Надежда Николаевна Семенова

Нечаянный Роман

На дне каждого сердца есть свой осадок.

Козьма Прутков

© Семенова Н.Н., 2019

© «Центрполиграф», 2019

© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2019

Часть первая

Глава 1

Наталья всегда знала, что с ней что-то не так. Это знание жило в глазах отца, об этом молчала мама, и только старшая сестра Женька не придавала этому никакого значения. Чудесная, светлая, легкая Женька.

В то далекое лето отец привез семью к своей матери в деревню. Нате было пять, Женьке – восемь. Что бы ни случилось в жизни дальше, память упрямо возвращала Наталью в тот день, когда едкая, жгучая зависть впервые укусила ее за сердце.

…Даже свет боялся бабы Нюры и не лез в темный угол, где стояла гигантская, неприступная, как крепость, кровать. Седая, косматая бабкина голова утопала в груде подушек, приваленных к кованой кроватной спинке с железными, колючими пиками. На безразмерном холме бабкиной груди поднималось и опадало в такт тяжелому дыханию красное деревенское одеяло.

– Сынок. – Баба Нюра махнула опухшей рукой с твердыми синими ногтями.

Отец подошел к кровати и склонил голову. Зашевелились морщинистые, как старые грибы, бабкины губы, тихим, придушенным голосом она сказала ему что-то на ухо.

Отец кивнул и посмотрел на маму.

Мама встрепенулась и быстро-быстро замахала им рукой.

Женька крепко, слиплись пальцы, сжала Нате руку и шагнула вперед.

– Только Женя, – поморщился отец и показал на разлапистую, тяжелую скамеечку для ног у бабкиной кровати.

Женька медленно, как во сне, подошла к кровати, встала на скамеечку.

– Евгения, – торжественно, как дядя на параде, сказал отец, – открой рот.

Затрепетало оранжевое в мелкий цветочек Женькино платье, на один странный миг Нате показалось, что сестра превратилась в вытащенную на берег диковинную рыбу: круглые, сумасшедшие глаза, широко открытый рот. Единственное, что отличало Женьку от рыбы, – что она не колотилась телом об землю. На вытянутых по швам руках крепко лежали отцовские ладони.

На Женькино лицо надвинулась косматая тень, бабка внимательно, словно пересчитывая, оглядела Женьке зубы и медленно кивнула.

Отец подхватил Женьку за талию и с облегченным вздохом поставил на пол.

– Теперь ты. – Отец протянул к Нате сложенные в тиски руки.

– Я сама. – Ната спрятала руки за спину и как можно быстрее вскарабкалась на скамеечку.

– Рот, – скомандовал отец.

Ната широко, заболели щеки, разинула рот. Баба Нюра придвинула к Нате темное, нахмуренное лицо. Прошла секунда, другая. Баба Нюра повернула к маме огромную седую голову и сердито, по штуке, выплюнула слова:

– Чем ты ее кормишь? Зубы черным-черны! Мама вспыхнула, посмотрела на Нату и осеклась, в глазах заплескалось знакомое виноватое выражение.

Баба Нюра повернула голову к забывшей закрыть рот Нате.

– Никогда, – прошипела она задыхающимся шепотом, – никому не показывай зубы.

Из пещеры бабкиного рта дохнуло тяжелым, затхлым запахом.

Ната отшатнулась, ступила ногой в пустоту, но не упала.

Отец подхватил ее за предплечья и брезгливо поставил на пол.

Вокруг Наты словно образовался невидимый пустой круг. Потупилась мама, отвернулся отец, выпучилась в никуда недалекая, идеальная Женька. В приоткрытом рту сестры блеснули влажным перламутром зубы, которых никогда не было и не будет у Наты.

Глава 2

Сентябрь 1990

Басы вибрировали в барабанных перепонках, свет прожектора то и дело выхватывал из темноты изломанные в такт громкой музыке тела. Первая дискотека учебного года в Калининском политехе была в полном разгаре.

Первокурсница Наталья перестала танцевать, одернула новую юбку и погляделась в стеклянную дверь. Дома подол не казался таким коротким, и колени могли бы быть стройнее… и вообще.

– Оля! – сказал кто-то так близко, что встали дыбом волоски на шее.

Загорелый незнакомец улыбнулся яркими губами, в полутьме зала влажно блеснули зубы.

– Я не Оля, – выдохнула она, чувствуя смутное сожаление.

– О’ля – это «привет» по-испански, – объяснил незнакомец, на щеке заиграла очаровательная детская ямочка.

– Привет. – Ната почти улыбнулась в ответ. На обнаженный Натальин локоть легла горячая чужая рука.

– Ты красиво танцуешь. – Он вложил ее руку в свою и приобнял за талию.

Двигаясь в такт музыке, он повел ее в центр зала. Мысли в Натальиной голове расплавились, потекли смутной чередой. Русские так не танцуют, думала она. Его бедра двигались с небрежной грацией, он притягивал ее к себе, кружил, обхватив теплым кольцом рук, отпускал на длину вытянутой руки и притягивал обратно. Движения сами по себе были нетрудными, недаром она занималась в танцевальной студии, но необходимость двигаться в унисон поглощала все внимание, и она не замечала, как с каждым тактом расстояние между ними становилось все короче, а его руки – все смелее. Теперь он был совсем близко, лицом к лицу, в его огромных смоляных зрачках плавало, скользило ее отражение. Новое, незнакомое ей самой отражение, в котором она была взрослой и… таинственной.

Закончилась музыка, он поднес ее руку к своим губам и легонько поцеловал в запястье. Наталья вздрогнула. Никто и никогда так с ней не обращался. Воздух словно наэлектризовался, каждый тонкий волосок встал на теле дыбом, в грудной клетке забилось пойманной птицей сердце.

Объявили перерыв. Народ расступился, разошелся по стенам.

Он продолжал держать ее за руку, словно это было самым естественным в мире занятием. Неожиданная мысль обожгла Наталье затылок: что будет, если у нее вспотеет ладонь?

Он улыбнулся, чуть выдвинув мужественный подбородок.

Какой он, этот подбородок? Такой ли он упругий, каким кажется, подумала Наталья и удивилась, обнаружив свою руку на его лице.

– Как тебя зовут? – улыбнулся он, целуя кончики ее пальцев.

– Наталья, – еле слышно прошептала она.

– Красивая девушка, красивое имя.

Звук иностранной речи отозвался в ушах неведомой песней, покатились веселыми горошинами «р». Слова взбудоражили знакомое тревожное ощущение. Никто и никогда не называл ее красивой. Красивой была Женька. Даже школьная подружка Ася выглядела гораздо интереснее, чем она, тем более с ее прикидом и дорогим макияжем.

– У тебя красивая фигура.

Его губы защекотали мочку уха. По телу пронеслась сумасшедшая искра, закружилась голова. Заиграла медленная, слишком медленная музыка. Он держал ее в плотных объятиях, из которых хотелось выскользнуть, но не хватало сил. Или воли. Или всего вместе.

Как утопающий за соломинку, Наталья ухватилась за ускользающую нить разговора:

– Как тебя зовут? Из какой ты страны?

– Эдуардо. Моя родина – Куба.

Мягкое «б» превратило Кубу в «Куву». В детстве была такая песня…

– Куба – любовь моя, – пробормотала Ната.

Получилось неожиданно громко, повернулась танцующая рядом пара: нахмурился однокурсник, мигнула насмешливым веком старшекурсница.

Наталья обмерла, хотела всем все объяснить, но не успела, к губам прильнули горячие, мятные губы.

– Миллион, миллион, миллион алых роз, – запела Алла Пугачева.

Миллион разноцветных огоньков разорвал темноту.

Глава 3

7 ноября 1990

На кухне звенела посудой мама. Запах грибного супа причудливо вплетался в аромат пирожков с капустой. После пары месяцев студенческой жизни на черном хлебе с постным маслом и жареном луке у Жени автоматически побежали слюнки, в желудке жалобно екнул комок оливье.

– Первый раз за четыре года приехала на ноябрьские домой, – проворчал отец, – что-то случилось?

Он уже поел и лежал на диване с «Правдой».

– Так, – неопределенно сказала Женя, – соскучилась.

– Я умею читать между строк, – нахмурился отец, – в новостях появилась новая интонация, страну ждут гигантские перемены. Если я не ошибаюсь, у китайцев есть старинное проклятие «жить тебе в эпоху перемен».

– У Цоя есть такая песня «Мы ждем перемен», – сказала Женя.

– У кого? – Отец сдвинул очки на лоб. – Что это за фамилия? Он китаец?

– Он из Питера, – сказала Женя.

Еще совсем недавно Цой казался Жене олицетворением свободы и дальних горизонтов. Ветер свободы пах Ленинградом и Невским проспектом, это потом он стал отдавать горечью и кошками. Своих перемен она уже дождалась и примчалась домой, как недобитая ласточка на место зимовки. Парней в финэке на других специальностях было достаточно, только у них на бухгалтерском учете был дефицит. Угораздило же ее втрескаться в собственного любвеобильного старосту. Как выяснилось, их недолговечный дуэт вскоре превратился в трио, а потом и в квартет.

– Спасибо. – Женя выдвинулась из-за стола.

– На здоровье, – сказал папа, – скажи Наталье, пусть поможет маме убрать посуду.

Что-то в тоне отца вызвало неудержимое желание возразить, Женя открыла было рот, но сдержалась. Эта война принадлежала теперь Нате. В отличие от нее младшая сестра решила остаться в Калинине и поступила в местный институт.

Женя обошла стол и тихонечко прикрыла за собой дверь.

Ната сидела перед зеркалом и ожесточенно скребла щеточкой по засохшей туши.

– Папа сказал, чтобы ты помогла маме с посудой, – сказала Женя.

– Вечером, после дискотеки, – буркнула Ната.

– Папе не понравится.

– Тоже мне новость.

Женя села на кровать. Ничего дома не менялось, Натка собачилась с отцом, на кроватях лежали знакомые с детства одеяла.

– Помнишь, как мы помогали маме подбирать по цвету лоскутки? – спросила она.

Ната мельком взглянула на сестру и неопределенно пожала плечами.

– Разве ты не скучаешь по детству? – удивилась Женя.

– С чего вдруг?

– В детстве все было… хорошо и просто.

– У тебя, может, и было. – Ната осторожно, чтобы не размазать, сняла с ресницы комок туши.

Женя погладила пальцем квадратик ткани, на котором навечно застыл в улыбке мишка с надломанным ухом:

– Моя пижама, она потом тебе досталась. Ты почему-то носила только верх, надевала поверх платья и ходила, даже днем.

– Ты помнишь? – Ната медленно повернулась к Женьке. – Пижама была с воротником и двумя карманами, мне казалось, она похожа на пиджак… Как у отца.

– А это кухонные полотенца, – Женька ткнула в середину, – солнышки и подсолнухи, мама переживала, что одеяло получится «вафельным».

– Нормально получилось. Пупырчатый такой… центр, – задумчиво сказала Наталья. – Жень, хочешь пойти со мной на дискотеку?

– Ты же вроде с Асей собиралась идти?

– Она не может, – на Натино лицо набежало легкое облачко, – обязанности «наследницы строительной империи», «важные гости».

– Вы поссорились, что ли?

– С чего ты взяла?

– Наследница… империи, – передразнила Женька.

– Дело не в ней…

У Наты стало детское, обиженное лицо.

– Болит что-то? – спросила Женя.

Неожиданно распахнулась дверь, в проем просунулась голова отца.

– Вы тут?

– Пап, прекрати задавать риторические вопросы, – вспыхнула Наталья, – и я просила стучать.

– Мама уже всю посуду сама перемыла, – проворчал отец. – Что у вас душно-то так? Откройте форточку. И что у тебя за ужас на лице?

В Натальиных глазах заскакали сердитые искорки, Женя успокаивающе похлопала ее по руке.

– Это не ужас, а макияж, – сказала Женя, – мы на дискотеку собираемся.

Отец перекачнулся с носков на пятки и выставил вперед палец.

– Только что передали, – желчно сказал он, – слесарь Ижорского завода из твоего любимого города Ленинграда выстрелил на параде в Москве. Неслыханно!

– Никогда не была на Ижорском заводе, – сказала Женя.

– Евгения, – сказал отец, – мне не нравится твой тон. Интеллигентный ленинградец так разговаривать не должен. На дискотеку они собрались, на улицах из ружья стреляют!

– Мы в Калинине, – сказала Женя, – в городе самого миролюбивого человека и народного старосты. Все нехорошее случается либо в Ленинграде, либо в Москве.

– Согласен, – сказал отец, – куда смотрит администрация Ижорского завода? Я бы со стыда умер, если бы в воздух стрелял представитель нашего треста.

– Не сомневаюсь, – сказала Женя, оттесняя отца к выходу.

– Ловко ты с ним, – вздохнула Ната, когда за отцом закрылась дверь, – попробовала бы я так с ним разговаривать…

– Научишься, какие твои годы! – засмеялась Женя. – Как у вас на дискотеках с кавалерами? Надо у мамы платье одолжить…

Из зала в честь праздника вынесли стулья, на импровизированной сцене установили аппаратуру. Нарядная Наталья стояла за Женькиной спиной и чувствовала себя уродливой сестрой Золушки. Женька перетянула старое синее мамино платье ацетатным шарфиком, чтобы «замаскировать набитый живот», но умудрилась сделать это так, что он спадал красивым, как у принцессы, шлейфом, в полутьме теплыми огоньками мерцали глаза.

– Куда двинемся? – спросила Женька. – Где твой ухажер?

Наталья окинула зал взглядом. Зал кишел людьми, но Эдуардо нигде не было видно. Было бы неплохо, подумала она, если бы в жизни было как в кино: подумал про человека, и прожектор выхватил его из темноты.

– Никакой он мне не ухажер, – с болью сказала Наталья, – я просто первая с ним познакомилась…

– Сто лет не была на дискотеке. – Женька подняла руки, чтобы занимать как можно меньше места, и начала протискиваться вперед, туда, где бульон тел становился гуще и интенсивнее.

Парней в толпе было заметно меньше, чем девчонок. Группа девиц в теле дружно плясала вариант барыни, подбадривая себя визгами и подергиванием юбок. Обилие плоти странно напомнило базарный прилавок с парным мясом. Чей-то локоть ткнул Наталью в живот, она задохнулась, отступила, ударилась об массивную спину сзади.

Задыхающийся голос певца замурлыкал на иностранном что-то медленное, усиливая чувство клаустрофобии. Девицы с мясного прилавка вздохнули и расступились. Наталья бросилась в просвет между телами и обнаружила себя в полуметре от танцующей пары.

Она узнала его по затылку и линии плеч. Его бедра не казались больше ленивыми, а были поджаты в охотничьей стойке. Его голова, все его тело было устремлено вперед, на плечах лежали тонкие… Женькины руки. Сестра смотрела на Эдуардо удивленным взглядом, за полураскрытыми губами влажно блестела перламутровая полоска зубов.

– Знакомься, моя сестра, – пробормотала Наталья заранее подготовленную фразу, которую никто, кроме нее, не услышал.

Поменялась музыка, вместо полусдохшего иностранного шептуна в динамики ворвался «Ласковый май». Толпа с энтузиазмом выдохнула в одно общее горло. Шум, свист и пляс слился в общий восторженный гул. «Белые розы, белые розы», – запричитал фальцет, и толпа начала подпевать. Дробный мотивчик словно нажал невидимые пружины, Натальины руки сами собой сложились в хлопающие крылышки, ноги принялись выписывать на полу затейливые кренделя. В теплых сапогах захлюпало от пота.

Эдуардо и Женька не расцепили объятия, так и остались стоять, только заходили, не попадая в такт, острые Женькины локти, словно у привязанной к ниткам марионетки.

Время сцепилось в бесконечный локомотив, под метроном бухающего в ушах Натальиного сердца одна композиция следовала за другой.

Снова ускорился темп, скучавшие у стенок встряхнулись и заполнили свободное пространство. В центре зала, всем на рассмотрение, Эдуардо и Женя продолжали танцевать свой собственный, никому не слышный, кроме них, медленный танец, на его плече флагом капитуляции повис Женин шарфик.

Народу в зале осталось совсем немного. Девушки из мясного танцевали друг с другом. Наталья сидела в темном углу и пустым взглядом смотрела на пустое место в центре зала. Она знала, знала, что именно так все и случится, Эдуардо не мог, не мог не обратить на Женьку внимания. Именно поэтому она и позвала сестру на дискотеку. Только вот почему ей так больно? Почему кажется, что в груди кровоточит, рвется на части глупое слабое сердце.

– Быстрей, последний трамвай! – Женя заскочила в дверь и замахала рукой.

Проклиная свои ватные ноги, Наталья сделала рывок и вскочила на подножку.

Клацнула, защемляя край Натальиного пальто, дверь.

Танцующей походкой Женя прошла вдоль пустого вагона и села в последний ряд у заднего стекла. Наталья выдрала пальто из двери и поплелась следом.

На Женькином лице заблуждало странное, неуловимо знакомое выражение. Наталья бухнулась на сиденье с краю и уцепилась за холодный металлический поручень.

– Я и забыла, какие короткие в Калинине трамваи, – сказала Женя, – так гораздо уютнее.

– Калинин гораздо меньше Питера, – сказала Наталья, удивляясь тому, как механически прозвучал собственный голос.

– И люди в провинции гораздо более приветливые, – сказала Женя.

– Меня чуть дверями не прищемило, – пробормотала Наталья.

– Наверное, водитель торопится домой, – сказала Женя и грациозно, как кошка, потянулась всем телом, – к жене и деткам.

– Водитель, к твоему сведению, женщина, – вспыхнула Наталья, припоминая, откуда ей знакомо выражение Женькиной… морды.

Именно такое было у соседской кошки Маруськи, которой мама носила рыбьи кости. После папы кошке доставалось мало, он сам обгладывал их дочиста. Говорил, что настоящий рыбак даст фору любой животине, даже если вся рыба в доме из гастронома. Мама тоже любила рыбу, но над костями не усердствовала, Маруська тоже должна была чем-то питаться, Маруськина хозяйка, тетя Валя, жила на пенсию.

– Натка, ну, не дуйся, – промурлыкала Женя, – твой Эдик правда… душка.

– Это не мой Эдик, – сказала Наталья, глядя прямо в узкий, кошачий Женькин зрачок, – Эдуардо встречается с Асей. Уже месяц.

– Месяц? – закашлялась, словно поперхнулась рыбьей косточкой, Женька.

– Аська хочет пригласить его на Новый год домой. «Папе показать», – мстительно сказала Наталья.

Женька молчала, острыми зубками кромсая нижнюю губу.

Отчаянно дребезжа и лишь слегка притормаживая на горящих желтым светофорах, трамвай прорубал железным телом темноту ночных улиц.

Женя откашлялась.

– Ты не говорила, что у него роман с твоей подругой. Я думала, он просто… бабник.

– Та еще подруга, – горько усмехнулась Наталья, – я первая с ним познакомилась, только кого это волнует? Ты вон тоже… все лицо ему… обслюнявила.

Женькино лицо превратилось в белую маску с неровно вырезанными прорезями для глаз. Один глаз выше другого и оба несчастные.

– Он… теплый, – медленно сказала она, обхватывая себя за плечи, словно ей стало вдруг смертельно холодно.

Глава 4

Тяжелые бордовые шторы, кровавые обои с золотым тиснением, душный, спертый воздух, ни дать ни взять публичный дом из «Ямы» Куприна.

В город приезжал на гастроли московский театр с постановкой, где он выглядел именно так. Наталья достала из кармана платок и промокнула лоб.

– Мужик не кобель, на кости не бросается. – Ася припудрила декольте и засмеялась.

Желтая мелированная гривка затряслась в такт хохота, луч света заскакал на гранях крупных золотых серег.

– Как тебе? – Ася приложила к бирюзовой ткани платья гроздь розовых бус, неудовлетворенно покачала головой и поменяла на громоздкое красное колье.

– Не слишком откровенно? – смущенно пробормотала Наталья, отводя глаза.

– Что я тебе, тургеневская девушка?

Ася отбросила колье на туалетный столик, плюнула на ладони, наклонилась и разгладила тугую колготину на смачной икре.

Наталья покачала головой. Победная Ася внушала противоречивые чувства: отвращение и острую, до боли в кишках, зависть. В мечтах все, о чем рассказывала бесстыжая Аська, происходило с ней. Наталья представляла, как она подходит к Эдуардо, смело, как это делает Ася, берет его за руку и видит, как вспыхивают в ответ его глаза, и она снова чувствует на себе его мятные, горячие губы.

– Смелая ты, – сказала Наталья, – я так не умею.

– Ничё, научисся, – пообещала Ася, – будь ласка, принеси мою сумку. Я, кажись, в прихожке ее бросила.

Наталья обошла гигантский плюшевый диван на тонких вычурных ножках и зацепилась за раздвижной столик на колесиках. Раздраженно задребезжали хрустальные бокалы, на пол посыпалась шелуха от семечек.

– Эй, – укусила себя за веко щипчиками для бровей Ася.

– Извини, – пробормотала Наталья.

– Щетка в прихожей, – сказала Ася, выцеливая неподатливый корень, – надо новую щипалку. Эта ни черта не хватает.

Наталья закрыла за собой дверь и прижалась к ней спиной. Как он может с ней спать? Неужели мужикам все равно? Каждый раз, когда Эдуардо кладет руку на вертлявый Аськин круп, хочется умереть. И Женька оказалась такой же, как Аська.

Стуча о паркет деревянными ногами, Наталья прошла по кишке коридора в просторную прихожую, заставленную мебелью цвета кости несчастных, замученных до смерти слонов. Огромная Аськина сумка валялась у двери, половина содержимого наружу, внимание привлекли глянцевые квадратики поляроидных фотографий. Эдуардо целует Асю. Ася целует Эдуардо. Кто это снимал? Обнаженная спина Эдуардо на фоне претенциозных – золото на бордо – обоев. Он смотрит в камеру вполоборота, на щеке равнодушная, знакомая до боли ямочка.

– Натаха, чё застряла-то?

Звук Асиного голоса бритвой полоснул по ушам. Полы в доме Пилипчуков, покрытые толстым болгарским ковролином, замечательно заглушали шаги. Ася стояла в дверном проеме, скрестив ноги в сапогах-ботфортах, на дверной раме хищно поблескивали свежевыкрашенные кровавые ногти.

– Шпионишь, – прошипела Ася, – по сумкам шаришься?

Наталья икнула и спрятала руку с фотографиями за спину.

– Я все видела!

Ася занесла над головой руку и бросилась вперед.

Наталья отступила и прикрыла голову рукой с зажатыми в ней фотографиями.

– Дай сюда, – приказала Ася, притормаживая на каблуках.

