесины.

Мы растерли немного осадка от моей мочи в ступке и пересыпали в пробирку для нагревания. Пробирка соединена с аппаратом, который позволит нам собрать любой дистиллят и определить любые выходящие оттуда газы. Летучий материал, включая все разновидности фосфора, должен конденсироваться во второй пробирке, газы же будут выходить через воздушный клапан. Мы установили две бунзеновские горелки у основания пробирки с веществом, зажгли их, довели огонь до максимальной силы и стали ждать. Поначалу выходит немного водяных паров, за которыми следуют густые желтые клубы, видом и запахом напоминающие горящий табак. «Очень загадочно, – замечает Эндрю с присущей ему демонической интонацией. – Должапен сказать, это чрезвычайно странный эксперимент». Названные пары конденсируются в виде бурого смолистого вещества, похожего на то, которое образуется при сжигании многих форм органической материи подобным контролируемым способом. У клапана появляются легкие облачка белого пара. Не пентоксида ли фосфора, продукта окисления фосфора? С помощью лакмусовой бумажки мы устанавливаем, что это, к сожалению, щелочь. Еще один быстрый тест с применением соляной кислоты подтверждает, что мы имеем дело с аммиаком. Мы остужаем плотный осадок в пробирке. Теперь он приобрел темно-серый сланцевый оттенок. Анализ по окраске пламени – крупинка плотного осадка кладется на платиновую проволоку и помещается в горячее голубоватое пламя – демонстрирует характерную желтую окраску натрия и более слабый карминно-красный цвет кальция. Эндрю воспользовался ситуацией, чтобы провести для меня мастер-класс по аналитической химии, перемежаемый тирадами против ужасного состояния, в котором ныне пребывает химическое образование: школьные дворники стараются выкинуть на помойку самую разную весьма полезную аппаратуру, которую они неизменно считают хламом; учащимся не разрешается самим проводить никакие эксперименты; а если что-то все-таки разрешается, то лишь в объеме одного урока – ограничение, исключающее эксперименты, подобные нашему.

Этот натрий – обычная соль, хлорид натрия, или же, как мы надеялись, фосфатная или фосфитная соль? В результате растворения небольшого количества серого отстоя в воде и добавления капли нитрата серебра быстро образуется осадок грязного цвета. Он в свою очередь разделяется на густой осадок молочно-белого цвета – стандартный признак наличия хлорида – и таинственный осадок коричневого цвета, который не растворяется ни в кислоте, ни в щелочи, что указывает на обилие неорганических веществ. Вот где, возможно, еще скрывается фосфор. Мы решили снова нагреть осадок, смешав его со специальным древесным углем, чтобы из фосфатов или фосфитов получить элементарный фосфор. Растираем оба вещества вместе – серый осадок от мочи и ивовый древесный уголь, – затем нагреваем полученную смесь на бунзеновских горелках.

Я не могу скрыть удивления, когда осадок, который уже около часа продержали при самых высоких температурах, каких только можно достичь в школьной лаборатории, начинает снова вступать в реакцию. Эндрю объясняет это тем, что, растерев его с древесным углем, мы существенным образом увеличили поверхность контакта между материалами, повысив вероятность реакции. Снова выходит аммиак, за ним следует газ, который при поднесении к нему огня горит слабым голубоватым пламенем. На улице смеркается, и мы зажигаем свет в лаборатории, чтобы получше рассмотреть пламя. Может быть, мы наконец-то добыли фосфор? Нет, потому что от него пошел бы густой белый дым пентоксида фосфора. Вероятно, это угарный газ, при горении превращающийся в невидимый углекислый газ. По мере того как пламя угасает в полутемной лаборатории, на какой-то миг по краям появляется слабое белое свечение. «Кажется, у нас что-то вырисовывается», – говорит Эндрю. Мы ограничены в возможности получить более высокие температуры. Наш максимум – 500–600 градусов Цельсия, предел температур, достижимых с помощью бунзеновских горелок. Ясно, что Бранд и его подражатели использовали гораздо более горячие печи и их эксперимент длился много часов или даже дней. Мы договорились встретиться снова, вооружившись кварцевыми пробирками и кислородно-ацетиленовой горелкой.

На этот раз сразу же стало ясно, что мы достигли гораздо более высоких температур. Последовательность явлений, которые мы в предыдущий раз наблюдали в течение часа, прошла всего за несколько минут. Очень скоро разогретый осадок в кварцевой пробирке начал светиться ослепительно белым светом. В волнении мы готовы были предположить, что перед нами фосфор, но свечение держалось на самомкончике бирюзового кислородно-ацетиленового пламени -

в том месте, где самая высокая температура. Если бы это на самом деле был фосфор, он бы стал в виде пара выходить из пробирки и конденсироваться в более холодной второй пробирке, как на картине Райта. Похоже, налицо просто следствие очень высокой температуры – начинает испаряться само вещество кварцевой пробирки. Мы вынуждены признать, что, каковы бы ни были его заблуждения, Бранд, бесспорно, был выдающимся экспериментатором.

* * *

Джозеф Райт из Дерби написал своего «Алхимика» в 1771 г. Названная картина – одно из нескольких изображений научных экспериментов, запечатленных на холсте. Самое знаменитое из них, вероятно, – «Эксперимент с птицей в воздушном насосе», созданное несколькими годами ранее. Мы видим членов некого состоятельного семейства, которые с удивлением, ужасом и жалостью вглядываются в большую стеклянную колбу, откуда естествоиспытатель, решительно взирающий на нас из центра композиции, выкачал весь воздух, лишив признаков жизни или по крайней мере чувств находящуюся внутри птицу.

Райт был связан с Лунным Обществом, что располагалось в находившемся неподалеку Бирмингеме. Члены Общества – изобретатель паровоза Джеймс Уатт, физиолог и поэт Эразм Дарвин, химик Джозеф Пристли и многие другие – встречались в основном в полнолуние, чтобы после вечеров, проведенных за «ужином и веселой философической беседой», а также демонстрацией научных экспериментов, можно было возвращаться домой не в полной темноте. Вдохновленное исследованиями вакуума, которые Роберт Бойль проводил еще в 50-е гг. XVII века, данное полотно также может служить прологом к экспериментам Пристли по выявлению особенностей воздействия на живые организмы незадолго до того открытых газов – кислорода и углекислого газа. В изображенное на картине окно, как напоминание об Обществе, светит полная луна. Произведение Райта приобрели два других члена Общества – промышленники Джозайя Уэджвуд и Ричард Аркрайт. Этими полотнами Райт прославился как создатель живописной истории эпохи Просвещения.

Подобно «Эксперименту с птицей», «Алхимик» по-своему переосмысливает историю. Художник сделал попытку показать процесс открытия фосфора столетием ранее. Картина трактовалась как аллегория, символическое изображение света современной науки, рассеивающего тьму алхимических суеверий – идея, которую покровители Райта, несомненно, должны были воспринять с восторгом. Полотно, однако, не понравилось ни им, ни обычным поклонникам живописи. Оно так и осталось непроданным до самой смерти художника в 1797 г. В глубоком анализе произведения Райта историк культуры Джанет Вертези пытается объяснить ее «загадочный провал» и странное одеяние ее героя. На картине три основных источника света: полная луна за окном, светящийся фосфор, изливающийся в колбу, и более тусклый свет масляной лампы, у которой два помощника Бранда занимаются собственными делами, явно ничего не подозревая о том чуде, что разворачивается в нескольких шагах от них. Упомянутая троица источников света, возможно, имеет религиозный смысл, но, кроме того, она символизирует соревнование между природой (луна), Просвещением (масляная лампа) и некой таинственной и более могущественной третьей силой. Вполне рационалистически настроенные исследователи природы (ассистенты Бранда, они в современной одежде и используют современную аппаратуру в отличие от их хозяина, более напоминающего какого-то жреца-друида) трудятся при свете лампы, однако ее в буквальном смысле затмевает свет случайного открытия, сделанного невежественным алхимиком. Давайте еще раз вспомним пространное название полотна «Алхимик в поисках философского камня открывает фосфор и молится об успешном завершении своих операций, как было в обычае у древних химических астрологов». Другими словами, алхимик, занимаясь обычным для алхимика делом, совершенно случайно совершает научное открытие – открытие, которое не смогли сделать рационалисты со всеми их познаниями и безупречной научной методологией. Могли ли прогрессивные члены Лунного Общества, дети века Просвещения в Англии, где активно шла Промышленная революция, с восторгом воспринять подобную идею?

И все-таки последнее слово осталось за наукой. Бранд и несколько его конкурентов, которым удалось со временем повторить его эксперимент, ездили по европейским дворам со своим драгоценным светящимся грузом. В Англии демонстрацию посетил король Карл II, а также Сэмюэль Пепис и его коллеги по Королевскому научному обществу. Джон Эвелин (Ивлин) писал о том, как, обедая с Пеписом в 1685 г., они наблюдали «весьма благородный эксперимент», в котором были смешены две жидкости, и из них произошли «неподвижные и разнообразные солнца и звезды, светящие настоящим огнем, абсолютно шарообразные, на стенках стеклянного сосуда, и они сияли там с удивительной яркостью, подобно множеству созвездий». В течение довольно долгого времени фосфор оставался чем-то вроде высококлассного циркового трюка для аристократических вечеринок. Получить его было крайне сложно, статус химического элемента оставался под вопросом, и во многих химических справочниках его характеризовали просто как «разновидность серы».

Ровно через 100 лет после того, как Хенниг Бранд получил фосфор из мочи, шведы Карл Шееле и Иоганн Ган доказали, что он является важной составляющей костной ткани. Благодаря этому более богатому источнику элемента стало возможным наконец задуматься над тем, каковы могут быть способы его практического применения. Ибо, по точному замечанию Китса, свет, покоренный человеком, более притягателен, чем таинственный свет, сияющий в природе. В то время, когда Китс писал свою «Ламию» в 1819 г., фосфорные лампы, подобные той, которую он описывает, были нововведением. Изобретатели нашли способ помешать мгновенному возгоранию фосфора, растворив его в подходящей инертной среде и регулируя поступление воздуха. Таким образом им удалось создать лампу, способную при необходимости давать устойчивый свет на протяжении нескольких недель. Открытие фосфора и отыскание способов его применения пришлось как нельзя более кстати, чтобы сделать его символом укрощения природы, прогресса и в буквальном смысле слова просвещения.

Британцы вернули Гамбургу его химический дар миру на последней неделе июля 1943 г. с очень большим, хоть и негативным процентом. В ходе ночных налетов сотни самолетов сбросили на город 1900 тонн зажигательных бомб с белым фосфором – кульминация стратегии морального устрашения, инициированной в 1941 г. премьер-министром Великобритании Уинстоном Черчиллем и начальником подразделения бомбардировщиков Королевских ВВС Артуром Харрисом. Основными объектами налетов служили те места, бомбардировки которых в наибольшей степени были способны подорвать боевой дух противника. Со временем все большее значение придавалось и способам бомбежки. К лету 1943 г. целью союзников стало разрушение не только городов, имевших промышленное и историческое значение, но также и густонаселенных местностей с большим количеством квалифицированной рабочей силы, при этом в ход шли всевозможные средства, чтобы вынудить немцев капитулировать, что и привело к увеличению использования зажигательных бомб и в особенности фосфорных.

Двадцать седьмого июля, в третью ночь налетов, возникло смертоносное сочетание бомбардировки зажигательными бомбами с жаркой безветренной погодой, из-за чего начался настоящий огненный ураган. Вот что пишет немецкий свидетель тогдашних событий.

Сочетание погодных условий, количества сброшенных зажигательных бомб, разрушений оборонительных сооружений и жилых строений создало то, что абсолютно точно описывалось кодовым названием операции, которое ей дал Харрис: «Гоморра». Подобно Аврааму в «Книге Бытия» 19:28, Харрис взирал на грешный город «и увидел: вот дым поднимается с земли, как дым из печи». В этой печи сгорели от сорока до пятидесяти тысяч жителей.

Многие просто задохнулись, когда устремившиеся вверх языки пламени отсасывали воздух из подземных бомбоубежищ. И, хотя старый город выстоял, огонь уничтожил бо́льшую часть центрального района Гамбург-Митте, того самого, где тремя столетиями ранее Бранд впервые получил фосфор. Было разрушено более четверти миллиона жилых зданий, наряду с фабриками, корабельными доками и чрезвычайно важными причалами для подводных лодок. Пятьдесят восемь церквей превратились в руины. Однако при том, что квартал вокруг церкви св. Михаила сильно пострадал во время описываемых налетов, сам храм сохранился и стоял еще год, пока во время бомбежки американцами не был серьезно поврежден. В ту осень деревья в Гамбурге зацвели, как весной.

«Вряд ли когда-нибудь в будущем вновь повторятся бомбардировки домов невинных граждан фосфорными бомбами», – пишет Джон Эмсли, добавляя при этом, что фосфор тем не менее остается на вооружении современных армий благодаря широкому диапазону своих возможностей. Он используется для освещения целей, для создания дымовой завесы, для освобождения территории от растительности. Однако в тот момент, когда я пишу эти строки, Израиль признал, что использовал белый фосфор во время наступления на сектор Газа. Под обстрел израильтян вначале попала школа ООН, а неделю спустя сотрудники Ближневосточного агентства ООН помощи палестинским беженцам и организации работ заявили, что в их отделении в Газе возник пожар из-за фосфорных зажигательных бомб. В данном конфликте, так же как во многих других, возникших со времен Первой мировой войны, фосфор рассматривается как вполне законное орудие ведения боевых действий, но в соответствии с международными соглашениями его использование ограничено непосредственным районом боевых действий, а применение против мирного населения категорически запрещено. В Газе «район боевых действий» оказался густо заселен. Фосфор, как видно, способен создавать также и нравственную дымовую завесу.

«Как под зеленым морем»

Красный мак, символ памяти о погибших в Первой мировой войне, служит нам определенным утешением, так как это одновременно и символ возрождения – цветок, что растет на полях сражений, удобренных кровью погибших. Но одно из орудий той войны способно уничтожить даже эту память. Ядовитый газ, который был использован обеими воюющими сторонами впервые в 1915 г., обладал страшной удушающей способностью и, кроме всего прочего, делал траву и цветы совершенно белыми. Газ назывался хлором.

Примерно на протяжении 50 лет до начала Первой мировой войны обсуждалась возможность разработки и использования в ходе военных действий химического оружия, основанного на научных открытиях XIX столетия. Подобная возможность была настолько велика и настолько сильно было ощущение, что такое оружие может стать чем-то исключительно чудовищным, что в течение довольно длительного времени существовал упреждающий запрет на использование химического оружия в ходе военных действий.

Слезоточивый газ не подвергался запретам, так как не вызывал летальных последствий. И целью разработчиков военных вооружений стало отыскать способы доставки его в больших количествах к линии расположения сил противника и распространения его там, с тем чтобы он вызвал возможно больший хаос в стане врага, при этом не причинив вреда своим. Выполнение названной задачи поручили немецкому химику Фрицу Габеру, тому самому Габеру, который позже предпринимал попытки получить золото из морской воды и который уже был достаточно известен разработкой инновационных методов превращения полученного из воздуха азота в аммиак. Когда позднее за упомянутые методы ему была присуждена Нобелевская премия, Нобелевский комитет попал в двусмысленное положение, так как на тот момент Фриц Габер числился в списке военных преступников.

Идея Габера свелась к тому, чтобы все упростить. Хлор был шагом назад от слезоточивого газа с точки зрения химической сложности, но настоящим скачком вперед с точки зрения практичности. Вместо того чтобы пытаться заключить его в оболочку снарядов для бомбардировки вражеских рядов, Габер предложил попросту распылять газ из установленных на земле цилиндров и позволить ветру довершить работу. Хлор, который в два раза тяжелее воздуха, покроет землю удушающей пеленой, и у противника не останется другого выбора, как сразу же отступить. У Ипра в северной Бельгии Габер лично наблюдал за установкой более чем 5000 цилиндров вдоль семикилометровой линии западного фронта. Двадцать второго апреля 1915 г., когда подул легкий северо-восточный ветер, благоприятный для немцев, хлор стал первым оружием в газовой войне. Благодаря неожиданности он полностью поглотил солдат союзных армий, в основном французов и алжирцев. Окутанные едким облаком, они не знали, что делать, отступить ли от наплывавшего на них газа или пытаться пробиться вперед в надежде там, впереди, отыскать чистый, пригодный для дыхания воздух. К концу дня сотни солдат были мертвы, тысячи полностью выведены из строя, многие остались инвалидами на всю жизнь.

Нарушало ли использование хлора Гаагскую конвенцию, запрещавшую «удушающие и вредоносные» вещества? Утверждение Габера, что хлор, так же как и слезоточивый газ, не смертелен, поэтому его вполне можно использовать в качестве оружия на поле боя, было лицемерным в свете его позднейших хвастливых заявлений, что ему удалось создать «более совершенную форму уничтожения людей». Лучшим доказательством лицемерия Габера стало количество погибших в тот апрельский день под Ипром.

И конечно, поступок немцев был расценен союзным командованием как более чем достаточная санкция на ответные меры подобного характера с их стороны. Обе воюющие стороны периодически использовали газ на протяжении всей войны, хотя последствия больше ни разу не были столь чудовищны, как под Ипром и несколькими неделями позже на восточном фронте под Варшавой. Обе стороны продемонстрировали опасную готовность использовать все более вредоносные газы, которые вели к эскалации химической войны, такие как фосген (карбонилхлорид), обладающий легким запахом свежескошенного сена, горчичный газ и другие хлорсодержащие соединения серы и мышьяка. Но именно хлор до сих пор видится самым жестоким оружием – благодаря своей простоте. Газ прорывается сквозь кровеносные сосуды в легких, и через какое-то время жертва захлебывается в жидкости, которую организм выделяет в попытке восстановить пораженные участки.

Патриотизм Габера, приведший к таким страшным последствиям, темным шлейфом протянулся не только по его судьбе, но и по судьбам его родственников. Клара, супруга Габера, покончила с собой в ночь на 1 мая 1915 г., воспользовавшись служебным револьвером мужа. Биографы продолжают спорить, насколько ее поступок был вызван протестом против участия Габера в химической войне, однако стоит напомнить, что она сама была дипломированным химиком и получила образование исключительно ради того, чтобы привлечь внимание Фрица. Она принимала участие в его экспериментах и лично наблюдала последствия воздействия хлора на животных. К смерти жены Габер, по-видимому, остался равнодушен. Буквально на следующее же утро после ее гибели он отправился на восточный фронт, чтобы наблюдать там за установкой газовых цилиндров.

Сына Габера от второго брака, Лутца (сокращение от Людвиг-Фриц), всю жизнь преследовала черная слава отца. Он попытался отделаться от мучившего его призрака, написав книгу «Ядовитое облако», которая до сих пор остается одним из важнейших справочников по ведению химической войны. Тем не менее в 1933 г. научно-исследовательский институт Габера в Берлине был закрыт нацистами, и ученый был вынужден вместе с семьей покинуть свою любимую Германию. (Хотя химические таланты Габера, без сомнения, сослужили бы хорошую службу гитлеровцам, и он с готовностью предлагал им свои услуги, наличие у него еврейских предков сделало его кандидатуру неприемлемой для нацистов.) Поначалу Габер намеревался ехать в Палестину, затем решил обосноваться в Кембридже. Однако судьба рассудила иначе: у него не оставалось времени ни на то ни на другое, он умер через несколько месяцев после отъезда из Германии.

Лутц Габер и его сестра Ева Шарлотта остались в Англии. Несколько лет назад я посетил Лутца и Еву в их потрясающе элегантном доме в Бате, где они проживали последнее время. Лутцу было уже около 80, и возраст давал себя знать, что же касается Евы Шарлотты, то она принадлежит к тому типу женщин, которые и в старости сохраняют острый и живой ум. Воспоминания об отце у них обоих очень смутные: помнят какую-то странную игру в шары, то, как они помогали ему подниматься по лестнице, и еще несколько подобных мелочей. Ева вспомнила, как друг семьи Эйнштейн объяснял ей теорию относительности с помощью аналогии с двумя движущимися поездами. Она рассказала мне и о том, как однажды они с Лутцем взобрались по лестнице в исследовательскую лабораторию Габера и случайно разбили аппарат его ассистента, чем привели отца в ярость. Почему Лутц решил написать свой труд? «Я чувствовал, что должен внести свой вклад», – признался он. В «личном предисловии» к книге он дает подробный критический портрет отца: «Воплощение романтической, квазигероической составляющей немецкой химии, в которой патриотизм смешивался с приверженностью прогрессу чистой науки и техники и его прагматическим принципам». Лутц с осуждением пишет о патриотизме отца, «необычном даже в ту эпоху, когда шовинизм, в который он часто выливается, принимался как нечто само собой разумеющееся». Что касается хлора, то, по словам Лутца: «Это было просто самое доступное вещество. Химическая промышленность могла в то время производить хлор быстро и в больших количествах».

* * *

Уилфред Оуэн воспользовался описанием газовой атаки в качестве яркого живописного фона для обличения «старой Лжи» патриотизма в своем самом знаменитом стихотворении о Первой мировой войне:

Как просящие милостыню, сгибаемся вдвое,

Ведьмой Смертью обречены брести сквозь грязь,

Туда, где отдых ждет на постое,

Сними с нас проклятие, старая мразь.

Мы движемся медленно, будто во сне;

Многие без обуви, ноги в ранах;

Мы пьяны усталостью, глухи ко всему, что Вне,

Забыты мечты о прекрасных странах.

«Газы! Газы! Парни, давай быстрей!» —

Как в экстазе натягиваем неуклюжие маски.

Тот, кто не успел, кричит, но уже слабей,

Чем кричал вначале… Похоже, идет к развязке.

Запотевшие стекла, плотный зеленый туман;

Мы как будто тонем в вязком зеленом море.

В моих снах, похожих на страшный обман,

На губах его пена в последнем со смертью споре.

Если бы ты, как и я, в удушливых снах,

Идя за телегой, куда мы его положили,

Мог увидеть безумную боль в побелевших глазах,

Тех, что недавно еще улыбаться любили.

Если бы ты мог услышать как булькает кровь

В порванных легких, то выйдя во фраке к обеду,

Еще раз подумал, прежде чем с пафосом вновь

Наивную юность звать умирать за победу.

И если рассказ мой вызвал печаль во взоре,

Не повторяй еще раз старую ложь:

Dulce et decorum est рro patria mori.[20]

Оуэн изображает последствия газовой атаки чуть ли не с медицинской точностью. На знаменитом полотне Джона Сингера Сарджента «Отравленные газами», завершенном уже после войны в 1919 г., нет тех ужасов, что описаны в стихотворении Оуэна. На его громадной картине запечатлена колонна из 11 бредущих солдат. У всех, кроме человека, возглавляющего колонну, завязаны глаза. Каждый держится за ремень рюкзака идущего впереди. Примерно такая же колонна видна и вдали. Ее возглавляют люди в белом. Вокруг идущих на земле лежит множество других раненых, один из них пьет воду из бутылки, другой прижимает руки к забинтованным глазам. В мрачный плоский пейзаж разнообразие вносят только отдаленные шатры полевого госпиталя. Над всей описанной сценой сквозь зеленоватый туман силятся пробиться солнечные лучи болезненно-желтушного цвета.

В этой картине чувствуется какая-то неувязка. Изображенная сцена удивительно статична, от нее веет каким-то странным спокойствием. Не показаны страдания солдат. Мы не видим ран, шрамов, обожженной кожи, крови. Даже одежда ни у кого не порвана. Ни малейших признаков удушья, о котором пишет Оуэн. Картина была написана вскоре после поездки художника во Францию летом 1918 г. На последнем этапе войны использовался горчичный газ, однако зеленоватый цвет тумана служит намеком на хлор. Художник явно выполнял официальный заказ – воспеть солдатское товарищество и верность. В любом случае он не мог бы изобразить то, что изобразил, если бы на самом деле видел последствия газовой атаки. Его гигантское полотно демонстрирует нам некий фоторобот белокурых арийских героев – возможно, сыновей тех великосветских дам, на портретах которых он сколотил немалое состояние, – и очень напоминает немые героические фильмы той поры.

В светлом, просторном и тихом читальном зале на самом верху Имперского Военного музея я читаю письма, отправленные солдатами домой с Ипра, и обнаруживаю, что одна и та же картина рисовалась разными людьми по-разному. Сержант Элмер Коттон из Пятого Нортумберлендского стрелкового батальона пишет:

Вся равнина вокруг была покрыта на высоту от 5 до 7 футов зеленовато-белым облаком паров хлора… дальше мы прошли перевязочный пункт… прислонившись к стене там стояло примерно человек десять, все они были отравлены газом. Кожа у них почернела, позеленела и посинела, языки вываливались изо рта, а глаза вылезли из орбит. Один или двое уже были явно мертвы, другим, хоть они еще и были живы, вряд ли кто-то смог бы помочь, у некоторых при кашле из легких выходила зеленая пена.

В других письмах говорилось о смятении, произведенном новым оружием («страшный поток серы», пишет пехотинец Джеймс Рэнделл); о неподготовленности союзников (у англичан «в качестве противоядия была только питьевая сода», писал подполковник Вивиан Фергюссон); и о канадской сестре милосердия по имени Элисон Муллино, ухаживавшей за двумя солдатами, «у обоих хлором были сожжены оба легких», врачу же пришлось выйти из палатки – у него началась неудержимая рвота от газа, которым он надышался от своих пациентов.

* * *

На едкий характер хлора обращали внимание с момента его открытия. Первым хлор выделил швед Карл Шееле в 1774 г., отметив его зеленый цвет, удушающую способность и отбеливающий эффект, производимый на лакмусовую бумагу и растения. Это открытие он сделал в поисках ответа на важнейший химический вопрос своего времени: все ли кислоты содержат кислород. Было установлено, что хорошо известные кислоты, такие как серная и азотная, кислород содержат. А вот соляная оставалась загадкой. Антуан Лавуазье назвал ее оксисоляной кислотой, полагая, что ее кислотные свойства связаны именно с кислородом. Шееле удалось получить хлор в ходе собственных экспериментов с соляной кислотой. Однако наличие хлора не доказывало отсутствие кислорода. И лишь в 1810 г. Гемфри Дэви подтвердил, что полученный Шееле газ на самом деле представляет собой химический элемент. Он провел реакцию соляной кислоты с незадолго до того открытым им металлом калием и получил хлорид калия и газообразный водород, но никакого кислорода.

Способность хлора вступать в реакцию с другими элементами, в результате чего возникали новые опасные соединения типа горчичного газа, также была отмечена довольно рано. Одним из таких веществ был весьма взрывоопасный трихлористый азот. Открытие этого соединения в 1811 г. стоило Пьеру-Луи Дюлонгу глаза и трех пальцев. Андре-Мари Ампер предупреждал Дэви об опасности соединения, тем не менее Дэви повторил эксперимент Дюлонга и получил серьезную травму глаза из-за разлетевшихся во все стороны осколков стекла.

Критик Джон Рёскин был до такой степени поражен контрастом между спокойным азотом и его взрывчатым соединением с хлором, что в своем эссе 1860 г. «Этому последнему», защищая роль случайности в процессе творчества и выступая против полной власти человека над материалами, с которыми он работает, он обращался к образу обоих химических веществ.

Мы проводили научные эксперименты с чистым азотом и убедили себя, что с этим газом вполне можно справиться. Но будьте начеку! На практике нам приходится иметь дело с его хлоридом, а он в то же мгновение, когда мы приблизимся к нему с нашими устоявшимися принципами и практиками, отправит нас далеко-далеко вместе с нашим аппаратом.

Пресловутые загрязнители окружающей среды, характерные для нашего времени, в массе своей – опасные соединения хлора. Некоторые из них обязаны своим происхождением исследованиям Габера и его коллег. Непрестанный поиск все новых и новых и «все более высоких» способов уничтожения людей имел самые мрачные последствия для других живых существ. Одним из побочных продуктов таких исследований стал ДДТ. Его эффективность как пестицида была подтверждена в ходе лабораторных тестов на насекомых. ДДТ – хлорированный углеводород, то есть одно из веществ класса, в котором атомы хлора заменяют атомы водорода на основе из углерода. Гербицид, известный под названием агент «оранж», использовавшийся в качестве дефолианта во время Вьетнамской войны, – еще один пример упомянутого класса. К нему также принадлежит еще одна группа – газы-хладагенты, известные под названием CFC, хлорофлюорокарбон.

Хлор – двуликий химический элемент. Его очень много в океанских солях, и вообще в природе он присутствует в огромных количествах. Хлор необходим для существования жизни, он играет важную роль в регуляции физиологических функций организма. Подобно сере и фосфору, он, как правило, вполне безопасен в естественных соединениях. Но, сорвавшись с цепи, хлор может наделать много бед. Именно это и случилось с CFC, известными инертными соединениями, первоначально использовавшимися в качестве альтернативы существующим аэрозольным жидкостям и газам-хладагентам. В верхних слоях стратосферы солнечный свет вычленяет из них атомы хлора и запускает химический цикл, в ходе которого они молекулу за молекулой разрушают озоновый слой.

Однако выделяемый в контролируемых дозах хлор может произвести и положительное действие. Нам хорошо известен резкий запах хлора – к счастью, не по опыту участия в военных действиях, а благодаря посещению общественных бассейнов, где его используют в качестве дезинфицирующего средства, благодаря отбеливателю, который мы храним под раковиной на кухне, и благодаря аптечкам с таблетками делагила, которые мы берем с собой в путешествия в экзотические страны. Считается, что хлорированная питьевая вода, которой поили личный состав воюющих армий во время Первой мировой войны, спасла больше жизней, чем погубили газовые атаки с применением хлора.

Еще в 1785 г. Клод-Луи Бертолле, последователь Лавуазье и инспектор красилен, опубликовал отчет о своих экспериментах с новым элементом. Отталкиваясь от наблюдения, сделанного Шееле, что хлор обладает отбеливающим воздействием, он продемонстрировал возможность создания безопасного и практичного отбеливающего вещества, смешав поташ – углекислый калий, первоначально получаемый из древесной золы, – с хлоркой. Открытие Бертолле пришлось как нельзя более кстати. Отбеливание тканей с давних времен считалось чрезвычайно трудоемкой работой. Оно требовало многократного промывания тканей и затем длительного выдерживания их на солнечном свете – процесс, порой занимавший до нескольких месяцев даже в благоприятную погоду. Довольно распространенный в те времена вид полей, устеленных большими холстами материи, приводит на память яркие образы европейской живописи, в особенности голландской. Яркий пример – картина, приписываемая Якобу ван Рёйсдалю, с изображением беления холстов на полях рядом с Харлемом. (Оттесненные в подсознание воспоминания о белых прямоугольниках, украшающих пейзаж, возможно, стало впоследствии источником вдохновения для художника-абстракциониста П. Мондриана.) Промышленная революция привела к росту текстильного производства и к спросу на более эффективные способы отбеливания. Бертолле сообщил о своем открытии английским ученым, и в 1786 г. ведущие британские промышленники Джеймс Уатт и Мэтью Баултон прибыли в Париж, чтобы присутствовать на демонстрации скоростного процесса отбеливания. Уаттт, в свою очередь, рассказал французским ученым о паровом двигателе, а назад, в Британию, вернулся с информацией об открытии Бертолле, которое в скором времени применил на текстильной фабрике своего тестя.

Подобно сере, хлор скоро начали рекомендовать в качестве средства борьбы с инфекционными и другими заболеваниями. Однако он был довольно сложен в использовании и всегда вызывал крайне неприятные ощущения, поэтому в течение длительного времени не пользовался популярностью в медицинской практике. И только страшная эпидемия гриппа, случившаяся сразу же после Первой мировой войны, сделала его приемлемым лечебным средством – своеобразный научный и исторический парадокс, так как газ, недавно использовавшийся для уничтожения людей, на самом деле не проявил особой эффективности в борьбе с вирусом гриппа. Когда Кальвин Кулидж, самый инертный из всех американских президентов, прошел трехдневные сеансы ингаляции хлора в связи с острой простудой в 1924 г., в «Вашингтон пост» появились заголовки: «Хлор, погубивший так много людей на фронтах войны, помогает президенту вылечить простуду. Кулиджу стало намного лучше после 50 минут, проведенных в герметичной камере». Появилось огромное число различных хлорсодержащих медикаментов. Мазь под названием «Хлор Респирин» при нанесении на ноздри якобы «высвобождала чистый газообразный хлор». Рекламная надпись на упаковке гласила: «Открытие, по сути, является одним из величайших триумфов науки». В 1925 г., когда здоровье президента, как полагали, полностью восстановилось, «Пост» радостно заявляла: «Хлору ежегодно суждено спасать больше жизней, чем он погубил за всю войну».

Многим из рассказанного здесь о свойствах хлора я обязан одной необычной книге, которая, с одной стороны, является биографией химического элемента, но более значима, вероятно, в качестве подробного описания занимательного педагогического эксперимента. Два преподавателя Лондонского университета попросили студентов старших курсов исследовать различные стороны использования хлора «в науке, медицине, технике и на войне». Эксперимент продолжался годами, новые поколения студентов наследовали от предшествующих упомянутое задание, и каждый вносил свою лепту в общую информационную коллекцию, пока в результате не получилась уникальная книга по истории химии. Тем не менее тот экземпляр, который я взял в библиотеке, до меня никто не открывал. Мне померещилось или я на самом деле почувствовал легкий запах хлора от ее свежевыбеленных страниц?[21]

«Гуманитарная чушь»

В самой черной из черных комедий Стэнли Кубрика «Доктор Стрейнджлав» страдающий паранойей американский генерал Джек Д. Риппер[22], осажденный на базе ВВС «Беплсон» своими собственными подчиненными, в конце концов признается злополучному офицеру ВВС Лайонелу Мэндрейку, почему он начал ядерную атаку на Советский Союз, которая в конце фильма приводит к гибели всей человеческой цивилизации. «Вы понимаете, – говорит он, жуя сигару, – что фторирование – самый коварный и опасный коммунистический заговор, с которым нам когда-либо приходилось сталкиваться?» Следует заметить, что Риппера преследует патологический страх заражения его «драгоценных телесных жидкостей», названный страх впервые возник у него «во время физического акта любви». И, пока его кабинет обстреливают из пулемета, он объясняет, что фторирование началось в 1946 г.

Какое отношение это имеет к послевоенному заговору коммуняк? Мэндрейк, неужели ты не понимаешь, что помимо фторирования воды они в настоящее время заняты исследованиями по фторированию соли, муки, фруктовых соков, супа, сахара, молока, мороженого? Мороженого, Мэндрейк, детского мороженого.

Галогены, из которых самым первым и самым активным элементом является именно фтор, без особого шума, но уверенно вошли в нашу жизнь. Они подобны ночной сиделке, которая делает свое дело, не спрашивая у нас разрешения, но постоянно приговаривает: «Для вашей же пользы». Вода хлорируется и фторируется, бромиды прописываются, столовая соль йодизируется. С нами никто не советуется, однако вышеперечисленные термины хорошо нам знакомы. У этих простых медикаментов есть одно общее достоинство, которое заставляет обращаться к ним с той же частотой и готовностью, как наши предки в древности прибегали к иссопу аптечному и руте душистой. Бромид, или Бромо-Зельцер, присутствует во много пьющей американской литературе не меньше бурбонов и мартини, чье воздействие он призван смягчать. В пьесе Теннесси Уильямса «Трамвай „Желание“» алкоголичка Бланш Дюбуа хватается за голову и провозглашает: «Сегодня я обязательно должна принять бром». В повести Эрнеста Хемингуэя «Снега Килиманджаро» герой в конце концов умирает в горах из-за того, что его раненную ногу не продезинфицировали йодом. Причиной смерти становится, как ясно из текста повести, не сама рана, а неспособность героя воспользоваться элементарным медикаментом. Складывается впечатление, что он подсознательно выбирает смерть, так как видит в ней возможность избежать самой страшной для персонажей Хемингуэя участи – серьезных и постоянных отношений. Йод стал поистине чудесным дезинфицирующим средством, но, исцеляя, он жалит. «Йод – это вам не какая-нибудь гуманитарная чушь», – морщась от боли, однако с одобрением произносит циничный авантюрист Марк Стейтес в романе Олдоса Хаксли «Слепец в Газе», когда ему дезинфицируют столь же сюжетно значимую рану. Идея песни Леонарда Коэна «Йод», написанной в 1977 г., как раз и состоит в упомянутой двойственности йода в медицинской практике, которая в песне сравнивается с женским характером: в первое мгновение он жалит, в следующее – успокаивает.

Генерал Риппер был прав, по крайней мере в одном отношении. Практика фторирования возникла в Америке в самом конце Второй мировой войны. В декабре 1945 г. Гранд-Рэпидс, штат Мичиган, стал первым городом, где начали фторировать воду. Соседний город избрали в качестве контрольного в эксперименте по оценке отдаленных последствий использования фторированной воды на состоянии зубов, который должен был продолжаться десятилетие. Однако еще до завершения эксперимента было заявлено об успехе, и фторирование воды поспешно распространили на другие города, включая и контрольный. Таким образом, эксперимент не был доведен до конца. В настоящее время половина американцев бесплатно употребляет фторированную воду. Программа фторирования встретила активное сопротивление со стороны Общества Джона Берча по защите гражданских прав и со стороны ряда других организаций. С самого начала распространения данной практики ходят слухи о сговоре на верхах: что фторирование якобы является проектом, задуманным воротилами алюминиевой промышленности, чтобы избавиться от больших объемов фтористых соединений, используемых в производстве металла; или что фторирование финансируется производителями сахара, желающими снять с себя ответственность за испорченные зубы потребителей. Но, так как фторирование в маккартистской Америке поддерживалось правительством, заговорщиками парадоксальным образом считались «антифтористы», придерживавшиеся левых взглядов. Принципиальные возражения вызывал, в основном, не вопрос эффективности использования фтора как способа предотвращения заболеваний зубов, а бесцеремонное поведение официальных кругов, навязывавших всем без исключения такое «лечение» без предварительных диагнозов, необходимых в подобных случаях мер предосторожности, определения индивидуальных доз и т. п. Некоторые европейские государства приостановили практику фторирования питьевой воды и вместо нее ввели систему продажи фторированной соли и зубной пасты, которые приобретаются добровольно. Тем временем население Соединенных Штатов странным образом остается самым фторированным населением в мире, и споры по данному вопросу не утихают. Недавно один участвующий в них веб-сайт назвал фторирование «злом не только с медицинской точки зрения, но злом социалистическим».

* * *

Против применения бромидов никаких кампаний никогда не устраивали. Однако соли брома одно время так активно использовались в качестве успокаивающих средств широкого профиля, что в английском языке они до сих пор ассоциируются с половой импотенцией. Несмотря на свою популярность, в 1975 г. они без особого шума были сняты с продажи в Америке. К тому времени было установлено такое количество опасных побочных эффектов приема бромидов, что они получили свое собственное диагностическое название – бромизм.

Бромиды начали приобретать популярность в качестве лекарственного средства примерно за столетие до того. В 1857 г. сэр Чарльз Локок, акушер, услугами которого пользовалась королева Виктория, узнав, что у больных эпилепсией, получавших бромиды, снижалось половое влечение, решил попробовать его на женщинах, страдавших «истерическими» расстройствами. Мистер Локок придерживался широко распространенного среди специалистов его времени мнения, что эпилепсия есть результат онанизма, нимфомании и других проявлений «избыточного сексуального возбуждения». Исходя из того, что пациентки чувствовали себя хуже всего во время менструаций, он решил, что лечение бромидами будет самым лучшим способом подавить похотливые желания, которые, по его мнению, и были главной причиной мучений. После подтверждения эффективности бромида как антиспазматического средства и средства, подавляющего сексуальное желание, многие поверили, что таким образом была доказана и связь между эпилепсией и онанизмом, и бромид начали прописывать во всех случаях, когда требовалось вызвать снижение рефлексов. Когда американский юморист Джелетт Бёрджесс в своей книге 1907 г. «Вы бромид?» разделил человечество на два типа, сульфитов и бромидов, данный термин начали широко применять к занудам. А сульфитами, по всей вероятности, являлись те, кто умел добавить остроты к застольной беседе.

Та же самая соль, бромид калия или натрия, была активным ингредиентом и в тех средствах, которые употребляли люди, подобные Бланш Дюбуа, У. К. Филдз и другие прожигатели жизни. «Бромо-Зельцер» – название коммерческого антацида, продававшегося в форме растворимого шипучего порошка, изобретенного капитаном Айзеком Эмерсоном из Балтимора, штат Мэриленд. Великолепная башня «Бромо-Зельцер» в флорентийском стиле до сих пор украшает город. Над 12 цифрами циферблата размещены буквы торговой марки лекарства. Бренд все еще присутствует на рынке, хотя в их продукции больше не содержится брома, башня же превращена в отель для литераторов, где уже новое поколение сможет лечиться от похмелья.

Йод, хотя и является элементом-родственником фтора, хлора и брома, воспринимается нами как не только менее опасный, чем его собратья по группе галогенов, но даже как некий благотворитель человечества. Йодированная соль в Америке ничуть не менее распространена, чем фторированная вода, но ее внедрение в обиход начиная с 1920-х гг. не вызвало, в отличие от фтора, никаких бурных возражений. Знакомая всем нам медицинская форма йода, его тинктура, по сути, представляет собой йод в спиртовом растворе. Коричневая жидкость в коричневом пузырьке кажется нам чуть ли не чистым спасительным елеем с острым запахом и насыщенным цветом, оставляющим долго не сходящие пятна, что-то вроде ванильной эссенции, только для наружного употребления.

Йод принадлежит к числу величайших случайных открытий в истории науки. В 1805 г. Бернар Куртуа взял на себя управление крайне убыточной семейной селитренной фабрикой, располагавшейся в Париже, на то время, пока его отец сидел в долговой тюрьме. Несмотря на начало наполеоновских войн, в самом Париже после страшных лет революции царил мир, и спрос на взрывчатые вещества был небольшой. А сырье для производства селитры, и в особенности гуано, получать было все сложнее. Куртуа изо всех сил старался поддержать свой бизнес на плаву и стал производить селитру (нитрат калия или натрия) из древесной золы. Но, когда и древесной золы стало не хватать, он перешел на водоросли, которые традиционно поставлялись из Бретани и Нормандии для получения соды, использовавшейся в производстве стекла. Как-то уже в 1811 г. он заметил ржавчину на медных сосудах, в которых он смешивал золу от водорослей с другими ингредиентами для производства селитры. Проведя проверочный эксперимент, он обнаружил, что коррозия возникла из-за бурной реакции серной кислоты со щелочью. В ходе реакции выделялись также клубы красивого фиолетового пара. Продолжив свои исследования, Куртуа выяснил, что пары не конденсировались в жидкость, но образовывали необычные металлического вида черные кристаллы. У Куртуа сразу же появились подозрения, что он открыл какой-то новый химический элемент, но он не располагал ни соответствующим оборудованием, чтобы провести проверочные тесты, ни временем для этого. Поэтому он попросил двух своих друзей продолжить его работу. Один из них, химик, занимавшийся химией газов, Жозеф-Луи Гей-Люссак, предложил назвать новый элемент йодом.

По странному стечению обстоятельств при крестинах нового элемента, если не при его рождении, присутствовал Гемфри Дэви. С 1792 г. жителям Британии стало сложно въезжать во Францию, но Дэви, лауреату премии Наполеона, паспорт был выдан по личному приказу императора с тем, чтобы он мог получить свою награду. В октябре 1813 г. молодожены Дэви вместе с молодым и немного нервничающим Майклом Фарадеем в роли их лакея сели в Плимуте на корабль, использовавшийся для обмена пленными, и отправились в Бретань. В конце довольно дождливого путешествия они причалили на вражеской территории, где их обыскали с ног до головы, не исключая обуви. По дороге в Париж кухни поразили их своей неопрятностью, еду же они сочли на удивление вкусной. Дэви лелеял благородную надежду «через посредничество людей науки смягчить крайности войны». Однако сам же уклонился от первого шага навстречу противной стороне: в Лувре он отводил глаза от картин, лишь бы не сделать комплимент хозяевам. Джейн Дэви тем временем шокировала прохожих в саду Тюильри своей поразительно немодной маленькой шляпкой.

Дэви встретился с Ампером, который предупредил его об опасности трихлорида азота. У Ампера в тот момент имелось новое вещество, полученное Куртуа. Воспользовавшись аппаратурой, которую он захватил с собой в путешествие, Дэви подверг вещество анализу и согласился с Гей-Люссаком, что это новый элемент, родственный хлору. Гей-Люссаку не понравилось, что Дэви мгновенно направил в Королевское научное общество сообщение по данному вопросу. А Дэви со своей стороны решил, что француз расспрашивал его только для того, чтобы выудить у него информацию. Так или иначе, по окончании двухмесячного пребывания Дэви в Париже, когда его сделали членом-корреспондентом Французской академии наук, все уже дружески улыбались друг другу. С самим Наполеоном чета Дэви не встретилась, однако императрице Жозефине они нанесли визит в Мальмезоне перед отъездом в Италию, Швейцарию, Австрию и Германию. Домой они вернулись только в апреле 1815 г., за несколько недель до сражения при Ватерлоо. Где-то по дороге Дэви изменил свое мнение относительно «смягчения крайностей войны» и в скором времени уже писал премьер-министру лорду Ливерпулю, настойчиво требуя самого жесткого отношения к французам при определении условий мирного договора.

После 1815 г., когда спрос на селитру еще больше упал, Куртуа попытался получить прибыль от своего открытия йода, производя само вещество и различные его соединения. Он использовал газообразный хлор для высвобождения йода в жидкости, получаемой из золы бурых водорослей. Но и на сей раз его преследовали неудачи: конкуренты Куртуа сумели найти более эффективные способы получения йода. Славы он так и не добился и умер в нищете в 1838 г.

Вскоре после открытия Куртуа йод обнаружили в морской воде и в различных минеральных источниках, а вслед за этим была установлена его эффективность в лечении зоба. Упомянутое открытие объяснило, почему в качестве народного средства от данного заболевания использовались жженая губка или водоросли. Промышленная переработка золы бурых водорослей, которая активно развивалась не только на северном побережье Франции, но и на западе Шотландии, стала приходить в упадок после того, как обширные залежи углекислого натрия и калия были обнаружены в Испании и Южной Америке. Однако в последнее время она переживает некоторый подъем, йод производится здесь в медицинских целях. Названное занятие едва могло поддерживать существование мелких арендаторов, подолгу жегших костры из бурых водорослей для получения богатой йодом золы. Предприниматели пытались перевести его на промышленные рельсы и центром производства сделать Глазго. В 1864 г. на берегу Клайда было создано первое предприятие для переработки тысяч тонн бурых водорослей, ежегодно доставляемых вверх по реке с шотландских островов. Но, как несколькими десятилетиями ранее произошло с селитренным производством, этот трудо- и энергоемкий процесс буквально в несколько дней сделался неэффективным после того, как запасы йодидов были обнаружены в Чили.

Побережье в Восточной Англии плоское, песчаное и грязное, водоросли здесь не столь обильны, как на более скалистых берегах. Тем не менее я решил попытаться получить свой собственный йод. В соответствующих рекомендациях я прочел, что мне следует найти только определенный вид бурых водорослей, или ламинарию, но, прохаживаясь декабрьским днем по скользкому берегу среди приливных луж, трудно отличить один их вид от другого. Одеревеневшими от холода руками я набрал ведро первых попавшихся принесенных приливом водорослей, принес их домой и разложил у котла на просушку. Через несколько недель у меня было 400 граммов сушеных водорослей, которые я поместил в открытый керамический сосуд на огонь. Пока он горит, над ним лениво покачиваются оранжевые язычки пламени от натрия, присутствующего в смеси. После данной процедуры у меня остается всего лишь 60 граммов хрустящей серой золы. Я растираю ее в порошок и размешиваю с небольшим количеством воды, чтобы получилась жидкая черная жижа, которую я затем помещаю в воронку с фильтровальной бумагой. Из носика бежит чистая жидкость, богатая морскими солями. Большую часть раствора составляет, конечно, хлорид натрия, но в нем также должны присутствовать бромиды и йодиды. Морские водоросли довольно насыщены всеми этими веществами. Содержание йода в морской воде меньше 100 частей на миллиард, однако в водорослях оно может составлять несколько тысяч частей на миллион, то есть в 100 тысяч раз больше. Я отстаиваю фильтрат несколько дней, в течение которых из раствора в виде кристаллов выпадает большое количество соли белого цвета.

Теперь настало время попытаться из бесцветного иодида получить яркие оттенки чистого элемента. Подобно Куртуа, я добавляю небольшое количество серной кислоты, а затем приличную дозу перекиси водорода (не террористического уровня, но достаточно насыщенной), которая должна превратить подкисленный иодид в иодин. Я взбалтываю смесь, чтобы ускорить реакцию, и вижу, что жидкость начинает окрашиваться. Бледно-желтый цвет темнеет, приобретая вначале шафрановые оттенки, а через несколько минут становится цвета хорошо настоянного чая. Я не могу скрыть своего изумления. Никогда раньше я не проводил подобного эксперимента и, конечно же, не очень внимательно и не слишком разборчиво собирал сырье для него, но йод я все-таки получил. Или, точнее, почти получил, так как этот насыщенный коричневый цвет – свидетельство присутствия в растворе помимо йода еще и его солей. Я все еще мечтаю увидеть ярко-фиолетовые пары, которые в свое время поразили Куртуа.

Отфильтровываю коричневую жидкость и снова взбалтываю ее с четыреххлористым углеродом. Названное неприятное вещество со сладковатым запахом – канцероген и разрушитель озона – в наше время достать практически невозможно. Как ни странно, я нашел его у моего отца в коллекции разнообразных самых причудливых растворителей. Он нерастворим в воде, зато растворяет йод. И именно в нем я наконец-таки в первый раз вижу характерный фиолетовый цвет чистого йода. По насыщенности он намного превосходит лиловый, но не достигает зловещих тонов пурпурного. Несколько мгновений я сокрушаюсь по поводу своей очередной лепты в разрушение озонового слоя, а затем позволяю четыреххлористому углероду испариться. После испарения на стекле остается черная пленка. Вот они, мои крошечные кристаллы йода. Они источают слабый, но достаточно резкий запах, сходный с запахом хлора, только не столь раздражающий и, в принципе, не слишком неприятный – тот самый запах, который мы в настоящее время ассоциируем с медицинскими учреждениями. Я слегка подогреваю кристаллы и наблюдаю за тем, как в пробирке от них начинают подниматься первые розовые завитки паров. Вскоре плотное вещество полностью исчезает, и от него остаются только сильно окрашенные клубящиеся пары, которые конденсируются в более прохладной части пробирки – тот же чистый элемент. Когда Иоганн Вольфганг Гёте в 1822 г. провел такой же эксперимент для развлечения гостей, его особенно радовало то, что он получил еще одно подтверждение своей теории цветов, пользовавшейся в то время большим влиянием. Согласно теории Гёте, оттенки красного и желтого цветов связаны с белым цветом, в то время как «холодные» цвета на фиолетовом конце спектра – производные от черного.

Медленный огонь

Если в наше время человеку известна только одна химическая формула, то это, несомненно, Н_2О, формула воды – соединение, в которое входят две части водорода и одна часть кислорода. В XVIII веке, однако, ни Н, ни О не знали, а вода сама рассматривалась как один из неразложимых элементов, из которого состоит вся материя.

Со времен Аристотеля вода воспринималась как самый надежный из четырех элементов. В тех случаях, когда философы и алхимики подвергали сомнению теорию четырех элементов, то наиболее сомнительными им представлялись огонь (который для поддержания необходимо было питать другими элементами), или земля (которая совершенно очевидно состояла из множества разных веществ), или воздух (который мог вполне оказаться просто ничем). Вода же всегда оставалась водой и была тем самым элементом, который был наиболее определенно связан со своими «принципами» или фундаментальными характеристиками холода и влаги. Однако и вода была загадкой. Несмотря на то что она создавала впечатление постоянства, у воды из разных источников часто бывал разный вкус, от невероятно освежающего до омерзительного.

У современной науки была масса причин более пристально изучить этот аристотелевский «элемент». В растущих городах гигиена и санитария практически отсутствовали, и чистой воды всегда не хватало. Утописты среди важнейших благ идеального общества называли возможность доступа к обильным источникам чистой пресной воды. Главная река в «Утопии» Томаса Мора (1516) – Анюдер, название, производное от греческого «не существующая вода», так же как «утопия», означает «несуществующее место». Странным образом напоминающая Темзу, приливная река была непригодна для снабжения города питьевой водой, которая, по словам Мора, поставлялась туда сложной системой каналов и резервуаров. Фрэнсис Бэкон в своей «Новой Атлантиде» (1624) делает еще один научный шаг вперед и описывает процесс осмоса воды в бассейны, в одних из которых из соленой воды получают пресную, а в других – пресную превращают в соленую.

Мало-помалу ученые-естествоиспытатели, которые пришли на смену алхимикам, начали понимать, что от качества воды зависит здоровье населения. Это понимание состояло не только в принятии очевидного факта, что грязь в воде может стать причиной заболевания, но и в осознании того, что добавление в воду определенных веществ может сделать ее поистине целебной. Из названного подхода позднее выкристаллизовалось научное представление о кислотах и солях, а со временем воду удалось разложить на ее газообразные составляющие: водород и кислород.

* * *

В 1767 г. 34-летний нонконформистский проповедник Джозеф Пристли после длительного визита в Лондон вернулся в родной город Лидс, где решил окончательно поселиться. Он выбрал дом, располагавшийся рядом с пивоварней. Пристли – человек обширных познаний и глубокого аналитического ума, автор биографий и сочинений по естественным наукам – публиковал памфлеты, в которых критиковал британскую политику в отношении американских колоний, а в проповедях не боялся раскрывать свои не совсем традиционные религиозные взгляды. Как бы то ни было, после встречи в Лондоне с Бенджамином Франклином Пристли решил, что его истинное призвание – в экспериментальной науке. И вполне естественно, что после переезда в Лидс он почти сразу же обратил внимание на постоянное бурление незадолго до того открытой углекислоты («неподвижного газа») от пивной массы за соседней дверью.

Пристли начал систематические исследования характеристик этого газа, сразу же отметив, что он гасит пламя и вызывает удушье у живых существ, но оказывает благоприятное воздействие на растения. Пристли сделал вывод, что газ имеет терапевтический эффект при таких заболеваниях, как цинга, и начал искать удобные методы его использования. Переливая воду из стакана в стакан над бочонком с мешанкой из ячменя, взятой из пивоварни, он обнаружил, что часть углекислого газа растворяется в воде, и понял, что нашел искомое. Пристли разработал общие принципы приготовления шипучих напитков – для тех, у кого по соседству не было пивоварни, – и в 1772 г. опубликовал работу под названием «Рекомендации по насыщению воды углекислым газом», основанные на реакции соляной кислоты с мелом и пропускании высвобожденного газа через обычную питьевую воду. Он предположил, что полученный в результате шипучий напиток может использоваться как в лечебных, так и в военных целях.

Француз Габриель Венель незадолго до того соединил практически те же ингредиенты, но полагал, что люди станут пить такую неаппетитную смесь неочищенной. Пристли же сумел приготовить первый образец газированной воды, которую вполне можно было пить без каких-либо неприятных ощущений. Однако воспользоваться плодами своего открытия он не смог, зато Якоб Швепп, эмигрант из Швейцарии, в 1792 г. развернул в Лондоне бизнес по производству содовой, которая до сих пор носит его имя.

* * *

Во Франции тем временем активно разворачивались работы в рамках национального проекта по сбору информации для минералогического атласа французских целебных вод. Венель в 1755 г. внес свою лепту, сообщив данные о химическом анализе воды Зельтерса, или Зельца, расположенного на французском берегу Рейна – исконного источника сельтерской воды. Большую роль в реализации упомянутого проекта сыграл и молодой Антуан Лавуазье, которому суждено было стать величайшим французским химиком. Почерпнутый им в ходе этой работы опыт лег в основу его дальнейших открытий. Выяснилось, что все так называемые «воды» на самом деле – обычная вода в сочетании с различными солями, что названные соли, в свою очередь, представляют собой различные соединения металлов и кислот и что упомянутые кислоты, как правило, получают свои коррозирующие свойства от присутствия в них на тот момент еще не известного элемента кислорода.

Лавуазье, подобно английским конкурентам – Пристли и позднее Гемфри Дэви, – получил гуманитарное образование, однако вскоре понял, что его истинное призвание – естественные науки. Поначалу тем не менее он пошел по стопам отца, стал изучать юриспруденцию и приобрел королевскую концессию на сбор налогов. К его довольно выгодным обязанностям относилось предупреждение контрабанды спиртных напитков и табака и сбор печально известного gabelle, налога на соль, который станет одной из причин Французской революции. Тем временем его научные изыскания были направлены на определение наличия минеральных солей в естественных водных источниках. Эта работа дала возможность Лавуазье довести до совершенства аналитические методы, благодаря которым он заслужил репутацию того, кто вывел химию из алхимической тьмы. Часть средств, полученных от сбора налогов, ученый вложил в создание самых лучших для своего времени химических инструментов. Добившись высочайшей точности в измерении плотности воды, он смог давать оценку содержанию в ней солей. Однако Лавуазье не нравилось проводить дни под солнцем и дождем, а ночи на грязных постоялых дворах. Он предпочитал уют собственной лаборатории и очень много трудился, чтобы на это заработать.

Пока Пристли проводил эксперименты с углекислым газом, Лавуазье, который устроился в Париже и незадолго до того был избран во Французскую Академию наук, обратил весь свой опыт на изучение реакции горения. Он обнаружил, что алмаз, сера и фосфор при горении на воздухе прибавляют в весе, если в расчет принимать и выделяемые при этом газы. То же самое происходило и в случае с металлической коррозией, только медленнее. В 1773 г. Лавуазье выступил с важным докладом в Академии, в котором впервые отметил, что переход меди и железа соответственно в ярь-медянку и ржавчину сопровождаются прибавлением в весе. Он объяснял наблюдавшийся феномен тем, что, по его мнению, вещества впитывают что-то из воздуха.

В октябре следующего года Лавуазье и коллеги-академики давали обед в честь приехавшего в Париж Джозефа Пристли, на этом обеде они узнали о его последнем эксперименте. Пристли нагревал окись ртути (известную в то время под названием «красная зола» ртути), при этом из нее выделилась «новая разновидность воздуха», оставив после себя лишь чистую жидкую ртуть. За месяц до того Лавуазье получил письмо от Карла Шееле из Швеции; немногим ранее тот провел такой же эксперимент. Шееле был исключительно скромным человеком, никогда не стремившимся к академическому признанию. За все время он посетил лишь одно заседание Шведской Королевской Академии наук. От него не осталось аутентичных портретов, поэтому даже его статуя в стокгольмском парке – всего лишь фантазия в античном стиле, а вовсе не реальный скульптурный портрет ученого. Однако хуже всего то, что он совсем не спешил публиковать результаты своих научных исследований. Пристли же тем временем пребывал в полном теоретическом замешательстве по поводу сделанного им открытия. Это предоставило Лавуазье полную свободу действий. Он повторил эксперименты обоих ученых, затем проделал еще несколько своих собственных и в конце концов в 1777 г. назвал полученный газ кислородом, то есть порождающим кислоту.

Пристли в основном интересовали газы, входящие в состав воздуха, в то время как основной интерес для Лавуазье представляли воды. Шееле же, подобно большинству шведских химиков, интересовался земными минералами. Вряд ли удивительно то, что троим ученым было трудно найти взаимопонимание, так как все они вышли на один из важнейших химических элементов, исходя из трех основных состояний материи: газообразного, жидкого и твердого. Как бы то ни было, из возникшей путаницы со временем выкристаллизуется осознание первостепенной важности открытого элемента для большинства процессов во вселенной. Было бы справедливо признать заслугу открытия кислорода за Шееле и Пристли, но именно Лавуазье установил место открытого элемента в системе природы, доказав его основополагающую роль для воды, кислот и солей.

Одиннадцатью годами ранее, в 1766 г. Генри Кавендиш, человек, по богатству и эксцентричности сходный с Гетти, открыл водород, или «горючий воздух», проводя реакции металлов с кислотой в своей личной лаборатории в Лондоне. В дальнейшем он часто развлекался, устраивая взрывы: он смешивал водород с воздухом и поджигал смесь. В ходе подобных взрывов конденсировалась обычная вода. Таким образом Кавендиш доказал, что вода не является элементом, так как ее можно создать из других более фундаментальных ингредиентов: водорода и чего-то, что содержится в воздухе.

Летом 1783 г. Лавуазье смог повторить эксперимент Кавендиша в гораздо большем масштабе, воспользовавшись чистым водородом и тем, что теперь ему было известно под названием «кислород». Аппарат, который он использовал для проведения эксперимента, в настоящее время хранится в Музее искусств и ремесел в Париже. Даже в наше время невозможно не восхищаться тонкой работой и точностью методов Лавуазье. Два громадных резервуара с газами были вначале взвешены, затем газы перемешались в огромной стеклянной колбе. К колбе были подведены провода, которые обеспечили искру, поджегшую водород. В осадок выпало несколько граммов воды, что послужило решающим доказательством того, что вода состоит только из этих двух газов. Летом того же года братья Монгольфье поднялись в воздух на шаре, наполненном горячим воздухом. Лавуазье сразу же сообразил, что если можно будет получать сверхлегкий газообразный водород достаточно экономичными способами и в больших количествах из воды, то на него возникнет потребность, вызванная развитием воздухоплавания.

Я помню, как проводил такую же демонстрацию у себя в школе на химическом вечере, мною же и организованном. Вечеру присвоили название «Экспло-76». Реакция водорода с кислородом не была самым ярким и самым пахучим номером в программе, зато, когда я поднес к шару, содержащему оба газа, зажженную свечку на конце длинной палки, она, несомненно, стала самым громким. Именно сила взрыва и была мерой точности пропорции, в которой находились в шаре газы: два к одному. Мгновение спустя на том месте, где находился шар, в беззвучной пустоте повис легкий туман.

Мероприятия, начатые моим «Экспло-76», продолжались потом еще лет 20 после того, как я окончил школу. Они стали до такой степени грандиозными (я слышал рассказы о демонстрациях, которые проводили в старом заброшенном школьном бассейне), что привлекли внимание служб спасения.

* * *

Тщетно я пытался описать знаменитый поворотный пункт в истории химии без упоминаний о жутком слове «флогистон», идее, до такой степени модной в XVIII столетии и притом до такой степени ложной и запутанной, что она до сих пор способна отпугивать дилетантов. Флогистон, по мнению Пристли и многих других его современников, это «принцип огня». «Флогистированный» воздух – это такой воздух, в котором имело место горение, а дефлогистированный воздух, наоборот, – воздух с потенциалом для горения. Путаница возникает из-за того, что предполагаемое отсутствие (флогистона) на самом деле оказывается присутствием (химического элемента кислорода).

Теория флогистона очень хорошо объясняла наблюдения химиков, но не давала реального понимания процесса. Чтобы представить тогдашнюю путаницу, можно вообразить маску, сделанную с человеческого лица. Если ее ярко осветить сбоку, то мы увидим очертания носа и глазных впадин. Но только изменив перспективу, а еще лучше просто протянув руку и коснувшись маски, мы сможем обнаружить, что свет падает не справа, как мы предполагали, а слева, и мы на самом деле видим лицо не спереди, а сзади. Флогистон был именно таким обратным изображением, точным со всех точек зрения и в то же время по сути ложным. Потребовалось полностью изменить перспективу, чтобы увидеть истинное положение вещей, что и сделал Лавуазье.

Несмотря на то что он вводил всех в заблуждение, флогистон тем не менее цепко держался за свое место в теоретической науке. Даже Лавуазье, скептически относившийся к концепту флогистона и до своих экспериментов с кислородом, по крайней мере до 1784 г., пользовался такими терминами, как air dephlogistiqué[23], air empiréal[24], air vital[25] наряду с новым термином «кислород». Комичным пророчеством нашей нынешней одержимости антиоксидантными кремами выглядит упоминание о pommade antiphlogistique[26] в романе «Мадам Бовари» Г. Флобера, события которого развиваются спустя более полувека после того, как флогистон вышел из научного употребления.

Исследования Лавуазье поместили кислород – а вовсе не огонь – в центр процессов горения и, фактически, в центр всей химии. В 1789 г., накануне Французской революции, он опубликовал «Элементарный трактат по химии» и включил в него полный список «простых субстанций, принадлежащих всем царствам природы, которые могут рассматриваться в качестве элементов тел». Они были разделены на четыре категории. Первая включала газы, водород, кислород, а также свет и «теплоту». Во вторую входили шесть неметаллических субстанций, служивших источниками кислот: углерод, сера, фосфор и неизвестные основы для соляной, фтористой и борной кислот. Третья категория состояла из 17 окисляемых металлов, от сурьмы до цинка, а четвертая добавляла еще пять «солеобразующих простых земных субстанций», включая известь и магнезию; Лавуазье совершенно справедливо предугадал, что они содержат новые, пока еще не известные элементы-металлы.