Наталья протянула дрожащую руку с фотографиями.

Ася подняла сумку, бросила в них фотографии и повернулась к Наталье. Вздернулась короткая верхняя губа, обнажились крупные, лошадиные зубы. Ася окинула растерянную Наталью взглядом, закинула голову назад и… заржала, на шее забилась толстая синяя жила.

– Ну у тебя и рожа была! – хохотала она. – Ты чё думала, я не вижу, как ты Эдика глазами жрешь? Знала, что не стерпишь, нарочно сумку открытой оставила.

Аськин смех вывернул душу, пощечинами забарабанил по лицу. Наталья сжалась в комок, закрыла лицо ладонями.

– Дура, да не реви ты, – в Аськином голосе появилась вдруг жалостливая, бабья нотка, – я тебе добра хочу. Забудь Эдьку, не твоего он полета. Мой он теперь. Ясно? Мой.

На Натальином лице высохли слезы пережитого унижения, вскрылась, запульсировала зияющая, кровоточащая раны на пустом, оглохшем сердце.

– Твой? – тихо спросила она. – Ты уверена? Спроси его, с кем он был на Седьмое ноября.

В голос прорвалась предательская дребезжащая нотка.

Аська всхрипнула, заволокло пеленой глаза. Она знает, поняла Наталья.

Ася посмотрела на Наталью невидящими глазами и указала на дверь.

Наталья сняла с вешалки пальто, проверила, на месте ли шапка, и стала надевать сапоги.

Поблекшая вмиг Ася стояла, прислонившись спиной к стене, даже подплечники не помогали придать ее плечам прежнее горделивое выражение.

Глава 5

24 января 1991

1991 год начался со смутных событий в Прибалтике и на Кавказе. Страну лихорадило, прорастали драконьи зубы, засеянные гораздо раньше. В общаге отшумел Новый год, соседка, длиннолицая калмычка, ушла праздновать к землякам. Соседи из трешки тоже куда-то смотались. Весь блок был в Женином распоряжении. Она разогрела в кастрюльке суп, зажгла две свечи и достала из морозилки брикет мороженого, сняла верхнюю и нижнюю вафли, растопила на плитке маленькую шоколадку и залила пломбир.

Каждое утро начиналось с паники, в желудке поднималась тяжелая, едкая волна. Тошнило от всего. От кофе, запаха снега, бензина, дождя. Рвало горькой, желтой жижей от собственного отражения в зеркале.

Женя похудела, свитер висел мешком, как на плечиках. Брюки и юбки болтались на талии. Стали беспокоить зубы, выпрыгнула пломба, на резце явно появился кариес. И настроение стало неуправляемым. Она впадала в уныние по пустякам и по-идиотски радовалась ерунде. И постоянно не хватало воздуха.

Решение пришло само по себе, осветив закоулки души теплым, ровным светом. Она как-нибудь объяснится с родителями. Может, даже найдет подходящие слова для отца. Самое главное, что Ната простила ее за ту единственную, сумасшедшую ночь. Как нежно она его называет – «Лало». Непонятно только, зачем она общается с Асей? И правда ли, что Эдуардо устает от Асиных бесконечных притязаний и попыток «подкупить»?

Смешанный со снегом ветер ударил Женю в лицо колючим кулаком. В ребро уперлась острым углом неправильно уложенная в брезентовый походный рюкзак книжка. Женя перешла Невский и побрела к Московскому вокзалу.

«Стрела» стояла уже на перроне, Женя показала билет хмурому проводнику и поднялась по ступеням в вагон. На ее месте у самой двери сидел голенастый, взъерошенный парень в пиджаке и коротких черных брюках. Он помог Жене закинуть рюкзак на багажную полку и пересел на противоположную нижнюю полку.

– В Москву или чего? – чуточку заикаясь, спросил он.

– До Калинина.

– Жаль, – улыбнулся парень, – мы разве не знакомы?

– Хороший ход, – Женя невольно улыбнулась в ответ, – нет, мы не знакомы.

– М-меня, кстати, Леша зовут, – сообщил он.

Кого-то он явно напоминал, этот нелепый парень в коротких штанах. Женя внимательнее взглянула в лицо попутчика. На широком лице сияли теплые глаза чайного оттенка.

– Женя, – сказала она.

– Очень приятно, ага. – Он склонил голову набок и улыбнулся, ни дать ни взять добродушный, покладистый пес.

Поезд уютно стучал колесами, вагоны тихонько покачивались в такт. Они сидели друг напротив друга и болтали. Леша рассказывал про студенческую жизнь в Горном институте, рисовал пальцем на стекле геологические карты и азартно сверкал глазами и зубами. Женя пила третью чашку чая и слушала, подобрав коленки к подбородку. Казалось, что все заботы и печали остались за бортом. «Стрела» мчалась вперед, и Жене было немножечко грустно осознавать, что где-то существует другая, непохожая на ее собственную, простая и интересная жизнь.

Пришла проводница, вернула билет и сказала, что скоро будет Калинин.

Леша снял с полки рюкзак и помог его надеть. Минуту Женя чувствовала на плечах его большие теплые руки. Он смущенно кашлянул, достал из внутреннего кармана пиджака записную книжку и ручку.

– М-можно мне твой телефон? – сказал он, снова заикаясь.

– Калининский? – удивилась Женя. – В Питере у меня телефона нет.

– Любой.

Женя взяла из его рук блокнот и боком присела за столик. Леша покраснел, на фоне неяркого света плацкарта запламенели уши. Он кашлянул и протянул руку за Женину спину, где висело его пальто. Женя немного отодвинулась, чтобы он смог его достать. Рюкзак внезапно потерял вес и перестал давить на плечи. Леша застыл в позе поломанного крана: одна рука на поясе, другая – на ручке Жениного рюкзака.

– Очень галантно, – улыбнулась Женя, торопливо дописывая адрес и телефон.

– Зато как неудобно, – отозвался Леша, сгибая шею, чтобы видеть ее лицо.

За окном замелькал перрон, поезд начал тормозить.

Леша перестал поддерживать рюкзак и отодвинулся.

– Было приятно познакомиться, ага, – сказал он и печально вздохнул, как собака, которой отказали в прогулке. – Я могу вынести рюкзак или чего.

– Я сама, – сказала Женя, – счастливого пути!

Она повернулась и пошла к выходу. Ей хотелось сказать что-то хорошее славному, нескладному попутчику, которого она никогда больше не увидит, но ничего не приходило в голову. Женя спрыгнула на перрон и пошла к вокзалу. Если бы она повернулась, то увидела бы Лешу в дверях вагона.

Поезд тронулся, остановка в Калинине была короткой. Леша вернулся на место, пролистал записную книжку и нашел написанную красивым, округлым почерком запись.

– Женя Нечаева, – вслух сказал он, – п-подходящая фамилия.

Со второй полки свесилась заспанная мужская физиономия:

– Третий час, хватит уже трындеть.

– Купе надо брать с такими привычками, – отозвался женский голос с полки напротив.

Глава 6

7 февраля 1991

С методичностью комбайна отец дожевал мясо, собрал с тарелки остатки подливы хлебной коркой. Мама вскочила, готовая метнуться за добавкой. Отец жестом посадил ее на место.

– Все было очень вкусно, – сказал он, вытирая губы салфеткой.

На ткани расплылось жирное пятно.

– С днем рождения, – сказала мама.

– С днем рождения, – подхватила Наталья, вздохнула и подложила себе оливье.

– Поздравляю, – сказала Женя.

– Хороший салат получился, – сказала Наталья.

– Женя помогала, – тревожно улыбнулась мама.

Женя слабо улыбнулась в ответ. Все шло не так, как задумывалось. Сначала не хотела портить встречу и отложила на завтра. На следующий день никак не могла выбрать подходящий момент. Потом случилось что-то еще. Решимость таяла с каждым днем. Вчера в ванной поймала в зеркале мамин взгляд, мама тут же отвела глаза, но на секунду показалось, что она вот-вот заплачет. Наталья тоже вела себя необычно. Исчезала с утра, после того как родители уходили на работу, и возвращалась незадолго до их прихода, будто избегала.

– Каникулы на исходе, а мы так и не слышали, что думают ленинградцы про последние события в стране, – сказал отец, протягивая маме пустую кружку. – Одну ложку сахара. Похоже, моя изжога от сладкого.

Мама налила чай, насыпала ложку сахара и, убедившись, что отец не смотрит, добавила еще половину, затем укоризненно показала Жене глазами на тарелку, на которой остывала нетронутая еда.

– Молодежь теперь считает ниже своего достоинства читать газеты, – сказал папа, обращаясь к маме.

– Ой, ну мало ли что пишут в газетах, – сказала Наталья, – можно подумать, каждое слово в «Правде» – чистая и единственная правда.

– Кстати, – подхватила мама, – пишут, что Куйбышеву вернули старое название.

– Это какое? – спросила Наталья.

– Ах, Самара-городок, беспокойная я… – чистым, сильным голосом пропела мама.

Отец вздрогнул и пролил на скатерть чай. Мама с Натальей вскочили, наперегонки потянулись за тряпкой. Наталья промокнула пятно, мама достала из навесного шкафа пачку соды и щедро насыпала сверху. Женя осталась сидеть, наблюдая за тем, как затейливо задрожал на ручке вилки отраженный свет.

– Могла бы и помочь, – сказал ей отец.

– Что? – вздрогнула Женя, выпрямляясь на стуле.

– Ты даже не слышишь, когда к тебе обращаются, – сказал отец.

– Задумалась, – сказала Женя.

– О чем, мне интересно, ты так сильно думаешь? – Отец обвел кухню жестом хлебосольного хозяина и доброго царя. – Поделись с родными.

Наталья подозрительно прищурила глаз, вопросительно насторожилось дуло зрачка. Обнесло синим бледные мамины губы, рванулась к груди рука.

Женя откашлялась.

Побелели на прижатой к груди маминой руке пальцы, она умоляюще замотала головой. На Натальином лице надулись и опали сердитые ноздри. Папа отхлебнул чай, почмокал губами и потянулся к тарелке с овсяным печеньем. Мама оторвала руку от сердца, потянулась через стол и подвинула ему тарелку. Папа собрал губы в куриную попку и стал взглядом выбирать печенье. Не ты, и не ты, может быть, ты, или ты, просигналили брови.

Женя решила выдохнуть все разом, чтобы сразу отрезать путь к отступлению. Она и так слишком долго откладывала. Каникулы проскочили как один длинный, кошмарный сон. Жаль, что пробуждение пришлось на отцовский день рождения. Хорош подарочек, нечего сказать.

– Я беременна, – сказала она.

Отец побагровел и открыл рот. Он силился что-то сказать, но не мог. Бледная мама застыла как изваяние, зажав рот тыльной стороной ладони. На мамином переднике, на грудном кармашке в виде яблока, отчетливо виднелся белый след, словно невидимая белая рука ухватила маму за сердце.

Тишина была такой пронзительной, что стало слышно, как лопаются пузырьки слюны в уголках разверстого рта отца.

Или, может быть, это лопались сосуды в его больном сердце.

От Натальиного визга заложило в ушах. – Нет, – прокричала она, – не-е-е-ет!

С безумным лицом, потрясая сложенными в кулаки руками, сестра стала обходить стол. Вдруг почудилось, что, если Наталья споткнется, она не просто упадет, а разлетится вдребезги.

Женя встала из-за стола.

Наталья подошла к Жене, размахнулась и ударила ее по лицу, в последнюю секунду разжав кулак. Удар прозвучал звонко, будто мама шлепнула ладонью по пельменному тесту.

– Аборт, – выдохнула Наталья, – ты можешь сделать аборт.

– Ната, – жалобно сказала мама.

Женя потрогала щеку, не чувствуя никакой боли. Вместо нее внутри проснулся крошечный упрямый огонек, осветив ровным, ясным светом решимость, которой еще мгновение назад не было в помине.

– Я буду рожать, – сказала Женя.

Наталья дернулась и отступила, держа на отлете руку, нанесшую удар.

Охнула и мягко осела на стул мама.

Оскал на лице отца стал походить на звериный.

– Дрянь, – сказал он, – гулящая девка. В деревне таким ворота дегтем мазали.

Мама сложила ладонь в умоляющем жесте.

Отец вскочил из-за стола и стал ходить взад-вперед, под сердитыми шагами жалобно заскрипел пол.

Наталья перестала мотать головой и ухватила себя за левый глаз. Под скрюченными в когти пальцами задергался, замигал плачущий глаз.

– Твое воспитание, – отец навис над бессильно откинувшейся на стул мамой, – долиберальничалась. Слава богу, гостей не позвали. Позор был бы на весь трест!

Отец рванулся к столу, схватил с него Женин подарок и швырнул в Женю. Скрученный в трубочку галстук размотался в воздухе пестрой лентой – желтые крапинки на сером фоне, – ударился об Женину руку и бессильной тряпочкой упал в ноги.

– Спасибо тебе, дочь, за чудесный подарок на день рождения, премного благодарен! Спасибо, что показала, какую дочь мы с матерью вырастили!

Огонек в Жениной душе сгорел дотла. Пепел забил легкие, защипал глаза.

Оглушительно зазвонил телефон.

Звонил кто-то настырный. Или пьяный. После восьмого звонка Наталья отлепилась от стены.

– Я отвечу! – рявкнул отец и, вбивая ноги в пол, прошагал в прихожую.

Звонок захлебнулся, жалобно тренькнула сорванная с гнезда трубка.

– Алло, – буркнул отец, – кто ее спрашивает?

Что-то ответил далекий неразличимый голос на том конце провода.

Отец до хруста сжал трубку.

– Женя здесь больше не живет, – чеканя каждое слово, сказал он.

Глава 7

Если бы не учеба, Женя сошла бы с ума. Сердце усохло в груди и почти перестало болеть. Осталось два платья, которые еще можно было носить. Одно, подаренное соседкой, трикотажное с белым воротничком, залоснилось на локтях. Женя чистила его уксусом, проглаживала через мокрую марлю – ничего не помогало. От второго, синтетического, постоянно чесалась кожа, особенно на животе.

В мае Женя позвонила домой, чтобы поздравить маму с днем рождения. На звонок ответил отец, услышал голос и положил трубку. Женя выслушала гудки, бросила дань в щель телефона-автомата и набрала номер опять. Монета с грохотом провалилась в ненасытную телефонную утробу. Заныло под ложечкой. Скудный завтрак – половина яйца под майонезом на корке хлеба – пополз по пищеводу на выход.

На этот раз ответила мама. Выслушала слова поздравления и вздохнула. В трубке завыл неизвестно откуда взявшийся ветер. Казалось, их разделяла бездонная пропасть в сотни километров.

– Как ты? – спросила мама, перекрикивая шум.

В завывания ветра прокрался далекий голос отца. Мама что-то говорила ему в ответ. Ветер в трубке сменился электрическим потрескиванием, сквозь которое прорывался чужой разговор.

– Тридцать два, конечно, тридцать два, – сказал меланхоличный мужской голос.

– Нет, ну, ужас, что ты такое говоришь, – горячо возразил женский, – двадцать пять – красная цена.

Женя постучала пальцем по трубке, подавляя желание заорать: «Девушка!»

С железным клацаньем телефон сожрал очередную монету.

Чужой разговор оборвался так же неожиданно, как и возник. В трубке забурчали знакомые голоса: мама терпеливо поддакивала неразборчивому голосу отца.

– Алло, – сказала Женя.

– Что ты сказала? – отозвалась мама прямо в ухо, словно переместилась в соседнюю комнату.

– Ничего, – сказала Женя.

– Как ты себя чувствуешь?

– Нормально, – ответила Женя, – все хорошо.

Мама снова вздохнула и начала говорить, так осторожно подбирая слова, будто они были минами, а мама – сапером. Сапер из мамы получался никудышный. Каждое слово цепляло обнаженные нервы. Впервые за долгое время Женя почувствовала себя живой. Живой и жутко злой.

– Лучше всего, если ты останешься в Ленингра… я имею в виду – в Петербурге, на все лето, – мямлила мама, – ну, знаешь… до самого дня. Я приеду к тебе в отпуск, в августе. Никто ничего не заподозрит. Жить можно у тети Сони, я договорилась. Она берет совсем немного, я еще картошечки привезу. Мешок тебе, мешок – ей.

С жалким звуком провалилась в автомат последняя монета.

– Я и после окончания не собиралась приезжать, – сказала Женя, – привет тете Соне.

Женя с грохотом повесила трубку. От мембраны отскочил крошечный осколок пластмассы и ужалил в ладонь. Узкая кабина междугороднего телефона показалась на миг тесной, как экономно рассчитанный гроб. Женя выдохнула, застегнулась на две верхние пуговицы, дальше не позволял живот, и рывком распахнула дверь.

Чтобы остаться в комнате на лето, Женя пошла записываться в строительный отряд по ремонту общежития.

Заведующая общежитием Лидия скривила намазанные перламутровой помадой губы:

– Надо будет полы отскребать и окна мыть, ты сможешь… с таким-то пузом? Не в июле срок?

– В начале августа, – сказала Женя.

– Домой почему не едешь?

Женя опустила голову.

Лидия ожесточенно размяла сигарету в пепельнице.

– Я тебя на окна поставлю. Нам щетки новые привезли с длинными ручками. С ними даже нагибаться не надо.

– Спасибо, – сказала Женя.

В горле завозился колючий клубок.

Лидия сунула в рот незажженную сигарету.

– На академ уже подалась?

Пол закачался под ногами. Академический отпуск означал лишение права на проживание в общежитии. Конечно, была еще тетя Соня и картошка, но этого варианта хотелось избежать всей душой.

Женя покачала головой.

Лидия вытащила изо рта замусоленную сигарету.

– Будешь писать заявление, напиши: «На срок академического отпуска с такого-то по такое-то нуждаюсь в общежитии», – я подпишу.

Колючий комок в горле растаял без следа.

– Ну что вылупилась, иди уже, – сказала Лидия, вытряхивая из пачки новую сигарету, – курить охота, аж руки трясутся.

– Спасибо, – пробормотала Женя, – спасибо.

– Да ладно, – Лидия поднесла зажигалку к сигарете, – плавали, знаем.

Глава 8

– Ты на бочок, на бочок сядь, – сказала Жене пожилая медсестра и повернулась к товарке: – Первогодка. На тряпки порвалась, хорошо, руки у Афанасьевны золотые. Заштопала по высшему разряду.

Медсестра говорила про Женину ситуацию с профессиональной индифферентностью. Так сапожник сетует на состояние набоек на сапогах, с той небольшой разницей, что в данном случае «сапогами» был живой человек.

Медсестра оказалась права, сидеть на боку было гораздо удобнее, боль становилась вполне терпимой. Женя сосредоточилась на лице сына. Пунцовый цветок рта с очерченными губами, роскошные темные ресницы отбрасывают длинную тень на крошечную щеку.

– Сиську, сиську ему дай, – приказала пожилая медсестра, показывая, как правильно давать сосок.

– Ты чего худая-то такая, – сказала Жене вторая, улыбчивая медсестра, – скажи, пусть бульону с курой передадут, печенки еще можно. Тушеной, не жареной.

– Не ходит к ней никто, – оборвала ее пожилая, – родители в другом городе, а папаша…

Она высунула кончик языка и выдохнула. Получился короткий, энергично неприличный звук.

– Умер? – спросила собеседница.

– Слинял, – сказала пожилая, неожиданно переходя на громкий шепот.

Улыбчивая медсестра жалостливо покачала головой.

Женя коснулась лбом маленькой головы. Волосы соскользнули с плеч и занавесили, укрыли их от всего мира. Младенец чмокнул губами и вцепился в сосок. Боль огнем обожгла низ живота. Женя невольно застонала. Младенец перестал сосать, открыл темно-вишневые глаза и посмотрел прямо в душу. Теплая нежная волна омыла замороженное сердце. Женя протянула руку к маленькому лицу и пальцем погладила нежную щечку.

– Рома, – сказала она, – тебя зовут Рома. Младенец закряхтел и вернулся к груди.

– Чего ты навалилась-то на него так? – Пожилая медсестра стояла над кроватью с решительным выражением лица. – Еще и волосюками покрыла. А если задохнется? – сказала она. – Давай его сюда. Время кормления вышло. И не тяни так сосок. Трещины будут. Нажми сбоку.

Женя выполнила все указания и с неохотой вернула ребенка медсестре. Оттаявшее на миг сердце снова затянулось ледком.

– Спи, – сказала медсестра, – отдыхай. И пей. Молока больше будет.

Дни в роддоме летели один за другим, сложились в неделю, другую. Роженицы сменяли друг друга, а Женя оставалась в палате. Выяснилось, что старую медсестру зовут Анна Петровна, а улыбчивую – Лена. Женя недоумевала, что ее так долго держат в роддоме, и в то же время благодарила судьбу. Лето выдалось жаркое. Влажный душный воздух приносил с улицы запах жареных чебуреков и нагретого асфальта. Пот струился по спине и впитывался в халат, придавая ему кислый, несвежий запах. Душ работал не всегда, но зато в коридоре стояли два холодильника. И пеленки для Ромы стирать тоже не приходилось. Женя ломала голову, как она сможет обойтись без холодильника в общежитии?

Наступил день выписки.

Петровна подогнула углом пеленку со штампом роддома, поправила на головке легкий чепчик и протянула Жене аккуратно упакованного Рому. Хмурое лицо озарилось неожиданной улыбкой, словно зажегся свет в темном доме.

– С богом, – сказала медсестра и притворно нахмурилась: – Пупок надо будет смазать сразу после первого купания.

– Ты говорила. – Женя положила Рому на кровать и обняла старую медсестру за плечи: – Спасибо тебе, Анна Петровна. За все.

– Карточку не забудь снизу взять, – пробурчала та, – а то набегаешься потом.

Благоухающая духами незнакомая медсестра просунула в дверь голову и музыкально промурлыкала:

– Нечаева.

Женя поднялась с кровати и одернула несвежий халат. Медсестра, стуча каблучками, подошла к кровати и взяла Рому на руки.

– Какой тяжеленький, – пропела она.

– Три восемьсот пятьдесят, – с гордостью уточнила Петровна.

Выписывающая медсестра растянула губы в вежливой улыбке и прогарцевала на выход.

Женя поспешно обняла Петровну еще раз и последовала за ней.

Они прошли по длинным коридорам, спустились на два этажа и прошли в небольшую комнату. Медсестра положила Рому на пеленальный стол, взяла у Жени номерок на одежду и вышла. Слезы навернулись Жене на глаза. Сейчас с сына снимут роддомовские вещи, и он останется голышом. Вернее, в распашонке и тонком чепчике – подарках Петровны. В сумке была еще пара распашонок и один чепчик, но ни одних ползунков. Жене не пришло в голову, что надо будет как-то добираться до дома. Пять толстых фланелевых пеленок и четыре тонкие – все, что она смогла подготовить заранее, – лежали отглаженные в запертой комнате в общежитии.