Учебник Лавуазье хорошо продавался и начал химическую революцию. Но вот настал черед для революции политической. Лавуазье не скрывал симпатий к «старому режиму», хотя и отверг предложение Людовика XVI, сделанное в последний момент в 1791 г., стать министром финансов, заявив, что его согласие поставило бы под угрозу то «идеальное равновесие», которое он пытался привнести в экономику, политику и химию. На противоположной стороне Ла-Манша, однако, Пристли устроил празднество в честь годовщины взятия Бастилии, и в тот же день толпа роялистов разрушила его дом. На долю Лавуазье выпала еще более страшная судьба – погибнуть от рук якобинцев. Пятого мая 1794 г. он взошел на гильотину как ненавидимый многими сборщик налогов. На научные открытия Лавуазье палачам было наплевать.

* * *

Если практически одновременные открытия присутствия кислорода в воздухе и воде не были бы сделаны тогда, когда они были сделаны, мы сейчас, наверное, не придавали бы кислороду такого значения. Химическая революция произошла бы значительно позже, возможно, лишь после того, как Алессандро Вольта в 1800 г. изготовил первую батарею с электродами из меди и цинка. Наше восприятие химии в таком случае строилось бы не на действии одного вездесущего гиперактивного элемента – газообразного, тем не менее материального – а скорее, на скоротечном обмене невещественными электрическими зарядами между химическими сущностями, и нас теперь не отличало бы «излишнее доминирование кислорода в доктрине и номенклатуре».

Как бы то ни было, кислород оказался в центре химии и со временем приобрел значимую символическую роль в нашем языке. Это произошло не мгновенно, как в случае с электричеством. Писатели-романтики сразу уловили драматический и метафорический потенциал гальванизма. «Франкенштейн» Мэри Шелли всего лишь самое знаменитое литературное произведение из огромного множества ему подобных, вдохновленных новым пониманием электричества. Но они черпали вдохновение и из новой химии. Там, где Шекспиру приходилось довольствоваться «благоуханным воздухом» и «зрелым дыханьем лета», поэты XIX столетия могли воспользоваться образцом концентрированной эссенции воздуха и жизни и даже ввести их в свой лексикон. Кольридж посещал лекции Дэви – он приходил, по его словам, с целью «увеличения набора метафор» – и однажды наблюдал, как эфир «ярко горит на воздухе, но – о! – каким прекрасным пламенем он вспыхивает в чистом кислороде». В другом случае он обратил внимание на то, как с помощью электричества получают кислород и водород из воды. Тем не менее романтики, прекрасно знавшие об открытии кислорода и его роли в жизни, в своей поэзии о нем практически не упоминают. Стихотворения типа «Оды западному ветру» и «Жаворонка» Перси Биши Шелли полны упоминаний о жизнь дарующих воздухе и воде, о голубом и зеленом цветах, с которыми мы встречаемся в природе, однако кислород при этом никогда не называется по имени. Возможно, романтики исходили из того, что их читатели не так хорошо знакомы с последними достижениями науки. Но скорее всего, они отвергали название нового элемента из-за его непоэтичности – длинное слово парадоксальным образом лишало стихи дыхания. Гораздо позднее Роджер Мак Го решил названную проблему, воспользовавшись в своем стихотворении «Кислород» химическим символом элемента, похожим на облачко дыма. В последней его строке, изображающей предсмертные вздохи человека, они переданы с помощью последовательности из уменьшающихся в размере восьми «О».

Каким же образом кислород стал метафорой для «живительной силы и энергии» в таких примерах его употребления, как в характеристике, которую викторианский поэт Фрэнсис Томпсон дал Шелли: «Самая тусклая искорка образа разгорается ярким пламенем, напоенная кислородом его гения» или как в клятве, которую дала Маргарет Тэтчер (сама одно время работавшая химиком), перекрыть террористам «кислород гласности»?

Ответ, вероятно, коренится в распространении в XIX столетии кислородной терапии; собственно, именно она и познакомила широкую публику с этим химическим элементом. Воспринимаемый как вещество, необходимое для поддержания жизни, кислород теперь использовался в качестве лекарства от всевозможных болезней. Получали его сравнительно легко, путем нагревания селитры. Как отмечали многие, кислород вызывал ощущения «приятного тепла» в легких и конечностях. Лечение кислородом приносило облегчение при заболеваниях, связанных с дыхательными путями, как, например, туберкулез. Облегчение он давал только на тот период, пока длилась сама процедура. При множестве других заболеваний кислород не имел никакого лечебного эффекта, однако этот факт, естественно, не мешал рекламировать «воздух жизни» как панацею от всех недугов. Тем не менее первоначальный энтузиазм в скором времени поутих вследствие многочисленных обвинений врачей, лечивших им, в шарлатанстве. Так или иначе, новые методы получения кислорода из воздуха и хранения его под давлением в легко транспортируемых цилиндрах привели к возрождению интереса к нему в середине столетия. Без каких-либо серьезных научных исследований кислородная терапия стала применяться широчайшим образом без разбору, хоть и постоянно подвергаясь резкой критике со стороны скептиков. «Часто задают вопрос: опасна ли ингаляция кислородом? Ответ: решительно нет! Его можно использовать без какого-либо риска и всегда с реальной надеждой принести пользу», – гласила одна из реклам лечения кислородом в 1870 г.

По-настоящему уважение к кислородной терапии в медицине пришло только после Первой мировой войны, когда известный физиолог Джон Скотт Холдейн продемонстрировал ее лечебное воздействие на солдат, пострадавших от отравляющих газов. Холдейн прославился тем, что ставил эксперименты на самом себе. Он подвергал себя и добровольцев из числа коллег воздействию самых разных газов в герметично закрытом помещении, известном под названием «гроб», и отмечал их воздействие на организм и интеллектуальные способности. Холдейн поднялся на Пайкс-Пик в Колорадо, чтобы испытать на себе воздействие разреженного воздуха на высоте 14 000 футов. Его главным вкладом в науку стало открытие роли гемоглобина в регуляции дыхания, но, кроме того, он был автором большого числа полезных инноваций, таких как, например, процедура декомпрессии для ныряльщиков и использование канарейки для предупреждения шахтеров о снижении уровня содержания кислорода под землей.

Его заслуги отмечены в терминологии, связанной с кислородными масками и кислородными палатками. Тем временем терапевтической и гигиенической славой кислорода стали пользоваться и производители таких коммерческих продуктов, как мыло «Оксидол». На каждой коробке соли для ванн «Радокс» раньше имелось объяснение названия этого бренда: оно было не чем иным, как сокращением совершенно бессмысленной английской фразы, означавшей «излучает кислород»[27]. Надежда на восстанавливающие возможности кислорода продолжает подпитывать модные в последнее время кислородные бары Токио и Пекина, где за небольшую плату вы можете вдохнуть немного чистого воздуха.

Со временем на рынке появился озон, состоящий из трех атомов кислорода, соединенных в треугольник, «более сильная разновидность кислорода». Его стали называть «электрическим кислородом» – как отражение способа его производства, так и отличный рекламный слоган. Озон использовали для очищения питьевой воды, удаления неприятных запахов и, в целом, наделения всего вокруг здоровой энергией. На одной бутылке с водой имелась рекламная надпись: «Озон – это жизнь». А задолго до того, как британский премьер-министр поклялась террористам «перекрыть кислород гласности», уже появился «озон бунта» (в романе Дж. Дос Пассоса «Большие деньги»).

* * *

В последнее время, однако, кислород все в большей степени начинает восприниматься скорее как разрушитель жизни, чем как ее спаситель. Вслед за экспериментами, в ходе которых Пристли наблюдал повышение активности мышей и увеличение скорости сгорания свечей в атмосфере, насыщенной кислородом, он в своем сочинении «Эксперименты и наблюдения за различными разновидностями воздуха» (1776) дал гениальное предсказание: любое живое существо в атмосфере, перенасыщенной кислородом, может «слишком быстро прожить отпущенный ему срок жизни, его жизненные силы будут слишком быстро истощены в таком чистом воздухе». Один из коллег Пристли по Лунному Обществу Эразм Дарвин писал о кислороде в стихотворении «Ботанический сад» как о «чистой сущности Воздуха», которая питает растения и бьющееся человеческое сердце, но также и «медленно сжигает их».

Огонь без пламени разрушает все, к чему ни прикасается. Именно эта вездесущая, постоянная и неотвратимая реакция и сделала кислород центральным химическим элементом. Именно поэтому мы и относим очень многие важнейшие химические процессы либо к реакциям окисления, либо к их противоположности – реакциям восстановления. Окисление необязательно требует присутствия самого кислорода. Оно может быть осуществлено другими химическими агентами-окислителями, такими как хлор, или просто с помощью воздействия энергии, например ультрафиолетового излучения. В процессе фотосинтеза в растениях солнечный свет становится причиной как окисления, так и восстановления. Главные реакции фотосинтеза состоят в превращении углекислого газа в глюкозу. И где-нибудь неподалеку свет окисляет воду (используя марганец в качестве катализатора) и высвобождает кислород, ежедневно повторяя в каждом зеленом листе эксперименты Шееле и Лавуазье. Кислород является побочным продуктом названных процессов – коррозирующий газ, который, несомненно, погубил бы животных на планете, если бы они не эволюционировали параллельно с увеличением присутствия кислорода в земной атмосфере.

Считается, что, проходя процесс химического соединения, элементы находятся на различных стадиях окисления. Часто каждый из них характеризуется определенным цветом, как, например, зеленый цвет железистых соединений и коричневый – у соединений окисей железа. Однако с цветом ржавчины мы склонны в большей степени ассоциировать коррозию времени, нежели видеть в ней, подобно Рёскину, красоту насыщенных оттенков. Кислород, «этот вкрадчивый вампир», как назвал его еще один писатель, – химический элемент, который уничтожает своих собратьев, покрывая их чистую поверхность слоем хаоса и распада.

То, что еще не окислено, все равно обречено на окисление в будущем. Углерод, из которого состоит древесина, – в перспективе углекислый газ. Ржавеющий остов вчера еще был грозным боевым судном. Цивилизация есть не что иное, как организованное сопротивление окислению. Мы способны порой остановить движение к распаду, а иногда с помощью ряда отчаянных мер даже повернуть его вспять – извлекая металлы из руд, сажая деревья, борясь с пожарами, – но всегда ненадолго. Окисление есть самое зримое выражение движения времени и неизбежного конечного триумфа энтропии. Кислород дает жизнь и тем самым приближает смерть. Кислород, по словам автора недавно вышедшей книги, посвященной этому элементу, «является главнейшей причиной старения и возрастных заболеваний». Часть описываемого вреда есть следствие влияния химически активных веществ, образующихся в качестве промежуточных продуктов в ходе нормального процесса дыхания – не молекулы кислорода, а недолго живущие структуры, содержащие по одному атому кислорода и известные под названием «свободные радикалы» – они способны учинить жуткий биохимический хаос. Чтобы понять, что такое старение, достаточно представить себе вред, наносимый биологическим клеткам подобной разновидностью окисления.

Я пишу эти строки в июне 2009 г., как раз в тот момент, когда пришло сообщение о смерти певца Майкла Джексона в возрасте 50 лет. Не та ли кислородная палатка, в которой, по некоторым сведениям, он спал, ускорила его жизненные процессы и привела в конечном итоге к гибели? Ведь именно подобных последствий воздействия кислорода боялся Пристли. Уже идут разговоры, что тело Джексона с помощью специальных смол сохранят в памятной всем позе «лунной прогулки», и оно будет выставлено там, где он планировал дать концерт после возвращения на сцену – на лондонской Арене О_2.

Богоматерь радия

Время от времени элементы, которые доводится видеть даже далеко не всем ученым, тем не менее выбираются за пределы лабораторий и добиваются широкой известности. Так случилось с плутонием после атомной бомбардировки японских городов. Но раньше других это произошло с радием. Химический элемент – весьма активный и к тому же еще радиоактивный металл – с которым не сталкивался ни один смертный, внезапно буквально ворвался в наш мир. За него ухватились как за чудесный талисман. Его именем называли географические места и товарные бренды. И вдруг спустя всего несколько десятилетий от него с такой же решительностью отказались.

Центральным персонажем в истории с радием – и одной из причин, по которой он превратился в такой феномен, – была Мария Кюри. Она родилась в 1867 г. недалеко от Варшавы, и ее имя было Мария Склодовская. После исключения из польского университета она перебралась в Париж, чтобы закончить образование. В Париже Мария почувствовала настоящую свободу, и особенно в Сорбонне, где она по собственной воле могла выбирать направление научного поиска без удушающего надзора, свойственного той польской гимназии, где она училась. Мария решила изучать и физику, и химию, что было довольно необычно. Со временем она получит Нобелевскую премию в обеих науках – достижение, которое после нее уже никто не сможет повторить. Мария собиралась вернуться в Польшу, чтобы пойти по стопам родителей и заняться преподаванием, но, готовясь к выпускным экзаменам, она встретила Пьера Кюри. Через год они поженились.

Следующее десятилетие их совместной жизни до гибели Пьера в возрасте 46 лет под колесами проезжавшей мимо повозки, прошли под знаком научного сотрудничества, отличавшегося редкой гармонией и эффективностью. Под влиянием Пьера, получив место в его лаборатории, Мария решила начать исследования спонтанного излучения энергии, напоминавшей рентгеновские лучи, – незадолго до того открытого явления, которое она назвала «радиоактивностью». Данное излучение имело место в образцах урановой руды, известной под названием «уранит». Главным инструментом Марии стал кварцевый прибор, который Пьер изобрел несколькими годами ранее; с его помощью можно было изучать способность некоторых кристаллов излучать электрический заряд в ответ на примененное к ним давление. Названное измерительное устройство могло регистрировать слабейшие электрические токи, связанные с процессами радиоактивного распада. Мария установила, что радиоактивность исходно присуща некоторым веществам и не является продуктом их взаимодействия с другими формами материи или энергии, как многие в то время полагали. В ходе своих исследований она пришла к выводу, что отдельные урановые руды более радиоактивны, чем другие, а некоторые – что производило крайне странное впечатление – даже более радиоактивны, чем чистый металлический уран. Это могло означать только одно – что руда содержит какой-то неизвестный, чрезвычайно радиоактивный материал.

Упомянутая информация привлекла внимание Пьера и, оставив свои собственные исследования, он вместе с Марией начал активно измельчать горсть имевшегося у них уранита, а затем растворять его с помощью различных химических веществ, чтобы в результате получить наиболее радиоактивные компоненты. Через два месяца ученые уже располагали неким продуктом, в 300 раз более радиоактивным, чем уран. Они сразу же обратили внимание, что частично радиоактивность в образце была связана с барием, а частично с висмутом. Через три недели супруги Кюри убедились, что новый элемент мимикрирует под химические свойства висмута, который по своей природе не радиоактивен. Кюри уже выбрали название для открытого ими элемента – полоний, в честь горячо любимой родины Марии. Как-то на вечере польских изгнанников в Париже Мария предстала в образе Полонии[28]. Тринадцатого июля 1898 г. Пьер записал в своем лабораторном дневнике сочетание букв «Ро». Однако их неспособность отделить элемент от висмута стала источником сильнейшего разочарования для обоих, особенно для Марии. Ей хотелось прикоснуться к полонию собственными руками.

Тем временем чета Кюри на новой партии уранита продолжала попытки выделить радиоактивный элемент, связанный с барием. И это им удалось как раз накануне Рождества. На сей раз они получили абсолютно однозначные доказательства существования еще одного нового элемента, даже еще более радиоактивного, чем полоний. Его они назвали радий. Соли бария и радия более растворимы, нежели соли висмута и полония. Разумно было попытаться изолировать радий путем многократного кипячения растворов солей и затем медленного охлаждения их с тем, чтобы чистый хлорид радия, который был чуть-чуть менее растворим, чем хлорид бария, кристаллизовался первым. Мария начала работу над этим историческим проектом в 1899 г. Она приобрела 10 тонн осадка уранита, уже гораздо более радиоактивного, чем исходная руда. В ходе обработки материала 20-килограммовыми партиями она превратила примитивный «ангар» своей лаборатории в настоящую фабрику с котлами, наполненными кипящей радиоактивной жидкостью на различных стадиях готовности. Работа была физически изнурительной, но Мария и Пьер были полны энтузиазма искателей. И вот к 1902 г. им наконец удалось получить убедительные свидетельства существования нового элемента – десятую часть грамма чистого хлорида радия.

Что переживает химик, открывая новый элемент? Чувство победы часто омрачает усталость от многолетнего труда, но у каждого открывателя бывают мгновения сильнейшего восторга. Открыв два новых элемента и получив две Нобелевские премии, супруги Кюри пережили больше таких мгновений, чем кто-либо из ученых. Конечно, они не принадлежали к числу тех, кто любит рекламную шумиху, которая неизбежно следует за подобным успехом. Участие в церемониях награждения не было для них главным приоритетом, в случае Марии это было вполне объяснимо: нобелевский комитет с явной неохотой присуждал ей премию. Первоначально, когда на присуждение премии был выдвинут Пьер совместно с Анри Беккерелем, ее, открывателя феномена радиации у урана, даже не включили в номинационный список. И шумиха, последовавшая за вручением премии, на самом деле только мешала ее работе.

Подозрение быстро перешло в уверенность: уранит что-то скрывает. Прошло совсем немного времени, и супруги поняли, что ведут поиск новых элементов, для которых они уже приготовили названия. В своих научных статьях супруги Кюри с изящной решительностью излагают свои права первооткрывателей: без ложной скромности они предлагают названия для элементов, но и без малейших признаков зависти готовы признать заслуги других. Мария в особенности гордилась «нашими новыми металлами», и ее очень угнетало осознание того, что она не может физически ощутить их. Супруги Кюри надеялись увидеть окрашенные соли, но обрадовались свету, который, вопреки их ожиданиям, исходил от неочищенного материала. Иногда, пообедав, они устремлялись в лабораторию, чтобы увидеть, как светятся образцы – зрелище, от которого их всегда охватывал «восторг и стремление к новым открытиям».

* * *

Как же так получилось, что радий – редкий, своеобразный и чрезвычайно непокорный химический элемент – привлек к себе внимание публики? Прежде всего, конечно, благодаря Нобелевской премии. Семь премий, присужденных в первые два года их существования, в области физики, химии и медицины особого интереса не вызвали. Однако ситуация изменилась кардинальным образом с присуждением премии женщине и супружеской паре, что сразу же дало СМИ материал для самых разнообразных фантазий романтического толка. Еще больше остроты всей этой ситуации добавили необычные характеристики радия: его голубоватое свечение и таинственная незримая радиоактивность. Марию Кюри готовы были причислить к лику святых под именем «Богоматерь радия». А у нее уже начали проявляться первые симптомы того, что позднее назовут лучевой болезнью.

Джордж Бернард Шоу оценивал восторг публики с точностью великого сатирика. Тем не менее он сделал слишком поспешный вывод, что за всей поднявшейся вокруг радия шумихой нет ничего по-настоящему существенного. Радий, писал он в предисловии к своей пьесе «Дилемма доктора», «пробудил наши суеверные чувства точно так же, как видения в Лурде пробудили суеверные чувства католиков». Так как радий, на способность которого повреждать кожные покровы обратили внимание практически сразу же, теперь, как выяснилось, обладал еще и способностью чудесного исцеления от рака. Названное открытие мгновенно породило целую отрасль промышленности и фольклора. К 1904 г. на берегу Марны неподалеку от Парижа возникла большая построенная из кирпича фабрика, где на основе технологий Марии Кюри производили соли радия. Затем возникли и многие другие подобные предприятия. Публике было жаль ограничивать пользу радия – победителя злокачественных опухолей, поэтому очень скоро он стал совершенно без разбору применяться как «лечебное средство» от заболеваний крови, костей и нервов.

Ученые спешно проводили эксперименты с новым элементом. Уильям Рамзай приобрел образец у лондонского торговца химическими препаратами и поспешил к себе в лабораторию, чтобы подтвердить его подлинность. Он положил небольшое количество образца на проволоку и поднес проволоку к огню. Красный цвет был свидетельством того, что это действительно чистый радий без примеси бария, от которого пламя позеленело бы, но радиоактивные пары, благодаря такому тесту попавшие в атмосферу лаборатории, сделали ее непригодной для проведения других экспериментов по радиоактивности.

Толпы людей съезжались в горные районы, где радий был в изобилии – в Рудные горы. Упомянутые горы в Богемии и получили свое название за то, что были главным поставщиком металлов в Европе. После падения Римской империи здешние рудники были заново открыты в 770 г. н. э. Карлом Великим, который привез сюда пленников из Саксонии, с давних времен славившейся своими рудокопами, чтобы они добывали в Рудных горах золото, серебро и свинец. Позже здесь также стали добывать уран и кобальт для производства цветного стекла и керамики.

Йохимшталь (ныне известный как Яхимов в Чешской Республике) стал центром туристического бума. В 1912 г. палас-отель «Радий», грандиозное причудливое строение в неоклассическом стиле, открыл свои двери для всех желающих пройти радиоактивное лечение. Здешние воды содержали небольшую концентрацию растворенного радия и даже слегка светились в результате превращения радия в газообразный радон. (У описываемой местности была и другая связь с химическими элементами: в XVI столетии именно здесь были отчеканены первые серебряные талеры, предшественники сегодняшнего доллара, называвшиеся тогда Йохимсталеры; и здесь же Агрикола создал свой шедевр по металлургии – «De Re Metallica»[29].)[30]

CC BY-SA 4.0 Автор Stanislav Dusík

Недавно палас-отель «Радий» снова открылся. В рекламе обещано лечение, основанное на «целительном эффекте богатых радоном вод». Если вы человек с достатком, то можете заказать себе специальный «номер мадам Кюри». Неподалеку расположен еще один курортный городок, который до сих пор носит название Радиумбад. Галереи с лечебной радоновой водой были распространены и в Соединенных Штатах, где места с названием Радий появились сразу в семи штатах. До сих пор существуют небольшие города, называющиеся Радиум-Спрингс в Джорджии, Вайоминге и Нью-Мексико.

Курорты всегда были местами обновления, в котором активное участие принимали химические элементы. Римляне приезжали в Бат на серные источники. Бад-Зудероде в горах Гарца в Германии – место лечения кальцием, Бакстон – магнием, а Мариенбад известен своими углекислыми водами. Другие известные воды насыщены либо кислородом, либо йодом. И конечно, вполне естественно, что названная традиция старалась не отставать от прогресса и что элементы, обнаруженные на рубеже ХХ века, радон и радий, тоже должны были получить свои курорты.

Тем, кто не мог по каким-то причинам получить радий прямо у места его добывания, элемент доставляли на дом. Радий демонстрировали на вечеринках. Многие играли в радиевую рулетку и посещали радиевые танцы. «Радиевые модели» позировали в светящихся костюмах. Радий популяризировали в карикатурах и прославляли как чудесную панацею от всех болезней. Его добавляли к самым разным продуктам и в особенности к тем, которые предположительно обладали целительными качествами. Само слово «радий» появилось на многих других продуктах как модный бренд. Повсюду продавали «радиевое масло», «радиевые сигары», «радиевое пиво», «радиевый шоколад», «радиевую зубную пасту» и даже «радиевые презервативы», «радиевые анальные свечи» и «радиевый контрацептивный гель».

Вскоре стало понятно, что радий действительно обладает волшебной способностью увеличивать продажи почти любого товара. Радиевым удобрением «Аврора» торговали с обещанием «согревать землю». Радий добавляли в пищу для цыплят – в надежде, что они будут сами собой если не готовиться, то уж по крайней мере высиживаться. Шерсть «орадиум» для младенцев «подвергалась физико-химической обработке с помощью удивительной силы – радиоактивности». «Всем известен поразительный эффект органической стимуляции клеточного возбуждения, вызываемого радием… Шерсть, обработанная таким образом, сочетает стандартные преимущества текстиля с бесспорной гигиенической ценностью. Для детских вещей, вашего собственного нижнего белья и свитеров используйте LAINE ORADIUM[31]».

Часто для придания еще большего авторитета подобным рекламным заявлениям использовалось имя Кюри – как правило, незаконно. К примеру, утверждалось, что тоник для волос «Кюри» способен восстанавливать волосы и их цвет. До определенной степени подобный коммерческий произвол был связан с тем, что Институт радия Кюри выдавал разрешение на свое имя некоторым продуктам, которые на самом деле содержали некий источник радиевого излучения. Это делалось из соображений научной добросовестности. Штамп du Laboratoire Curie de Paris гарантировал, что препарат содержит, к примеру, 5 millimicrogrammes de Radium élément pour 1 gramme de Créme[32]. Институт радия также получил право присваивать свой бренд покрытым хромом диспенсерам радиации для ванн. Названные emanateurs, или «источники», подавали газообразный радон от распадающегося радия по резиновой трубке в воду в ванне. Они также применялись для насыщения радиоактивным газом напитков. В настоящее время они пользуются большой популярностью у коллекционеров.

Аура всеисцеляющего эликсира особенно бросается в глаза в иллюстрированных детских книжках о приключениях, где радий становился главной целью поисков. Радий в них подавался как экзотическое вещество, которое доставлялось из дальних стран, а для его добычи нужно было приложить массу усилий и пройти через множество опасностей. На великолепной обложке одной из таких книг La Course du Radium (название, конечно же, следует перевести «В погоне за радием», а отнюдь не как «Курс лечения радием») изображены всадники в бурнусах, скачущие по пустыне в обреченной на неудачу попытке поймать нашего героя, ускользающего от них на биплане. Все это, конечно, была чистейшей воды фантазия. Для большинства практических целей единственными источниками подготовленного радия были два в высшей степени цивилизованных и интеллектуальных европейских города: Париж, где располагалась лаборатория Кюри, и Вена, где находился соперничающий с нею Институт исследования радия.

Однако уже к 30-м годам ХХ века накопилось достаточно доказательств того, что радий представляет серьезную опасность для здоровья. К примеру, произошел случай с «радиевыми девушками», наносившими радий на светящиеся часы. В 1925 г. одна из этих женщин подала в суд на своего работодателя, «Радиевую корпорацию США», за вред, причиненный здоровью. У нее и других девушек была привычка смачивать кисточку, с которой они работали, слюной. В результате по меньшей мере 15 сотрудниц умерли от острейшей анемии и распада тканей ротовой полости. Марии Кюри было хорошо известно о смерти нескольких французских инженеров, занимавшихся подготовкой лечебного радия, хотя в ее собственном институте на тот момент никто не пострадал. Она относила это на счет высокого уровня техники безопасности, отличавшего ее учреждение, который и в самом деле для тех лет был почти идеальным. Однако по прошествии определенного времени несколько коллег Кюри также стали жертвами лучевой болезни.

Несмотря на все более очевидную опасность, популярность радия как бренда не претерпела ни малейшего урона. Во французских аптеках можно было приобрести одеколон, пудру, мыло и губную помаду под маркой «То-Радия» «в соответствии с формулой доктора Альфреда Кюри» – либо самозванца, либо порождения воображением производителей, так как в семействе Кюри не было никого с таким именем. Относительно того, что косметика «То-Радия», преподносившаяся как «косметика, приготовленная на научной основе» и рекламировавшаяся некой Жаклин Донни, которая завоевала титул Мисс Франция в 1948 г. и Мисс Европа в 1949 г., содержала торий и радий, высказывались большие сомнения, так как в Институте Кюри в ходе проверки названной продукции не нашли ни того ни другого. По поводу многих иных продуктов не возникало даже сомнений относительно отсутствия в них всяких следов радия. Тем не менее продолжали продавать «радиевые лезвия» с претензией на «научную заточку». Реклама бренда parfum atomique[33] демонстрировала флакон с этикеткой Atome 58 с сиянием ауры. Авторам рекламы было невдомек, что элемент с атомным весом 58 – совершенно безобидный церий. От последних сохранявшихся брендов такого рода отказались в 1960-е гг. по мере нарастания общественных протестов против ядерного оружия и использования атомной энергии в принципе. Использование радия в настоящее время ограничено радиологическими клиниками.

* * *

Помещения, в котором супруги Кюри когда-то открыли полоний и радий и которое Мария позднее в своих воспоминаниях называла «дощатой лачугой с асфальтовым полом и стеклянной крышей, не способной даже толком защитить от дождя», более не существует. Наука редко с благоговением относится к местам, где были сделаны открытия, лишь к самим открытиям демонстрирует она почтение и – время от времени – к тем, кто их сделал. Чета Кюри воплощала крайности отношения, которые у ученых могут сформироваться к их собственным открытиям. Мария с пиететом относилась к тому, что для Пьера никогда не имело существенного значения: к научному приоритету, и все свои научные достижения воспринимала как личную собственность. Если бы лаборатория дожила до наших дней, она бы стала напоминанием о том, что для открытий совсем не обязательны хорошие условия и удобства, вполне достаточно нужного оборудования в нужное время, в данном случае уранита и точных кварцевых весов Пьера.

В 1914 г., через восемь лет после смерти Пьера, Мария Кюри наконец перебралась в более удобное помещение – Институт радия, состоявший из нескольких зданий. Через сад от него располагался Пастеровский Институт. Большие окна в лаборатории Марии открывались в садик между двумя зданиями, как бы символизируя близость химии и биологии между собой и их обеих к природе. Мария работала в этом здании до самой смерти в 1934 г., после чего директорское место в Институте занял Андре-Луи Дебьерн, открывший в ураните еще один элемент – актиний. Позднее у руля Института встали дочь Марии Ирен и ее муж Фредерик Жолио-Кюри. В 1958 г. здание было закрыто, так как оно настолько «пропиталось» радиацией, что работать в нем стало небезопасно.

Тем не менее в 1995 г. его вновь открыли, теперь уже как Музей Кюри. Я встретился с координатором музея Марите Амрани. Вот кого отличает приятный и совсем не характерный для парижан энтузиазм по отношению к своей работе! Перед тем как провести меня в комнаты, где работала Мария Кюри, она показывает мне образцы продуктов с брендом радия. Марите заверила меня, что помещение совершенно безопасно, но хаотическое состояние, в котором находятся в нем полки и стенды и древние пузырьки с химикатами, заставило меня в этом усомниться. Я осматриваю образец уранита, тусклый серый камень с едва заметными лиловатыми блестками, и задаюсь вопросом, а какое излучение сейчас от него исходит. На стене вывешена страничка из блокнота Марии Кюри, а рядом почерневшая радиограмма той же страницы свидетельствует о довольно сильном облучении. Рабочий халат Марии – черный в белый горошек – напоминание о парижском шике. В углу стоит коробка из красного дерева, где когда-то находился грамм радия, полученный Марией в качестве подарка от американских женщин, собравших 100 000 долларов, необходимые для его покупки. Внутри коробки – свинцовый цилиндр размером с сыр «Стилтон» с отверстием в центре, в котором и пребывал источник радиации. Я попытался, но так и не смог поднять его. «Он весит сорок три килограмма, – говорит Марите. – А сейчас вам пришлось бы использовать гораздо больше свинца».

Одно из главных достоинств Марии Кюри состояло в способности вдохновлять окружающих своим примером. «Она приглашала к себе в лабораторию многих женщин, – рассказывает Марите. – И, если у кого-то из них обнаруживались способности к научному поиску, она активно поощряла их». Дочь Марии Ирен, пожалуй, самый яркий пример. Она также получила Нобелевскую премию совместно с мужем в 1935 г. Еще один пример – Маргарита Перей, открывшая свой собственный новый элемент, франций, в 1939 г. Перей прошла весь путь от уборщицы, в обязанности которой входило мыть пробирки, до личной ассистентки Марии Кюри и наконец до настоящего ученого и члена Французской Академии. Открытие, сделанное ею в самый канун Второй мировой войны, не вызвало той шумихи, которая в свое время так раздражала Кюри. Для элемента, шедшего перед радием в периодической системе, Перей поначалу предложила название «катий» и символ Сm (из-за его способности к формированию весьма активных положительно заряженных ионов, или катионов, которая была ею предугадана), но к тому времени, когда название элемента было вынесено на официальное рассмотрение в 1947 г., открыли большое число других радиоактивных элементов благодаря исследованиям в рамках Манхэттенского проекта. У одного из этих элементов – кюрия – было больше прав на символ Сm. И Перей выбрала второй вариант названия – франций. В 1962 г. она стала первой женщиной, избранной во Французскую Академию, которая в свое время отвергла и Марию, и Ирен Кюри. Возможно, мадам Перей в конечном итоге помог правильный выбор названия.

* * *

По возвращении из Парижа, выйдя из поезда, я направился к родителям. Их лондонский дом я использую в качестве перевалочного пункта. Там мне захотелось стереть со своих черных туфель беловатую пыль, осевшую во время прогулок по парижским паркам, и я был поражен, обнаружив наряду с баночками мелтониевского крема коробку с черным кремом для кожаной обуви с надписью «радий», нанесенной крупными буквами, характерными для 1960-х гг.

Ночной свет Дистопии

С середины XIX века основное средство освещения улиц и городских зданий – газ. Его белесое свечение, сопровождавшееся тихим шипением, было с самого начала встречено с энтузиазмом, и после его ухода в прошлое о нем еще долго вспоминали с ностальгией. К тому времени, когда на стыке столетий электрический свет ламп накаливания начинал вступать в свои права, даже простое воспоминание о газовом свете способно было вызвать острый приступ ностальгии. В знаменитой немецкой песне времен Первой мировой войны, написанной в 1915 г., «Лили Марлен», поется о том, что Лили стоит под уличным фонарем (Laterne). К началу Второй мировой войны, когда песня переживала второй пик популярности, в английском переводе она так и называлась «Лили у фонаря», сочетая ностальгические ассоциации с ушедшей эпохой невинности и неизменно притягательным образом роковой женщины.

Описание городской жизни немыслимо без упоминаний о чудесах искусственного освещения. И тем не менее этот свет – не просто свет. Он испускает лучи, освещает, отбрасывает тени, как и любой другой свет, и таким образом создает некое настроение, к которому особенно чувствительны литераторы. Конечно, и при нем могут совершаться темные дела, но газовый свет сам по себе всегда воспринимался как невинное чудо. Неудивительно, ведь он был первой разновидностью городского освещения. Даже в художественных произведениях, полных теней, таких как роман Джозефа Конрада «Секретный агент», газовый свет выступает во вполне положительной роли. Конрад всеми силами стремится доказать, что этот свет совершенно нейтрален. В одном из эпизодов романа щеки отрицательной героини Винни Верлок в газовом свете «приобретают оранжевый оттенок». Однако упомянутый оранжевый оттенок отнюдь не результат особенностей освещения, а следствие сочетания краски стыда с желтушным цветом лица. Газовый свет обладает способностью демонстрировать вещи такими, как они есть.

Совсем иначе литература встретила современное новшество – освещения улиц натриевым светом. Лампы накаливания светят щедрым светом белого цвета, который, по сути, является сочетанием множества цветов и вызван прохождением электрического тока через металлическую нить накаливания. Натрий же, напротив, излучает свет с совершенно определенной длиной волны – 589 нанометров. Когда свет от разряда натрия касается какого-либо цветного предмета, мы видим только небольшую отраженную часть этого 589-нанометрового свечения и не видим никакого другого цвета. Притом упомянутый скучный монохромный свет весьма обманчив. Он все вокруг обволакивает специфическим никотиновым свечением так, что становится практически невозможным правильно различать цвета. Первые фонари с натриевым светом были установлены на улицах, прилегавших к заводам, производившим такие лампы: «Осрам» в Берлине и «Филипс» неподалеку от Маастрихта в Нидерландах. Участок магистральной дороги Пёрли-Уэй рядом с заводом компании «Филипс» в Кройдоне был избран в 1932 г. в качестве британского тестового полигона для ламп подобного рода. По мере того как после Второй мировой войны натриевое уличное освещение стало восприниматься как все более привычное, его грязноватый свет начал привлекать внимание литераторов, пытавшихся передать в своих произведениях зловещую атмосферу города. В романе Жана-Поля Сартра «Тошнота» альтер эго автора, молодого писателя Рокантена, терзает ощущение бессмысленности собственного существования – та самая тошнота, которая стала названием всего произведения. В одном эпизоде романа он переходит улицу, привлеченный «одиноким газовым фонарем, подобным маяку», стоящим на противоположном тротуаре, и с удивлением обнаруживает, что «Тошнота осталась там, в желтом свете». Поэт Джон Бетжман, восхищаясь столичной жизнью, одновременно с отвращением писал об освещавшей ее «желтой блевотине», изрыгаемой новыми бетонными «виселицами у вас над головой». Литератор следующего поколения Дж. М. Кутзее еще более заостряет этот образ в романе «Железный век», действие которого происходит в Южной Африке в эпоху апартеида. Повествование ведется от имени миссис Каррен, университетского профессора на пенсии, умирающей от рака. Она вместе со своей горничной оказывается в небольшом поселке, где они обнаруживают тело сына горничной, убитого полицейскими. Автомобиль едет по «лужам на ухабистой дороге… под болезненно-оранжевым светом уличных фонарей». Описываемый свет символизирует одновременно и рак, которым страдает героиня книги, и рак, который разрушает страну. Энтони Бёрджесс и Дж. Баллард также окутывают мир своих антиутопий натриевым светом. Натрий уже превратился в ходячее клише к тому времени, когда в «Книге Дейва» Уилла Селфа главный ее герой, лондонский таксист, высматривает своих потенциальных пассажиров среди тех, кто «сонно бродит под натриевым светом фонарей».

Джозеф О’Нил возрождает названный образ в романе «Незерлэнд». Главный герой книги пытается смириться с решением жены бросить его. Глядя с балкона гостиничного номера в районе Челси в Нью-Йорке, он с горечью вспоминает метафору возможного солнечного восхода из «Сумерек богов».

… Несколько перекрестков светились, словно на каждом из них занимался рассвет. Свет фар, грубое свечение безлюдных офисных зданий, яркий блеск витрин, оранжевое гало уличных фонарей – мешанина огней сливалась в сияющий фон, который серебристым облаком висел над Мидтауном и невольно наводил меня на безумные размышления о том, что на Нью-Йорк опускаются последние сумерки.

Трилогия «Три Калифорнии» писателя-фантаста Кима Стэнли Робинсона, созданная в эпоху Рейгана, предлагает различные сценарии золотого века. Во втором романе упомянутой серии, «Золотое побережье», описывается, по-видимому, самый вероятный сценарий будущего из всех трех, не включающий ни ядерную войну, ни экологическую катастрофу. В нем Робинсон много импровизирует на тему света Лос-Анджелеса и его химического происхождения.

Огромная решетка света.

Вольфрам, неон, натрий, ртуть, ксенон, галогены.

Внизу квадратная сетка натриевых уличных фонарей, светящих оранжевым светом.

Сияет все, способное сиять.

Ртутные лампы: голубые кристаллы над автострадами, домами, автостоянками.

Режущий глаза ксенон, сверкающий на магазинах, стадионе, Диснейленде.

Огромные галогенные пальцы прожекторов, шарящие в ночном небе аэропорта.

Красные всплески «скорой помощи».

Неизбывное повторение: красный-зеленый-желтый, красный-зеленый-желтый.

Задние огни и передние огни, красные и белые кровяные шарики, проталкиваемые сквозь лейкемическое тело света.

В твоем мозгу красный стоп-сигнал.

Миллиард огней. (Десять миллионов людей.) Сколько киловатт в час?

Решетка, уложенная на решетку, от гор и до моря.

Да, округ Ориндж.

Сейчас натрий на всех континентах становится причиной специфического цвета ночных городов. Неуютно бледный свет воспринимается нами как неотъемлемое свойство жизни мегаполисов. Даже производители натриевых ламп и городские власти, ответственные за освещение, вынуждены признать, что их свет совсем не эстетичен. Тем не менее благодаря низкой энергоемкости замены ему пока нет. Попыткам перейти на более приятный для глаз свет, основанный на смешении паров иных химических веществ, помешала череда нефтяных кризисов, и в результате мы продолжаем вести нашу ночную жизнь при уже ставшем привычным для нас натриевом освещении.

И раздражает нас вовсе не цвет с длиной волны в 589 нанометров. При других обстоятельствах он даже способен поднимать настроение, как, например, при взгляде на специфическую окраску пламени от древесины, прибитой волнами к берегу, причиной которой служат морские соли. Нам неприятен его вездесущий характер. Признаться, я разделяю всеобщую неприязнь к этому искусственному освещению, хотя у меня сохранились приятные воспоминания о той единственной натриевой лампочке, что светила в детстве с противоположной стороны улицы в окно моей спальни. Я вспоминаю, как она мерцала свежим розовым цветом (благодаря добавлению неона для активации натрия при низком напряжении), резко вспыхивая сырыми осенними вечерами, и, перед тем как разгореться в полную силу, она проходила через красную и оранжевую стадии. В общем, благодаря ей мне не нужен был ночник. И в те времена я не читал антиутопий.

К открытию натрия химиков привело отнюдь не его характерное свечение, как было в случае со многими другими элементами, обнаруженными позже. В 1801 г. Гемфри Дэви переехал из Бристоля в Лондон, чтобы занять пост директора лаборатории в только что основанном Королевском институте. Он взял с собой вольтовы столбы – примитивные батареи, с помощью которых незадолго до того стал проводить эксперименты, основываясь на предчувствии, что производимое ими электричество может стать ключом к открытию «истинных элементов», входящих в состав веществ.

В Королевском институте Дэви изготовил более мощные вольтовы столбы, перекладывая десятки квадратных медных пластин цинковыми. Кульминацией его первых экспериментов стало создание нового аппарата, который он представил в своей лекции перед Королевским Обществом в ноябре 1806 г. Аппарат оказался столь многообещающим, что благодаря ему Дэви сразу же приобрел мировую известность и награду от Наполеона. Завершив с помощью данного метода исследование процессов электролиза в пресной воде и в различных растворах, Дэви обратился к расплавленным солям. В октябре следующего года он погрузил электрод из платиновой проволоки в расплавленный поташ, практически сразу же разложил вещество на составные элементы и получил новый чрезвычайно химически активный металл. По воспоминаниям кузена Дэви Эдмунда, который помогал ему в качестве ассистента, Дэви «по окончании эксперимента носился по комнате в радостном танце». Через несколько дней ученый повторил эксперимент с каустической содой, гидроксидом натрия, вместо поташа, и результат был такой же – был получен еще один новый металл.

В ноябре Дэви выступил в Королевском Обществе с лекцией, успех которой превзошел успех прошлогодней. Ученый рассказал о том, как «проволока с отрицательным зарядом ярко засветилась, а в месте контакта поднялся столб пламени, который, как представляется, был следствием выделения некого горючего вещества». Металл, выделенный из поташа, был жидкий и напоминал ртуть, тот же, что был получен из соды, был серебристого цвета и твердый. Оба отличались опасной реактивностью: «Шарики часто загорались в момент возникновения, а иногда взрывались, разделяясь на шарики меньшего размера, каковые разлетались по воздуху с большой скоростью и в полете горели, что производило яркий эффект непрерывного потока огня». Дэви сообщил, что новые элементы он назвал «потассий» и «содий»[34]. Но металлы ли они? Оба новооткрытых вещества были чрезвычайно легкими, и если бы не взрывались при соприкосновении с водой, то легко бы плавали на ее поверхности. Дэви обнаружил, что они плавают даже на керосине – минеральном масле, намного менее плотном, чем вода. Тем не менее он пришел к выводу, что исключительная легкость обоих элементов не должна считаться приоритетной по отношению к их другим характеристикам, таким как высокая электропроводимость – неоспоримым свидетельством того, что они относятся к металлам. С помощью своего уникального электролитического аппарата Дэви открыл два наиболее химически активных металла из известных науке.

Многие химики подозревали, что в других минеральных веществах также содержатся новые металлы, весьма химически активные, и для их выделения необходимо попросту отыскать достаточно мощный способ воздействия. Одним из таких минеральных веществ была известь, которую Лавуазье включил в список многообещающих «простых веществ». Другим была магнезия, которая, как доказал Джозеф Блэк из Эдинбурга, была химическим аналогом извести и таким образом, скорее всего, содержала подобный металл. Стронциан и окись бария получил ученик Блэка Чарльз Хоуп, который расценил их окрашенное пламя (красное и зеленое соответственно) как свидетельство присутствия новых элементов. Дэви продолжал подвергать все эти так называемые щелочные земли по очереди электролитическому воздействию, на сей раз используя электрод из жидкой ртути, чтобы «захватить» металлы, выделенные в амальгаме, до того как они сгорят. В течение 1808 г. Дэви удалось таким способом выделить один за другим кальций, магний, стронций и барий.

Таланты Дэви не исчерпывались химией. Он обладал несомненным даром романтического поэта. Роберт Саути включил некоторые стихотворения Дэви в свою «Годичную антологию», с восхищением назвав Дэви «молодым химиком, молодым для всего». Дэви вовсе не считал, что его занятия наукой могут помешать занятиям поэзией, он органично сочетал изучение природы с любовью к прекрасному и возвышенному. Первая строфа стихотворения, которое он написал в это время, включает образы горючих металлов, таким впечатляющим способом получаемых из непокорных минералов:

Дух пламени на землю изливает

Поток огня от щедрой к нам Природы;

Прозрачную росу в цветок прекрасный превращает.

Бездушный прах вновь к жизни воскрешает.

Два других представителя химически весьма активной группы элементов, известных как щелочные металлы, в отличие от открытых Дэви натрия и калия, были обнаружены с помощью спектроскопической идентификации цветов их солей. В 1859 г. Роберт Бунзен и Густав Кирхгофф в Гейдельберге изготовили спектроскоп – разновидность сложной призмы, которая позволила ученым устанавливать присутствие тех или иных элементов с помощью выделения характерных цветов, возникающих в ходе горения, и представления их в виде особых последовательных линий, примерно как в штрих-коде. С помощью своего изобретения Бунзен и Кирхгофф систематически изучали химические вещества, растворенные в минеральной воде, в надежде отыскать среди них еще неизвестные элементы. Удалив химическим способом явные соли натрия и кальция и менее явные соли стронция и магния, ученые получали раствор более редких солей, из которого затем испаряли всю воду. Поместив плотный осадок данного раствора в пламя, Бунзен и Кирхгофф обнаружили новый, голубой, цвет, который свидетельствовал о присутствии какого-то неизвестного элемента. Они назвали его цезием от латинского слова caesius, означавшего цвет неба. Несколько месяцев спустя они проделали ту же процедуру с минеральным образцом, присланным из Саксонии, и увидели темно-красные линии еще одного нового элемента – рубидия.

Пятый щелочной металл, литий, был обнаружен за несколько лет до того более традиционными методами (и названный потому не в честь цвета своего пламени, а в честь земли, почвы – «лифос/литос» по-гречески – в которой он был найден). Благодаря спектроскопии ученые пришли к заключению, что эти металлы распространены повсеместно. Однажды утром Бунзен удивил своего коллегу восклицанием: «Представляешь, где я обнаружил литий? В табачном пепле!» До того времени считалось, что названный элемент относится к числу редких.

Элементы цезий, рубидий и литий, конечно, не назовешь повсеместно встречающимися, однако и редкими их назвать нельзя, просто их всегда оттесняла на задний план вездесущность натрия. Натрий – самый распространенный щелочной металл на земле, количественно он намного превосходит все остальные, и его ярко-желтый свет легко затмевает другие цвета в пламени. Когда астрономы жалуются на световое загрязнение, они часто имеют в виду именно натриевые уличные фонари. Эдвин Хаббл сбежал от слепящего света «Оранжевого округа» в высокогорную обсерваторию к северу от Пасадены, где ему удалось обнаружить особый характер движения галактик, что в дальнейшем привело к открытию факта расширения вселенной. Тем не менее отнюдь не натрий как-то раз стал причиной замешательства Хаббла. Калий при горении дает пламя розовато-лилового цвета, которое можно видеть при взрыве пороха или при зажигании спички. Однажды ночью Хаббл в ходе исследования галактик через самый мощный на тот момент телескоп с удивлением обнаружил появление спектра калия. Вскоре он понял, что что-то здесь не так. Через какое-то время выяснилось, что оборудование обсерватории зарегистрировало наличие калия в пламени спички, которую астроном зажигал, закуривая трубку.

* * *

Производители фейерверков и петард, в отличие от изготовителей красок или полуфабрикатов, не обязаны сообщать о химическом составе своей продукции. Однако людям с некоторыми познаниями в химии информация на упаковках многое говорит об их составе. Дешевенькая коробочка, предназначенная для празднования Дня Гая Фокса 5 ноября, на не совсем правильном английском обещала «серебряный блеск», «золотые слитки» и «фонтан из зеленых брильянтов». Наверное, там содержатся магний, медь и натрий, решил я. Но ваши догадки будут окончательно подтверждены (или опровергнуты), только когда небеса озарятся цветами спектра соответствующих элементов.

Различные оттенки желтого и оранжевого цветов создаются с помощью солей натрия, угольной пыли и порошкового железа. Для получения зеленого цвета традиционно используют соли меди, такие как ярь-медянка, например. Пиротехники стремились воспроизвести весь цветовой спектр задолго до того, как им стали доступны другие, более редкие элементы, способные удовлетворить их запросы. Китайцы в качестве фильтров использовали ленты цветной бумаги, которые окрашивали пороховой взрыв. Уже в середине XVIII столетия реклама фейерверков утверждала, что они способны воспроизводить все цвета радуги. Однако, по правде говоря, цвета выглядят ярче в описаниях, чем в реальном фейерверке. Преобладающими тонами всегда были и остаются золотой и серебряный, получаемые благодаря различным смесям порошкового железа и сульфида сурьмы, которые дают оранжевые и белые искры соответственно.

В 1749 г. король Георг II посетил одно из самых значительных представлений с фейерверками того времени в Грин-Парке; так отмечали подписание Второго Аахенского мира. Гендель написал «большую увертюру для военных инструментов», произведение, которое в настоящее время известно под названием «Музыка для королевского фейерверка». Тем не менее Гораций Уолпол с разочарованием заявил, что зрелище было «жалким и плохо организованным; смены цветов и форм у фейерверка практически не было… и вспыхивал он настолько медленно, что мы никак не могли дождаться его окончания». Но, даже если бы все прошло без особых накладок, кроме белого и желтого цветов, присутствующих в любом ярком пламени, зрители увидели бы еще только зеленый цвет меди.

Чарльз Диккенс в 1836 г. в «Очерках Боза» с восторгом описывал представление с «красными, голубыми и пестрыми огнями», а в «Пенденнисе» (1848) Уильяма Теккерея мы встречаем девушку по имени Фанни Болтон, пребывающую в восхищении от фейерверков «лазурного, изумрудного и ярко-красного цветов!». В обоих описаниях имеется в виду такая яркость цветов, которая в те времена была абсолютно недостижима и которая остается еще одним свидетельством буйной фантазии любителей фейерверков. Даже когда стало возможным использовать соли стронция и бария, красные и зеленые цвета, получаемые с их помощью, часто бывали недостаточно яркими из-за наличия примесей.

Первоначально фейерверки были довольно абстрактными зрелищами, но в викторианскую эпоху возникла мода на изображение с их помощью картин. Особенной популярностью пользовались шовинистические представления с воспроизведением битв Крымской войны и индийских кампаний. Когда славных побед поубавилось, предпочтения изменились в сторону демонстрации ничем не замутненного пиротехнического искусства. Тем не менее любовь публики к фейерверкам резко пошла на спад после того, как благодаря газовому освещению появилась возможность в дни праздников украшать наиболее значимые здания особой иллюминацией.

* * *

В наши дни фейерверки демонстрируются по телевидению; европий и цинк на фосфорном экране воспроизводят жалкое подобие натрия и бария на ночном небе. Среди зарослей кустарника в кембриджширской глуши я, открыв калитку без какой-либо таблички, оказываюсь в обители преподобного Рона Ланкастера, управляющего директора «Кимблтон файерворкс», последнего изготовителя фейерверков в Британии. Ланкастер вырос в Хаддерсфилде, историческом центре британской пиротехнической индустрии, и стал устраивать там собственные фейерверки уже в годы Второй мировой войны. (В те времена вы могли без труда приобрести селитру и приготовить свой порох.) Он сделался викарием, а позднее капелланом в Кимболтонской школе, где преподавал своеобразную смесь богословия и химии. Летние каникулы предоставляли Ланкастеру большие возможности для организации фейерверков. В 1964 г. он построил лабораторию для продолжения пиротехнических экспериментов и в конце концов основал компанию.

Для человека, призванного нести людям радость и спасение, преподобный Ланкастер находится в слишком мрачном расположении духа. Он опасается, что его ремесло долго не протянет. И начинает воспроизводить длинный список: «Пропаганда здорового и безопасного образа жизни, супермаркет BOGOF, китайский импорт, бюрократия…». Один из энтузиастов экологического движения написал Ланкастеру, не стыдно ли ему загрязнять атмосферу кадмием и ртутью? «Я ответил ему – взгляните на наши крематории, ртутные наполнители и кардиостимуляторы».

Очевидно, у Ланкастера действительно масса проблем. Вследствие череды «идиотских» несчастных случаев и активной кампании со стороны потребителей оптовые продавцы пиротехники сталкиваются со все возрастающими ограничениями: самые громкие «хлопушки» уже запрещены, ракеты и петарды с хаотической траекторией и другие разновидности «креативной» пиротехники пытаются «усмирить» и сделать более «спокойными» и предсказуемыми. Однако основной причиной ужесточения законодательства стали не опасности пиротехники самой по себе, а ее антиобщественное использование. Больше всего Ланкастер сожалеет о побочных эффектах всего этого, к которым относится тенденция превратить фейерверки из развлечения на заднем дворе своего дома в крупные муниципальные мероприятия, что неизбежно приводит к тому, что «контролировать подобные зрелища начинают люди, ненавидящие фейерверки».

И День Гая Фокса 5 ноября не спасает. «Ужасный день!» По мнению Ланкастера, лучше бы наш ежегодный предлог для запуска фейерверков не выпадал на такой сырой месяц. И все-таки какое-то пораженческое упрямство заставляет нас из года в год участвовать в развлечении, не получая от него реального удовольствия. «Свойственный нам флегматический подход к нему погубил празднество. Поезжайте в Испанию, и вы увидите, как фейерверки могут стать неотъемлемой частью любой фиесты в любом населенном пункте». Я выбираю нескольких друзей в США, Израиле, России, Италии, Испании, посылаю им письма с вопросом о фейерверках… и в ответ получаю перечисление массы знаменательных дат, на которые используется пиротехника.

К счастью, настоящая страсть преподобного Ланкастера, вероятно, не в организации бизнеса, а в пиротехнических исследованиях. Я направляю нашу беседу к вопросу о цветах. Первая исследовательская удача посетила Ланкастера, когда ему предложили титановую стружку из одной авиамастерской. И хотя работать с ней довольно сложно – она очень твердая, что делает ее чувствительной к трению и оттого способной вызвать случайное возгорание, – он нашел способ безопасного ее использования в пиротехнике. Вспыхивая в фейерверках, титан дает красивые серебряные искры. Столетием раньше похожий эффект в фейерверках дало применение алюминия и магния, однако титан ярче и, самое главное, невосприимчив к влаге. В течение какого-то времени, в 1960-е гг., его белые искры вызывали всеобщий восторг.

Одной из главных целей Ланкастера было создание новых ярких цветов, средних между теми, что воспроизводятся с помощью хорошо известных химических солей. Одним из таких цветов должен был стать лимонно-зеленый (барий и медь дают скорее цвет морской волны). Из-за того что пиротехники имеют дело с ослепительно ярким светом, ремесло у них более тонкое, чем у художника, смешивающего краски. Они должны владеть основами химии, баллистики, оптики и психологии восприятия. В случае с получением лимонно-зеленого цвета невозможно просто соединить зеленый цвет от меди или бария и желтый от натрия, так как каждый цвет требует своей температуры пламени. Добавление магналия (сплава магния и алюминия) позволило Ланкастеру создать такие компонентные цвета, которые легче контролировать при более высокой температуре, но затем потребовалось добавить еще ряд веществ, чтобы усилить их яркость.

Создание добротного оранжевого цвета также отнюдь не сводится, скажем, к соединению красного цвета стронция и желтого натрия. Ланкастер обнаружил, что в связи с особенностями человеческого зрения для нужного эффекта необходимо добавить немного зеленого цвета. Момент озарения пришел к нему в местном кинотеатре, когда он наблюдал, как огни Wurlitzer переходили от красного тона к зеленому.

Сложнее всего оказалось получить синий цвет. Первым, кто стал систематически применять соли металлов для получения окрашенного пламени в наполеоновской Франции, был Клод-Франсуа Руджери. Окрашенное пламя использовалось в качестве военной сигнализации и во время общественных празднеств. В течение первой половины XIX века вышло несколько изданий «Основ пиротехники», где давались рецепты получения многих цветовых сочетаний, но синего цвета среди них не было. Ни один из широко распространенных металлов или их солей не дает сильного синего свечения. Синий цвет требует гораздо больше энергии по сравнению с тем ее количеством, которое в обычном случае излучается в виде света при перемещении электронов в возбужденных атомах. В поисках источника синего цвета в XIX веке перепробовали массу различных веществ, от слоновой кости до висмута и цинка, однако самое большее, чего смогли достичь, был холодный белый цвет, который выглядел голубоватым на фоне желтого освещения. «Лазурный» цвет, упоминаемый у Теккерея, конечно же, чистейшее преувеличение. Только позднее стало известно, что соли меди, которые обычно при горении дают зеленый цвет, в результате ряда химических модификаций могут дать синий. До введения новейших ограничений производители пиротехники иногда использовали в названных целях ядовитый и неустойчивый ацетоарсенит меди – пигмент, известный среди художников под названием «парижская зелень». Позднее было установлено, что тот же самый эффект можно получить и менее вредным способом – с помощью горения меди в присутствии хлора. Пиротехники для получения впечатления более насыщенных оттенков синего цвета запускают залп синего цвета вместе с каким-либо контрастным по отношению к нему цветом.

В конце концов начинаешь понимать, что в пиротехническом искусстве психология играет не меньшую роль, чем химия. Современные шоу такого рода собирают огромные толпы зрителей и нуждаются в большом количестве артиллерийских орудий. Профессионализм их организаторов вызывает восхищение. Каждый фейерверк с помощью электронного оборудования подстраивается под сопровождающую его музыку с такой точностью, какая, несомненно, вызвала бы восторг и зависть у Генделя. Однако даже это не вызывает у преподобного Ланкастера ни восторга, ни удивления.

Проблема в том, что представление происходит слишком быстро, так как его цель – совпасть с музыкой. Кроме того, то, что вы видите, или, точнее, то, что, по вашему мнению, вы видите, во многом зависит от вашей точки зрения и условий наблюдения.

Грандиозное и хорошо организованное зрелище может всех разочаровать по вине погоды или настроя публики. Шикарная пиротехническая экстраваганца с демонстрацией суперсовременных эффектов может быть испорчена тем, что вас не пустили на достаточно близкое расстояние. Зато, вспоминает Ланкастер, мы как-то с друзьями были на пляже в Олдебурге в конце летнего карнавала и держали выпивку, а над морем через определенные промежутки времени запускали ракеты – вот такое помнится гораздо дольше.

И когда подходит 5 ноября, сухое и ясное, я понимаю, что даже самый скромный пиротехнический набор может стать причиной незабываемого зрелища. Цвета, красный и зеленый, поразительно яркие. Появляющиеся время от времени вспышки белого ослепляют, из-за чего поток оранжевых искр от металлического наполнителя воспринимается как что-то коричневое и тусклое. С помощью химического или психологического фокуса-покуса содержимое одного пиротехнического набора произвело впечатление насыщенного цвета индиго, скорее даже впечатление отсутствия всяких цветов, нежели их присутствия, ощущение внезапной глубокой пустоты в небе. Обычный трюк с огненным колесом мой девятилетний сын воспринимает как настоящее солнечное затмение по мере того, как пылающий диск вначале набирает скорость, разгоняя пламя от центра к краю, что создает впечатление пылающей короны, затем вновь материализуется в виде светящегося диска, замедляет движение и наконец исчезает. Преподобный прав. Больше волшебства ощущаешь здесь, на грязной кромке поля, где на тебя в момент взлета ракеты сверху сыплется комковатая сажа и где туманный воздух насыщен запахом серы.

Коктейли в «Белом коне»

В романе Агаты Кристи «Вилла „Белый конь“» выясняется, что виной описанной в ней последовательности из нескольких смертей был химический элемент таллий. С какой стати писательнице пришло в голову использовать в своем сочинении столь экзотическое средство, когда в ее распоряжении был весь арсенал ядов, известных человеку? И вообще, откуда она о нем узнала?

Таллий начал вызывать споры с момента своего первого появления на публике на Всемирной выставке, проводившейся в 1862 г. в Южном Кенсингтоне, где он стал яблоком раздора в ходе острой научной дискуссии. Вдохновленный открытием цезия, сделанным Бунзеном и Кирхгоффом, молодой химик по имени Уильям Крукс из Королевского Химического колледжа приобрел собственный спектроскоп – один из очень немногих в тогдашней Британии – и с 1861 г. приступил к экспериментам. Изучая привезенный с гор Гарца некий минерал, из которого он надеялся получить теллурий, Крукс обратил внимание на незнакомую линию в зеленой части спектра и написал одному из своих сотрудников:

Вы когда-нибудь замечали одну ярко-зеленую линию, находящуюся практически на таком же расстоянии от Na (натрий, желтый) с одной стороны, на каком находится Li (литий, красный) – с другой? Если нет, значит, я открыл новый элемент.

Он и в самом деле открыл новый элемент и назвал его таллий от греческого слова, означавшего побеги на молодом растении, так как открытие было сделано весной. (Если бы таллий не был настолько редок и ядовит, он вполне бы мог подойти Рону Ланкастеру для получения лимонно-зеленого цвета.) Крукс начал собирать образцы элемента, чтобы представить его на приближавшейся выставке в надежде, что он поможет ему на выборах в Королевское Общество.

Тем временем Клод-Огюст Лами, профессор естественных наук в Лилльском университете во Франции, также получил таллий, выделив его из осадка в свинцовых камерах на предприятии, производившем серную кислоту. В июне 1862 г. он прибыл в Лондон с 14-граммовым слитком нового металла, заявив при этом, что образец черного порошка, продемонстрированный Круксом, – не более, чем какой-то сульфид с примесями. Крукс был крайне раздражен, когда француз получил премию выставки. Благодаря друзьям англичанина в научной прессе развернулась бурная полемика, они объявили его первым британским открывателем химических элементов после Гемфри Дэви. Организаторы выставки принесли свои извинения Круксу, и через год его мечта сбылась – он был избран в Королевское Общество.

В триллере Агаты Кристи подозрительные события происходят вокруг старого постоялого двора под названием «Белый конь», где обитают три «ведьмы», явно нацеленные на организацию жестоких преступлений. Вскоре читатель получает и список уже совершенных убийств. Те, кто пал жертвой злодейских козней, умирали от заболеваний со столь разнообразными симптомами, что их смерти сочли вызванной различными естественными причинами. Тем не менее первые подозрения у героя повести Марка Истербрука возникают, когда он узнает, что у одной из жертв выпадали волосы. «Одно время таллий применялся для депиляции, в особенности у детей, страдавших стригущим лишаем. Затем выяснилось, что он очень ядовит, – поясняет Истербрук. – В настоящее время, я полагаю, им травят крыс». Вскоре становится ясно, что сборище ведьм – всего лишь прикрытие и что «ведьмы» вовсе никого не убивали, а преступления совершены свидетелем, который первым и «уличил» их. Названный свидетель попросту заменял различные предметы в домах своих жертв на такие же, но отравленные таллием.

Совершенно очевидно, что писательница выбрала таллий, чтобы растянуть путь к раскрытию тайны. Именно разнообразие симптомов у жертв вводит читателей и остальных героев книги в заблуждение на протяжении 300 страниц. Но откуда Кристи стало известно о таллии? Она отвечает на этот вопрос устами Истербрука, которого кто-то из персонажей романа спрашивает:

– А что навело вас на мысль о таллии?

– Я читал однажды статью о таллиевом отравлении, – говорит он. – Массовые отравления рабочих на каком-то заводе, люди умирали один за другим. И врачи устанавливали, помню, самые разные причины. Среди них были, если мне не изменяет память…

И Истербрук начинает перечислять 12 различных диагнозов, выдвигавшихся в качестве причин смерти, и пять основных симптомов (по-видимому, чтобы показать нам, что Кристи хорошо владеет соответствующим материалом).

«Белый конь» способствовал «популяризации» таллия и наверняка стал одной из причин того, что первоначальной версией гибели бывшего русского шпиона Александра Литвиненко, убитого в Лондоне в 2006 г., было отравление таллием. (Истинной причиной смерти оказался еще более экзотичный элемент – радиоактивный полоний, хотя не исключено, что КГБ использовало таллий при отравлении в 1957 г. другого диссидента, Николая Хохлова.)

В ряде случаев знание о симптомах отравления таллием, широко разрекламированных триллером А. Кристи, помогло расстроить планы настоящих преступников. В противовес широко распространенному мнению, что детективные романы часто становятся учебником для потенциальных убийц, в справочнике, посвященном творчеству А. Кристи, приведено три случая, когда, по заверениям авторов, «симптомы отравления таллием… были обнаружены, и человеческие жизни спасены благодаря тому, что оказавшиеся рядом люди незадолго до того прочли „Белого коня“».

В одном из упомянутых случаев жительница Южной Америки в письме автору сообщала, что нашла соответствующие симптомы у мужчины, которого пыталась медленно отравить его же собственная жена. Год или два спустя 19-месячную девочку-катарку доставили в госпиталь Хаммерсмит в Лондоне в крайне тяжелом состоянии, практически умирающую от какого-то таинственного заболевания. Врачи пребывали в растерянности, но сестра, читавшая «Белого коня», предложила лечить ребенка от отравления таллием. Девочка проглотила таллий, который ее родители использовали в качестве инсектицида.

Третий и самый масштабный случай имел место на фабрике «Хэдлэнд» в Бовингдоне в 1971 г. Около 70 человек заболели из-за того, что тогда назвали «бовингдонским микробом», и двое из них умерли. Рабочие заподозрили заражение чем-то их рабочих мест, но проверка, проведенная на предприятии, ничего не выявила. Во время общего собрания врач компании решительно исключил загрязнение тяжелыми металлами, однако его прервал один из рабочих по имени Грэхем Янг: «А вы не думаете, что симптомы очень напоминают отравление таллием?» Эксперт, приглашенный из Скотленд-ярда, вспомнил симптомы, описанные в «Белом коне». В ходе обыска в квартире Янга полиция обнаружила большое количество таллия, и через какое-то время его признали виновным в убийстве. Во время суда выяснилось, что незадолго до того Янга выписали из психиатрической больницы особого типа в Бродмуре, куда его поместили девятью годами ранее за попытку отравить всех членов семьи, включая кота.

Авторы цитируемого справочника никак не комментируют возможность того, что убийцы также могли прочитать «Белого коня» и применить прочитанное в своей преступной практике, хотя сама А. Кристи сделала все возможное, убеждая общественность, что подобное маловероятно. Сама же общественность в огромном своем большинстве пребывает в счастливом неведении относительно последствий отравления таллием. Как же иначе можно объяснить решение парфюмера Жака Эварда начать выпуск мужских духов под названием «Таллий» – продукта, с названием которого ассоциируются такие печальные для любого мужчины явления, как выпадение волос и импотенция?

Свет солнца

Поиск новых элементов всегда шел на переднем крае науки и потому часто приводил ко всякого рода крайностям либо сам был их результатом. Новые элементы обнаруживали как побочные продукты в ходе алхимических поисков золота и философского камня. Заявления о совершении открытий делались задолго до того, как заявлявшие получали надежные доказательства и достаточное количество чистого образца. А порой лишь на основании цвета пламени или появления непонятного осадка в ходе стандартного химического анализа. Гораздо чаще, чем можно предположить, эти открытия были обычными фантазиями, основанными на кратковременных и поверхностных наблюдениях и на тщеславии псевдоученых. Можно было бы составить параллельную периодическую таблицу из сотни элементов, которые уже получили свои названия, но существование которых так никогда и не было реально продемонстрировано. Однако история одного элемента может послужить основанием к тому, чтобы с большей осторожностью подходить к исследователям такого рода и не подвергать их с ходу огульному осуждению.

С тех пор как стало возможным с помощью спектроскопа обнаруживать новые элементы в пламени простой соли и табачного пепла, возникла большая вероятность, что кто-нибудь, воспользовавшись новым сверхэффективным инструментом химических исследований, попытается проанализировать свет солнца. В 1868 г. французский астроном Пьер Жансен отправился к Бенгальскому заливу, чтобы наблюдать полное солнечное затмение, в ходе которого земная наука получила первую возможность проанализировать атмосферу солнца. Жансен высадился на берег в Мадрасе; его встретил британский губернатор провинции и разрешил организовать станцию для наблюдений там, где ему представлялось наиболее удобным. Жансен выбрал хлопководческий городок Гунтур, находившийся в середине полосы затмения между морем и горами – в таком месте, где туман и пасмурная погода были довольно редким явлением. Однако в течение нескольких дней, предшествовавших затмению, лил дождь, и Жансен начал бояться, что тащил свое оборудование на такое огромное расстояние совершенно напрасно. И вот, по сообщениям самого астронома, 18 августа, «в день затмения солнце ярко сияло с момента восхода, хотя и было поначалу окружено туманом. Вскоре, однако, туман рассеялся, и, когда мы в наши телескопы увидели начало затмения, солнце уже сияло во всем своем ослепительном блеске». И далее, когда тьма облекла наблюдателей, Жансен отмечает: «Два спектра, состоящие из пяти или шести очень ярких линий, красной, желтой, зеленой, голубой и фиолетовой», появились из двух «мощных протуберанцев» в короне с обеих сторон светила в мгновение полного затмения. Человеческим глазом этот свет воспринимался не как обычный белый солнечный свет, а как «пламя огня в горне». Спектроскоп же выделял четкие отдельные цветовые линии, разделенные черными промежутками, благодаря чему не составляло особого труда сопоставить их со спектральными линиями известных элементов, подтвержденными в лабораторных исследованиях. Если красные и голубые линии соответствовали таким же линиям, видимым в обычном солнечном спектре и излучаемым возбужденными атомами водорода, то желтым линиям такого соответствия не находилось. Несмотря на определенное сходство с характерным желтым цветом натрия, полного соответствия не было. Жансен сделал вывод, что названная линия свидетельствует о наличии неизвестного элемента, однако он не осмелился дать ему название и, возможно, поступил глупо. Пару месяцев спустя британский астроном Норман Локьер, наблюдая солнце на осеннем кембриджском небе и сравнивая данные своих наблюдений с данными, полученными из газоразрядной трубки с водородом (основным солнечным газом), самостоятельно пришел к тем же выводам, что и Жансен. Полагая, что элемент присутствует только на солнце, Локьер назвал его гелий, от греческого слова «гелиос», означавшего «солнце».

Не имея надежных доказательств своего открытия, Жансен и Локьер на протяжении многих лет были объектом злобных насмешек со стороны непочтительных и часто завистливых коллег, у которых вошло в поговорку называть любую непонятную смесь веществ «гелием». Многие специалисты в спектроскопии сомневались в реальном существовании гелия. Даже Эдуард Франкленд, химик, ассистировавший Локьеру в его экспериментах, полагал, что более правдоподобным объяснением наличия желтой линии в спектре является какое-то пока неизвестное излучение водорода. Правота Локьера была окончательно подтверждена лишь в 1895 г., когда Уильям Рамзай прислал ему газоразрядную трубку, заполненную газообразным гелием, полученным в ходе радиоактивного распада урана: «… каким великолепным зрелищем было мощное желтое свечение в тот момент, когда по трубке проходил ток», – торжествовал Локьер.

Тем временем, еще до того как Рамзай пришел на помощь обоим ученым, другие астрономы стали наперебой сообщать об открытии «небесных» элементов, реальность существования которых невозможно было подтвердить никакими лабораторными тестами. В 1869 г. было объявлено об открытии корония, и лишь в 1939 г. выяснилось, что это обычное железо. За ним последовал небулий, который оказался возбужденной формой кислорода. Только создание Менделеевым периодической таблицы – и постепенное заполнение пустых ячеек в ней – положило конец подобным скоропалительным заявлениям. В анналах астрономии сохранилось много точно не идентифицированных спектральных линий, однако шанс, что какие-то из них свидетельствуют о наличии неизвестных элементов, в настоящее время равен нулю. Скорее всего, они вызваны какими-то не попавшими в каталоги формами возбуждения электронов в уже известных веществах.

* * *

Менее серьезные исследователи тем не менее со страстью набрасываются на ту ауру тайны, что окружает новооткрытые элементы или элементы, которые, как это можно сказать о гелии, были задержаны у самого порога открытия. Ведь для неспециалиста «закодированные» свидетельства спектрального анализа едва ли в большей степени достойны доверия, чем толкования какого-нибудь каббалиста. В эпоху торжества науки, когда людям пришлось поверить в реальное существование незримых рентгеновских лучей, которые способны «видеть» предметы насквозь, и в радиоактивность, которая, как по волшебству, способна превратить один элемент в другой, любое чудо можно воспринимать как вполне вероятное. И, если элементы начинали обнаруживать за пределами человеческого восприятия путем изучения просторов вселенной, тогда, возможно, стоит их поискать и где-нибудь поближе с помощью не менее «прогрессивных» экстрасенсорных методов?

Оккультизм представляет оборотную сторону медали в истории научных открытий – обнаружение элемента не учеными и специалистами в данных областях науки, а самопровозглашенными «великими» мистиками, основанное, как в случае с гелием, на «зримых доказательствах», полученных, правда, оккультными способами, владеть которыми могут лишь немногие избранные.

Подобным «открытием» Анни Безант и Чарльза Ледбитера стал оккультум. Безант была одним из лидеров теософского движения, ясновидящей, феминистской и ведущим представителем политического радикализма викторианской эпохи. Вместе с Ледбитером, в прошлом англиканским проповедником, она выпустила множество книг и среди них «Оккультную химию» – смесь из ее мистических представлений и тех сведений, которые она почерпнула в ходе изучения химии в качестве одной из первых студенток Лондонского университета.

В вышеназванном фолианте, впервые опубликованном в 1909 г. и затем выдержавшим еще несколько изданий, давалось исчерпывающее и точное описание облика отдельных атомов многих элементов так, как они являлись вначале Ледбитеру, а затем под его руководством и самой Безант; та видела их «третьим глазом» ясновидящей. К описаниям атомов прилагались иллюстрации, выполненные Чуруппумулладжем Джинараджадасой, юным сингальцем – спутником Ледбитера, который посещал химические сеансы вместе со своим белым котенком. Сам он атомов не видел, но сделал превосходные подробные их зарисовки, основываясь на описаниях, данных Ледбитером и Безант. Они загадочным образом напоминали морские организмы, спирогир и иглообразных, изображения которых в свое время сделал немецкий биолог Эрнст Геккель, чье грандиозное сочинение «Kunstformen der Natur»[35] было опубликовано незадолго до того.

Ледбитер и Безант начали свой эксцентричный атомный проект в 1895 г. Безант, памятуя об университетских годах, ставила наблюдение превыше всего и его результаты излагала с подчеркнуто бесстрастной объективностью. К своим изысканиям они приступили с изучения «молекулы золота», но обнаружили, что она «слишком сложна по структуре, чтобы ее можно было описать». Ледбитеру больше повезло с водородом, который, по словам оккультиста, обладал исчислимым количеством меньших атомов, «находящихся на определенной плоскости». Водород, простейший из всех элементов, по их описаниям, «состоит из шести небольших тел, содержащихся в структуре, по форме напоминающей яйцо. Структура вращается с огромной скоростью вокруг собственной оси, одновременно вибрируя, при этом находящиеся внутри тела совершают сходные движения». Весит она 18 ану, единица измерения, предложенная самими оккультистами, которые для ее названия воспользовались словом, означающим неделимую частицу материи в джайнистской метафизике. Ледбитер и Безант «исследовали» и другие элементы, более сложные, чем водород, но менее прихотливые, чем золото, и также «взвесили» их. Как выяснилось, азот и кислород весят 261 и 290 ану соответственно. Как бы ни относиться к подобного рода измерениям, соотношение между названными цифрами и относительными атомными весами обоих элементов, установленными более традиционными способами, поразительно.

В том же году – году, как мы помним, когда Рамзай подтвердил наличие на земле загадочного солнечного газа – они наблюдали атом, «настолько легкий и простой по своей структуре, что мы пришли к выводу, что это может быть гелий». Не имея возможности получить реальный образец гелия, они были вынуждены признать, что не смогли обосновать свое предположение. В 1907 г. Ледбитер и Безант наконец-таки получили небольшое количество газообразного гелия и подвергли его таинственному анализу «третьим глазом». Они с изумлением обнаружили, что «он совершенно отличался от наблюдавшегося нами объекта, поэтому мы назвали неизвестный объект „оккультум“ до того момента, пока официальная наука обнаружит его и даст ему название в соответствии с принятыми правилами».

Официальная наука так никогда его и не обнаружила. Оккультум последовал за коронием и небулием на свалку истории. Однако от Безант и Ледбитера трудно просто отмахнуться как от эксцентричных сумасбродов. Они пользовались советами серьезных ученых, проводили наблюдения и измерения, результаты своих наблюдений и измерений регистрировали с большой тщательностью, так, как это принято в официальной науке. Кроме того, хорошо известно, что многие ее представители, со своей стороны, отдавали дань подобным альтернативным подходам к миру. Уильям Крукс, открывший таллий, был членом Теософского общества и время от времени снабжал химиков-оккультистов образцами веществ и советами.

С другой стороны, исследования Безант и Ледбитера не соответствуют основному критерию, предъявляемому к любому научному исследованию, – повторяемости результатов. Недавно Майкл Макбрайд, химик из Йельского университета, вновь подверг статистическому анализу полученные ими данные. Он обнаружил, что соответствие их показателей для относительных атомных весов элементов тем, что приняты в науке, не просто очень точно, но слишком точно, чтобы быть правдивыми. Любой научный эксперимент, проведенный по правилам, дал бы гораздо больший разброс результатов. Тем не менее Макбрайд снял с Безант и Ледбитера обвинение в подлоге. Он полагает, что они стали жертвой коллективного заблуждения, из-за которого бессознательно подогнали «наблюдаемые» значения под принятые в науке.

Конечно же, никаких отдельных атомов они не видели, однако на фоне всех тех чудес, которые происходили в физике и химии в их эпоху, результаты, полученные Теософским обществом, могли выглядеть вполне научными. (Благодаря рентгеновским лучам, также открытым в 1895 г., со временем ученые смогли в самом деле «увидеть» атомы.) Претензии на достоверность заявлений Безант и Ледбитера подкреплялась научным стилем изложения и тем, что сами теософы настаивали на соблюдении всех требований, предъявляемых к научному эксперименту («крайне желательно, чтобы наши результаты проверили бы другие люди, обладающие такими же методами усиления физического зрения»), и их восхитительными иллюстрациями – иллюстрациями, которые напоминают странных морских существ, но также – что действительно чрезвычайно необычно – те модели орбит электронов вокруг атомного ядра, которые много позже были разработаны, чтобы облегчить понимание природы химических связей. История об «открытии» оккультума, несмотря на то что это, естественно, никогда не входило в планы его открывателей, могла бы восприниматься как сатира на риторику научного дискурса с его избытком технических терминов, излишне многословными толкованиями и скрупулезным моделированием того, что не может быть увидено человеческим глазом.

Порой придуманная Безант и Ледбитером система элементов, основанная на повторении определенных субатомных форм, представляется плодом больного воображения, как, например, в том случае, когда они писали: «Марганец не продемонстрировал нам ничего нового, так как состоит он из „литиевых шипов“ и „азотных шаров“».

Такой серьезный ученый, как Крукс, который был достаточно осторожен в своих похвалах в их адрес, тем не менее считал, что «их труд может быть полезен ученым, по крайней мере в том, что укажет им те элементы, которых пока еще не хватает в незавершенной периодической таблице». Как бы то ни было, их странные прозрения находят подтверждение в современной ядерной физике. Безант и Ледбитер полагали, что даже самый простой атом, атом водорода, состоит из множества субатомных частиц и что сами атомы и составляющие их элементарные частицы постоянно вращаются и вибрируют. Правильность этих догадок была продемонстрирована в физических исследованиях в течение нескольких следующих десятилетий, а вращение (спин) электрона было обнаружено в ходе изучения спектра гелия.

* * *

Неуловимость гелия начала раздражать Локьера. Неудовлетворенный подарком Рамзая, он попытался получить собственный образец элемента и в 1899 г. объявил о желании приобрести материал для получения гелия. В ответ на его запрос суперинтендант водолечебницы в Харрогейте прислал Локьеру немного соли со своего курорта. К тому времени уже было известно, что вода в подобных местах содержит не только сероводород и углекислый газ, но также небольшие количества инертных газов. Тщательно собрав газ, выделяемый солями, Локьер наконец мог сказать о себе, что он держит в руках тот элемент, который открыл 30 годами ранее.

Часть III. Ремесло

К Касситеридам

Финикийцы плавали во все концы света в поисках олова. Вероятно, первоначально они получали названный металл из копей на Крите и в Малой Азии, затем продвинулись на запад и стали привозить его из Этрурии в Италии и Таршиша в южной Испании, а позднее и далеко на восток, на Малайский полуостров, где олово в больших количествах выплавляют по сей день. Но самым легендарным источником металла для них были острова, известные под названием Касситериды.

Финикийцы в течение более тысячелетия, начиная примерно с 1500 г. до н. э., населяли земли, на которых в настоящее время располагаются Сирия и Ливан. Они прославились как торговцы и своими многочисленными технологическими усовершенствованиями, но оставили очень немного письменных памятников. Мифом о Касситеридах мы в основном обязаны греческому историку Геродоту, а само это слово навеки запечатлено в названии руды, из которой получают металл, – касситерит. Сам Геродот был не уверен в реальном существовании упомянутых островов, однако в свою «Историю», написанную около 430 г. до н. э., он включил упоминание о них. Таким образом они попали в большую историю.

Что же до самых отдаленных стран Европы, именно на западе, то я не могу сообщить о них ничего определенного. Я-то ведь не верю в существование реки, называемой у варваров Эриданом, которая впадает в Северное море (оттуда, по рассказам, привозят янтарь). Я ничего не знаю также, существуют ли действительно острова Касситериды, откуда к нам привозят олово. Ведь само название «Эридан» оказывается эллинским, а не варварским, и придумано каким-нибудь поэтом. С другой стороны, несмотря на все мои старания, я не мог ни от одного очевидца узнать подробности об этом море на севере Европы. Впрочем, верно то, что олово и янтарь привозят из самых далеких стран.[36]

Однако на противоположной стороне Европы действительно есть море, и Касситериды должны были реально существовать, так как олово в самом деле завозилось в Средиземноморье откуда-то с запада. Торговля велась через финикийский город-государство Карфаген. Но откуда именно с запада? Пресловутые Касситериды могли намеренно окутать аурой таинственности. Плиний Старший в своей «Естественной истории» пишет, что металл привозили из «Лузитании» и «Галлеции», а также «с островов Атлантического моря в барках, крытых шкурами», греческий же географ Страбон, писавший через 400 лет после Геродота, полагал, что финикийцы намеренно вводили в заблуждение своих врагов относительно местоположения источников ценного сырья. Тем не менее он высказывает предположение, что названные острова располагались неподалеку от иберийского побережья «к северу от порта артабрийцев». Но таких островов в упомянутом месте нет. Позднее историки называли среди претендентов на роль загадочных Касситерид северо-западную оконечность самой Испании, Британию или же острова в устье Луары и Шаранты в Бискайском заливе. Однако во всех перечисленных местностях олова нет. С другой стороны, как не без сарказма замечают авторы современных текстов по металлургии: «Многие ли историки нашего времени способны в точности сообщить, где мы добываем олово?»

Правда, в Атлантике есть место, богатое оловом, – Корнуолл, но это – полуостров, а не остров. Возможно, мы слишком буквально пытаемся интерпретировать сообщения древних мореплавателей. Для тогдашних средиземноморских писцов было непосильной задачей точно определить форму того или иного куска суши по описаниям моряков, вернувшихся из плавания в бескрайний океан, простирающийся за Геркулесовыми столпами. Гораздо проще взять и придумать остров. И такая выдумка к тому же будет выглядеть более достоверно, так как вряд ли кто-то поверит, что речь идет всего лишь об оконечности всем хорошо известной Британии.

Олово в Корнуолле добывали по меньшей мере со II тысячелетия до н. э., собирая его в руслах рек или выплавляя непосредственно из породы путем разведения костров. И подобная практика добычи металла закрепилась задолго до того, как об этих местах прослышали финикийцы. Тем не менее представление о том, что Касситериды, также именуемые «Оловянными островами», были именно островами «числом десять», как утверждает Страбон, а не частью материка, не так-то легко отбросить. От предположения, которое сразу же приходит в голову, что в древних сообщениях говорится об островах Силли, наверное, нужно отказаться, так как на них очень мало олова. Я задал вопрос Ричарду Херрингтону из Музея естественной истории в Лондоне обо всех имеющихся на сегодняшний день теориях. Он склоняется к тому, что олово действительно привозили из Корнуолла, а острова Силли выступали в качестве удобного торгового центра. Здесь речные суда – «барки, крытые шкурами» Плиния – встречались с крупными судами финикийских купцов, которые, плывя на север мимо мыса Финистерре («Артабрия»), могли считать, что острова Силли находятся у берегов Испании. Подобная гипотеза, по крайней мере, способна примирить описания историков с фактами минералогии. С данной точки зрения финикийцы могли вообще не доплывать до самой Британии.

Есть еще один аспект тайны Касситеридов – их название. Общепринятая точка зрения исходит из того, что они названы в честь руды, которую там находили. Но ряд авторов полагают, что в данном случае следствие и причина поменялись местами – что руда получила свое название от имени неких островов. Точно так же как, по мнению многих, латинское слово cuprum, «медь», произошло от названия острова Кипр, являвшегося основным источником названного элемента в Средиземноморье. Однако подобная же точка зрения относительно олова представляется маловероятной, так как санскритское слово, означающее олово, «кастира», указывает на индоевропейское происхождение, связанное с азиатскими источниками металла. Как бы то ни было, этот древний индоевропейский корень только подкрепляет претензии Корнуолла на статус одного из древнейших источников олова.

* * *

У меня есть современная карта, на которой Корнуолл хоть и не называется Касситеридами, но изображен как земля, славящаяся оловом. Я веду речь о металлогенической карте Британских островов. По ней можно понять, где скрываются основные богатства страны. Территория Британии окрашена в различные пастельные тона, обозначающие основные геологические периоды, а над ними рассыпано множество разнообразных разноцветных значков. Но распределены они явно неравномерно. Страна как бы резко делится на две части: мягкий мезозой на юге и востоке и кельтские районы на севере и западе, где геологические пласты уходят гораздо дальше во времени, через каменноугольный период в кембрийский и еще дальше. Цветные значки концентрируются в основном в этих последних регионах, отмечая присутствие таких элементов, как стронций в Стронциане в Аргайле, золото в Уэльсе и многих других. Условные обозначения на карте представлены таким образом, чтобы передать объем залежей и направление подземных пластов. Корнуолл усеян оранжевыми прямоугольниками, которые знаменуют присутствие олова, вольфрама, меди, молибдена и мышьяка. Самые крупные прямоугольники находятся на самом краю полуострова (а на островах Силли, кстати, нет ни одного). Так или иначе, я принял решение самому совершить странствие на Касситериды.

Приехав в Корнуолл, я сразу же понял, что оказался на земле с очень интересной геологией. Повсюду вокруг карьеры, каменоломни, шахты, белые шрамы на склонах холмов, свидетельствующие о добыче каолина, островерхие горы шлака, терриконы, трубы. Самые древние и наиболее живописные оловянные шахты – на скалистом северном побережье полуострова Лендс-Энд. Названная область в настоящее время внесена в список мирового наследия ЮНЕСКО вместе с островом Пасхи и пирамидами. Как ни странно, в здешних разрушенных каменных зданиях есть что-то, что напоминает сооружения древних – мрачная геометрия их конических каменных труб и громоздких вертикалей шахтных строений.

Здешний неровный рельеф усеян множеством подобных сооружений, но то, что возвышается над землей, – лишь их небольшая часть. Под землей, как я узнаю в музее шахты Дживор из сложной металлической модели размером с большую комнату, находится запутанная паутина туннелей, настоящий подземный город, построенный таким образом, чтобы следовать за оловянными жилами, куда бы они ни вели, порой прямо под море. В ходе экскурсии по Дживору я начинаю понимать, какова была судьба шахтера, добывавшего олово. На поверхности расположены навесы в тех местах, где руду разбивали и сортировали, громадные наклонные помещения с подвижными ромбовидными столами, где тяжелую породу отделяли от более легкой, и жуткое место в духе Пиранези, называемое обжиговая печь, где выжигался мышьяк. Наконец нас проводят в «Вил-Мексико», одну из самых старых шахт, твердые гранитные стены которой до сих пор продолжают источать медь трупно-синюшного цвета. Когда мы снова «возвращаемся на траву» (шахтерский термин), меня, как любого избалованного гордеца XXI века, поражает несоответствие романтической красоты пейзажа здесь, наверху, и адских ужасов, связанных с шахтерским трудом, там, под землей.

Расположенная рядом с Дживором шахта «Левант» напоминает мне о моих целях. Может, это и есть Касситериды? «Левант», традиционное название восточного побережья Средиземного моря, кажется слишком прямым ответом на мой вопрос. Нет, скорее всего, название возникло гораздо позже, благодаря романтическим ассоциациям, связанным с Востоком. Если шахту можно назвать «Мексикой» в надежде, что она принесет богатства, сравнимые с запасом серебра в южноамериканской стране, тогда и другие подобные названия имеют примерно такое же происхождение. Но меня заверяют, что названию шахты как минимум 1000 лет и оно возникло благодаря коммерческим связям со средиземноморской торговой компанией. Я также узнал, что, помимо островов Силли, остров горы св. Михаила, в те времена известный под названием Иктис, расположенный в хорошо защищенном заливе между Лендс-Энд и Лизард[37], возможно, также был местом, где британское олово грузили на корабли.

Корнуолльское олово было исключительно чистым и сохраняло свою репутацию в Европе в течение нескольких столетий. Бóльшая часть шахт закрылась только в середине ХХ столетия. И они и поныне пребывают в таком хорошем состоянии не потому, что их реставрировали, а потому, что у них пока не было времени обветшать. Несколько шахт, включая и Дживор, держались примерно до 1990 г. К этому времени рухнул международный оловянный картель, цена на олово упала ниже трех долларов за фунт, и дальнейшая добыча металла стала невыгодной. В настоящее время цена на олово вновь выросла, что во многих вселяет надежду на возобновление добычи олова. «Жители Корнуолла хотят ее возрождения, – заявил мне Дэвид Райт, в прошлом лаборант на Дживоре, а ныне гид там. – Добыча олова была, конечно, причиной многих несчастий, но она ведь часть истории Корнуолла».

* * *

Примо Леви называет олово «дружелюбным» металлом. Среди главнейших дружественных качеств металла он упоминает его способность давать нам бронзу – «в высшей степени уважаемый материал».

Сырьем для производства бронзы в античности была медная руда, содержавшая достаточно примесей олова для производства сплава. Металлурги той поры, конечно, ничего об этом не знали. Во многих местах бронзу и медь считали за совершенно разные металлы. В те времена никто не искал элементы и ни у кого не было потребности разделять бронзу на составные части, она воспринималась как идеальный металл для многих целей. В некоторых местах чистое олово выплавляли из собственно оловянной руды, касситерита, и, так как оно было слишком мягким для производства оружия и домашней утвари, из него делали украшения. В тех местностях, где олово и медь получали из разных руд, очень скоро научились производить бронзу путем смешивания обоих металлов. Как только стало понятно, что бронзу можно изготавливать таким образом, а не искать руду, в которой медь и олово содержатся в нужных пропорциях, началась охота за чудесным металлом, способным делать медь одновременно и более полезной, и более красивой.

Однако роль олова не сводится только к участию в производстве бронзы. У него есть собственные преимущества. В отличие от свинца, оно яркое и блестящее. Олово достаточно прочное, чтобы из него можно было делать полезные вещи, и достаточно мягкое, чтобы их можно было изготавливать простой ковкой, оно не требует больших профессиональных умений. Но самое главное его достоинство в легкости плавки и литья. Олово плавится при 232 °C – намного более низкой температуре, чем медь или серебро.

Мне это известно по собственному опыту: в детстве я много раз расплавлял и отливал в разные формы один и тот же кусок олова. Я вспоминаю свои детские впечатления от посещения лаборатории, где юных дизайнеров и начинающих ученых, привыкших к компьютерной графике, знакомят с капризным характером настоящих материалов. Наш наставник в упражнении по отливке олова – Мартин Конрин из Лондонского ювелирного колледжа. Хитроватый блеск в глазах делает Конрина похожим на Санта-Клауса из предрождественского универмага, хотя борода у него не белая, а имбирного цвета. Он радостно засовывает руку в мешок и достает оттуда металлические подарки каждому – по маленькому сверкающему слитку олова и… кость каракатицы. Кости каракатиц, поясняет Конрин, по крайней мере, с римских времен использовались в качестве литейных форм для оловянных украшений. Мы с сомнением взираем на него, но, как только начинается работа, становится понятно, в чем состоит удобство именно такого инструмента. Пористая кость легко режется и при этом способна выдерживать сильный жар расплавленного олова. Мы осторожно расплавляем свой слиток и льем его в углубления, предварительно вырезанные в кости. Несколько мгновений уходит на охлаждение – и вот у нас в руках уже готовые брелоки. Их приятно держать в руках благодаря весу и серебристому блеску. Расплавленный металл послушно следовал по тем желобкам, которые я прорезал для него в кости, и даже сам приобрел ячеистую структуру, свойственную ей, добавив к моему еще и случайный естественный узор. Удовольствие от возможности собственными руками создать нечто настолько привлекательное отражается на наших физиономиях в виде немного наивных, но радостных улыбок.

Олово легко переплавляется, оно стало очень удобным материалом для сочинителей историй, ведь ему можно придать любую форму, любую роль. Сказка Ханса Кристиана Андерсена «Стойкий оловянный солдатик» заканчивается трагически: солдатик расплавляется в огне, в котором сгорает и его возлюбленная бумажная балерина. Копаясь в золе, горничная обнаруживает, что расплавленный солдатик приобрел форму сердца. Олово не слишком дорогой металл, тем не менее оно неуничтожимо. Оловянный солдатик умирает, но любовь его бессмертна. Солдатик становится жертвой жестокой судьбы. В истории говорится, что мальчик без всякой причины бросил его в огонь. В самом начале повествования дается намек на то, что героя ждет роковая судьба, так как оловянный солдатик уже отличается от других 23 солдатиков в коробке. Его сделали самым последним, когда металл заканчивался, и потому у него всего одна нога. Нить рока проходит через всю историю: судьба героя отливается в одну форму в ее начале и переливается в другую в конце.

Легкость обработки сделала олово очень распространенным металлом. Бронза была нужна для войны, золото и серебро – для церкви и правосудия. Железо требовало умений кузнеца, и только из кусочка олова любой мог сделать что-нибудь полезное. Для крестьянина олово заменяло все перечисленные металлы как материал и для украшений, и для предметов быта. Из него делали тарелки, кувшины, пивные кружки, музыкальные инструменты и игрушки.

Олово было также идеальным материалом для изготовления протезов, которые могли без труда подгоняться под сложные формы тела. Существовавшее когда-то в английском языке выражение «оловянное ухо», обозначавшее отсутствие музыкального слуха, возникло в те времена, когда можно было легко лишиться этого органа из-за оспы или какого-то несчастного случая. (Медные носы тоже были довольно распространены.) Оловянный дровосек в «Волшебнике страны Оз» становится жертвой своего заколдованного топора, который отрубает ему вначале все конечности, а затем и голову. Всякий раз очередную отрубленную конечность ему заменяют деталью из олова. Хотя то, что он постоянно мучается от ржавчины на суставах, свидетельствует о слабом знакомстве Фрэнка Баума с металлургией.

* * *

Средневековые ремесленники, как правило, работали с оловом, выплавленным из руды, не подвергая его дополнительной очистке. Хотя корнуолльское олово славилось своей чистотой, но даже оно бывало часто загрязнено различными примесями: свинцом, медью, сурьмой, мышьяком, которые влияли на его характеристики, часто улучшая их, но иногда и ухудшая. Позднее к олову стали добавлять небольшое количество висмута, чтобы мягкий металл превратить в более твердый, более блестящий и звонкий сплав. До определенного времени даже считалось, что висмут является смесью свинца и олова, и лишь в XVIII веке в ходе серьезного химического анализа было показано, что висмут – отдельный элемент. (Ныне большинство из нас сталкивается с висмутом только в случае проблем с желудком, это активный ингредиент «Пепто-Бисмола».)

Сплав олова со свинцом когда-то был секретом кузнецов, занимавшихся им. В наше время этот сплав способен лишь вызвать воспоминания о кружках сомнительного вкуса, которые дарили на именины, или пивных бокалах в старинных пабах. Названный сплав стал выходить из употребления, когда выяснились вредные свойства свинца. В настоящее время в основном используется сплав свинца с небольшим количеством сурьмы, висмута и меди. «Почтенное Общество Мастеров по Олову» – одна из старейших лондонских гильдий, отсчитывающая свою историю с XIV века. Ее члены поставили своей целью реабилитировать металл. Ради этого они проводят ежегодные соревнования дизайнеров, которые с готовностью включаются в них, демонстрируя образцы ожерелий, охладителей для вина и гарнитуры для осветительных приборов, и им удается в какой-то мере поправить репутацию сплава.

Пока сплав олова с другими металлами пытается сохранить свою славу привлекательного металла, само олово в английском языке становится уничижительным термином для любого дешевого металла. Мелкие монеты, в основном изготавливаемые из меди, называют «оловом». Модель «Т» Генри Форда, само воплощение идеи автомобиля, изготовленная, естественно, из стали, получила прозвище «Оловянная Лиззи». Благодаря распространению лужения в XIX столетии, олово становится самой распространенной метафорой для всего поверхностного и достойного презрения, всего уцененного и вышедшего из моды. В 1886 г. в своих «Департаментских песнях» Редьярд Киплинг придумал сочетание «оловянный божок», которое вошло в обиход в английской культуре, сделавшись прозвищем для любого мелкого деспота. Словосочетание «лудильная ванна» (tin-pot) в английском языке используется для обозначения мелкотравчатых коррумпированных иностранных диктаторов (по отношению к своим правителям англичане почему-то его никогда не употребляют).

Метафора, конечно же, крайне несправедливая по отношению к металлу, так как олово консервных банок, из которых кормилась Британская империя, способствовало именно предотвращению коррупции. Оловянную банку с мясными консервами, оставшуюся от морской экспедиции 1826 г., открыли на одной лекции перед студентами в Госпитале Гая в Лондоне 20 лет спустя после экспедиции. Содержимое ее выглядело и пахло как свежее и было до такой степени аппетитно, что его очень быстро съел кто-то из служителей госпиталя.

К лудильщикам тоже относились с подозрением. Данное слово употреблялось по отношению к любому странствующему мастеру, занимавшемуся починкой кухонной утвари. Тот, кто занимается лужением, обычно ассоциируется с плохой и непрофессиональной работой. Достоинство странствующих мастеров и олова пытается защищать Роуз Тремейн в своем недавнем романе «Дорога домой», в которой она описывает жизнь эмигранта из Восточной Европы по имени Лев, приехавшего в Англию в поисках работы. В своем повествовании Тремейн тонко противопоставляет два элемента: натрий и олово. Автобус, в котором едет Лев, ночью пересекает австрийскую границу и останавливается на заправке под «натриевым небом» – сквозной образ в романе. У него на родине, в Польше, бабушка Льва зарабатывает на жизнь, делая украшения из олова. Натрий означает современное техническое совершенство, урбанистический Запад. Олово, со своей стороны, символизирует дом в сельской восточной Европе, ассоциирующийся с простыми древними ремеслами – мир, о котором Лев говорит с такой любовью, что даже его сосед по квартире, ирландец, начинает подумывать о том, чтобы переехать в восточную Европу. Олово, подобно главному герою романа, покладистое и не слишком яркое, но тем не менее честное и достойное по своей сути.

* * *

Существует легенда, что олово кричит, когда брусок, изготовленный из него, гнут или ломают. Эту легенду приводит Примо Леви в качестве подтверждения того, что олово является дружественным металлом, хотя и оговаривается, что сам в нее не верит: «Чего никогда (насколько мне самому известно) не видел человеческий глаз и не слышало человеческое ухо».

Лично меня в данном случае удивляет невежество и отсутствие любознательности у Примо Леви. Я, без всякого сомнения, слышал упомянутый плач и раньше и слышал его снова на занятии у Мартина Конрина, когда всячески издевался над своим куском олова – потрескивание с протяжным подвыванием, напоминающее звук открывающейся двери в фильме ужасов – звук, который издает разламывающаяся кристаллическая решетка металла. По правде говоря, данный феномен присущ не только олову, его можно наблюдать в подобных ситуациях практически с любым хрупким металлом.

Но мир звуков олова особенный. Слово tin, в английском языке обозначающее олово, как будто само звенит: «тиннннн». И это вовсе не случайность. Как металл, наиболее часто используемый для изготовления домашней утвари, он привносил некую звучность в обыденную жизнь. Торжественный звон церковных колоколов и гонгов отзывался скромным домашним эхом в звуках от ударов оловянных предметов друг о друга. Качество металла оценивалось по чистоте названного звука. Ономатопея – очень распространенное явление. Английское слово для олова происходит от древневерхненемецкого zin, и по-немецки олово до сих пор называется Zinn, похожие названия оно имеет и в других германских языках. Французское слово для олова étain, хотя оно и происходит от латинского stannum, можно считать омофоном английского tin. Попутно следует заметить, что слово «цинк», вероятно, также происходит от zin, что, возможно, связано с неопределенностью представлений средневековой химии, которая не отличала цинк от олова. Кстати, и свинец (в английском lead), шекспировский «простой свинец», имеет название, в котором также можно отметить своеобразное звукоподражание. Свинец – «глухой», он не звенит, что особенно чувствуется в скандинавских языках, где его называют lod.

Зоэ Лафлин преподает сопротивление материалов в Кингз-Колледже в Лондоне. Она исследовала звуки, издаваемые самыми разными материалами. С этой целью Зоэ изготовила идентичные камертоны из стекла, дерева и многих металлов. Затем она описала характеристики издаваемых ими звуков, высоту и тембр, громкость и скорость затухания, после чего попросила группу музыкантов со своей субъективной точки зрения оценить их характеристики. Она обнаружила, что стальные камертоны производят самый сильный и самый высокий звук. Медь и латунь издают более низкий звук, но не менее сильный. По причинам, которые еще предстоит установить, самый сильный звук был получен от стального камертона, покрытого тонким слоем золота. К сожалению, инструмент, изготовленный из припоя, который в основном состоит из олова, не произвел практически никакого звука и вскоре стал демонстрировать признаки усталости металла.

Многие слова, означающие звук, издаваемый металлами, отличает определенная общность. Даже независимо от того, от какого именно металла исходит звук. В Испании лудильщики известны под именем quinquilleros, а французские скобяные лавки называются quincailleries – слова, в которых слышен звон любых металлических товаров. В германских и скандинавских мифах особое внимание обращается на связь между кузнечным делом и песней. Здесь можно вспомнить подземную кузницу Альбериха в «Золоте Рейна» Вагнера.

Другие звуковые ассоциации специфичны для олова, и их довольно много, несмотря на разочаровывающие результаты, полученные Лафлин в ее экспериментах с камертонами. Некоторые из них связаны с физическими характеристиками металла, другие глубоко проникают в мир звуков. Самые известные резонаторы, органные трубы, традиционно делаются из сплава олова со свинцом. В зависимости от того, какой звук хотят получить, и составляется пропорция металлов в сплаве. На другом конце спектра мы находим оловянные свистки и оловянные барабаны, которые совсем необязательно изготавливаются из олова, но их звук часто характеризуется именно как оловянный. Улица Жестяных Сковородок в Нью-Йорке получила свое название от шума, издаваемого инструментами местных композиторов, наигрывавших популярные мелодии.

Но давайте же попрощаемся с оловом под звон колоколов. Колокола можно делать из любого металла, способного издавать звуки. Я знаю человека, у которого есть даже колокол, изготовленный из ртути. Он в настоящее время пребывает в глубокой заморозке на химическом факультете Университетского колледжа Лондона в ожидании холодного дня, когда в него можно будет позвонить[38]. Однако с давних пор было известно, что лучший звук дает сплав меди и олова в пропорции три к четырем. Названный особый вид бронзы очень хрупок, и его чрезвычайно тяжело отлить. Существует множество старинных легенд о несметном богатстве людей, хранивших секрет изготовления колоколов. Многие колокола раскалывались, среди них, к примеру, Колокол Свободы, который благополучно пересек Атлантику в 1752 г., но при первом же ударе в Филадельфии раскололся от кромки до основания. Биг Бен также раскололся вскоре после того, как его установили в незадолго до того отстроенном здании Парламента в 1859 г. Помпезная бронза статуй, как полагает Леви, заслуживает уважения сама по себе, металл же колоколов с его бóльшим содержанием олова своим звоном напоминает нам о человеческом несовершенстве.

Серая истина простого свинца

В 1880-е гг. Огюст Роден, самый знаменитый и противоречивый художник своего времени, создал произведение, которому суждено было стать его наиболее прославленным творением, – «Мыслителя». Скульптура планировалась в качестве центральной фигуры более масштабной композиции «Врата ада», которая должна была служить монументальным порталом нового музея изобразительных искусств в Париже. Грандиозное произведение, почти семь метров высотой, мыслившееся как некий кипящий поток из человеческих фигур, так никогда и не было завершено, но некоторые его части, включая и «Мыслителя» (первоначально предполагавшегося как образ Данте), со временем были завершены по отдельности и в более значительных размерах, нежели задумывались первоначально. Поза скульптуры – кулак, подпирающий подбородок, локоть, упершийся в колено – в наше время знакома абсолютно всем, но многочисленные пародии не способны уменьшить ее значимость. Сразу же бросается в глаза то, что фигура мыслителя выдается слишком далеко вперед. Завершение дверного портала – который выглядел бы еще более внушительно, если бы посетители взирали на него снизу, входя в помещение музея, – предельно значимо для роденовского замысла. Этот статичный кусок бронзы наполнен необычайной жизнью даже по сравнению с другими произведениями великого художника и производит впечатление не внешнего движения, к которому обычно стремятся скульпторы, а отражает предельно напряженную внутреннюю активность. Он стремится заставить нас познать нечто, познать могущество человеческой мысли. Недавние исследования скульптуры с помощью рентгеновских лучей показали, что она способна производить подобное впечатление на нас лишь благодаря тому, что в ее основании сокрыт массивный противовес из свинца.

Свинец есть материализация тяжести, как физической, так и интеллектуальной, кроме того, это элемент, наиболее тесно ассоциируемый со смертью. Когда мы говорим о свинцовом небе, мы имеем в виду не только цвет. Сама немыслимость, с гравитационной точки зрения, подобного образа вызывает у нас ассоциации с чем-то худшим, чем просто надвигающийся дождь, – с крушением мира, перевернутого вверх дном. В свинцовых саркофагах традиционно хоронили тела пап и царей, чтобы не позволить душе ускользнуть. Сердце короля шотландцев Роберта Брюса хранится в свинцовой шкатулке в аббатстве Мелроуз, а долговязое тело его врага, английского короля Эдуарда I, – в свинцовой гробнице в Вестминстерском аббатстве. «Молот шотландцев» завещал, чтобы свинец был заменен на королевское золото только после окончательной победы над Шотландией. Свинцовый гроб стоит до сих пор.

Свинец не ржавеет и, таким образом, сохраняет все, что в него помещают, так как на нем формируется поверхностный слой, который препятствует любым химическим воздействиям. Именно благодаря упомянутому тонкому слою – той же субстанции, которая у художников носит название «свинцовые белила», – сохранились крыши многих церквей и соборов Европы, а также тела их настоятелей. Названная субстанция лишает металл остатков незначительного блеска, который тот имеет на свежем срезе, и делает его слоново-серым, практически не отражающим солнечный свет. Благодаря также и этому качеству свинец становится особенно подходящим материалом для ритуалов смерти и похорон.

* * *

Тягостная связь свинца с силой тяготения и ее коннотациями окончательного падения – падения в гроб – лишь крайняя из множества возможных ассоциаций, связывающих свинец с роком и падением. Когда люди решали угадать волю судьбы, они бросали кости, которые падали в соответствии с законами физики. Одно из переносных значений немецкого слова Fall («падение»)[39] – просто «событие», нечто, что случается, «выпадает кому-то на долю». И если уже речь идет о падении, то особенно значимо падение, которое можно охарактеризовать как тяжелое. По этой причине римляне делали игральные кости из свинца.

В некоторых районах центральной Европы, где имеются большие залежи свинцовых руд, возник обычай предсказывать будущее, выливая небольшое количество расплавленного металла в воду. Металл при застывании приобретает самые разные, порой очень странные, формы, и по ним пытаются угадать будущее. В Германии подобный ритуал Bleigiessen (литье свинца) проводится в канун Нового года. Если застывший свинец напоминает цветок, значит, в наступающем году у вас появится новый друг. Форма свиньи предвещает процветание, корабля – долгое плавание и т. п.

В Венгрии такие гадания устраиваются в день св. Луки (13 декабря), когда девушки льют расплавленный свинец, чтобы узнать особенности характера своих будущих мужей. Названная традиция до сих пор существует в Венгрии, и, как ни странно, в этой стране можно без труда приобрести детские наборы с настоящим свинцом, предназначающиеся для подобных игр дома.

Конечно, такая процедура необязательно требует присутствия рядом квалифицированного гадателя. Я решил сам заняться описанным гаданием в собственной семье, воспользовавшись свинцом от старых окон. Нагретый в ковшике на огне портативной бунзеновской горелки, свинец медленно тает под слоем белого и желтого окислов. Теперь он готов к литью. Неужели мы в самом деле сможем предсказать будущее, удивляется мой девятилетний сын, наблюдая за моими манипуляциями. Он первый на очереди. Я выливаю десертную ложку расплавленного свинца в ведро воды, и он извлекает из него один из самых крупных кусков. Он имеет форму груши, и мы пребываем в полной растерянности по поводу его тайного смысла. Тогда сын переворачивает его другой стороной и заявляет, что он похож на воздушный шар. Возможно, ему суждено облететь мир по воздуху. Следующая на очереди – моя жена. Теперь у меня появилась некоторая сноровка и получаются более сложные формы. Она вытаскивает застывшую каплю свинца удлиненной формы, действительно загадочным образом напоминающую цветок на стебле. Вполне вероятным толкованием представляется новое интересное знакомство в наступающем году. Наконец приходит моя очередь. Я вновь наливаю расплавленный металл и извлекаю из воды несколько тонких кусочков, которые не вызывают у меня ни малейших ассоциаций. Но один кусочек все-таки предоставляет более широкое поле для фантазий – он очень напоминает человеческую фигурку. Сходство немного портит капля свинца, растекшаяся диагонально посередине торса человечка. Возможно, эта капля изображает какой-то музыкальный инструмент. Может быть, мне стоит заняться игрой на лютне?

* * *

Шекспир касается предсказательных способностей свинца в «Венецианском купце». Чтобы завоевать прекрасную наследницу Порцию, ее поклонники должны сделать правильный выбор между тремя шкатулками из трех химических элементов – золота, серебра и свинца. На каждой шкатулке – надпись. Надписи на шкатулках из драгоценных металлов обещают нечто, хоть и изложенное в замысловатой и загадочной форме, однако намекающее на что-то вполне материальное. Надпись на золотой шкатулке гласит: «Со мной получишь то, что многие желают»[40], на серебряной – «Со мной получишь то, чего ты заслужил». Надпись на свинцовой шкатулке грозит, напротив, отнять: «Со мной ты всем рискнешь, отдав все, что имеешь».

Первые два претендента на руку Порции, появляющиеся в пьесе, которых сама Порция называет «мудрыми глупцами», – принцы Марокканский и Арагонский. Они считают, что не могут идти на риск, и предпочитают некий конкретный торг, хотя и с не совсем определенными условиями. Тщеславный марокканец выбирает золото, расчетливый арагонец – серебро. Самый достойный из претендентов, Бассанио, подходит к выбору иначе. В мире, который «обмануть нетрудно украшеньем», он отвергает и золото, и серебро и выбирает свинцовую шкатулку, открывает ее и находит там «дивный лик» прекрасной Порции – знак того, что он ее завоевал.

Все три поклонника Порции в своем выборе руководствовались восприятием ценности соответствующих металлов. В ходе своих рассуждений они называли свинец «простым», «низким», «жалким», хотя сама Порция ни разу этим металлам не приписала никакой определенной цены. Марокканский и Арагонский принцы легко попадаются на удочку тех обещаний, что даются в надписях на шкатулках, Бассанио же, насколько мы можем судить, вообще их не читает. Его выбор основан на материальных характеристиках шкатулки. Принцев оскорбляет заурядность свинца, Бассанио она не страшит.

Может быть, судьбу и не предскажешь, однако кое-что в жизни можно предсказать наверняка. Бассанио прекрасно понимает: то, что он завоевал, он когда-нибудь неизбежно потеряет. Его правильный выбор знаменует принятие им факта человеческой смертности, как своей собственной, так и Порции. Свинец шкатулки вызывает подобные мысли у всех претендентов на руку Порции. Марокканский принц дает это понять достаточно ясно, когда говорит:

В одном из трех – ее портрет небесный.

Ужель в свинцовом? Нет! Кощунством было б

Так думать; слишком было бы жестоко

Ее в могиле мрачной заключить.

Парадокс Бассанио в том, что при всей его страсти к прекрасной Порции он говорит о свинце шкатулки: «Ты бледностью своей красноречив». Простая истина простого свинца в том и состоит, что любая красота быстро увядает. Время уродует наши тела, нашу кожу покрывает слой окислов, но ведь душа может оставаться такой же юной, как и в былые времена. Выбор свинцовой шкатулки означает, что Бассанио принимает эту неизбежность и что в силу такого отношения к жизни и смерти он будет надежным, верным супругом до самой смерти. «Таким образом, – писал З. Фрейд в своем эссе, посвященном выбору из трех вариантов, который предлагается героям мифов, – человек побеждает смерть, рационально принимая ее».

Свиток, который Бассанио находит внутри свинцовой шкатулки, гласит:

На внешность ты не стал смотреть, —

Столь же будь удачлив впредь!

Если рок так повелел —

Оцени ты свой удел…

Перед нами последнее напоминание о серьезности решения, принятого Бассанио.

* * *

Судьба всего человечества заключена в свинце. Традиционные сферы применения элемента – во многих из них свинец ныне заменен другими веществами из соображений безопасности – как бы повторяют ту двусмысленную роль, которую он когда-то играл в мифах. Две самые древние из названных сфер включают в себя весь диапазон творческого импульса человека, с одной стороны, и его разрушительных устремлений – с другой: пули и типографский шрифт. Свинцовые ядра использовались в качестве снарядов в катапультах еще во времена античности. Но лишь после того, как в XIV веке было обнаружено, что с помощью пороха – тогда новинки в Европе – можно запускать подобные ядра из металлической трубы на большое расстояние, пушки становятся одним из важнейших военных орудий. Первоначально довольно неуклюжий инструмент постепенно породил громадное количество видов огнестрельного оружия, которые, в свою очередь, требовали не меньшего разнообразия свинцовых ядер и пуль. Поначалу подобные ядра отливались с большим трудом и тщанием, затем их стали изготавливать примерно таким же способом, как делаются предсказания, с помощью вливания расплавленного свинца в воду с большой высоты в специально предназначенных для этого башнях. Но в отличие от гадательных практик элемент случайности здесь практически исключен. Расплавленный свинец льется с определенной высоты в лохань с водой, в полете он приобретает форму капель нужной величины, которые успевают остыть во время падения. Я направляюсь в Крейн-парк на западной окраине Лондона, где до сих пор стоит одно из таких сооружений. Эта сужающаяся кверху круглая башня была построена в 1823 г. для порохового завода Хаунслоу. В настоящее время ее отреставрировали, и она очень живописно смотрится на краю небольшого лесочка. Вокруг ее купола наверху шумно кружат длиннохвостые попугаи. Необходимой водой здешнее пороховое производство обеспечивала мелкая речушка неподалеку. Стоя на одной из шести круглых галерей, которые окружают пустое внутреннее пространство кирпичной башни, легко представить себе, как горячий свинец падал сверху в ее центре и с шипением плюхался в воду.

CC BY-SA 2.0 Автор David Kemp

Стоя на одной из шести круглых галерей, которые окружают пустое внутреннее пространство кирпичной башни, легко представить себе, как горячий свинец падал сверху в ее центре и с шипением плюхался в воду. Долгое падение – эти башни были высотой с 20-этажный дом – гарантирует, что к моменту соприкосновения с водой каждая капля приобретет почти сферическую форму, но даже после этого требовалась большая дополнительная работа по сортировке получившейся дроби. На данном этапе тоже используется сила притяжения, так как шарики скатываются по наклонной плоскости с барьерчиком внизу. Те из них, которые хорошо катятся, способны преодолеть барьер. Шарики, оказавшиеся более крупного, чем нужно, размера или неправильной формы, не могут преодолеть упомянутый барьер. Их собирают и переливают заново. (Фактор случая вновь вступает в дело, когда отлитыми ядрами начинают стрелять. Хотя за время существования огнестрельного оружия были отлиты и выпущены из различных его видов миллиарды и миллиарды ядер, погибли от них лишь несколько миллионов человек. Упомянутый невысокий коэффициент «полезного» действия огнестрельного оружия имеет тенденцию, по мнению экспертов, еще более снижаться по элементарной причине, что технические усовершенствования в данной сфере приводят к тому, что на спусковой крючок все чаще нажимают раньше, чем нужно.)

Среди нескольких бесспорных нововведений Иоганна Гутенберга, которые позволили назвать его создателем книгопечатания, было использование свинца при типографском наборе. Гутенберг учился на ювелира, а примерно к 1440 г., когда, живя в Страсбурге, он заинтересовался проблемой книгопечатания, то был уже достаточно квалифицированным металлургом. Гутенберг обратил внимание на то, что прессы, которые в той местности использовались в виноделии, можно приспособить для отпечатывания букв на бумаге, но, чтобы буквы можно было менять и печатать разные тексты, нужен был материал с особыми характеристиками. Он должен был быть достаточно легко прессуемым, чтобы принимать сложные очертания различных букв, но также и достаточно стойким, чтобы выдерживать многократное давление. Каждый элемент шрифта, отображающий букву, должен легко освобождаться от таких же, как он, остальных элементов, как только процесс печати заканчивался, чтобы потом их можно было перегруппировать и печатать новый текст. Решение названной проблемы, которое отыскал Гутенберг (и которое независимо от него примерно в то же самое время открыли в Корее), заключалось в использовании сплава свинца с оловом и небольшим количеством сурьмы. Подобный сплав обладает хорошей текучестью при плавлении, а при затвердевании из него получаются очень твердые литеры. Названный сплав намного превосходил бронзу, с которой было сложно работать, и другие традиционные материалы, такие как дерево или глина, которые были очень ненадежны. Этот типографский сплав был основой печатного дела до середины ХХ столетия, и именно ему мы обязаны небывалым ускорением накопления и распространения информации и возрастанием роли литературы в жизни людей.

Глубокие и противоречивые ассоциации, связанные со свинцом, – счастливая судьба и рок, созидание и разрушение, юмор и серьезность, любовь и смерть – подвигли некоторых современных художников на использование его в своих работах. Конечно, не очень многих привлекает такой немодный и, в общем, скромный материал, но те немногие, кто берется за него, принадлежат к числу наиболее известных. Британский скульптор Энтони Гормли и немецкий художник Ансельм Кифер, к примеру, используют свинец, очень тонко выявляя его контрастные характеристики.

Кифер работает с необычным набором базовых, можно даже сказать, первичных материалов, включая сажу, мел, солому и ногти. Свинец, который в алхимии и каббале рассматривается как первоматерия, Кифер использует уже более 30 лет. Он выбрал его за практичность – это один из самых ковких металлов – но, конечно же, и за множество связанных с ним культурных ассоциаций. Свинец, как выражается художник, – «материал для воплощения идей».

В 1989 г., когда жители Восточной и Западной Германии начали разламывать Берлинскую стену, Кифер завершал свою довольно крупную работу, основанную на модели современного бомбардировщика. Самолет Кифера сделан не из алюминия, самого легкого металла, а из свинца – самого тяжелого. Несколько разных по форме и размеру свинцовых листов соединены в некое подобие бомбардировщика. Я видел это произведение в Музее Луизиана в Дании, там, где царит гармония моря и суши, архитектуры, живописи и скульптуры. И вот именно там названное творение Кифера вызывает в вас ту нервную дрожь, которую испытываешь, видя раненую птицу на аллее в парке во время прогулки. С одной стороны, инсталляция должна восприниматься комично – самолет, который не может летать. Подобно свинцовым топорам, которые изготавливали римляне, он совершенно бесполезен как орудие войны. И подобно миниатюрным свинцовым судам, которые обнаружили на греческом острове Наксос, относящимся к кикладскому периоду 5-тысячелетней давности, он никуда не направляется. Он обещает зрителю какие-то фантастические полеты и при этом своей невероятной тяжестью привязан к земле. Даже его длинные крылья и фюзеляж вызывают ассоциации с падением, а тонкие шасси едва выдерживают неумолимое давление силы тяжести.

Произведение Кифера называется «Ясон». В древнегреческом мифе Ясон вместе с аргонавтами намеревался отправиться в плавание за золотым руном. Они построили корабль под названием «Арго», который оказался слишком тяжелым для спуска на воду. Потребовалось волшебное вмешательство Орфея, присоединившегося к аргонавтам, чтобы их путешествие могло начаться.

Кифера заинтересовало также и то, что свинец изменчив не только в физическом смысле. Подобно людям, он способен менять и свой характер. Многие металлы подвержены явлению, именуемому «ползучестью», в ходе которого они постепенно деформируются под влиянием длительного воздействия. Свинец же настолько плотный и мягкий металл, что «сползает» под влиянием одной лишь силы тяжести. Кифер воспользовался этой его особенностью в тех работах, в которых морщины на свинце собираются в нижней части произведения, подобно волнам прибоя. Из семи металлов, известных во времена античности, свинец считался «основным», из него произошли все остальные металлы в природе, поэтому он был самой естественной отправной точкой для алхимиков, пытавшихся получить золото. Кифер полагает, что беловато-желтый налет, образующийся на поверхности расплавленного свинца, свидетельствует о «его способности достичь более высокого состояния – состояния золота». Таким образом, с точки зрения художника, данный элемент воплощает в себе идею надежды, и работы Кифера, в которых он его использует, должны, благодаря его способности, изменяться к лучшему, символизировать надежду для человечества. Однако для художника, родившегося в 1945 г., когда была взорвана первая атомная бомба, свинец также связан и с темным аспектом идеи изменчивости. Свинец ведь является конечным продуктом ряда цепей радиоактивного распада, включая и те, что имеют место в основных ингредиентах атомной бомбы, уране и плутонии. В старинной алхимии свинец был символом человеческого потенциала к самосовершенствованию, в современной химии он предвещает окончательное уничтожение человечества.

Отношение к свинцу Энтони Гормли основано на более конкретных подходах. Его работа 1986 г. «Сердце» представляет собой неправильный свинцовый многогранник. Это отдаленная аллюзия к традиции сохранить телесные органы в свинце, а также, случайно или нет, но вызывает ассоциации с одним произведением Кифера, так как похожий неправильной формы куб входит составной частью в серию его работ под названием «Меланхолия», которые, в свою очередь, были вдохновлены знаменитой одноименной гравюрой А. Дюрера. Использование свинца в данном случае вполне оправдано, так как алхимики ассоциировали его с Сатурном, который был и римским богом меланхолии.

Мастерская Гормли производит очень сильное впечатление, она своим масштабом напоминает здание посольства в воюющем государстве. Внутри на цепях с потолка свисают человеческие фигуры из металлической сетки. Свет заливает обширное белое пространство. Я задаю вопрос художнику о тех материалах, которые он использует. «Я люблю глину, потому что это – земля. Я люблю железо в его исходной форме, в форме чугуна, – отвечает он. – И я не доверяю бронзе». Будучи сплавом, бронза уже есть плод человеческого искусства до того, как скульптор прикоснется к ней. Глина земли и железо ближе к элементарному, исходному. Свинец тоже элементарен. «Для меня важно, что он входит в периодическую систему. Мне нравится то, что он соединяет мир алхимии с ядерным миром». В отличие от Кифера, Гормли наносит на тот свинец, с которым работает, специальное покрытие, чтобы предотвратить окисление, благодаря чему металл приобретает слабое свечение. В работе под названием «Естественный отбор» (1981) всем знакомые предметы – банан, лампочка, пистолет – помещены в оболочку из такого блестящего металла. Таким же образом скульптор поступает с человеческими и другими крупными фигурами в целом ряде своих работ и, прежде всего, в серии «В защиту ангела», в которой каждая скульптура представляет собой человеческое тело с широко распростертыми крыльями – свинцовые предшественники его сделанного из стали «Ангела Севера» 1998 г. Все названные скульптуры полые внутри – художник подчеркивает, что воздух входит в число материалов, с которыми он работает, – поэтому в его произведениях нет той мрачной тяжести, что завораживает в свинцовых творениях Кифера. Для Гормли самой значительной характеристикой свинца становится его саркофаговая непроницаемость. Мы как бы заключены вовне, а воздух – и, возможно, нечто еще более духовное – заключено внутри.

Кифер, со своей стороны, ценит свинец за честность. Он демонстрирует нам неприукрашенную истину, со всеми двусмысленными последствиями, которые возникают из-за этого. «Свинец, конечно, символический материал, – говорит он. – Но также очень важен и его цвет. Нельзя сказать, что он светлый или темный. Он обладает тем цветом или „нецветом“, с которым я себя идентифицирую. Я не верю ни во что абсолютное. Истина всегда серая».

«Ясон», свинцовый самолет со зловещим грузом из человеческих зубов и змеиной кожи, – один из нескольких самолетов, созданных Кифером, которые он называет своими «ангелами истории», основываясь на идеях философа Вальтера Беньямина. «Ангел», в понимании Беньямина, – свидетель, глядящий назад и видящий историю не как последовательность проходящих событий, но как растущую громаду катастроф, свидетель, который не может вернуться и все переделать из-за неодолимого ветра прогресса, что дует ему в лицо. Кифер работал над этой скульптурой в последние годы холодной войны – в те времена, когда подобные самолеты были гарантией нашей безопасности. Ветер технического прогресса принес нас туда, где наши творческие и разрушительные устремления соединились и привели к созданию высокотехнологичного механизма массового уничтожения, и тот же самый ветер ныне несет нас дальше в совершенно непредсказуемое будущее. Подобно очень многим свинцовым артефактам прошлого, «Ясон» в каком-то смысле религиозный символ, выражающий не только светлую надежду на то, что мы сможем выжить, но и мрачное предчувствие конца цивилизации.

Наше идеальное отражение

В блистательной опере Рихарда Штрауса «Кавалер роз»[41] (1910), написанной в моцартовском духе, есть момент, когда влюбленный и, в общем-то, совершенно невинный Октавиан преподносит Софи, дочери купца, недавно произведенного в дворянство, серебряную розу. Достаточно сложный символ в опере, наполненной символами, роза воспринимается как традиционный знак помолвки между Софи и мужиковатым бароном Оксом. Светская возлюбленная 17-летнего Октавиана, Маршальша, убедила его выступить в роли эмиссара барона – «кавалера розы». Стоит ли говорить, что барон вызывает у Софи отвращение, а от очаровательного Октавиана, который в довершение ко всему появляется перед ней в одежде из серебряной парчи, она в совершенном восторге. Сюжет развивается с обычными для оперы запутанными перипетиями, но в конце концов, как и всегда, влюбленные соединяются.

В «Великом Гэтсби» Ф. Скотта Фицджеральда изображена богатая Америка эпохи джаза. Она сияет не только золотом, но и серебром. Названный металл присутствует в образах луны, звезд и их отражений, а также в шикарной одежде, которую носит миллионер-нувориш Гэтсби. Он и знак финансового благополучия, и напоминание о местах, где серебро добывается; среди героев романа есть наставник Гэтсби, Коуди, – «продукт серебряных копей Невады». Но прежде всего серебро используется Фицджеральдом для характеристики прелестной Дэйзи Бьюкенен, в которую несколько лет назад влюбился Гэтсби, – «первая приличная девушка, которая ему повстречалась» – до того, как она вышла замуж за другого мужчину. Когда они снова встречаются, Дэйзи сравнивается с серебряным идолом. Юного Гэтсби, тогда еще не богатого, притягивали к ней ее богатство и странное сочетание невинности с внутренней порочностью, и она казалась ему «сверкающей, подобно серебру, гордо и уверенно возвышающейся над неистовой борьбой за выживание, которую ведут бедняки».

То же самое отличало и Англию. В «Саге о Форсайтах» серебро также символизирует богатство, высокое качество вещей и женственность. Сомс Форсайт, «собственник», в честь которого назван первый из цикла романов Голсуорси, коллекционирует «маленькие серебряные шкатулки», которые он ценит наравне со своей женой. «Разве может человек обладать чем-нибудь более прекрасным, чем этот обеденный стол… и изысканное серебро сервировки; разве может человек обладать чем-нибудь более прекрасным, чем эта женщина, которая сидит за его столом?»