Дверь открылась, и в нее боком, зажав под мышкой новенькое одеяло, протиснулась Анна Петровна.

– Успела, слава тебе господи, совсем запамятовала. Держи одеяло для пацана. Хлопочек. Таких днем с огнем сейчас не найти.

Женя растерянно приняла драгоценный сверток.

Петровна отмахнулась от благодарностей, вытерла испарину на лбу и подмигнула:

– Будет тебе и другой сюрприз.

За закрытой дверью раздался цокот каблуков и оживленные голоса. Выписная медсестра тараторила без умолку, звук другого голоса резанул по сердцу. Боясь поверить, Женя задержала дыхание.

Дверь открылась.

Вошла медсестра с Жениной одеждой через руку и с босоножками в руках. За ней с тревожным и одновременно сияющим лицом вышагивала мама. Огромная сумка на плече, в руке неловко зажат букет белых гвоздик.

Глава 9

Потный Андрей Григорьевич Пилипчук переложил громадный букет роз из одной липкой ладони в другую. Пиджак взмок под мышками, шелковая удавка галстука впилась в шею. Глава треста словно провалился в нелепую, фантастическую реальность: мысли в голове пихались и перебивали друг друга. Особенно мучили длинные, запутанные мысли. Короткие – хотелось выкрикнуть вслух и добавить мата.

Муками, которым его подвергала доня Асенька, можно было запросто устлать дорогу в ад. В голове возникла неожиданная картина. Ровная как штык проселочная дорога надвое делила выжженную землю, усыпанную человеческими костями и горелыми остовами хат. Через равные, распределенные словно гигантской механической рукой промежутки на дороге высились небольшие аккуратные холмики белоснежной муки.

Пилипчук сморщился и досадливо пробормотал: «Не мукой, а муками!» Картинка в голове послушно мигнула. Холмики сменили цвет с белого на серый.

Пилипчук вздохнул и стал думать дальше.

Разве не был он Асе хорошим отцом? Институт – пожалуйста, квартира в центре – будьте любезны. Машина? Скажи какая. Слова не сказал, когда Ася собралась замуж за этого иностранного нищеброда. Свадьбу закатил такую, что не стыдно было председателя областного исполкома позвать. Он, собака, не пришел, прислал зама. Не он один, многие из приглашенных предпочли открыточками отделаться. Со вложенными дензнаками. Будто у него денег нет. Вот когда Пилипчук пожалел, что покинул Украину. Косные в России люди, особенно в провинции. Ни тебе широты, ни тебе разгуляя. Председатель, тот хоть зама прислал. Заместитель, даром что на вид щуплый, жрал будь здоров, а пил и вовсе наравне с хозяином. Сибиряки – они ребята крепкие. Так втроем и гуляли. Зам, сам и кубинский зять. Эдуардо, мать его за ногу.

В голове возникла вдруг ниоткуда мускулистая мужская задница в семейных трусах. Задница вихляла бедрами и заслоняла собой весь горизонт.

Это что еще за хрень, заморгал Полипчук.

Задница в трусах съежилась и утанцевала куда-то вбок. Вместо нее появилась пышнотелая негритянка в красных пластмассовых бусах и голубом купальном костюме. Плавки так туго обтягивали роскошное черное бедро, что было видно натянутые изнаночные швы.

Остров Свободы, подумал Пилипчук.

Негритянка игриво прикусила кончик длинного полированного пурпурного ногтя.

Хорошее место, подумал Пилипчук.

Одно было нехорошо, Горбачев испортил отношения с Кубой. Фидель заклеймил Советский Союз с его перестройкой предательством интересов братьев по оружию, отступничеством от светлых идей социализма и выдвинул лозунг: «Социализм или смерть». Кубинцы отозвали всех своих студентов и велели им доучиваться на родине. И укатил будущий отец и новоиспеченный муж обратно на Кубу. Что теперь прикажете делать? Доня рыдает, живот растет, соседи косятся.

Пилипчук горестно вздохнул и очнулся. Ровно перед носом покачивались ярко-красные пластмассовые шары. Они тихонько стукались друг о друга, переливались и манили.

Андрей Григорьевич протянул руку.

– Ой, – заверещала дебелая регистраторша, красные бусы на вялой белой шее, – сюда! Мужчине плохо.

На зов набежали люди. Они бежали странно – ногами по потолку, головы болтались в пустоте. Кто-то в медицинском халате навис сверху, и только тогда Пилипчук понял, что лежит на полу.

– Ничего серьезного, – сказал врач, вынимая из ушей стетоскоп, – тепловой удар.

– У меня дочь рожает, – выдавил Пилипчук.

– Мы в роддоме. У нас полгорода рожает, – ответил врач, – фамилия?

– Пилипчук. Андрей Григорьевич.

– Дочери фамилия, не ваша.

– Пилипчук-Варгас, – поправился Андрей Григорьевич, – Ася Андреевна.

– Эту помню, – сказал врач, – на третий его отвезите. В платное.

Жилистые санитарки взяли Пилипчука за руки, за ноги и мешком взгромоздили на каталку. Подобрали с полу розы и присыпали сверху.

Так и закатили в отдельную двухместную палату. Спасибо, не вперед ногами. Большая санитарка тут же вышла, санитарка поменьше, которая оказалась мужиком, помогла снять ботинки и перелезть на свободную койку.

– Доктор велел вам побыть сегодня тут, – сказал санитар, – заодно и за дочерью присмотрите. Все равно за палату уплачено.

Пилипчук махнул в сторону Аси:

– Спит она или чего?

– Наркоз. Кесарево делали, через часок должна проснуться.

– А ребенок?

– Про это я ничего не знаю, спросите регистратуру.

Открылась дверь, вошла вторая санитарка с трехлитровой банкой, наполовину заполненной водой. Она достала из кармана ножницы и ловко, одна за другой, обрезала концы стеблей роз.

– Сервис, – усмехнулся Пилипчук.

– А то, – сказал санитар, – что мы, зря деньги берем?

Пилипчук поманил его пальцем, достал из кошелька купюру и сунул в руку.

Санитары с шумом выкатили каталку и закрыли за собой дверь.

Андрей Григорьевич слез с кровати и в одних носках подошел к кровати, на которой неподвижно лежала Ася. Мерно капала жидкость в капельнице.

– Доня, – тихо позвал он, – ты меня слышишь?

Ася не отозвалась. Даже ресницы не дрогнули. Лишь продолжали ритмично шевелиться ноздри аккуратного, материнского носа. Синева под закрытыми глазами и бледное лицо на серой подушке придавали еще больше сходства с покойной женой.

Пилипчук присел на краешек кровати и осторожно сжал бесчувственную руку дочери. Когда Ася была маленькая, ее рука тонула в его ладони без следа. Сейчас в его руке покоилась большая, такая же крестьянская, как у него, ладонь, с тонкими, как у матери, пальцами. Нелепая доня даже во внешнем облике скомбинировала две противоположные сущности.

Андрей Григорьевич выдохнул и выпрямился на кровати. Три дня до сентября, жарит как летом, а у дони рука холодная как лед.

Невидимая рука сжала тисками сердце, забилась, застучалась в виски кровь. Память накрыла душным одеялом.

Он знал, он сразу знал, что дальше будет только хуже. Врачи говорили, дело может пойти на поправку, небольшое ухудшение может оказаться признаком скорой ремиссии. Самыми тяжелыми были последние три месяца. Жена никого не узнавала и пугалась каждого резкого звука. Сухими, потрескавшимися губами шептала такие вещи, от которых волосы дыбом вставали. Он говорил с ней спокойным, терпеливым тоном, как говорят с неразумными младенцами. Таким она временами и была.

В тот день он оставил жену с трехлетней Асей наедине.

Ненадолго.

Вернулся с тарелкой горячего супа из кухни и замер в дверях.

Неизвестно, что подкосило больше: звериный оскал на тонком, нежном лице жены или донин хрип.

Бросился к ним сломя голову. Поразила сила, которая еще жила в изможденном недугом теле жены, тонкие пальцы на шее дочери показались стальными. В отчаянии наотмашь ударил жену по лицу. Потом еще. Аськины глаза закатились под веки. В последний момент жена пришла в себя, обмякла, перестала биться под руками. Потрясение в ее глазах сказало ему, что она все поняла. Осознала, что произошло, и ужаснулась.

А у него словно выключилось что-то внутри. Жена умерла через полтора месяца. Осталась Аська. Доня с багровыми следами на шее. Остались ожоги. На руках и на душе.

Глава 10

Май 1993

Ленинградцы, как и жители Туманного Альбиона, умеют ценить хорошую погоду, которой так редко балует их природа. Таврический сад был набит гуляющими горожанами. Солнце припекало почти по-летнему, воздух был на редкость прозрачным и душистым.

– Еще «Крокодила», – прокартавил Рома, раскрывая книжку на первой странице.

На соседнюю скамейку присели две пожилые дамы. Дама в лиловом пальто достала из сумки небольшой тетрапак и разогнула уголки. В пакете вместо кефира оказались хлебные крошки. Дама высыпала на ладонь немного хлеба и бросила на асфальт. Вторая дама, одетая в длинную куртку и модные кроссовки, присоединилась к приятельнице, и вскоре вокруг скамейки закишела птичья толпа. Пронырливые воробьи таскали крошки из-под голубиных носов, голуби сердились на нахалов и отмахивались крыльями.

– У тебя есть булка? – спросил Рома.

– Проголодался? – спросила Женя. – Сейчас поедем домой.

– Для птичек, – сказал Рома.

Женя нырнула в сумку с конспектами, библиотечными индекс-карточками с названиями книг для диплома и достала пакетик с сушками.

– У голубей есть зубы? – Рома открыл рот и постучал пальцем по передним зубам.

– Какой у вас малыш разговорчивый, – сказала лиловая дама, – сколько ему?

– В августе будет два, – ответила Женя.

– Надо же, как хорошо он говорит, – присоединилась к разговору модная дама в кроссовках, – моему внуку два с половиной. Совершенно не разобрать, что он там такое лепечет.

– Моей внучке четыре, – сказала лиловая, – в два с половиной она с удовольствием декламировала стихи, и тоже любила «про Крокодила», особенно то место, где Ваня спасал Лялечку. Но мальчики обычно развиваются позже, чем девочки.

– Как зовут вашего мальчика? – перебила приятельницу дама в кроссовках.

– Рома, – сказал сын раньше, чем Женя успела открыть рот.

– Какое у тебя имя красивое, – засмеялась лиловая.

– Замечательный малыш, – сказала модная дама, – и какой черноглазенький. Наверное, в папу?

Начинается, болезненно усмехнулась Женя. Поначалу она откликалась на такие досужие разговоры, но быстро перестала, не хотелось ни непрошеной жалости, ни поджатых губ. Хуже всего было то, что неуловимо менялось отношение к Ромке, из обычного ребенка он превращался в диковинную зверюшку в зоопарке.

Женя захлопнула книгу и стала засовывать ее в сумку. Обтрепанный по краям библиотечный том, казалось, сопротивлялся изо всех сил.

Лиловая дама протянула Роме пакет:

– Хочешь покормить голубей?

Рома улыбнулся, на щеке прорезалась ямочка.

– Нам пора бежать, – сказала Женя, – время сна, а он еще не ел.

– Режим надо соблюдать, – согласилась модная дама.

– До свидания, Ромочка, – сказала лиловая и тихо, чтобы услышала только Женя, добавила: – У вас замечательный сын, все остальное – мишура.

Глава 11

Июнь 1993

– Да сделай уже с ним что-нибудь! – Ася в сердцах швырнула на диван охапку мягких игрушек.

Малиновая подушка-думка в форме распластанного бегемота выпучила бессмысленные пластмассовые глаза.

Наталья подошла к кричащему Сереже и остановилась в нерешительности. Малыш сидел на высоком стуле и извивался всем телом. Он плакал и бил себя ладошками по ушам.

– Что с ним? – закричала Ася. – Почему он так делает?

По ее ненакрашенному лицу потекли слезы. Огромные бледные губы скривились от плача, показалось, что рыдает резиновая лягушка. И голос у нее был такой же, резкий и квакающий.

– Сама родила, сама и разбирайся, – пробурчала Наталья.

– Я не могу-у-у, – Ася зарыдала еще больше, – он тебя лучше слушается.

Наталья закрыла ладони ушами, подошла к дивану и взяла с него малинового бегемота.

– А кто у нас тут плачет? – загулила она, раздражаясь квохчущими интонациями собственного голоса. – Серёня? Маленький Лалик? А кому дать бегемота? Смотри, какие круглые у бегемота глазки. И темные, и круглые. И рот как у Лалика, большо-о-ой!

Малыш перестал стучать себя по ушам и снизил плач на пару децибел.

Наталья помахала короткой малиновой бегемотовой лапкой.

– Здравствуй, Сережа, – сказала она басом. Малыш перестал плакать и удивленно посмотрел на игрушку.

Ася с облегчением рухнула на диван:

– Все жилы вымотал.

Наталья почувствовала, как в горле заклокотала, запросилась наружу одна из любимых отцовских фраз: «Жизнь прожить – не поле перейти».

– Ловко ты с ним, – сказала Ася, – у меня так не получается.

– Ты не стараешься.

– Стараться – это по твоей части, – усмехнулась Ася.

Сережа положил бегемота на столик и принялся облизывать ему глаз. Второй глаз бегемота стал казаться еще более круглым и выпученным.

– Газик, – сказал Сережа и ткнул в него пальцем.

– Глазик, – машинально поправила Наталья, – у бегемота два глазика. Сколько у бегемота глаз?

– Кока? – заинтересовался Сережа.

– Два, – сказала Наталья, – два глаза. Где у Сережи глазки?

– От они, – с готовностью доложил малыш и положил на веко пальчик. Удивленно заморгал густыми ресницами карий, цвета крепкого чая глаз.

Ася поморщилась:

– Почти два, а говорить до сих пор не может. Тятька говорил, я в два болтала как заведенная.

– С ним надо заниматься, – сказала Наталья, – разговаривать.

– Ты чё, не слушаешь меня совсем? Я понять не могу, что он там лепечет. – Ася тяжело вздохнула и наморщила лоб: – И вот еще чего. Не называй Серёньку Лаликом. Дурацкое имя, тем более для мужика. Знаю я, откуда ноги растут. Кубинцы Эдика так называли, особенно эта – Сильвия. Лали – то, Лали – сё, а сама сиськами об него трется. Сука.

– Фука, – повторил Сережа, мусоля во рту бегемотово ухо.

– Иди в баню, – отозвалась Ася, – вот ведь засранец! Я ему Барто купила, целый вечер ему читала, а он и ухом не повел. Сидит в углу и машинкой «бзинь-бзинь», а стоит выматериться, он тут как тут.

– Фука, – лукаво улыбнулся Сережа, на щеке появилась ямочка.

– Ты только погляди, вылитый папаша, – заулыбалась Ася, – обаяния полные штаны.

Наталья кивнула замороженной шеей.

Аська радовалась беременности как новогоднему подарку. Без конца щупала свой живот, и раздевалась до белья, и смотрелась в зеркало. Наталья слушала ее со странным, замершим чувством. Она уже знала, что Лали не тот, за кого она его принимала. Он оказался не прочь переспать и с Натальей, если бы она ему это позволила. Один раз до этого чуть не дошло. Она лежала на его общежитской койке, и все, что на ней оставалось, были одни трусики. Он целовал, нежно, одну за другой – точно так, как об этом рассказывала Аська, – ее груди. Он уже начал раздеваться сам, как Наталья резко села на кровати. Что такое, моя красавица? Она и не замечала, как смешно, нелепо он пришепетывает. Наталья встала и начала молча одеваться. Он не сделал ни одного движения, чтобы ее остановить. Не стал шутить, не стал петь свои кубинские песни, не стал вставать на колени, как он делал это для Аси. Почувствовал, что еще немного, и Наталья начнет кричать и рвать ногтями его гладкое, тупое, похотливое лицо. Лицо, о котором она столько мечтала. Идиотка…

– Да не обмирай ты так, – сказала Ася, – пошли лучше чай пить.

– Сяй-сяй, – китайским болванчиком завелся Сережа, – Сёза тоза хосит сяй.

– Сережа тоже хочет чай, – перевела Наталья.

– Это даже я понимаю, – захохотала Ася.

Глава 12

Июль 1993

Тверь встретила Женю дождем. Редкие, как слезы, капли застучали по голове сразу, как только Женя вытащила неподъёмный рюкзак из вагона. До родительского дома они с Ромкой добрались мокрые и озябшие. На двери в квартиру крест-накрест теснились аккуратные шляпки гвоздей, неодобрительно пучилась кнопка звонка.

– Можно я нажму кнопку? – Ромка переступил с ноги на ногу, оставляя мокрые следы.

Женя выдохнула и вытерла рукавом лоб, капли пота перемешались с дождем.

– Приехали… – сказала сзади мама, – не успела вас у поезда перехватить.

– Ничего страшного, мы сами добрались, – сказала Женя.

Мама тяжело оперлась рукой о перила, у лунок ногтей пролегла лиловая тень.

– Ну что же ты не звонишь? – шутливо строгим голосом сказала она Роме.

Женя прижала рюкзачный горб к стене и подхватила Рому на руки.

Ромка торжествующе нажал на кнопку, воздух прострелил пронзительный звук.

Сын отдернул руку и виновато посмотрел на Женю.

– Испугался? Вот такой у нас нынче звонок. – Мама улыбнулась уголками губ.

Женя с тревогой отметила, какими темными, словно обведенными чернильным карандашом, были мамины губы.

– Что случилось со старым звонком? – Женя поползла рюкзаком по стене и поставила Рому на ноги.

Мама бросила взгляд на дверь.

– Отец стал хуже слышать. Только ты ему не говори.

Женя виновато потупилась, на душе завозились, заскребли когтями проклятые кошки. Ничего не скажешь, хороша… блудная дочь. Отец и раньше не отличался здоровьем, мама бодрится, но выглядит совсем больной.

За дверью послышались шаги, откинулась цепочка, провернулся замок.

Отец постарел, усох, как изъеденное червем яблоко. Пустота проглядывала в глазах, в новой манере поджимать бледные полоски губ.

– Здравствуйте, здравствуйте, – сказал отец. Его выцветшие глаза обшарили дверной проем и замерли на дверной ручке, ниже которой ерзала мокрая Ромкина голова.

– Проходите, раз приехали, – сказал отец и повернулся спиной.

Тяжеленный, как чувство вины, рюкзак придавил Женю к земле, непосильной ношей впился в плечи. Мишура, сказала Жене лиловая дама в Таврическом, все, что казалось таким простым и логичным в Питере, выглядело несуразным и стыдным в Твери.

– Ничего, ничего, – зашептала мама, – все образуется… со временем.

Теплые мамины руки огладили поникшую Ромкину голову, вцепились в лямку рюкзака.

– Ромке летом будет два, – сказала Женя, – я думала…

– Он познакомится с Ромой, – зашептала мама, – поймет…

Она отлепила Ромку от Жениной ноги, посадила на табурет. Нелюдимый обычно Ромка совсем не сопротивлялся, позволил посадить себя на табурет, расстегнуть ветровку.

– Я сама, – засмущалась Женя, сняла рюкзак, пристроила у стены. Несуразно огромный, он занял всю прихожую.

– Ну что ты, что ты, – сказала мама, – вы теперь дома.

На улице грянул гром, толстые капли забарабанили по стеклу. Женя зябко передернула плечами. Свитер впитал влагу, стал тяжелым и колючим и почему-то пах грибами.

– Успели до грозы, – сказала мама, снимая с Ромы мокрые сандалики.

Вымокшие носки снялись со смешным, хлюпающим звуком. Рома захихикал, зашевелил босыми пальцами ног. Мама расцвела нежной улыбкой, от которой у Жени перехватило горло, в сердце оттаяли крошечные ледяные иголки.

По шее пронесся зябкий сквозняк, Женя почувствовала присутствие Натальи раньше, чем услышала, как открылась дверь в комнату.

Темнели, словно Волга в грозу, Натальины глаза, между бровями пролегли незнакомые морщинки. Сестра не отрываясь смотрела на Рому. Наверное, так могла бы выглядеть… разбуженная крушением корабля русалка. Не светлая русалка Андерсена, а мстительная русалка Гоголя.

За Жениной спиной жалобно пискнул и бросился бабушке на шею Ромка.

Она охнула, потеряла равновесие, но в последний момент успела опереться об пол.

– Чуть… не упали, – с облегчением выдохнула мама.

– Ты меня поймала. – Ромка благодарно положил ей голову на плечо.

В конце коридора хлопнула, закрываясь за Натой, дверь.

Улыбка стекла с усталого маминого лица.

– Все будет хорошо, – неуверенно сказала она.

Наталья сгорбилась на кровати и прислушалась. Простые незатейливые звуки в коридоре беспощадно резали слух. Все, что казалось похороненным и забытым, вернулось опять. Она назвала сына… Роман. Имя звучало громкой насмешкой, звонкой пощечиной всему, что так долго жило в Натальиной душе. Дети Эдуардо оказались похожими и в то же время совершенно разными. В ребенке сестры сконцентрировалось все лучшее, что грезилось Наталье в его отце, все то, чего в нем не должно, не могло быть. Все живое и настоящее, все, о чем можно было мечтать и любить. Все остальное досталось Аськиному сыну. Маленький Сережа оказался бледным оттиском, слабой копией настоящего. Щемящее чувство внутри было острым и одновременно тупым, не разобрать, боль это или злость. Наталья вытерла сухие глаза и невидящими глазами уставилась в пол, окаменевшее лицо расколола горькая, болезненная усмешка.

Глава 13

Восемь квадратных метров кухни превратились в сектора конфликта. У окна размещался лагерь отца. Он ел не поднимая головы, пропихивая куски в сжатое горло. На руке, сжимавшей вилку, сердито белели костяшки.

Женя с Ромой расположились в противоположном углу у двери. Чтобы Рома доставал до стола, мама подложила на сиденье две толстые книги: старый институтский учебник по сопромату и книгу Чуковского «От двух до пяти».

Сама мама сновала в буферной зоне у плиты. Женя разрезала Ромкину тефтельку на кусочки и переложила на свою тарелку половину вермишели.

Мама покачала головой:

– Оставь, может, захочет.

Рома с аппетитом съел тефтельку, выдул стакан компота из сухофруктов и ткнул пальцем нетронутую вермишель.

– Надо кетчуп, – сказал он.