Серебро обладает глубинной связью с женским началом и с луной, будучи противопоставленным золоту, которое ассоциируется с солнцем и представляет мужской принцип. Возможно, данный взгляд и не универсален, но он отличает множество древних культур, от Греции до доколумбовой Америки. Белесый блеск этого металла, который, вероятно, объясняет возникновение подобных ассоциаций, обычно связан с представлениями о чистоте и девственности и, как следствие, о добродетели, невинности, надежде, терпении и быстротекущем времени.

Для барона Окса серебряная роза – просто рыцарственный жест (у которого, кстати, нет никаких оснований в реальной традиции, его придумал специально для оперы Р. Штрауса либреттист Гуго фон Гофмансталь). В руках же Октавиана она превращается в значимый символ, в котором самым сложным образом переплетается множество упомянутых смыслов. Женская составляющая этих смыслов особенно значима, так как партию Октавиана, который в одном из эпизодов оперы появляется переодетым в горничную, исполняют, как правило, женщины.

Те предметы из серебра, о которых мы ведем речь, восходят к серебряному луку Артемиды, греческой богини луны, девственности и покровительницы женщин, и, возможно, к Уильяму Блейку, для которого существовали «девушки из мягкого серебра и девушки из неистового золота». Но вершинным временем для серебра, как представляется, было начало ХХ столетия – годы, известные под названием Belle Epoque. К этому времени, благодаря расширению добычи металла в Северной и Южной Америке, серебряную посуду уже могли себе позволить семьи с весьма средним достатком, и даже у совсем бедных порой имелась хоть одна серебряная тарелка. О новых серебряных копях ходила та же самая легенда, что и о средиземноморских залежах в античные времена: в случае лесного пожара расплавленный металл течет прямо из земли. Следует напомнить, что Аргентина, единственное государство, получившее свое название от названия химического элемента, какое-то время занимала десятое место в списке богатейших государств мира благодаря наличию больших запасов серебра.

Серебро больше уже не признак социального статуса, как это было в прежние времена, его товарная цена резко упала. Но, как ни удивительно, оно вовсе не утратило своей символической ценности. К примеру, в 1996 г. в США возникло движение «Серебряное кольцо», пропагандировавшее сохранение невинности среди подростков-христиан. Однако квазицерковная молодежная организация, стоявшая за названным начинанием, принимая во внимание печальные реалии нашего времени, сделала стратегический ход, несомненно, полезный с точки зрения привлечения новых членов, но нанесший значительный урон символике серебра – они стали принимать в организацию не только сохранивших девственность, но и тех, кто, утратив ее, сожалел и раскаивался.

Серебро также до сих пор остается знаком высокого качества тех или иных потребительских товаров. В этой сфере его обычно ассоциируют с идеей чистоты и даже способности очищать. Британская Сахарная Корпорация производит гранулированный сахар под названием «Серебряная ложка», которая вызывает не только приятные для британца ассоциации с высоким социальным статусом, но и заключает в себе коннотации очищения и очищенности. Товаров со словом «серебро» в названии огромное количество, от легкого пива и минеральной воды до косметики. Особенно много таких названий среди продукции, предназначенной для молодых женщин. К примеру, совсем неслучайно компания «Ревлон» решила отметить 25-летие выпускаемых ею девичьих духов «Чарли» переименованием их в «Серебряного Чарли».

Возможно, из-за такого разнообразия ассоциаций и того факта, что многие из них так или иначе связаны с сексом, серебро, как свидетельствуют результаты интересного исследования, проведенного профессором химии из Барселонского университета Сантьяго Альваресом, – химический элемент, наиболее часто упоминаемый в песнях. В одной из подобных песен, знаменитом гимне Дона Малкина в честь Ван-Гога «Винсент», есть даже отсылка к «Кавалеру роз» – в ней присутствует образ розы с серебряными шипами, лежащей в девственном снегу.

* * *

Серебро было самым ярким и самым светлым из элементов, известных в античности. Его латинское название argentum происходит от санскритского arjuna, означавшего «белый». Это неудивительно для эпохи, в которую было известно так мало металлов. Золото и медь окрашены, остаются только свинец, олово и железо, которые явно темнее серебра, и ртуть, которая в природе чаще всего присутствует в жидком виде и потому часто не воспринимается как истинный металл. Однако и ныне серебро остается одним из самых ярких и светлых элементов в таблице Менделеева, содержащей более 80 металлов, что и объясняет необычайную устойчивость его символики.

Полированная серебряная поверхность отличается равной высокой отражательной способностью в 100 процентов по всему видимому спектру цветов. По названной причине серебро – излюбленный вид покрытия в зеркальных телескопах. (Алюминий, для сравнения, отражает только около 90 процентов света по спектру.) Отражательная способность серебра немного снижается до 95 процентов в фиолетовой зоне, и это незначительное уменьшение данной характеристики при отражении фиолетового цвета придает металлу специфический теплый желтоватый оттенок. Серебро, таким образом, заслуживает свой статус основного блестящего белого металла, и именно названное его качество прежде всего и объясняет символическую значимость серебра. Но существует и еще одна причина, по которой рассматриваемый элемент на протяжении тысячелетий сохранял и консолидировал свое значение и превосходство над белой жестью, нержавеющей сталью и хромом.

Более какого-либо другого металла серебро символизирует чистоту и особенно девственность не только из-за своего белого блеска, а из-за почти человеческой предрасположенности этого блеска становиться непроницаемо темным.

Золото не темнеет, вот почему оно прежде всего ассоциируется с бессмертием. Алхимический знак для золота – круг как бесконечная прямая, которая символизирует не только солнце, но и совершенство. Знак серебра – полукруг, символ луны, но одновременно неполноты и несовершенства. Серебро считалось неполным просто потому, что оно не было (пока еще) золотом. Алхимики полагали, что серебру всего лишь не хватает немного желтизны, которую они пытались ему придать, позаимствовав у самых разных веществ: меди, шафрана, яичного желтка и даже мочи. Несовершенство серебра заключалось в его совершенно очевидной «смертности» – в тенденции, отличавшей чистый и светлый металл со временем подвергаться коррозии и заканчивать «черной смертью».

В отличие от многих металлов, серебро довольно медленно окисляется. Тем не менее сернистый налет, образующийся всякий раз, когда полированная серебряная поверхность подвергается воздействию серы, содержащейся в воздухе, – что имеет место там, где горят свечи или другой открытый огонь, – не коричневого цвета, как у окислов железа, меди, а насыщенного черного. Тусклое серебро становится столь же темным и матовым – то есть совершенно не отражающим свет – как когда-то оно было ярким и светлым.

Серебряных дел мастера традиционно стремились подчеркнуть в своем материале те его качества, которые особенно связаны с чистотой, женственностью, и потому предпочитали яркие гладкие поверхности и текучие чувственные формы. Подобному подходу способствовали также низкая температура плавления и высокая ковкость, благодаря чему серебро легко в отливке и холодной ковке. На серебряных сосудах, предназначенных для умывания или питья, часто изображалась вода с плещущимися в ней дельфинами и русалками. На одном из наиболее экстравагантных серебряных кувшинов, созданных в Англии в XVIII веке, который находится ныне в Музее Виктории и Альберта, в качестве основной темы изображены четыре аристотелевских стихии: мы видим, как пылают серебряные языки пламени и текут серебряные ручьи, превращая простой кувшин в изысканный шедевр прикладного искусства.

Даже в более демократические времена серебро продолжает быть металлом, предназначенным «для предметов роскоши и украшений», как сказано в одной из книг по истории этого элемента, и «идеальной для него остается не монотонная обезличенная машинная полировка, а нежное прикосновение человеческой руки». Массовое производство серебряной посуды в настоящее время находится в упадке, однако ремесленный интерес к металлу возрождается. Современные ремесленники тем не менее чаще склонны не придерживаться давно устоявшихся традиций, а обрабатывать металл по-новому. Серебро подталкивает современного художника к полемической и даже сатирической трактовке, уж слишком долго оно ассоциировалось с высшими классами. В 2008 г. мне случилось побывать на выставке чайных приборов в Лондонской Галерее современного прикладного искусства. Это была демонстрация посуды ручной работы, которая, по сути, смотрелась как вызывающее издевательство над традициями классического английского чаепития. Фарфоровая посуда была составлена из неправильно подобранных осколков, серебряные ложки напоминали кривые металлические жгуты, найденные в ходе археологических раскопок, чашки и блюдца представляли собой ни к чему не пригодные проволочные формы. Один из сервизов был назван с наглой иронией в честь военных кличей античной эпохи «Ой Поллой», другой – «Красотка» и т. п. Некоторые получили свои незабываемо вульгарные названия в честь состояний, возникающих как следствие употребления гораздо более крепких напитков. Шаткого вида кувшин именуется «Накачался». Автор всех перечисленных работ, Дэвид Кларк, явно пытается рассеять ту лицемерную ауру добродетели, что с давних пор окутывает серебряную посуду.

Вот чему я бросаю вызов, – сказал он в разговоре со мной. – Порой меня начинают чертовски раздражать все эти чуть ли не религиозные ассоциации. У меня возникает дьявольское желание осквернить чистоту и невинность.

Кувшин с названием «Накачался» еще сравнительно безобидный пример его деятельности в упомянутом направлении. В других своих произведениях Кларк спекает серебро с соляным раствором или смешивает его со свинцом, который разъедает серебро подобно раковой опухоли. Получающееся в результате произведение живет химической жизнью, меняясь в зависимости от состояния атмосферы. Летом соль делает медь из припоя зеленой, а зимой оно вновь становится серого цвета.

Возникает дилемма. Что делать: наслаждаться ли серебром как таковым или получать удовольствие от реального процесса творчества? Работа с серебром – очень давняя традиция. В ней очень много такого, чем можно неплохо воспользоваться. И для будущего серебра очень важно, что у него сейчас появилась возможность проявить себя по-новому. Ремесло умирает, если оно замыкается в однообразном самовосхвалении.

Данный бунтарский проект подразумевает исследование оборотной темной составляющей серебра, и Кларк планирует обратить внимание на потускневшее серебро – «не на чистый, а на грязный аспект серебра!». Тем временем художница по имени Корнелия Паркер сделала сутью своих художественных исканий именно грязь и копоть, накопившуюся на серебре. В серии работ под названием «Похищенный гром» она наносила грязь с серебряных и других металлических изделий на носовые платки. Перед нами не прекрасные произведения искусства, а просто грязные носовые платки. Однако их делает интересными информация о тех предметах, с которых была снята эта грязь и которые принадлежали знаменитостям: супница Сэмюэля Кольта, нож Чарльза Диккенса, подсвечник Горацио Нельсона, фонарь Гая Фокса.

Каким-то сложным способом тусклый налет на металле символизирует цену, заплаченную за блеск славы. Несложный химический процесс образования темного налета на металле и затем его также относительно несложное возвращение к блеску и чистоте путем чистки знаменуют запутанное переплетение смыслов смерти и воскресения, нравственного падения и возрождения. Носовые платки служат свидетельством того, что Паркер потратила определенное время на то, чтобы восстановить блеск доброй и дурной славы ряда исторических личностей, а зрителя приглашают поразмыслить над нравственным смыслом ее творческого акта.

Серебро для меня в десять раз более удивительный металл, нежели золото, так как в нем есть определенная двойственность и масса градаций между двумя полюсами, – призналась художница в беседе со мной. – Чтобы сохранить блеск, его необходимо чистить, но в ходе чистки вы теряете его часть, стирая некий слой времени. В серебре есть какая-то внутренняя порочность, отметина первородного греха.

Не только способность серебра темнеть портит его репутацию, но и то, что оно в форме монет проходит через множество человеческих рук. Использование данного металла в качестве денег углубляет его культурную двойственность. Это понимал еще Шекспир. Парадоксальным образом именно относительное изобилие серебра и позволило ему выполнять названную роль. Золота, самого очевидного символа богатства, просто слишком мало. По мере распространения чеканки монет очень скоро выяснилось, что золота не хватит, чтобы полностью удовлетворить потребность в наличных деньгах. Серебро было достаточно редким металлом, чтобы обладать ценностью, но и достаточно распространенным, чтобы сделаться практическим материалом для чеканки монет. Таким образом, серебро приняло на себя всем знакомую роль символа товарной цены.

Императоры могут жаждать золота, но империи расцветают и приходят в упадок в зависимости от возможности заполучить доступ к серебру. Золотой век Афин парадоксальным образом питали серебряные копи в Лаврионе на мысе Сунион. Позже из-за бунтов рабов в копях и дорогих военных кампаний против Персии, чтобы хоть как-то поддержать экономику, пришлось воспользоваться серебром даже со статуй богини Победы на Акрополе. И наконец в 406 г. до н. э. в оборот были введены медные монеты.

Римляне также использовали серебро для монет. Горное дело никогда не относилось к числу особых достижений римлян, но они прекрасно знали, как воспользоваться преимуществами уже существующих рудников на захваченных территориях, например в Иберии, или тех месторождений, которые обнаруживало местное подчиненное Риму население, к примеру, в горах Центральной Европы. В пору упадка Римской империи бóльшая часть добытого там серебра уплывала на восток в обмен на шелк и специи.

Самой высокой цены в истории Европы серебро достигло в конце XV столетия, что привело к активному поиску новых его месторождений. Открытие испанцами залежей золота и серебра в Мексике и Южной Америке способствовало росту могущества новой империи. И хотя в основном вспоминают лишь мифы об испанском золоте, Испания ввозила в шесть раз больше серебра в денежном выражении. Изобилие, которым характеризовался Новый Свет, привело к периоду избытка серебра. В XIX веке в Северной Америке были открыты новые его залежи, что еще больше увеличило поступление металла на рынок. Названный период продолжается и по сей день. В результате серебро в настоящее время стоит меньше одной сотой той цены, которую оно имело в период своего наивысшего взлета в 1477 г.

* * *

В христианском богослужении золото и серебро практически взаимозаменяемы. Ювелиры, как правило, работали с обоими металлами. Серебро часто золотили или сплавляли с медью, чтобы придать ему вид золота. Иногда золото и серебро использовали вместе для создания особенно декоративных произведений. Все это способствовало стиранию различий между обоими металлами. И в желтом свете церковных свечей серебро и золото становились похожи, они отличались одинаковым великолепием и близкой ценностью.

Более значимыми, чем сам материал, из которого изготавливались священные предметы, к примеру потиры и дискосы, использовавшиеся во время причастия, и даже епископский жезл, были стиль и характер отделки. По ним сразу же можно определить, какой ветви христианства принадлежит данный предмет. В Средние века ювелиры из кожи вон лезли, чтобы продемонстрировать свое искусство с помощью самых изысканных украшений и орнаментов. Но во времена Реформации все подобные священные предметы стали восприниматься как неприемлемые для богослужения «папистские тарелки», и их переплавляли в более простые и скромные формы. Серебро начали считать более ценным, чем золото, и его перестали украшать. Блеск чистого полированного металла считался вполне достаточным, чтобы славить Бога. Важным изменением в литургической практике стало участие прихожан в причастии под обоими видами (хлебом и вином), что в прежние времена было привилегией одних священнослужителей. В поверхностях из простого не украшенного серебра молящиеся в кульминационный момент богослужения сталкивались с тем, что во времена практического отсутствия зеркал было довольно редким зрелищем – они видели отражение собственного лица в оправе из благородного серебра. И, причащаясь вином из серебряного сосуда, верующие получали не только духовную помощь свыше: в настоящее время многие ученые признают, что небольшое количество серебра, вступая в реакцию с органическими ингредиентами вина, придает ему антисептические характеристики.

Несмотря на то что еще римляне открыли способы нанесения серебра на стекло, с тем чтобы создать отражающую поверхность, и их секрет был впоследствии заново открыт в Средние века, требовались значительные умения, чтобы изготовить достаточно большую поверхность, в которой можно было бы увидеть собственное отражение, и до XVIII столетия зеркала оставались предметами роскоши, недоступными никому, кроме богачей и аристократии. Свергнутый король Ричард II в одноименной шекспировской пьесе просит зеркало, чтобы увидеть «короля,/ Лишенного имущества и власти»[42]. Он смотрится в зеркало и затем разбивает его о землю со словами:

Величьем бренным светится лицо,

Но бренно, как величье, и лицо.

Когда принц Арагонский открывает серебряную шкатулку, он с разочарованием обнаруживает в ней не изображение Порции, которое ожидал найти, а «бессмысленную рожу»[43] – отражение собственного лица. Он так уничижительно отзывается о своем лице из-за того, что сделал неверный выбор и обнаружил, что серебро содержит лишь другое серебро – зеркало в шкатулке.

Эти два древних качества металла – его склонность темнеть, превращаясь из белого в черное, и способность его отполированной поверхности настолько идеально отражать свет, что человек может увидеть в нем свое лицо, – в современном мире удивительным образом соединились. Подобно отражению в зеркале, фотография – оптическая фиксация в серебре. С самого начала существования фотографии ее создатели пользовались светочувствительными солями серебра как средством создания черно-белых образов. Но, как ни странно, ничего до сих пор не было написано о символическом значении серебра в упомянутой роли, столь значимой для современного мира. Как выбор серебра, воплощения чистоты, добродетели и женственности, сказался на искусстве фотографии? Как его смыслы соотносятся со смыслами, связываемыми с объективом камеры: правдивостью и всепроникающим взглядом? Не содержит ли фотография, подобно королевскому зеркалу в пьесе Шекспира, неизбежную символику разочарования? Или, наоборот, оно обладает способностью очищать прототип? С самого начала, несомненно, фотографии были присущи оба эти мотива как, с одной стороны, средства фиксации действительности и средства ее идеализации – с другой. Но, когда речь заходит о серебре – мостике, соединяющем обе технологии, – великие философы фотографии, такие как Сьюзен Зонтаг и Ролан Барт, отделываются молчанием. А ведь философской мысли есть где разгуляться в химической семиотике фотографического процесса. Ведь именно в нем чистое серебро неожиданно выступает в роли черного рыцаря, а не белого. Искусство фотографии основано на химическом превращении солей серебра в металлическое серебро под воздействием света, и на сей раз именно чистое серебро, выделяемое вначале в виде отдельных атомов, а затем их небольших скоплений, воспринимается нами как черное.

В 1614 г. некто Анджело Сала, врач из Виченцы, впервые обратил внимание на естественное потемнение нитрата серебра под воздействием солнечных лучей. Столетие спустя соли серебра использовались для окрашивания перьев и меха в черный цвет, а в 1727 г. Иоганн Генрих Шульце из Магдебурга получил фотографические снимки слов, поместив бумажные трафареты над поверхностью бутылки, содержавшей смесь мела и царской водки с примесью серебра. Несмотря на описанный опыт и на широкое использование художниками «камеры обскуры» для точного воспроизведения пейзажей и даже на очень точное предсказание особенностей фотографии в романе Шарля-Франсуа де ля Роша «Жифанти» в 1760 г., никто еще на протяжении целых ста лет не додумался соединить эти два процесса, оптический и химический, и запечатлеть собственный образ или образ окружающего мира. В общем, фотография могла быть изобретена намного раньше.

Хотя честь изобретения фотографии до сих пор оспаривается в пользу многих претендентов, первым, кто получил изображения с помощью оптического аппарата, который можно, с нашей современной точки зрения, рассматривать как камеру, и хлорида серебра, был француз Жозеф Нисефор Ньепс. Луи Дагерр продолжил его начинание, используя серебряные пластины, светочувствительность которых повышалась с помощью паров йода, создававших пленку иодида серебра. Данные пластины затем применялись для фотографирования нужной сцены. Иодид серебра вновь превращался в серебро там, где подвергался воздействию, благодаря чему возникало негативное изображение. Негатив, перенесенный непосредственно на поверхность серебряного зеркала, можно было воспринимать как позитив, просто поменяв угол зрения. Позднее в процесс фотографирования вносились дальнейшие усовершенствования самыми разными учеными. Среди них были Гемфри Дэви, Уильям Фокс Талбот, Джон Гершель, но ни фотографы, метавшиеся между залитым солнцем миром и темными фотолабораториями, ни химики, наблюдавшие внезапные переходы серебра из белого цвета в черный и из черного в белый, ни на мгновение не задумывались о глубинных смыслах, заключенных в том металле, что находился у них перед глазами.

Всемирная паутина

Представление Кристофера Рена о том, как должен был выглядеть заново отстроенный Лондон после Великого пожара 1666 г., несомненно, было порождением вкусов его времени – грандиозный рациональный план, основанный на новейших научных принципах, которому предназначалось снести вонючий лабиринт средневековых улочек, ставший причиной чудовищного ущерба, причиненного пожаром. Однако из упомянутого плана была реализована лишь небольшая часть. Широкие проспекты, которые должны были протянуться от Ладгейта на западе до Олдгейта и Тауэра на востоке, и обширные восьмиугольники площадей, от которых лучами расходились бы улицы, так никогда и не воплотились в действительность. Подобные колоссальные проекты, вдохновленные тогдашней парижской модой, слишком отдавали абсолютизмом, совершенно неприемлемым после недавней Реставрации. Но центральная часть плана, перестройка собора св. Павла, все-таки была осуществлена Реном, и в настоящее время собор выступает в качестве символа идеального города, о котором мечтал архитектор и который мог бы претендовать на звание современного аналога Древнего Рима.

Для того, чтобы создать храм с самым большим куполом, Рен внимательно изучал архитектуру крупнейших зданий мира, увенчанных куполом. Он вдохновлялся итальянскими, византийскими и исламскими образцами, такими, например, как Св. София в Константинополе. Самым большим из ранее возводившихся был бетонный купол Пантеона в Риме, бронзовое покрытие которого было снято в 1625 г. по приказу папы Урбана VIII для более насущных нужд. Учитывая климатические особенности британской столицы, Рен остановил свой выбор на чистой меди, которую в процессе ковки можно было сделать тоньше, чем другие металлы, и создать легкую крышу, которой нужно было бы гораздо меньше поддерживающих колонн и, как следствие, в обширную внутреннюю часть собора попадало бы больше солнечного света.

С точки зрения Рена, у меди были как зрительные, так и символические преимущества, а также структурные плюсы. Со временем металл должен был приобрести бледно-зеленую патину, которая сделала бы купол самой яркой деталью возрожденного города. Среди каменных башен и шпилей других церквей собор св. Павла мыслился как маяк новой эры науки и знания. Тем не менее выбор архитектором меди столкнулся с непреклонным сопротивлением членов парламента, как, впрочем, и весь его план перестройки города до того. Даниэль Дефо, который лично поставлял Рену строительные материалы со своих кирпичных заводов в Тилбери, описывает в «Путешествии по Англии и Уэльсу», как проходило это обсуждение в характерном для Англии прагматическом стиле. Отвечая тем, кто считал «медное покрытие и каменный фонарь» слишком тяжелыми для массивных колонн внизу, Рен настаивал, что подобная структура сможет выдержать не только крышу, но и «на семь тысяч тонн больше веса, чем сказано в плане». Дефо с восторгом писал о «вызывающе континентальном (и в стиле Высокой Церкви) проекте» купола, что, вероятно, и было основной причиной недовольства парламентариев.

Рен также хотел покрыть медью и памятную дорическую колонну, проект которой он разработал совместно с ученым Робертом Гуком и которая должна была размещаться в том месте, откуда начался пожар, находившемся неподалеку от собора св. Павла. Архитектор предложил увенчать монумент «медным шаром, 9 футов в диаметре, так как он будет хорошо смотреться на расстоянии… и иногда его можно будет использовать для проведения фейерверков». Он не почувствовал кощунственной иронии, содержавшейся в его предложении. Как бы то ни было, медь вновь сочли слишком революционным металлом. В конце концов остановились на первоначальной идее, которая нравилась королю, – «большого шара из позолоченного металла».

Купол собора св. Павла в конце концов был построен в оболочке из серого свинца. И Рену пришлось долго думать, как обеспечить устойчивость куполу с металлом, весившим гораздо больше первоначально планировавшегося. Свинцовое покрытие, по некоторым подсчетам, весило на 600 тонн больше, чем медь, предложенная Реном. Расчеты Рена, по всей видимости, были точны, однако он сильно просчитался в оценках английского национального характера. По прошествии трехсот лет невозможно представить эту всем знакомую деталь лондонского ландшафта металлически красного медного цвета, так же как и зеленой, какой она, по предположениям архитектора, должна была стать вследствие окисления. Свинцовый «зонтик» собора св. Павла кажется теперь настолько правильным выбором в стране с постоянно серым небом, что вряд ли ныне можно представить себе какой-то другой на его месте.

Тем не менее медь все-таки появилась на куполе собора св. Павла. Бенджамин Франклин, прославившийся своим предложением запустить змея в грозу, чтобы доказать, что молния – электрическое явление, в 1769 г. посетил Британию и лично наблюдал за установкой громоотводов на здании собора. Они были такого типа, который он предлагал для зданий и кораблей – в виде длинного железного прута или бруска. Три года спустя в собор попала молния, и, пока электрический заряд уходил в землю, металл громоотводов раскалился докрасна, и великий собор вновь мог стать жертвой пожара. После этого громоотвод Франклина заменили на медный, который стоил дороже, но более эффективно проводил электричество и более надежно защищал от угрозы пожара.

* * *

Медь содержит уникальный набор характеристик, которые люди по-разному использовали на протяжении всей истории человечества. Благодаря им данный элемент так и не уступил своего первенствующего положения, которое он занял в те времена, когда человек научился его обрабатывать более 6 тысяч лет назад. Самая удивительная из характеристик меди, вне всякого сомнения, – ее цвет. Это единственный металл красного (коричневого) цвета, что наделило ее особым статусом по отношению к золоту, единственным другим окрашенным металлом. Европейские путешественники в Новом Свете, такие как Кабот на севере и Кортес на юге, обнаружили, что данный металл используется аборигенами для изготовления украшений и в религиозных целях. Флорентийский мореплаватель Джованни да Верраццано полагал, что местные жители «ценили медь выше золота». Цветовой контраст между чистым красным металлом и его водянисто-голубыми и зелеными солями также воспринимался как весьма значимый. Такое воплощение противоположностей рассматривалось как символическое в столь далеких друг от друга культурах, как культура ацтеков и культура народа догонов в Мали, для которых появление зеленой ржавчины на коричневом металле символизировало возобновление роста растений после дождя.

Первая из полезных характеристик меди, которую начали использовать, была ее ковкость. Медь была достаточно мягкой, чтобы в ходе ковки принимать форму различных необходимых предметов, но и достаточно твердой, чтобы названные предметы можно было длительное время использовать. Древние египтяне использовали медь для изготовления мечей, шлемов и даже дренажных труб. Медь имелась в сравнительном изобилии и отличалась ковкостью, поэтому считалась более практичным металлом для монет, нежели золото и серебро. Правда, порой медь вызывала возражения у людей, пользовавшихся медными монетами, из-за явного несоответствия между ее номинальной стоимостью и реальной ценой. Генрих VIII получил прозвище Старый Медный Нос, так как, по его приказу, в серебряные монеты стали добавлять так много меди, что в народе начала ходить шутка: по мере того как стираются монеты, королевский нос краснеет. Позднее появились такие технические новшества, которые позволили раскатывать медь в тонкие листы. Ими стали покрывать крыши европейских соборов и со временем правительственных зданий в Северной Америке.

Следующей характеристикой меди, которая получила признание, была ее хорошая проводимость как тепла, так и электричества. Американский патриот Поль Ревир прославился в начале XIX столетия своими кастрюлями и сковородами. В то же самое время ученые, занимавшиеся исследованиями электричества, обнаружили, что медь пропускает электрический ток лучше, чем какой-либо другой материал, кроме серебра. Алессандро Вольта изготовил первую электрическую батарею из цинка и серебра, но впоследствии в большинстве батарей использовалась медь.

Однако свою главную роль преобразователя мира медь получила благодаря своей пластичности. Ее можно не только раскатать в листы, но и изготовить из нее очень тонкую проволоку – проволоку, проводящую электричество. Именно это качество меди и стало основой создания того, что можно назвать первой всемирной паутиной.

Создание подобной всемирной паутины зависело от ряда весьма значимых открытий и изобретений, сделанных за относительно короткое время: батарей, которые могли служить источником постоянного тока; гальванометров, которые были способны регистрировать электрический сигнал и показывать его величину с помощью отклонения иглы; очистки меди до достаточно высокой степени, чтобы эффективно проводить электрический ток и открытия изолирующих свойств гуттаперчи, смолистой, напоминающей резину субстанции, получаемой из деревьев саподилла, произрастающих в Малайзии.

Первый примитивный электрический телеграф был построен в 90-е годы XVIII века Франсиско Сальвой. Он был способен передавать электрические разряды из Мадрида в Аранхуэс, расположенный на расстоянии 50 километров от испанской столицы. Проект Сальвы состоял в том, что каждой букве алфавита соответствовала отдельная проволока, прибывающий разряд должен был по очереди высвечивать соответствующие буквы так, чтобы можно было прочитать сообщение. (Есть свидетельства, что он также намеревался подсоединить по человеку к каждому проводу, чтобы они, получая удар током, выкрикивали соответствующую букву.) В последующие годы появилось много не менее эксцентричных вариантов телеграфной связи, порожденных остро ощущавшейся потребностью в более эффективных средствах коммуникации по сравнению со зрительными методами, включавшими флажки и световые сигналы, которые использовались во времена наполеоновских войн. Однако эффективной реализации всех подобных проектов мешало недостаточное понимание основ самой природы электричества. И лишь в 1831 г., когда Майкл Фарадей впервые намотал медную проволоку на железное кольцо, чтобы продемонстрировать явление электромагнитной индукции, пришло более или менее ясное понимание взаимосвязи между различными видами электричества и проводящими материалами.

В 1837 г. Чарльз Уитстон и Вильям Фотерджилл Кук представили более практичную разновидность телеграфа, протянув его на расстояние двух километров вдоль железной дороги между Юстоном и Меловой Фермой в Лондоне, которая сама была проложена незадолго до того. Похожая пробная телеграфная линия вдоль Большой Западной железной дороги между Паддингтоном и Уэст-Дрейтоном, протянутая два года спустя, была доведена до Слоу в 1843 г. Названный телеграф вскоре после своего открытия привлек внимание общественности благодаря Джону Тэвеллу, который, убив женщину в Слоу, сел на поезд, направлявшийся в Лондон, намереваясь скрыться. Однако он ничего не знал о телеграфе на станции и его сообразительных сотрудниках, которые успели сообщить о нем в столицу. Полиция арестовала убийцу, когда он выходил из поезда в Паддингтоне.

Тем временем в 1838 г. в Англию прибыл американский изобретатель Сэмюэль Морзе, намереваясь запатентовать собственную систему телеграфа. Уитстон использовал все имевшиеся у него связи, чтобы претензии его американского конкурента были отвергнуты, и Морзе пришлось удовольствоваться местом в Вестминстерском аббатстве, с которого он наблюдал за коронацией королевы Виктории, перед тем как ни с чем вернуться в Соединенные Штаты. Там ему удалось запатентовать телеграфный код, который до сих пор носит его имя.

Как бы скромно ни начиналась история телеграфа, дальнейшее его развитие ускорялось по мере того, как различные изобретатели ставили перед собой задачу преодоления все больших расстояний. Логика этого процесса была примерно та же, что и у разработчиков летательных аппаратов примерно 50 лет спустя: вначале нужно преодолеть Ла-Манш, затем Атлантический океан. Проведение подводных кабелей представляло значительно бо́льшие трудности по сравнению с наземными, которые можно было просто закапывать в землю или натягивать между столбами. В случае прокладки телеграфных проводов по морскому дну приходилось заготавливать кабели большой протяженности, наматывать их на барабаны, чтобы затем разматывать в море со специально оборудованных кораблей. В 1850 г. Джекобу и Джону Уоткинсу Бреттам удалось успешно проложить медный кабель с гуттаперчевой изоляцией между Дувром и Кале, но связь прервалась уже через день. Говорят, что какой-то рыбак, выловивший поврежденный кабель и увидевший сверкающий металл внутри, подумал, что отыскал золото. Более надежным оказался кабель, проложенный через год, из изолированных друг от друга проволок, защищенный слоями пеньки и смолы и усиленный железной проволокой. В течение следующего десятилетия Британию уже соединяла телеграфная связь с Ирландией, Дания была соединена со Швецией, Италия – с Африкой через Корсику. Ньюфаундленд связь соединила с Новой Шотландией через пролив Кабота, а оттуда по материку с Нью-Брансуиком, штатом Мэн и остальной Северной Америкой. Теперь, чтобы соединить телеграфом Европу и Америку, оставалось только связать кабелем Ирландию и Ньюфаундленд, которые разделяли 2000 миль Атлантического океана.

Технические требования для связи на такое огромное расстояние через глубокие океанские воды были для того времени колоссальны. Возможности посылать сигнал по кабелю через промежуточные пункты, как в случае с наземным кабелем, не было, поэтому медный провод должен был единой длиной протянуться на все 2000 миль. Исходя из этого центральной задачей стало минимизировать потери сигнала из-за сопротивления в проволоке и последствий погружения в морскую воду, которая сама по себе является очень хорошим проводником. Шотландский физик Уильям Томсон, позднее ставший лордом Кельвином, был назначен научным консультантом Атлантической телеграфной компании. Ему доставляло огромное удовольствие заниматься проблемой, позволявшей продемонстрировать свои познания в новейшей теории электромагнетизма и применить их в практических целях. Вот что он писал своему другу Герману Гельмгольцу.

Это самый прекрасный предмет, доступный для математического анализа. Невозможны никакие неудовлетворительные приблизительные подходы. Каждая практическая деталь, как, например, недостаточная изоляция, сопротивление в отправляющем сообщение инструменте и инструменте принимающем, различия между степенью изоляции, на которую способна гуттаперча, с одной стороны, и покрытие из смолы и пакли вокруг нее – с другой… порождает новые проблемы с интересными математическими особенностями.

Томсон был сторонником использования более плотной медной проволоки и пропускания по ней меньших токов, которые могли бы улавливаться с помощью чувствительных детекторов, но руководство компании предпочло более дешевый вариант пропускания более сильных сигналов по проволоке с меньшим сечением.

Первая попытка соединить Европу с Америкой была назначена на лето 1857 г. – на тот же год, когда над читальным залом Британского музея было завершено строительство самого большого в мире медного купола. В августе громадный корабль ВМС Великобритании «Агамемнон» и американский фрегат «Ниагара» в сопровождении флотилии ряда более мелких суден отплыли из Валентии у западного побережья Ирландии. На борту находилось 1200 мотков медной проволоки длиной в две мили каждый, соединенных в восемь отрезков по 300 миль. Кабель весил примерно тонну на одну морскую милю. Большая часть названного веса приходилась на внешнее упрочнение стальных проводов и изоляцию. Сама медь, находившаяся в проводе не толще карандашного грифеля, весила лишь 107 фунтов на милю.

Когда завершались последние приготовления к путешествию, Томсон сделал свое очередное открытие принципиального значения: проводимость меди в огромной степени зависит от степени ее очистки. Чуть ли не перед самой посадкой на корабль Томсон выступил в Королевском Обществе с докладом «Об электрической проводимости различных разновидностей технической меди», в котором он изложил свои последние открытия. Однако никто не обратил особого внимания на информацию, представленную в его выступлении. Несмотря на недобрые предчувствия, вызванные его новыми находками, Томсон добросовестно выполнял на борту «Агамемнона» свои обязанности советника компании «Атлантик телеграф». В это же время Сэмюэль Морзе, незадолго до того переживший травму ноги, боролся с морской болезнью на борту «Ниагары».

Скорее всего, телеграф в любом случае так бы и не заработал, но на расстоянии 400 миль от Валентии кабель порвался, и работы пришлось прервать на зиму. На следующее лето были сделаны еще две попытки завершить работы с использованием тех же кораблей и того же кабеля. Первую попытку пришлось прервать из-за не характерных для этого времени года сильных штормов. Вторая попытка вроде бы завершилась вполне успешно, однако торжествовать было рано, так как связь прервалась менее чем через месяц. После обмена взаимными обвинениями началось расследование, которое показало, что кабель был поврежден из-за попыток увеличить силу сигнала путем использования более высокого напряжения, чем то, для которого он был предназначен, – именно тот тип аварии, которого с самого начала и опасался Томсон.

Англо-американские отношения настолько ухудшились во время Гражданской войны в США, что президент Линкольн предпочел даже вести переговоры с царем Александром II относительно прокладки кабеля из Аляски в Сибирь и далее по территории России в Европу, чем продолжать развивать атлантический проект. Как бы то ни было, постоянный трансатлантический кабель был все-таки проложен в 1866 г. пароходом Брунеля «Грейт-Истерн». Корреспондент «Таймс» сравнил пароход со «слоном, который тащит паутинку». Кроме того, предыдущий кабель также починили, создав таким образом запасную линию и успокоив вконец изнервничавшихся держателей акций телеграфного предприятия, что на сей раз связь будет по-настоящему устойчивой. Проект этих кабелей был изменен в соответствии с предложениями Томсона. Все куски кабеля предварительно проверялись на степень очистки меди и проводимость.

После того как кабель заработал, один из инженеров провел простой тест на линии в Валентии. Он послал сообщение, в котором попросил соединить две линии на ньюфаундлендском конце и продолжил изготавливать небольшую электролитическую батарею, используя кусочек цинка и каплю кислоты в наперстке. Цинк он затем подсоединил к одному медному концу кабеля, а другой медный конец опустил в кислоту. Одного вольта, произведенного этой самодельной батареей, оказалось достаточно, чтобы прогнать ток через океан на расстояние 3700 миль и обратно.

Вслед за первым трансатлантическим кабелем были проложены и другие, а за ними вскоре, поддерживаемые правительствами многих стран, телеграфные кабели соединили разные уголки мира. Британия в первую очередь стремилась соединить телеграфной связью все свои заморские территории. В 1901 г., в конце правления королевы Виктории, пароход «Британия» проложил кабель через Тихий океан от Австралии и Новой Зеландии через острова Норфолк, Фиджи и отдаленный остров Табуаэран до Ванкувера.

Современный мир находится внутри кокона из медной проволоки. И, несмотря на появление оптического волокна, спутниковой связи и Wi-Fi, более половины добываемой меди перерабатывается в проволоку или в каком-то другом виде используется в сфере коммуникаций и в электрическом оборудовании. Хотя медь в основном скрыта от наших глаз, она тем не менее стала символом цивилизации, чем хотел ее видеть Кристофер Рен, когда планировал покрыть ею собор св. Павла.

А-ля Цинк

Никто не оставил такого следа в архитектурном облике Берлина, как прусский архитектор Карл Фридрих Шинкель. Хотя при необходимости он мог строить и здания в готическом стиле, прославился он своим неогреческим неоклассическим стилем, в котором величественная монументальность уравновешена блестящей прорисовкой деталей. Именно в этой манере он спроектировал многие из тех строений, которые придают Берлину его сегодняшний величественный облик: здание театра, Старую Пинакотеку, Академию пения, а также церкви, виллы и дворцы своих покровителей: короля Фридриха Вильгельма III и его наследника в находящемся неподалеку Потсдаме.

Все названные здания отличает простота и торжественность – то, что требовалось, чтобы подчеркнуть незадолго до того возвращенную независимость Пруссии от Наполеона и ассоциировавшегося с ним влияния вычурного французского стиля. Но внешность часто бывает обманчива. Шинкель начинал свою карьеру театральным декоратором – именно он придумал очень известный в истории искусства полусферический задник со звездами для постановки «Волшебной флейты» – и его порой больше интересовало впечатление, которое производят его произведения, нежели их подлинность. Так, статуи, что украшают карнизы и фронтоны его зданий, далеко не всегда изготовлены из камня или бронзы, как может показаться на первый взгляд, а часто из полого цинка. Шинкель также является автором «железного креста», высшей немецкой военной награды, однако, несмотря на название, даже она иногда частично делалась из цинка.

Цинк стал первым полезным металлическим элементом, который вошел в употребление, после железа, свинца и олова, открытых тысячи лет назад. В индийском тексте XIII века описывается, как получают цинк с помощью нагревания каламина, традиционного медикамента, который в основе своей является окислом цинка, вместе с органическими веществами. Это делает цинк единственным элементом, дату открытия которого можно определить и приоритет на открытие которого не принадлежит европейцам. Информация о цинке пришла в Европу через Китай, именно там использование цинка впервые получило широкое распространение. Известный алхимик Парацельс в XVI веке пересказывал слухи о новом металле, и очень скоро первые образцы изделий из цинка привезли на Запад торговые корабли. Но лишь в XVIII веке были обнаружены первые залежи металла в Европе, которые позволили там начать его выплавку.

Цинк занимает промежуточное положение между металлами древности и современными металлами, с большим трудом получаемыми из руд с помощью ухищрений науки и мощи, порожденной Промышленной революцией. Двусмысленность его положения еще усугубляется тем фактом, что на протяжении тысячелетий его использовали, не ведая о том, в виде латуни (сплава меди и цинка, известного задолго до самого цинка, так как залежи обоих металлов часто встречаются вместе). Цинку, конечно, быстро бы нашли и собственное применение, но, так как он пришел в культуру таким кружным путем, у него не было того культурного багажа, которым явно обладала медь в представлении Кристофера Рена.

У Шинкеля, взиравшего на пустые страницы истории цинка, возникло искушение их заполнить. Архитектор активно поощрял развитие цехов по отливке цинка, которые стали появляться в 1830-е гг. Он использовал металл для изготовления статуй и украшений для некоторых из своих поздних построек и убеждал других архитекторов следовать его примеру. Часто просто штампуемая из металлических листов, а не отливаемая «белая бронза» очень быстро сделалась популярной как материал для изготовления скульптур самого разного типа, особенно в тех случаях, когда из-за веса или цены настоящая бронза была недоступна. Вскоре буквально ежедневно начали штамповать популярные цинковые фигурки ангелов для кладбищенских надгробий и разнообразные садовые украшения.

Данная тенденция распространилась и на Соединенные Штаты, когда некто Мориц Зелиг бежал туда от революции 1848 г. в Германии и основал цинковый литейный цех в Бруклине. Его бизнес очень скоро расцвел, так как, подобно Шинкелю в Берлине, он приобрел широкую популярность среди мэров различных американских поселений, которым хотелось украсить подопечные им города возможно более внушительными скульптурными фигурами с минимальными затратами. Статуи Справедливости и мемориалы Гражданской войны, которые в настоящее время медленно разрушаются в парках и на площадях провинциальных американских городов, когда-то были скопированы со страниц торговых каталогов Зелига.

Рынок сбыта для цинка в архитектуре нашелся, но пока еще не сыграл существенной роли. Тем не менее одно весьма примечательное здание в Берлине ныне способно изменить ситуацию.

Конкурс на новый Еврейский музей в столице Германии (предыдущий был открыт в 1933 г. за три месяца до прихода Гитлера к власти) выиграл в 1989 г. Даниэль Либескинд. Из 165 представленных на конкурс проектов идея молодого американца, основанная на атональной музыке Шёнберга, произведениях Вальтера Беньямина и мотивах, вдохновленных другими еврейскими интеллектуалами, которым культурная жизнь Германии была обязана своим богатством, поразила жюри как наиболее яркая, наиболее сложная и… почти нереализуемая. На самом деле она оказалась вполне реализуемой, и по завершении строительства в 1999 г. здание уже воспринималось как настолько замечательное творение, что его открыли для публики, не дожидаясь заполнения экспонатами. Посетители платили за возможность пройти по пустым пространствам, напоминающим туннели, и по сужающимся коридорам, которые создавали впечатление искажения не только перспективы, но и самой силы притяжения, отчего у пришедших возникали самые невероятные ощущения.

Внешний облик здания не менее удивителен. Здание напоминает зубчатую тильду с отвесными стенами, со всех сторон заключенными в футляр цинкового параллелограмма. Узкие окна по диагонали прорезывают фасад, сталкиваясь друг с другом под самыми невероятными и абсолютно случайными углами, подчас создавая нечто, напоминающее разломанную звезду Давида или зигзагообразную тропу поисков и потерь.

Либескинд поясняет, что он выбрал цинк в качестве отклика на традицию, созданную Шинкелем, и как попытку создания некой гармоничной структуры с расположенным рядом Берлинским музеем, на окнах которого цинковые рамы. Однако существует и более глубокая символика этого металла, которая делает его выбор в данном случае особенно удачным. Как мне стало известно, в символике сновидений цинк ассоциируется с переездами. Значит, выбор цинка вполне оправдан для создания постройки, призванной запечатлеть вклад в немецкую культуру эмигрантов, которым вновь пришлось эмигрировать. Названная символика, вероятно, объясняется довольно поздним появлением цинка в истории химии, так что он не смог приобрести себе партнера в алхимическом танце, в котором металлы получали себе партнеров из планет солнечной системы. Медь, железо, олово и свинец – каждый из металлов связан с определенной планетой (в разных алхимических традициях с разными). Но цинк остался в одиночестве. Кроме того, цинк, как считается, символизирует движение к цели, что вполне подходит зданию, которое, по словам Либескинда, «всегда находится на грани становления».

Еще более очевидна связь цинка с церемониями защиты от распада и похорон. Когда Уильяма Дидса, журналиста, послужившего прототипом для главного героя романа Ивлина Во «Сенсация», послали освещать события войны в Абиссинии, все свои пожитки он положил в ящик из древесины кедра, обшитый цинком, чтобы отпугнуть муравьев. Цинк часто используют для обшивки гробов в качестве относительно дешевой и надежной альтернативы свинцу. Один из моих консультантов при написании этой книги, Андреа Селла, сохранил очень яркие воспоминания детства в Италии о подготовке к похоронам, которая сопровождалась звуком паяльной лампы, использовавшейся для запаивания цинка на гробе перед закрытием крышки. Немецкий художник Йозеф Бойс в ряде своих работ использовал цинковые ящики для хранения жира. Хотя наибольшего внимания критики удостоился именно жир, наряду с войлоком признаваемый наиболее значимым для Бойса материалом, цинк для него тоже очень важен, так как выбран прежде всего потому, что символизирует противоположности: яд и целительный бальзам, а также замок, который со временем неизбежно разрушается. В данном контексте здание, построенное Либескиндом, превращается в огромный саркофаг, метафорическую гробницу тел шести миллионов евреев, уничтоженных в годы Холокоста, а также и в средство сохранения памяти о них.

Цинк также используется для гигиенической транспортировки мертвых тел через государственные границы. Металл создает как бы двойной барьер. С одной стороны, он предотвращает проникновение загрязнителей, которые могли бы ускорить разложение тела, а с другой стороны, он способствует защите окружающей среды от загрязнения трупным веществом. В стихотворении Бертольта Брехта «Погребение подстрекателя в цинковом гробу» говорится об этом непроницаемом слое, который хранит зловещую тайну. Это стихотворение вместе с другим произведением Брехта «Борцам в концентрационных лагерях» было положено на музыку учеником Шёнберга Гансом Эйслером в его грандиозной «Немецкой симфонии». Эта симфония должна была исполняться на музыкальном фестивале в рамках Парижской всемирной выставки 1937 г., но нацисты своим давлением вынудили организаторов фестиваля предложить автору, чтобы вокальные партии заменили на вставки для саксофона и, таким образом, слова Брехта были выброшены. Эйслер, естественно, отказался вносить какие-либо изменения, и на фестивале было исполнено более раннее его произведение. «Немецкая симфония» впервые прозвучала лишь в 1959 г. Стихотворение Брехта начинается словами:

В этом цинке, здесь,

Покоится человеческий труп,

Или его ноги, или голова,

Или еще меньшая кроха его,

Или вообще ничего, ибо он был

Подстрекателем.

В Париже ассоциации с цинком более приятные. Повсюду, куда ни кинешь взгляд, крыши из светло-серых листов металла, изогнутых над мансардами. В какой-то момент цинк, вероятно, одержал верх над свинцом и шифером с весьма положительными последствиями: крыши больше не выглядят мрачными крышками, а изящно сливаются с молочно-голубым небом.

По ночам, правда, наибольшее количество цинка находишь в барах. В английском языке тоже масса метонимических образований с названиями элементов. Но именно в Париже в пору их расцвета, в начале ХХ века, бары стали называть «цинками». Жак Превер написал стихотворение о пьяной болтовне «цингёра» – как называли кровельщиков, что крыли крыши цинком – в таком баре, а Ив Монтан сделал из стихотворения известную песню «И праздник продолжается». Я обнаружил один из немногих пока еще уцелевших «цинков» на левом берегу Сены неподалеку от знаменитых кафе «Два маго» и «Кафе де Флор». Не исключено, что Эрнест Хемингуэй и Гертруда Стайн заглядывали и сюда тоже. В настоящее время бар входит в состав сети ресторанов, владельцы знают о его «цинковом» происхождении и, как видно, гордятся им. Стулья покрыты металлической краской, название ресторана вырезано из листового металла, меню оформлены в серых тонах. Остатки какой-то экстравагантной металлической конструкции в стиле модерн все еще поддерживают здание. Но пространства от старого «цинка» в нем осталось меньше, чем на длину руки бармена. Теперь здесь из цинка пюпитр метрдотеля со сложным барельефом, изображающим виноградную лозу с гроздьями и листьями на темно-сером металле. По всему же помещению протянулась сияющая новизной барная стойка, подозрительно яркая для цинка и, скорее всего, изготовленная из другого металла.

Это меня заинтриговало, и я отыскал единственного специалиста, до сих пор занимающегося изготовлением и ремонтом подобных барных стоек. В «Ателье Некту» на краю Дефанса, делового района на парижской периферии, Тьерри Некту признался мне, что всю свою продукцию он в основном делает из олова, и так было на протяжении трех поколений его семьи. «В нашей мастерской никогда не было цинка, – говорит он. – Из цинка нельзя изготавливать барные стойки, так как он не alimentaire (то есть его нельзя использовать с пищевыми продуктами), и он окисляется. Кроме того, он плохо режется, будучи холодным, с ним сложно работать и его неудобно чистить. Олово совершенно иное». Конечно, в этом есть своя логика. Всем известно из школьных уроков химии, что цинк растворяется в кислоте, и представьте, что будет, если на него пролить концентрированный лимонный сок или даже кока-колу.

Но если барные стойки делают из олова, почему же когда-то их прозвали «цинками»? Предположение Некту кажется фантастическим. Он полагает, что они получили свое название от тех самых «цингёров», которые забегали в такие бары, чтобы перед работой пропустить рюмашку для храбрости, а от алкоголя якобы проходил любой страх высоты. Это звучит неубедительно. Наверняка подобные бары назывались «цинками» потому, что когда-то барные стойки в них действительно делались из цинка, а оловом его заменили впоследствии, сфальсифицировав традицию. «Карманный Ларусс», принадлежавший моему франкоязычному дедушке, подтверждает мои подозрения. Опубликованный в 1922 г., в самый расцвет эры «цинков», словарь дает в качестве одного из разговорных значений слова «цинк» барную стойку для продажи вин. Никаких сведений о происхождении данного значения словарь не дает, однако нигде в нем не говорится и о том, что барные стойки делались не из цинка, а из какого-то другого металла.

Банализация

Волны начали подниматься несколькими десятилетиями раньше, но время настоящего прилива настало в 1922 г., когда были опубликованы «Улисс» и «Бесплодная земля». В том же году в гостиной в Блумсбери впервые прошло музыкальное развлечение под названием «Фасад». Музыка была написана 20-летним композитором Уильямом Уолтоном на дадаистские стихи Эдит Ситуэлл, поэтессы и лидера английских эксцентриков. Она произносила свою роль в мегафон из-за кулис. Двадцать с лишним слушателей этого представления, проходившего в частном доме, пребывали после него либо в полном недоумении, либо в полном восторге. Его публичная премьера, состоявшаяся через год, была, как и следовало ожидать, встречена всеобщими насмешками.

И вот именно тогда, в период упомянутого смелого эксперимента, Осберт, младший брат Эдит, заказал еще одному участнику названной группы Морису Ламберту скульптурный портрет своей сестры. Ее отлитая из металла голова, немного меньше реального размера, в настоящее время хранится в Ренишо-Холле, фамильном особняке Ситуэллов в Дербишире, а копия – в Национальной портретной галерее в Лондоне. Голова овальной формы и небольшого размера, ее поддерживает удлиненная, слегка изогнутая шея. Модная в то время угловатая стрижка и острый нос придают произведению, возможно, вполне сознательное сходство с саксонским шлемом. Но любой намек на примитивизм компенсируется материалом, из которого сделано изображение – головы Эдит Ситуэлл отлиты из алюминия.

Никто из нынешнего поколения Ситуэллов, так же как и биограф Эдит, не знают, кому пришло в голову в качестве материала взять именно алюминий. Не знает этого и биограф Мориса и его брата-композитора Констана Ламберта.

Когда Морис Ламберт ваял голову Уолтона пару лет спустя, он сделал ее из гораздо более традиционной бронзы, из чего можно заключить, что алюминий, скорее всего, был идеей самой Эдит. Достаточно сказать, что выбор материала неумышленно отражал мнение большинства критиков о ее художественном проекте: они полагали, что он одновременно и слишком легковесен, и абсолютно неактуален.

* * *

В Британии нужно быть самым настоящим эксцентриком, чтобы разглядеть в алюминии хоть какие-то достоинства. Применение алюминию нашли нации с гораздо менее амбивалентным отношением к техническим новшествам. Пока британцы вели классовую войну со своим серебром, французы и американцы сделали из алюминия такие вещи, которые очень скоро были признаны символами прогресса и современности – к примеру, мебель Шарлотты Перьен и Чарльза Имза или Автодом и первые «ситроены 2CV». Алюминий обрывает связи с прошлым и приносит с собой новые надежды на невероятную мобильность и освобождение. Автобус «Грейхаунд» с символическим алюминиевым изображением бегущей борзой был создан французом, эмигрировавшим в Нью-Йорк быстро прославившимся промышленным дизайнером Раймондом Лоуи.

Задолго до того, как алюминий обрел популярность в широких массах, он пережил недолгий период величия и монаршего покровительства. Этот в настоящее время вездесущий материал – не менее важный для каждого из нас, чем сталь, и более бросающийся в глаза, чем какой-либо из известных с древности металлов – был получен в чистом виде лишь в 1820-е гг., и только в 1850-е гг. нашли способ получения его из руды, боксита, названного так в честь местности в Провансе Ле-Бо-Де-Прованс; на холме над городком до сих пор можно видеть приковывающие внимание своей ослепительной белизной остатки открытых разработок алюминиевой руды. Способ получения алюминия из руды был открыт в Париже Анри Сент-Клер Девилем. Он подразумевал нагревание соединений алюминия вместе с металлическим натрием, который сам по себе было довольно трудно получить, что делало алюминий страшно дорогим. Хотя сейчас в это трудно поверить, было время, когда алюминий называли новым драгоценным металлом и ставили его рядом с золотом и серебром. Дороговизна и экзотичность алюминия компенсировали низкую плотность и размытый блеск. Его обрабатывали и демонстрировали в соответствии с таким высоким статусом.

Девиль сделал свое открытие в очень удобный момент. Париж был взволнован слухами о новом «серебре из глины». Впервые Девиль представил горсть небольших слитков алюминия на Парижской всемирной выставке в 1855 г., чем вызвал восторг императора Наполеона III, который сразу же начал оказывать финансовую поддержку изысканиям химика. В то время металл оценивался в 3000 франков за килограмм, то есть в 12 раз дороже серебра. Однако подобная стоимость не только не охлаждала пыл ремесленников той поры, но, напротив, служила еще большим стимулом. Известный ювелир Кристофль заинтересовался новым материалом и изготовил несколько первых предметов посуды и драгоценностей из алюминия. Говорили, что на императорских банкетах лишь самые важные гости получали алюминиевые приборы, гостям помельче приходилось довольствоваться серебром и золотом. Сыну Наполеона – принцу Евгению, родившемуся в 1856 г., подарили алюминиевую погремушку – ясный сигнал того, что страна должна стремиться к прогрессу. Латунные орлы, венчавшие флагштоки императорской гвардии, были заменены на алюминиевые. Несмотря на то что ювелиры, подобно Кристофлю, использовали алюминий в первую очередь для украшений, так как его относили к числу драгоценных, Наполеон считал самым ценным качеством металла его легкость. Намек на многообещающее будущее можно увидеть в нескольких дошедших до нас вещах, изготовленных из алюминия в ту эпоху, например медалях и театральных биноклях. Но в пору кульминации Промышленной революции, когда чудеса техники творила сталь, неудивительно, что потенциал алюминия был признан совсем немногими.

В своей «Теории праздного класса» Торстейн Веблен выбирает алюминиевую и серебряную ложки в качестве иллюстрации утверждения, что полезность предметов, которые ценятся за красоту, «прежде всего зависит от дороговизны названных предметов». Веблен говорит скорее об общественной полезности, нежели функциональной. Смысл его слов состоит в том, что мы склонны ценить вещи более высоко в том случае, если знаем, что они дороги. В 1890-е гг., когда Веблен писал книгу и когда возникло выражение «престижные расходы», алюминий был уже относительно дешев. Алюминиевая ложка стоила от 10 до 20 центов, серебряная ложка – столько же долларов. Мы знаем, что более легкой алюминиевой ложкой легче и удобнее пользоваться, тем не менее мы предпочитаем серебряную ложку, потому что она «престижна». Незначительный вес, машинное производство и внешняя простота – вот те особенности, которые заставляют нас с презрением отказаться от алюминиевой ложки.

Однако в 1855 г. покровительство Наполеона III привело к прямо противоположным результатам. В течение очень недолгого времени в роскошных залах Лувра искусной обработке подвергался именно алюминий, его восхваляли за необычайную легкость, им восхищались за изысканную и таинственную бледность. Император, правда, не собирался надолго затягивать подобное положение дел. Его воображение захватила идея о том, что новый металл можно использовать для производства оружия и военного обмундирования, и в 1856 г. Французской Академии наук был представлен первый образец алюминиевого шлема. Собравшиеся там ученые мужи признали его вполне надежным и практичным и, что, возможно, не так существенно, довольно красивым. Но с большим сожалением они вынуждены были констатировать, что он слишком дорог. Пройдет около столетия, прежде чем сбудутся мечты Наполеона о превращении алюминия в практичный металл.

* * *

По словам Билла Брайсона в его «Краткой истории всего на свете», Конгресс Соединенных Штатов «был готов покрыть памятник Вашингтону блестящей алюминиевой фольгой, чтобы показать, какой процветающей и утонченной нацией мы стали». В конечном итоге монумент был увенчан алюминием, хотя сделали это без той символической подоплеки, о которой писал Брайсон. Процесс усовершенствования памятника занял довольно длительное время. Все началось еще в 1783 г., когда Конгресс одобрил решение создать конную статую генералу, благодаря которому страна обрела независимость. Шесть лет спустя Джордж Вашингтон стал первым президентом США и пробыл в данной должности восемь лет. Ко времени его смерти в 1799 г. город, названный его именем, уже мог похвастаться своим богатством. Росло здание Капитолия, первая жемчужина в ожерелье неоклассических храмов демократии, и возникла мысль, что необходимо создать нечто еще более величественное, чтобы почтить память отца нации. Первый камень в основание колоссального мраморного обелиска, который мы видим теперь в центре площади, был заложен в 1848 г. А завершен монумент был лишь в 1885 г.

Верхние 22 сантиметра самой высокой на тот момент конструкции, изготовленной человеческими руками, были сделаны в виде пирамиды из литого алюминия с вершиной, сравнимой с остро заточенным карандашом. Поначалу в качестве возможного материала для изготовления пирамиды рассматривались другие металлы: медь, бронза и латунь, которую потом предполагалось покрыть платиной. Полковник Томас Кейси из инженерных войск армии США предложил алюминий «из-за его белого цвета и высокой вероятности того, что его полированная поверхность не потемнеет от воздействия воздуха». Паутина медных громоотводов, не видимая для глаза, идет от алюминиевой вершины до земли. Хотя никогда не декларировалось какое-то символическое значение использования алюминия в роли своеобразного маяка на вершине монумента Джорджу Вашингтону, этот факт все равно остается в памяти, и особенно в коллективной памяти американской алюминиевой промышленности, которая до сих пор использует его в рекламных целях.

При стоимости в доллар за унцию алюминий к тому времени сравнялся в цене с серебром. Цена на алюминий начала резко падать практически сразу же после завершения монумента. Однако в декабре 1884 г., когда маленькая алюминиевая пирамидка была на короткое время выставлена на всеобщее обозрение перед окончательной установкой на памятник, алюминий все еще воспринимался как драгоценный металл. Выставка проходила у известного нью-йоркского ювелира Тиффани на Пятой авеню. Люди, покупавшие рождественские подарки, толпились там, чтобы полюбоваться фантастическим менгиром, который вскоре должен был подняться на высоту, до той поры не доступную творениям человеческих рук.

Это привлекшее всеобщее внимание украшение памятника могло иметь какое-то вполне функциональное значение, но, намеренно или нет, оно одновременно символически выражало и некую тенденцию в руководящих кругах своей страны. Столовые приборы Наполеона III и памятник Джорджу Вашингтону остаются яркими знаками преданности руководителей данных государств идее прогресса. Другие элементы, такие, например, как неон и хром, как мы увидим позже, стали символами устремленности в будущее и надежды на него, однако и тот и другой с самого начала были довольно распространены, отличались демократизмом и были относительно дешевы. Алюминий же, напротив, поначалу был игрушкой и проектом верхов. Однако совсем недолго.

Как полагают создатели истории компании «Л’Алюминиум Франсэ», история данного металла, по сути, есть история «процесса банализации». Всего лишь за одно столетие алюминий прошел путь от исключительного металла до весьма распространенного и от весьма распространенного до крайне банального – процесс, который в случае с железом и медью занял тысячелетия. Самым главным шагом на названном пути стал самый первый – тот, из-за которого алюминий лишился своего места на пьедестале драгоценных металлов. И символично, что этот шаг совершили одновременно француз и американец. Полю Эру и Чарльзу Мартину Холлу было едва за 20, когда они в 1886 г., независимо друг от друга, довели до определенного уровня совершенства процесс, предусматривавший использование для выделения алюминия из руды не натриевого катализатора, а электричества. И до сих пор металл получают электролитическим способом. Когда цена на алюминий упала намного ниже серебра, а со временем ниже меди, ювелиры типа Кристофля потеряли всякий интерес к нему и он начал исполнять свое истинное предназначение металла новых промышленных чудес. Достаточно хитроумный способ его выделения из руды как бы еще более подчеркивал это призвание металла и его современный характер. Он был связан со «второй промышленной революцией», толчок к которой был дан широким распространением электричества, и алюминий стал, таким образом, самим воплощением высокотехнологичного ХХ столетия.

Америка и Франция стали пионерами в исследовании алюминия, но они полностью разошлись в том, как следует писать название элемента. Даже великий специалист в данном вопросе Г. Л. Менкен не мог объяснить упомянутого расхождения. В своей книге «Американский язык» он был вынужден признать: «Я так и не смог узнать, каким образом „алюминиум“ в Америке утратил свой пятый слог, однако все заслуживающие уважения люди именуют его „алюминум“, в Англии же все авторитетные специалисты настаивают на „алюминиуме“». В других источниках можно обнаружить точку зрения, что виной подобных расхождений в орфографии был сам Чарльз Холл. В патентах, которые он получал на свой процесс электролитической очистки алюминия, упоминается «алюминиум», в то время как в своих рекламных публикациях, восхвалявших модный металл, он называл его «алюминум», и сейчас уже невозможно установить, намеренно ли он менял орфографию слова или же это была просто типографская ошибка. Более краткая форма закрепилась в Соединенных Штатах. Во Франции, Великобритании и остальной Европе, пользующейся латинским алфавитом, дополнительный слог сохранился.

Но, возможно, причина заключается совсем в другом. Вместо того чтобы искать виновника сокращения названия алюминия в Америке, может быть, следовало бы найти того британского зануду, который настоял на дополнительном слоге. Гемфри Дэви, который много раз пытался получить чистый алюминий, сам назвал его «алюминум» от названия его руды «алюмина» (несколько улучшив свой первоначальный вариант «алюмиум»). Тогда же, в 1812 г., некий автор анонимного отзыва на «Основы философии химии» в «Квотерли ревью» возразил против «недостаточно классического звучания слова» и, благополучно забыв о других прецедентах подобных наименований в английском языке, добавил к слову, придуманному Дэви, букву «и» перед латинским окончанием.

* * *

Электролитический процесс Холла-Эру стал искрой, из которой разгорелся настоящий фейерверк. Алюминий, самый распространенный металл в земной коре, теперь мог быть поставлен на службу человеку благодаря быстро распространяющемуся по планете электричеству. Первые бросавшиеся в глаза способы применения металла были найдены в сфере транспорта – там, где его небольшой вес рассматривался как значительное преимущество. Французские производители автомобилей «Рено» и «Ситроен», всегда славившиеся своими инновационными подходами, в 1920-е годы обратили самое пристальное внимание на алюминий. Они начали не с замены тяжелых стальных панелей на алюминиевые, а с использования алюминия для изготовления колес и различных более или менее декоративных деталей, таких как крышки и чехлы. Позднее алюминий стал более широко применяться для обшивки промышленных механизмов и в изготавливаемых на заказ транспортных средствах, таких как железнодорожные вагоны и автофургоны. Пульмановский вагон, представленный на Чикагской выставке «Век Прогресса» в 1933 г., весил примерно на половину меньше стандартного стального вагона. На Парижской всемирной выставке 1937 г. был продемонстрирован «Алюминиевый Павильон». Металл широко использовался также при строительстве мостов Александра III и Альма и вообще повсюду в «Городе Света».

Но, только когда листы алюминия начали загибать в соблазнительные завитки в аэродинамических целях, в его истории начался по-настоящему романтический период. Алюминий стали чаще использовать для изготовления внутренних частей и обшивки пассажирских самолетов, в общем-то, внезапно, в 1931 г., после трагического крушения самолета в деревянной обшивке, который перевозил в Лос-Анджелес знаменитого футбольного тренера. Самолеты типа «Дуглас DC-3», эффектный вид транспорта голливудских звезд, вдохновил многих конструкторов на создание его земных копий в форме автомобилей, автобусов, домов на колесах, яркие, крупные формы которых ассоциировались с той красивой жизнью, о которой многие мечтали по окончании Великой депрессии. Центральной деталью оформления Мюзик-холла в Радио-Сити в Нью-Йорке служат изогнутые горизонтальные ленты алюминия. Но дальше всех в своем порыве к небу зашел трейлер Airstream, имитируя даже заклепочные ряды панелей самолета в контуре обшивки. В те времена, когда автоприцепы в Европе выглядели, по мнению одного критика, как цыганские фургоны, «только без соломенной крыши», эта американская разработка, спроектированная при участии одного из создателей «Души Сент-Луиса», аэроплана, на котором в 1927 г. Чарльз Линдберг совершил перелет из Нью-Йорка в Париж, впечатляла своей яркой алюминиевой обнаженностью.

Очень быстро алюминий перекочевал и в жилые дома. Его с энтузиазмом приняли и промышленные дизайнеры, и домохозяйки, которые сразу же оценили его небольшой вес и то, что его, в отличие от серебра, не надо чистить. С новым металлом нужно было обходиться по-новому, и это добавляло ему своеобразной модернистской привлекательности. Новый способ обработки металла, прославленный дизайнером Расселом Райтом, заключался в том, что расплавленный алюминий заливался во вращающуюся форму. Мэри Маккарти в своем романе «Группа» даже упомянула Райта по имени, воздавая ему хвалу за «чудесный новый крученый алюминий». Различные кухонные принадлежности, которые раньше делали из сплава олова со свинцом, теперь стали изготавливать из алюминия. А так как он лучше сохранял тепло, чем медь или чугун, он оказался идеальным помощником хозяйкам в их кухонной суете в тех семьях, которые не могли себе позволить иметь прислугу. Повсюду гладкие округлые формы кухонной посуды стали свидетельством новой технологичной эпохи.

После Второй мировой войны на помощь возросшему спросу пришли новые возможности в промышленности, и алюминий стали рассматривать как материал, вполне подходящий для строительства целых зданий. В Вичите в штате Канзас поэт, мечтатель и дизайнер Ричард Бакминстер Фуллер целое авиастроительное предприятие переориентировал на строительство алюминиевых домов, увенчанных куполом.

Основанные на круговом плане, дома Фуллера напоминали архитектурные варианты той посуды, которую проектировал десятилетием раньше Рассел Райт. Тем временем во Франции Жан Пруве, один из пионеров архитектуры металлоблочного домостроения, использовал алюминиевые панели при сооружении временного жилья для людей, лишившихся крова в результате военных действий. В дальнейшем он разрабатывал свои проекты металлических домов для последнего поколения колониальных чиновников во Французской Западной Африке. И даже англичане построили в 1940-е гг. тысячи зданий на алюминиевых панелях, хотя по сравнению с их стильными прототипами во Франции и США они выглядели мрачными хибарами.

Круглые дома Фуллера так никогда по-настоящему и не стали популярны, но алюминий, из которого они были изготовлены, был слишком дешев и практичен, чтобы от него можно было полностью отказаться. Совсем не стильным и не привлекательным наследием этих смелых послевоенных экспериментов были тысячи акров рифленого алюминиевого сайдинга, который в 1950-1960-е гг. распространялся повсеместно и в Америке воспринимался как последнее слово в защите жилых домов от капризов погоды, по крайней мере, до того момента, когда его заменила новая подобная приманка – винил. Художественным воплощением жизни двух продавцов такого товара стал фильм 1987 г. «Торговцы жестью». То, что металл, которым они торговали, совсем недавно еще считавшийся гордостью императоров, теперь именовался просто «жестью», было самым надежным свидетельством окончательного завершения процесса «банализации».

* * *

Перековка орал на мечи и потом вновь мечей на орала – уникальный процесс, свойственный именно алюминию, у отходов которого довольно высокая стоимость по сравнению с другими распространенными металлами, так как его электролитическое извлечение из боксита – крайне энергоемкий процесс. И точно так же, как Наполеон III когда-то мечтал превратить свои столовые приборы из алюминия в средства ведения войны, так лорд Бивербрук через свою газетную империю обратился к британцам с призывом передать свои алюминиевые ложки, вилки, ножи и прочее в фонд борьбы с нацизмом, чтобы их «переплавили в „Спитфайры“ и „Харрикейны“». После войны приоритеты вновь резко изменились, и в каталоге выставки 1946 г. «Британия может и это» объясняется, как производственные методы времен войны способны помочь стране вернуться от «„Спитфайров“ к кастрюлям».

Возможно, нечто подобное действительно имело место, хотя по большей части люди ничего об этом не подозревали. На антикварной ярмарке в Дорсете я обнаружил чайный сервиз «Пико», изготовленный в 1950-е гг. из «магнаилия», и приобрел его. Как оказалось, им никогда не пользовались, и металл отливал необычным сиреневым блеском. Но что такое «магнаилий» (одно «и» в слове явно было лишним)? Продавец предположил, что сервиз был изготовлен из переплавленных деталей самолета военного времени. Я не без удовольствия обратил внимание на то, что и в облике сервиза его создателям удалось передать идею «приземления» алюминия с авиационных высот на обычную кухню. Слово «магнаилий», скорее всего, означает сплав алюминия с магнием. Плотность магния составляет две трети от плотности алюминия. Оба металла были соединены во время войны с целью получения сплава, который был бы легче и прочнее чистого алюминия, хотя, естественно, и значительно дороже.

Однако у меня возникли сомнения. Во-первых, предметы, входившие в сервиз, казались довольно тяжелыми, даже если сделать скидку на толстостенное литье. Кроме того, на сервизе была этикетка: «Дизайн – Жан Пико. Изготовлено мастерами». Что это за дизайнер, о котором я раньше ничего не слышал и которого никогда не встречал в обычных каталогах промышленного дизайна? Как впоследствии выяснилось, он был воображаемым другом производителей подобной продукции – фирмы, носившей достойное английское имя «Берридж & Бойд». Фантастический «Жан Пико» был запоздалым реверансом в сторону прославившихся своими инновациями в обработке алюминия французов, ну и, конечно, попыткой извлечь из этого небольшую выгоду.

К тому моменту, когда я получил упомянутую информацию, я уже предельно скептически относился к своему приобретению и решил, что для разрешения загадки таинственного «магнаилия» необходимо провести простой тест. Выбрав молочник, единственный предмет в сервизе без деревянной ручки, я вначале взвесил его, а затем погрузил в воду, чтобы по объему вытесненной воды оценить объем металла. После чего простейший процесс деления одного на другое дал мне плотность материала – важный ключ к пониманию того, из чего же на самом деле изготовлен сервиз. Плотность получилась примерно равной 3,9, более чем вдвое больше плотности магния (1,7) и больше даже плотности чистого алюминия (2,7). Из этого я сделал вывод, что мой «магнаилий» явно не был фантастическим аэрокосмическим сплавом. Скорее всего, он представлял собой алюминий в соединении с более тяжелым металлом, типа стандартного сплава с медью. Тем не менее мне нравилось тешить себя мифом, и я иногда думал, что по крайней мере несколько атомов металла в моем чайном сервизе участвовали в Битве за Британию.

«Превращенные в чаек»

По окончании строительства резиденцию американского президента в Вашингтоне покрыли влагостойкой смесью гашеной извести и клея, из-за чего люди прозвали его Белым домом. В свое время гробницы также мазали известью, чтобы защитить их от капризов погоды. Выражение «гробы побеленные (повапленные)» встречается в Евангелии от Матфея как образ лицемерия и подразумевает те гробницы, «которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты» (Матф., 23: 27).

Белизна – это свобода от разнообразия и бегство от пестрого хаоса жизни. Белизна извести – режущая глаз простота, чистота идеала, необратимость смерти. Побелка, по сути своей, есть действие по добавлению слоя известковой воды, но в нем есть также и элемент вычитания, порыв к освобождению, к стиранию всего земного, освобождению от бремени, облегчению в буквальном смысле, сбрасывания некоего груза. Очищающее и предохраняющее действие по побелке в ритуальном смысле копирует акт по забрасыванию известью мертвого тела в могиле. Наши тела распадаются, но кости остаются, очищаются и отбеливаются от всех цветов. Умирая, мы белеем.

Известь – окисел кальция. Получают ее очень просто: путем нагревания мела, известняка или морских ракушек с целью отделения двуокиси углерода. Получаемый таким образом белый порошок обладает сильными щелочными свойствами. Он медленно поглощает воду и двуокись углерода из воздуха, эта его способность лежит в основе многих разновидностей его применения. Известь используется при погребениях благодаря ее гигроскопическим характеристикам. Она удаляет влагу из тела и снижает риск заражения продуктами гниения. Насыщенная водой известь носит название гашеной и превращается в известковый раствор. Известь в строительном растворе быстро застывает, замещая теряемую воду двуокисью углерода, благодаря чему мягкий белый порошок превращается в надежный камень. Настолько важен был данный процесс в быту, что по названию извести, которая по-латыни именовалась calx («калькс»), алхимиками и первыми химиками был выбран термин для любого вида горения на воздухе – кальцинация. Лавуазье нашел извести место в своем списке элементов, охарактеризовав ее как «одну из солеобразующих земных субстанций», однако он оговаривался, что, возможно, белое вещество само по себе не чистый элемент, но скрывает внутри некий новый металл, который наука пока не способна выделить. Кальций был выделен из своего всем знакомого и необходимого окисла лишь в 1808 г., когда Гемфри Дэви подверг его электролизу, который он уже применял в ходе открытия калия и натрия. Однако сам металл широко не использовался на протяжении еще примерно ста лет.

Кальций, таким образом, представляет собой элемент, находящийся в самом сердце извести, известняка, мела и многих других минералов, таких как кальцит и гипс. Кальций, вероятно, не единственный элемент, все или почти все соединения которого преимущественно белого цвета, но именно благодаря перечисленным естественным материалам, которые находятся в природе в большом количестве и чрезвычайно важны для человека, именно с кальцием в первую очередь ассоциируется отсутствие цвета. Когда мы хотим подчеркнуть белизну чего-то, то помимо снега мы сравниваем его с материалами, имеющими непосредственное отношение к кальцию: «белый как мрамор, алебастр, мел»; «белый как слоновая кость»; «белый как жемчуг». Белизна кальция символична. Достаточно вспомнить Белый дом. «Белые скалы Дувра» также были достаточно ярким образом, чтобы поэт военного времени, завершивший им свое стихотворение, был абсолютно уверен, что читатели, для которых скалы Дувра были чем-то подобным «синей птице», тем не менее прекрасно поймут его. Белые лошади и другие фигуры, вырезанные в торфе на меловых склонах английских холмов в неолитические времена, по сей день сохраняют свою графическую силу воздействия на зрителя.

В наше время, прогуливаясь по холмам и долинам Южной Англии, можно почувствовать, как на фоне автохтонных скал формировалось национальное самосознание. Если их просто срисовать на лист бумаги, то все эти знаменитые изображения – Великан из Серн-Эббаса и Уффингтонская Белая Лошадь – покажутся обычными граффити в стиле Пикассо, и вульгарно непристойными притом. Но, изображенные на меловых холмах, они, несмотря ни на что, производят очень английское впечатление. На острове Уайт, где геологические структуры видны так же отчетливо, как слои торта, я отправляюсь к западной оконечности, к стоячим меловым скалам, известным под названием «Иглы». Когда-то их было четыре, теперь осталось всего три плюс маяк. Они никогда не были настолько обрывистыми, какими их изображали на старых гравюрах художники, головы которых всегда забиты образами запредельного. Меловые скалы слева от меня высотой в 100 метров и больше отвесно уходят в море. Справа от меня – залив Квасцов, в его песках когда-то добывали квасцы, теперь он пребывает в полном покое, никем не тревожимый, рядом с разноцветными скалами. Я вспоминаю о том, что это южное побережье – единственная окраина Британии, которая находится неподалеку от других стран и народов, а эти белые скалы – древнейшие естественные оборонительные сооружения. Окидывая взглядом море в надежде заметить корабль на горизонте, я чувствую себя часовым – ощущение, усиленное видом развалин фортов и крепостей пяти прошедших столетий, которые виднеются здесь, на равнинном рельефе, через каждые несколько миль – укреплений против испанцев, французов, немцев.

В 1868 г. Томас Гексли читал лекцию «О куске мела» жителям Норвича. Начав с куска мела, который он держал в руке, он вернулся назад через «длинную полосу белых скал, которым Англия обязана своим вторым названием „Альбион“[44]», к своей любимой дарвиновской теме.

Идея его выступления сводилась к тому, что…

Человек, знающий истинную историю кусочка мела, который любой плотник постоянно носит в кармане брюк, но не знающий никакой другой истории, в том случае, если он доведет свои познания до логических выводов, будет иметь более верное, а следовательно, и лучшее представление об этой чудной вселенной, чем самые образованные ученые, глубоко изучившие историю человечества, но мало знакомые с историей Природы.

Далее он продолжил свои рассуждения описанием микроскопических углекислокальциевых останков бесчисленных миллиардов водорослей, которые жили и умерли в эпоху мелового периода, а со временем из белесого осадка, образовавшегося от их распада, возникли толстые слои защитных меловых скал Англии, которые, в свою очередь, «намного старше Адама». Геологическая перспектива, нарисованная Гексли, ставила на одну доску из мела и глины расположенный неподалеку Кроумер и библейский Эдем, что, несомненно, вызывало восторг и удовольствие у слушателей. Для некоторых, правда, удовольствие было недолгим, так как все свои рассуждения Гексли сводил к излюбленной теме – к тому, что и скалы на английском побережье служат еще одним зримым опровержением библейской версии творения.

Создается впечатление, что и Шекспир ощущал этот цикл, по которому один и тот же белый минерал бесконечно живет и умирает. В «Буре» Тринкуло предлагает Калибану «намазать свои лапы известью» для нападения на пещеру Просперо. Но Калибан отказывается, говоря:

Мы напрасно тратим время.

Он в чаек может нас преобразить.[45]

Странно думать, что известь, которую бросают в открытую могилу, когда-то сама была живой в виде миллионов крошечных морских организмов и что наши кости в свою очередь могут когда-нибудь стать пищей для будущих поколений маленьких созданий в известковых панцирях. Мы много говорим о природных циклах воды, кислорода и азота, но мы полностью забываем о другом цикле, более земном и «тяжеловесном», но не менее важном, – о цикле кальция, который хрустит у нас под ногами.

* * *

В своем поспешном стремлении предать презрению тех образованных людей, познания которых в естественных науках, по его мнению, недостаточны, Гексли упускает из виду, что особенность мела, в наибольшей степени способная заинтересовать «самых образованных ученых, глубоко изучивших историю человечества», – это его белизна. Мы склонны считать, что человеческая цивилизация оставляла преимущественно черные следы на белом с помощью древесного угля, графита или порошкообразного углерода, известного как «ламповая сажа» и применяемого в чернилах для печати. Однако наши следы часто представляют собой некий изначальный негатив этого – нечто начертанное белым на темной земле: финишная прямая в Большом Цирке в Риме; «Кавказский меловой круг», который является средством Соломонова суда в одноименной пьесе Бертольта Брехта; контур тела убитого. Белизна находится в конце – там, где выносится окончательный суд. В итальянском языке слово calcio употребляется одновременно и как термин для элемента кальция, и как название игры футбол. Оба значения произошли от латинского слова calx, которое значит не только «известь», но служит метафорой для цели, некого предела, который отмечается меловой линией.

Человеческие намерения, очерченные белым, не всегда носят столь уж мрачно роковой характер. Герман Мелвилл в романе «Моби Дик» в отступлении от основной темы, растянувшемся на целую главу, размышляет о том, как «белизна самым изысканным образом усиливает красоту, как будто передавая ей свои собственные особые достоинства, как это происходит с мрамором, белой камелией или жемчугом». Два из названных трех обязаны своим белым цветом кальцию, что неудивительно. Белая камелия – исключение. Белое в неминеральной природе – будь то настоящие белые лошади, белые медведи, белые слоны, альбиносы и альбатрос – обязаны своим цветом не кальцию, а рассеиванию света разных цветов органической материей, организованной в клетки. Знаменитый кит Мелвилла демонстрирует белизну обоих видов. При том что белый цвет его шкуры объясняется отсутствием других пигментов, белизна его зубов имеет своей причиной наличие в них солей кальция.

Сложная структура животной кости, прочная пористая основа с твердым как камень наполнителем, сделала ее популярным материалом для художественной обработки. Резьба по кости известна с очень древних времен. Финикийцы, народ мореходов, занимались обработкой известковых останков тех живых существ, которых они находили в Средиземном море и вокруг него, включая и бивни гиппопотамов. Но только с развитием китобойного промысла в XIX столетии возникает искусство резьбы на костной ткани обитателей моря – искусство, которое, как гласят романтические легенды, возникло как побочный продукт долгих часов, проведенных моряками в океанских просторах в поисках левиафана. Излюбленным материалом таких резчиков были громадные зубы кашалота, который и был главной целью их промысла, хотя рога нарвала и бивни моржа тоже шли в дело. На кость наносили изображения кораблей, карты, различные патриотические сюжеты, а также полуобнаженных женщин в виде русалок. Структура материала была очень удобна для тонкой прорисовки деталей и достижения в резьбе такого совершенства, которое, по свидетельству Г. Мелвилла, «по количеству ловко вставленных подробностей» не уступало гравюрам А. Дюрера.

Самым возвышенным материалом в скульптуре и архитектуре, которые вместе составляют так называемые монументальные искусства, всегда был мрамор, самая чистая и самая белая форма карбоната кальция из всех, что ложатся под резец мастера. Древняя Греция и Рим достигли своего великолепия отчасти благодаря мраморным копям, расположенным неподалеку. Для строительства Парфенона Фидий использовал пентельский мрамор, добывавшийся в горах неподалеку от Афин. Это был своеобразный архитектурный эксперимент: в мощных дорических колоннах храма просматривается стремление строителя адаптировать к новому материалу традиционные деревянные конструкции. Несколько более грубый по структуре паросский мрамор привозили с острова Парос и использовали в других местах, таких как Дельфы, Коринф и мыс Сунион.

Римские памятники от Пантеона до Колонны Траяна созданы из мрамора, который доставляли из знаменитых копей в Карраре на тосканском побережье. Собор Сант-Андреа в Карраре – своеобразное творение, так как вся постройка сделана из мрамора. Решение строить его только из мрамора, вероятно, было вполне логичным, но неприятным последствием этого стал мрачный интерьер храма, напоминающий внутренность пещеры. К числу других замечательных образцов архитектуры, в которых каррарский камень используется более умело, относится собор XIII века в Сиене, в котором перемежающиеся полосы белого и темно-зеленого мрамора опоясывают все строение снаружи и изнутри. Однако мой самый любимый итальянский собор – церковь в Орвьето, которая стоит подобно украшенной драгоценностями шкатулке на плоской вершине холма. Если смотреть на церковь с боковой улицы, его западный фасад, зажатый среди обыкновенных строений, излучает мягкий белый свет – сияние небесной благодати. Если же взглянуть на него с другой стороны, его готические флероны[46] образуют сочетания, напоминающие сверкающие небоскребы громадного современного центра или какого-нибудь волшебного Изумрудного города, а может быть, Небесного Иерусалима. Внутри собора окна вдоль нефа не остеклены, а отделаны тонкими пластинами того же самого мрамора. Сквозь них проникает тусклый умиротворяющий свет, не отбрасывающий тени.

Микеланджело использовал именно каррарский мрамор для многих своих наиболее прославленных работ. Он часто лично наезжал в Каррару, чтобы отобрать блоки самого высококачественного, самого белого мрамора для своего «Давида» и других скульптур. Названные поездки служили для него также и благовидным предлогом, чтобы скрыться от навязчивых придирок и требований пап. Когда в папской столице все складывалось хорошо, Микеланджело предпочитал работать в Риме, а его доверенный камнетес Тополино присылал ему мрамор. И среди присланного камня великий художник часто находил скульптурные опыты самого Тополино, что неизменно вызывало ироничную усмешку гения.

Одним из проектов, которые имели для Микеланджело особое личное значение, было создание гробницы Папы Юлия II. Она была начата в 1513 г. и строилась с перерывами на протяжении периода правления пяти следующих понтификов. Работа так и не была завершена в том виде, в котором ее планировал осуществить скульптор, но несколько статуй, выполненных для нее, остаются вершинными творениями Микеланджело. Джорджо Вазари, ученик и биограф Микеланджело, а также автор его гробницы, считал фигуру Моисея настолько прекрасной и реалистичной, что полагал, что «при виде ее хочется потребовать, чтобы лицо статуи скрыли, настолько великолепным и потрясающим воображение оно предстает перед нами и с таким совершенством Микеланджело воплотил в мраморе божественность, которой Господь исполнил святое тело Моисея».

Неудивительно, что величайшим и полностью завершенным творением эпохи Ренессанса, выполненным из мрамора, является еще одна гробница: капелла Медичи и надгробия, начатые Микеланджело и завершенные Вазари. Она представляет собой прототип «белого куба» в современном искусстве – нейтрального пространства, в котором чистый свет раскрывает истинную суть индивидуального ви́дения художника.

После Микеланджело такие скульпторы, как Джан Лоренцо Бернини и Антонио Канова в своих произведениях из каррарского мрамора сочетали, казалось бы, несочетаемое: излишества экспрессии и классическое совершенство. Они восхваляли его за равномерную белизну, благодаря которой зрителя ничего не отвлекало от высочайших достоинств самого произведения. Неразрывно связанные с этой традицией выбором материала, современные скульпторы, работающие с мрамором, неизбежно возрождают в своих творениях дух классической античности. Для Барбары Хепуорт и ее ровесников, в 1920-е гг. стремившихся возродить древнее искусство работы с камнем и с пиететом относившихся к максиме «Будь правдив со своим материалом», мрамор представлял собой самую ясную демонстрацию намерения, воплощенную в камне. Как пишет ее биограф, «белый был для нее цветом духовности. В белой мастерской Барбары с серыми тенями, белой краской и белым камнем звучала музыка Стравинского и старинных композиторов». На протяжении всего периода своей творческой деятельности Хепуорт создавала текучие абстрактные формы: как отдельные камни, так пары и триплеты, камни в самых разных положениях, цельные и с просверленными отверстиями. Она использовала алебастр, портлендский камень и мрамор. Самым лучшим она считала белый мрамор. Она всегда считала, что он несет в себе более яркий, более средиземноморский свет. Хепуорт открыла для себя этот материал довольно рано, когда посещала Каррару и училась мастерству камнереза у римского marmista[47]. Но путешествие в Грецию в 1954 г. после развода с мужем – художником Беном Николсоном и потери сына, погибшего в авиакатастрофе, стало для нее паломничеством, в ходе которого она обрела обновленную веру в творчество, что дало толчок к созданию серии скульптур, получивших названия в честь героев мифов и центров древнегреческой цивилизации, таких как Миконос и Микены, и выполненных в самом совершенном, лучащемся светом белом мраморе. Она выбрала мрамор, чтобы гарантировать, что внимание будет всегда сосредоточено на форме, но также и как демонстрацию органической связи скульптуры с окружающим ее пейзажем, и для создания нового звена в той цепи, которая через Микеланджело и Фидия восходит к меловым фигурам на доисторических холмах.

Цикл жизни и смерти, естественно, никогда не останавливается. Нам говорят, что кальций приносит большую пользу. Нас заставляют пить молоко и есть сыр, чтобы поддерживать в должном состоянии кости и зубы. (Мел и зубы во многих отношениях могут отличаться, но их объединяет большое содержание кальция.) Мы принимаем биодобавки, содержащие кальций, – мел в виде гладких удлиненных капсул, напоминающих произведения Барбары Хепуорт в миниатюре или древние саркофаги.

Самое яркое повествование о кальции содержится в «Естественной истории» Плиния. Когда Клеопатра пыталась соблазнить Марка Антония, она, стремясь произвести впечатление на пресыщенного римлянина, заключила пари на то, что устроит самый дорогой банкет в истории. Настал день обещанного банкета, каковой оказался достаточно роскошным, однако же вряд ли стоившим те десять миллионов сестерциев, которые обещала царица. Антоний напомнил ей об обещании, и тогда Клеопатра подала знак, чтобы внесли основное блюдо. Слуга поставил перед ней бокал уксуса. Недоумение Антония нарастало, Клеопатра же сняла одну из своих жемчужных сережек, самую большую жемчужину в мире, унаследованную ею от царей Востока, и бросила ее в уксус, подождала, пока она растворится, а затем выпила содержимое бокала и потребовала свой выигрыш.

Ученые оспаривают достоверность этого рассказа. В последних изданиях «Естественной истории» даются сноски, в которых разъясняется, что уксусная кислота, содержащаяся в столовом уксусе, недостаточно сильная, чтобы растворить жемчуг, и делается предположение, что «Клеопатра, вне всякого сомнения, проглотила жемчужину (нерастворенной), а впоследствии вернула ее себе естественным путем». Многие химики, однако, не соглашаются с таким выводом, а в некоторых экспериментах с искусственно выращенным жемчугом удалось добиться его растворения в обычном винном уксусе, в результате чего образуется вполне годный для питья «коктейль», хоть и отвратительный на вкус.

Как бы то ни было, названная смесь вряд ли могла причинить существенный вред. Известно, что в конце концов Клеопатра, узнав о самоубийстве Марка Антония после поражения в битве при Акциуме, отравилась гораздо более эффективным способом – она воспользовалась ядом гадюки. Местоположение ее гробницы и вопрос, похоронена ли она в ней вместе со своим римским возлюбленным, не дают покоя многим поколениям археологов. Если она когда-нибудь будет обнаружена, то ее сокровища могут превзойти богатства гробниц Тутанхамона и Нефертити. В настоящее время в центре внимания искателей ее захоронения находятся известняковые руины храма Изиды и Осириса в Тапосирисе к югу от Александрии. Главным свидетельством возможной их связи с египетской царицей является небольшой женский бюст, обнаруженный там в 2008 г. К сожалению, у скульптуры отсутствует нос, что делает окончательную атрибуцию его Клеопатре затруднительной. Бюст высечен из идеально белого алебастра.

Гильдия аэрокосмических сварщиков

В своей мастерской в сельской части Суффолка крепким рукопожатием меня приветствует Дэвид Постон и приглашает в дом. Дэвид – ювелир и занимается художественной обработкой металлов, а заинтересовал он меня тем, что среди материалов, с которыми он работает, – элемент титан. Захламленное пространство, в котором я оказываюсь, вполне соответствует моим представлениям о том, как должно выглядеть место, где работают с металлами. Преобладающие цвета – грязно-серый и грязно-коричневый. Повсюду разложены молотки и другие инструменты, а воздух наполнен запахом недавней сварки – ароматом, который по-своему не менее привлекателен, нежели аромат свежеиспеченного хлеба.

Необычно для подобного рода мастерских то, что у мастерской Постона имеется второй этаж, и он своей идеальной чистотой напоминает лабораторию. Под пластиковой крышкой в центре помещения находится самый большой по размерам инструмент – лазер. Возможно, несколько напуганные репутацией титана в аэрокосмической индустрии и в других суперсовременных отраслях промышленности, многие специалисты в обработке металлов считают, что с ним невозможно работать. Но Дэвида, который, помимо обработки металлов, также является профессиональным инженером и изобретателем, титан не пугает. Никто не спорит, титан отличается особой, исключительной твердостью, и его температура плавления выше даже, чем у железа, но зато у него есть такие достоинства, которые делают работу с ним стоящей значительных усилий. Он не только жесткий, но и легкий, и обладает способностью покрываться особой очень красивой патиной.

Титан можно резать и ковать, но не паять. Соединение кусков титана – дело специальной сварки. Именно для нее Дэвид и приобрел лазер. Он предпочел лазер покупке нового автомобиля. «Гораздо интереснее», – заявляет он, усаживая меня у пока молчащего устройства. Я продеваю руки в два специальных отверстия в сварочную камеру, где беру два тонких кусочка титановой пластины. С пластинкой в каждой руке я приближаюсь к бинокулярному визиру, стараясь сфокусировать взгляд на окулярной нити. С внутренним трепетом осторожно нажимаю ногой на педаль, включающую лазер. Пальцами я ощущаю дуновение аргона, гонящего кислород от металла, из-за которого тот может сгореть от жара лазера. Затем раздаются резкие щелчки равномерно пульсирующего лазера. Ярко-белая вспышка – с зеленоватым оттенком, если только это не обман зрения, не результат ослепительного света – отлетает от металла при каждой пульсации. Я передвигаю кусочки металла, стараясь сохранять угол, под которым они сходятся на визирной нити, чтобы линия сварки оказалась более или менее аккуратной. Чтобы металл расплавился, температура должна достичь по крайней мере 1660 градусов Цельсия, но луч лазера настолько точно и узко направлен, что я могу держать кусочки титана незащищенными пальцами на расстоянии всего нескольких миллиметров от него.

Как правило, элементы, с которыми у нас сложились самые близкие отношения, – это те, которые мы дольше всего знаем. За многие столетия плавки, литья и ковки древние металлы приобрели более или менее устойчивые культурные ассоциации. Золото – универсальный драгоценный металл, знаменующий богатство, царскую власть и бессмертие. Железо – элемент мужественности, силы и войны. Белое серебро – знак девственной чистоты и женственности. Свинец, олово и медь – другие металлы, известные древним, также имеют некий закрепившийся за ними смысл. И этот смысл – вовсе не результат какого-то откровения свыше и не вывод, сделанный на основе длительного знакомства, а итог многовекового труда человека с названными металлами, их обработки в нужных ему целях.

То, что наибольшее значение имеет близость взаимоотношений, а вовсе не их продолжительность, доказывается историей тех металлов, которые были открыты уже современной наукой. Те из них, которые продемонстрировали свою очевидную пользу для человечества, такие как цинк и алюминий, уже накопили достаточный культурный багаж даже за то относительно короткое время, в течение которого мы их знаем. Как недавно образно отметил социолог Ричард Сеннет, материалы имеют «культурные последствия». «Приписывание материалам нравственных человеческих качеств: честности, скромности, благородства – не ставит своей целью объяснение их реальных особенностей. Его предназначение – углубить наше осознание их культурной ценности». Однако, какими бы абстрактными ни были человеческие качества, приписываемые тем или иным металлам, – мрачный свинец, честное олово, добродетельное серебро, – они все могут быть так или иначе соотнесены с реальными химическими и физическими их характеристиками, с которыми приходится работать мастерам, подчиняя их своей воле.

И что же в этой связи можно сказать о титане? Несмотря на свою футуристическую ауру, данный металл доступен для обработки уже на протяжении последних 50 лет. Но породил ли он какие-либо культурные ассоциации? «Титан дает массу возможностей, но люди не спешат ими воспользоваться», – говорит мне Дэвид. Характер металла хорошо понимают в тяжелой промышленности. Дэвид описывает, как на Аэроспасьяль[48] производят сварку аэробусов в заполненном аргоном ангаре. Сотрудники работают в специальном костюме, предусматривающем маску для дыхания. Подобные условия, конечно же, не подойдут для мастерской художника. Как бы то ни было, профессиональный опыт, накопленный на подобных коммерческих предприятиях, пока еще не стал достоянием непосвященных. В результате секреты сварщиков титана из аэрокосмической индустрии хранятся не менее надежно, чем тайны средневековых ювелиров.

Поэтому людям типа Дэвида приходится полагаться на собственное воображение и работать путем проб и ошибок. «Всему учишься на собственном опыте, и это доставляет огромное удовольствие», – шутит он. Помимо лазера, Дэвид использует и гораздо более традиционные инструменты мастеров по металлу. У него имеется набор наковален и стальное предплечье, которое он применяет для придания выковываемым браслетам нужной формы. Многократное нагревание и охлаждение придает его законченным изделиям из титана привлекательную патину – пеструю оксидную пленку, которая варьируется по цвету от оттенков засохшей крови и синевато-серого до цвета морской волны. Жесткие браслеты и колье внезапно начинают напоминать археологические находки. Но они поразительно легкие – кольцо кажется почти невесомым. Тем не менее, когда их кладешь на стол, они издают звон – напоминание о том, что сделаны они из нового твердого металла.

* * *

Титан – элемент, находящийся в переходном состоянии. С одной стороны, он не так давно известен и не настолько привычен, чтобы вокруг него выросла культура связанных с ним вполне определенных и, как правило, довольно ограниченных представлений и ожиданий. С другой стороны, он уже не настолько нов или редок, что только специалисты в лабораториях и суперсовременных цехах знают, что с ним делать. Хотя титановая руда была открыта только в 1791 г., титан в чистом виде был выделен из нее только в 1910 г., а в коммерческих объемах его стали производить лишь в 1950-е гг., потенциал титана как прочного, легкого металла с высокой устойчивостью к коррозии был явственно продемонстрирован в годы Второй мировой войны.

Титан был уже зримой частью нашей жизни – использовался в протезировании бедренных суставов, в велосипедах, самолетах, автомобилях, а его окисел белого цвета уже был повсеместно распространен в наших жилищах в виде бытовой белой краски – когда канадской архитектор Фрэнк Гери приступил к работе над проектом Музея Гуггенхайма в Бильбао. Гери раздумывал над возможностями будущей постройки привычным для себя способом: чтобы получить общее представление об архитектурных поверхностях, которые он мог бы использовать для здания, расположенного рядом с морским побережьем, он изготавливал крошечные его модели из дерева и бумаги. В XIX столетии Бильбао процветал благодаря кораблестроению и сталелитейной промышленности, базировавшихся на железной руде, которая имелась в достаточных количествах в близлежащей Стране басков, поэтому у жителей портового города еще сохранялись воспоминания о громадных кораблях, закрывавших вид с улиц на море огромной стеной металла. Стремясь возродить дух этого места, Гери пришел к выводу, что высокие вертикальные стены музея должны быть покрыты стальными панелями.

Ассистенты Гери доработали его проект, воспользовавшись программным обеспечением, которое было подготовлено для аэрокосмической индустрии. Возможности компьютера позволили им согласовать сложные, напоминающие взбитые сливки, формы экстерьера здания с такими практическими вопросами, как оптимальная стоимость материалов и надежность строения. Когда работа была уже в полном разгаре, кто-то из участников проекта заметил, что на мировом рынке металлов происходит нечто беспрецедентное. Резко упала цена на титан. Внезапно стало гораздо дешевле облицевать здание экзотическим новым металлом, нежели привычной нержавеющей сталью. Гери славился любовью к необычным материалам, а «мягкий, маслянистый облик титана» всегда вызывал у него восхищение. И он ухватился за эту возможность. Завершенное здание музея, открытого в 1997 г. под восторженные рукоплескания поклонников искусства, покрыто 33 тыс. титановых панелей толщиной в полмиллиметра – достаточно, чтобы покрыть внушительный военный корабль. Каждая панель вырезалась индивидуально, чтобы соответствовать сложным формам строения. Отполированная поверхность титана по сравнению с холодной стерильностью стали обладает неким теплым коричневатым свечением. Сталь отражает голубые и серые оттенки неба, титан – солнечное тепло. Музей Гуггенхайма в Бильбао сравнивали с Шартрским собором, и он, конечно же, выдерживает сравнение со своими предшественниками в ХХ столетии: Оперным театром в Сиднее и Музеем Гуггенхайма в Нью-Йорке, построенным Фрэнком Ллойдом Райтом. В музее уже побывали более 10 миллионов посетителей, что более чем оправдало надежды, возлагавшиеся на него по подъему экономики города и региона, но, кроме того, это подвигло мэров провинциальных городов по всему миру взяться за подобные же проекты. Здание, возможно, еще будет признано главным шедевром Гери.

Но насколько существенным для успеха музея – и экономического возрождения города – был именно металл, с которым связано первое впечатление от здания? Его новизна, которую неизменно отмечает любой репортер, предполагала смелое новаторство не только со стороны архитектора, но и со стороны заказчиков постройки. В материале есть устремленность в будущее, поэтому здание неизбежно становится монументальным воплощением оптимизма. С другой стороны, его внешние формы напоминают о кораблестроительном прошлом Бильбао и таким образом выражают уважение к прошлому. Материал, форма и место идеально сочетаются и зримо подтверждают тот факт, что бескомпромиссная современная архитектура, несмотря ни на что, способна стать органичной частью пространства.

Однако возможна и гораздо менее комплиментарная интерпретация. Отняв пару кварталов у города, Музей Гуггенхайма возвышается в гордом одиночестве обособленно от Бильбао, и его чуждость только подчеркивается экстравагантной экзотикой форм и материалов. Перед нами как бы некий вариант культурного империализма в архитектуре; и металл – не более, чем яркий фасад, призванный скрыть отсутствие великих произведений искусства внутри, роскошная подачка богатого иностранца. Сверкающие титановые пластины часто сравнивают с рыбьей чешуей – сквозным мотивом в творчестве Гери. Но у одного из критиков возникли совсем другие ассоциации: «Они больше похожи на деньги, серебряные монеты, вытесненные на фасаде здания».

Интересно сравнить музей в Бильбао с Концертным залом Уолта Диснея в Лос-Анджелесе. Концертный зал должен был стать более значимым строением для Гери. Названный проект был начат раньше проекта Гуггенхайма. Деньги на строительство Концертного зала в свое время пожертвовала компания Диснея, и план здания Гери сделал к 1991 г. Однако в дальнейшем возникли задержки с дополнительным финансированием, и здание было закончено лишь в 2003 г. Это был первый заказ, полученный Гери от города, в котором он достаточно долго жил и работал. Следовало бы ожидать, что для архитектора, вступавшего в восьмое десятилетие своей жизни, строительство подобного культурного центра станет значительной вехой в карьере. Поначалу Гери намеревался строить здание из камня, позднее опыт с Гуггенхаймом заставил его предпочесть металлическую отделку. Однако здесь ни о каком титане речь не шла. Концертный зал Уолта Диснея покрыт нержавеющей сталью. По завершении строительства выяснилось, что она сверкает настолько ослепительно, что ее пришлось шлифовать, увеличивая рассеяние солнечных лучей, от которых страдали обитатели соседних зданий. Специалисты считают Концертный зал Уолта Диснея Гери чуть ли не совершенством. «Фасад Зала Диснея значительно более изыскан, чем фасад Гуггенхайма, и более роскошен, хотя сделан из нержавеющей стали, более дешевого материала, нежели титан», – писал Пауль Гольдбергер в «Нью-Йоркере». Однако ему так и не удалось превзойти Музей Гуггенхайма по влиянию на мировую культуру. Калифорнийский вариант «эффекта Бильбао» не состоялся. Свет ли это веры в технический прогресс или золотая патина богатства, но титан явно обладает чем-то таким, чего сталь совершенно лишена.

Марш элементов

Есть ли в наше время такие элементы, которые мы ныне считаем драгоценными или экзотическими, каким на протяжении почти всего XIX столетия парижане считали алюминий, но которые когда-нибудь утратят свои преимущества? Не находится ли ныне на пути банализации титан? И если так, то что будет потом?

Вероятно, сейчас слишком рано говорить о том, где титан найдет свое место. В настоящее время еще очень многие вопросы относительно него остаются без ответа. К примеру, к какому полу он в большей степени тяготеет? На первый взгляд, подобный вопрос кажется странным, но ответ на него крайне важен, если мы хотим знать, для чего его можно использовать. В культуре давно известно, что золото и железо – мужские металлы, а серебро – женский. Спортивный инвентарь с брендом титана явно предназначен для мужчин, однако яркие анодированные покрытия сделали металл популярным украшением у женщин. На данный момент, по крайней мере, у титана приблизительно одинаковый шанс стать как мужским, так и женским металлом либо гендерно нейтральным. «Он освобождает нас от подобных классификаций», – замечает Дэвид Постон.

В Эдинбургском колледже искусств Энн Мэри Шиллито также использует титан для изготовления ювелирных изделий. Для нее главным является его легкость и цвета, возникающие в результате анодирования. Низкая плотность металла (среди доступных металлов легче него только алюминий и магний) позволяет создавать различные изделия, к примеру серьги, значительно больших размеров, чем обычно.

Кроме того, очень важна и чрезвычайная прочность титана. Он быстро застывает. Неправильно изогнутый завиток не так-то просто разогнуть, поэтому титан довольно сложный материал в работе. Помимо женских сережек, Шиллито заказывают и мужские обручальные кольца. Впрочем, по-прежнему остается много клиентов, которых пугает космическая легкость металла, они продолжают жить старым культурным стереотипом, связывая бóльшую ценность с бóльшим весом.

Названное противоречие заставило Шиллито вновь заглянуть в периодическую таблицу. «И вот тогда-то я переключилась на ниобий», – говорит она. В периодической системе ниобий находится в ряду ниже титана, это значит, что он плотнее. Шиллито также работает с танталом, который находится еще рядом ниже, в одном ряду с настоящими тяжеловесами: вольфрамом и золотом.

Ниобий и тантал часто встречаются вместе в минералах, и их открытие было связано с некоторой путаницей и чередой разочарований – одна из причин, по которой второй из них со временем был назван «танталом» в честь мифологического героя, осужденного Зевсом стоять под деревом, чьи плоды оставались для него недостижимы, первый же – в честь его дочери Ниобеи, богини слез. «Плотность ниобия вдвое выше плотности титана и вдвое меньше плотности тантала. В этом отношении он близок серебру и воспринимается как более ценный, чем титан», – поясняет Энн Мэри. Когда из-за массового производства титановой бижутерии ей стало сложно продавать свои более дорогие, более сложной работы произведения, она полностью переключилась на ниобий, за который клиенты готовы были заплатить более высокую цену, так как воспринимали его как более ценный металл. Но новый материал требовал и новых способов обработки. С ниобием проще работать, чем с титаном, в изготовлении, например, лент и пластин. Формы, которые Шиллито получает в случае с ниобием, кажутся более спонтанными и свободными, нежели в случае с титаном. Кроме того, более тяжелые металлы ведут себя и более «послушно» в ходе анодирования. В ситуации с титаном мастер никогда не может знать заранее, какие цвета получатся в результате. Однако, по словам Энн Мэри, ей нравится этот элемент случайности после той точности, которой требовал от нее материал в процессе формовки. С ниобием же и танталом напряжение при анодировании можно настроить так, чтобы получить в точности желаемый цвет украшения, который идеально подойдет к гардеробу клиента.

Энн Мэри демонстрирует мне несколько титановых образцов с отделкой из ниобия и тантала. Подобно другим драгоценным металлам, более тяжелые материалы отличаются относительной мягкостью, и ими можно с помощью лазера манипулировать так же, как пластилином, с целью создания декоративных поверхностей даже уже тогда, когда они наплавлены на жесткое титановое основание. Анодирующее напряжение способствует окрашиванию всех трех металлов в разные цвета. В брошь, изготовленную из листа титана – матово-серого со слабым зеленоватым оттенком – она ввела небольшие ромбики ниобия, анодированные в ярких тонах. Многие полагают, что цвета добавляются примерно таким же способом, как наносится эмаль, говорит Энн Мэри. Они не понимают, что цвета неотъемлемы от металла и тонкой пленки его окисла. Так же как в случае с крыльями бабочки, причиной их окраски служит не столько какой-то пигмент, сколько интерферирующий эффект света, отраженного от их поверхности. Со временем, возможно, это радужное сияние будет рассматриваться как одна из основных характеристик названных элементов, какой для меди является ярь-медянка, а для серебра – тусклая патина.

* * *

Так маршируют элементы, входя в нашу жизнь. Для финикийцев и римлян олово и свинец представляли собой новые материалы, доставляемые с огромным трудом и многочисленными опасностями из самых отдаленных мест. Поначалу с ними не была связана никакая мифология и мистика, их просто окутывала таинственная аура новизны. И вот теперь титан проторил себе дорогу из шахт в лабораторию и из лаборатории в мастерские и на заводы и, наверное, очень скоро точно так же проникнет и в нашу культуру. Ниобий и тантал находятся пока лишь в самом начале этого пути.

Часть IV. Красота

Хроматическая революция

Опорожняя старые ящики, я нашел краски моего отца компании «Виндзор & Ньютон», которыми он рисовал еще в пору своего детства и юности в 1940-е гг. Открываешь черную металлическую коробочку – и видишь чуть ли не сцену настоящей кровавой резни. Маленькие жестяные тюбики лежат перекрученные, словно изуродованные трупы, в своих узеньких ячейках, часто склеившиеся из-за льняного масла, выделившегося из пигмента, и с пятнами засохшей краски, вытекшей из разорванных тюбиков. Я переворачиваю их и читаю этикетки: «хром желтый», «хром зеленый», «цинк белый»; «terre vert»[49], изготовленная из силиката железа; «виридиан», еще один хромовый краситель; и многие другие, полностью покрытые коркой засохшей краски или со стершимся этикетками. Некоторые из красителей в наши дни запрещены, заменены безобидными синтетическими пигментами, которые, конечно, во многом уступают своим предшественникам. В этом наборе я обнаружил еще более поразительные пигменты, как, например, киноварь – ярко-красного цвета, основанную на чистом порошке ядовитого сульфида ртути, и зеленые красители с большим содержанием мышьяка.

Есть, однако, еще один элемент, благодаря которому художники получили самое большое количество красок. Открытие Фридрихом Штромейером кадмия положило начало самому яркому пиршеству красок в истории искусства, и Штромейер прекрасно понимал, чему может способствовать его открытие.

В 1817 г. Штромейер был профессором химии и фармации в Гёттингенском университете, а также занимал официальный пост инспектора аптек в Ганноверском королевстве. Во время одной из инспекторских проверок он обнаружил, что медицинский препарат оксида цинка был явно не тем, чем должен был быть. Нагрев вещество, Штромейер увидел, что оно вначале пожелтело, а затем стало оранжевым. Подобное изменение окраски, как правило, указывало на присутствие свинца, и теперь требовались специальные изыскания с целью установления, кто же изготавливает поддельные лекарства. Однако дальнейшая проверка не выявила наличия свинца. Штромейер продолжил свои расследования и посетил химическую фабрику, поставлявшую медикаменты. Там он взял образец подозрительного материала для изучения в собственной лаборатории, где он очень быстро определил источник аномалии, воспользовавшись серией химических процедур с целью удаления цинка.

Когда они были завершены, у него остался кусочек голубовато-серого металла величиной с горошину, внешне очень похожий на цинк, но ярче. Так мир впервые познакомился с новым металлом, который назвали кадмием от греческого слова, обозначавшего цинковую руду каламин, где он, как очень скоро выяснилось, часто встречается.

Штромейер получил сульфид кадмия и сообщил, что он дает очень красивый желтый цвет, насыщенный, матовый и устойчивый. Он настоятельно рекомендовал сульфид кадмия художникам, особенно из-за его способности хорошо смешиваться с различными оттенками синего цвета. Кадмий нигде не встречался в больших количествах, но немного кадмия постоянно находили на многих цинковых разработках, которые в те времена быстро росли количественно, чтобы удовлетворить потребность в латунной посуде. Сульфид вскоре стал коммерческим пигментом. Его привлекательность заключалась не только в удобствах поставки, но и в разнообразии производимых им цветов – больше, чем у какого-либо другого отдельно взятого элемента. В зависимости от количества различных примесей пигменты сульфида кадмия варьируются от слегка грязноватого весенне-зеленого и далее через желтый и оранжевый до абсурдно яркого красного цвета, его различных предельно насыщенных оттенков до темно-малинового – то есть дают практически всю гамму, за исключением голубого цвета.

Эти краски, превосходившие яркостью своих предшественников, очень скоро стали для большинства художников совершенно незаменимыми. Некоторые, правда, выискивали в них недостатки и прежде всего говорили об их предполагаемой искусственности – Уильям Холман Хант жаловался, что желтый кадмий «в самом лучшем случае можно охарактеризовать как весьма капризный» – но большинство все-таки отдавало должное их яркости и чистоте. Часто использовали кадмий импрессионисты, постимпрессионисты и больше всего фовисты. Точнее было бы даже сказать, что все перечисленные сменявшие друг друга революционные направления в искусстве стали возможны лишь благодаря кадмию. Золотые закаты Моне, оранжевые арльские интерьеры Ван-Гога и «Красное ателье» Матисса обязаны своим существованием появлению все новых оттенков кадмиевых красок. У многих поклонников живописи сложился романтический стереотип, что Ван-Гог был слишком беден, чтобы покупать новые пигменты в то время, как другие, напротив, полагают, что его психическое состояние ухудшилось под воздействием кадмия (хотя он, вне всякого сомнения, пользовался и другими, гораздо более вредными, пигментами). Полностью уверенным можно быть только в том, что он и его современники внезапно получили доступ к палитре красок, по своей яркости не сравнимой ни с чем, что было до того.

В 1989 г. сенатор-республиканец от Род-Айленда Джон Чейфи, позднее председатель сенатского комитета по охране окружающей среды, попытался наложить запрет на использование кадмия в красителях как часть серии мер, направленных на снижение риска проникновения токсинов с мусорных свалок в подземные источники водоснабжения. Чувствительные души по всей Америке разрывались между интересами охраны окружающей среды, с одной стороны, и свободы творчества – с другой. Хотя опасные характеристики различных металлов, входящих в состав пигментов, хорошо известны, в предлагаемом законе был избран именно кадмий, который почему-то рассматривался как наиболее вредный из всех. Один художник даже заговорил о «химической цензуре» и заметил, что запрет на кадмий в живописи был бы равносилен запрету на чеснок в кулинарии.

Словесные протесты заслонили тот факт, что краски, применяемые художниками, составляют лишь небольшую часть используемых кадмиевых красителей. Такие вполне обиходные вещи, как, например, яркие пластиковые тазы для стирки, представляют гораздо большую опасность в том случае, если их просто так выбрасывают на помойку. И вот именно для такого повседневного употребления вполне можно было найти более безопасные красители. Многие художники понимали, что в эстетическом смысле слова кадмиевым краскам не может быть замены. Однако печальная истина состоит в том, что потребности художников более не являются основным двигателем промышленного производства красителей, как это, возможно, было в эпоху Возрождения, и ныне возникает ощущение, что недолгому периоду владычества кадмия в качестве излюбленного пигмента художников приходит конец.

После длительной кампании тем не менее американским художникам удалось добиться отсрочки, и другие страны, которые собирались ввести даже еще большие ограничения на использование кадмия, последовали примеру США. В настоящее время художники могут применять кадмиевую желтую, оранжевую и красную краски с той же безудержной щедростью, с какой их использовали Джексон Поллок и Ван-Гог. На красках – необходимо отметить, что в юридическом смысле важнейшую роль в их спасении сыграло то, что они рассматриваются именно как краски, а не как красители – в США считается обязательным наличие специальной этикетки, на которой сообщается их химический состав. Теперь и в европейских странах на них появляются похожие этикетки, что, конечно же, является определенным прогрессом по сравнению с прежней ситуацией, когда на некоторых тюбиках можно было встретить надпись: «МЕДИЦИНСКОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ: ни в каких медицинских заключениях не нуждается».

Существует более значимая причина, которая спровоцировала художников на столь эффективную волну возмущения по всей стране, и она не имеет ничего общего с эстетическими достоинствами кадмиевых красок. Опасность загрязнения окружающей среды кадмием возникает только тогда, когда картину уничтожают. Художники полагают, что их исключение из всеобщего запрета на использование кадмия в изделиях из пластмассы, батареях и других вполне земных повседневных вещах основано на ожидании, что их творения никогда не постигнет столь печальная судьба. Холсты в наше время достаточно дороги, что заставляет художников, вместо того чтобы выбрасывать неудавшееся произведение, писать новую картину поверх него. А как только законченная работа покидает мастерскую, цена на нее начинает расти, что помогает увеличить шанс ее сохранности. По-настоящему вызвало возмущение американских художников не опасность кадмиевых красителей для окружающей среды и не перспектива лишиться любимых красок, а крайне неприятная мысль, что их творения не будут ценить, лелеять и хранить вечно.

* * *

Тот факт, что многие ярко окрашенные химические вещества также являются и сильнейшими ядами, производит невероятно грустное впечатление, кажется своеобразным возмездием за нашу способность и потребность получать чувственные удовольствия. И это относится не только к солям кадмия, но также и к множеству давно известных пигментов, таких как желтый хромат свинца и ярко-красный сульфид ртути. Яды в легендах часто предстают в цветных бутылочках или сами ярко окрашены. Великолепный дизайн духов Кристиана Диора Poison («Яд») строится на упомянутом мифологическом архетипе – пурпурный пузырек в форме яблока.

Основа для подобных ассоциаций находится в глубинах человеческой психологии и биохимии. У человека наряду с другими биологическими видами в ходе эволюции развилось, с одной стороны, влечение к ярким краскам в природе, а с другой – настороженное отношение к ним. Цвета могут как сообщать о зрелых фруктах и свежем мясе, так и предупреждать о ядовитых ягодах и животных. Химическая природа цветов в окружающем нас мире, как правило, иная, нежели в рукотворных красителях, основанных на тяжелых металлах. Химической основой цвета фруктов, например, служит желтый ксантофил, оранжевые каротины и пурпурный антоцианин. Все они органические вещества, не содержащие металлов. Те же самые пигменты имеются в таких сказочных ядах, как ягоды падуба или пятнистый мухомор (хотя ядовиты в них не сами эти пигменты, а совсем другие вещества).

Почему же в таком случае основанные на металлах красители, используемые художниками, считаются столь ядовитыми? Здесь есть целый ряд объяснений. Некоторые соли, как, например, хроматы, являются очень сильными оксидантами, высвобождающими канцерогенные радикалы кислорода в организме человека. Другие так или иначе нарушают биохимические связи таких жизненно важных металлов, как железо и цинк: к примеру, кадмий может лишить человеческое тело цинка, войдя в состав некоторых белков вместо него. Точно таким же образом хром, кобальт и марганец могут вывести железо из плазмы крови. Подробности упомянутых процессов пока еще не очень ясны, однако уже обсуждается волнующая перспектива их использования человечеством в своих интересах и в интересах природы в целом. Поставив себе на службу определенные белки, мы сможем восстанавливать необходимые тяжелые металлы, которыми уже успели загрязнить окружающую среду, и не только элементы, входящие в состав красителей, такие как кадмий и хром, но и радиоактивные элементы уран и плутоний.

Штромейер исполнил свой профессиональный долг, когда спас клиентов аптек от небезопасного оксида цинка с примесью кадмия. В других случаях подобная угроза была обнаружена слишком поздно. Одно дело – желтый, оранжевый и красный кадмий, и совсем другое – «кадмиевая синь». Данный термин употребляется для характеристики первых симптомов лихорадки, проявляющихся у тех, кто в течение длительного времени подвергался воздействию больших доз данного металла либо в виде его растворимых солей, либо посредством вдыхания паров. Особенно опасно воздействие кадмия в промышленности. Мрачной иллюстрацией к сказанному служит случай со сварщиками, занимавшимися разборкой временной металлической структуры в непроветриваемом закрытом пространстве внутри одной из башен моста через Северн. Они использовали кислородно-ацетиленовую сварку для разрезания болтов, покрытых кадмием. На следующий день у них возникли трудности с дыханием, и их доставили в больницу, где один из них позднее скончался от отравления парами металла. В Футю на северном побережье Японии сотни людей страдают заболеванием, которое проявляется в размягчении костей и которое там называют «итаи-итаи» («итаи» по-японски «ой!»). Как выяснилось, заболевание является результатом высокого содержания кадмия в рисе, растущем вниз по течению реки от крупной шахты, где добывались цинк и серебро. По сравнению с описанными рисками, тот риск, который кадмий представляет для художников, не столь уж и велик. Пигменты, используемые в красках, отличаются слабой растворимостью и благодаря этому не слишком активно усваиваются организмом даже в случае попадания в пищеварительный тракт.

* * *

Мастерская художника – не единственное место, где сочетание яркого цвета кадмия с его токсичностью становилось причиной для горячих споров. В течение многих лет до меня доходили слухи, что мой родной город Норвич как-то ночью стал целью одного крайне нежелательного химического визита.

Теперь нам в точности известно, что произошло. Четверг 28 марта 1963 г. был хорошим солнечным днем, в тот вечер на небе практически не было облаков, когда легкий девонширский самолет отправлялся в полет из Ольденбурга на суффолкском побережье в западно-северо-западном направлении над графством Норфолк. Самолет имел груз из 150 фунтов специально приготовленной смеси сульфида кадмия с сульфидом цинка, которая была сброшена на высоте 500 футов, когда самолет пролетал в том месте, где ветер дул со стороны Норвича. Легкий юго-западный бриз рассеял флюоресцирующие оранжевые частицы, превратив их в невидимую дымку. На земле в 40 различных местах в самом городе и вокруг него таинственные чиновники – из Экспериментальной лаборатории химической защиты в Портон-Даун в графстве Уилтшир, хотя никаких знаков, сообщавших об этом, у них на одежде не было – должны были с помощью специальных коллекторов подсчитывать количество падающих частиц. Из рассекреченных правительственных документов становится ясно, что основной целью данной процедуры была проверка эффективности методов ведения биологической войны. Флуоресцентный кадмиевый пигмент был просто удобными и предположительно безопасными «мечеными частицами», напоминавшими потенциальный биологический агент. С середины 1950-х гг. Министерство обороны неоднократно проводило подобные эксперименты, часто, чтобы не привлекать ненужного внимания, на территории самих оборонных учреждений. Но порой чиновникам хотелось выбрать более приближенную к реальности цель. Так произошло и в случае с Норвичем. Идея заключалась в том, чтобы посмотреть, будут ли частицы оседать на землю на территории против потока нагретого воздуха, идущего от тесной городской застройки. В тот вечер до мест с коллекторами долетели только те частицы пигмента, которые оказались ниже других. Воздушные испытания сходного образца повторялись еще четыре раза в холодные месяцы в начале 1964 г.

Так все и шло до тех пор, пока через 30 лет сведения о названных экспериментах не были рассекречены, и сразу же возникли опасения, что о реальной опасности все это время умалчивали. Результаты независимого исследования, опубликованные в 2002 г., свидетельствуют, что риски для населения от воздействия кадмиевого пигмента сравнимы с рисками от вдыхания городского воздуха на протяжении нескольких недель или (что, конечно, несколько больше настораживает) от выкуривания ста сигарет и «не должно было привести к каким-то серьезным нарушениям в состоянии здоровья населения Соединенного Королевства». Несколько лет спустя один хирург из Норвича вновь вызвал смятение в умах местных жителей своим заявлением, что уровень заболеваемости раком пищевода, превышающий у здешнего населения средний по стране, может быть, по его мнению, вызван загрязнением атмосферы кадмием. Представитель Министерства обороны, по свидетельству газеты «Норвич ивнинг ньюс», в своем ответном заявлении сказала, что экспериментальные материалы были «безвредными стимуляторами» (вероятно, оговорка, скорее всего, она хотела сказать «симуляторами»). Однако позднее в результате более обстоятельных исследований выяснилось, что частота заболеваний раком не выходит за пределы среднестатистической при учете более точных данных по возрасту и состоянию здоровью населения. В конце концов эксперты пришли к выводу, что наибольшему риску подвергались те люди, которые непосредственно участвовали в подсчете частиц, от воздействия ультрафиолетового излучения в ходе выполнения процедуры подсчета.

Прохаживаясь по узким улочкам своего тихого города с магазинами музыкальных инструментов и средств альтернативной медицины, я никак не могу понять, почему именно его избрали для проведения столь отвратительного эксперимента. Первоначально министерство выбрало для его проведения Солсбери, но затем его сочли слишком маленьким и холмистым для создания необходимого термального эффекта в городской атмосфере. В Норвиче я останавливаюсь рядом с одним из многочисленных магазинов, в котором можно приобрести краски. И там, нагло демонстрируя всем свой яркий подсолнуховый цвет, лежат тюбики сульфида кадмия, и их может приобрести любой в дозах, во много раз превышающих те, в которых он когда-либо сбрасывался с самолетов на ничего не подозревающее население. Единственное, что от вас требуется, – просто зайти и спросить.

* * *

Я гляжу на эти яркие кадмиевые краски и думаю, насколько сложно вообще описывать цвета. Наш словарный запас названий цветов чудовищно ограничен. Красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый… а ведь глаз среднего человека способен различать несколько миллионов тонов. (Для характеристики упомянутой поразительной способности человека ученые пользуются ловкой формулой: «едва различимое различие».) Перечисленные выше семь цветов радуги говорят нам меньше о самих цветах, нежели о нашей лени подыскивать им названия.

Мировые бренды, такие как «British Petroleum» и «Coca-Cola», выбирают основные цвета, так как «права» на них гораздо легче отстаивать, нежели на тонкие промежуточные оттенки, для которых не существует точного слова в языке. Кроме того, практически не существует языка чистого цвета. Нам приходится прибегать к уточняющим словам: светлый, темный, тусклый, зеленоватый и т. п. – или пытаться сравнивать их с вещами, для которых характерен тот цвет, который мы пытаемся описать. Мы находим их в природе: лимонный или цвет зимородка – а иногда заимствуем их из периодической таблицы, как в случае с желтым хромом и с синим кобальтом. Но верное истолкование названий во многом зависит от общего культурного опыта. «Красный цвет почтовых ящиков» понятен только тому, кто живет в той стране, где почтовые ящики красят в красный цвет и где каждый с ними знаком. Еще чаще названия бывают безнадежно туманными, как, например, небесно-голубой, или отличаются поистине эзотерической точностью, как, например, коричневая краска, именуемая «мумия», которая быстро вышла из моды, когда выяснилось, что ее в самом прямом смысле слова изготавливали из египетских мумий.

Я начинаю больше понимать нюансы семантики и зрительного восприятия цветов во время посещения фабрики по производству красок «Виндзор & Ньютон». Питер Уолдрон, главный инженер-химик компании, приводит мне пример того, как однажды в беседе между сотрудниками разных национальностей, работающими на предприятии компании в Хэрроу, всплыло слово «хаки». Британцы полагали, что им прекрасно известно, что означает это слово, ведь хаки – официальный цвет британской военной формы. Мне тоже так казалось, пока я не заглянул в словарь и не обнаружил там определение цвета хаки: «Светлый желтоватый оттенок коричневого». До того я полагал, что цвет хаки – это тусклый серо-зеленый. Индийцы тоже были уверены, что они хорошо знают, что за цвет хаки, так как у индийцев «хаки» значит цвет пыли. Но французы и китайцы пребывали в полном замешательстве.

Наибольшие трудности возникают тогда, когда наступает черед создания новой краски, что является важным аспектом деятельности «Виндзор & Ньютон». Уильям Виндзор и Генри Ньютон основали свое производство в 1832 г., начав выпуск новых для того времени акварельных красок, которые были легче в использовании по сравнению с традиционными. С тех пор названная компания стала главным поставщиком для Джона Констебля и других известных британских художников. В настоящее время краски для живописи составляют крошечный сектор рынка пигментов, и исследования в данной области направлены в основном на приспособление к технологиям в других сферах. «Сейчас мы пытаемся проникнуть во все отрасли промышленности, пользующиеся красками: в керамику, в изготовление чернил для принтеров, промышленных красителей, пищевых красителей и строительных материалов», – говорит Питер. Основная цель состоит в том, чтобы заменить пигменты, ныне считающиеся смертельно опасными, как, например, те, что основаны на свинце и мышьяке и некоторые из тех, что содержат кадмий и хром, на более безопасные аналоги, которые не будут уступать прежним или даже будут превосходить их. «Наша задача сейчас – создать совокупность современных красок, которые смогут воспроизводить все то, чем люди занимались в прошлом».

Но художников интересуют и совсем новые краски. Недавно среди них вошли в моду те красители, которые используются для покраски автомобилей. Еще одна цель компании – создание сверхъярких красок, которые были бы светостойкими, так как многие флуоресцентные пигменты чрезвычайно нестойки. «Виндзор & Ньютон» придерживаются выжидательной тактики. Главное для них – избежать разорительных ошибок. Питер с улыбкой рассказывает мне о ярко-желтом висмутовом пигменте, который с энтузиазмом был подхвачен автомобильной промышленностью. Поначалу никто не обратил внимания на то, как быстро выцветала эта краска на свету, потому что выцветала она постепенно и возвращалась к своей прежней яркости по мере того, как убывала сила света. Настоящая проблема возникала, когда автомобиль оставляли под деревом. К тому времени, когда водитель возвращался, цвет его машины уже был пестро-пятнистым.