Отец подавился воздухом. Мама уронила на сковородку только что поджаренную тефтельку, которую собиралась подложить Роме, и бросилась наливать воду.

Отец залпом выпил воду, прочистил горло и вытер уголки рта бумажной салфеткой.

Мама взяла из его рук стакан с остатками воды и поставила в раковину.

– Надолго в наши края? – спросил отец, рассматривая стену чуть выше Роминой головы.

– Ты меня спрашиваешь? – покраснела Женя.

– Нет, ребенка, – с сарказмом сказал отец.

– Ребенка зовут Рома, – тихо ответила Женя, – мы недолго будем злоупотреблять вашим гостеприимством. Две недели максимум.

Мама опустила голову и начала автоматически протирать плиту.

– И что дальше? – Отец перевел взгляд на Женин подбородок.

– В каком смысле? – спросила Женя.

– Где кетчуп, в холодильнике? – спросил Рома.

Мама перестала вытирать плиту, повернулась к Роме и приложила палец к губам.

– Кетчупа нет, – сказала Женя, – хочешь майонеза?

– Или сметаны? – оживилась мама. – Хочет Ромочка сметаны?

Рома кивнул.

– Холодильник в коридоре, – сказала мама, – пойдешь с бабой Людой за сметаной?

– А мама? – спросил Рома.

– Маме надо поговорить с дедушкой.

– Я не дедушка, а Владимир Сергеевич, – сказал отец.

Мама помогла Роме слезть со стула, взяла его за руку и вышла, закрыв за собой дверь.

На сковородке затрещала, сгорая, тефтелька. Женя протиснулась к плите, выключила огонь и переставила сковородку.

Отец ухватил себя за подбородок.

– Я твой отец, – сказал он, – я добра тебе желаю. На что ты собираешься жить? Да еще и с ребенком?

– Мы выжили в Питере, – ответила Женя.

– Выжила она, – сказал отец, – думаешь, я не знаю, сколько продуктов мать перетаскала на себе, моталась туда-сюда, как мешочница. Глаза угробила, каждую ночь – чертежи.

– Я понимаю, – вспыхнула Женя. – Что тебе от меня надо? Чтобы ноги моей в твоем доме не было? Я уеду через три дня, билет уже в кармане. Хотела подготовить все, потом уже Рому везти. Далеко это, в Сибири.

– Распределение? – спросил отец.

– Ага, комсомольская путевка, – сказала Женя, – нет сейчас распределения. Кто куда может, туда и устраивается. Или куда возьмут. Не домой же возвращаться, в этом ты прав.

Отец помолчал, выбивая пальцами сухую дробь.

– Хорошо, – сказал он, – можешь оставить его у нас. На все лето. Я даже с билетами до места помогу. Поезда туда ходят? Где это конкретно? И что за работу тебе предложили? Надеюсь, не полы мести? После университета.

Наталья стояла в темном коридоре и слушала. Голоса за закрытой дверью кухни перестали напоминать звуки перестрелки. В зале журчал мамин голос. Она читала Роме стихи Агнии Барто из книжки, по которой Наталья училась читать.

– Идет бычок, качается, вздыхает на ходу, – прочитала мама.

– Ой, доска кончается, сейчас я упаду. Бом, – тут же подхватил Женин сын.

– Бом, – радостно повторила мама, – какая же ты умница!

Неслышными шагами Наталья подошла к двери зала и заглянула внутрь. Мама и Рома сидели на диване, тесно прижавшись друг к другу. Одной рукой мама обнимала его за плечи, другой переворачивала страницы раскрытой на коленях книги. На их лица падал отраженный страницами книги свет. Золотом отливали мамины волосы, в темных колечках на голове Ромы дрожали искры.

Глава 14

Уже вторую ночь перед сном Ромка беспокойно шарил по стене руками. Давным-давно, еще до рождения Наты, мама, папа и Женя жили в одной комнате, на стенах которой росли лиловые цветы неизвестной породы на уходящих в потолок дорожках. Женя вспомнила, как она шагала пальцами по нарисованным линиям, старательно огибая цветы. Обои в зале, по которым сновали Ромкины руки, выглядели совсем по-другому. Песочные ромбы, вписанные в очерченные золотом квадраты, напоминали механические глаза, будто со стен пялились бесчисленные фантастические роботы. Было бы хорошо, если бы они подчинялись трем законам роботехники и не могли причинять вреда человеку.

– Где палочки? – пробормотал в полусне Рома, протянул руку, словно пытаясь что-то нащупать. Вздохнул и сам ответил на свой вопрос: – Нет палочек.

Вон оно что, догадалась Женя. В общежитии сын засыпал, ухватившись за решетку детской кроватки.

Рома засопел и высунул из-под одеяла босую ногу.

Женя отложила книгу и укрыла ногу одеялом.

Через мгновение нога высунулась опять. Женя положила на нее ладонь. Совсем недавно Ромкина ножка полностью помещалась в ладони. Нога под рукой была горячей и сухой. Женя пощупала Роме голову. Голова горячей не казалась.

Рома перекатился на спину и открыл глаза:

– Пить.

Женя взяла сына на руки и понесла его на кухню.

На залитой светом кухне за столом перед остывшей чашкой чая сидела Наталья.

Рома заморгал и прикрыл глаза рукой.

– Не спится? – не поворачиваясь, спросила Наталья.

– Пить просит, – ответила Женя.

Она посадила Рому на табуретку и взяла с подоконника стеклянную банку с кипяченой водой.

– Почему там денежка? – спросил Рома, завороженно разглядывая сквозь толщу воды серебряный диск на дне.

– Серебро чистит воду, – объяснила Женя, протягивая ему чашку с водой.

– Разговорчивый, – сказала Наталья.

Рома зарылся лицом в чашку.

Женя кивнула. Натальин голос звучал вполне дружелюбно, возможно, она уже примирилась с их присутствием.

– Во сколько поезд? – спросила Наталья.

– В восемь утра.

Наталья повернулась к Роме:

– Мамка уедет, а ты останешься со мной.

Ромка вздрогнул и выпустил из рук чашку. Она со звоном стукнулась о стол и раскололась.

Рома заплакал. Не громко, но так горько, что у Жени больно сжалось сердце.

– Зачем ты так? – сказала она Наталье.

– Что я такого сказала? – Наталья встала из-за стола и стряхнула с халата воду. – Разве это неправда?

Женя схватила с раковины тряпку, бросила на стол и подхватила Ромку на руки.

– Ты притворяешься или на самом деле не понимаешь?

– Что именно я не понимаю? – спросила Наталья.

Ромка прильнул к Жене, схватился за шею обеими руками.

– Мама ненадолго, мама скоро придет? – прошептал он.

Это была их формула, когда она уходила на вечернюю подработку.

Женя кивнула, прижала Ромку к себе. Какой он еще маленький.

– Скажи ему, – сказала Наталья, – скажи ему правду…

Что-то злое, непримиримое плескалось в ее лице. Происходило что-то недоброе, чему Женя не могла подобрать слов.

– Он маленький, он не понимает, – сказала Женя, – чего ты добиваешься? Ты хочешь, чтобы он заплакал?

– Это ты собираешься его оставить, – сказала Наталья, – думаешь, он не расстроится, когда обнаружит твое отсутствие?

– Ты изменилась, – сказала Женя, – стала… недоброй.

– Зато ты у нас добрая. – Натальино лицо конвульсивно дернулось. – Единственное, что ты умеешь, – создавать проблемы. Кто тебя просил приезжать? Кому ты оставляешь своего ребенка? Отцу, который видеть его не может? Маме? Ты в курсе, что она недавно потеряла на улице сознание? И кто будет возиться с ребенком, когда родители будут на работе? Об этом ты подумала?

Ромкино сердце стучалось так громко и близко, что казалось, оно стучится в Жениной груди.

– Рома устал, – прошептал он, – Рома хочет спать.

Женя крепко прижала сына к себе и вышла из кухни.

– А осколки ты на меня оставила? – завизжала вслед Наталья.

– Не трогай, сейчас уберу! – закричала в сердцах Женя, сталкиваясь в дверях с заспанной мамой.

– Три часа ночи, – мама пригладила растрепанные волосы, – что разбили?

– Рома чашку уронил, – все еще дрожа, ответила Женя.

– Не порезался? – встревожилась мама.

– Иди спать, не волнуйся, – сказала Женя, – сейчас Рому переодену и все соберу.

– Дай его сюда, – сказала мама, протягивая к Роме руки, – пойдешь к бабушке? Где его пижамы, в рюкзаке или в чемодане?

– В чемодане, слева, – сказала Женя, открывая локтем дверь в зал.

– Ты полегче с Натальюшкой, – сказала мама, ловко натягивая на Рому пижаму, – драма у нее. Подруга, ты ее, наверное, не знаешь, Ася, родила от парня, в которого она была влюблена. Так она возится теперь с этим Сережкой, как с родным. Я говорю, не ходи туда, не рви сердце. А она – не могу, Ася не мать, а кукушка какая-то, не кормит пацана совсем. Натка приводила его к нам, худющий, лопатки торчат. Но славный! Глазенки темные, как черносливки, совсем как у Ромика. Оба августовские, дней восемь разницы, не больше. И кудри такие же. Рома выше и не такой худой. Сережка с трудом говорит. Пару слов всего знает: мама, тятя (это он деда так зовет) и Ната. Ой, и «дай» еще. Наш Ромусик просто поэт по сравнению с ним…

Ласковый мамин голос словно взболтал осевшую на дно темную жижу. Жене казалось, что тот далекий вечер с Эдуардо, Наталья и Ася остались в прошлом, в настоящем был только Рома. Сын, который никому, кроме нее, не принадлежал. Приезд всколыхнул стоячую воду, из которой полезли на волю призраки.

– Смотри, уснуло твое сокровище, – сказала мама, подтыкая Ромке одеяло, – мне кажется или температура у него?

– Нет вроде. – Женя потрогала Ромкин лоб.

– Плохо тебе? – с беспокойством спросила мама. – Вон побледнела как. Надо спать. И к поезду рано вставать. Ты ложись, я сама на кухне приберу. Да и с Натальей поговорю.

Мама выключила торшер и закрыла за собой дверь.

Женя осталась в темноте. На обоях мерцали, пялились немигающие глаза-ромбы.

Глава 15

Первая мысль была простой и жестокой. Размозжить ублюдку голову. Молодой шофер Гена работал на Андрея Григорьевича всего месяц. Его предшественник, Митрич, который возил Пилипчука с самого назначения, ушел на пенсию. Переехал к дочери куда-то под Саратов.

Тело внука под колесами выглядело ненастоящим. Словно лежала, раскинув руки, большая кукла. Когда-то давно, в советской жизни, Пилипчук привез такую куклу из Москвы. Гордая Ася водила куклу по дому за руку и повторяла за ней: «Мама, мама».

Ублюдок Гена решил подогнать машину вплотную к крыльцу. Что они должны были загрузить в багажник? Сейчас и не вспомнить. Кто знал, что Сережка рванется под колеса? Гена не отрываясь смотрел в зеркало заднего обзора, Пилипчук сидел рядом, может подтвердить. Удар показался несильным. Словно придавило кошку или наехали на колесо. Насторожил только короткий детский крик. Словно всхлипнула чайка.

Сережка был без сознания всю дорогу в больницу. На ухабе у выезда на асфальт его голова мотнулась у Пилипчука на колене, заставив вздрогнуть. Так и не удосужился прислать машину с песком, чтобы засыпать. Внутри тела внука что-то екало и бурчало, нагоняя слепой, животный ужас. Пилипчук взял обеими руками крошечную кудрявую голову в ладони и перестал дышать. Боялся сделать хуже. Передал его с рук на руки дежурному врачу и не чувствуя ног пошел следом. В операционную не пустили, сунули в руку таблетки и куда-то отвели.

В больницу примчалась Ася. Сказала, что позвонила нянька. Где была эта старая дура? Почему не держала внука за руку? Куда делась потом? Когда он вынимал Сережу из-под колес?

Так они и сидели с доней бок о бок до самого утра. Ася ничего не говорила, ничего не спрашивала. Сходила один раз в туалет и вернулась, держа голову неестественно прямо, будто боялась расплескать что-то внутри.

Вышел доктор, не тот, который принимал Сережу из его рук, а другой – старый и лысый. Говорил и все время тер рукой лысину, хотя потной она не выглядела. В искусственном мертвенном свете лысина блестела как полированная. Он так и не понял, что лысый сказал. Меры по реанимации. Скорее всего. Излияние. Будем ждать.

– Где мой внук? – спросил он лысого. – Когда мы сможем его забрать?

Сзади послышался глухой стук. Словно завалился мешок картошки. Когда он повернулся, Ася лежала на полу, неловко подвернув под себя руку.

Лысый доктор перестал натирать лысину и бросился к Асе. Он открывал рот и что-то говорил. Андрей Григорьевич не понимал ни слова. Казалось, доктор говорит на чужом, булькающем языке. У Аси, вместо ее собственного, было чужое, холодное лицо покойной жены. В груди зашевелился давно задушенный, забытый страх, застучался под коленки, тиком забился под левым глазом.

Время повернулось вспять. Вчера превратилось в сегодня. Завтра затянуло мутной пеленой. Стрелки усов командирских часов докладывали, что с момента аварии прошло пятнадцать часов. Время с момента смерти жены не фиксировалось. Она продолжала умирать на глазах. В Асином теле.

Андрей Григорьевич тяжело переступил с ноги на ногу и посмотрел в дыры Асиных глаз.

– Доня, – глухо сказал он.

Задвигались, ожили крошечные булавки Асиных зрачков. Она раздвинула бледные, покрытые корочкой затянувшихся ранок губы:

– Где Сережка? Как он?

Пилипчук дернулся. Если бы он мог плакать, он сделал бы это сейчас. Воздух с шумом вырвался из легких, словно охнул истекающий кровью зверь. В дремучих брянских лесах, куда, по легенде, завел Сусанин вражеские войска поляков, Пилипчук с командой загнали мощного лося. Лось был старым, но изрядно помотал их по болотам. Брал не скоростью, а инстинктом и знанием рельефа. Пули из «калашникова» прошили лосю хребет, располосовали брюхо. Вокруг темной лужи натекшей крови сновали юркие серые лесные мухи. Вожделенно потирая лапки, они садились на живые еще, затянутые мукой глаза, тыкали жадными хоботками в вывернутые от боли губы. Из груди умирающего зверя вырвался тогда точно такой же хрип.

– Почему ты молчишь? – спросила за спиной Ася.

Он продолжал стоять к ней спиной, страшась снова увидеть пустые, сумасшедшие глаза, так напоминавшие те, которые он пытался стереть из памяти все эти годы. Голос дочери бился в спину, тупой болью отдавался в затылке, а перед глазами возникла другая, более мучительная картина. По виску жены наперегонки ползут капли пота, набухают от усилия жилы на тонких руках, длинные, с обломанными ногтями пальцы сжимают горло трехлетней хрипящей Аси.

Вес прошлого на сгорбленных плечах. Андрей Григорьевич тяжело, как на культях, провернулся на пятках. Ася лежала на больничной койке, под полуприкрытыми веками беспокойно бегали зрачки, в уголке приоткрытого рта поблескивала вязкая, прозрачная слюна. Непонятно, забылась ли доня от усталости или подействовал наконец аминазин.

Глава 16

27 июля 1993

Наталья прошла мимо очереди в Сбербанк, которая гигантским хвостом вываливалась из дверей, огибала дом и заворачивала за угол. Люди в «брюхе» очереди вели себя беспокойнее всего. Их голоса напоминали шум встревоженного птичьего базара.

– За чем стоим? – спросила Наталья у ближайшей тетки с вытаращенными глазами и потным лицом.

– Ты что, новости не слушаешь? Деньги меняют, – выпалила та, – сказали, только тридцать пять тысяч на человека можно менять.

– Хуже павловского обмена, – подхватил мужчина кавказского вида.

Тетка окинула его недружелюбным взглядом.

– Тут только по прописке меняют, – сказала она мужчине и добавила, обращаясь к Наталье: – А у меня сын с невесткой в отпуске.

– Я тоже в отпуске, – сказал кавказский мужчина, – друзья на Селигер пригласили.

– Надо же, – отозвалась моментально подобревшая тетка, – мы к вам, а вы к нам. Мои в Тбилиси поехали.

– Я из Владикавказа, – сказал мужчина.

– Все равно Кавказ, – сказала тетка. – Жара стоит как раз для купания. Интересно, успеют всех пропустить? Я сразу в перерыв прибежала, а толку…

– Народ со вчерашнего дня очередь занимал, – сказала моложавая женщина в очках, – лично я стою тут с пяти утра.

– Девушка, – кто-то резко дернул Наталью за рукав, – вас тут не стояло, не примазывайтесь.

Лицо плюгавого мужичка в тенниске и мятых брюках дышало перегаром и гражданской бдительностью.

– Я только спросить, – сказала Наталья.

– Умная какая нашлась, – из-за плеча плюгавого выглянула обширная тетя в цветастом платье, колыхнулись растянутые грудями маки, – спросить она хочет!

– Что там происходит? – закричали из очереди сзади.

– Да тут нахалка одна рвется без очереди, – сказала тетя в маках.

– Не пущать! – заорал ближайший дед и больно ухватил локоть клешней.

Наталья испуганно охнула.

Дед торжествующе прищурился и дыхнул чесноком.

Наталья дернула рукой, траченные артритом пальцы деда легко соскользнули с локтя. Дед начал хмуриться, но передумал и переключился на тетку в маковом платье:

– А ты, голуба, где стоишь?

– Что? – обомлела та. – Ты кто такой, чтоб меня допрашивать? Алкоголик!

– Где я выпил? Где? – возмутился дед.

Плюгавый мужичок с перегаром отвернулся и тихонько дыхнул в ладонь.

– Ну что вы шумите, гражданка? – сказал он, стараясь не разжимать губы. – Какая вам разница, выпил ветеран или нет? Даже выпивший имеет право стоять в очереди!

– Они заодно! – заверещала тетка, задрожали от возмущения маки. – Пьянчуги! Старый и этот. Ишь, вырядился… спортсмен!

Плюгавый с достоинством поправил загнувшийся ворот тенниски и шумно выдохнул, прочищая легкие для предстоящей речи. Стоящих рядом шибануло крепким перегаром.

Разгоряченная очередь ожила, затопталась на нагретом июльским солнцем асфальте, как на горячей плите. Люди заговорили разом, перекрикивая друг друга. Дед, схвативший Наталью за локоть, радостно захихикал, потирая артритные руки, и отошел в сторону, вытянул дряблую шею, чтобы лучше видеть происходящее.

Наталья продралась сквозь заслон из потных тел и пошла домой.

Дома никого не было. На столике у телефона лежал листок бумаги, на котором крупным маминым почерком было написано, что Рома находится у соседки. Наталья положила записку обратно и пошла мыть руки. Отражение в зеркале над раковиной выглядело потным и раздраженным. Прыщ на носу воспалился и покраснел. Наталья открыла кухонный шкаф и невольно заулыбалась. Недаром мама утверждала, что порядок – это небольшой кавардак, в котором легко все найти. На боку вместительного фанерного короба виднелась аккуратная, выжженная отцом надпись: «Мука». Внутри болтался кондитерский мешочек с насадками, жестяные фигурки для печенья и пачка соды. Типичная мамина цепочка по Винни-Пуху. Мука означает выпечку, выпечка ведет к кондитерским приспособлениям, а без соды выпечка не поднимется вообще.

Наталья поднесла пачку к уху и потрясла. В коробке закатался, стукаясь о стенки, комок окаменевшей соды. Наталья засунула палец в дырку и надорвала картон до самого нижнего края. Комок соды был большим и твердым. Наталья взяла из шкафа блюдце и столовую ложку. Поместила комок в центре и нажала тыльной стороной ложки. Сода скрипнула и распалась на куски. Наталья размяла подходящий кусок в порошок, собрала в ложку и вернулась в ванную.

Телефон зазвонил в тот самый момент, когда она поднесла палец с приготовленной мыльно-содовой кашицей к лицу. С недавнего времени телефонный аппарат начал барахлить, перешел на захлебывающееся, переходящее в еле слышное стрекотание. Наталья чертыхнулась, наляпала кашицу на прыщ и другие подозрительные места и побежала поднимать трубку.

В ухо загудел, странно растягивая слова, будто у говорящего сводило челюсти, густой мужской голос.

– Кто это? – не выдержала Наталья.

Наступившая пауза была такой долгой, что показалось, что прервалась связь.

– Алло? – сказала Наталья.

– Пилипчук у аппарата, – прогудел издалека голос.

– Ой, извините, я вас не узнала, – сказала Наталья, – мы с Асей сегодня встречаемся. Билеты у меня, она, наверное, вам сказала.

– Ася плохо себя чувствует, – сказал Пилипчук, снова растягивая слова.

– Простыла, – почти утвердительно сказала Наталья, – я говорила, что вода только кажется теплой.

Опять наступила пауза.

– Алло? – пискнула Наталья.

– Я еду в Москву, вернусь в конце недели. Ты не могла бы побыть с Асей до моего возращения?

– Побыть – в смысле, подежурить? У нее что, высокая температура? Врача вызывали?

– Врач был, сделал укол, – ответил Пилипчук. – Ася спит. По большей части. Я хочу, чтобы ты просто была там. Под рукой, так сказать.

– Сережка тоже дома? И Елена Федоровна?

– Няня уволена, – рявкнул Пилипчук.

С Асиным отцом явно было что-то не в порядке. Длинные паузы сменялись сдавленным дыханием. Голос прыгал с одной октавы на другую.

– Кто смотрит за Сережей? – осторожно спросила Наталья.

– Сережа под наблюдением, – медленно сказал Пилипчук, – в другом месте. Твоя задача – Ася.

– Договорились, – сказала Наталья, – сейчас поужинаю и родителям записку оставлю. Вы в субботу вернетесь или в пятницу вечером?

– В субботу, – ответил Пилипчук и отключился.

– Ясно, в кого у Аси такие манеры, – пробормотала Наталья, – сделай, как мне нужно, и не задавай лишних вопросов. Что это за простуда, при которой ставят уколы? Бронхит, воспаление легких? С Аськи станется.

Глава 17

Ася подняла с подушки тяжелую голову. Длинный кошмарный сон оставил в душе тяжелое, щемящее чувство. Болело горло и между лопатками, язык во рту казался лишним.

– Хочешь чаю? – спросила Наталья. – Я заварила свежий.

Ася с трудом села на кровати. Во сне она была получеловеком-полукурицей. Она лежала на боку на больничной кровати, за спиной истекали кровью обрубки крыльев. Напротив кровати на стуле сидела доктор. Пронзительные синие глаза, белая полумаска на лице, из-под жестко накрахмаленного медицинского колпака выбивался светлый локон волос. Она выглядела так, как могла бы выглядеть Ася. Даже родинка на правом веке была на месте.

– Кто ты? – спросила Ася.

В глазах докторши заплескался ужас.

Ася подалась вперед и вытянула руку, чтобы сорвать безликую докторскую маску. Вместе с ней дернулись за спиной обрубки крыльев.

– Что это? – в ужасе закричала Ася.

– Лежи спокойно, – сказала доктор Асиным голосом.

Сон вспомнился так ясно, что Ася быстро осмотрела себя в зеркало. В каждой из трех створок трюмо отразилась жалкая фигура в ночнушке и с растрепанными волосами. Без крыльев.

– И на том спасибо, – пробурчала Ася.

– Ты что-то сказала? – спросила Наталья, балансируя чашками на двух блюдцах.

– Ты откуда чай взяла? – спросила Ася. – Из пачки или из жестянки?

– Из зеленой жестяной коробки, – Наталья поставила чай на столик на колесиках и придвинула его к кровати, – я что, первый раз чай завариваю? Пей, пока горячий, я за вареньем схожу.

Чай в чашке оказался крепким. Как и положено, Наталья положила две ложки сахара.

Ася отпила глоток и откинулась на подушку. Голова оставалась гулкой, в руках подрагивали жилы нервов, но дрожание внутри стало стихать.

Вернулась Наталья с тарелкой печенья и вазочкой варенья.

– Еще чаю?

Ася покачала головой.

Наталья придвинула стул и села напротив с постным выражением лица. Вдруг показалось, что они сидят на сцене и играют в плохом спектакле, такое ненатуральное было у подруги лицо. Пузырьки смеха защекотали Асину грудь, перелезли в горло и вырвались наружу слабыми переливами.

Наталья перестала изучать дно чашки и удивленно вскинула брови.

– Эдик прислал письмо. – Ася хрюкнула, придавила пальцами пятачок под левой ключицей, где неутомимый гейзер продолжал выбулькивать несносные пузырьки смеха.

Тень набежала на Натальино лицо, она вмиг постарела, лоб прорезали глубокие морщинки.

– Ты говорила, – гробовым тоном сказала она, усиливая ощущение сцены.

– И не только письмо. – Ася взяла с блюдца ложку и зачерпнула варенья. – Черника? Ой, как вкусно! Мама варила?

Асин собственный голос звучал подозрительно высоко.

– Рассказывай, не томи уже, – сказала Наталья.

Ася захихикала, встала на кровати и приняла позу мухинской колхозницы. Поза получилась корявая и неуместная.

– Вива, Куба, – неуверенно сказала Ася и пошатнулась.

Морщинки на Натальином лбу углубились.

Ася перестала изображать скульптуру и коротко взмахнула рукой с зажатой в ней ложкой.

– Эдька прислал билеты, – сказала она громким шепотом, – «Кубана Авиасьон»! Пересадка в Испании.

Наталья неровно поставила чашку на блюдце. Раздался тонкий, дребезжащий звук.

– Что с Сережкой? – спросила она.

– А что с ним? – удивилась Ася. – Вместе полетим. Воссоединение семьи, так сказать.

Ася махала ложкой и тяжело прыгала на кровати. Отраженный хрустальными подвесками чешской люстры свет скользил по ее фигуре, дробил на части. Подлетала к потолку светлая Аськина гривка, под шелковой комбинацией на приспущенных бретельках мячиками прыгали не стесненные лифчиком груди.

К Натальиным глазам подступили непрошеные слезы. Пустая, испорченная Аська и маленький Сережка, в чьих глазах живет не только забытое отражение глупой детской Натальиной любви, но и кое-что еще. Какими теплыми становятся эти глаза, когда она приходит в гости, берет Сережку на руки, прижимает к себе маленькое, почти невесомое тело, слушает тихий, неуверенный, понятный только ей лепет. Она прижимает к себе Сережку, и хорошие, теплые мечты кружат ей голову. Скоро, совсем скоро наступит время, когда бледный маленький Сережка попадет в тропический рай, где на пальмах растут настоящие бананы, где круглый год царит лето и светит щедрое, ласковое солнце. И тогда он перестанет быть таким маленьким и зеленым, расцветет, как нежное южное растение, случайно попавшее в среднюю полосу России и захиревшее от нехватки солнца и тепла. Сережа увидит наконец отца, узнает бабушку, дедушку, и двух теток, и их бесчисленных детей, о которых не устает писать Эдуардо. Он получит то, что принадлежит по праву каждому ребенку, – дом и тепло. То, о чем всегда мечтала Наталья.

– Сережка знает? – спросила Наталья.

Ася перестала прыгать, резко, словно ее выдернули из розетки, остановилась. Нахмурилась, приложила ложку тыльной стороной к виску.

– Мне снилось, что он заболел, – сказала она, – что он в больнице. И тятя не говорит, как он себя чувствует.

– Андрей Григорьевич сказал, что уволил няню и Сережка «под наблюдением» где-то еще, – сказала Наталья.

– Где? – судорожно спросила Ася.

На столике у кровати командно затрещал телефон, ему завторил параллельный аппарат на кухне.

Глава 18

– Людмила Алексеевна, вас к телефону, – сказала новенькая, совсем молоденькая, не старше Натальи, сотрудница Леночка и протянула трубку.

В голосе соседки Вали слышалась неподдельная тревога.

– Горит твой Рома, сорок с лишним, уже два часа держится.

– Аспирин давала? – спросила Людмила Алексеевна, сглатывая подступившее к горлу сердце.

– Две половинки скормила, не пьет, лежит… тряпочкой. Я скорую вызвала.

– Еду, – выдохнула Людмила Алексеевна.

Она дрожащими руками очистила свой стол и задвинула кульман с недоделанным чертежом в угол.

– Неприятности? – спросила Леночка, хмуря тонкие, почти невидимые бровки, – может, воды принести? Вы бледная совсем.

– Дома попью, – отмахнулась Людмила Алексеевна, – у внука жар. Соседка вызвала скорую.

В пролете между третьим и вторым этажом неудержимо закружилась голова. Сердце запрыгало в горле, угрожая выпрыгнуть совсем. Рука была такой потной, что на поручне остался отчетливый мокрый отпечаток. Заходили ходуном стены, смыкаясь в удушающий, узкий конус. Закололо кончики пальцев. Обливаясь холодным потом, Людмила Алексеевна грузно присела на ступеньки.

Строительно-проектный трест занимал два соседних здания. В пятиэтажном располагались рабочие отделы, в двухэтажном – владения Пилипчука и кабинеты начальства помельче. Плановый отдел находился на втором этаже пятиэтажки и был полностью женским. Две сотрудницы из тех, что бегали покурить, вышли на лестничную площадку и поднялись на пролет выше. Сначала им показалось, что Людмила Алексеевна из чертежного просто присела отдохнуть. Вытянула ноги и уперлась лбом в перила. Но именно в тот момент, когда они подошли ближе, тело стало медленно заваливаться на бок. На вопли первыми прибежали с третьего этажа. Новость быстро распространилась по всему проектному.

Пришел начальник планового отдела и велел вызвать скорую.

С пятого этажа спустилась Леночка, с трудом протиснулась сквозь толпу. Казалось, весь трест вывалился из кабинетов на лестницу. Женщины охали и тихо переговаривались, обсуждая тяжелую новость. Тело Людмилы Алексеевны уже уложили на носилки. Сверху положили сумку. Молния на ней была наполовину расстегнута, Леночка протолкалась ближе и застегнула молнию.

– Родным сообщили? – спросил кто-то в толпе.

Леночка вытерла слезы и пошла вверх по лестнице. На календаре, на столе Людмилы Алексеевны, на первой странице были записаны телефонные номера, первым стоял номер, подписанный: «Володя раб.». Кажется, мужа Людмилы Алексеевны звали Владимир Сергеевич, Леночка видела его только раз: сухой, подтянутый, вежливый мужчина. Холодные, чуть рыбьи глаза. Она собрала в кулак решимость, села за Людмилин стол и набрала номер.

Голос на том конце показался чуточку раздраженным.

– Ну что опять, – сказал он, – я не поведу ребенка в театр. Придется тебе самой бабушку изображать.

– Владимир Сергеевич, это Лена, коллега Людмилы Алексеевны, вас беспокоит. Простите, что с плохой вестью. У Людмилы Алексеевны был приступ. Сердце.

Леночка набрала в грудь воздух, силясь не зарыдать.

– Что случилось? Говорите, – истерично закричала трубка, – да говорите же! Где она, в какой больнице?

Леночка проглотила соленый комок.

– Не знаю, – сказала она, – не знаю, в какой больнице.

– Так выясните! Потом немедленно мне перезвоните. Или нет, я сам позвоню. На этот же номер.

– Подождите, – сказала Леночка, – ей звонили из дому. Про внука.

– А с ним что не так?

– Похоже, соседка вызвала скорую, у вашего внука жар, – сказала Леночка, сжимаясь от чувства вины за такое количество плохих новостей.

Ответ в трубке не имел никакого смысла, и Леночка решила, что в стрессе люди говорят первое, что приходит на парализованный тревогой ум.

– Кого угодно до инфаркта доведут своими выкрутасами, – сказали в трубке, – перезвоните мне, как только узнаете, в какую больницу отвезли мою жену.

Леночка бессильно кивнула головой.

– Алло? – нетерпеливо сказала трубка. – Вы меня слышите?

– Я постараюсь, – сказала Леночка и аккуратно положила трубку.

Глава 19

Ничего не подозревающая Наталья разговаривала по телефону с Москвой.

– Как она? – спросил Пилипчук.

– Добрый день, Андрей Григорьевич, – сказала Наталья, – Ася говорит, ей приснилось, что Сережа болен.

– Как Ася?

Прыгает на кровати и не помнит, куда делся сын, хотела сказать Наталья, но прикусила язык. В голосе Асиного отца звучала неподдельная тревога. Наверное, хорошо иметь такого заботливого отца, подумала Наталья и устыдилась своим мыслям. Ее собственного отца нельзя было назвать равнодушным или черствым, но иногда казалось, что лучшее, что ты можешь для него сделать, – не отсвечивать. Вести идеальную жизнь идеальной дочери идеального отца и, ради бога, не морочить ему голову. Ради бога.

– Ася проснулась в хорошем настроении, выпила чаю, – сказала Наталья.

Пилипчук шумно, как большая корова, выдохнул.

– Это хорошо, – сказал он, – спасибо тебе, Наташа.

– Андрей Григорьевич, – сказала Наталья, – где Сережа? Ася спрашивает.

Пилпичук прочистил горло. Прочистил горло опять.

– Дай сюда, – сказала за спиной Ася и протянула руку к трубке таким повелительным жестом, что засвербело под свежей пломбой.

– Тятя, это я, – сказала в трубку Ася, – это ты велел Наташке обращаться со мной как с больной?

Что-то прогудел на том конце провода Пилипчук.

– Это не важно, – сказала Ася, – я себя нормально чувствую. Где Сережка?

Снова загудел далекий голос.

Ася слушала и согласно качала головой. Все ближе сходились к переносице брови, придавая лицу озадаченное, почти детское выражение.

Ася положила трубку и повернулась к Наталье.

– Ни черта не поняла, – сказала она, – темнит Пилипчук.

Ася выпятила челюсть и загудела басом, передразнивая голос отца: «Нельзя волноваться», «Как приеду, так сразу к нему и поедем», «Набирайся сил».

Получилось похоже и смешно.

– Ты только в сестрах милосердия или кухарка заодно? – спросила Ася уже своим, нормальным голосом. – Кушать охота… зверски.

– Ишь, прислугу выискала, – беззлобно огрызнулась Наталья, – в холодильнике шаром покати. Придется тебе меня в ресторан выгулять. В награду за милосердие.

– Пилипчук привезет тебе колбасы. Ящик. Так и сказал, – серьезно сказала Ася, – а пока как насчет грузинской кухни? Или ты пельмени предпочитаешь? Патриотически?

– У твоего бати твердая такса на все, даже на милосердие, – фыркнула Наталья, – а с патриотизмом у меня не очень, ты же знаешь.

Ася посмотрела на Наталью странным, почти нежным взглядом.

– Я тоже Пилипчук, – сказала она, – у меня тоже такса есть. Я тебя не просто так покормлю, а за то, что ты… Сережку любишь.

– Что? – не поверила ушам Наталья.

Ася смутилась даже раньше Натальи, тряхнула головой.

– И ничего страшного, что эта сука, – она ткнула себе в грудь пальцем, – увела у тебя мужика.

Нарядившаяся в белый льняной брючный костюм Ася и Наталья сидели в летнем кафе-шашлычной под открытым небом. Выкрашенные белой эмалью железные круглые столики были нагреты солнцем. С Волги дул ласковый ветер, развевая легкие, свежевымытые Асины волосы. Наталья в сотый раз пожалела, что не сходила домой переодеться. К концу дня темно-синее платье в мелкий белый горошек помялось, набухло потом и натирало под мышками.

– Эдик пишет, что средняя температура на Кубе двадцать два градуса. – Ася трубочкой хлюпнула из высокого стеклянного бокала остаток мутной беловатой жидкости, выдаваемой за молочный коктейль.

– А у нас какая средняя температура? – спросила Наталья, отставляя тарелочку с пирожным – крем оказался жирным и странно пах.

– Понятия не имею, – сказала Ася, – ты умная, ты и посчитай. Сейчас у нас что, конец июля? По радио говорили – рекордно высокая температура в это время года – двадцать восемь и девять десятых в тени. А зимой у нас сколько? Минус десять – минус двадцать?

– В молочный коктейль должно входить яйцо? Или что это такое я чувствую? – Наталья прикусила зубами пластмассовую трубочку. – Странная ты, Аська, строишь из себя дурочку, а у самой ума больше, чем у меня.

– Я блондинка, – серьезно сказала Ася, – я не должна быть умной. Столько плюсов одновременно – кого угодно напугает. В коктейле точно должны быть молоко и мороженое. Даже думать боюсь, что за «яйцо» тебе там попалось. – Ася подняла бокал с остатками коктейля и посмотрела на свет: – От чего, интересно, получается этот серый оттенок? Точно не от яйца. По крайней мере, не от свежего. – Ася взболтала соломинкой оставшийся коктейль и снова посмотрела на свет.

– Фу, – сказала Наталья, – прекрати свои анализы. Меня сейчас вывернет.

– Это не коктейль, – уверенно сказала Ася, – лично я подозреваю шашлык. Видела, какие косточки маленькие? Чьи они, спрашивается? Думаешь, нас молочными поросятами тут кормят? Шашлыки назывались, между прочим, «говяжьи». С какого перепуга у коровы такие кости? И где они? На пальчиках?

– У коровы – копыта, – простонала Наталья, держась обеими руками за живот.

– Тем более, – отрезала Ася, – кошатина, не иначе. В лучшем случае собачатина. Заметила, тут мясом на всю округу пахнет, и ни одной бродячей шавки вокруг!

Наталья схватила со стола бокал с недопитым коктейлем и опустошила его одним залпом.

– Лучше? – заботливо спросила Ася, взяла из салфетницы прозрачный лепесток экономно порезанной салфетки и промокнула губы.

– Так вот как выглядит такса по Пилипчуку, – сказала Наталья, – ты им – милосердие, они тебе – патентный собачий шашлык.

– А что, – обиделась вдруг Ася, – корейцы жрут собак, и ничего, к тому же шашлык сначала в уксусе маринуют, а потом хорошенько жарят.

Они досидели до закрытия кафе. Солнце почти село, небо заполыхало багровым, розовым и синим, воздух у реки наполнился прохладой и свежестью.

– Мне сон снился, – сказала Ася, – плохой. Про Сережку.

– Ты права, – сказала Наталья, – твой отец странно себя ведет. И про тебя сказал, что ты больна и я должна с тобой посидеть. Ты не против, если сегодня я не буду у тебя ночевать?

– Не знаю. Душно мне как-то. Ноет вот тут. – Ася постучала пальцами ниже левой ключицы.

Они прошли мимо скверика с детской площадкой. В центре со страшным скрипом крутилась железная платформа. На ней, уцепившись за железные поручни, сидели два одинаковых малыша. Умильные ржаные чубчики на почти лысых головах, заправленные в шорты рубашки, одинаковые сандалии фабрики «Скороход». Несмотря на абсолютное внешнее сходство, выражения лиц у детей были совершенно разными. Один сидел гордо выпрямив спину и явно наслаждался происходящим. Второй боязливо скрючился за спиной брата и вздрагивал каждый раз, когда платформа издавала особенно жуткое скрежетание.

– Еще, – закричал храбрец, – крути еще!

Второй молча замотал головой и закрыл глаза.

– Еще? – уточнил мужчина, который раскручивал нехитрую «карусель», на вид скорее дед, чем отец. – Вон Федюшка не хочет, глаза закрыл.

– Хочет, хочет, – ответил за брата храбрец, – крути!

– Федя, открой глаза, ты же мужик. – Дед налег на поручни всем весом.

Платформа стала ускоряться.

– Давай, давай! – заорал в восторге храбрец. – Федька, зырь!

– Открой глаза! – вторил дед, отставая от раскрученной платформы.

Глаза боязливого малыша остались крепко закрытыми, зато изо рта вырвался мощный, громкий рев, который перекрыл все: взывания деда, вопли брата и скрежетание платформы.

– Он что, не видит, что ребенок боится? – Наталья неодобрительно покачала головой.

– Бояться и делать даже интереснее. – Ася присела на скамейку и скинула с ноги лодочку. – Вроде не на каблуке, а натирают.

– Новые, без подследников, вот и натирают. – Наталья села рядом. – Ты что имела в виду про плюсы, которые мужики не ценят?

– Н-не помню, – Ася нахмурилась и потерла виски, – когда я это говорила?

– Помнишь, мы еще про шашлыки говорили, а до этого – про коктейль.

– Шашлыки собачьи помню, – засмеялась Ася. – Мы разве пили… коктейль?

– Ну как же, молочный, – удивилась Наталья, – мне еще… яйцо попалось.

– Яйцо? – Ася посмотрела на Наталью ясными глазами, без тени насмешки или шутки.

Темнота наступила внезапно, словно сверху набросили покрывало. На втором этаже осветилось окно. Кто-то включил люминесцентную лампу. Асино лицо осветилось неживым, холодным светом. В темноте блеснула полоска зубов.

Наталья поежилась. Незнакомый двор заполнился неясными, пугающими тенями. Покинутая близнецами и их дедушкой пустая железная платформа издала протяжный, пронзительный звук.

– Пойдем домой? – спросила Ася далеким, механическим голосом.

Медленно, как в фильме ужасов, к Наталье придвинулось лицо с неживыми, фарфоровыми белками, внутри которых переливалась темная, тяжелая жидкость.

Наталья ахнула и вскочила на ноги.

– Господи, – воскликнула Ася неожиданно живым, нормальным человеческим голосом, – что ты дергаешься-то так? Напугала меня до ужаса.

Наталья нащупала в полутьме обнадеживающе обыденную, нестрашную спинку скамейки. Колени все еще вибрировали от пережитого страха. Комок в груди перестал щетиниться ежом, но еще не рассосался.

– Это ты меня напугала, – сказала она Асе. Наталья не собиралась смеяться, но смех защекотал волоски в носу, защипал переносицу, задрожал в щеках. Чем больше она его удерживала, тем громче он звучал. Наталья сжимала зубы, держала себя за щеки, но смех не сдавался. Он клокотал внутри болезненной, неудержимой дрожью.

– С ума сошла, – сказала Ася.

Новый, еще более мучительный приступ смеха повалил Наталью на скамейку. Она легла на бок и задрыгала в воздухе ногами.

– Точно спятила! – ахнула Ася, пытаясь удержать полу Натальиного платья.

Наталья перешла в вертикальное положение и вытерла локтем слезы.

– Слава тебе господи, – сказала Ася, заботливо поддергивая Натальино платье, – что с тобой? Первый раз вижу, как ты истеришь.

– Это не истерика, – выдавила Наталья, содрогаясь от заключительных конвульсий, – смешинка в рот попала.

Ася сдула с лица челку и поглядела Наталье в лицо.

– Ага, – сказала она беспечным тоном, контрастирующим с изучающими булавками глаз, – здоровая, просто жуть.

– Конечно, я здоровая, – с вызовом сказала Наталья, – не то что некоторые.

– Смешинка, говорю, попалась… здоровая, – запнулась Ася.

– А-а, – протянула Наталья, мгновенно смущаясь, – я подумала…

– И что ты подумала? – спросила Ася напряженным голосом.

Наталья отвернулась и поскребла пальцем за ухом. Деликатно, как блохастый, но воспитанный пес.

– Отец рассказал тебе про… нее? – спросила Ася.

Наталья метнула виноватый взгляд и неопределенно пожала плечами.

– Я не помню ничего, – сказала Ася, – только ее глаза. Прозрачные и пустые. Словно и не глаза вовсе, а стекляшки. Донышки от кефирных бутылок. Знаешь, на них еще значки непонятные бывают. Я долго не понимала, что они значат. Только недавно догадалась. Это просто цифры. Наизнанку.

Скамейка под тонким Натальиным платьем показалась вдруг холодной, словно они сидели на могильной плите.

– Знаешь, что страшно, – сказала Ася, – я иногда смотрю в зеркало, и мне кажется, что у меня ее глаза. Вчера мы сидели в больнице, ждали, когда выйдет… доктор.

Ася запнулась, рукой зачесала челку назад, словно она мешала ей думать.

– Зачем мы были в больнице? Ты не знаешь? – спросила она Наталью, неуверенно, заискивающе улыбаясь.

– Андрей Григорьевич сказал, что ты плохо себя чувствовала, – медленно, подбирая слова, ответила Наталья.

– Да, да, наверное, – Ася задумчиво намотала на палец кусок челки, – наверное, мы пришли на прием.

– Что ты еще помнишь? – спросила Наталья.

– Разве не странно – не помнить, что с тобой было вчера? – невесело улыбнулась Ася.

– Вчера ты целый день провела в кровати. Я была рядом и никуда не выходила. Твой отец договорился, мне зачтут практику, – тихо сказала Наталья.

– Отец умеет… договариваться, – сказала Ася, – значит, вчерашний день я не помню совсем.

– Мы все выясним, – Наталья положила ладонь на тонкие вздрагивающие Асины пальцы, – не переживай. Пошли домой. На этой скамейке вся попа уже отмерзла.

– Странно, что ты мерзнешь, – сказала Ася, – скамейка совсем теплая, потрогай. И вечер чудесный. Теплый, как молоко.

– У меня аллергия на молоко, – сказала Наталья.

– Бывает аллергия на молоко? – удивилась Ася. – Как же ты выжила?