«Хромированная Америка»

В 1951 г. в Музее современного искусства в Нью-Йорке открылась выставка под названием «Восемь автомобилей». Отражая хронические пристрастие музея к стилю и искусству Старого Света, пять из восьми машин были европейского производства, которые как бы подтверждали основной тезис организаторов экспозиции, что автомобили являются или, по крайней мере, должны быть «движущимися скульптурами». Остальные три представляли собой яркую иллюстрацию тогдашнего уровня американского автомобильного дизайна: роскошный «линкольн-континенталь» 1941 г. (континентом, имевшимся в виду, была вовсе не Америка, а та же самая Европа, в которой президент компании незадолго до того провел отпуск); «корд 812 седан» 1937 г., который хромовым покрытием восполнял недостатки формы; и армейский джип как функциональная альтернатива для тех, кто был глух к песням сирен изысканного стиля.

Подготовка к мероприятию началась за год до того с конференции по автомобильному дизайну, на которой один из кураторов будущей выставки, архитектор Филип Джонсон, сообщил, с несомненным чувством вины, я полагаю, как на собрании «Анонимных алкоголиков», – что приобрел абсолютно новый «бьюик». «Бьюик» в то время представлял собой самую дерзкую модель, производимую компанией «Дженерал моторс», которая также выпускала «кадиллак» и «шевроле». «Выглядит как реактивный самолет и движется так же», – гласила реклама тех лет. К тому, как двигался его автомобиль, у Джонсона не было никаких претензий, но его смущал вызывающе безвкусный облик машины, особенно когда он появлялся в компании своих европейских друзей, ездивших на автомобилях типа британского MG. Поэтому, чтобы не оскорблять их вкус и свой собственный, он попросил снять с машины все хромированные украшения.

Как один и тот же металл может вызывать одновременно и такой восторг, и такое отвращение? Открыт хром был еще в 1798 г. Луи-Николя Вокленом, но популярность к нему пришла лишь в 1920-е гг., когда распространение получает гальванопластика. До того в качестве материала для отделки предпочитали никель. Поверхностный слой никеля дает мягкое желтоватое свечение, а полированный хром – холодный голубовато-белый цвет и яркий блеск. Хромированные предметы, такие как лампы и мебель, стали заметным явлением на влиятельной Парижской международной выставке декоративного и прикладного искусства и современной промышленности, и с тех пор хром стал одним из символических материалов стиля ар-деко. Это был идеальный глянец для хрупкой эпохи. В шедевре Ивлина Во «Пригоршня праха» постоянное стремление миссис Бивер переделать жилища ее знакомых неизменно подразумевает щедрое использование хрома.

Модный новый металл был одинаково хорош и для богатых интерьеров, и для предметов домашнего обихода. Он сделался главной характеристикой таких экстравагантных творений ар-деко, как отель «Стрэнд-Палас» в Лондоне. Однако модернистские архитекторы и дизайнеры также широко использовали хром, зримо опровергая навязываемый им стереотип пуритан. В веймарском «Баухаусе» художник Ласло Мохой-Надь произвел настоящую революцию в обработке металлов, заставив ювелиров перейти «от кувшинов для вина к электрическим выключателям», золото и серебро отбросить ради стали, никеля и хрома и заняться производством предметов массового потребления. Тонкие крестообразные колонны Выставочного павильона 1929 г. в Барселоне Людвига Миса ван дер Роэ – самой роскошной и чувственной из всех современных выставочных построек – были хромированы так же, как и большая часть мебели, которую он создавал.

Недостижимый шик выставочных экспонатов, подчеркнутый их сияющими поверхностями, только разжигал аппетиты потребителя. Когда парижский стиль ар-деко пересек Атлантику, чтобы без особого труда быть поглощенным более демократическим американским стилем «Машинной эры», хром последовал за ним (на борту таких океанских лайнеров, как «Нормандия») и стал там использоваться для придания блеска в прямом и переносном смысле дорогим вещам домашнего обихода. Но лишь после Второй мировой войны, когда появилась возможность создавать достаточно устойчивое, привлекательное и не столь дорогое покрытие, хром стали использоваться гораздо шире.

Он очень быстро стал металлом, наиболее тесно ассоциируемым с процветающим потребительским обществом. Хром излучал ощущение роскоши, современности, скорости и приятного возбуждения. Но, кроме этого, у него было и кое-что другое. В отличие от алюминия, другого модного материала той поры, который благодаря своей легкости имел ряд общих с ним ассоциаций, хром воспринимался почти исключительно в виде облицовки и потому стал символизировать поверхностность. В течение некоторого времени, однако, его яркого блеска хватало на то, чтобы отбросить любые сомнения, которые у кого-то могли возникнуть по его поводу, и получить от него то, по чему люди больше всего истосковались после Великой депрессии и войны – немного доступного всем шика.

Нигде потребление хрома не было столь большим, как в автомобильной промышленности. И хотя названная тенденция в 1950-1960-е гг. охватила весь мир, именно американские автомобили становятся несомненной эмблемой данного периода. В наибольшей степени мы обязаны оскалом автомобильных грилей, раздувшимися бамперами и килями, становившимися все выше и выше с каждым годом, Харли Эрлу, «Да Винчи Детройта». Назначенный во главе Отдела цвета и дизайна, незадолго до того открывшегося в корпорации «Дженерал моторс», Эрл привнес голливудский шик в автомобильную промышленность, став признанным пионером автомобильного дизайна, в принципе определив стиль основных моделей «Дженерал моторс»: «бьюиков», «кадиллаков», «понтиаков» и «шевроле». Среди его знакомых значились такие голливудские звезды, как Сесиль де Милль, что очень скоро проявилось в его деятельности. Он выдвинул лозунг: «По новой модели в год», что гарантировало его группе дизайнеров постоянную работу и на основе принципа «новизна ради новизны» приводило к эффектным представлениям новинок каждую осень. Но, как в случае с эволюцией павлина, этот путь вел лишь ко все большим и большим излишествам, что означало все больше и больше хрома. Иконоборческие порывы отдельных пуритански настроенных музейных кураторов не могли изменить общую тенденцию.

Хром стал международной визитной карточкой американского изобилия. В знаменитом хите из «Вестсайдской истории» Леонарда Бернстайна и Стивена Сондхайма девушка-пуэрториканка поет:

Автомобиль в Америке,

Хромированная сталь в Америке,

Блестящие колеса в Америке

Красивая жизнь в Америке!

Одна из девушек по имени Розалия любит все американское, как и все остальные, но тоскует по дому и мечтает о том, как:

Я поведу «бьюик» по Сан-Хуану.

Мы находим блеск хромированных автомобилей как свидетельство нарастающего присутствия Америки на противоположной стороне земного шара в предвоенном Шанхае в книге Дж. Балларда «Империя солнца». На союз Китая и Америки указывает вымпел Гоминьдана, развевающийся на хромированном бампере лимузина «крайслер». И, когда ближе к концу книги появляется загадочный «Монголоид», чтобы освободить Джима, парня, прообразом которого был сам автор книги, из лагеря на стадионе, в тексте специально подчеркивается: «Он говорил с сильным, но недавно приобретенным американским акцентом, который, как решил Джим, он позаимствовал во время допросов захваченных американских летчиков. У него на запястье были хромированные ручные часы…» Американизм так же легко приобретается, как трофейные наручные часы, и от него, вероятно, столь же несложно избавиться.

Символика хрома со временем становилось более богатой и противоречивой. Но дизайнеры сознательно использовали металл прежде всего для передачи смысла скорости, даже иногда в таких вещах, которые никогда никуда не двигались, как, например, механические точилки для карандашей. Стилисты из группы Харли Эрла снабжали модели «бьюиков» и «кадиллаков» яркими обтекателями и изощренным горизонтальным рифлением, которые гарантированно улавливали свет и отражали его в глаза восхищенных наблюдателей. Фары в форме снаряда и острые, как кинжал, элероны тоже были хромированы. Их очертания явно предназначались не только для передачи символики скорости, но и агрессивной мужественности. Это определенно были машины для «Успешных Мужчин», говоря словами одной рекламы 1950-х гг. (Мужские характеристики, облеченные в хром, дополнялись женственными формами всей конструкции в целом, что делало из автомобиля гермафродитическую сексуальную машину.)

Связь между яркими металлами и скоростью, по-видимому, вечна. В рассказе о колеснице Фаэтона в «Метаморфозах» Овидия Фаэтон умоляет отца, чтобы тот дал ему свою повозку, которую он затем и разбивает всем известным образом. Ее

Ось золотая была, золотое и дышло, был обод

Вкруг колеса золотой, а спицы серебряны были[50].

И, как часто случается, какой-то не слишком эрудированный дизайнер назвал «корд» модели 1937 г. «суперфаэтоном».

Описываемая тенденция достигла своей печальной кульминации в знаменитом романе Дж. Балларда «Крушение», в котором автокатастрофы, воображаемые и реальные, используются в качестве фетиша для достижения сексуального возбуждения. Хром также находит там свое место в качестве стимулирующего средства, поначалу предоставляя специфическую призму, сквозь которую воспринимаются эротические образы: «В хромированной пепельнице я увидел левую грудь девушки и приподнявшийся сосок… Ее округлившиеся груди отражались на хроме и стекле несущейся машины», а затем как оружие в сценах все нарастающего ужасного насилия, в которых острые металлические части автомобиля ударяют и пронзают человеческую плоть, чтобы сексуально возбудить героя. Главное – в ослепительном сверкании металла. Баллард представляет «сияющие копья» полдневного света, отраженные в хромированных панелях, которые разрывают кожу, проникая до «частичной маммопластики пожилых домохозяек…» и «щеку молодого красавца, разорванную хромированными зажимными патронами».

В этой критике нашей неразумной любви к опасной технике хром представляет собой всего лишь поверхностный блеск, пробуждающий похоть. «Крушение» вышло в 1973 г. во время первого нефтяного кризиса, когда страсть публики к хрому на автомобилях начала понемногу остывать. Но к тому времени металл уже распространил свое влияние далеко за пределы Парижа, Веймара и Детройта и стал зримым символом общества потребления в целом.

Примерно год или два спустя после того, как Филип Джонсон убрал хром со своего «бьюика», группа художников и писателей собралась в Институте современного искусства в Мэйфэре и решила внимательно разобраться с тем, что так оскорбило Джонсона. Среди участников «Независимой Группы», как они вскоре стали называться, были художники Ричард Гамильтон, Эдуардо Паолоцци и критик Райнер Бэнхэм. Их взгляд на технику и растущую культуру потребления отличался значительно большей снисходительностью, и они с восторгом говорили о бульварном чтиве, развлекательном кино, рекламе и товарах массового производства, к которым представители художественной элиты ранее относились с подчеркнутым пренебрежением. Они искали вещи, отличавшиеся тем, что они называли «символическим содержанием», полагая, что именно такие вещи, а вовсе не патрицианский хороший вкус, способны указать путь к созданию товаров, которые действительно будут нравиться потребителю. На одной из таких встреч Бэнхэм открыто поддержал стиль, создававшийся в Детройте. Некоторое время спустя он переехал в Лос-Анджелес, где был вынужден научиться водить машину. Для него это было не менее сложно, чем овладеть итальянским с целью читать Данте в оригинале.

Ричард Гамильтон, один из основателей поп-арта, периодически демонстрировал другим членам группы свои новые произведения. Его коллажеподобные композиции со временем стали включать некоторые из ярких потребительских товаров. Американские автомобили напрямую предстали в таких его работах, как Hommage à Chrysler Corp. («Дань уважения Chrysler Corp.» – фр.) 1957 г., чье смешение хромированных деталей машины с розовыми интимными частями человеческого тела еще больше подчеркивало ту символику, которая и без того уже эксплуатировалась современной автомобильной рекламой. Воспроизводя блеск хрома на холсте, написанном маслом, Гамильтон оказывался в одном строю с художниками предшествующих эпох, помещавшими на натюрморты металлические предметы, чтобы ярче продемонстрировать свои умения передавать оптические эффекты и цвет. Но в случае с Гамильтоном здесь имел место своеобразный парадокс. Чем больше был реализм изображения, тем большую глубину и объем предмету придавали умелые живописные тона. Поэтому в тех произведениях, где было важно напомнить зрителю о сущностной поверхностности, ассоциируемой с хромированием, Гамильтон делал это в прямом смысле «поверхностно» – наклеивая на полотно кусочки металлической фольги.

Своей аналогией между контурами женского тела и изгибами таких предметов домашнего обихода, как, например, тостеры, названные произведения могут восприниматься как специфический завуалированный феминистский выпад против общества потребления. Но точка зрения самого Гамильтона на собственные работы представляется несколько более сложной и противоречивой. Хром, особенно в его автомобильной ипостаси, уже давно приобрел символическую связь с образом мачо, которая в настоящее время в наибольшей степени представлена американскими грузовиками и мотоциклами. Однако, как становится ясно из следующего произведения Гамильтона, хром также притягивает и женщин. Упомянутая работа называется $he. На ней демонстрируется в полуабстрактной форме часть женского торса, фартук, распахнутая дверца розового холодильника и на переднем плане некое уродливое хромированное приспособление, что-то вроде химеры из тостера и пылесоса. «Эта связь женщины с различного рода домашними приборами – фундаментальная тема нашей культуры, – объяснял суть своей работы Гамильтон, – столь же навязчивая и архетипическая, как кинематографическая дуэль на винтовках». Что бы сами женщины ни думали о подобных картинах, они очень быстро поняли, что чистый белый блеск хрома – значительный шаг вперед по сравнению с металлами, ранее использовавшимися для изготовления предметов домашнего обихода, меди и олова, которые нуждались в постоянной чистке. «Ни один другой металл, как мне представляется, не отвечает в такой мере потребностям домохозяйки, как хром», – писала известный американский социолог Эмили Пост, находившая хром «не только привлекательным для глаза, но и весьма практичным».

Однако очень быстро хром превратился из материала, обещавшего всеобщий блеск роскоши, в материал, ассоциирующийся с блеском мишурным. Первыми, кто обратил внимание на уход его былой славы, были литераторы. Один критик заметил: «Все пороки американского автомобиля берут начало в американской публике», перефразировав кредо президента «Дженерал моторс»: «Что хорошо для страны, хорошо для „Дженерал моторс“ и наоборот». Владимир Набоков описывает «угнетающе блестящую кухню» матери Лолиты «с ее сверканием хрома, календарем „Хардвер и Ко“ и уютненьким уголком для завтрака» – один из множества литературных образов той территории, которую Дон Делилло в своем громадном романе «Изнанка мира» называет «одинокая хромированная Америка».

Хром перестал быть властителем дум самых честолюбивых слоев общества, и репутация металла начала стремительно падать с той высоты, на которой он некоторое время пребывал. Фетишистские достоинства полированного хрома продолжали эксплуатироваться в эротическом искусстве, в котором обнаженное женское тело представлялось как сверкающая машина. Хром («ее хорошенькое детское личико, гладкое, как сталь») – имя проститутки в одноименном рассказе Уильяма Гибсона, написанном в 1982 г. Художники-постмодернисты типа Джеффа Кунса попытались реанимировать хром как материал для художественного творчества, воспроизводя в монументальных масштабах в хромированной нержавеющей стали дешевые брелоки, в обычной ситуации свисающие с зеркал заднего вида. Джефф Кунс еще больше усугубил издевательский заряд своих грандиозных сияющих символов запредельной пошлости соответствующими названиями: «Кролик», «Сладкое Сердце», «Надувная Собачка». И все они продаются на аукционах за миллионы долларов. В то же самое время «хромированные» поверхности сами по себе становятся фальшивыми с появлением возможности даже пластик покрывать блестящим металлическим лаком.

Еще один шаг в сторону от материальной истины, зрительная симуляция хрома – очень труднодостижимая, так как человеческий глаз весьма чувствителен к малейшим неровностям на полированной поверхности – стала мерой реалистичности в компьютерной графике. Мы были свидетелями этого в таких культовых фильмах, как «Газонокосильщик» и «Терминатор-2». Но с тех пор – упомянутые фильмы вышли на экраны в начале 1990-х гг. – даже спецы в компьютерной графике научились видеть дальше поверхности: слово «хром» в их среде стало употребляться в качестве оскорбительного термина для работы, которая вся нацелена исключительно на сомнительный эффект.

Сапфир аббата Сюже

Местность вокруг церкви аббатства Сен-Дени в окрестностях Парижа не слишком привлекательна. Не радует глаз и сама церковь, когда видишь ее впервые, выезжая из унылых городских кварталов. Здание церкви приземистое, кривобокое и какое-то неухоженное. Но я приехал не любоваться архитектурными красотами, меня интересует то, что находится внутри. И, как только глаза привыкают к темноте, я начинаю понимать, что не буду разочарован. Первое, на что я обращаю внимание, – это ощущение вертикали, уносящейся ввысь, возникающее благодаря рядам колонн, которые поднимаются прямо к крыше. Несмотря на мрачный серый камень, интерьер храма довольно светлый по средневековым стандартам из-за большого числа окон с витражами и изящества пилястров между ними. Ближе к алтарю начинает преобладать темно-синий цвет. Создается впечатление, что он даже усиливает солнечный свет, попутно изменяя его цвет. Стекла других цветов в витражах отбрасывают на пол полоски света, напоминающие россыпи драгоценностей. Преобладающее же синее свечение не сосредоточено в одном месте, а распространяется повсюду и медленно облекает меня самого. Возникает загадочное ощущение погружения в подводные глубины.

Церковь Сен-Дени – прототип готического собора, грандиозное творение знаменитого аббата Сюже. Мы склонны воспринимать готическую архитектуру как тяжелую и мрачную, но здесь это совсем не так. Синее стекло, один из множества прекрасных новых материалов, которые использовал аббат для создания максимального впечатления, сосредоточено в окнах восточной оконечности храма, где глаза молящихся встречаются с лучами утреннего солнца. Сюже говорил, что церковь «сияет изумительным непрерывным светом».

В тех местах, где некоторые окна были восстановлены в XIX веке, в замененных стеклах цвета ярче, детали проступают более зримо. Но исходный готический синий цвет до сих пор остается столь же ярким, как и прежде. По окну с изображением Рождества ясно, что средневековые мастера знали, что этот цвет имел особый смысл: сам Христос окутан густым синим цветом, и Мария тоже в синей накидке.

Синий цвет всегда было сложнее всего получить естественным способом, и часто он казался столь же недостижимым, как и само небо. Но Сюже сумел воспользоваться новооткрытыми источниками высококачественного синего цвета, который стали получать из руд на тот момент еще неизвестного металла кобальта. С помощью соединений кобальта можно достичь в пять раз большей яркости цвета, чем с помощью каких-либо других красителей, применявшихся для стекла, а доступность этих удивительных минералов породила в XII столетии моду на синий цвет. Следуя примеру Сен-Дени, вначале Шартрский собор, затем собор в Ле-Мане и другие крупные церкви той поры стали с гордостью демонстрировать в своих окнах «драгоценный сапфир». Вдохновленные успехами стеклодувов, представители других ремесел начали гораздо шире использовать в своей работе синий цвет: в эмали, живописи, одежде и геральдике. Синий и голубой цвета сделались главными цветами одежд Девы Марии и благодаря такой освященной церковью связи стали официальными цветами французской монархии. Выехав из Сен-Дени и направляясь в Париж, я вдруг начинаю понимать, что синий цвет повсюду: на традиционных сине-белых эмалированных табличках с названиями улиц и на вывесках метро.

К концу столетия потребность церкви в синем стекле была уже настолько велика, что возникла необходимость для ее удовлетворения прибегать к другим его источникам – меди и марганцу. Но они оказались значительно менее стойкими и за прошедшие столетия выцвели. Кобальтовая же синева в Сен-Дени и в других местах, где он использовался, осталась и по сей день столь же яркой, как и во времена Сюже, а его «светоносная тьма» некоторыми рассматривается в качестве идеального воплощения «Божественного присутствия».

Путем анализа характерных примесей, как в случае с детективом, исследующим грязь на туфле, в принципе, можно отследить источник того или иного минерала. На практике, правда, работа по сопоставлению элементов, обнаруживаемых в завершенных артефактах, с составом определенных руд только начинается. Тем не менее имеются веские основания предположить, что «синева Сюже» прибыла из персидских копей. Торговцы могли привезти оттуда необогащенную смальтитовую руду – или ее стекловидные производные, известные под названием «смальта», – непосредственно во Францию, но полностью быть уверенным в этом невозможно, так как средневековое стекло часто изготавливалось из переработанного римского стекла или кусочков византийской мозаики, материал для которых доставлялся из той же Персии.

Смальтит – блестящий минерал серого цвета, по которому невозможно судить о том ярком цвете, что в нем заключен. Оксид кобальта, который получают из него путем обжига в присутствии воздуха, тоже довольно тусклый. И только когда названный материал сплавляют с кварцем или углекислым калием, в результате возникает смальта ярко-синего цвета. Как стеклоподобный материал, смальта идеально подходит для включения в стекло или керамику, но, несмотря на ее очень яркий цвет, для живописи в качестве пигмента она мало пригодна. Если ее очень мелко растереть, она начинает не столько отражать синий цвет, сколько рассеивать свет, отчего кажется бледной. Если же смальту растирать не так мелко, то поверхность масляных красок становится неровной. Тем не менее пигменты из смальты часто использовали художники XVI века в качестве основания, или они просто рассеивали (не слишком густо) смальтовую краску по изображенному на картине небу. Такие художники, как Тициан, часто изображали одежды синего цвета, время от времени используя смальту, но все-таки предпочитали для отделки ультрамарин, производившийся из лазурита.

Я покупаю небольшую баночку смальты в магазине, предназначенном для художников. В отличие от других пигментов, она представляет собой не порошок, а довольно зернистый состав наподобие мелкого песка. При очень ярком свете видно, что чрезвычайно насыщенный цвет на самом деле не такой ровный – цвет самого материала темнее, чем мне первоначально показалось, но он несколько осветляется мерцанием кристаллических гранул. Я смешиваю немного смальты с льняным маслом по образцу художников эпохи Возрождения. Смесь скрипит под шпателем, и по мере того, как жидкость распространяется по пигменту, он приобретает почти черный цвет. Когда я начинаю наносить краску на холст, исходный цвет возвращается, но каким бы тонким слоем я ни накладывал его, я никак не могу получить светло-голубого оттенка, только отдельные неровные вкрапления рядом с полосами исходного густо-синего цвета.

Повышению популярности синего цвета в XVI веке послужило обнаружение нового, на сей раз уже европейского, источника смальтита в давно разрабатываемых серебряных копях в горах между Саксонией и Богемией. Саксонские рудокопы, традиционно считавшиеся лучшими в Европе, тем не менее без особого энтузиазма отнеслись к добыче нового минерала. Их труд был чрезвычайно тяжелым и связан с воздействием опасных паров другого основного ингредиента руды – мышьяка. В своих несчастьях шахтеры винили маленького демона земли, именовавшегося Кобольдом.

Когда Фауст в одноименной драме Гёте в первый раз призывает Мефистофеля, ему по очереди являются представители четырех стихий: огня, воздуха, воды и земли, и землю представляет именно этот злой дух:

Для покоренья зверя злого

Скажу сперва четыре слова:

Саламандра, пылай!

Ты, Сильфида, летай!

Ты, Ундина, клубись!

Домовой, ты трудись![51]

Норвежский композитор Эдвард Григ назвал свое короткое, но звучащее агрессивным рокотом фортепьянное скерцо «Сматрольд» (в значении «маленький тролль»). Немцы называют это произведение «Кобольд», но закрепившийся английский перевод «Пак (эльф)» не передает злобного и разрушительного характера данного персонажа.

Конечно, тот факт, что химический состав синего пигмента не был изучен и что входящий в него элемент не имел имени, не помешал ему пользоваться большим спросом на рынке. Так, в течение нескольких столетий кобальт процветал анонимно до того, как его наконец открыл около 1735 г. химик и инспектор шведского монетного двора Георг Брандт, установивший, что смальтит отнюдь не является простой смесью известных металлов с мышьяком, как предполагалось ранее. Он назвал новый металл кобальтом в честь упоминавшегося злого духа подземелий и в память о несчастных шахтерах, ставших его жертвами, а также, возможно, пытаясь очистить его имя от языческих ассоциаций и наделить его новыми ассоциациями в духе эпохи Просвещения.

Смальта идеально подходила не только для производства стекла, но также использовалась в производстве других материалов и в гончарном деле. Она – один из немногих красителей, которые сохраняют свой цвет при обжиге керамики. Более того, при нагревании синий цвет становится еще ярче. Другие цвета могут быть нанесены и после обжига, но возможность закрепить цвет под глазировкой гарантирует его преобладание. Самые ранние европейские товары, в которых присутствовал синий цвет, такие как вещи из майолики и фаянса, использовали кобальт из Персии. На нем же базировалось и производство стекла в Венеции. При сильном различии композиций декоративное синее стекло и керамику в христианском и исламском средневековом мире объединяло использование кобальта из упомянутого богатейшего источника. Сокровищем персидской цивилизации является мечеть шаха Аббаса I, построенная в начале XVII столетия в Исфахане. Ее фасад сверкает золотой арабской вязью на фоне синей глазури. Китайцы, использовавшие в своей керамике синий цвет с IX века, также черпали из персидских источников «магометанской синевы», дары которых доставлялись в Китай по Великому шелковому пути. Названное искусство достигло своего апогея во времена династии Мин. Мастера этого периода часто сводили свою палитру к одному синему цвету, предпочитая его стилизованный контраст со снежно-белым цветом фарфора более естественным тонам.

Перед моим мысленным взором предстает образ пыльных дорог, расходящихся на восток и запад от копей Персии и Саксонии к крупнейшим художественным центрам мира, подобно маршрутам авиаперелетов. Линии продолжают множиться. Фарфор династии Мин был впервые завезен в Португалию путешественниками, вернувшимися из дальних странствий, и позднее стал большими партиями ввозиться Голландской Ист-Индской компанией. Европейские гончары попытались превзойти искусство китайских мастеров, используя собственную смальту из Саксонии. Центром всей подобной деятельности стал Дельфт, и название города сделалось синонимом сине-белой керамики, которая в то время изготавливалась в Нидерландах. В 1708 г. новая технология обжига новой разновидности глин в более горячих печах наконец позволила европейцам выпускать фарфор, не уступавший китайскому. Королевский саксонский фарфор, производившийся в Мейсене в непосредственной близости от мест добычи смальты и новых разновидностей глины, вскоре стал выпускаться в массе вариантов, но одним из самых популярных был голубой мейсенский фарфор Zwiebelmuster с цветочным узором, отдаленно напоминавшим китайский оригинал. За короткое время по всей Европе возникла масса фарфоровых производств. Несмотря на появление новых пигментов, синие и голубые узоры, которыми многие из них покрывали свою продукцию с самого начала, сохраняли популярность.

В Британии большим успехом пользовался примерно такой же стиль, вдохновленный китайским фарфором. В XVIII веке он отличал продукцию фарфоровых фабрик Вустера и Споуда, которым удалось найти способы значительного расширения производства посуды. Одна из тогдашних композиций под названием «Ивовый узор» продается до сих пор. Первым английским производителем тонкого фарфора был Уильям Кукуорти, аптекарь из Плимута, основавший собственную фабрику после открытия залежей каолина в Корнуолле. Он также сыграл ключевую роль в торговле смальтой в Британии. Многое в успешности бизнеса Кукуорти объяснялось местом расположения его производства. В оживленном морском порту он имел доступ к самому экзотическому сырью, привозимому в Британию из самых отдаленных уголков света. Он покупал виргинскую гончарную глину и химические вещества, из которых составлял лекарства для отправляющихся в плавание матросов. Он признавал превосходство саксонской смальты и стремился получить монополию на приобретение этого импортируемого в Британию материала. Когда Кукуорти позднее перенес свое фарфоровое производство в Бристоль, он получил возможность контролировать ввоз смальты, которая по реке Северн поднималась в центр гончарных промыслов, где в 1784 г. фабрикант по имени Споуд начал применять печать на керамику методом перевода, используя кобальтовую подглазурную краску, в результате чего появился самый яркий синий английский столовый фарфор.

Смальта Кукуорти вскоре приглянулась и производителям стекла. Бристоль был одной из вершин в «торговом треугольнике», связывавшем Британию, Африку и острова Карибского моря посредством работорговли. Сахар, прибывавший в Бристоль с плантаций в британских колониях в Карибском море, был стимулом для создания местных винокуренных заводов, а те в свою очередь порождали спрос на бутылочную тару. Бутылки были одним из множества товаров, поставляемых в Африку и в другие места, входившие в состав печально известного треугольника.

Хотя цветное и бесцветное стекло практически одинаковы по химическому составу и характеристикам, но на цветное стекло акцизный сбор был меньше, чем на нецветное, так как последнее предназначалось для производства посуды, оконных стекол и светильников. И вот, чтобы избежать бóльших налогов, производители бутылочного стекла начинают окрашивать свою продукцию. Ко второй половине XVIII столетия Бристоль уже славился цветным стеклом: наряду с зеленым и коричневым, которое было обязано своим цветом железу, появилось и темно-синее на основе смальты Кукуорти. Большинство бутылей не заслуживали ни малейшего внимания, но те, что были сделаны из синего стекла, отличались несомненной новизной и были бесспорно красивы. В пору расцвета георгианского стиля из такого стекла изготавливались графины и бокалы, которые пришлись по вкусу процветающим бристольским купцам и нуворишам из близлежащего Бата и округи. Тем не менее упомянутый бум продолжался очень недолго. За потерей колоний в Америке в результате Войны за независимость последовало и крушение всего названного производства, от которого осталось лишь название «Бристольское голубое стекло».

В 1996 г. Harvey’s, компания-импортер хереса, на протяжении многих лет базировавшаяся в Бристоле (а ныне поглощенная каким-то вездесущим международным конгломератом), решила отметить свой столетний юбилей, разлив свой самый популярный херес Bristol Cream в бутылки синего стекла.

* * *

Я приобрел смальту в знаменитом старом магазине для художников «Дж. Корнелиссен и Сын» в Блумсбери. Магазин выглядит примерно так же, как в те времена, когда Моне и Писарро покупали здесь все необходимое для своих пейзажей Лондона, а Андре Дерен нашел здесь новые яркие кадмиевые краски для создания психоделического полотна «Лондонский Пул». Простые деревянные полки возносятся от простого дощатого пола до самого потолка. Тюбики с красками расположились на полках на уровне глаз покупателя, но самое поразительное в магазине – это ряды громадных бутылей со стеклянными пробками, содержащие порошки пигментов ослепительных оттенков. Вот он, чистый цвет! Кобальтовая синь ярче и светлее моей рыжеватой смальты. Рядом с ней – марганцево-голубая, сказочно яркая, синяя краска с зеленоватым оттенком, основанная на манганате бария, а также разные варианты желтого и зеленого хрома, широчайший диапазон ярких кадмиевых красок и фиолетовый кобальт – оттенок, столь невероятный, что там, где его применяют, всегда возникают сомнения в естественности его происхождения.

Немного позже я заглянул в магазин фирмы «Корнелиссен», чтобы познакомиться с продавцом красок. Сюда на работу его заставило устроиться странное совпадение – его зовут Оле Корнелиссен. По происхождению он датчанин и утверждает, что не имеет никакого отношения к бельгийцу, который начал торговлю красками в 1855 г., да и пишет он свое имя по-другому. Я был несколько разочарован, когда узнал, что в его обязанности не входят поездки в отдаленные уголки света, где находятся залежи минеральных красителей. «Не знаю, бывали ли вы на рынке специй в Стамбуле?» – с раскаянием в голосе спрашивает Оле. Я утвердительно киваю. «У нас все совсем по-другому». Образцы заказываются у производителей и присылаются для оценки. При покупке почти никогда не учитывается то, где был добыт данный пигмент и где он прошел обработку. «Сиены», вероятно, все еще поступают из мест, расположенных неподалеку от Сиены, а медные краски типа Terre Vert – с Кипра, однако важнейшим соображением при покупке служит качество материала, а не его происхождение.

Приобрести здесь можно и старые пигменты, даже аурипигмент и реальгар, довольно древние желтую и красную краски, основанные на весьма неприятных сульфидах мышьяка. Их до сих пор покупают специалисты, реставрирующие работы старых мастеров. Часто краски совсем не таковы, какими кажутся. Даже черные и белые на самом деле далеко не черно-белые. Обычная сажа – угольный порошок, традиционно изготавливаемый с помощью масляных ламп, – на самом деле не черная, а темно-сине-серая. Шпинель черный, основанный на марганце и окислах меди, гораздо чернее. Оле демонстрирует мне остатки свинцовых белил, которые он надеется продать до того, как вступят в силу новые правила торговли химическими веществами, после чего художникам придется довольствоваться титановыми белилами. Подобная перспектива их совсем не радует. «Титан очень липкий, когда его начинаешь растирать, – поясняет Оле. – А свинцовые белила довольно эластичны, как и сам свинец». Свинцовые белила представляют собой карбонат свинца, изготавливаемый из листового свинца и мела. Смешанная краска из-за своей плотности тяжело лежит на кисти, а характер ее нанесения на холст и затвердевания нравится большинству художников.

Оле Корнелиссен сам не занимается живописью, поэтому ценит исключительно технические достоинства пигментов: «В основном их цвет, хотя его далеко не всегда бывает легко описать» – и удовольствие, которое ему доставляет найти какую-нибудь редкость. Один из его любимых пигментов – фиолетовый кобальт, на который я обратил внимание в магазине. Он одновременно светлый и очень насыщенный. «Один из немногих цветов, обладающих подобным качеством. Это очень насыщенный фиолетовый цвет одновременно светлый по тону, что очень сложно описать, не используя слово „флуоресцентный“».

Я оставлю Оле наедине с клиентом, художником по имени Аниш Капур, который заказывает тонну белил из карбоната кальция. «Один Бог знает, что он собирается с ними делать».

Порошок наследства

Мышьяк, как писал Гюстав Флобер в «Лексиконе прописных истин»: «Можно найти где угодно (вспомните мадам Лафарж). Некоторые люди едят его регулярно!»

Сына хирурга Флобера отличала тонкая наблюдательность в вопросах естественных наук. Мышьяк в природе действительно присутствует в большом изобилии – как правило, никогда не возникала необходимость его специально добывать, так как значительные количества мышьяка всегда находили в различных шлаках – и несмотря на прочно закрепившуюся за ним репутацию яда, он жизненно важен для обмена веществ в организме человека. Его не только едят в самом прямом смысле слова, особенно в виде различных моллюсков, но он на протяжении очень многих столетий был весьма эффективным лекарством, каковым остается и по сей день. В XIX столетии вещества, содержащие мышьяк, использовались в пигментах и красителях, во многих медицинских препаратах, в сплаве со свинцом для изготовления пуль, а также в производстве стекла и в фейерверках.

Однако больше всего мышьяк знаменит как яд. С ним связано множество рассказов об отравлении, как реальных, так и выдуманных. Из них наибольшие дискуссии вызывают легенды, повествующие о смерти Наполеона на отдаленном острове Святой Елены в Южной Атлантике. Они еще раз демонстрируют, как цвет и токсичность связаны в природе. Когда свергнутый император скончался в мае 1821 г., проводивший вскрытие личный врач Наполеона, который входил в его свиту и по происхождению тоже был корсиканцем, обнаружил у него в желудке язву и в качестве причины смерти императора назвал рак желудка. И лишь после того, как много позднее, в 1955 г., были опубликованы дневники лакея Наполеона, возникли определенные сомнения в правильности диагноза. С точки зрения Бена Вайдера, канадского исследователя жизни и личности Наполеона, описания ухудшавшегося состояния здоровья императора в первые месяцы 1821 г., которые приводились в дневнике, поразительно напоминали симптомы отравления. В 1961 г. Стен Форшуфвуд, шведский токсиколог, провел несколько тестов на образцах волос – многим верным слугам Наполеона удалось сохранить пряди его волос – и обнаружил, что они на самом деле содержат большое количество мышьяка. Оба упомянутых исследователя со временем объединили свои усилия и провели еще ряд тестов с целью найти дополнительные аргументы в пользу теории, что Наполеон стал жертвой умышленного отравления. Посредством сложных логических построений они пришли к совершенно определенному выводу относительно причин и виновников этого преступления. Отбросив все остававшиеся сомнения, Вайдер и Форшуфвуд изложили свою теорию в серии книг.

Последовавшая затем шумиха вокруг их домыслов заставила химика Дэвида Джонса, автора колонки «Дедал» о квазинаучных выдумках в «Нью-Сайентисте», задаться вполне обоснованным вопросом, а не были ли обои в доме, в котором сосланный император жил на Святой Елене, более вероятным виновником гибели Наполеона, нежели какой-то загадочный убийца. Зеленого цвета обоев в те времена часто добивались с помощью соединений мышьяка, что было следствием открытия Карлом Шееле мышьяковистокислой меди – краски, которая с тех пор получила название «зелень Шееле». Ко времени ссылки Наполеона на рынке появился еще один новый ярко-зеленый краситель, основанный на ацето-арсените меди – продукт, полученный благодаря попытке ответить на вопрос, что произойдет, если соединить ацетат меди, давно использовавшийся краситель, известный под названием «ярь-медянка», с более темной краской Шееле.

Этот цвет оказался настолько удивительным, что его назвали «изумрудной зеленью». Из-за сильной токсичности его больше не продают, но мне удалось найти небольшой тюбик краски в наборе отца, его этикетка сделалась почти прозрачной, впитывая на протяжении 60 лет льняное масло. К моему изумлению, металлическая пробка с насечками, без особых усилий поддалась мне, и вот уже я вижу сверкающую внутри краску. Ее цвет производит впечатление мертвенного не в последнюю очередь благодаря голубовато-серому оттенку, который сразу же отличает его от любого естественного цвета в природе. Эта раздражающая глаз болезненная зелень невольно вызывает у меня вопрос, не содержащие ли мышьяк пигменты породили фразу «ядовитый оттенок»?

Джонсу было известно, что при определенных условиях мышьяк в таких материалах может перейти в газообразную форму в виде гидрида мышьяка. Как-то в одной беседе по радио, посвященной данному феномену, он заметил, что им могут объясняться многие таинственные заболевания и смерти на протяжении всего XIX столетия и что, возможно, смерть Наполеона в сыром климате острова Святой Елены ускорило также именно это химическое явление. И если бы был известен цвет обоев в доме Наполеона, можно было бы сделать более основательные выводы. К огромному удивлению Джонса, вскоре после передачи он получил письмо от одной слушательницы, которая не только знала цвет обоев, но у которой был даже их кусок, сохранившийся в записной книжке кого-то из ее предков. В дневнике лежали памятные мелочи, привезенные из путешествия на Святую Елену в 1823 г. и среди них – «кусочек бумаги, взятый из комнаты, в которой дух Наполеона вернулся к своему Создателю». В 1982 г. в журнале «Нейчур» Джонс опубликовал результаты химического анализа обоев зеленого цвета, усеянных золотыми звездами, подтвердив присутствие в них мышьяка – вполне ожидаемый результат, если принимать во внимание популярность подобных обоев в те времена. Одновременно возникли и определенные сомнения относительно анализов, проведенных Форшуфвудом. Новый анализ химического состава волос императора с применением более совершенного оборудования показал наряду с наличием мышьяка высокое содержание сурьмы и других потенциально опасных веществ. Источником сурьмы, по всей видимости, было широко использовавшееся в ту пору рвотное, которое, скорее всего, принесло Наполеону больше вреда, чем пользы.

По прошествии 200 лет практически невозможно установить причину происшедшего со стопроцентной достоверностью. Ведь до сих пор даже не был проведен анализ ДНК волос с целью определения их принадлежности Наполеону. Как бы то ни было, авторы новейших биографий французского императора сходятся на том, что симптомы смертельного заболевания Наполеона очень похожи на отравление мышьяком и что мышьяк, из какого бы источника он ни поступал, несомненно, был важным фактором гибели узника Святой Елены. В настоящее время большинство специалистов полагают, что, вероятно, со стороны британской охраны имелась попытка скрыть истинную причину его смерти как часть более широкого плана по сокрытию имевших место злоупотреблений и халатности – их чудовищная небрежность в управлении островом, к примеру, привела к серьезной эпидемии дизентерии. Однако нет никакой нужды прибегать к фантастическим гипотезам о преднамеренном убийстве.

В ходе совсем недавних тестов, проведенных с волосами Наполеона, которые сохранились со времени, предшествовавшем его ссылке, с волосами его жены Жозефины и других членов семьи, во всех образцах было установлено повышенное по современным стандартам содержание мышьяка. Однако не было получено никаких достоверных свидетельств резкого увеличения концентрации мышьяка после момента заключения, что могло бы стать основанием для предположения о возможном преднамеренном отравлении. Хотя, вместо того чтобы собирать локоны Наполеона для трудоемкого анализа, авторам этого последнего эксперимента, вероятно, следовало бы просто просмотреть токсикологическую литературу. Они бы узнали, что в человеческих останках в тот период вообще содержалось такое количество мышьяка, которое, по современным стандартам, рассматривалось бы как крайне опасное, что свидетельствует лишь о том, что в ту пору его и в самом деле можно было найти повсюду.

* * *

Мышьяк, конечно, мог и не стать причиной смерти Наполеона, однако он совершенно наверняка был инструментом гибели огромного числа других людей, как преднамеренной, так и случайной. Случай, который в наибольшей степени напоминает ситуацию с Наполеоном, произошел с Клэр Бут Люс, послом Соединенных Штатов в Италии в 1950-е гг. Она отравилась хлопьями краски, падавшими с роскошного потолка посольской резиденции. Из-за болезни ей пришлось уйти в отставку. Однако все обошлось, и она поправилась. Люс не повезло, она оказалась одной из последних жертв довольно распространенной опасности. Зеленая краска, цветная печать, цветная бумага, зеленый цвет в обоях, украшения и одежда зеленого цвета и особенно зеленый пигмент, использовавшийся для окрашивания листьев у искусственных цветов, – все они содержали соединения мышьяка и, возможно, были причиной множества таинственных смертей в сырых спальнях и детских. В викторианскую эпоху подозревали, что виной многих несчастий являются именно перечисленные материалы. Подняли тревогу и активно выступали за запрещение использования мышьяка журналы «Ланцет» и «Британский медицинский журнал». И, хотя несколько компаний стали рекламировать цветную бумагу без мышьяка, бóльшая часть обойной индустрии легкомысленно отмахивалась от опасений, что их продукция способна выделять опасные для жизни соединения при комнатной температуре. Лишь в 1893 г. было экспериментально подтверждено, что газ арсин может выделяться в результате реакции плесени в обойном клее с зеленым красителем. В том же году в своем эссе об искусстве окрашивания Уильям Моррис обрушился с проклятиями на синтетические красители – среди которых была и мышьяковистая зелень – за то, что они «сослужили большую службу капиталистам в погоне за прибылью», но при этом «подточили основы» домашних ремесел, «практически их уничтожив». Моррис развил шумную кампанию в защиту применения традиционных растительных красителей для окраски обоев и тканей. И тем более странным представляется то, что, как продемонстрировал недавний рентгеновский анализ обоев, изготовленных по собственным рисункам Морриса, зеленая краска на них содержит арсенит меди, а красная роза в узоре обязана своим цветом сульфиду ртути – в самом деле крайне опасное произведение искусства!

Другие принимали мышьяк, прекрасно понимая, что они делают. В 1770 г. один из первых романтиков, юный поэт Томас Чаттертон совершил самоубийство, приняв мышьяк. В Тюле во Франции в 1840 г. перед судом предстала Мари Лафарж, которая была признана виновной в отравлении своего мужа мышьяком. Этот суд наделал столько шума, что Флобер по прошествии 30 лет мог совершенно спокойно упомянуть о нем в своем словаре, будучи абсолютно уверенным, что его читатели помнят, кто такая мадам Лафарж. У литератора был особый интерес к происшедшему: его на протяжении всей жизни занимали отчаявшиеся домохозяйки.

Самая известная из его героинь, Эмма Бовари, покончила с собой, приняв мышьяк. Мадам Лафарж признали виновной после того, как блестящий токсиколог Матье Орфила, приглашенный адвокатом, чтобы свидетельствовать в защиту подсудимой, обнаружил мышьяк в эксгумированном теле ее супруга и в остатках пищи. Впервые в мировой юридической практике приговор был вынесен на основании данных судебно-медицинской экспертизы.

Как в реальной жизни, так и в литературе, где он стал одним из главных элементов детективного сюжета, мышьяк большей частью приобретался в аптеках; его продавали в самом разном виде, от лекарств до крысиного яда. Конкретной формой элемента, использовавшейся в подобных случаях, скорее всего, был похожий на сахар окисел, известный как белый мышьяк – бесцветное вещество, не представлявшее интереса для тех, кто занимался декорированием помещений. Оно прославилось благодаря тому, что его использовали в «семейных преступлениях», и очень быстро приобрело прозвище «порошок наследства». Что же касается «изумрудной зелени», «Виндзор & Ньютон» прекратили ее производить около 1970 г., когда один из пациентов психиатрической больницы особого типа в Бродмуре собрал у себя в камере достаточное ее количество, чтобы покончить с собой.

Разыскивая сведения о случаях смерти, объяснявшихся отравлением мышьяком, я наткнулся на историю Мэри Стэннард из Нью-Хейвена, Коннектикут, которая меня по-настоящему потрясла. В 1878 г. в возрасте 21 года она была убита своим любовником, преподобным Гербертом Хейденом, когда возникло подозрение в ее беременности. Он ввел ей большую дозу вещества, которое, по его мнению, должно было вызвать выкидыш, но на самом деле было обыкновенным мышьяком. Тогда он забил ее до смерти и перерезал горло. Но не чудовищные подробности этой истории поразили меня. Меня потрясло то, что Мэри и Стэннард – имена моей собственной матери, которая тоже родилась в Коннектикуте в 1930 г. Не дошли ли до меня таким образом сведения об одной из ветвей моей семьи, которая была так жестоко отсечена?

До ХХ столетия доступ желающих к мышьяку был ничем неограничен. В настоящее время распространение белого мышьяка находится под строгим контролем, но он все еще достаточно широко применяется в медицине: совсем недавно Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов США одобрило его использование в лечении пациентов, страдающих лейкемией. Контроль за мышьяком в природе осуществлять гораздо сложнее, и там его соединения причиняют довольно большой вред. Вполне возможно, что питьевая вода, которую употребляют до 100 миллионов жителей нашей планеты, заражена мышьяком. Анализ образцов воды, почвы и риса в Бангладеш показал высокий уровень содержания мышьяка, гораздо выше верхнего предела безопасности, принятого на Западе, который был установлен в ответ на возмущение в обществе в связи с многочисленными летальными случаями из-за мышьяка в обоях и который сам по себе является достаточно произвольным. Описываемое явление – недавнего происхождения, и его причина, по всей вероятности, заключается в переходе от глубоководных колодцев к так называемым «трубчатым колодцам», которые прорывают в мелководных осадочных породах. Они обеспечивают питьевой водой миллионы людей, но вода в них содержит мышьяк, вымываемый из естественных отложений, расположенных вверх по течению. Некоторые ученые полагают, что результатом этого может в ближайшее время стать настоящая эпидемия злокачественных опухолей. Конечно, мы говорим совсем не о том, что имел в виду Флобер. Однако его слова вновь становятся справедливыми и приобретают особый зловещий смысл в гораздо большем масштабе, чем он мог предполагать. Некоторые народы с ужасающей регулярностью потребляют мышьяк с пищей.

Радуга в крови

Где-то между бакалеей Ли Джонга и ночлежкой под названием «Палас», одной из многочисленных достопримечательностей Монтерея, которые Джон Стейнбек описывает в «Канареечном ряду», затерялась лаборатория «Вестерн байолоджикал», где вы можете приобрести «самых очаровательных обитателей моря: губок, оболочников, анемоны, простых морских звезд, солнечных, двустворчатых моллюсков, морских уточек, червей и ракообразных, самых поразительных сказочных существ, а также ожившие морские цветы, обретшие способность двигаться» и многое-многое другое.

Коллекционеров всегда поражало разнообразие форм глубоководной жизни, которая часто бывает красива и удивительна, занимая некое не совсем определенное место между животным, растительным и минеральным царством. Порой ее загадочных представителей выносят на поверхность из глубины прибрежные штормы. Самыми таинственными существами из приводимых Стейнбеком являются оболочники – класс живых организмов, включающих асцидий, обычно обитающих на морском дне в виде цветных похожих на мешки гроздей. Однажды я договорился с Музеем естественной истории взять для выставки образец оболочника. Они доставили мне его в квадратном резервуаре из толстого стекла, заполненного консервирующей жидкостью, подобно образцам из «Вестерн байолоджикал». Этот организм, или организмы, или попросту некий нарост – ученые до сих пор не пришли к окончательному выводу относительно того, как его классифицировать, – представляет собой хаотическое нагромождение форм и цветов, напоминающее некое странное настольное украшение. На каждом отдельном выросте есть свое прозрачное «одеяние», похожее на пластиковую ткань, которое ритмично вздувается и опадает, впитывая морскую воду, чтобы получить из нее питательные вещества, и отдавая ее обратно. Описываемые организмы в ряде биологических функций зависят от всей колонии в целом, но тем не менее способны выражать свою индивидуальность разнообразием цветов: голубым, зеленым, лиловым, розовым, желтым и белым.

В 1911 г. немецкий физиолог Мартин Хенце, которому хотелось узнать, почему оболочники используют эти разнообразные оттенки, выловил несколько их образцов из Неаполитанского залива и с удивлением обнаружил у них в крови большое количество элемента ванадия. Ванадий, находящийся в периодической таблице как раз перед хромом, подобно хрому, имеет массу соединений, отличающихся яркими цветами. В упомянутых организмах он может находиться в концентрациях, в сто раз превосходящих его содержание в морской воде, из которой оболочники получают свою пищу, и, по мнению ученых из Университета Хиросимы, оболочники, возможно, обладают самой высокой способностью концентрации металла из всех живых существ. Представляется вполне логичным предположить, что ванадий накапливается для какой-то конкретной цели, но, несмотря на обнаружение зеленых клеток, так называемых «ванадоцитов», в которых элемент накапливается в крови, и определение белков, которые с ним соединяются, ученые пока не могут установить цель собирания ванадия оболочниками. Поначалу считалось, что ванадий выполняет в них ту же функцию, которую у нас в крови выполняет железо, однако от этого предположения пришлось отказаться. Не исключена возможность, что элемент играет какую-то роль в иммунной системе организмов.

Загадочная природная аномалия привлекла внимание военных чиновников во время Второй мировой войны. Сталь, получаемая с добавлением ванадия, значительно прочнее других металлов, благодаря чему используется в солдатских шлемах, броне и в машиностроении. Министерство обороны США обратилось к Дональду Эбботу из Лаборатории морской биологии им. Хопкинса – исследовательского подразделения Стэнфордского университета в Монтерее, который Стейнбек использовал в качестве прототипа для «Вестерн байолоджикал», желая узнать, могут ли быть собраны или даже обработаны оболочники для экзотического металла. Правительство попыталось заинтересовать ученого тем, что ванадий нужен не для обычной брони, а для сверхсекретного атомного оружия. Считается, что Эббот занялся упомянутой проблемой, но что из этого вышло, толком неизвестно. В ответ на вопрос об упомянутом эпизоде в жизни ее мужа вдова Эббота Изабелла, тоже работавшая в лаборатории, подтвердила в малотиражном научном издании «Новости об асцидиях», что «с подобной просьбой к Дону обращались, но он показал им количество ванадия, накапливающееся в оболочниках, оно было слишком незначительным, и, насколько я помню, на том все и закончилось». Но, возможно, истинной целью был не ванадий. Во время войны «поиски ванадия» были шифром, использовавшимся для поиска урановой руды, необходимой для создания атомной бомбы. (Оба элемента часто встречаются вместе в некоторых минералах – факт, отразившийся в названии местности Ураван в западном Колорадо, одном из мест добычи урана, где и использовалась упомянутая уловка.) Возможно, Министерство обороны хотело выяснить, не накапливают ли оболочники также и уран.

* * *

Ванадий открывали дважды и в обоих случаях называли в честь его яркости. В 1801 г., три года спустя после открытия в Париже Луи-Николя Вокленом хрома, Андрес Мануэль дель Рио, испанский минералог, работавший в Геологической школе в Мехико, обнаружил новый элемент в одном из множества неизвестных минералов, оказавшихся у него в лаборатории. Восхищенный разнообразием окраски его солей, он назвал его панхромом. Через пару лет ученый-натуралист Александр фон Гумбольдт посетил Мехико и взял с собой несколько образцов, чтобы подвергнуть их анализу в Париже. После анализа проводивший его один из коллег Воклена заявил, что это не что иное, как уже известный хром. Дель Рио ничего не оставалось, как согласиться с мнением более авторитетного ученого. И еще много лет никто не знал, что анализ был проведен некорректно и что документы, которые выслал дель Рио и в которых содержались более основательные подтверждения его открытия, погибли вместе с потерпевшим крушение кораблем.

И лишь в 1831 г. элемент был открыт вновь на противоположном конце земного шара шведом Нильсом Сефстрёмом в совершенно ином минерале и получил то название, под которым мы его ныне и знаем. Сефстрём был начальником шахт в Фалуне в 200 километрах к северо-западу от Стокгольма. До того он работал ассистентом у великого ученого Йёнса Якоба Берцелиуса, который, как мы увидим позже, сыграл значительную роль в открытии элементов. Именно Берцелиус и выбрал название «ванадий» в честь Ванадис, одного из имен богини Фрейи, появляющейся в нескольких скандинавских эддах. Ванадис («дис Ванир», что в переводе означает «повелительница красивых людей») – богиня любви, красоты и плодородия. За исключением тех случаев, когда она появляется обнаженной с целью кого-то соблазнить, Ванадис облечена в яркие разноцветные одеяния и сверкает драгоценностями. Одно из главных ее сокровищ – Брисингамен, ожерелье Брисингов, которое искусно изготовлено из золота и усыпано сияющими камнями. Когда она плачет, ее слезы, упав на землю, превращаются в чистое золото, а если падают в море – то в янтарь.

Минерал ванадий – руда с содержанием железа, непредсказуемого по своим характеристикам, которое иногда бывает довольно прочным, а иногда очень хрупким – на протяжении долгого времени ставил в тупик Берцелиуса. В 1823 г. минерал исследовал немецкий химик Фридрих Вёлер, самый знаменитый из сотрудников лаборатории Берцелиуса. Позднее Вёлер первым синтезировал вещество, присутствующее в живых организмах (мочевину – простой конечный продукт распада белков) исключительно из минеральных составляющих, чем обосновал универсальный характер химических процессов для живой и неживой природы. Но в данном случае озарение его не посетило. Когда же Сефстрём сделал свое открытие, Берцелиус написал Вёлеру некое подобие прозаической «эдды».

Давным-давно на далеком севере жила богиня Ванадис, прекрасная и соблазнительная. Однажды кто-то постучался к ней в дверь. Богиня не пошевелилась, подумав: «Пусть постучит еще раз», однако второго стука не последовало, стучавший ушел. Богиню разбирало любопытство, кто же мог быть настолько безразличен к тому, впустят его или нет, и она бросилась к окну, чтобы рассмотреть уходящего гостя. «Ага! – поняла она. – Это тот проходимец Вёлер. Поделом ему. Если бы он был чуть-чуть понастойчивее, я бы его впустила. Но он даже в окно не взглянул мимоходом». Несколько дней спустя в дверь снова постучали. Сефстрём вошел, и от той встречи родился Ванадий.

Название элемента способно даровать бессмертие. К примеру, неудачливый дель Рио мог бы быть более известен ныне, если бы поддержку нашло его предложение назвать открытый им элемент рионием. Но даже божества способны получать выгоду от химических ассоциаций.

«Своими названиями элементов Берцелиус дал новую жизнь персонажам скандинавской мифологии, – писал один из его биографов. – Торий и ванадий будут гордо занимать свои места в периодической таблице еще очень-очень долго после того, как Тор, Ванадис и другие боги и богини викингов будут забыты».

В коллекции Музея Берцелиуса в Стокгольме находятся три дюжины пробирок с различными солями ванадия, которые удалось получить великому шведу. Среди их цветов – ярко-бирюзовый, светлый небесно-голубой, оранжевый, ярко-малиновый, каштановый, светло-коричневый, разнообразные оттенки охры, болотно-зеленый и черный – те самые краски, которые мы встречаем у оболочников.

Дробя изумруды

Красота возникает из необходимости. И хотя порой мы склонны прятать истину за придуманными эстетическими теориями, мы биологически запрограммированы в интересах нашего собственного выживания ценить цвета и отраженный свет солнца. Они сигнализируют нам о зрелых фруктах на деревьях и об источнике пресной воды неподалеку. И неудивительно, что Ванадис назвала своих дочерей Хносс (Драгоценность) и Герсеми (Сокровище), вложив в эти два имени то, чего больше всего не хватает на холодном и мрачном севере, – разнообразия ярких сверкающих цветов.

Однако выше всего ценятся находки и артефакты, которые объединяют два вышеназванных качества: драгоценные камни и, конечно же, сияющее желтизной металлическое золото. Викинг-златокузнец объединяет сияние металла и цвет кристалла, когда вставляет драгоценный камень в оправу из золота. В «Беовульфе» Брисингамен описан как «искусное творенье, украшенное камнями». Но вот что не было известно кузнецу – так это то, что и металл, и камень могли иметь общее происхождение. Воклен совершенно случайно обнаружил яркий хром в довольно скромном, хотя и редком, образце красного церуссита из Сибири. Наряду с другими учеными той эпохи его занимал вопрос, что придает драгоценным камням их отличительный цвет. В обширной химической энциклопедии, которую он составлял вместе со своим наставником Антуаном-Франсуа де Фуркруа с 1786 по 1815 г. Воклен писал, что «самым высоко ценимым из всех драгоценных камней» является рубин, и также отмечал, что цвета бериллов, класса камней, к которым он отнес также изумруды, разнятся от сине-зеленого до «красно-коричневого и медово-желтого». «Самые лучшие изумруды находят в Перу», – добавлял он.

Вскоре после открытия хрома Воклен, назначенный официальным оценщиком драгоценных металлов, занимался тем, что толок в ступке перуанский изумруд, а затем растворял полученный порошок в азотной кислоте, пытаясь распутать загадку радужной гаммы цветов. Ему удалось перевести осадок в то вещество, которое он получил из сибирского самородка, чем подтвердил, что окрашивающим агентом в изумруде является хром. В ходе дальнейших экспериментов он доказал, что источник красного цвета в рубине также хром. Более сложный анализ, который стал возможен лишь около столетия спустя, дал ответ на вопрос, почему подобные камни так ценятся. Насыщенный красный цвет рубинов и прозрачная зелень изумрудов – лишь часть их притягательной силы: хром в обоих камнях светится красным цветом, так что возникает впечатление, что камни мерцают внутренним огнем.

* * *

Но если один и тот же металл-загрязнитель, хром, может быть ответственен за два таких ярких контрастных цвета, возникало подозрение, что в самой базовой матрице кристаллов рубина и берилла, в которой был заключен хром, скрывается нечто такое, что могло бы объяснить их поразительное отличие и что заслуживало внимательного изучения. Воклен вернулся к более подробному изучению бериллов и обнаружил, что они состоят из определенного числа базовых минералов. Основной составляющей так же, как в песке и в аметисте, был кварц, или диоксид кремния. Большая часть остатка состояла из глинозема. Названная кристаллическая форма окиси алюминия – основной ингредиент корунда, из которого и состоят рубины и сапфиры. Но Воклен пришел к выводу, что в них имеется и некий новый окисел, который ранее не замечали из-за того, что он очень похож на остальные. Когда его выделили и очистили, выяснилось, что он обладает одним исключительным свойством. Он оказался сладким на вкус, благодаря чему Воклен назвал его «глюцина». Новый элемент-металл, который, как был уверен Воклен, должен был содержать окисел, химик назвал «глюцином», хотя получить его не могли на протяжении еще целых 30 лет после того. (Еще один новый элемент, цирконий, открытый сходным образом в минералах циркона другом Воклена немцем Мартином Клапротом в 1789 г., также был получен лишь спустя несколько десятилетий – в 1824 г. Берцелиусом.) Позже выяснилось, что глюцин был не единственным соединением металла, обладающим сладким вкусом, и потому его переименовали в бериллид, а элемент, входящий в него, назвали бериллием.

Поклонникам раритетов результаты упомянутых экспериментов должны были показаться разочаровывающими. Как выяснилось, даже самые драгоценные камни не содержат никаких особо ценных веществ, обманув тем самым ожидания средневековых алхимиков и их современных последователей. В отличие от грязных руд, из которых в результате химических манипуляций получают сверкающий металл, радующие взор кристаллы после обработки в лаборатории теряют всю свою ценность. За два года до того, как Воклен приступил к своим опытам с изумрудами и рубинами, английский химик Смитсон Теннант полностью сжег алмаз, подтвердив тем самым, что драгоценный камень состоит из одного лишь совсем не экзотичного углерода.

Химики, однако, получили свое вознаграждение: Воклен – хром и бериллий, Сефстрём и Берцелиус – ванадий, Клапрот – цирконий. Благодаря их трудам в прошлое ушли многочисленные недоразумения в торговле драгоценностями. Легенды о невиданных сокровищах в отдаленных странах теперь можно было подвергнуть скептической и объективной проверке. Вскоре стало ясно, к примеру, что многие камни, которые относили к изумрудам, были слишком большими для настоящих драгоценных камней и что слово «изумруд» часто использовалось в качестве восторженного эпитета для всякого рода предметов зеленого цвета, которые в основном изготавливались из жадеита или даже обыкновенного стекла.

Особую проблему до сих пор представляет классификация камней в зависимости от их цвета. Так как цвет драгоценных камней определяется теми или иными примесями, не существует сколько-нибудь однозначного определения того, что такое изумруд или рубин. Берилл, например, – это попросту камень, слишком бледного цвета на довольно произвольной шкале зеленого цвета, чтобы его можно было отнести к изумрудам.

Расширение колониальной торговли со странами, располагающими большими запасами минералов, такими как Бирма и Колумбия, одновременно с совершенствованием технологий машинной обработки камней привело к тому, что популярность цветных камней росла на протяжении всего XIX столетия. Драгоценности обладали завораживающей двусмысленностью в ту эпоху, когда строгую мораль сопровождала безудержная страсть к украшениям. Как сказано в Библии, реже рубинов бывают только добродетельные женщины и мудрость. Драгоценности на женщине были одновременно свидетельством добродетели и способом привлечь поклонников. Сами камни прекрасны от природы, но в искусстве их огранки есть нечто дьявольское, и совсем неудивительно, что в Гётевском «Фаусте» Мефистофель вручает Маргарите соблазнительную шкатулку с драгоценностями. Знаменитая песня Маргариты с драгоценностями из оперы Гуно «Фауст» с особенной яркостью высвечивает упомянутую двусмысленность, когда невинная героиня драмы, смеясь, представляет свое преображение в светскую аристократку. В несколько циничной пародии Бернстайна на эту арию в «Кандиде» Кунигунда с сарказмом заявляет, что, если сама она не чиста, то уж, по крайней мере, ее драгоценности отличает безупречная чистота.

Ассоциации с чистотой, без сомнения, одна из причин того, что Руби (Рубин) и Берил стали популярными именами в викторианскую эпоху и вышли из моды лишь в 1930-е гг. В настоящее время имя Руби переживает некое возрождение, но других имен, вдохновленных названиями драгоценных камней, не так уж и много: у девочек сейчас популярно имя Эсмеральда, у мальчиков – Джаспер (Яшма).

Распространение драгоценных камней как потребительского предмета роскоши стало причиной более осознанного использования упоминаний о них в художественной литературе. Изумруды, о которых Эдмунд Спенсер пишет в «Королеве фей» или Мильтон в «Потерянном рае», могут быть любыми камнями зеленого цвета, их редкость гораздо важнее точного цветового соответствия. Но, скорее всего, Изумрудный город в повести Л. Фрэнка Баума «Волшебник страны Оз», написанной в 1900 г., уже на самом деле построен из этого камня. И в данном случае цвет действительно имеет большое значение. Ученые-экономисты давно истолковали названное произведение как аллегорию монетарной политики США в конце XIX столетия. По их мнению, желтая кирпичная дорога символизирует золотой стандарт, ведущий к Изумрудному городу, своим цветом соответствующему цвету доллара, в котором правит слабый монарх-волшебник, на самом деле президент Стивен Гровер Кливленд. Аллегория основана также и на том факте, что у Дороти серебряные башмачки, которые стали символом популистского движения «за свободное серебро», возникшего вследствие открытия новых залежей серебра на американском Западе, которое хотело добиться свободной его продажи, как это уже было с золотом. Тем не менее, когда книга впервые вышла из печати и когда все перечисленные аллюзии были еще довольно актуальны, их никто не заметил, и их полностью похоронила легендарная экранизация, сделанная в 1939 г. К тому времени подтекст стал более техническим, нежели экономическим: башмачки Дороти из серебряных превратились в рубиновые, чтобы подчеркнуть достоинства цветной пленки «Техниколор», на которой была снята часть фильма. «Серебряный экран» черно-белого кино уходил в прошлое.