В ее голосе было столько удивления, словно обнаружилось, что у Натальи шесть пальцев.

– Мама меня кефиром выкормила, – сказала Наталья.

– Мама у тебя мировая, – согласилась Ася, – надо отцу позвонить. Куда он Сережку сослал? Я хоть и сумасшедшая, но никому не дам своего ребенка в обиду.

«А кто защитит его от тебя? Если, не дай бог…» – подумала про себя Наталья. Странно защемило в груди. Она поморщилась и потерла ладонью грудь. Жест показался смутно знакомым и вызвал тревогу. Совсем недавно она видела это движение у кого-то еще.

Они вышли из дворика на притихшую улицу. Асфальт подхватил стук Асиных каблучков, звук Натальиных босоножек и понес вперед. Недовольно зашептались над головой липы. Из кустов выглянула серая кошка и покачала головой. Блеснули желтым стеклярусом наглые глаза.

В подъезде Асиного дома их встретила криво приклеенная на дверцу лифта бумажка: «Ремонт».

– Врут они все, – сказала Ася тонким, кукольным голосом, – третий раз за месяц. Был бы ремонт, давно бы уже починили.

– Придется тащиться пешком. – Наталья прижалась спиной к стене, чуть ниже неграмотно выведенного ругательства.

– Ты плохо выглядишь, – сказала Ася, – и дышишь как паровоз.

– Добрая ты наша, спасибо за комплимент, – сказала Наталья, – противное ощущение какое-то, не пойму отчего.

Ася кивнула и открыла рот.

– Только не говори ничего про шашлыки, – перебила ее Наталья.

– И не собиралась, – Ася сжала пальцами виски, – и мне не по себе. Уже который день. И слезы пропали. Обычно поплачешь, и можно жить дальше.

Ася открыла ключом дверь, в пустой квартире требовательно заливался телефон.

Наталья прошла следом за Асей и начала собирать вещи. Оставаться у Аси еще на одну ночь определенно не хотелось. Да и надобность в этом, судя по всему, отпала. Ася больше не выглядела больной. По крайней мере, физически.

Тапочки и полотенце можно будет оставить у Аси. Все равно она бывает тут чаще, чем дома. И хорошо бы купить вторую упаковку крема для век. Эта почти закончилась. В каком-то французском фильме героиня носила с собой «походную» косметичку, где было все необходимое, чтобы остаться на ночь и утром выглядеть на все сто. Жаль, что русская реальность не такая романтичная, как французская. В каком, интересно, возрасте девушку можно считать синим чулком? Ей двадцать, а кажется, что личная жизнь не наступит уже никогда.

– Я понимаю, – сказала в трубку Ася, – мои глубокие соболезнования.

– Что там? – встрепенулась Наталья. – Кто звонит?

Слова ударились о глухую Асину спину, как о бруствер.

Ася продолжала кивать в трубку, замерзшее выражение в перевернутых лужах глаз. От этого мерного кивания у Натальи засвербело в животе. Проклятые шашлыки. Ася сморщила нос, словно собиралась чихнуть. За несколько дней в Асиной квартире набралась куча пыли, по углам катались лохматые пыльные зайцы.

– Она тут, – сказала Ася и протянула трубку. Наталья прижала трубку к уху и прислушалась. В ней тоненько и безнадежно, как заблудившийся в темном лесу малыш, плакал отец.

– Что случилось?

– Мама… у мамы случился сердечный приступ…

Наталья замотала головой, сами собой разжались пальцы.

Выпавшая из рук телефонная трубка ударилась о пол с глухим, как пустая черепушка, треском.

Глава 20

Трещина на больничной стене походит на дерево. Длинный кривой ствол и короткие голые ветки. Когда у Ромы болит голова, дерево превращается в руку с кривыми, готовыми схватить пальцами. Рома накрывается одеялом с головой и представляет себе парк.

В парке крутятся карусели. Скачут по кругу маленькие лошадки, вертится железная космическая ракета. На боку ракеты блестит большая красная звезда. Звезда сияет почти так же сильно, как звезда на елке, которую мама вырезала из бархатной зеленой бумаги. Звезду мама вырезала из фольги, во всей пачке был только один лист красной фольги, и мама придумала направить на звезду свет настольной лампы. Мама готовится к экзаменам, а Рома лежит на своей кровати и смотрит, как звезда светит ему сквозь золотистые мамины волосы.

Рома открывает глаза. Нет никакой звезды из фольги, нет каруселей, и нет мамы. Он лежит в незнакомой кровати в белой комнате, которая называется палата. Рядом стоят еще четыре кровати, на них спят большие дети, одна кровать пустая. Один большой мальчик учится в школе. У него странное, как у собаки, имя – Радик. У Радика круглая стриженая голова и уши. Большие, как у Чебурашки. Когда у Ромы болит голова, кажется, что у Радика три головы. Посередине – с глазами, а сбоку – слепые. Рома думает, что они запасные. Радик хвастается, что его привезли на «скорой помощи». Он размахивает руками и воет как сирена. Получается не похоже, но смешно. Другой мальчик – совсем не шевелится. К нему ходят врачи и делают уколы. Это больно, и мальчик стонет.

У дальней стены лежит единственная в палате девочка. Она все время плачет. Перестает, только когда к ней приходит мама. Тонкая, как весло, тетя с вогнутым лицом. Тогда плачет она.

К Роме мама не приходит. Мама уехала на поезде. Бабушка Люда тоже не приходит. Она не пришла, даже когда его катали на «скорой помощи». У него тогда сильно болела голова и царапался язык. В больницу поехала тетя Валя, но потом ей сказали, что она «не родственник», и больше он ее не видел. Рома устал думать, кто еще может к нему прийти. Больше всего он хотел видеть бабушку. Потому что мама уехала. На поезде.

Пришел дедушка Владимир Сергеевич. Сначала Рома его не узнал, думал, что это чужой старичок из взрослой палаты напротив. У него были красные глаза и тряслись руки. Дедушка постоял немного возле Роминой кровати и ушел. На тумбочке осталось яблоко и три ириски «Золотой ключик». Пришла медсестра, конфеты положила в карман, а про яблоко сказала «можно». Только надо его помыть и почистить от кожуры. Толстая нянечка Маня принесла на тарелке голое разрезанное яблоко. Оно пахло нянечкиными руками и садиком в Петербурге. Рома не поэтому не стал есть яблоко, а из-за кашля. Как только что-то попадало в рот, начинался кашель.

Когда они жили с мамой одни, она читала ему книжку, как больная девочка хотела, чтобы ей привели слона. К Роме слон пришел ночью, когда все спали. Он немедленно ударил Рому хоботом по голове и наступил на грудь. Когда болеешь, глупо хотеть слона.

Радик сказал, что это был сон. Но Рома думал, что слон приходил на самом деле. У Ромы была шишка в том месте, где слон ударил хоботом, и болела грудь. Даже когда не было кашля.

Пришла тетя Наталья. Рома вспомнил, что так зовут мамину сестру. У тети Наты, как и у дедушки, были красные глаза. Только руки не тряслись. Она сказала, что теперь он будет лежать в другой палате. В хорошей. А если он будет хорошо себя вести, к нему придет мама.

– Мама приехала? – спросил Рома.

Тетя Ната посмотрела на трещину, похожую на дерево.

– У тебя будет совсем другая, хорошая жизнь, – сказала она, – мама отвезет тебя туда, где тепло. И ты больше не будешь болеть.

– В Петербург? – спросил Рома.

Говорить было трудно, слон вернулся и стоял в углу, размахивая тяжелым хоботом.

– Не надо слона, – сказал Рома.

Натальино лицо разъехалось в стороны. В Роминых глазах запрыгали крошечные темные мушки. Они скакали и мешали смотреть, но Рома знал, что слон подошел ближе. Он чувствовал его горячее, тяжелое дыхание. Грудь расплющило от боли. Стало трудно, почти невозможно дышать. Прибежало много людей. Белая палата заполнилась белыми людьми.

Глава 21

Наталья сморгнула. Маринованное мясо век еле ворочалось в солончаках глазниц. Глаза болели ото всего: от света, от свежего воздуха, от чужих взглядов.

В комнате ожидания городского морга было много народу, все сидячие места были заняты. В основном были люди с маминой работы. Было много незнакомых. Выделялась группка женщин, которые называли маму Людочкой и смотрели на Наталью так, будто хотели погладить ее по голове. Какая-то молодая девица с пыльными волосами и мышиным носиком выглядела такой убитой, что кто-то спутал ее с Женей. Пришлось объяснять, что Женя приехать не смогла. То и дело к Наталье кто-то подходил и говорил про маму. Люди выглядели скованными, слова выходили плохо и казались плоскими.

Наталью отвели в комнату, где стоял мамин гроб.

– Попрощайся с мамкой, – сказала мамина коллега Ольга Федоровна и чуть подтолкнула Наталью в спину, – потом некогда будет, люди кругом. Иди, я дверь подержу.

Наталья подошла к гробу и заглянула внутрь. В последний раз Наталья видела маму в больничном морге. Казалось, что мама спит. Глубоким, очень глубоким сном. Мамино бледное лицо выглядело расслабленным и спокойным. Наталья держала маму за холодную руку и обливалась слезами. То, что лежало в гробу, было совсем другим, чужим и замерзшим. Мамино лицо, натянутое на манекен. Лицо манекена обхватывал тонкий лоскут материи, шел под подбородком, за ушами, на голове, замаскированный волосами, виднелся узелок.

За спиной тихонько кашлянула Ольга Федоровна.

Наталья указала согнутым мизинцем на лоскуток.

– Что это? – шепотом спросила она, говорить в полный голос в присутствии гроба казалось неправильным.

– Это чтобы нижнюю челюсть зафиксировать, – тоже шепотом отозвалась Ольга Федоровна, – страшно, когда рот открыт. Сразу видно, покойник.

Наталья кивнула. Зимой у Ольги Федоровны умер муж. На ней и сейчас было толстое, не по сезону, черное трикотажное платье, на ногах – неразношенные черные туфли.

– Поцелуй, – тихо сказала Ольга Федоровна, – поцелуй мамку в лоб. В последний раз. Эх, Женька будет убиваться, что не успела.

Наталья задержала дыхание и наклонилась к маминому лицу. Ото лба исходил холод, от которого захолонуло сердце. Жжение в глазах стало невыносимым, из груди вырвался сухой скрип. Наталья кашляла, кашляла, кашляла.

Опаздывал грузовик, на который должны были погрузить гроб. В комнату набились следующие по времени ожидающие, городской морг работал с регулярностью конвейера. Чтобы их не выставили с гробом на улицу, а разрешили подождать внутри, было решено дать «на лапу». Наталья никогда не давала взятку и понятия не имела, как это делается. Отец достал бумажник из внутреннего кармана пиджака и отсчитал несколько купюр. Поморщился и прибавил еще. Наталья зажала деньги потной клешней и поплелась в «конторку», маленькую комнату с массивной дверью на тяжелых болтах.

– Чем обязан? – спросил толстяк с жизнерадостно красными щечками, прижимая пузцо к краю стола.

Наталья покраснела. Деньги в руке набухли от пота.

Толстяк окинул Наталью веселым взглядом и указал пальцем-сарделькой на стул.

Наталья подошла к столу и примостила левую ягодицу на краешек отмеченного сарделькой стула.

Толстяк заметно погрустнел и милостиво кивнул, подперев сарделькой второй подбородок.

Наталья открыла рот и невразумительно заблеяла, ни дать ни взять коза, на которую свалилась способность говорить человеческим языком.

Толстяк кивнул, мягко, как кот лапу, отнял руку от лица и развернул ее ладонью вверх.

Наталья поперхнулась и суетливо протянула деньги.

Толстяк послюнил пальцы кончиком розового язычка и разложил купюры на столе, удовлетворенно кивнул, открыл ящик стола и коротким ловким движением смахнул в него деньги.

– Спаси-ибо, – проблеяла Наталья.

Толстяк тяжело вздохнул, прикрыл глаза толстыми веками и заговорил. Плавная, скорбно возвышенная речь длилась недолго и закончилась совершенно неожиданно. Толстяк прижал к плотоядным губам кончики пальцев-сарделек и назвал маму «тельцем».

Наталья ошарашенно кивнула и вышла вон. Отец стоял, прислонившись к подоконнику, чуть в стороне от остальных. По его застывшему лицу струились медленные тихие слезы. При виде Натальи неутомимый слезный кран перестал на мгновение производить воду. Отец достал из кармана платок и вытер лицо.

– Как прошло? – спросил он.

– Нормально, – сказала Наталья и тихо, так чтобы слышал только отец, добавила: – Сказали, что с «тельцем будет все по первому разряду».

– С чем? – вздрогнул отец.

– С тельцем.

– Цинизм человеческий не имеет предела, – сказал отец и посмотрел на нее прозрачными, словно выцветшими глазами.

С улицы прибежала запыхавшаяся Ольга Федоровна, на платье темнели под мышками круги.

– Машина пришла.

Отец тяжело, как безногий, оперся на Натальино плечо. Наталья напружинила спину и повела его к выходу.

Неизвестно, каким было обслуживание по второму разряду, но «по первому» все произошло достаточно быстро и безболезненно. Три не очень трезвых мужичка, каких можно встретить у пивного ларька, на этот раз чисто выбритые и в чужих костюмах, ловко погрузили гроб на украшенный искусственными цветами грузовик. Четвертый мужик, небритый, но зато в своем костюме, подошел к отцу, безошибочно вычислив его среди группы.

– Гроб закреплен на рельсе, грузовик будет ехать очень медленно. Все будет хорошо.

– Вы что, намекаете, что можете потерять гроб с телом моей жены? – спросил отец.

Мужик одернул пиджак и выкатил грудь дугой.

– Я понимаю ваше состояние и приношу глубокие, искренние соболезнования, – скороговоркой оттарабанил он, – почитаю своим долгом сообщить, что все будет в порядке.

Отец смутился, с подозрением оглядел стоявшего навытяжку мужика, глаза выпучены, небритые щеки втянуты внутрь.

Грянула медь. Заиграли похоронный марш. Из-за долгого ожидания, или из-за чего-то еще, получилось нескладно и фальшиво.

– Зачем это? – Лицо отца исказила мучительная гримаса.

– Пилипчук заказал! – перекрикивая трубы, крикнула Ольга Федоровна.

По одному взгромоздились на грузовик. Наталью и отца посадили у изголовья открытого гроба. Слева от Натальи села Ольга Федоровна. Остальную часть заняли венки. Народ набился в трестовский автобус.

Небритый мужик дал последние указания, три нетрезвых мужика подняли борта грузовика. Стало казаться, что их заключили в коллективный гроб. Грузовик просигналил и медленно тронулся с места. Оркестрик выдал прощальную, почти жизнерадостную трель и умолк. Стало тихо и пусто.

Грузовик шел медленно, но его редко обгоняли. Наталья, не отрываясь, смотрела на мраморный мамин лоб и острый, мертвый нос. Время потеряло смысл, превратилось в склеенное наспех кино. Сжались и пропали куски, неестественно удлинились и тянулись вечность другие. Сгрузили на землю гроб, маму закрыли крышкой. Приколотили крышку на два гвоздя, как дверь. Опустили гроб в яму. Вокруг поднялась непонятная суета. Наталья отвернулась от маминого гроба и посмотрела на отца. Хватая ртом воздух, отец сидел у края ямы безвольным мешком и дрожащими пальцами вытряхивал на ладонь валидол. Наталью окатила волна душной злости, захотелось рывком поднять отца за воротник. Поднять и закричать ему в лицо. Громко и ясно.

«Это не ты умер от больного сердца! Умерла мама, у которой даже валидола никогда не было!»

Наталья подошла к отцу, забрала лекарство и вытряхнула на ладонь таблетку. Отец взял ее влажными, липкими пальцами и сунул в рот. На его лице появилось незнакомое, благодарное, слегка заискивающее выражение. В голове у Натальи забились дальние колокола, во рту возник странный, металлический привкус, будто она снова облизала насос Женькиного велосипеда. Всю свою жизнь Наталья добивалась отцовского одобрения. Мечтала сделать что-то такое, что поставило бы ее в один ряд со старшей сестрой, пошла в институт, старалась так же хорошо учиться, подумывала обесцветить волосы пергидролем. В жизни все оказалось гораздо проще, единственное, что было нужно, – это чтобы отец полностью от нее зависел. Зависел, как животное зависит от дрессировщика, как заключенный – от милости надзирателя.

Наталья погладила отца по плечу и подошла к яме.

Горсть земли упала на крышку маминого гроба с жутким, глухим звуком.

Глава 22

У обочины на въезде в Читу на потрепанном ветрами и непогодой железном листе красовалась надпись: «Нефть – это черное золото». Было непонятно, откуда взялась надпись, нефти в Читинской области не было. Женя провела три недели в непролазной тайге с геологической экспедицией. Грубые резиновые сапоги стерли в кровь ноги, грязь въелась в руки, под ногтями постоянно красовалась траурная черная рамка. От укусов комаров вспухла шея и почему-то уши. И тем не менее Женя чувствовала себя так, как не чувствовала никогда: сильной и молодой. Небо по ночам было набито звездами, о существовании которых она не имела раньше понятия. Дым костра пах сосновыми шишками и свободой.

Койка в общежитии была временной, пока решался вопрос с будущей квартирой. Главный говорил, что ей неслыханно повезло, в это трудное время молодому специалисту неслыханно получить квартиру сразу после устройства на работу.

Женя сходила в душ на первом этаже, переоделась в чистую одежду. Еды не нашлось, поэтому чайник ставить не имело смысла. Женя решила перекусить на вокзале, после покупки билетов, и выскочила на улицу.

Светило низкое, еле теплое солнце, после дождя по обочинам набрались лужи. На автобусной остановке дремал мужик. Женя пошарила по карманам в поисках мелочи и нашла старый билетик, дешевая тусклая бумага, край надорван прямо по зеленым цифрам. Женя разгладила талончик на руке, совместила цифры и быстро подсчитала. Привычка была старой, еще детской. Надо было сложить три первые цифры и сравнить их с суммой трех последних, если две суммы совпадали, то билетик считался «счастливым». Счастливый билетик нужно было немедленно съесть. Обычно Женя сплющивала билет в крошечный комок и быстро глотала, стараясь не думать о том, в скольких руках он побывал. Билетные рулоны печатаются и скручиваются автоматами, возражала Ната, троллейбусные билеты «съедобнее» автобусных, а самая «вкусная» бумага живет в тетрадках, она белая, и ею можно порезаться.

Мгновение Женя держала счастливый билетик в руках. Какой дурак это выдумал? Кому нужно бумажное, фальшивое счастье, особенно теперь, когда в ее жизни наконец-то появился крохотный островок стабильности. Совсем скоро у них с Ромкой будет свой дом. Женя улыбнулась и разжала пальцы. Талончик слетел с раскрытой ладони, мотая надорванными краями-крыльями, приземлился на расстоянии плевка от скомканной сигаретной пачки, стыдливо уткнувшись счастливой стороной в землю. Женя развернулась и зашагала в сторону почты.

Женя показала паспорт женщине под табличкой «До востребования» и в обмен получила квадратик заклеенной телеграммы. Писем не было.

МАМА УМЕРЛА СЕРДЕЧНОГО ПРИСТУПА ЗПТ ПОХОРОНЫ ПЯТОГО ТЧК РОМА БОЛЬНИЦЕ ВОСПАЛЕНИЕМ ЛЕГКИХ

Женя в сотый раз перечитала текст телеграммы и ничего не поняла. Буквы складывались в слова, но смысл продолжал ускользать.

Мама. Мама. Мама. Слово вырыло в мозгу рваную дыру.

Не может быть. Не может быть.

Рома.

Что с Ромой? Воспаление легких?

Он кашлял, когда она уезжала. Не сильно. Не настолько, чтобы отменить поездку и планы на будущее. Планы на отдельную жизнь, на работу, на дом.

Дом.

Какой дом? Где он, ее дом? Что за дом без мамы, без ее тепла, добрых рук, теплых, понимающих глаз, тихой, неустанной заботы? Мамочка, мамочка, что же ты наделала?

Мама. Мама. Мама.

Женя очнулась в дверях вокзала, сама не зная, как она там очутилась. Внутри кишело людьми. В билетную кассу стояла длинная очередь. Женя пристроилась в самом конце, посмотрела на руку, продолжавшую сжимать телеграмму.

– Болит чего? – сочувственно спросил кто-то. Доброе круглое лицо. Распахнутые глаза с немытыми ресницами. Россыпь конопушек на веселом, курносом носу. Женщина всплеснула круглыми ладошками. Пальцы с ямочками, мягкие, круглые ногти.

– Все… нормально, – с трудом выговорила Женя.

– Что-то в телеграмме? – протянула руку женщина.

Очередь в железнодорожную кассу дружно, как один человек, кроме затылка у самой кассы, повернулась к Жене. Застыли, перестали перетаптываться ноги. Сквозь корку хмурой подозрительности на лица просочились живые глаза. Очередь смотрела на Женю многоглазым, живым существом.

Круглолицая долго читала телеграмму, шевелила губами, щурилась, будто читала написанное на иностранном языке. Прочитала и понурилась:

– Опоздала ты.

Печальная складка на ее веселом лице выглядела настолько неуместной, что захотелось стереть ее рукой.

– Где же тебя мотало, что не успела на материны похороны? – спросила круглолицая.

На ее лицо набежала тень и придавила собой Женю.

Гигантское тело очереди распалось на куски.

– Всякое бывает, – сказала ухоженная женщина в открытом сарафане, – мы же не знаем все обстоятельства.

– Не знаю, какие уж там «обстоятельства» могут помешать человеку с выраженными моральными ценностями выполнить последний долг перед матерью, – возразил высокий унылый мужчина в очках и покосился в вырез сарафана.

– Не скажи, не скажи, – подключился плотный дядька из хвоста очереди, – матери тоже всякие бывают. Одна такая шалава сдала сына в детдом. Причем не в роддоме отказалась, а подкинула своякам.

– Похоже, не она, а «свояки» сдали внука в детский дом? – фыркнула женщина в сарафане.

– Вы понятия не имеете, о чем говорите, дамочка, – сказал плотный и придвинулся ближе.

– Даже и не думай, – свирепая бабка уперла в грудь плотного костлявый палец, – за разговорчиками в очередь пролезть захотел? Я тебя помню, хитрец нашелся. Ты в самом конце стоишь.

Женя протянула руку к телеграмме, которую теперь из-за спины курносой женщины читали трое, две женщины и юркий мужчина неопределенной масти и возраста.

– Тут написано, что она еще и ребенка бросила, – перекрывая поднявшийся в очереди галдеж, сказал юркий, – больного воспалением легких.

Очередь умолкла и сомкнулась в единое, угрюмоглазое существо.

Неодобрительные взгляды градом падали на Женю, оставляя невидимые, но болезненные синяки. Сегодня Роме исполнялось три года.

Подошла круглолицая женщина, торопливо сунула в руку телеграмму и быстро отошла. Женя сложила телеграмму и спрятала в карман. Плакать у всех на виду было ужасно стыдно. Когда они были с Наткой маленькие, самосвал отдавил лапу дворовой собаке. Собака дрожала и плакала, а все стояли и смотрели. Точно так же, как тогда, между Женей и всем остальным миром образовался невидимый пустой круг. Женя старалась плакать как можно тише и незаметней, размазывала слезы локтем и сморкалась в вымокший платок. Постепенно онемение внутри сменилось пустотой. Стало пусто и звонко. Захотелось пить, но Женя боялась покинуть очередь. Никто не пустит ее обратно. К счастью, в туалет не хотелось совсем. Через час ушла женщина в сарафане, за ней мужчина в очках, круглолицая и юркий ушли вместе. Еще через полчаса Женя осмелилась отойти в буфет. Желудок прилип к позвоночнику и так громко урчал, что заглушал объявления.

В буфете народу не было совсем. Пахло солеными огурцами и скукой. Полная буфетчица в несвежей белой наколке на волосах переставляла тарелки с бутербродами с заветренной колбасой и подтаявшим сыром. Женя сглотнула слюну и приценилась к сплющенной песочной полоске, облитой розоватой помадкой, и бутылке лимонада, на этикетке таращился Буратино.

Буфетчица громко вздохнула, клацнула последней тарелкой и подошла. Ее пальцы забегали по кнопкам кассы с ловкостью жонглера в цирке.

Женя покопалась в кошельке и протянула буфетчице деньги. Та выпучила глаза и завертела руками со скоростью сошедшей с ума ветряной мельницы.

Женя посмотрела на купюру – на чуть обгрызенной в одном углу, но вполне годной купюре хмурый Ленин не отрываясь смотрел в синеватую даль.

– Бы, – сказала буфетчица, – мы…

– Что? – не поняла Женя.

Оказалось, что за время, пока Женя пропадала в тайге, в стране поменяли деньги.

– Что делать? – сказала Женя скорее себе, чем буфетчице.

Буфетчица жалостливо, как на шелудивого пса, посмотрела на Женю и стукнула по кнопке кассы, отменяя заказ.

Женины деньги не принимал никто, ни таксисты, ни продавцы газет, ни торговец умопомрачительно пахнущими домашними жареными беляшами. Женин желудок перешел на самопереваривание.

Делать было нечего, Женя вернулась в очередь в кассу. Очередь проскочила мгновенно.

– Сезон отпусков, – фыркнула кассир, – билетов нет в восточном и южном направлении до сентября.

Женя сунула в окошко телеграмму.

Кассир взяла ее в руки, разгладила, внимательно прочла.

– Похороны были пятого. Сегодня восьмое. Женя сглотнула.

– Я в тайге была, три недели.

Кассир вздохнула, защелкала клавишами, затем еще. На выпуклом экране замелькали колонки слов и цифр.

– Есть одно купейное место до Новгорода, – сказала она, – будете брать?

Новгород – это почти Петербург, прикинула Женя, оттуда наверняка будут электрички.

– У меня только старые деньги, – сказала Женя, – нельзя ли как-то забронировать этот билет?

Кассир нахмурилась, перечитала телеграмму.

– Если успеешь до завтра обменять деньги, приходи после четырнадцати, – сказала она, – будет моя смена.

Кассир улыбнулась. Чуть-чуть. Уголками глаз. Лицо озарилось светом.

Совсем как у мамы, подумала Женя. Онемение в груди сменилось сосущей пустотой.

– Спасибо…

Слова с трудом пролезли сквозь пересохшее горло. Женя просунула дрожащую руку в окошечко и забрала телеграмму.

Туалет работал бесплатно.

Женя умылась и попила воды из-под крана. Слез уже не было, в груди сипели сухие, хриплые звуки, похожие на карканье.

Стремительно наступил вечер, темнота за пределами освещенного вокзала казалась непроницаемой.

Глава 23

У человека всего одно тело, пара рук и ног, но после него остается гора бездомных вещей. В субботу Наталья начала разбирать мамины вещи, некоторые еще пахли мамой. Бережливая мама сохранила все. Кружевные пристежные воротнички, которые давно вышли из моды. Несколько пар белых теннисных туфель. Отрез вельвета в толстый рубчик, пара рулонов ситца. Мотки шерсти, наполовину распущенный старый Натальин свитер. Туфли цвета топленого молока, как гордо называла их мама, с узким носом и на высокой тонкой шпильке. У них у всех был один размер, и сначала Женя, а потом и Наталья надевали мамины туфли на выпускной.

– Они сидят на тебе лучше, чем на мне, – сказала Наталье мама, – можешь забрать себе. Все равно я никуда не хожу. На мозоль опять же давит.

Воспоминание было таким живым, что показалось, что она слышит мамин голос. Заболело что-то внутри, словно зашевелился, раздвигая внутренние органы, лед. Однажды Наталья забыла в морозилке бутылку лимонада, когда достала, то жестяная крышка все еще держалась на горлышке, все остальное раскромсало на куски. Лед выбил дно и разодрал стекло.

Наталья вытащила одну туфлю из коробки и погладила бугорок от маминой мозоли. Теперь они никогда не будут натирать маме ноги. Говорят, сорок дней после смерти человеческая душа находится где-то рядом. Наталья прислушалась. На кухне гудел холодильник, на стене в зале тикали часы. На лестничной площадке хлопнула дверь. Наталья продолжала прислушиваться до тех пор, пока тишина пустой квартиры не заложила уши.

Наталья разделила вещи на кучки, что-то можно было отправить в деревню, что-то отобралось для комиссионки. В углу высилась самая большая куча, годная только в мусорку. Каждая такая вещь словно высасывала из Натальи кусочек души, вместе с бесполезными, зачем-то нужными маме вещами уходило что-то ценное, понятное только ей. Нечто, что Наталья не могла понять и разделить.

Вернулся с работы отец, увидел разобранные на кучки мамины вещи, подошел к куче для деревни, вытащил оттуда теплый мамин жилет и переложил в кучу, предназначенную для комиссионки.

– Для тети Тони, – вспыхнула Наталья и переложила жилет обратно.

Мама говорила, что жилет из собачьей шерсти облегчает приступы артрита, а у жены маминого брата болела спина.

Отец нахмурился, впервые за последние дни его лицо приняло старое, так пугавшее когда-то выражение. Наталья сжалась в комок, но тут же выпрямилась и поглядела отцу в глаза.

Отец отвел взгляд и поджал губы новым, чуть бабьим, движением, между бровей пролегла новая страдальческая складка.

– Тебе видней, – с обидой сказал он, – деньги бы нам не помешали. Особенно теперь. Один работник на семью, ты когда еще доучишься, а твоей сестры и след простыл. Не соизволила явиться даже на похороны, не говоря уже о том, что бросила сына на произвол судьбы.

Наталья скривилась, но промолчала. Не все, что сказал отец, было правдой, но и этого было достаточно.

Ночью Наталье приснилось, что она лежит в полынье, крепчал мороз, полынья становилась все у́же, еще немного, и она будет замурована в ледяной тюрьме. Встала с больной головой. Отец настаивал, чтобы в воскресенье Наталья закончила разбираться с мамиными вещами. Слова «мама» и «воскресенье» обожгли горечью рот. Наталья пошла в ванную, открыла кран и несколько раз прополоскала рот. От холодной воды заныли зубы.

Наталья протиснулась сквозь коробки и узлы с мамиными вещами и пошла на балкон за стремянкой. Оставалось разобраться с вещами на антресолях, отец так ее торопил, будто спешил избавиться от малейшего напоминания о маме.

Вещи на антресолях в основном принадлежали отцу. Маминых было совсем немного, если не считать старое недоштопанное одеяло, старый альбом с фотографиями и две перевязанные резинкой картонные коробки. В одной лежали старые письма, некоторые от бабушки, другие были написаны круглым маминым почерком. На самом дне лежало несколько писем, написанных папиной рукой. Наталья закрыла коробку крышкой и отложила в сторону. Приглашать в свою жизнь голоса из прошлого не было сил, слишком свежей была рана. Во второй коробке мама хранила разные мелочи. Пригласительные билеты и несколько вымпелов с названиями городов. Театральные афиши вперемешку с конфетными обертками. Вдруг вспомнилось, что, когда они были маленькими, мама была ужасной сладкоежкой. В последнее время она даже чай пила без сахара. Говорила, что от сладкого слипаются глаза.

– Жопа от сладкого слипается, а не глаза, – возражал отец.

– А это у кого что, – краснела, но не сдавалась мама.

По спине пробежала дрожь, словно на голую шею легла невидимая, холодная рука. Наталья взяла в руки конверт, внутри лежали бок о бок два срезанных светлых локона. На один – перевязанный суровой ниткой – был нацеплен клочок бумаги с надписью «Люда», на втором было написано – «Женечка».

Наталье достались темные, папины волосы. Маленькой Наталья думала, что это потому, что Женька родилась первой. Наверное, волосы были дефицитом, таким же, как колбаса и шоколадные конфеты. Потом Наталья стала думать, что быть похожей на папу не так уж и плохо. Дочка в отца – счастливой будет, говорила мамина младшая сестра Светлана. Не верить тете было невозможно, у Светланы были синие, как у Василисы Прекрасной, глаза и такая же длинная, темная коса. Она выглядела так, что скорее могла бы быть папиной, а не маминой сестрой.

Наталья очередной раз поразилась, насколько похожими были мамины и Женькины волосы, и отложила конверт. Одним из сокровищ, хранившимся в маминой коробке, оказалась крошечная, связанной крючком пинетка, такая маленькая, что она занимала всего часть ладони, к ней был привязан небольшой кружок картона. На одной его стороне был нарисован отпечаток детской ножки. Наталья положила картонку на ладонь. Судя по отпечатку, именно такой должна была быть нога, чтобы помещаться в пинетку. На картонке маминой рукой было написано: «Женечка. Пятое октября». Такой же была дата на старой черно-белой фотографии. Молодая мама с мокрыми, только после мытья волосами и счастливым, чуточку тревожным лицом прижимала к себе Женьку. И хотя ног не было видно, Наталья была уверена, что сестра была обута в эти самые пинетки, одну из которых мама бережно сохранила.

Наталья представила, как мама склонилась над маленькой Женей, мокрые волосы струятся по плечам золотым потоком. Как она поставила маленькую ножку на картон и обрисовала чернильным карандашом. Наталья знала по своему опыту, что наслюнявленный чернильный карандаш сильно пачкался, так что мама не стала бы облизывать карандаш, а, скорее всего, намочила его потом, когда обводила отпечаток еще раз. Затем мама достала свой чертежный циркуль и нарисовала ровный, аккуратный кружок, на картоне до сих пор сохранился прокол. Картон был обрезан ровно под карандаш, только в одном месте можно было разглядеть почти стертую карандашную линию.

Столько любви и старания было вложено в маленький кусок картона, что у Натальи засосало под ложечкой. Она механически продолжила ворошить содержимое коробки, но кружок пустоты в солнечном сплетении рос быстрее, чем шевелились пальцы. Она знала, каким будет результат, задолго до того, как добралась до самого дна. Знала, но отказывалась верить. Пустота внутри стала гулкой и темной, в ней без следа утонули слова и оправдания, которыми можно было бы ее заполнить. Во всей этой куче дорогих маминому сердцу мелочей не нашлось ни одной, как-нибудь связанной с Натальей.

Ни одной.

Ни единого упоминания о том, что у мамы была другая дочь. Соревноваться с Женькой и раньше не имело смысла. В начальной школе мама сшила им одинаковые новогодние костюмы, Женя получила в своем классе первый приз, а Наталье растерянная учительница вручила заводной деревянный паровозик, который пылился у нее на столе целый год. Все дети, включая саму Наталью, понимали, что делается это в утешение. Самое противное случилось дома. Узнав, что произошло, Женя не раздумывая протянула Наталье свой выигрыш, на обложке глянцевой книжки целился из лука в небо нарядный Иван-царевич. Ласковым, но твердым движением Женя взяла из Натальиных рук несчастный паровозик с отбитым носом и сказала счастливым голосом:

– Ой, какой хорошенький.

Надутая Наталья осталась стоять с книжкой в руках, мечтая получить назад игрушку, ненавистную еще минуту назад.

Пустота добралась до головы. Онемел лоб, словно в него лягнула старая, слепая лошадь. Наталья бессильно потрясла кулаком.

– Еще узнаешь, драгоценная сестрица, – пообещала она, – отольются кошке мышкины слезки.

Глава 24

Пилипчук погасил окурок в массивной пепельнице с поспешностью застигнутого врасплох ученика и приглашающе указал на стул.

Наталья пожала протянутую через стол большую теплую руку, в очередной раз отметив, как несправедлив мир, рука ее собственного отца была влажной и вялой. «Ты же знаешь, у отца больное сердце», – оправдывалась мама.

Пилипчук тревожно поднял брови.

– Все в порядке с Асей, – буркнула Наталья, отвечая на немой вопрос.

Тоскливое выражение в глазах Асиного отца исчезло.

– По крайней мере, я надеюсь, все будет в порядке, – сказала Наталья, обходя стул для посетителя и удобно устраиваясь в кресле у стены.

Покладистый, всепрощающий Асин отец, каким его всегда описывала Ася, уступил место незнакомцу. Неуловимо изменилось лицо, окрепла линия подбородка, подтянулись в стальную нить губы.

– Я слушаю, – негромко сказал Пилипчук, в холодных блюдцах глаз насторожились мушки зрачков.

– Я знаю, что случилось с Сережей, – брякнула Наталья.

Слова пробили брешь в несокрушимом мгновение назад фасаде.

– Как? – растерянно сказал Андрей Григорьевич. – Откуда?

– Калинин, в смысле, Тверь – не такой уж большой город, – сказала Наталья, – и я умею пользоваться телефоном. Люди обычно отвечают на вопросы. Если знать, о чем спрашивать.

– Ася? – спросил Пилипчук с осязаемым, как прикосновение, выражением муки на лице.

– Об этом я и пришла поговорить.

– Слушаю, – повторил Андрей Григорьевич побледневшими губами.

– Я была влюблена в Эдуардо, – сказала Наталья.

Признание, высказанное вслух, прозвучало не так уж и больно.

Пилипчук дрогнул бровями, но ничего не сказал.

– Потом он начал встречаться с Асей, – покраснела Наталья.

– Какое это имеет отношение… – начал Пилипчук.

– Я объясню, – торопливо сказала Наталья, концентрируя внимание на отражении Пилипчука на полированной, блестящей поверхности стола.

Асин отец сидел спиной к окну, и отражение на столе не имело лица.

– Я познакомила его с Женей. Это моя сестра, – объяснила Наталья, адресуясь темному силуэту на поверхности стола.

Отражение покачало головой.

– Женин сын родился в Петербурге, его зовут Рома, он старше Сережи на несколько недель и похож на Ла… на Эдуардо.

– Слушаю.

Силуэт на столе повернул голову, у него появился профиль и один глаз. Глаз мигнул отраженным от окна светом и погас. Вместе с ним исчез и профиль. В столе снова отразилась неподвижная глыба.

– Рома находится в тверской больнице с воспалением легких. Врачи говорят, что положение критическое, – сказала Наталья.

Пилипчук выдержал паузу, бесконечную, как начало приступа астмы.

Скрипнуло кресло.

Наталья подняла голову. Асин отец смотрел на нее странным, изучающим взглядом.

– Какая больница? – отрывисто спросил Пилипчук. – Детская номер два?

– Областная. У него нет местной прописки.

– Мать?

– Женя уехала на Север, – сказала Наталья, – или в Сибирь. Я точно не помню. Знаю только название города и почтовый индекс почтамта.

– Надолго уехала?

– Когда умерла мама, я посылала телеграмму, что похороны пятого августа. И что Рома в больнице. Женя не успела, но я ожидаю ее приезда каждую минуту.

– Какое отношение ко все этой… ситуации имею я и… моя дочь?

– Я хочу, – медленно сказала Наталья, – чтобы все вернулось на свои места. Ася получит назад сына, они вместе поедут на Кубу к Эдуардо. Я хочу, чтобы Сережка…

Натальин голос почти сорвался, но она взяла себя в руки и впервые за все время посмотрела Пилипчуку прямо в глаза.

– Семья – это лучшее, что может быть у ребенка, – сказала она.

– Я знаю, – тихо ответил Андрей Григорьевич, – но иногда это невозможно.

– Все возможно, – ответила Наталья, – если знаешь, чего ты хочешь.

– Твоя сестра…

– Так будет лучше. Для всех, – перебила Наталья.

– Ты не можешь этого знать.

Наталья расплела тугой узел пальцев и встала из-за стола.

– Поживем – увидим, – сказала она.

Наталья обошла стол и пошла на выход. Взялась за игриво загнутую золоченую ручку на массивной двери и повернулась к Пилипчуку.

– Я утрясу все с Асей, – сказала она, выцеливая ускользающий взгляд Пилипчука, – а вы – со всем остальным. Договорились?

– Я сообщу о своем решении, – сухо сказал Пилипчук.

Дверь закрылась за Натальей с резким металлическим щелчком, словно перезарядили ружье. Наступила тишина. Звуконепроницаемая изоляция, на которую ушла приличная доля сметы на кабинет, отлично справлялась с задачей. Тише могло быть только в склепе. В углу зияла черная кожаная пасть дивана, перед ним блестел хромом и черным стеклом низкий журнальный столик. Угрожающей громадой темнел массивный одежный шкаф. Все было устойчивым, солидным и неживым. Единственным предметом, в котором теплилась какая-то жизнь, была распятая на полированных рогах одежной вешалки соломенная шляпа. Асин подарок.

Андрей Григорьевич вздохнул и посмотрел на стол. В полировку можно было смотреться почти как в зеркало. Неудивительно, что Асина подруга не отрывала от стола взгляд. Женщины.

Не так давно на столе лежало большое стекло, под ним – рабочий календарь и прочие мелочи, которые он привык иметь под рукой, не захламляя рабочую поверхность. Заехали с Асей на работу сразу после больницы. Пока он отбирал нужные документы, Ася сидела, нахохлившись, на краешке кресла у стены, как раз там, куда сегодня пристроилась Наталья. Он спешил, как мог, дежурный врач убеждала оставить Асю на ночь в больнице, чтобы «понаблюдать». Слово вызвало у него приступ ярости, жену безуспешно «наблюдали» три года. Проще всего было бы обложить «специалиста» матом, но он сдержался. На этот раз доктор была союзником, которого нельзя было терять. От врачей зависела жизнь внука. Он, как мог, объяснил врачихе, что покой и хороший сон – это все, что может сейчас помочь. Врачиха сверкнула желтыми, как анализ мочи печеночного больного, глазами, но согласилась отпустить, вручив рецепт успокоительного.

– Почему мы здесь? – потягиваясь, спросила Ася. – И когда уже ты уберешь со стола стекло? Что это за совок…

Его словно ударили под дых. Резко, с оттяжкой, как били в армии. Ася была с ним в больнице, видела, как Сережку вывозили на каталке из операционной.

Он смотрел в недоумевающие, ясные глаза дочери и видел, что она действительно ничего не помнит. Точно так же начиналась болезнь у жены…

– Ну что ты молчишь? – спросила Ася. – И глаза выпучил, как… лягушка. Бумага потерялась?

Он никогда не был слабаком, шел по жизни высоко подняв голову. Не уступал никому и ничему. Недаром говорили, что Пилипчук что танк прет, не свернуть. Тот еще… танк. Разжижились, ослабли коленки, бешено задергался глаз. Он стоял посреди черного, как гроб, кабинета и чувствовал, как прошлое возвращается.

Все началось после рождения дони. Сначала жена просто плакала, ночами лежала без сна, уставившись в потолок. По утрам забывала покормить Асю, с отсутствующим видом ходила по дому в ночной сорочке. Он отдал Асю в круглосуточные ясли, научился застегивать крошечные пуговицы. Готовить он умел всегда. Мать об этом позаботилась. Недаром батя ее фельдфебелем называл. Строила и сына, и мужа, который любил ее беззаветно. Отец пережил мать всего на три месяца. Почти разом обоих похоронил.

Потом жена начала забываться. Сначала по мелочи, забыла выключить электрический чайник. Он купил другой. Потом еще. Он купил чайник со свистком. Вернулся один раз домой, на газовой плитке вонял прогоревший почти до копоти чайник. Жена сидела на кресле перед телевизором. Глаза неживые, как у снулой рыбы. Под поддернутой наверх губой скалились давно не чищенные зубы. Небольшие дыры в памяти разошлись в прорехи, и только тогда он пошел по врачам. В Киеве обошел всех, кого мог. Там и выяснил, что подростком жена была на учете. Попытка суицида. Не успокоился, перевез семью в Москву. Снимал в Подмосковье дом-развалюху, работал как вол и возил жену по специалистам.

Когда все кончилось, уехал с Асей в Мурманск. Исколесили с доней весь Союз. Хорошие строители нужны везде. Только от себя не убежишь…

Андрей Григорьевич тряхнул головой и гневно посмотрелся в расплывчатое отражение на полированном столе. Разнылся, как баба! Хуже! Бабы и те не сидят сложа руки. Непростая у Аси оказалась подружка, тот самый омут, в котором черти водятся. Права Наталья, права чертова дочь. Всё возможно, если точно знаешь свою цель. И если готов заплатить за содеянное сполна. Все остальное – дело техники, а техника – идеально отточенный инструмент любого мало-мальски стоящего снабженца в эпоху развалившегося социализма и тотального дефицита.

Пилипчук снял трубку телефона.

– Да, Андрей Григорьевич, – ответила секретарша, – какие будут указания?

Глава 25

Кнут и пряник, подумал начальник областного отдела здравоохранения Анисимов Иван Сергеевич, сначала кнут, а потом пряник. Только так.

Он справился с одышкой и прожурчал в трубку мирным, изрядно приправленным медом голоском:

– Ошибки случаются, дорогая моя Полина Александровна, я прекрасно отдаю себе в этом отчет.

Главный врач детской больницы номер два подавила вздох и торопливо кивнула, словно Анисимов мог ее видеть.

– Да, – сказала она в трубку.

– Речь о другом, – задохнулся Анисимов и торопливо проконсультировался с запиской.