Малиновый цвет неона

Представьте, что вы нашли на чердаке картину. Вы несете ее к специалисту, и тот вас заверяет, что это оригинал шедевра, принадлежащего художнику, который абсолютно неизвестен в мире искусства. Естественно, вы возвращаетесь на чердак, чтобы поискать, не найдется ли там чего-то еще ценного. И в пыли вы обнаруживаете еще одно полотно, а потом еще несколько – все собрание работ великого мастера, о существовании которого никто до тех пор не знал.

Нечто подобное случилось с Уильямом Рамзаем, профессором химии Лондонского университета, открывшим за последнее десятилетие XIX века пять новых химических элементов. Все эти новые элементы очень похожи друг на друга: все они газы, все без цвета и без запаха и все поразительно неактивны. Они получили название инертных, или благородных газов, и большинство химиков считали их скучными.

В настоящее время, однако, именно благодаря своей лени они стали приносить нам пользу, в первую очередь, в деле освещения: будучи подвергнуты воздействию электричеством, они начинают ярко светиться, но, что важно, никаких химических изменений с ними в результате такого воздействия не происходит.

Рамзай сделал свое первое открытие в 1894 г., когда работал с лордом Рэлеем в Кавендишской лаборатории в Кембридже. Рэлей обнаружил, что азот, получаемый из минералов химическим способом, по какой-то загадочной причине заметно легче, чем азот, который остается в воздухе, после сгорания в нем всего кислорода. Рамзай разрешил загадку, сжигая магниевую стружку в атмосферном азоте. Большая часть газа вступила в реакцию с активным металлом. Но что-то осталось, и спектр этого остатка не соответствовал никакому известному веществу. Рэлей и Рамзай объявили об открытии нового элемента, который они назвали аргон: «Поразительно равнодушная ко всему субстанция», – писали они. Так как аргон тяжелее азота, из-за его присутствия в воздухе в количестве одного процента атмосферный азот кажется немного тяжелее азота, полученного химическим путем. На университетской вечеринке поэт А. Э. Хаусман провозгласил тост: «Аргон!» и предложил собравшимся выпить за газ.

Рамзая воодушевляла перспектива, что аргон может быть первым в группе элементов, которые составят новую колонку в периодической таблице. В 1895 г. один американский геохимик сообщил Рамзаю в письме, что ему удалось получить инертный газ путем нагревания образца минерала. Рамзай захотел проверить, не аргон ли это. Он стал искать схожие образцы минералов, даже попытался выпросить в Британском музее минерал урана (но получил отказ). Как бы то ни было, вскоре он повторил эксперимент американца и подверг анализу спектр полученного газа. Спектральные линии не соответствовали аргону. Он столкнулся с чем-то абсолютно неожиданным: линии спектра нового газа совпадали с линиями в спектре солнечного света. Таким образом, Рамзай подтвердил существование на земле газообразного элемента гелия.

Следующие три года он потратил на усилия по получению других газообразных элементов из минералов. О том дне, когда будет открыт новый элемент, в лаборатории ходили анекдоты, но этот день так и не наступил. В мае 1898 г. Рамзай вместе со своим ассистентом Моррисом Траверсом решил испытать новую тактику, воспользовавшись недавним техническим открытием, которое позволяло переводить газы в жидкое состояние в больших количествах. Исходя из того, что аргона довольно много в воздухе, они предположили, что и других инертных газов в атмосфере должно быть в достаточном количестве. Они получили галлон сжиженного воздуха и стали осторожно нагревать его до тех пор, пока в нем не остался небольшой осадок. В ходе анализа полученного осадка вновь появились совершенно новые спектральные линии. Они принадлежали довольно плотному газу, который Рамзай и Траверс назвали криптоном, – название, которое они первоначально хотели дать аргону. (Криптон означает «скрытый», аргон значит «ленивый»; собственно, оба названия подходят обоим элементам, но, так как криптон встречается реже, чем аргон, распределение названий все-таки оказалось удачным.) Рамзай телеграммой сообщил жене, находившейся в Шотландии, о своем открытии. «Стоит мне куда-нибудь уехать, – написала она в ответ, – как ты открываешь новый элемент». Она верила в способности своего мужа гораздо больше его коллег.

После того как их главное предположение подтвердилось, Рамзай и Траверс решили значительно увеличить масштаб эксперимента, воспользовавшись на сей раз не жидким воздухом, а жидким аргоном. Несмотря на издевки соперников и скептиков, Рамзай был уверен в успехе. Любой, кто захотел бы потягаться с ними, прежде всего должен был бы получить несколько ведер жидкого аргона, что само по себе было не таким уж легким делом. В ходе серии тщательных выпариваний они выделили легкий газ, который испарился раньше аргона. В июне Рамзай объявил о своем очередном открытии. Тринадцатилетний сын Рамзая Вилли предложил чрезвычайно удачное название для нового элемента – «новум». Отец тут же принял его предложение и назвал элемент неоном, так как в именовании химических элементов сформировалась традиция давать им не латинские, а греческие названия.

И вновь Рамзай и Траверс подтвердили свое открытие с помощью спектрометра. Пропустив электричество сквозь определенный объем газа, они с удовлетворением увидели отчетливое свечение нового сочетания спектральных линий. Траверс был не только способным лабораторным ассистентом, со временем он стал биографом Рамзая и, не отличаясь излишней скромностью, включил самого себя в качестве одного из героев повествования. Его рассказ о том дне принадлежит к числу лучших описаний наиболее напряженных моментов в истории науки.

Когда Рамзай нажал на переключатель индукционной катушки, они с Траверсом взяли по призме прямого зрения, которые всегда находились под рукой на рабочем столе. Они рассчитывали увидеть в спектре газа в пробирке несколько отчетливых линий или групп линий. Но на сей раз им не понадобились призмы, так как сияние малинового цвета из пробирки было настолько ярким и настолько неожиданным, что несколько мгновений они стояли как зачарованные.

Начав вновь с жидкого неона и криптона, они обнаружили еще один благородный газ – ксенон, «чужой». Основания всех перечисленных открытий строились исключительно на уникальном спектре новых элементов – не было никаких измерений их физических характеристик, не известны были и химические реакции, в которые они вступают – и неудивительно, что к открытиям Рамзая многие стали выражать недоверие, которое подкреплялось и его привычкой заявлять о них часто еще до их совершения. Одним из самых влиятельных скептиков был Дмитрий Иванович Менделеев, который в 1895 г. высказал мнение, что аргон выпадает из его периодической системы и потому является не отдельным элементом, а просто тяжелой разновидностью азота. Британские ученые потратили следующие два года на очистку образцов новых элементов, чтобы раз и навсегда доказать реальность их существования. В 1900 г. скептиков наконец-то удалось убедить. В конце того года Рамзай прочел большую лекцию, в которой обобщил свои эксперименты и которая затем была опубликована в «Философских трудах Королевского Общества». Ей были предпосланы слова из «Religio Medici» п сэра Томаса Брауна.

Natura nihil agit frustra[52] – единственная бесспорная аксиома философии. У Природы не бывает Прихотей; в ней нет ничего созданного лишь для заполнений пустоты, нет ничего ненужного.

Рамзай заполнил пять пустых клеточек периодической таблицы, а через несколько лет получил Нобелевскую премию по химии. К тому времени другие исследователи открыли радиоактивный газ радон, тем самым завершив список благородных газов.

Лаборатории Рамзая в Лондонском университете больше нет, но многие газоразрядные трубки, которые он использовал для демонстрации цветного свечения газов, сохранились до сих пор. Олвин Дэвис, химик-органик, который испытывает огромный интерес к деятельности Рамзая, провел меня в более чем скромного вида коридор и открыл несколько ящиков. Внутри находятся стеклянные пробирки в форме гантелей различной длины. На каждой из них – этикетка с указанием газа, который она содержит. На внутренней стороне стекла заметны сероватые отложения от испарений платиновых электродов. Некоторые пробирки, заверил меня Олвин, до сих пор вполне в рабочем состоянии.

* * *

Любой элемент в момент открытия нов и потому заслуживает названия «неон». Но тот из них, за которым все-таки закрепилось это название, отличавшийся завораживающим малиновым сиянием, упоминаемым Траверсом, реализовал свое предназначение в значительно большей степени, чем кто-либо мог предполагать столетие назад.

В начале 1902 г. французский изобретатель Жорж Клод приступил к экспериментам с электрическими разрядами в запаянных трубках, наполненных неоном. Одиннадцатого декабря 1910 г. он продемонстрировал несколько первых коммерческих образцов неновой лампы посетителям парижского автошоу. Идея Клода заключалась в том, что химически инертный газ неон внутри запаянной трубки останется чистым, незагрязненным более активными газами типа азота, которые способны разрушить электроды и уменьшить яркость разряда. Ярко-красный цвет приковывал внимание, однако для домашнего освещения было малопригоден, а для автомобилей вообще исключен из-за необходимости устанавливать оборудование высокого напряжения. Тем не менее он оказался идеальным средством рекламы, с которой он с тех пор неразрывно связан. Неоновый свет, различимый на очень большом расстоянии, сияет ярко даже в солнечные дни и виден сквозь самый густой туман. Без явного источника света – без горящего материала, без раскаленных нитей, с одним лишь светящимся паром – неон производил волшебное впечатление. С самого начала его прозвали «жидким огнем».

Клод смог увеличить свои неоновые трубки в размере и сделать их ярче, добавив в них такие вещества, как двуокись углерода, и используя постоянное подкачивание для поддержания необходимого давления пара. Его неоновые трубки были очень просты в обращении. Их производили на специальных предприятиях, наполняли газом, привозили к нужному зданию, на котором закрепляли, подключали к источнику электрического тока, и они начинали работать. Первая неоновая реклама, сиявшая словом «Чинзано», появилась на Елисейских Полях в Париже в 1913 г. – в том же году, когда неподалеку состоялась историческая премьера «Весны священной» Стравинского. А музыкальный хроникер технического прогресса Эрик Сати тогда же написал небольшую фортепьянную пьесу «Под фонарем», прилагавшиеся к ней дополнительные стихотворные строки начинались с мольбы, обращенной к городским фонарям: N’allumez pas encore. Vous avez le temps… («Не горите пока. У вас еще есть время…»).

Но технический прогресс манил, и городское освещение распространялось с огромной быстротой. В том числе и неоновое. Клод процветал, получая иностранные патенты и став фактически обладателем монополии на выпуск неоновых трубок. Первые неоновые рекламы в США появились в 1923 г., когда медиамагнат и предприниматель Эрл Энтони приобрел у неоновой компании Клода за 2400 долларов пару рекламных знаков «Паккард» для своего автомобильного агентства в Лос-Анджелесе.

Названный в момент открытия в честь своей новизны «неоном», этот элемент стал символом всего нового. К холодному красному цвету чистого неона вскоре добавились другие цвета – результат различных смесей газов. Трубки, заполненные аргоном, светились бледно-голубым светом. Добавление небольшого количества ртути давало ослепительно белый свет. И завершением электрической радуги стало использование трубок из цветного стекла. Неон во всех своих оттенках ярко отражал веяние времени. В первой половине ХХ столетия наибольшее внимание в мире приковывали к себе Париж и Нью-Йорк, и оба города широко использовали новый материал. Художник Фернан Леже, работавший в Париже в то время, когда там появились первые «творения» Клода, в 1920-е гг. приходил в восторг от постоянно меняющихся цветных бликов бродвейской рекламы на лицах ньюйоркцев. Появление стиля ар-деко, отсчитывающего свою историю от Парижской выставки 1925 г., совпало с распространением моды на автомобили, ростом городов и их новых пригородов, в каждом из которых возникала своя форма ночной жизни. И неоновые технологии не просто стали откликом на потребность нового стиля в ярком поверхностном блеске. С растущим числом потребителей, ищущих удовольствий после наступления темноты, неоновое освещение неизбежно становится характерной чертой не только районов увеселений в крупных городах, но также и самых разных курортов, от Майами до Ле-Туке, где неоновые надписи усеивали недавно отстроенные рестораны, бары и отели, часть из них даже освещались неоном по контуру, чтобы подчеркнуть особенности современной архитектуры.

Тем не менее то, что восхищало Леже, у других вызывало раздражение. В романе Джона П. Маркенда «Покойный Джордж Эпли» главный герой, представитель сливок бостонского общества, не выносящий все современное, приходит в ужас от посещения Бродвея, где видит «электрические рекламы, движущиеся самым причудливым истерическим образом». Подобные ужасы возможны только на Манхэттене. Когда такая же световая реклама появляется в Бостоне, мистер Эпли начинает обреченную на провал наивную кампанию против нее.

И вовсе не безразличие Эпли виной тому, что большая электрическая реклама какой-то недорогой разновидности автомобиля все еще нагло освещает землю Бостона. До самого последнего своего дня Эпли справедливо называл ее «нашим клеймом позора».

В данном случае Маркенд проводит параллель с настоящими клеймами позора – распространенным в Новой Англии обычаем клеймить прелюбодеев красной буквой «А», «алой буквой» из романа Натаниэля Готорна. Красный неоновый свет является свидетельством того, что город проституирует себя коммерческим интересам и кое-чему похуже. Ведь подобные рекламы зазывают прохожих не только в торговую суету Пикадилли и Таймс-сквер, но и влекут к еще более греховным удовольствиям Плас-Пигаль и Реепербан. Хотя упомянутые «районы красных фонарей» старше неонового освещения на несколько лет, невольно возникающие цветовые ассоциации были крайне неблагоприятны для неона и могли стать дополнительной причиной того, что его свет был признан неудобным для домашнего освещения. Для понимающих: именно неоном написаны страшные светящиеся знаки на стене нашего электрического Вавилона.

Однако неон нашел себе применение не только в суетных городах. Начиная с 1920-х гг., Америку покрывает широкая сеть асфальтированных шоссе, и придорожные заправочные станции, мотели, закусочные привлекают внимание проезжающих именно благодаря неоновым вывескам. Превосходя по яркости другие источники света, неоновая реклама была видна на большие расстояния, особенно на открытых пространствах западных штатов и в ясную ночь в пустыне. И если свет был виден на очень большие расстояния, то и буквы должны были стать громадными, чтобы их можно было прочитать издалека. Придорожные рекламы создавались с тем расчетом, чтобы прочитываться на расстоянии мили путешественником, едущим со скоростью 60 миль в час.

Но в селах, так же как и в городах, новомодный неоновый свет почти сразу же сделался символом нравственного разложения. В «Неоновой Библии» Джона Кеннеди Тула изображена церковная неоновая вывеска с Библией, «и ее желтые страницы, красные буквы и большой голубой крест в центре» отбрасывают обжигающий свет, который символизирует гнетущую власть проповедника из Миссисипи, преследующего семью юного повествователя, «отпавших от христианства» и доводящего их до изгнания и смерти.

Всепроникающая вездесущность неонового света вызвала у художников искушение создать собственные светящиеся символы. Они изменяют знакомую форму рекламных вывесок, чтобы представить свои еще более энергичные послания. Главный шик заключается в том, чтобы приспособить средство, нацеленное на доставление мгновенного удовольствия, к передаче неопределенных и таинственных смыслов. Для большинства сам процесс производства реклам не имеет значения. Но, к примеру, Фиона Баннер производит свои собственные изделия из стекла, то есть занимается той разновидностью ручного труда, который технологически очень близок к изготовлению первых неоновых трубок в лаборатории Рамзая. «Неоновая реклама больше подходит продукции мгновенного использования, – объясняет она. – Немедленному удовлетворению желаний: секс, кебаб, фильм». Однако «бестелесность» множеством ассоциаций связывает неон с уходящими в глубину веков образами церковных витражей и самого неба, превращая его одновременно в «культурный и физиологический символ, восходящий к самым давним эпохам существования человека. Когда рекламу зажигают, она (ее физическая сущность) скрыта ее же собственным светом, объект исчезает, чтобы стать зримым. Это похоже на способность произнести что-то (слово) без голоса». Недавняя работа Баннер имеет дело именно с языком. «Все несказанные слова» – набор из 26 отдельных неоновых вывесок. Каждая представляет отдельную букву алфавита. Важнейшие элементы еще не составленного пока срочного сообщения. Работа под названием «Кости» тем временем дает новую «неоновую» жизнь знакам пунктуации, которые, как правило, выбрасываются из коммерческих световых реклам. С точки зрения Баннер, сияющие пунктуационные знаки, своей формой напоминающие то первобытное оружие, которое находят при археологических раскопках, получают некий новый глубокий смысл.

Нигде тяготение неона к диким пустынным просторам так органично не сочетается с урбанистической беззаботностью и гламуром, как в Лас-Вегасе. Ставший городом лишь в 1911 г., когда его население составляло каких-нибудь 800 человек, Лас-Вегас начал по-настоящему процветать только в 1931 г. с началом активного строительства расположенной неподалеку Плотины Гувера. В том же году был снят законодательный запрет с азартных игр. С тех пор численность населения города увеличивалась более чем вдове каждое десятилетие, и в настоящее время приблизилась к двум миллионам. С самого начала это место отличалось каким-то вызывающе вульгарным тяготением к яркости. Первый неоновый маяк зажегся в пустыне в 1929 г. На том, что так удачно назвали тогда «Кафе Оазис», за ним последовали небоскреб в стиле ар-деко клуба «Лас-Вегас» в 1930 г., а затем целая кавалькада отелей, клубов и казино. Именно неоновые рекламы («Дворец Цезарей», «Золотой слиток», «Звездная пыль», «Фламинго») определили облик главной торговой улицы города, которая всем известна как Бульвар. При относительной дешевизне земли и большой протяженности дорог вывески часто делались значительно выше самих зданий, которые они рекламировали. Но в таком нацеленном на постоянную конкуренцию городе, как Лас Вегас, просто большим размером ограничиваться было нельзя. Начали появляться все более изощренные вывески со сверкающими цветами и ожившей графикой: к примеру, вино, наливающееся в бокал, или пиво, пенящееся в кружке. Хотя не так уж часто можно было встретить самую красноречивую рекламу – монеты, потоком сыплющиеся в подставленную горсть. В неоновом «саду костей» Лас Вегаса можно встретить даже давно вымерших динозавров.

У Рауля Дьюка и его поверенного в романе Хантера Томпсона «Страх и отвращение в Лас-Вегасе» ослепительный вездесущий свет реклам вызывает именно отвращение. Когда они останавливаются в отеле, то напрямую напротив своего окна обнаруживают…

Некое подобие электрической змеи, устремившейся прямо на нас.

– Пристрели ее, – сказал мой поверенный.

– Пока подождем, – ответил я. – Мне хочется изучить ее повадки.

Однако поверенный Дьюка благоразумно задергивает шторы.

Два человека, которые на самом деле занялись исследованием ее повадок, – теоретики архитектуры Роберт Вентури и Дениз Скотт Браун. Следуя примеру Эда Рушея и поп-художников, которые первыми попытались по-новому взглянуть на эстетику торговых улиц, Вентури и Браун решили сделать из Лас Вегаса «нашу Флоренцию». (Том Вулф в свое время уже сравнил его с Версалем.) Вентури и Скотт Браун заметили, что во многих случаях само освещение становится архитектурой. Новые здания не подсвечиваются особым образом, как исторические достопримечательности. Они сами становятся светом. Им придаются светящиеся очертания, и каждая поверхность становится световой рекламой чего-то, от казино до «часовен для заключения брака, переоборудованных из обычных бунгало с добавлением колоколен с неоновым освещением». Архитекторы готовы были охватить все в Лас-Вегасе неоновым освещением, единственное, что им в нем не нравилось, была его тенденция «вызывать большие проблемы с насекомыми». Их отвращение к насекомым, вероятно, было не только физическим, возможно, они видели в мотыльках, летящих на огонь, метафору нашего собственного беспомощного влечения к неоновым соблазнам.

То, что раздражает одних, может открыть большие перспективы для других, как, например, для серьезного специалиста по бабочкам, каким был молодой Владимир Набоков. Однажды он «поймал несколько очень интересных экземпляров в неоновом свету заправочной станции между Далласом и Форт-Уортом». Для Набокова интерес к бабочкам был чем-то значительно большим, чем просто детским увлечением. В ходе своего трансконтинентального путешествия на автомобиле он действительно открыл новую разновидность бабочек, которую назвал Neonympha dorothea в честь студентки, сидевшей за рулем. Набокову, мастеру каламбуров, должно было доставить удовольствие то, что он сумел дать название своей находке в линнеевской номенклатуре, включавшее и наименование освещения, в котором она была найдена.

Образ насекомых, роящихся вокруг неоновых вывесок, автор позднее использовал в своем скандальном романе «Лолита» о сексуальном преследовании эмигрантом из Парижа, писателем Гумбертом Гумбертом, 12-летней нимфетки. В последних главах романа описывается автомобильное путешествие по Америке с остановками в мотелях, на заправках и в коктейль-барах. На определенном уровне «Лолита» повествует об увлечении старой Европы (Гумберт) новой молодой Америкой (Лолита), но залитая неоновыми огнями Америка 1950-х оказывается гораздо менее невинной, чем можно подумать. Гумберт в самом начале их совместного путешествия с изумлением узнает, что похищенная им Лолита уже была совращена. В конце концов Гумберт решает дать Лолите возможность свободно выбрать собственный путь в жизни. А сам находит «утешение» в убийстве одного из ее прежних соблазнителей. Он уезжает с места преступления под аккомпанемент «светящихся букв вишневого цвета» и ресторанной вывески в форме кофейника, то и дело возникающей из темноты.

Глаза Иезавели

Ветхий Завет изобилует раскрашенными женщинами. «Хотя ты… обрисовываешь глаза красками, но напрасно украшаешь себя», предупреждает Господь дочерей Сиона (Иеремия 4:30). Огола и Оголива подвергаются суровому осуждению за свою похоть, за то, что они предавались блуду с «отборными из сынов Ассура» (Иезекииль 23:4), Египта и Вавилона. Мужчин, конечно, никто не винит. Ведь они «приходили к ней, как приходят к жене блуднице» (Иезекииль 23:44), привлеченные ее красотой, драгоценностями и тем, что «ты для них умывалась, сюрмила глаза твои и украшалась нарядами» (Иезекииль 23:40).

Поступки, совершенные Иезавелью, женой израильского царя Ахава, в IX веке до н. э., настолько отвратительны, что она вновь выводится на сцену в Откровении Иоанна Богослова как само воплощение наглого и самодовольного распутства. С тех пор имя Иезавель стало символом женского бесстыдства. Излишне говорить, что ее греховность помимо всего прочего проявляется и в том, что она «румянила лице свое» (IV Книга Царств 9:30). В латинском переводе Библии, сделанном Бл. Иеронимом, «Вульгате», называется вещество, которым она пользовалась для этого: stibio – сурьма.

В Библии часто упоминается сурьма, к примеру, как мягкий материал для оправы драгоценных камней, что может, в принципе, означать любой блестящий металлический сплав. Но что касается косметики, то здесь, скорее всего, действительно речь идет о сурьме (хотя пудра черного цвета, на протяжении длительного времени использовавшаяся для нанесения теней вокруг глаз, на самом деле представляла собой сульфид сурьмы, сам же элемент и другие его соединения в то время, когда еще не были известны основные химические законы, было достаточно сложно получить). На еврейском и арабском языках данное вещество называлось kuhl, от этого слова в современных европейских языках возникло производное kоhl, означающее тени для глаз.

Несмотря на многочисленные свидетельства, которые мы находим на настенных росписях, что подведение глаз черными тенями было повседневной практикой еще на заре цивилизации Древнего Египта, не совсем ясно, использовалась ли для подобной практики именно сурьма. Помимо нее, имелись и другие разновидности черной пудры. Самой доступной была та, что делалась из угля в виде ламповой сажи или более темной жженой кости. И та и другая применялись в косметике для подчернения ресниц. (Эта «маскара», как представляется, навлекла на себя не меньшие проклятия, чем сурьма: упомянутое слово происходит от итальянского, означающего «ведьма».) Однако сурьма рассматривалась как более качественный продукт, и считалось, что она не только делает глаза ярче, но и имеет массу других достоинств: от снятия головной боли до расширения зрачков. Последнее является, по-видимому, следствием того, что вещество сильно раздражает глаза.

Сурьма относится к числу тех часто небезопасных веществ, которыми на протяжении столетий люди пользовались, чтобы стать красивее. Список, известный под названием «Косметология Гарри», включает широчайший диапазон снадобий, от которого оторопь берет, от алюминия (чтобы глаза сверкали) до циркония (для укрепления ногтей). Здесь можно найти пириты с содержанием мышьяка в качестве депилятора, оксихлорид висмута как жемчужный блеск для губной помады, сульфид кадмия для борьбы с перхотью. Названный индекс в целом включает более 40 элементов.

В смятении я бросился к туалетному столику жены, чтобы выяснить, что же содержат ее вполне невинного вида приятно пахнущие белые кремы, и к своему ужасу и удивлению обнаружил, что, в отличие от пищевых продуктов, на косметике отсутствует какая-либо маркировка с указанием состава. Неужели же та сфера производства, которая издавна славилась использованием опасных веществ, ныне стала настолько безупречной в этом отношении, что уже не нуждается ни в каком контроле? Или теперь считается, что во имя красоты можно пойти на какой угодно риск? Несмотря на то что химия создала множество новых веществ самых различных потрясающих цветов, косметическая промышленность вполне разумно ограничивает себя относительно небольшим репертуаром красителей, одобренных такими организациями, как Управление по контролю качества пищевых продуктов и лекарственных средств США. Так называемые интерферированные пигменты применяются для создания на основе нескольких базовых цветов довольно большого разнообразия оттенков, которых требует рынок. В настоящее время вместо пигментов с содержанием тяжелых металлов во многих губных помадах используются ярко окрашенные органические красители, такие как флюоросцеин, диспергированный в порошке белой двуокиси титана. Другие необходимые характеристики достигаются с помощью странных пластиковых добавок, таких как микроскопические шарики «Перспекса», используемые для придания жемчужного блеска.

* * *

У Сэмюэля Джонсона был «аппарат для химических экспериментов», и он называл химию своим «повседневным развлечением». Его знакомство с этой наукой нашло отражение в знаменитом словаре, включающем статьи о большинстве элементов, известных к середине XVIII столетия, в том числе и о незадолго до того полученном кобальте. Но особенно интересно его описание сурьмы, которая по-английски называется аntimony. Доктор Джонсон пишет:

Она ныне так именуется благодаря Василию Валентину, немецкому монаху, который, как гласит легенда, бросил ее свиньям, и те, после того как их страшно пронесло, стали жиреть не по дням, а по часам. И потому он сделал вывод, что его собратьям-монахам не помешала бы хорошая ее доза. Однако проведенный им эксперимент закончился весьма печально – все они умерли. В медицине с тех пор ее называют antimoine[53], что значит «антимонах».

Неудивительно, что Джонсон включил сурьму в свой словарь. Сурьма, которая ныне представляется нам вполне периферийным элементом, в его время высоко ценилась. Ее считали одним из важнейших элементов еще алхимики. И хотя в эпоху Джонсона алхимия начала уступать дорогу научной химии, на алхимические тексты продолжали ссылаться, даже когда содержавшееся в них было далеко от реального положения дел. Загадочный фолиант, озаглавленный «Триумфальная колесница сурьмы», повествует о способности элемента излечивать проказу и сифилис, но также содержит и вполне научные сведения, обращая внимание на две противоположные формы вещества – хрупкий серебристый металл и серый порошок. Алхимики считали названную двойственность крайне важной, так как она сближала сурьму с ртутью и серой, матерью и отцом всех металлов.

То, что сурьма способна принимать две упомянутые формы, стало источником немалой головной боли для многих толкователей. Еще более усложняло ситуацию то, что в природе сурьма чаще всего встречается в виде своего сульфида – стибнита. Приготовленный специальным способом, этот черный порошок, краска Иезавели, вновь меняет свой цвет, становясь оранжевым, и для названной перемены не нужен ни раскаленный горн, ни какой-то специальный аппарат.

Этимология английского слова аntimony, которую приводит доктор Джонсон, конечно же, шуточная. На самом деле упомянутое слово происходит от латинских слов anti monos, означающих «против единства» – прямое указание на способность вещества менять свои характеристики, и понятно, что оно не имеет никакого отношения к печальной судьбе церковных братьев (хотя слово «монах» также происходит от латинского monos – «один, единый»).

Благодаря способности вещества воспроизводить либо блеск, либо оттенок золота, но никогда и то и другое одновременно, предполагаемый автор «Триумфальной колесницы» Василий Валентин и его коллеги-алхимики рассматривали аморфную серую фазу сурьмы – «материю мудрецов» и «серого волка философов» – в качестве последней вожделенной стадии материи перед получением философского камня.

Еще более притягательной представлялась металлическая форма сурьмы, которая со времен античности славилась способностью застывать в виде большой кристаллической массы, сочетавшей блеск драгоценного металла с симметрией самоцветов. На это явление обратили внимание, когда была впервые получена чистая сурьма – регулус. Корка в форме диска, образовывавшаяся на верху расплава, получила название антимонитовых звезд, «звездной сурьмы», благодаря характерному для нее лучистому узору, который возникал по мере ее кристаллизации при охлаждении.

Исаак Ньютон, прославившийся как алхимик не меньше, чем как математик и физик, читал Валентина и следовал его рекомендациям по получению чистой сурьмы, полагая, что сможет воспользоваться ее блестящей поверхностью для изготовления телескопов. Один из биографов Ньютона высказал предположение, что возникший в ходе эксперимента звездчатый узор помог ученому представить силовые линии, которые в дальнейшем привели его к построению теории всемирного тяготения. Подобные предположения представляются мне не более чем фантазией автора. Я могу представить себе, что подобный узор мог вдохновить Ньютона на открытия в области оптики, которой он также занимался в период проведения экспериментов с сурьмой, но не теории гравитации. И я тоже решил попытаться отыскать антимонитовые звезды.

Оказалось, что эти прекрасные творения природы не так-то просто найти. Я очень быстро избавился от распространенной иллюзии, что ими (по меньшей мере одной) владел любой коллекционер викторианской эпохи и что в наше время ими должны быть забиты хранилища провинциальных музеев. Тем не менее на фотографиях и иллюстрациях можно видеть кристаллические узоры, которые не имеют игольчатой структуры, то есть не напоминают хромированные покрышки спортивного автомобиля, спицы которого сходятся в одной центральной точке, нечто подобное схеме действия силы притяжения. Затвердевший диск сурьмы, напротив, представляет собой множество многоугольных областей, более гладких и крупных ближе к центру, а к краям начинающих распадаться на экстравагантные листовидные

завитушки, подобно морозным узорам на окне. В результате действительно возникает впечатление чего-то похожего на звезду, но не в астрономическом смысле, когда из одной точки свет исходит во всех направлениях, а на звезду, которую рисует ребенок, – из нескольких пересекающихся треугольников, или на то, как в эпоху Возрождения изображали символ пламенеющего солнца.

Возможно, именно это сходство и послужило вдохновляющей причиной для другого эксперимента с сурьмой. В 1650 г. некий Николя Лефевр, химик-демонстратор в Жарден дю Руа в Париже, решил для просвещения юного короля Людовика XIV, тогда еще глубокомысленного 11-летнего мальчугана, провести опыт с «Солнечным Обжигом Сурьмы» с помощью «Волшебного Небесного Огня, извлеченного из Солнечных Лучей посредством преломляющего, или зажигательного стекла». Лефевр навел солнечные лучи на «Стеллят, или звездный Регулус» и показал, что продукт реакции весит больше той сурьмы, с которой он начинал свой эксперимент. Возможно, антимонитовая звезда заронила в воображение Людовика идею главного символа длительного периода его правления в качестве Короля-Солнца. Так это было или нет, но сам эксперимент стал значительной вехой в истории современной химии, так как продемонстрировал использование научного метода там, где до той поры царствовал алхимический обскурантизм, и стал свидетельством зарождавшегося осознания того, что сам воздух состоит из химических элементов.

Часть V. Земля

Шведский камень

В самом начале своей химической одиссеи я разложил перед собой карту мира и отметил на ней те места, в которых были открыты элементы. У меня получилась очень странная карта. Кроме цинка и платины, которые были обнаружены без помощи западной науки – в Индии первый и в Америке второй, все остальные точки приходятся на Европу. Группа точек окружает Беркли, штат Калифорния, здесь после открытия процессов деления атомного ядра были искусственно синтезированы элементы тяжелее урана. Еще одна гроздь точек располагается у Дубны к северу от Москвы, там также было синтезировано несколько элементов.

На карте Европы имеется еще несколько подобных «активных» районов, относящихся к более раннему времени: Лондон, благодаря многочисленным открытиям Деви и Рамзая, и Париж, который может похвастаться 12 обнаруженными там элементами. Отмечены на моей карте также Берлин, Женева и Эдинбург. Но больше всего точек после Лондона и Парижа насчитывает Швеция. Одно их скопление располагается в старом университетском городе Уппсале, другое – в самой столице Швеции – Стокгольме. На счету шведской науки открытие по меньшей мере 19 элементов, более одной пятой всех встречающихся в природе. Многие из них носят названия тех мест, в которых были обнаружены (иттрий, эрбий, тербий и иттербий названы в честь шахты в Иттербю; гольмий назван в честь самого Стокгольма), или более или менее романтических образов Скандинавии (скандий, тулий).

В старой Европе элементы часто называли в честь тех мест, которые были связаны с их открытием. Стронций, кстати, – единственный элемент, названный в честь местности на Британских островах – Строншиана в Шотландии. В Соединенных Штатах все, как правило, происходило наоборот. Там накопление химических познаний предшествовало продвижению на Запад в стремлении осваивать богатства диких просторов. Золотые Холмы и Серебряные Озера Америки – вовсе не пустые поэтические метафоры. В них запечатлена непосредственная связь с землей, в которую авантюристы заколачивали стойки своих палаток, и надежда на то, что названные драгоценные металлы будут в конечном итоге в ней обнаружены. Помимо золота и серебра, десяток других элементов вошел в названия населенных пунктов: от железа, в честь которого получили свои наименования поселения в штатах Миссури и Юта, и свинца (Ледвиль в Колорадо), меди (Медный Центр на Аляске) до таких удивительных названий, как Сульфур (Сера) в Оклахоме, Кобальт в Айдахо, Сурьма в Юте и Борон в Калифорнии.

Но почему именно Швеция занимает такое важное место в истории открытия элементов? Одной из главнейших моих целей в ходе написания этой книги было показать, что мы знакомимся со многими элементами благодаря нашей культуре, никогда не заходя в химическую лабораторию. Неон и натрий известны нам посредством своего света, йод благодаря его роли в домашних аптечках, хром – из-за его дешевого блеска. Другие, такие как сера, мышьяк и плутоний, больше знакомы нам по многочисленным историям. Элементы, которые нашли в Швеции, не входят ни в ту ни в другую категорию. Среди них металлы, марганец и молибден, и немалое число элементов, имеющих общее наименование «редкоземельных» – группа элементов, которые получили свои названия непосредственно в честь различных мест в Швеции. Они не оставили особого следа в истории человеческой культуры, ни плохого, ни хорошего. И тем не менее с ними также связаны определенные культурные ассоциации. И как видно из их топонимии, названные ассоциации уходят довольно глубоко. Париж и Лондон дали миру новые элементы благодаря тому, что они были крупнейшими центрами интеллектуальной жизни. В Беркли и Дубне было установлено специальное оборудование, с помощью которого были синтезированы тяжелые элементы, следующие в периодической таблице за ураном. Но в случае со Швецией логика очень проста – ее элементы появились из самой шведской земли.

С тем, чтобы побольше узнать об этом плодородном чреве элементов и о тех ученых, которые выступили для них в роли повивальных бабок, я решил сам съездить в Швецию. Мне хотелось понять, как так получилось, что два города на самом краю Европы – один из них вообще расположен в глубокой провинции – на протяжении полутора столетий опережали Лондон и Париж в погоне за новыми химическими элементами. В первой половине XVII столетия Швеция на короткое время становится крупной сверхдержавой в Северной Европе. Ей удалось подчинить себе Норвегию, Финляндию, отдельные части России, северную Германию и территорию современных Балтийских государств. Не последним фактором, способствовавшим подобному расширению Швеции, были ее обширные запасы железной и медной руд – источник ее военной и экономической мощи. Со временем имперские амбиции уступили место новой и более привлекательной цели – идее о Великой Скандинавии. Но разработки полезных ископаемых продолжались, и именно благодаря им в годы постепенного упадка Швеции как сверхдержавы она внесла тот громадный вклад в периодическую систему элементов, о котором мы говорим. И пока мой самолет летит над озерами и лесами по направлению к Стокгольму, я размышляю над историей страны и над тем, как ее особенности отразились на открытии новых элементов: с каждым следующим открытием их названия становились все менее локальными, от иттрия в 1794 г. до скандия в 1879 г.

* * *

В Стокгольме я познакомился с Ялмаром Форсом, молодым историком химии с редкой светлой бородкой, любезно согласившимся показать мне несколько научных достопримечательностей. Мы начали со Сторторгета. Это слово означает большую «площадь», на самом же деле Сторторгет – маленькая площадь, расположенная на крошечном пространстве Стадсхольмен, старом городе Стокгольма. На одной из сторон площади внимание привлекает старинный купеческий дом красного цвета с барочными фронтонами и псалмом, высеченным на каменной табличке над входом. Именно здесь Карл Шееле, чуть было не ставший первооткрывателем кислорода и хлора, около 1768 г. работал аптекарем. Наша следующая остановка – государственный монетный двор, расположенный на набережной непосредственно рядом с Королевским дворцом. Здесь в 1735 г. Георг Брандт, попечитель монетного двора, обнародовал свое предположение, что синий цвет смальтовой руды, побочного продукта, получаемого в ходе разработок медных копей, может послужить ключом к открытию нового элемента. Совет Шахт, находившийся на монетном дворе, отвечал за анализ структуры минералов, и именно благодаря ему здесь возникла первая химическая лаборатория в Швеции задолго до появления исследовательских центров в Уппсале и где бы то ни было еще. К тому времени, когда в нее пришел Брандт, лаборатория существовала уже очень давно и успела прийти в упадок, так что он вынужден был заняться ее модернизацией. Однако особых благодарностей за свои труды Брандт не услышал. Он был рационалистом, а его начальники были розенкрейцерами, не склонными отказываться от своих взглядов. Со временем, однако, Брандту удалось получить больший контроль над ситуацией и к его прогрессивным взглядам стали прислушиваться более внимательно. Последние годы своей деятельности в лаборатории он много времени и энергии посвящал опровержению заявлений множества самых разных шарлатанов о превращении серебра и других металлов в золото. Целых семь лет ушло у него на получение первого образца кобальта. По словам Ялмара, это было первое в прямом смысле слова современное открытие химического элемента, то есть впервые оно было подкреплено солидной химической теорией, а не магическими заклинаниями алхимии.

Мы идем дальше, пересекаем мост и выходим на площадь Карла XII. Среди величественных зданий, возвышающихся над зеленью скверов, выделяется внушительное строение XIX века желто-охристого цвета, – главное управление железорудных разработок в те времена, когда Швеция была самым крупным экспортером железа в мире. По верху здания идет барельефный фриз. На нем героического вида люди заняты производством металла на всех его стадиях, от добычи руды до ее плавки в горнах и отливки чугуна. Немного ниже на фасаде можно видеть медальоны с портретами Шееле, Берцелиуса и других великих шведских химиков. «В наше время никто уже не знает, кто это такие», – говорит Ялмар с печальным блеском в глазах.

А я начинаю ощущать сущностную связь не только между национальным процветанием и добычей полезных ископаемых, но и между добычей полезных ископаемых и химией. Первые настоящие шведские химики появились благодаря потребностям, осознанным именно в названной сфере. В отличие от своих коллег в Британии и Франции, они имели очень хорошую подготовку в минералогии. Они работали на Королевском монетном дворе, в Управлении шахтами или непосредственно сотрудничали с владельцами шахт. Они получали свои образцы из шахт, и сами часто посещали копи в Фалуне, Вестманланде, располагавшиеся в дне или двух езды от Стокгольма или Уппсалы. Здесь они копались в пустой породе в поисках каких-то необычных камней или прохаживались по открытым жилам, высматривая мерцание непривычного цвета, и часто проводили предварительный химический анализ в походных лабораториях, сооруженных прямо на месте. Они были совсем не похожи на аристократов, развлекавшихся в роскошных домашних лабораториях. Они были реалистами, понимающими, что богатство добывается тяжелым трудом из холодной земли

и что любое научное знание, полученное в ходе такого труда, будет заслуживать еще большего уважения, если само станет способствовать увеличению добычи богатств. Этих людей по достоинству вознаградило то деловое сообщество, которому они служили. На фасадах парижских и лондонских бирж вы не найдете медальонов с изображением Лавуазье и Кавендиша.

Мы зашли в кафе в общественном парке Ройял Хоп-Гарден выпить пива. Неподалеку на нас взирает старенькая статуя Шееле. Ялмар говорит мне о своей мечте переписать историю науки, переместив центр внимания на восток на интеллектуальное взаимодействие между территориями вокруг Балтийского моря, между Скандинавией, Германией и Россией, ради разнообразия оставив в стороне вечные пререкания между англичанами и французами. Это проект вернет заслуженное место в пантеоне истории химии многим блистательным сотрудникам шведских минералогических лабораторий – людям, наследственная скромность которых заставляла их подолгу задерживать публикацию своих исследований, а иногда и полностью от нее отказываться, чем они обеспечивали себе практически полное забвение. Йохану Гану, открывателю марганца; Торберну Бергману, «серому кардиналу», стоявшему за открытием многих металлов, выделенных из шведских минералов, но самостоятельно, как считается, не открывшему ничего; Шееле, который, уехав из Стокгольма, нашел даже Уппсалу слишком шумным городом и провел годы, которые могли бы стать годами его славы, в крошечном городке Кёпинге, отбиваясь от множества выгодных предложений богатых английских и немецких покровителей.

* * *

На следующий день я отправился на поезде в Уппсалу. Стокгольм был коммерческим и финансовым центром, где металлы, привезенные со всей страны, проходили анализ, оценивались и превращались в монеты. А в чем же состояла роль Уппсалы? В Уппсале находится старейший университет Скандинавии, основанный в 1477 г., однако город не производит впечатление дряхлости и мало похож на активный центр интеллектуальной жизни. На его не слишком многочисленных торговых улицах можно заметить некоторое оживление, но совсем не толкучку многих крупных городов Западной Европы. Пешеходам и велосипедистам здесь повсюду легко и свободно, автомобилей совсем немного. Без труда можно представить себе, как Уппсала выглядела два или три столетия назад. Быстрая река, закованная в гранитную набережную, отделяет основную часть города от университетского городка, но студенты там столь же немногочисленны, как и посетители магазинов в центре.

Я познакомился с Андерсом Лундгреном, преподавателем истории науки в местном университете. Это человек с густой седой бородой, о которой Ялмар Фос может только мечтать. Мы прогуливаемся с ним по улицам, и я признаюсь, каким удивительно уютным городом кажется мне Уппсала. «Да, – соглашается Андерс. – Сейчас. Но не зимой». Сейчас начало июня. Он показывает мне здание белого цвета с мансардой, где в середине XVIII века первые профессора химии в Уппсальском университете, Йохан Валлериус и Торберн Бергман, организовали свои лаборатории. Именно в этом здании и в тех, что были построены позже вокруг, шведские первооткрыватели химических элементов либо обучались наукам, либо сами передавали свои знания следующим поколениям студентов. Они приезжали сюда из самых разных мест: из Стокгольма, как Андерс Экеберг (тантал) и Пер Клеве (гольмий и тулий) или из мест шахтерских разработок, как Брандт (кобальт) или даже с территории Финляндии, как Йохан Гадолин (иттрий). Но все они какое-то время жили в Уппсале. Уппсальский университет закончили также Петер Гьельм (молибден) и Ларс Нильсон (скандий). Тем временем аптекой на городской площади управлял Шееле, первым получивший хлор и кислород, правда, сам он официального участия в университетской жизни не принимал. В Уппсале находится великолепный университетский музей – Густавианум, увенчанный луковицей купола. Однако, зайдя туда, я, к своему глубокому разочарованию, обнаружил, что там совершенно в шведском духе нет никаких сведений ни об одном из перечисленных здесь ученых.

Находящаяся на одинаковом расстоянии от Стокгольма и от шахтерских районов, Уппсала представляла собой третью вершину треугольника – мозг для рабочих рук шахтерских краев и для политического сердца Швеции. Однако это были вовсе не прямые отношения. Короне необходимы были шахты для удовлетворения ее имперских амбиций, а владельцы шахт, несомненно, нуждались в королевском покровительстве. Но требовались ли тем и другим ученые? Андерс Лундгрен как раз и занимался изучением того, как добыча полезных ископаемых воздействовала на развитие науки в Швеции. Для отыскания ценных руд шахтеры не нуждались в химиках и, конечно же, с большим недоверием относились к этим светским чужакам с их легкомысленным пренебрежением к древним шахтерским традициям. И если химикам удавалось открыть какой-то новый элемент, то подобное открытие вряд ли могло по-настоящему заинтересовать рудокопов. Открытия химиков могли заполнять лакуны в интеллектуальных теориях, но какая польза от химических теорий для доменной печи?

И тем не менее со временем химики добились поддержки общества, так что на протяжении довольно долгого периода химия в Швеции была единственной наукой, в которой можно было сделать неплохую карьеру. Королевская власть завоевала определенный престиж, поддерживая лабораторию в Управлении шахтами, да и владельцы шахт пытались на своем значительно более скромном уровне подражать правительству. Более того, некоторые из них, такие как покровитель и сотрудник Берцелиуса Вильгельм Хизингер, сами были учеными. К примеру, национальная «минералография», созданная Хизингером в возрасте 24 лет, – своеобразная разновидность атласа минеральных ресурсов – была не столько амбициозным проектом корыстолюбивого золотоискателя, сколько продуктом поиска удовольствия в чистом акте познания.

Хотя в Густавиануме нет практически ничего, что сохраняло бы память о великих шведских химиках, в нем содержится ключ к пониманию причин их необычайных успехов. Немного ранее я уже отмечал, что открытие элементов часто зависит от наличия у исследователя некой особой технологии или устройства, благодаря которым открытия порой начинают сыпаться, как из рога изобилия. Вряд ли можно представить себе, что в XVIII столетии существовала подобная технология по вычленению редкоземельных и других элементов из не очень податливых шведских камней. Тем не менее уже в те времена использовался некий инструмент, без которого не обходился ни один уважающий себя шведский химик – паяльная трубка. Образец ее, находящийся в музее, примерно 20 сантиметров в длину и, по всей вероятности, изготовлен из железа. По сути, она представляет собой тонкую, элегантно заостряющуюся к концу трубку, напоминающую мундштук для сигарет. На одном конце она слегка расширена. На другом воздушный канал загнут под углом 90 градусов и проходит через очень маленькое отверстие при том, что слюна отводится через отдельное специальное отверстие, как в музыкальном духовом инструменте.

Самое простое оборудование стало ключом к анализу незнакомых минералов. У него было огромное преимущество – оно могло быть использовано в полевых условиях. Один известный шведский минералог в своем руководстве замечает, что трубка была настоящей «карманной лабораторией». И даже такой упорный и проницательный ученый-любитель, каким был И.-В. Гёте, пользовался наставлениями Берцелиуса в правилах ее использования. Со временем паяльную трубку из научного обихода вытеснил спектроскоп, но она сохранялась в арсенале средств обучения аналитической химии до середины ХХ столетия. Андерс Лундгрен вспомнил, как пользовался ею в школе, и подробно описал мне, как она работает. При всей внешней простоте для получения надежных результатов она требует сильных легких и дьявольского искусства в обращении с нею. Широта возможностей трубки основана на том, что с ее помощью можно продувать поток воздуха через различные области пламени, создавая таким образом зону высокой температуры, которая способна либо окислять, либо восстанавливать (обратный химический процесс) исследуемый образец минерала.

Если исследователь достаточно внимателен и опытен в подобного рода работе, в ходе этого, на первый взгляд, довольно примитивного процесса можно получить достаточно обширную и разнообразную информацию. Если у него хватит дыхания поддерживать поток воздуха в течение 10 или 15 минут, чтобы образец минерала достиг стадии красного каления, то цвет пламени будет меняться в зависимости от того, пары каких металлов от него исходят (воздуховод трубки как раз и загнут под углом 90 градусов, чтобы исследователю было хорошо видно то место, где пламя соприкасается с минералом). Запах паров может свидетельствовать о наличии таких неметаллических ингредиентов, как сера, селен и теллурий. Даже звук, издаваемый минералом, может иметь определенное значение. Потрескивание, к примеру, свидетельствует о том, что в образце высвобождается химически связанная вода.

Паяльная трубка, на мой взгляд, воплощает в себе суть того, что Андерс называет специфически шведской «утомительной, но добротной химией». Даже ученые время от времени могли смертельно уставать, потея над непонятными минералами. В отчаянии они растворяли их и получали бесконечную последовательность почти не отличимых друг от друга солей. Этот мир был бесконечно далек от мира скандинавской мифологии, сияющего сказочным золотом и медью, янтарем и драгоценными камнями. Какие же яркие вспышки надежды мелькали в воображении скандинавских минералогов, когда они проводили свои тяжелые эксперименты. В их времена наука полностью зависела от практических умений занимавшегося ею специалиста, строилась на нечеловеческом терпении и выдержке и, конечно же, на прекрасном знании исходного минерального сырья. Именно перечисленные качества, а вовсе не личная гениальность и не экстравагантное оборудование, являются истинной причиной открытия такого большого числа элементов именно на этой северо-восточной оконечности Европейского континента. Названные качества, ну и, конечно, необычайное богатство тамошней почвы.

Союз Европия

Редкоземельные элементы не так уж и редки, о них просто мало говорят. Эта группа элементов, многие из которых открыты были именно в Швеции, заполняет тот ряд периодической таблицы, который как будто висит под основной ее частью, подобно списку «свободных мест» под вывеской мотеля. К ним относятся: скандий, иттрий, лантан, церий, празеодим, неодим, прометий, самарий, европий, гадолиний, тербий, диспрозий, гольмий, эрбий, тулий, иттербий и лютеций. И, хоть, как я уже сказал, не такие уж они и редкие, ничего нет удивительного в том, если вы не слышали ни об одном из них.

В них нет ничего от рыхлой земли, все это металлы среднего веса. И свое название «редкоземельные» они заслужили исключительно за то, что так долго сопротивлялись выделению из окислов, составляющих минеральное сырье. Подобная неподатливость, вероятно, служит основной общей характеристикой редкоземельных элементов. Во всех других отношениях их характеристики довольно различны. Вообще, даже может вызвать некоторое изумление, что некоторые из них, как, например, скандий и иттрий в начале ряда и лютеций в конце, принадлежат к одному списку.

Почти каждый случай выделения редкоземельных элементов – от иттрия в 1794 г. до прометия в 1945 г. – был крайне нудным и утомительным занятием. Все эти открытия (кроме достаточно аномального радиоактивного прометия) тем не менее имеют одну важную отличительную особенность – все они были сделаны серьезными и основательными химиками. Здесь не было никакой зависимости от уникальных технологий, почерпнутых из физики, как в случае с некоторыми другими группами элементов: щелочными металлами, открытыми Дэви электролитическим способом; инертными газами, обнаруженными Рамзаем в сиянии газоразрядных трубок; трансурановыми элементами, полученными на ускорителе элементарных частиц в Беркли. Выделение редкоземельных элементов было результатом обычных традиционных химических процедур. И самая типичная из них состояла в растворении исходного материала в кислоте, в результате получался раствор, содержащий смесь солей. Затем они медленно выпаривались так, что соли каждого элемента кристаллизовались по очереди. Тщательное и многократное повторение этого процесса – иногда по нескольку тысяч раз – позволяла химикам в конечном итоге отделить очень сходные вещества друг от друга и затем выделить из них новые, еще неизвестные элементы. И, как сухо заметил один историк химии, названный процесс был «грандиозным предприятием, которое в настоящее время вряд ли кто-то согласился бы поддерживать грантами».

Каким бы монотонным ни был такой труд, подобные длительные проекты были настоящей находкой для определенного типа исследователей. Швед Карл Мосандер хвастался своим совершенным незнанием химической теории и на практике продемонстрировал, насколько несущественным было оно в такого рода экспериментах, открыв больше редкоземельных элементов, чем кто-либо другой, попросту благодаря упорному сидению за лабораторным столом на протяжении многих и многих часов. В ретроспективе, при наличии имеющихся у нас сегодня знаний в теоретической и практической химии, не так уж и трудно собрать по крупицам истории открытия редкоземельных элементов. По крайней мере, сделать это сейчас словами во много раз легче, чем когда-то собирать по крупицам сами названные элементы, однако, по-видимому, подобное предприятие было бы не менее скучным и однообразным. Поэтому я не стану тратить время, в подробностях разбирая биографию каждого из них, а выберу одного или двух в качестве представителей всего ряда. В любом случае разница между ними незначительна. Они ведут себя сходным образом и применяются примерно в одинаковых областях. В некоторых сферах применения они приносят ощутимую пользу. Редкоземельные элементы широко, хотя и достаточно экономно используются в муравлении керамики, во флуоресцентных лампах, в телеэкранах, лазерах, сплавах и огнеупорных материалах. Но в большинстве случаев не имеет принципиального значения, какой конкретно из них выбрать, и потому выбор, как правило, совершается почти произвольно. Хотя, конечно, не всегда. В ряде случаев какой-то один из них демонстрирует определенные преимущества над всеми остальными.

* * *

Если вы возьмете банкноту в 5 евро и подержите ее под ультрафиолетовым светом, тусклые желтые звезды, которые проступают сквозь классическую арку на лицевой стороне банкноты, внезапно начнут излучать ярко-красное свечение. А на обратной стороне римский трехъярусный мост как будто зависает в призрачно зеленоватом свете над рекой цвета индиго. Специальные чернила, используемые в банкнотах с целью предотвращения подделок, начинают светиться под мощным воздействием ультрафиолета.

Точный состав используемых в данном случае веществ, конечно, хранится в строгой тайне европейскими банками. Тем не менее в 2002 г., буквально через несколько месяцев после того, как евро вошли в оборот, двое голландских химиков решили поразвлечься и провести необычное спектроскопическое исследование. Фреек Суйджвер и Андриес Мейджеринк из Утрехтского университета направили ультрафиолетовый свет на банкноты евро и затем в точности описали те оттенки видимого света, который банкноты стали в результате излучать. На основании проведенного эксперимента ученые заявили, что излучавшийся банкнотами красный свет вызван наличием ионов редкоземельного элемента европия, связанного в комплекс с двумя молекулами ацетоноподобного вещества. Относительно других излучавшихся цветов у них не было такой уверенности, но они предположили, что зеленый цвет может быть вызван присутствием еще более сложных ионов, в которых европий соединен со стронцием, галлием и серой, а голубой – результат соединения европия с окислами бария и алюминия. На этой стадии ученые приостановили свои эксперименты, предупредив других коллег, у которых мог возникнуть соблазн последовать их примеру, что «любые исследования причин, вызывающих свечение банкнот евро, могут рассматриваться как нарушение закона».

Однако раскрытие такого, в общем, незначительного секрета не приближает нас к сути. Ведь на самом деле реальный интерес представляет то, почему из множества различных чернил с подобными характеристиками были выбраны именно чернила, основанные на европии. В конце концов, за всем этим стоит политическое решение: банкнота, выпущенная от имени Европейского союза, должна содержать в себе химический элемент, получивший свое название в честь той же самой идеи.

* * *

Металл европий по мягкости сравним со свинцом, и его приходится хранить в масле, поскольку на воздухе он самовозгорается. Европий – самый химически активный из всех редкоземельных элементов, и из-за его тенденции вступать в достаточно устойчивые связи с другими элементами он был открыт одним из последних во всей группе.

В Париже эпохи модерна Эжен Анатоль Демарсе заподозрил, что имеющиеся у него образцы самария и гадолиния – ближайших соседей европия по периодической таблице, открытых примерно за десятилетие до того, – могут содержать некие примеси. Демарсе был сухопарым мрачного вида человеком, самой привлекательной чертой во внешности которого были роскошные усы. Он начинал карьеру у известного французского парфюмера, но вскоре ушел от него и прославился как специалист в спектроскопическом анализе. По свидетельству одного современника, он мог «читать» спектр вещества, как «партитуру оперы». (Некоторое время спустя после описываемых событий его посещала чета Кюри с целью подтвердить свое открытие полония и радия.) Начиная с 1896 г., Демарсе начал получать соли из образцов самария и гадолиния, и в дальнейшем посредством утомительного изматывающего процесса кристаллизации он смог выделить новую соль, в которой с каждым новым экспериментом обнаруживалось все больше нового вещества. К 1901 г. он собрал достаточно сведений для подтверждения своего подозрения об открытии нового элемента.

Демарсе назвал открытый им элемент в честь всего континента Европы, но, по-видимому, не оставил никаких объяснений своего выбора. Его решение шло наперекор тогдашней тенденции называть новооткрытые элементы в честь отдельных государств. Незадолго до того Мосандер в Стокгольме и ряд сотрудников Уппсальского университета сделали все, что в их силах, чтобы новые элементы получали названия в честь различных местностей на территории Швеции. Галлий был назван в 1875 г. в честь Франции, германий – в честь Германии в 1886 г. Самым близким по времени к открытию Демарсе было открытие супругами Кюри полония в 1898 г., в котором он принимал определенное участие. Возможно, именно этот националистический пыл и заставил Демарсе принять совершенно иное решение.

В Европе 1901 г. многие обладавшие даром предвидения уже начинали подозревать, что национальным государствам рано или поздно придет конец, и во главе названной тенденции стояли французы. Первым о «Соединенных Штатах Европы» заговорил в 1848 г. Виктор Гюго. Бретонский философ Эрнест Ренан осмелился в своей знаменитой лекции, прочитанной в 1882 г. в Сорбонне, задать вопрос: «Что есть нация?» и высказать предположение, что «по всей вероятности, им [нациям] на смену придет Всеевропейская конфедерация». Этот космополитический дух чувствовался и на Всемирной выставке в Париже в 1900 г., которую посетили более 50 миллионов человек, пришедших посмотреть на продукцию, представленную 40 народами со всех континентов. Среди экспонатов выставки были и образцы недавно открытых редкоземельных элементов.

Однако большинство европейцев не разделяло подобных идеалов, и национализм, результатом активизации которого стало появление новых объединенных государств Италии и Германии, продолжал развиваться по нисходящей спирали, основываясь не на либеральных ценностях широкого и свободного взгляда на мир, а на этническом и лингвистическом трайбализме. И вскоре начало складываться впечатление, что любая группа самонадеянных «руритан», если воспользоваться термином историка Эрика Хобсбаума, может в один прекрасный момент решить, что они представляют собой особый народ, и потребовать права на отделение. Демарсе, самоучке, много путешествовавшему и привыкшему всегда и во всем полагаться на собственное мнение, не составило особого труда пойти против основного националистического течения и демонстративно выразить свои убеждения посредством присвоения имени новому химическому элементу. Вне всякого сомнения, он бы приветствовал создание Европейского Союза и порадовался бы тому, что открытый им металл стал частью экономической ткани новой Европы.

Тем не менее Европейский Центральный банк не спешит поделиться этой радостью с окружающими. В банке сделали вид, что не поняли суть моей просьбы назвать имя человека, отстоявшего использование европия в банкнотах, и сухо ответили: «Вы должны понять, что из соображений безопасности мы не можем давать никаких комментариев относительно защитных химических компонентов в банкноте евро». Мне прекрасно известны химические компоненты, которые в нее входят. Я просто хотел узнать, кто из брюссельских бюрократов настоял именно на использовании европия. Банк расходует свои деньги на реализацию защитных характеристик, включая выпуклый шрифт, металлические полоски, водяные знаки и голограммы, но не сам их печатает и таким образом не может указывать, что для люминесцентных чернил должен использоваться именно европий или какой-то другой материал. Поэтому, скорее всего, выбор в пользу европия был сделан не в банке. Как бы то ни было, в организациях, занимающихся печатанием банкнот евро, мне также не смогли помочь.

Я перечитал работу Фреека Суйджвера и Андриеса Мейджеринка и обнаружил, что в ней содержится ключ к разгадке. В поиске подтверждения обнаруженных ими характеристик они связались с Национальным Банком Голландии, и там их познакомили с неким исследователем. В ходе беседы сотрудник банка упомянул о чем-то, что навело утрехтских химиков на некие воспоминания. «За несколько лет до того он с коллегой посетил нашу лабораторию, – вспоминает Мейджеринк. – Во время его визита мы передали ему обширную информацию относительно люминесцентных материалов. Неудивительно, что он со своей стороны не торопился делиться с нами информацией». А не были ли сами утрехтские химики источником идеи об использовании европия в банкнотах? Не разыграли ли он попросту некий спектакль в виде «открытия», чтобы навести любопытных на ложный след, или же они сделали это, потому что не смогли удержаться от намека на собственный приоритет в деле использования красителя из европия в европейских банкнотах? Или же, напротив, идея пришла в голову тем таинственным посетившим их банкирам, которые, услышав, что один из элементов, удовлетворяющий их целям, называется европием, решили, что сама судьба подала им знак? Так или иначе, на сегодняшний день никто не желает претендовать на честь быть автором названного решения.

Ауэрлихт

Девушка с обнаженной грудью стоит на коленях, склонив голову на бок и шаловливо улыбаясь из-под черных локонов. Ниже пояса она задрапирована легкой газовой тканью. Кажется, что в правой руке она держит сияющий ореол, в центре которого сверкает еще более яркий свет – «кажется», так как у света нет никакого явного источника или связи с чем-либо. Это чистое свечение. Девушка опирается на стебель громадного подсолнуха, и ее окружает буйная поросль из побегов других растений. На переднем плане изображения – обычный газовый уличный фонарь. Идея картины становится понятна. Изображенная здесь девственница обещает нам новый свет, подобный свету солнца, который озарит весь мир.

Здесь описан плакат Джованни Маталони 1895 г., рекламировавший усовершенствованное газовое освещение римской компании «Бреветто Ауэр» (guardarsi dalli contrafazzioni – «опасайтесь подделок»). Это было одно из сотен подобных изображений, появившихся в конце XIX века в городах Европы и Америки. Цветные плакаты в рекламе появились незадолго до того и были самой последней модой. Особенно же гналась за популярностью у потребителя в те годы быстро разраставшаяся отрасль промышленности, которая занималась выпуском приборов домашнего освещения и в которой газ и электричество постоянно пытались обогнать друг друга с помощью различных новшеств.

Открытие, благодаря которому газовому освещению удалось в самом конце XIX века сохранить на определенное время свое первенство в гонке с новомодным электричеством, было сделано Карлом Ауэром, позднее бароном фон Вельсбахом, венцем, получившим образование в Гейдельберге у Роберта Бунзена, на протяжении многих лет являвшегося главным гуру всех европейских химиков. Прибыв в Гейдельберг в 1880 г., Ауэр продемонстрировал великому химику свою довольно скромную коллекцию редкоземельных минералов, и Бунзен сразу же усадил его за анализ образцов, со смехом отмахнувшись от протестов Ауэра, что материалов для такого анализа у него недостаточно. Эти исследования и дали основное направление его дальнейшей деятельности. На редкоземельных элементах со временем он нажил целое состояние. Счастливым годом для Ауэра стал 1885 г., когда он уже находился в Вене. В том году он сумел разделить гипотетический, но реально не существовавший элемент дидимий на два настоящих элемента, которые получили названия празеодим и неодим. Их соединения зеленого и розового цветов сразу нашли себе применение в керамике и в производстве цветных защитных стекол.

Однако Ауэр не мог удовольствоваться простым добавлением еще двух элементов в список редкоземельных. В свои гейдельбергские дни он восхищался прославленной бунзеновской горелкой с пламенем, которое можно было настраивать на разную степень горения. И он заметил, что при сильном огне горелки его редкоземельные минералы ярко светились собственным светом. Он продолжил исследовать этот феномен, используя различные сочетания окислов металлов. На тот момент было уже хорошо известно, что, если к пламени поднести кусочек извести (окись кальция), возникнет свечение, известное под названием «друммондов свет». Ауэр использовал в своих экспериментах окислы магния, бериллия, которые близки по характеристикам к извести, а также окислы редкоземельных элементов и ряда других.

К середине XIX столетия газовое освещение уже завоевало улицы городов и дома их жителей, но качество газового света было невелико и полностью зависело от смеси горевших углеводородов. Даже свечи и масляные лампы давали более яркий свет, чем газ, но только газ можно было подавать непрерывно в течение достаточно долгого времени. Ауэр исходил из того, что, если в лампу поместить окислы редкоземельных элементов рядом с газовым пламенем, то свет может стать значительно ярче. На протяжении нескольких лет он вымачивал куски тонкой хлопчатобумажной материи в различных смесях солей редкоземельных и других элементов. После высушивания эти куски ткани, сделавшиеся плотными от корки окислов, в виде кожухов помещались вокруг пламени, которое сжигало ткань и оставляло хрупкое кружево невосприимчивого к пламени окисла. И оно затем продолжало ярко светиться.

В то время очень мало было известно о характеристиках многих окислов и еще меньше о том, как они ведут себя в смесях, поэтому никто не мог заранее предугадать, какое именно сочетание даст свечение белого цвета. Вначале, в 1885 г., Ауэр запатентовал газовый свет с кожухом из смеси окислов магния, лантана и иттрия, но ненадежность кожуха и болезненный зеленый свет, который он давал, сделали его непопулярным. Но к 1891 г. Ауэр обнаружил, что смесь окислов тория и церия в пропорции 99 к 1 дает вполне приемлемое свечение белого цвета (торий не принадлежит к редкоземельным элементам, а является более тяжелым – и, что было на тот момент неизвестно, радиоактивным – кузеном церия). Кожухи, производимые из этого материала, были более прочными и быстрее загорались. Ауэр отличался нетипичной для ученого предпринимательской жилкой, и вскоре его имя сделалось еще более знаменитым, чем имя Бунзена. Бунзеновской горелкой пользовались только в лаборатории, а новым ярким «светом Ауэра» (Auerlict) – все. Очень быстро различные компании, основанные Ауэром, распространили открытие венского химика по благодарному континенту. Только за один 1892 г. около 90 000 кожухов Ауэра было продано в Вене и Будапеште. Двадцать лет спустя ежегодный их выпуск уже составлял 300 миллионов штук.

Было какое-то мистическое совпадение в том, что фамилия Ауэр, родственная приставке Ur- («древний, первоначальный»), – древнегерманское слово, обозначавшее восход солнца. Практически тогда же, когда первые яркие газовые фонари Ауэра загорелись у кафе Оперы в Вене 4 ноября 1891 г., его соотечественник Густав Малер, часто наведывавшийся в упомянутое кафе, писал вокальное произведение под названием Urlicht («первичный свет»), которое станет частью его второй симфонии.

Ауэру явно очень нравилось называть изобретения своим именем. Вслед за успехом с газовым кожухом настал черед осмиевой нити накала в электрической лампочке, получившей название «Ауэр-Ослайт». Даже усовершенствуя кожухи для газовых фонарей, Ауэр пытался застраховать свой коммерческий успех, экспериментируя с материалами для электрических лампочек, которые, как он подозревал, со временем вытеснят газовое освещение. В 1903 г. он запатентовал сплав церия и железа – он назвал его Ауэрметалл № 1, – при ударе о который возникали искры. «Кремни» из этого материала до сих пор используются в зажигалках для сигарет. Казалось, все, к чему прикасается Ауэр, превращается в свет. И неудивительно, что при даровании ему дворянского титула для своего герба он выбрал девиз Plus Lucis – «больше света».

Церий – самый распространенный из всех редкоземельных элементов, он даже более распространен, чем многие знакомые нам элементы типа меди. Но создается впечатление, что ему суждено при столь широкой распространенности так и остаться непризнанным. Церий используется для улучшения качества чугуна, различных видов стали и алюминиевых сплавов. Порошкообразный окисел церия, известный под названием полировального порошка «крокус», – эффективный абразив, используемый для полировки драгоценных камней и стекла. В XIX столетии выяснилось, что соли церия обладают противорвотным действием, они используются в противокашлевых смесях, как антибактериальное средство при ожогах и туберкулезе. Особенно удобными для использования в качестве лекарств их делает характерный сладковатый привкус. Совсем недавно большой энтузиазм вызвало открытие, что добавление окиси церия к дизельному топливу значительно повышает качество его горения. Он до сих пор используется в освещении – для усиления яркости света на съемочных площадках в кино.

* * *

Церий был открыт самым великим шведским химиком, Йёнсом Якобом Берцелиусом. В отличие от своих более застенчивых соотечественников он регулярно публиковал результаты исследований, а также поддерживал оживленную переписку с коллегами из многих стран и принимал гостей из-за рубежа у себя в лаборатории. И если в популярной истории науки ему не нашлось достойного места, то вся вина за это лежит исключительно на предрассудках Запада.

Мир минералов не был первой любовью Берцелиуса. Он родился в 1779 г. и зрелости достиг в то время, когда казалось, что славные времена шведской науки уже миновали. Талантливый аптекарь Шееле уже ушел в мир иной, так же как химики-минералоги Брандт и Ган, которые обнаружили новые похожие на железо металлы в рудах, добытых на королевских копях. Не стало уже и всемирно известного ботаника Карла Линнея, который осмелился предположить, что человек способен классифицировать всю природу, и положил хорошее начало этому предприятию, создав свою прославленную номенклатуру для растений и животных.

Получив медицинское образование и заинтригованный, как и многие ученые того времени, воздействием электрического тока на живые организмы, Берцелиус хотел разгадать тайну самой жизни. Вначале ему нужно было опровергнуть модные теории витализма и предложить более рациональное объяснение физиологии людей и животных. Хорошим началом стало появление названия «животная химия». На короткий период в начале XIX века, эта тема оживленно обсуждалась в науке. В Королевском Обществе в Лондоне возникла специальная группа под названием «Клуб животной химии». Среди его членов был Дэви, а Берцелиус являлся активным членом-корреспондентом. Однако научные проблемы, ассоциировавшиеся с данным направлением исследований, как оказалось, в основном, не поддавались экспериментальному изучению. Тем не менее на проблемах, связанных с химией жизни, Берцелиус сумел отточить свои способности химика-аналитика. Кроме того, ему удалось привлечь поддержку состоятельного шахтовладельца Вильгельма Хизингера. Несмотря на свое демонстративное неприятие неорганической химии, Берцелиус, как и многие другие шведские химики до него, не мог не откликнуться на зов земли.

Берцелиусу принадлежит заслуга введения в лабораторный обиход привычных ныне вещей, таких как, например, резиновые трубки и фильтровальная бумага, но, в отличие от Бунзена с его горелкой и Дэви с его шахтерской лампой, он не сумел закрепить за собственными изобретениями свое имя. Он был создателем концептов и слов, которые с тех пор успели перешагнуть границы чисто научного лексикона и вошли в самый широкий обиход: слова «катализ» и «протеин» придуманы именно им. Им была проделана неоценимая работа по определению пропорций, в которых элементы и их соединения вступают в связи друг с другом, что послужило основанием для атомарной теории, выдвинутой англичанином-квакером Джоном Дальтоном, и впервые в истории дало химии солидное математическое основание. Именно Берцелиус первым обратил внимание на удобство сокращенных обозначений для элементов и изобрел современные химические символы. Его система кодирования их названий с помощью одной или двух букв на основе латинского названия элементов с той поры вошла в практику далеко не только химической науки. Соединение двух последних идей – символа для каждого элемента и понимания того, что они соединяются друг с другом в определенных пропорциях – неизбежно привело к появлению первых химических формул, тех сочетаний букв и цифр, которые для химиков значат очень много, а всем остальным представляются совершенной галиматьей. («А, H_2SO4, профессор!» – так, по мнению Флэндерса и Свонна – героев сатиры Ч. П. Сноу на конфликт «двух культур» «физиков» и «лириков», приветствуют друг друга ученые.)

Эта система обозначений представляется нам теперь одновременно знакомой и слишком формальной. Однако ее появление в 1811 г. стало настоящим графическим откровением. Последствия для научного понимания материи были грандиозны. В своих оборудованных по новейшему слову экспериментальной науки лабораториях ученые эпохи Просвещения, оставив алхимические поиски в далеком и темном прошлом, показали, что способны синтезировать простые соединения, существующие в природе. Лавуазье, соединив газы водород и кислород, получил воду. Экзотические горючие металлы, которые сумел выделить Дэви, можно было сжечь и получить окислы, содержащиеся в природных минералах. Система же Берцелиуса стерла всякое различие между материалом, получаемым из естественных источников, и тем же материалом, полученным лабораторным путем. Как только веществу, например аммиаку, дается обозначение NH_3 и оно перестает именоваться «духом нюхательной соли», сразу же становится ясно, что совершенно неважно, каким способом оно получено, так как в любом случае это одно и то же вещество.

Всего перечисленного более чем достаточно, чтобы обеспечить человеку репутацию великого ученого, но упомянутым достижения Берцелиуса отнюдь не ограничивались. Ибо он, помимо церия, открыл еще три химических элемента: торий, селен и кремний. Все они по своей природе теснейшим образом связаны с землей. Все названные открытия были результатом активного участия Берцелиуса в горном деле.

Силикатные минералы, из которых Берцелиус получил чистый кремний, составляют основу коренной породы шведских почв. Берцелиус обнаружил селен, элемент близкий к сере, в осадке, собранном на предприятии по производству серной кислоты, в которое он вложил свои деньги. Торий и церий он получил из необычных минералов, присланных ему на анализ. В случае с церием Берцелиус работал в теснейшей связи со своим покровителем Хизингером в Стокгольме, а также в поместье Хизингера и непосредственно в шахтах, систематически подвергая электролизу различные соли, добываемые из минеральных образцов, которые находили на одной из заброшенных шахт Хизингера. Берцелиус выбрал для нового элемента название церий под влиянием сделанного незадолго до того открытия карликовой планеты Цереры, следуя примеру элемента урана, который был назван в честь открытия планеты Уран.

И хотя шведы были первыми, кто стал применять электролиз для получения новых элементов, им пришлось отстаивать свой приоритет в столкновении с Дэви. Когда сведения об этом дошли до французского химика Воклена, он заявил, что, если бы Институт Франции своевременно получил в свое распоряжение данные факты, Дэви пришлось бы поделиться медалью Наполеона с Берцелиусом.

Слава Берцелиуса в истории химии пострадала из-за позднейших успехов немецкой, французской и британской науки. Однако, как мне кажется, ей отнюдь не способствовала и специфика шведского национального характера. Одной из целей моего посещения Стокгольма было намерение увидеть те вещества, которые собрал Берцелиус и которым дал наименования в своей новой системе обозначений. Я когда-то увидел их на цветной вкладке в старой биографии – маленькие пузырьки, наполненные порошками пастельных оттенков голубого, желтого, серого, мыльно-зеленого цветов. На каждом – соответствующая формула, написанная рукой самого Берцелиуса. Один из пузырьков с содержимым конфетно-розового цвета заметно отличается от всего остального. Очень немногие соли действительно имеют розовый цвет. Подпись под картинкой сообщала, что все эти сокровища демонстрируются в Музее Берцелиуса. Но музея больше не существует, а его содержимое, как мне сообщили, хранится в ящиках в Шведской Королевской академии наук в ожидании того дня, когда его наследники и земляки вновь сочтут возможным почтить его грандиозный вклад в теорию, практику и язык химии.

Гадолин и Самарский. Рядовые элементы

В 1788 г. Карл Аксель Аррениус, лейтенант шведской армии и минералог (интерес к минералам появился у него, когда он учился проверять порох в лаборатории Королевского Монетного двора), открыл черную, похожую на асфальт руду, накапливавшуюся в полевом шпате шахт Иттерби, который сам по себе был телесного розового цвета. Аррениуса взволновало предположение, что он, возможно, столкнулся с источником плотного металла вольфрама, открытого несколькими годами ранее. Он послал образец руды на анализ своему другу Йохану Гадолину, профессору химии в университете города Або (ныне Турку в Финляндии, а в то время – часть Шведского королевства). После довольно длительной паузы Гадолин сообщил ему еще более интересную новость: лейтенант открыл руду нового редкоземельного элемента. Гадолин назвал руду «иттрия» в честь шахт в Иттерби, с тревогой характеризуя значение этой находки для химической науки в целом.

Не без некоторого сердечного содрогания осмеливаюсь я говорить о новом элементе, так как элементы такого типа становятся уж слишком многочисленными. Чрезвычайно жуткой представляется мне перспектива, если каждый новый из них будут находить только в одном месте или только в одном минерале.

Опасения Гадолина, что редкоземельные элементы могут быть весьма многочисленны, оказалось вполне обоснованными. Один-единственный минерал из Иттерби содержал, как выяснилось, не один редкоземельный элемент, а целых четыре. И так как предполагалось, что их единственным месторождением и является место их обнаружения, то представлялось совершенно справедливым назвать их в честь этой местности: иттрий, эрбий, тербий и иттербий. Несколько позже Пер Клеве выделил из той же самой руды окислы еще двух новых металлов и расширил географию их названий: гольмий в честь Стокгольма и тулий в честь древнего названия Скандинавии – Туле. Тем временем в другом минерале из Иттерби Андерс Экеберг открыл еще один новый элемент – металл, но на сей раз не редкоземельный – тантал. К 1879 г. шахта в Иттерби стала источником открытия семи химических элементов в списке, который к тому времени насчитывал в общей сложности 70 элементов.

* * *

Тот минерал, из которого Гадолин получил свою иттрию, назывался иттербитом, но вскоре был переименован в гадолинит в его честь. Тем не менее далеко не только этим он вошел в историю науки, ибо некоторое время спустя элемент гадолиний, наряду с самарием, был первым названным не греческим неологизмом, характеризующим его химические особенности, и не в честь какого-то мифологического героя и даже не по месту, где он был обнаружен, а в честь реального человека. Самарий был открыт в 1879 г. и назван в честь русского горного инженера Василия Самарского. Гадолиний был обнаружен через год после того.

Следующий элемент был назван в честь реально существующего человека лишь в 1944 г. Это был кюрий. На протяжении 1950-х гг. к ним добавились еще несколько, включая эйнштейний, фермий, менделевий и нобелий. Все перечисленные элементы отдают дань уважения ученым и без того прославленным своими научными достижениями. У вас может создаться впечатление, что все они довольно далеки от нашей повседневной реальности. В любом случае они знакомы нам гораздо меньше, чем те люди, в честь которых они названы. С гадолинием и самарием дело обстоит прямо противоположным образом. Открывшие их ученые еще менее известны, чем сами элементы. Несмотря на то что вы, возможно, никогда не слышали об этих двух металлах, их запасы в природе превосходят запасы свинца и их можно отыскать в любом современном доме. Гадолиний используется в магнитных звукозаписывающих дисках и в пленке, а при изготовлении миниатюрных микрофонов персональных стереопроигрывателей применяются магнитные сплавы самария. Но кто же такие Гадолин и Самарский – пара имен, которая своим звучанием напоминает название адвокатской конторы из Милуоки? И кому пришло в голову таким уникальным способом увековечить их память?

Йохан Гадолин родился в Або в 1760 г. в семье, из которой вышли два епископа этого города. Несколько отойдя от традиции, существовавшей среди клерикальных семейств, облагораживать свое имя, переводя его в латинскую форму (как, к примеру, в случае с фамилией Берцелиус), дед Гадолина взял фамилию Гадолин, на древнееврейском означающую «великий». Таким образом, гадолиний – единственный элемент с древнееврейской этимологией. Исследуя черный минерал, присланный Аррениусом, Гадолин вплотную приблизился к открытию нового элемента. В 1827 г. его коллекция минералов была утрачена в ходе пожара, уничтожившего город Або и университет. Металл иттрий был получен уже другими учеными через год. Гадолин прожил очень долгую жизнь, дожив до 93 лет и порадовавшись тому, что минерал был назван в его честь гадолинитом, однако открытие гадолиния произошло уже после его смерти.

Василий Евграфович Самарский-Быховец был горным инженером и в этой профессии дослужился до чина полковника. Находясь в 1847 г. на Южном Урале, он обратил внимание на незнакомый рыхлый минерал цвета жженой карамели, который он отослал в Берлин на анализ экспертам. Немецкие минералоги подтвердили его новизну и предложили по сложившейся в данной области исследований традиции назвать его «самарскитом». Вскоре последовало и открытие самария. Вот практически и все, что известно о Самарском, не внесшим больше никакого вклада в науку.

По сравнению с четой Кюри или с такими пионерами науки, как Берцелиус, Лавуазье или Дэви, которым, видимо, не суждено быть увековеченными в периодической таблице, вклад в науку Гадолина и Самарского был минимален. Почему же в таком случае именно этим двоим была оказана подобная честь? Если их достижения не могут служить объяснением, значит, нам следует обратиться за объяснением к более поздним исследователям химических элементов, которые и присвоили новооткрытым элементам названия самарий и гадолиний.

В 1879 г. Поль-Эмиль Лекок де Буабодран, сын богатого производителя коньяка, из образца уральского минерала самарскита получил некие соли редкоземельного элемента; по его мнению – соединения дидимия. При добавлении к раствору соли другого реагента ожидаемых осадков не последовало. Зато получился совершенно другой осадок, состоявший из двух четко отличавшихся друг от друга фаз. «Дидимий» не был отдельным элементом, а представлял собой сложную смесь до того времени неизвестных редкоземельных элементов. Разделив два осадка, ученый смог показать, что один из них – соединение нового элемента, который он и назвал самарием. Через год Жан Шарль Галиссар де Мариньяк из Женевы, работая с другим образцом минерала «дидимий», выделил окисел еще одного редкоземельного элемента. Лекок подтвердил открытие де Мариньяка и предложил назвать элемент гадолинием. (А пять лет спустя Карл Ауэр полностью покончил с «дидимием», продемонстрировав, что помимо уже открытых он содержит еще два настоящих элемента: неодим и празеодим.)

Таким образом, именно Лекок несет ответственность за прославление этих двух, в общем-то, ничем не примечательных личностей. Каков был его мотив? Как мы уже видели, в последней четверти XIX столетия европейский национализм достиг своего зенита. Возможно, Лекоку стоило бы назвать новый элемент не самарием, а придумать ему наименование в честь Франции или Парижа, где он работал, а гадолиний назвать в честь Женевы или Швейцарии, где жил его друг Мариньяк? На самом деле, скорее всего, он поступил достаточно мудро, не пойдя по такому пути, так как однажды он уже пустил стрелу в этом направлении, причем весьма своеобразным способом.

Первый свой вклад в периодическую таблицу Лекок внес в 1875 г., когда изолировал новый элемент из цинковой руды. Он преподнес образец Французской Академии наук и назвал его галлий в честь Франции. Проблемы начались пару лет спустя, когда возникли подозрения, что за названием элемента скрывались совсем не патриотические соображения. Лекок сумел очень хитрым способом запечатлеть свое имя в названии элемента: латинское название Франции – Галлия, но и фамилия Лекока («петух» по-французски) переводится на латынь так же, как «галлус». Возник такой скандал, что Лекоку пришлось публично опровергать подозрение, что он дал название элементу в свою честь. И, когда он работал с минералом дидимием, воспоминания об этом неприятном событии были еще свежи у него в памяти.

Вполне возможно, что после конфуза с галлием Лекок просто не хотел рисковать. И самым безопасным способом наименования элемента было дать ему название по минералу, в котором тот был обнаружен, просто заменив традиционный суффикс для минералов «-ит» на столь же традиционный суффикс для элементов «-ий». Создается впечатление, что название «самарий» он выбрал исключительно потому, что элемент был получен из самарскита, а гадолиний потому, что его открыли в гадолините. Если дело действительно обстоит подобным образом, это большая потеря для химии. Ведь намного больше минералов получили свои названия в честь знаменитых геологов, чем элементов – в честь химиков, и не только потому, что список минералов гораздо длиннее списка элементов. У минералогов существует давняя и очень достойная традиция присвоения минералам названий в честь первооткрывателей в данной области – традиция, которой излишне скромные химики были не склонны следовать. В результате многие химики, чьи имена не были увековечены названиями элементов, тем не менее остались в истории благодаря названиям минералов. Среди них можно упомянуть клевеит, теннантит и уолластонит, названные в честь химиков-открывателей элементов. Гадолиний и самарий – два редких примера противоположного. Гадолиний – своеобразный памятник всем химикам, которые в поте лица своего трудились над высвобождением элементов из минералов, а самарий – всем тем геологам, которые смогли отыскать в природе необычные минералы, добыть их и привлечь к ним внимание специалистов. Ни Гадолин, ни Самарский не принадлежат к числу величайших химиков или минералогов, они просто одни из многих…

Грува Иттерби

Слушая рассказы о редкоземельных элементах, я чувствовал, что начинаю глубже понимать, откуда берутся элементы. Конечно, я и раньше знал, что в своем большинстве они происходят из земли, моря и неба. Но мне хотелось проникнуть за рамки очевидного силлогизма – все состоит из элементов, поэтому элементы находятся повсюду – и отыскать нечто вроде locus classicus[54] для этих фундаментальных составляющих материи. В конце концов они вездесущи лишь относительно. Да, все во вселенной состоит из элементов, но чистые элементы встречаются крайне редко и почти всегда заключены в неподатливые минералы или соединения. Поиск элементов в природе чем-то напоминает поиски в булочной, где мы можем отыскать массу булочек и пирожков, но ни следа муки и сахара, из которых они сделаны. Во время загородных прогулок вы не найдете слитков алюминия или рек ртути. И все же, как я полагал, существуют места, где можно ощутить ауру элементов.

Настало время посетить настоящую шахту. Моей целью была не Большая Медная гора в Фалуне – обширный шахтерский центр, описанный Э. Т. А. Гофманом, основанный в XIII веке и действовавший еще в 1992 г. И не шахты Хизингера в расположенном неподалеку Вестманланде. Берцелиус и Хизингер открыли церий в рудах, добытых там, но они искали иттрию Гадолина, руду, получившую свое название в честь деревушки Иттерби, в которой расположена небольшая шахта, давшая миру не только иттрий, но и еще шесть других элементов. Мне захотелось посетить именно этот благодатный источник элементов.

Иттерби считается местом первых разработок полевого шпата и кварца в Швеции. Иттерби расположено на острове Ресарё, одном из бесчисленных каменистых островов к востоку от Стокгольма, там, где шведская часть Скандинавии как будто начинает рассыпаться в Балтийское море. В начале XVIII столетия полевой шпат, добывавшийся здесь, шел на производство фарфора в Шведской Померании, а необычно чистый кварц отсылался в Британию для производства стекла. Но для собирателя элементов шахта раскрыла свои истинные богатства, только когда люди начали исследовать примеси, нарушавшие технологию производства стекла и фарфора.

Если Иттерби – место паломничества, то кто же эти паломники? Шахту закрыли в 1933 г. Но химики и минералоги продолжали в ней свои изыскания. В 1940 г. Брайан Мейсон из Смитсонианского института в Вашингтоне обнаружил, что шахта частично затоплена, хотя там все еще можно было найти крупные блоки пегматита – кварца полевого шпата с черными треугольными кристаллами гадолинита. Приехав через несколько лет, он, к своему глубочайшему разочарованию, обнаружил, что территорию шахты кто-то захватил и устроил в ней нефтехранилище, полностью запретив доступ посторонним. В своем описании этого путешествия он упоминает о 25 минералах, которые содержали определенное количество иттрия, тантала, ниобия, бериллия, марганца, молибдена и циркония наряду с более привычными элементами, такими как алюминий и калий.

Майк Морелл, школьный учитель, сумевший пробудить во мне интерес к химическим элементам, совершенно случайно набрел на шахту в Иттерби в 1960 г., когда гостил там в загородном доме у своего коллеги. Прогуливаясь по соседним лесам, он оказался в каменистой яме, напомнившей ему кратер, образованный снарядом У-2 у самого окна его дома в 1945 г. Склон уже зарос травой, и входа в шахту уже не было видно, тем не менее он заметил некоторые признаки былой шахтерской активности. И только вернувшись домой, он услышал из уст своего хозяина о прежней славе и значении шахты.

Джим Маршалл, преподаватель Университета Северного Техаса с женой Дженни объехал весь мир в поисках тех мест, где были открыты химические элементы. Первоначально чисто туристический, проект превратился в настоящую идею фикс, которая владеет ими вот уже целых десять лет. Они намерены посетить все значимые шахты, лаборатории и дома, где жили великие химики. Такая идея родилась, когда Маршаллы завершили генеалогическое исследование корней своего семейства, во время осуществления которого приобрели вкус к путешествиям по Европе. Что может быть лучшим времяпрепровождением, чем туристический проект, в ходе которого вы сможете посетить самые красивые города Европы и несколько совсем заброшенных уголков? И каждое такое посещение будет оправдано основной целью всего проекта. Бесспорно, путешествие обещает быть достаточно длительным – и не всякий на него решился бы, – но, в принципе, вполне реализуемым. Естественно, Маршаллы посетили крупнейшие города континента: Париж, Берлин, Лондон, Эдинбург, Копенгаген, а также несколько никому не известных мест типа Строншиана и мрачной трансильванской шахты, где был найден теллурий. Путешествие Маршаллов по памятным местам химических элементов – идеальное для туристического вояжа сочетание физического с духовным. К примеру, следуя к местам, связанным с галлием, они посетили как Коньяк, городок Лекока де Буабодрана, так и туманные Пиренеи, где добывали минерал сфалерит, из которого он и получил элемент. К несчастью, как можно понять из их записей и фотографий, многие из этих весьма важных для истории химии мест никак не отмечены, полностью заброшены или просто застроены. До Иттерби Джим и Дженни добрались в 2007 г.

Во время своих путешествий я обязательно задавал вопрос химикам и историкам науки: бывали ли они в Иттерби? Как оказалось, бывали очень немногие. Андреа Селла, будучи на конференции в городе Гадолина Турку, на пароме пересек Ботнический залив и добрался до Швеции, однако поездке в Иттерби предпочел однодневную экскурсию по Стокгольму. Даже мои местные гиды Ялмар Форс и Андерс Лундгрен никогда не бывали на «месте рождения» такого большого числа химических элементов.

В искусстве и литературе кабинет и писательский стол сохраняют некую мистическую ауру присутствия гения. Однако не имеет принципиального значения, где находились Эйнштейн или Ньютон, когда совершали свои революционные открытия. Значение имеет только то, что они это совершили. Вы можете посетить дом семьи Ньютонов в Линкольншире, куда Ньютон уезжал во время чумы в Кембридже и где он сделал свои основные открытия. В саду растет яблоня, которая, как не совсем уверенно замечают экскурсоводы, является потомком той самой яблони, что уронила свой плод на голову гения. Но оттого, что мы будем смотреть на дерево, суть ньютоновских рассуждений мы лучше не поймем. Яблоня и есть яблоня. Я надеялся, что Иттерби будет чем-то иным. Его ведь сделало значимым не случайное присутствие какого-то великого человека. Это не Стратфорд-на-Эйвоне и не Дав-Коттедж[55]. Смысл Иттерби – в самом Иттерби, в его уникальной геологической конституции.

* * *

Небо бледно-серого цвета, с деревьев скатываются капли только что прошедшего дождя, мой автобус медленно едет по скользким улочкам стокгольмского пригорода, выдолбленным в розовой и серой каменистой породе. Все творения рук человеческих здесь кажутся порождениями геологии: дорожное покрытие, стальные ограждения по краям дороги, металлический сайдинг промышленных территорий, грубо отесанный камень и штукатурка цвета охры местных вилл, вагонка красного цвета на простых домах (она, кстати, здесь называется Falu röd в честь фалунских рудников, где добывают медную руду, используемую для производства этого пигмента).

И, пока автобус продолжает свой путь, я думаю о том, что химия стала почти тайным занятием. Алхимики давно опорочены и забыты, однако науке о химических элементах так и не удалось завоевать в обществе заслуженного уважения. На героев и героинь химии не обращают внимания. Химия как школьный предмет преподается все более поверхностно, учителя больше не демонстрируют экспериментов, а ученики в них не участвуют; чаще их просто описывают или смотрят в записи на DVD. Химических веществ боятся, необходимые хранят где-нибудь под кухонной раковиной (предварительно обозначив словом «химикаты», как будто сама раковина и ее содержимое не химикаты). Пришлось приложить немалые усилия, чтобы получить простые вещества и аппарат, необходимый мне для собственных весьма скромных экспериментов. Фабрика фейерверков, которую я посетил, скрыта в укромном уголке за живой изгородью без всякой вывески. Я общался с учеными, вынужденными уезжать из своих городских лабораторий в отдаленные пустоши, чтобы иметь возможность заниматься исследованиями. Странный способ продвигать вперед науку и прогресс. Химические элементы – большинство из них – можно достать, если знать где, но само это знание кажется нам теперь опасным, почти секретным. Чтобы получить серу, необходимо пойти в магазин для садоводов; магний получить у агентов по снабжению судов; сурьму – в лавке для живописцев. Лично мне представляется, что элементы, из которых состоит наша вселенная, должны быть доступны всем.

Автобус переезжает пару речушек, и вот уже моя остановка. Кроме меня, больше никто не выходит. Снова начинает моросить мелкий дождь, и я понимаю, почему карты здесь продают в специальных пластиковых упаковках. Я рассчитывал на путешествие эпических масштабов и немного разочарован тем, что Ресарё в наше время находится на совсем небольшом расстоянии от пригородов Стокгольма. На карте обозначен поселок Иттерби, и на самой оконечности острова стоит угловатое g от шведского gruva – «шахта». Мне приходится пройти около километра под неприятным моросящим дождем. Дрозды устраивают в ветвях оглушительную трескотню. На обочине дороги растет дикая герань. Вскоре усеянные камнями поляны уступают место идиллическому пригородному пейзажу, дождь утихает. Издалека слышны голоса играющих детей. В поле зрения появляются дома и сады с небольшими огородиками. Во многих садах на высоких шестах весело развеваются на ветру желто-голубые вымпелы.

У стоянки катеров кафе – простенький сельский домик с небольшой площадкой, нависающей над водой. На столах бумажные салфетки лежат под кусками какого-то минерала розового цвета. Я спрашиваю у владельца кафе, известно ли ему что-нибудь о шахте в Иттерби и о множестве открытых там элементах. Он отвечает утвердительно, но признается, что сам никогда там не бывал. «В Ресарё я живу всего пять лет, и, вообще-то, такие вещи меня не очень интересуют».

Я прохожу по улице с названием Итриумвеген и понимаю, что, видимо, нахожусь уже совсем недалеко от цели своего путешествия. Еще немного дальше у обочины дороги замечаю два булыжника тоже розового цвета. Посыпанная щебнем тропинка ведет между берез и сосен. По одну сторону от тропинки возвышается металлический столб, на котором когда-то была какая-то вывеска, но на соседнем дереве прикреплена пластиковая наклейка, сообщающая, что я прибыл в Natur minne. Дорожка посыпана чисто белым и розовым кварцем, словно в волшебной сказке. Тропа круто поднимается вверх. На самом верху я обнаруживаю громадный вертикально стоящий кусок камня, величиной сравнимый с входной дверью в большой дом. Иттербийская грува. Камень смешанного цвета: черно-бело-серо-розового. У подножия этой небольшой скалы остатки какого-то костра засыпаны разноцветными камнями.

Это место совсем не похоже на шахту. Здесь нет никаких разработок, терриконов, даже каких-либо заметных входов под землю. Она слишком аккуратная с виду, чтобы ее можно было назвать заброшенной. Нет никаких признаков разорения и опустошения, пейзаж производит впечатление довольно живописного. Вокруг трещин в скальной породе – поросль земляники. И я с удивлением думаю: неужели это и в самом деле та самая утроба, из которой вышло так много элементов? Ведь в шахтерском фольклоре земля действительно предстает в образе матери, а минералы и руды – зародыши, что вызревают у нее внутри, шахтерское же призвание состоит в том, чтобы помочь им появиться на свет.

Немного приглядевшись, я начинаю замечать признаки человеческого вмешательства: несколько отверстий, просверленных в породе шахтерами, которые так и не вернулись, чтобы унести следующую каменную глыбу, а также железные спицы и отверстия, проделанные в боковой скальной стенке, что когда-то поддерживали платформы, использовавшиеся для транспортировки камня по склону холма. Но обработано всего несколько метров каменной стены. К круглым валунам, лежащим неподалеку, никто не прикасался тысячи лет со времен ледникового периода, придавшего им особый отшлифованный облик. Взобравшись на один из них, я смотрю поверх деревьев на несколько островов, которые уходят в море за горизонт. Меня охватывает внезапный восторг. Я начинаю ощущать бесконечность разнообразных пород, составляющих землю у меня под ногами, и ее шарообразность.

Пора приступать к исследованиям. Я захватил с собой увеличительное стекло и маленький, но довольно мощный магнит, чтобы протестировать те образцы, которые мне попадутся. Но мне явно не хватает инструментария, чтобы справиться со скальной породой. Постучав без всякого проку по скале из кварца – «жесткого непокорного кварца», как называл его Марк Твен, – я начинаю понимать, каким тяжелым был труд шахтеров в этой отрасли горного дела. Кварц во много раз тверже угля, и в нем нет никаких примесей более мягких материалов. Чтобы справиться с невероятной твердостью камня, шахтеры, помимо молотков и зубил, а позже и динамита, изобретенного Альфредом Нобелем, использовали огонь и лед. Они раскладывали громадные костры у скальной стены и затем заливали их ледяной водой. Я ищу у подножия обломки, отколовшиеся в результате сильных зимних морозов, и нахожу чистый кусочек белого кварца и по куску розового, серого и черного камня. И тут я вижу сверкающий след, который поначалу принимаю за слизь, оставленную улиткой (в такой сырой день здесь их полно), но оказывается, что это мелкие осколки другого минерала. Я отмечаю расщеп, из которого выпадают куски, и вижу, что он забит маленькими хрупкими пластинками. Поверхность каждой пластинки отличает яркий жестяной блеск. До тех пор мне никогда не приходилось встречаться с частью скальной породы, настолько похожей на металл.

Порыскав там пару часов, я собрал довольно представительную коллекцию минералов, включавшую кварц, полевой шпат, минерал серого цвета с сернистым запахом и многообещающий камень черноватого оттенка, явно плотнее всех остальных, переливающийся, как антрацит, но очевидно с содержанием металла.

На побережье неподалеку от шахты расположена небольшая пристань, откуда минералы отправлялись в страны Балтики и дальше, и где, без сомнения, во времена, когда еще не было пригородных автобусов, высаживались охотники за редкими образцами. Местное отделение «Ротари-Клуба» установило здесь знак в честь лейтенанта Аррениуса, внимательности которого мы обязаны началом научной золотой лихорадки, приведшей к тому, что шесть химических элементов были названы в честь этой местности. Сейчас ее обрамляют очаровательные летние виллы, построенные за последнее столетие, а многие совсем недавно. Я пытаюсь представить, как она выглядела во времена Аррениуса. С шумом, доносящимся из шахт сквозь сосновые заросли и перекрывающим вопли чаек. Несмотря на камни и подлесок, он, скорее всего, не выглядел диким и тогда. До него можно было легко добраться на лодке, а к шахте вела дорожка вверх по холму. Я приехал туда в прохладный день в начале июня. А как же Иттерби выглядел в феврале, когда здесь дуют холодные восточные ветра из России? Наверное, здесь очень холодно. Но, возможно, в былые времена шахтеров согревало профессиональное братство, а за скалами они могли укрыться от пронизывающего ветра и согреться у костров, которые постоянно разводили у больших камней. Исключительной здешнюю местность делает не красивый пейзаж или сложности пути. В ней есть некая непосредственность и какая-то земная телесность. Сама структура ее почвы, камень, предстающий здесь в своей разнообразной обнаженности, и сознание того, что именно здесь родилось так много элементов. Когда-то Гадолин боялся, что они присутствуют только здесь и больше нигде, к счастью, его страхи не оправдались. Эта земля для меня – источник всех элементов и нашего понимания их, fons et origo[56] всех разновидностей материи.

Я отплываю из Ресарё со своей новой коллекцией минералов и перебираюсь на близлежащий остров Ваксхольм, светский курорт, над которым возвышается форт XVI столетия, расположившийся на небольшом островке на противоположном берегу узкого канала, отделяющего его от города. В форте находится небольшая выставка, посвященная шахте Иттерби, с историческими фотографиями и, к моей огромной радости, с образцами элементов: иттрия, эрбия, тербия и иттербия, предоставленными учреждением Макса Уитби. Вокруг стеклянных колб с металлами, подобно гордым родителям рядом с талантливыми детьми, стоят минералы, из которых эти металлы были добыты: пирротит, биотит, андербергит, алланит, халкопирит, молибденит (настолько мягкий, что его можно использовать как карандаш), фергюсонит, богатый ураном. Шрамы, оставленные его радиоактивным излучением, видны на окружающем его полевом шпате, подобно крошечным солнечным лучикам, вкрапленным в поверхность минералов. Меня немного беспокоит то, что ни один из представленных здесь образцов не похож на собранные мною камни и что, возможно, среди моих приобретений есть и опасные радиоактивные минералы. На выставке имеется и большой блестящий кусок знаменитого гадолинита, который, естественно, не похож ни на что из найденного мною на шахте. Фотографии были сделаны в 1893 г. в период ее расцвета, и на них можно видеть бурную шахтерскую деятельность, подземные туннели, деревянные постройки и узкоколейки, предназначавшиеся для вагонеток с породой. До наших дней от тех времен ничего не сохранилось. На выставке я узнал, что местность, ранее принадлежавшая знаменитой фарфоровой компании «Рёрштранд», в настоящее время находится под охраной государства как «геологическая достопримечательность». Из инструкции я узнаю, правда, слишком поздно, что сбор минералов там запрещен.

* * *

Мне не терпится побольше узнать о своих трофеях по возвращении в Лондон. Где-то, как мне представляется, должен быть минералог, которому достаточно будет одного взгляда на собранные мною минералы, чтобы все мне о них рассказать, точно так же, как опытному дегустатору вин достаточно одного глотка, чтобы назвать не только регион и год производства вина, но даже виноградник и склон, на котором виноград вырос.

Вначале я отнес их к Зоэ Лафлин, знакомой, которая руководит библиотекой материалов в Кингз-Колледж в Лондоне и которая научила меня слышать элементы с помощью своего эксперимента с камертонами. За те несколько дней, что прошли со времени моего возвращения из Швеции, некоторые образцы изменились. Серый камень утратил свой сернистый запах, а хлопья минерала с жестяным блеском стали более прозрачными, напоминая целлофан. Зоэ говорит, что это – слюда. Затем она подносит счетчик Гейгера ко всем моим образцам. Я с облегчением вздыхаю, когда замечаю, что они вызывают лишь едва слышное потрескивание. При просвечивании ультрафиолетом они не демонстрируют наличия никаких флуоресцентных ингредиентов, что означает, что в них отсутствует уран, который бы ярко светился при подобном просвечивании. Предварительный анализ показывает, что ни гадолинит, ни какие-либо другие минералы, богатые редкоземельными элементами, мне не попались.

Теперь мне нужно услышать мнение профессионального минералога. Музей естественной истории предоставляет услугу, которая в наши дни, когда все устремлено на получение прибыли, кажется поистине фантастической. Любой человек может прийти туда и попросить подвергнуть анализу любой найденный им необычный минерал. Куратор отдела минералов Питер Тэнди сдвигает очки на лоб и начинает внимательно осматривать мои камни. Большинство его клиентов – те, кто полагает, что нашли кусок метеорита (и почти всегда они ошибаются). Однажды его поставил в тупик кусок серебристого металла, который кто-то принес с той же надеждой стать обладателем настоящего метеорита. Коллеге Питера хватило одного взгляда, чтобы понять, что перед ним остатки итальянской ручной гранаты времен Второй мировой войны, и пришлось срочно вызывать отряд взрывотехников. Питер с первого взгляда точно идентифицирует все мои находки, после чего переносит их для анализа с помощью рентгеновской дифракции. Этот последний метод позволяет определить их кристаллическую структуру и вынести окончательное суждение относительно их принадлежности к той или иной группе минералов. Через несколько недель Питер сообщает мне разочаровывающую новость – из Иттерби я не привез ничего достойного внимания.

* * *

Конечно, я немного расстроен тем, что не приехал из Иттерби, нагруженный иттрием и полудюжиной других элементов, которые были впервые там обнаружены. Но, должен сознаться, я по природе не коллекционер. Моей целью в этой книге было показать, что мы со всех сторон окружены химическими элементами, как в материальном смысле слова (они пребывают повсюду: в вещах, которые нам дороги, и под кухонной раковиной), но также в еще большей степени в переносном смысле (в искусстве, литературе, языке, в истории и географии) и что они влияют на нас в соответствии с присущими им универсальными и неизменными химическими свойствами. И именно в контексте нашей культуры, а вовсе не в ходе проведения химических экспериментов в лаборатории, мы по-настоящему знакомимся с каждым из элементов, и приходится только сожалеть, что в процессе преподавания химии практически никак не используется названная громадная и необычайно полезная информация.

Мы должны ценить нашу связь с химическими элементами и зависимость от них. Нет нужды каждому из нас составлять свою собственную периодическую таблицу, но каждый должен ощутить себя хоть немного счастливее благодаря тому неоспоримому факту, что мы бесчисленными нитями с ними связаны. Ученый и активист движения за защиту окружающей среды Джеймс Лавлок как-то заметил, что он готов собрать все опасные отходы с атомной электростанции в бетонном бункере на своей собственной земле. Но, возможно, будет гораздо лучше, если мы распределим их между всеми нами: у каждого из нас должен быть маленький кусочек отработанного урана, который мы должны будем хранить у себя в саду как напоминание о том, что от него зависит бесперебойное снабжение нас электроэнергией.

Кто-то, наверное, скажет, ну, это уж слишком. Возможно. Но давайте вспомним другие элементы. Медь, которая невидимо для нашего глаза приносит к нам в дом электричество, производимое в ходе ядерной реакции того самого урана. Редкоземельные элементы на фосфоресцирующих экранах устройств, оживляемых упомянутым электричеством. Углерод и кальций, которые создают черно-белую гравированную историю человечества. И все другие элементы, которые окрашивают наш мир в разные цвета. Прежде всего, мы находимся в биологической зависимости от элементов, о чем мы вспоминаем каждый раз, когда оцениваем содержание натриевой соли в нашем обеде или когда принимаем таблетку пищевой добавки, содержащую селен – самый последний в долгой цепи элементов, рассматривавшихся в качестве модных питательных веществ. Мы едим их или, наоборот, избегаем, выкапываем из земли или зарываем, но мы редко по-настоящему ценим их.

В последней незаконченной своей книге, которая, как он надеялся, станет его шедевром, Гюстав Флобер создал образы двух самоучек-путаников Бувара и Пекюше, желающих испробовать себя во всех интеллектуальных специальностях, которые им может предложить современный мир. Вначале они приступают к изучению химии, и их постигает глубокое разочарование, когда они узнают, что состоят из тех же универсальных элементов, из которых состоит и вся остальная материя: «Они почувствовали себя униженными, узнав, что их тела содержат фосфор, подобно спичкам, белок, как яйца, и водород, как уличные фонари».

Они все, как водится, перепутали. В спичках содержится наш фосфор, а в уличных фонарях – наш водород, а не наоборот, и мы должны этим гордиться.

Эпилог

В 1959 г. Том Лерер временно завершил сочинение своей арии-каталога химических элементов (тогда их насчитывалось 102) словами:

Вот все те, новость о которых дошла до Гарварда, Но, возможно, есть много других, которые еще не открыты.

С тех пор к списку элементов добавилось еще десять. Вряд ли им когда-нибудь суждено сравняться в славе со своими предшественниками. Все они сверхтяжелые, радиоактивные и недолговечные, они никогда не найдут применения в обычной жизни. Они производятся в столь незначительных количествах, что даже не возникает вопроса о характерном для них цвете и запахе. Однако, подобно всем элементам, открытым ранее, они универсальны, они наши. Они принадлежат нам так же, как кислород, которым мы дышим. Они принадлежат и периодической системе, по крайней мере, постольку, поскольку имеют определенное атомное число и входят в последовательность, называемую нами периодической системой. И все же синтезированные, а не открытые, изготовленные, а не найденные, они, конечно же, имеют для нас гораздо меньшее значение.

У меня возник вопрос, что должен ощущать человек, участвующий в рождении подобных элементов. Часто, как я теперь понимаю, нечто обнаруживаемое в момент открытия элемента затем начинает активно влиять на его судьбу в нашей культуре. Отбеливающая способность хлора была оценена с самого начала. Так же как и разнообразие красок кадмия. Но вряд ли можно ожидать, что новые элементы, полученные в самое последнее время, такие хрупкие и неустойчивые, войдут в нашу жизнь так, как вошли в нее их предшественники. В каком-то смысле они остаются нереальными даже для тех, кто их создал. Может ли восторг их создателей сравниться с тем чувством, которое испытали Вильям Рамзай и Моррис Траверс? Они «несколько мгновений стояли как зачарованные», наблюдая за тем, как неон излучает «сияние малинового цвета». Или с ликованием Дэви, который пустился в пляс по лаборатории при виде огненных брызг калия? Неужели современные ученые действительно полагают, что созданные ими элементы могут сравниться с теми, что были открыты столетие назад или раньше? К несчастью, мне не удалось отыскать ярких описаний их впечатлений от своих научных успехов, подобных тем, что оставляли химики прежних времен. И, чтобы получить ответ на свой вопрос, мне пришлось задать его напрямую.

Мне также хотелось узнать, насколько долго еще можно продолжать периодическую таблицу. В настоящее время она висит у меня на стене в спальне. И у меня возникал вопрос, стоит ли мне оставлять в ней свободные места для заполнения элементами, которые будут открыты позднее? И сколько таких мест нужно зарезервировать? Одно или два? Или десяток? А может быть, сотни? Незадолго до смерти в 1999 г. Гленн Сиборг, открывший плутоний и целую цепочку радиоактивных элементов, которые следуют за плутонием, прочел лекцию, во время которой продемонстрировал периодическую таблицу, доходящую до не имеющего названия элемента под номером 168. Такая таблица в полтора раза больше той, которую мы знаем сейчас. Может, это просто фантазии, пустая стариковская мечта? Правда, обсуждая будущее таблицы, Сиборг старался быть предельно осторожным. «Хорошо, если нам удастся дополнить ее еще примерно полудюжиной элементов», – сказал он. Но в таком случае зачем же демонстрировать таблицу со 168-м элементом? Возможно, таким способом он хотел напомнить аудитории, что научные открытия обладают особенностью изменять правила самой науки. Когда были открыты первые «настоящие» химические элементы, их невозможно было включить в общепринятую тогда аристотелевскую систему элементов, состоявшую из четырех компонентов: земли, воздуха, огня и воды. Они полностью подорвали ту старую систему, и возникла необходимость в создании новой. Когда в 1789 г. Лавуазье составил список из 33 элементов, он также не мог предвидеть, сколько еще неизвестных элементов скрываются в минералах и рудах. В середине XIX столетия, когда новые элементы какое-то время не находили, у некоторых химиков возникло ощущение, что теперь им известны все элементы. Но с изобретением спектроскопа вновь началась череда открытий. Новые элементы стали определять по характерной для них окраске пламени. Дмитрий Менделеев, несмотря на то, что в своем проекте периодической таблицы оставлял свободные места для еще не открытых элементов, был потрясен, узнав о существовании инертных газов и первых радиоактивных элементов. Правда, они очень легко уложились в его таблицу, хотя он сам на первых порах сопротивлялся их включению. Но всегда ли таблица Менделеева будет так легко принимать новые элементы? Или когда-нибудь обнаружат элемент с такими невероятными характеристиками, что всю таблицу придется переделывать?

Кто может рассказать мне, что значит в наше время открыть новый элемент и сколько подобных открытий следует ожидать в будущем? Мне необходимо отыскать еще живых открывателей элементов и их последователей, все еще продолжающих этот поиск, так как построение периодической таблицы – процесс незаконченный. И тут я делаю одно весьма озадачивающее открытие: хотя я сам химик по образованию, мне неизвестно ни одного имени открывателей последних элементов в таблице. Я знаю имена крупных астрономов и генетиков из публикаций в прессе. А пионеры химической науки не известны никому. Дело тут не только в том, что количество открытий в последнее время резко снизилось. На протяжении большей части XIX столетия обнаруживали в среднем один-два элемента в год. В XX количество открытий сократилось до одного элемента в три года. Дело, скорее, в том, что элементы теперь открывают группами: по несколько элементов несколькими коллективами ученых. Поэтому вряд ли какой-то отдельный исследователь в наше время может претендовать на честь называться открывателем нового элемента.

Единственным, кто, пожалуй, может быть возведен ныне на подобный пьедестал – это коллега и последователь Сиборга, Альберт Гиорсо. Он вступил в команду Сиборга на военной базе в Иллинойсе, части Манхэттенского проекта, в 1944 г. и к 1971 г. был одним из участников открытия элементов от 95 до 105-го, включая лоуренсий, резерфордий и дубний. Когда очередь дошла до элемента с номером 106, Гиорсо обратился к своему наставнику с вопросом, как он отнесся бы к названию «сиборгий». Сиборг, который вряд ли сомневался, что когда-нибудь данная идея обязательно придет в голову кому-то из его учеников, заявил, что он

…невероятно тронут. Подобная честь гораздо выше любой премии и награды, так как она вечна. Она будет существовать столько, сколько будет существовать периодическая таблица. Во вселенной всего чуть больше сотни известных элементов, и лишь небольшая их горстка названа в честь ученых.

В свои 93 года Гиорсо сохраняет рабочий стол в Национальной Лаборатории имени Лоуренса в Беркли. И я написал ему письмо, в котором перечислил все свои вопросы. Увы, он не ответил.

После сиборгия лавры за открытие следующих шести элементов получил Институт исследования тяжелых ионов в Дармштадте в Германии. Руководителем научных экспериментов в Центре в 1980-1990-е гг., когда делались названные открытия, был Петер Армбрустер. На сей раз мне повезло больше. Однако в беседе со мной Армбрустер решительно отверг честь называться открывателем элементов: «Я лично их не открывал. Я был всего лишь одним из участников рабочей группы». Зато он удивил меня, сообщив, что у открытия до сих пор есть тот самый потрясающий момент откровения, когда исследователи понимают, что стали свидетелями появления чего-то нового. В 1981 г. он вместе с группой физиков-ядерщиков пытался создать элемент с номером 107. В те времена в лаборатории использовались не молчаливые экраны компьютеров, демонстрирующие результаты эксперимента, а шумные принтеры. Когда оборудование зарегистрировало распад короткоживущего атома, «мы услышали последовательность щелчков». И не были ли эти щелчки чем-то еще более поразительным, нежели свечение нового элемента в спектроскопе?

Синтез таких сверхтяжелых элементов, в принципе, вопрос простого прибавления. Самый тяжелый элемент в таблице Менделеева, реально присутствующий в природе, – уран. Сиборг и Гиорсо создали несколько следующих элементов в последовательности путем бомбардировки урановых мишеней более легкими частицами в надежде, что какие-то из них застрянут и таким образом возникнет новый, еще более тяжелый элемент. Так действительно были получены плутоний, америций и другие. Основная сложность, связанная с этой процедурой, заключалась в том, что мишени сами по себе становились все более нестабильными; росла вероятность того, что бомбардировка вызовет только «шрапнель» из мелких частиц высоких энергий и не породит тяжелых атомов. Открытие Армбрустера состояло в том, что если использовать в качестве «орудия» атомы некоторых элементов среднего веса, то можно вернуться к более устойчивым мишеням. Элемент с номером 107, борий, был получен путем бомбардировки атомов висмута атомами хрома. Элемент номер 112 – насильственным соединением атомов свинца и цинка. Так как новый элемент существует в лучшем случае всего несколько секунд и затем распадается, его наличие регистрируется не путем прямого наблюдения, а с помощью измерения энергии частиц его распада и определения состава оставшегося стабильного ядра. На основании этой информации возможно высчитать атомное число нового элемента, который реально существовал лишь короткое мгновение перед распадом. Подобные открытия, конечно же, не имеют ничего общего с классическим представлением о них с возгласами «Эврика!» и падением яблок на голову. Ощущение, которое испытывают в таких случаях исследователи, скорее сравнимы с тем, что чувствует археолог, восстанавливающий по нескольким черепкам древнюю амфору.

Хотя исследователи этих крайних пределов периодической таблицы в основном физики, они разделяют с химиками стремление как можно подробнее описать новые элементы и получить их соединения. И в упомянутом стремлении они руководствуются вовсе не какой-то сентиментальной ностальгией по прежним временам и желанием следовать по пятам открывателей первых элементов, а основополагающими научными принципами. Группе Армбрустера удалось создать такие соединения, как сульфат бория и тетроксид хассия, работая лишь с четырьмя атомами названных элементов. Тем не менее этого оказалось достаточно для того, чтобы подтвердить их химическое сходство с элементами, расположенными в периодической таблице непосредственно над ними, продемонстрировав таким образом, что принципы, в свое время открытые Д. И. Менделеевым, продолжают действовать и для новых экзотических элементов. Армбрустер поясняет.

Возникали предположения, что таблица Менделеева не выдержит новых тяжелых элементов. Принципы теории относительности, действующие в случае с внутренними электронами, движущимися со скоростью, близкой к скорости света, означают, что законы обычной квантовой механики здесь более не применимы. Однако мы обнаружили, что хассий ведет себя примерно как железо, а элемент с номером 112 – как ртуть.

Я задаю Армбрустеру вопрос о названиях. Называние элементов – дело химика, отвечает мне физик-ядерщик. Добавление протона к атомному ядру превращает его в другой химический элемент на одну единицу тяжелее. Добавление нейтрона просто делает из него более тяжелый изотоп того же самого элемента. Физики считают несправедливым, что новое название присваивается только в первом случае. Тем не менее Армбрустер принимал участие в присвоении названия многим элементам. По его словам, до 1992 г. первооткрыватель элемента пользовался преимущественным правом на выбор названия, затем все изменилось вследствие споров по поводу приоритета во времена «холодной войны». В настоящее время первооткрывателям разрешено лишь выдвигать предложения по поводу названий. Я замечаю слегка виноватую интонацию в голосе Армбрустера, когда он объясняет мне, почему его группа решила выбрать для 108-го элемента название хассий (в честь немецкой федеральной земли Гессен), а 110-й назвать дармштадтием. Официальным основанием для этого служит то, что таким образом они создали группу элементов с географическими названиями, в которую входят также европий и германий (Дармштадт – Гессен – Германия – Европа) и ответили на присвоение предшествующим элементам Сиборгом и Гиорсо названий америций, калифорний и берклий (по данному поводу в «Нью-Йоркере» появилась шутка, что теперь ученым осталось только открыть «университетий»). «Эта дурная традиция возникла в Беркли. Нам ничего не оставалось, как повторить ее в Европе», – поясняет Армбрустер. Вирус национализма крайне заразителен. Но в названиях, придуманных в Дармштадте, есть и более тонкий, патриотический подтекст – попытка продемонстрировать значимость Германии в ядерной физике. Любимое название Армбрустера из всех шести элементов, в присвоении наименований которым он принимал участие, – название элемента номер 109, мейтнерий, в честь австрийского физика-женщины и наполовину еврейки Лизе Мейтнер. Поначалу работавшая в Берлине, затем в Стокгольме и в Копенгагене, после эмиграции из нацистской Германии в 1938 г., Мейтнер стала одним из первооткрывателей явления ядерного распада – процесса, при котором атомное ядро расщепляется с выделением огромных объемов энергии. (В своей работе она также доказала, что элементы тяжелее урана не могут быть стабильными.) Мейтнер работала в атмосфере повсеместной дискриминации ученых-женщин и опасности нацистских преследований. «Я глубоко убежден, что она одна из важнейших фигур в истории ядерной физики ХХ века, – говорит Армбрустер. – И никакие жизненные тяготы не смогли ее сломить».

Так случилось, что я беседовал с Армбрустером через несколько дней после того, как он направил свое предложение о названии элемента с номером 112 в Международный союз чистой и прикладной химии (МСЧИПХ), организацию, занимающуюся утверждением химической номенклатуры. МСЧИПХ требует, чтобы у каждого нового элемента было легко произносимое название и запоминающийся химический символ. Выбор наименования для 112-го элемента сузился до 30 вариантов, нескольких немецких и нескольких русских. В нем отразился состав группы, проводившей исследования. Предыдущий открытый ими элемент с номером 111, был назван рентгением в честь немецкого ученого, открывшего рентгеновские лучи, Вильгельма Рентгена. Мне не удается выяснить, какое предложение выдвинул сам Армбрустер, он только намекнул, что к его нынешнему предложению патриотизм не имеет никакого отношения. «Я сделал все от меня зависящее, чтобы прервать последовательность элементов с названиями в честь немецких ученых и немецких городов», – признается Армбрустер[57].

Место открытия новых элементов теперь переместилось в Россию. В Объединенном Институте ядерных исследований в Дубне группу, синтезировавшую элементы с номерами 114 и 116, возглавляет Юрий Оганесян (элементы с нечетными номерами получить сложнее по причинам, связанным с особенностями стабильности ядра). Юрий знакомит меня с ощущениями исследователя в ходе подобного поиска.

Работа чрезвычайно сложна, так как вероятность формирования ядра нового элемента очень мала. Часто мы не получаем никакого результата вообще. На поиски могут уйти годы. Нетрудно понять психологическое состояние ученого, находящегося в подобной ситуации.

Я задаю вопрос о разнице между «открытием» и «созданием» элемента. На мой вопрос Юрий реагирует с энтузиазмом: «Я бы поставил вопрос в более резкой форме: зачем мы вообще открываем новые элементы?» Какой, скажем, смысл в синтезе дармштадтия, 19-го от урана элемента, а после него и 20-го? Зачем нужен этот бесконечный поиск? Ответ Юрия высвечивает самую суть научного подхода к миру. Значение открытий состоит не в получении какого-то трофея, а в расширении и углублении нашего понимания вселенной. Во времена расцвета деятельности группы Сиборга ученые исходили из теоретической модели атомного ядра, в соответствии с которой количество элементов конечно, за определенным порогом нестабильности новые элементы будет уже практически невозможно синтезировать. Однако исследования в теоретической физике в 1960-е годы показали, что вокруг некоторых достаточно больших атомных номеров могут возникать «островки стабильности». Этот новый подход стимулировал продолжение охоты за элементами с такими номерами, поиск которых до того был бы расценен как настоящее безумие. Очевидно, именно такое изменение в научных подходах и подтолкнуло Сиборга к рассуждениям относительно доведения периодической таблицы до элемента с номером 168. «Лишь в начале нового тысячелетия нам удалось изменить методы синтеза, создать элементы с атомными номерами от 112-го до 118-го и подтвердить практическую обоснованность того, что раньше рассматривалось лишь как теоретические гипотезы», – торжествующе заявляет Оганесян.

Но отличаются ли современные открытия от тех, что делались ранее? Оганесян отвечает отрицательно. Каждое открытие есть само по себе огромное достижение, а кроме того, оно дает исследователям ценную информацию относительно дальнейшего потенциала проекта, либо ограничивая возможное количество элементов, либо, напротив, открывая новые практически бесконечные перспективы продолжения исследований. Основное же значение таких открытий заключается в их вкладе в главнейшую миссию науки – увеличение объема человеческих знаний. «Синтез нового элемента – не самоцель. Усилия исследователей всегда были направлены на нечто более важное, чем просто заполнение очередной клеточки в периодической таблице. Мне хочется верить, что именно такой подход руководит всеми учеными».

Оганесян и его коллеги в настоящее время поставили перед собой чрезвычайно сложную задачу – синтез непокорного элемента с номером 117. Если окажется, что он обладает характеристиками галогена, то это будет еще одним подтверждением гениальности земляка Оганесяна – Д. И. Менделеева. Если же нет, тогда химикам придется очень многое переосмыслить заново. «Создается впечатление, что мы стоим на пороге самых сложных экспериментов за всю историю существования науки».

Примечания

1

Место встречи и заключения мирного договора между английским королем Генрихом VIII и французским королем Франциском I в 1520 г.

2

У. Шекспир. Венецианский купец. Акт 3, сцена 2, пер. Т. Щепкиной-Куперник.

3

Там же.

4

Ответ – индий.

5

Пер. Арк. Штейнберга.

6

Пер. И. Ю. Крачковского.

7

По природе железнодорожная (лат.).

8

Курортный пригород Лондона.

9

Крупнейшая городская агломерация севера Англии.

10

Заповедный лес в Глостершире.

11

Организация, оказывающая помощь начинающим бизнесменам.

12

Дж. Н. Г. Байрон. Дон Жуан. Песнь V. Стих 33. пер. Т. Г. Гнедич.

13

Там же. Стих 34.

14

Там же.

15

Дж. Мильтон. Потерянный Рай. Пер. Арк. Штенберга. – Прим. пер.

16

В английском подлиннике поэмы Мильтона «вечно пылающей». – Прим. пер.

17

Места выхода подземных газов.

18

Пер. С. Сухарева. В русском переводе опущено слово «фосфорное» сияние светильника. – Прим. пер.

19

Бочка объемом в 238 л.

20

Стихотворение У. Оуэна «Dulce et decorum est». Пер. Аркадия Шляпинтоха. – Прим. пер.

21

Почти наверняка я заблуждался. Я узнал от людей, печатавших эту книгу, что для отбеливания бумаги вряд ли мог быть использован хлор, но, даже если он и использовался, он не мог оставить никакого запаха на ее страницах. Как ни странно, однако легкий аромат полей сражений Первой мировой войны, все-таки ещё можно ощутить и в современных книгах. Как показали недавние исследования финских ученых, причиной довольно резкого запаха, исходящего от книг, только что вышедших из печати, может быть гексанал, побочный органический продукт бумажного производства, который, подобно фосгену, пахнет свежескошенной травой. – Прим. авт.

22

В буквальном переводе Джек Потрошитель.

23

Дефлогистированный воздух (фр.).

24

Воздух эмпиреев (фр.).

25

Жизненный воздух (фр.).

26

Антифлогистическая помада (фр.).

27

RadOx – Radiates oxygen.

28

Латинское название Польши.

29

«О вещах металлических» (лат.).

30

«De Re Metallica» была более или менее удачно переведена на английский лишь в 1912 г. Осуществили названный перевод горный инженер и будущий президент США Герберт Гувер и его жена Лу Генри, специалист в латыни. Стоит заметить, что в 2014 г. Монетный двор США выпустил долларовую монету с изображением Герберта Гувера. – Прим. авт.

31

Шерсть орадиум (фр.).

32

5 миллимикрограммов элемента радия на 1 грамм крема (фр.).

33

Атомные духи (фр.).

34

Калий и натрий соответственно. – Прим. пер.

35

«Формы искусства природы» (нем.).

36

Геродот. «История», кн. III, § 115, пер. Г. А. Стратановского.

37

Самая южная точка Корнуолла.

38

В ходе написания этой книги я узнал, что данный колокол уже никогда не зазвонит, так как его постиг печальный конец – он расплавился во время аварийного отключения электроэнергии. – Прим. авт.

39

Немецкое слово пишется так же, как и соответствующее английское.

40

Здесь и далее пер. Т. Щепкиной-Куперник.

41

Традиционный перевод названия оперы на русский язык – «Кавалер роз», хотя более точным был бы перевод «Кавалер розы». – Прим. пер.

42

Пер. М. Донского.

43

Пер. Т. Щепкиной-Куперник.

44

Альбион – от albus – белый (лат.).

45

Пер. М. Донского.

46

Навершия готических соборов.

47

Мраморщик (ит.).

48

Французская фирма по производству самолетов.

49

Естественная зеленая краска.

50

Овидий. Метаморфозы. Кн. II. Ст. 107–108. Пер. С. Шервинского.

51

Пер. Н. Холодковского. В русском переводе «кобольд» заменен на домового.

52

Природа ничего не делает напрасно (лат.).

53

Французский вариант слова.

54

Классическое место (лат.).

55

Дом английского поэта У. Вордсворта и его сестры.

56

Источник и происхождение (лат.).

57

В феврале 2010 г. МСЧИПХ утвердил название коперниций в честь астронома Николая Коперника, родившегося в 1473 г. в северной Польше, которая в те времена была частью Прусской Конфедерации. – Прим. авт.

Content

Хью Олдерси-Уильямс
Научные сказки периодической таблицы: Занимательная история химических элементов от мышьяка до цинка

Пролог

Часть I. Сила

Эльдорадо

Ослепительный цвет платины

Благородные металлы, неблагородно рекламируемые

Пятно цвета охры

Торговцы элементами

Среди карбонариев

Шарады плутония

Чемоданы Менделеева

Жидкое зеркало

Часть II. Огонь

Кругосветное плавание серы

Фосфор из мочи

«Как под зеленым морем»

«Гуманитарная чушь»

Медленный огонь

Богоматерь радия

Ночной свет Дистопии

Коктейли в «Белом коне»

Свет солнца

Часть III. Ремесло

К Касситеридам

Серая истина простого свинца

Наше идеальное отражение

Всемирная паутина

А-ля Цинк

Банализация

«Превращенные в чаек»

Гильдия аэрокосмических сварщиков

Марш элементов

Часть IV. Красота

Хроматическая революция

«Хромированная Америка»

Сапфир аббата Сюже

Порошок наследства

Радуга в крови

Дробя изумруды

Малиновый цвет неона

Глаза Иезавели

Часть V. Земля

Шведский камень

Союз Европия

Ауэрлихт

Гадолин и Самарский. Рядовые элементы

Грува Иттерби

Эпилог

Примечания