«Ч» это или «Г»? Послал же бог кому-то фамилию. Варчас? Варгас? И почему Сережа, не Сергей? Несолидно звучит, словно подаяния просишь, Сереженьке, на хлебушек. Ах да, больница детская, речь, скорее всего, идет о ребенке. Ну и почерк у градоначальника, сразу видно, лично писал, не через секретаря. Должно быть, кто-то из знакомых, и уж точно не мелкая сошка, иначе не стал бы просить. Впрочем, «просить» и «Николай Дмитриевич» – две вещи несовместные. Приказать. Велеть. Вот наши глаголы. Отдать распоряжение, вызвать на ковер. А подчиненный стоит навытяжку, как попка, а в штанах хвостик трясется. Туда-сюда, туда-сюда. Противно, жуть. А что делать? Демократия, мать вашу за ногу.

– Алло? – сказала Полина Александровна, автоматически отмечая, что диспноэ[1]у начальника походило на инспираторное[2]. – Иван Сергеевич? Все в порядке?

– Да-да, – раздраженно выдохнул Анисимов, – не надо меня торопить.

Может, и экспираторное диспноэ, засомневалась Полина Александровна, по телефону не разобрать. Прослушать бы вживую.

– Иван Сергеевич, простите за вопрос, – сказала она, – вы у доктора давно были?

– Что? – удивился Анисимов. – Это как вас понимать?

В воздухе запахло кнутом.

– Одышка у вас, – сказала врач, игнорируя сигнал.

– Моя одышка – мое личное, никого не касающееся дело. – сказал Анисимов тонким, мальчишеским голосом.

– Здоровье наших граждан – наше общее, государственное дело. – Полина зацокала языком, не без удовольствия возвращая плюху, с которой начальник начал разговор по телефону.

– Согласен-согласен, – зажурчал Анисимов, – но в данном случае речь идет немного о другом. От общего к частному, так сказать. Наша с вами задача, чтобы вверенный нам пациент Сережа… м-м-м… Варгас как можно скорее выздоровел и вернулся к обеспокоенным его судьбой родственникам. Беспокойство в данном случае самая понятная, я бы даже сказал, самая естественная реакция. Не так ли, дорогая Полиночка Александровна?

– Мы одинаково внимательно относимся ко всем нашим пациентам.

– Похвально-похвально, – сказал Анисимов, – со временем все будет именно так. К сожалению, наша жизнь требует порой более тонкого, я бы сказал, индивидуального подхода. Приведу пример. Финансирование в этом году урезали опять, не знаю, о чем они там все думают. Мы, со своей стороны, конечно, сделаем все, что в наших силах, чтобы обеспечить нормальное функционирование больниц и поликлиник, но будет очень и очень трудно. Придется подходить к каждому, я подчеркиваю, к каждому подведомственному учреждению со своей… частной меркой. И вы можете представить, Полиночка Александровна, как нелегко будет сделать выбор между двумя замечательными коллективами, скажем, между второй детской и областной. К слову, первая детская получит по максимуму, и не потому, что они лучше, у них больше больных или по какой-то другой объективной причине. Нет. Вы не хуже меня знаете, кто там работает. Разумеется, мы позаботимся в конечном итоге обо всех. В рамках отпущенных финансовых средств. Но кто-то получит больше, кто-то меньше. Такова жизнь.

Шантажист, подумала Полина Александровна, а в трубку ответила:

– Я лично займусь этим вопросом.

– Оставляю дело в ваших надежных, нежных ручках, – прощебетал Анисимов и отключился.

Все-таки инспираторное диспноэ, решила Полина Александровна, записывая на листок имя и фамилию ценного пациента. Имя показалось смутно знакомым.

Глава 26

Наталья никогда раньше столько не говорила, больше слушала. Слушала родителей, воспитателей в детском саду, учителей в школе, соседей, преподавателей в институте. Теперь, когда Наталья говорила сама, она не могла отделаться от ощущения звонкого, пустого вранья. Во рту пересохло. Язык болтался в горле, как в устье колокола. Наружу выходило совсем не то, что колотилось на сердце. Когда она говорила не с Асей, а с ее отцом, слова были совсем другими. Кажется, это называлось – находить общий язык. Говорить с Асей было невыносимо трудно.

Они отстояли очередь в регистратуру и отошли к окну.

– Ты сильная, – сказала Наталья, – ты справишься.

От проникновенности собственного тона стыдливо поджались пальцы на ногах.

Ася опустила голову.

– Ты не должна думать о себе, – сказала Наталья, – я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, правда. Это так больно, что хочется… умереть.

Слово сорвалось нечаянно, ошпарило губы. Ася медленно, словно во сне подняла голову.

В расширенных влажных зрачках заколебалось искаженное Натальино отражение.

– Умереть, – повторила Ася, словно пробуя слово на вкус, – умереть.

Наталью продрало холодом, вот чего так боялся Асин отец.

– Ты веришь в Бога? – тихо спросила Ася. Наталья закашлялась, засуетилась. Самоубийц хоронили отдельно, она знала это наверняка. Неплохой аргумент, если только сообразить, как лучше его преподнести…

– Веришь? – с надеждой спросила Ася.

Какого ответа она ждет, лихорадочно соображала Наталья. Когда они росли, Бога в советском Калинине не было, он жил в деревне, у маминой мамы. В детстве баба Анна перед сном крестила им с Женькой лбы. Отец втихомолку посмеивался над тещей и называл ее «элементом». Элемент был в батарейке, маленькая Ната никак не могла понять, какое отношение батарейка имеет к бабушке.

– Религия – ерунда, – сказала Ася, – Бог – совсем другое. Я верю, что Бог – это любовь. А ты веришь?

Наталья облегченно вздохнула, хорошо, что Ася не отличалась терпением и умением ждать. Или, может быть, она задавала вопросы, на которые хотела ответить сама.

Асину апатию словно рукой сняло. Когда они только познакомились, Наталью купил неистощимый Асин оптимизм. Казалось, Ася заговорена, ничто и никто не может причинить ей боли или вреда. Более того, она могла иметь все, на что падал ее взгляд. Это потом стало ясно, что Асин мир покоился на единственном ките – на незыблемой уверенности, что с ней не случится ничего плохого, потому что «придет тятя и все наладит». И все снова станет хорошо. С такой же надеждой Ася смотрела теперь на Наталью. Она смотрела на Наталью с таким выражением, будто она могла вернуть ей Сережу простым взмахом руки.

– Сережа попал в аварию, – в который раз повторила Наталья, – у Жениного сына было осложнение после воспаления легких…

– Да-да, – нетерпеливо сказала Ася, – ты говорила, что нам теперь делать.

– Делать? – удивилась Наталья.

– Ты говорила, что знаешь, как все починить, – тревожно улыбнулась Ася.

– Починить?

В Натальином затылке заколыхалось тяжелое, неприязненное чувство. Было трудно представить, что мать может быть такой бесчувственной.

– Сережа… – начала Наталья.

– Хватит, – перебила Ася, вытирая неудержимо, словно прорвало кран, катившиеся по лицу слезы, – чего ты от меня добиваешься? Истерики или действий?

Наталья сжала губы, мысленно сосчитала до десяти. Ася права, истерика может и обождать. Главное, что Ася понимает, что нужно делать. Сразу после больницы Наталья пошлет Жене новую телеграмму. Непонятно, успеет ли она дойти, Наталья была уверена, что сестра уже в пути.

И нужно будет заняться похоронами. Вторыми похоронами за этот бесконечный, страшный месяц. Пилипчук сказал, что врачи сделали все, что могли. Все? Что могли? Какие глупые, пустые слова.

Острые ледяные занозы пронзили сердце, заморозили кровь.

– Пора. – Наталья взяла Асю за руку.

Сухой, лающий кашель продрался сквозь уставшие детские трахеи. В уголке рта повис ошметок ржавой слизи, синева вокруг губ приобрела неприятный, темный тон.

– Сережа, открой глазки.

Малыш раскрыл мутные от боли глаза. Трудно, с хрипом поднялась худенькая грудь под фланелевой пижамой, на которой несвежие зайцы грустно цеплялись за запачканные воздушные шары.

– Мама, – еле слышно прошептал он сухими, потрескавшимися губами.

Держать глаза открытыми было больно, свет резал глаза. Голос показался малышу знакомым. Кто это? Добрая нянечка, которая кормила его супом из ложки? Суп был теплым и противным. Нянечкины руки немножко пахли унитазом.

– Кушай, золотко, кушай, – говорила нянечка тихим, как скрип двери, голосом.

Новый голос тоже был тихим, но по-другому. Тихим, как телевизор в другой комнате. Голова стала болеть чуть меньше, он вспомнил, что слышал этот голос раньше, в больнице, она что-то шептала ему на ухо, когда было совсем плохо. Или это было во сне?

– Тетя Ната, – вспомнил он.

– Я тут, – приблизился голос.

На лоб легла большая, тяжелая рука. Странно холодная и липкая, как от страха.

Он собрался было заплакать, но из глаз не вышло ни единой слезинки.

– Называй меня просто Ната. Как раньше, – сказал голос.

– Ната, – послушно повторил он.

– Открой глазки, Сережа, – сказал голос.

– Не надо… Сережа, – сказал он и провалился в липкую темноту.

– Сережа.

Голос был другой, не Натальин.

– Мама? – с надеждой спросил он и открыл глаза.

Свет падал на маму сзади, подсвечивая ее родные, золотые волосы.

– Это я, – сказала мама, – не бойся. Теперь все будет хорошо. Выздоравливай.

Мамин голос звучал громко и немножко незнакомо. Может быть, потому, что в уши все время билось сердце и мешало слушать. Он закрыл глаза.

Мама подошла ближе и положила руку на его лоб. Рука была сухая и прохладная. Не липкая, как у тети Натальи, или шершавая, как у нянечки.

– Спи, – сказала мама, – отдыхай. Все будет хорошо. Мы вместе.

– Мама, – сказал он.

На этот раз слезы нашлись.

Глава 27

Нянечка сказала, что приходил деда. Жалко, что он не помнил, каким было у деды лицо. Иногда казалось, что деда был большим, как медведь, и голос у него был толстый, а иногда деда казался небольшим и острым, с въедливым, как сверло, голосом. И еще ему не нравилось имя Сережа. Тетя Ната называла его Лалик. Это имя ему нравилось гораздо больше. Надо будет сказать маме, чтобы она тоже его так называла. Ему нравилось еще одно имя, только он его не помнил. Мама называла его так, когда он был совсем маленьким. Еще до больницы.

Жизнь до больницы он помнил плохо, начинала болеть голова. Мама объяснила, что это был сон. Длинный, плохой сон. На самом деле сон был немножко хороший. В нем были деревья и… крокодил. Тетя Ната говорит, что это был не крокодил, а бегемот. Она принесла его из дома. Бегемот красный, и у него поцарапанные глаза. Мама говорит, что глаза сгрыз он, когда был маленький. Она говорит и смеется. И плачет. Говорит, что она плачет от радости, что он уже выздоравливает. Потому что она боялась, что он умрет. Тетя Ната сердится, когда мама так говорит.

У него почти не болит голова. И кашель почти прошел. Опять приходил деда, на этот раз он оказался большой и добрый. У него большие руки и грустные глаза. Деда смотрит на него внимательно, как рентген. Ната говорит, что рентген видит у человека легкие и даже кости. Доктор показывал ему большие черные картинки с белыми пятнами, сказал, что это Сережины легкие и в них теперь «чисто». Это хорошая новость, потому что все радуются и деда подбрасывает его так высоко, что у него замирает сердце. Раньше его никто так не подбрасывал. Это страшно и здорово. Деда говорит, что Сережа просто не помнит, как его раньше подбрасывали. Это из-за болезни он ничего не помнит.

Пришла врач, Полина Александровна, сказала, что потерялась Сережина карта, она завела новую и записала туда все, как они его лечили.

И самое хорошее, что он скоро поедет домой.

Мама смеется и плачет, она обнимает тетю Нату и берет его на руки.

– Скоро, совсем скоро, – шепчет она, – мы полетим с тобой к папе.

Мамино дыхание щекочет ухо, путается в жарких колечках волос на шее. Мама кружится с ним по палате. Вместе с мамой кружится вся комната, у него становится легкая и пустая голова. Вспыхивает свет. У мамы становится чужое, незнакомое лицо. Большой, красный рот и большие зубы, как в сказке про Красную Шапочку. Почему у тебя такие большие глаза? Почему у тебя такие большие зубы?

Он плачет. Сначала тихо, потом навзрыд. Обеими руками толкает маму в грудь и сучит ногами.

– Хватит! – Мама с размаху ставит его на пол.

Пол больно бьет Сережу по ногам, вбивая плач обратно в рот.

Подбегает тетя Ната, у нее сердитые глаза и открытый рот.

Сережа жмурится, но Ната кричит не на него, а на маму. Тонким и злым голосом. Мама молчит и смотрит в пол, на щеках вспыхивают красные пятна.

Сережа хочет заплакать, но слез нет. Только кашель.

Мама и Ната как по команде поворачивают к нему головы. У них одинаковые испуганные лица.

Мама подскакивает первой. У нее мягкие, большие губы. Они щекочут щеки и мешают смотреть. И кашлять.

Подходит Ната, в одной руке – маленький пластмассовый стаканчик с сиропом. В другой – стакан с водой.

Сироп сладкий на языке, но после него остается горький вкус.

Ната протягивает воду. Вода теплая, горький вкус становится сильнее.

Сережа сглатывает. Еще. Но ничего не помогает. Лекарство само выталкивается обратно.

Когда его перестает тошнить, на полу остается бурая вонючая лужа. На новенькой, только что из магазина, еще со складками пижаме грязные, липкие пятна.

Мама стоит рядом и держит его за шею.

Тетя Ната приводит пожилую санитарку в больших зеленых перчатках. В руках санитарки ведро и швабра с темной, словно сделанной из мешка тряпкой. Санитарка ловко, одним движением вытирает тряпкой лужу. Теперь в палате пахнет хлоркой.

Тетя Ната открывает большую сумку, достает из нее новую пижаму и помогает ему переодеться. Мама забирает запачканную пижаму и выкидывает в мусорное ведро.

Санитарка качает головой, вытаскивает пижаму из мусорки и уносит ее с собой.

Мама наскоро целует Сережу в ухо и уходит.

Сережа сидит в чистой пижаме на кровати и слушает, как за мамой закрывается дверь, ее каблучки скоро-скоро стучат по полу, словно за ней кто-то гонится.

Тетя Ната остается с ним.

Ей жарко, на лбу и на носу капельки пота, но она обнимает себя за плечи, словно ей холодно, и раскачивается на стуле. Жалобным голосом скрипит под ней стул.

– Мама и дедушка готовятся к твоему возвращению, – говорит тетя Ната и улыбается ненастоящей, как у куклы, улыбкой.

– Как готовятся? – спрашивает он.

Наталья перестает обнимать себя за плечи и начинает говорить. Она рассказывает ему про его дом, про кровать, про игрушки, про любимую заводную машинку. Про любимые пижамы и про еду.

Сначала он слушает все как сказку. Жил-был мальчик. Звали его Сережа. Он слушает дальше, и теперь все, что он слышит, происходит наяву. Он видит большую деревянную кровать, видит игрушечную железную дорогу. Видит кубики с изгрызенными углами и свой высокий стул.

– Что я люблю кушать? – спрашивает он.

– Ты любишь сухое печенье и кефир, – смеется Ната.

– И ряженку, – говорит он, – я люблю ряженку в бутылке с фиолетовой крышечкой. И сливки в маленьком треугольном пакете.

– Нет, – тетя Ната сердится, будто он сказал что-то неправильное, что-то плохое, – ты больше любишь кефир.

– Я люблю кефир, – соглашается он и еле слышно добавляет: – И овсяное печенье.

Ната молчит и смотрит в сторону.

– Мама дает мне одну печеньку, а бабушка – две, – смеется он.

Ната резко поворачивает голову. У нее больше не синие, а фиолетовые, грозовые глаза.

– Нет у тебя бабушки, – говорит она. Сердитые слова, как холодный дождь.

Сережа замирает на подушке.

Они молчат. По коридору везут тележку с едой.

– Ужинать! – кричит знакомый голос.

Сережа думает, сняла санитарка зеленые перчатки или нет и будет ли картошка пахнуть хлоркой?

Ната быстро берет его за руку и шепчет:

– Твоя бабушка умерла давным-давно, когда твоя мама была такой, как ты.

– Мама Ася? – переспрашивает он. – А какая бабушка давала мне печенье?

– Это была другая бабушка, вернее, она и не бабушка совсем, а няня Елена. Только ее больше нет.

– Она умерла?

– Ну что ты, – пугается Наталья, – просто няня плохо выполняла свою работу, плохо за тобой следила, и поэтому ты… заболел. Дедушка на нее рассердился и выгнал.

– Деда хороший, – задумчиво говорит Сережа.

– Хороший, – согласилась тетя Ната таким тоном, будто они говорили о разных людях.

– Я видел папу? – спрашивает Сережа.

Тетя Ната замирает, на лице появляется удивленное, чуть мечтательное выражение. Она качает головой и смотрит куда-то вдаль.

Сережа с любопытством поворачивает голову и утыкается взглядом в пустую, выкрашенную в бледно-желтый цвет больничную стену.

Глава 28

Владимир Сергеевич положил под язык валидол, удобнее устроился на диване и закрыл глаза. Люди продолжали звонить. Никому не было дела до того, легко ли было ему слушать слова соболезнования. Некоторые, прослышав о втором несчастье в семье, упоминали смерть внука, но в основном говорили о Люде. Для всех этих людей Люда была мертва. Они говорили о ней в прошедшем времени. Сожалели, сокрушались, печалились, вспоминали… и ни одна, ни единая душа не спросила, как чувствует себя он.

Он чувствовал отчаяние, скорбь, злость, но самым сильным чувством была… обида. Люда всегда была очень… воспитанной. Понимающей. Чуткой. Она, как никто другой, понимала его и сочувствовала. Понимала, каково жить мужчине с больным сердцем, выглядеть здоровым и не иметь возможности быть настоящим мужчиной. Мужчина должен, обязан быть опорой, защитником и стеной. Каково быть защитником с белым билетом? Мужчиной в расцвете сил, неспособным бегом подняться на третий этаж?

Снова затрещал телефон. Идиот на том конце явно не отличался умом. В современном мире настойчивость и пробивная сила прекрасно замещают интеллект.

Владимир Сергеевич поднялся с дивана и пошел брать трубку.

– Алло, – сказал он в трубку как можно более неприветливым тоном.

– Наконец-то, – выдохнула Женя. – Думала, никогда уже не дозвонюсь.

– Ты? – удивился он, словно только теперь обнаружил, что у него есть вторая дочь.

– Я в Новосибирске, – сказала Женя, – с деньгами целая кутерьма, пока обменяла, пропали билеты. Я тараторю, прости. Стоянка заканчивается минут через десять, буду в Твери через два с половиной дня. До сих пор не укладывается в голове. Что случилось? Почему?

– Почему? – повторил он.

Вся горечь, вся обида, все отчаяние, с трудом удерживаемые внутри кордонами самоуважения, хлынули наружу.

– Ты меня спрашиваешь? – закричал Владимир Сергеевич, захлебываясь слезами, голос на октаву выше, чем хотелось бы. – Как ты могла оставить больного ребенка на смертельно больную мать?! Эгоистичная, бессердечная, блудливая тварь!

На том конце провода сжалась в комок Женя. В глухой тьме отчаяния далеким светом заколебался единственный огонек надежды.

– Как чувствует себя Рома? – спросила она гулким, неживым голосом.

Показалось, что оборвалась связь.

– Алло! – закричала Женя, но вместо крика из горла вырвалось сдавленное сипение. – Алло!

Голос отца прозвучал неожиданно близко, как удар по голове:

– Умер твой Рома. Похоронили.

Наталья открыла дверь квартиры ключом и прислушалась. Вместе с мамой из дома ушла душа. Остались только стены, пол и отец. Звук спускаемой в унитазе воды и отцовское покашливание раздались одновременно.

– Это ты? – крикнул через дверь отец. – Я еще не ужинал.

– Поздравляю, – пробормотала под нос Наталья.

Она с облегчением сбросила туфли с гудящих ног и расправила пальцы. И как только Ася умудряется целый день бегать на каблуках? Ловко, как козочка? Лично она чувствовала себя коровой в кандалах.

Мамина ступня была шире Натальиной, и, чтобы разносить, мама щедро намазала туфли «Тройным» одеколоном. Наталья почувствовала запах, когда доставала туфли из коробки, но не обратила внимания. Во-первых, поначалу все лежалые вещи пахнут чем попало, а во-вторых, отец как раз собирался на работу, пахнуть могло и от него. За день носки одеколон чудно настоялся, и к его собственному аромату примешалась парфюмерная «нота», расшифровывать которую не хотелось.

Наталья задвинула туфли под вешалку и принялась рассматривать колготки. Левая колготина была в порядке, из дырки на правой высовывался покрасневший мизинец. Третья пара за неделю, одно разорение! Наталья сняла колготки и вздохнула. Мама говорила, что у Натальи «по-женски красивые ноги». Красивые, как же! Рубенс был бы счастлив, он не даром рисовал упитанных до неприличия женщин. Было бы гораздо лучше, если бы ноги были тонкими и длинными, как у Женьки, а туфли – не дубовыми и пропитанными одеколоном, а импортными, мягонькими, как у Аси. Из тех, что обнимают ножку, как вторая кожа.

– Ты сегодня долго, – сказал отец, бочком выходя из туалета.

Он держал руки чуть на отлете, будто боялся коснуться стены или, не дай бог, дверных ручек.

– Бумага кончилась? – спросила она.

– Нет, рулон почти целый, – удивился отец и неловко дернул рукой в сторону ванной, – открой, пожалуйста, дверь.

Наталья обошла отца по стенам и открыла дверь.

– А ты что, руки с улицы не моешь? – спросил отец, второй раз намыливая руки.

– После тебя, – сказала Наталья и поволоклась на кухню.

– Ты не забыла купить хлеба? – закричал отец.

– Бородинского не было, я взяла ржаной, – прокричала в ответ Наталья.

Еще две недели магазинов, и она будет выносливой, как вьючный осел. И как только мама со всем справлялась?

Она приволокла из прихожей сумку с продуктами и начала разгружать.

– Я чайник поставил, – сказал отец, появляясь в дверях, – помыла уже руки?

– Я продукты разгружала, – сказала Наталья.

– Опять пельмени? Второй день уже.

Упрек застал Наталью врасплох.

– И овсяное печенье купила, – сказал отец, – мама всегда сама пекла.

– Это в больницу, – буркнула Наталья, чувствуя, как в душе вскипает раздражение.

Отец вел себя так, будто ожидал, что она немедленно заменит собой маму, и без конца упрекал. Она не умеет готовить, не знает, как правильно ходить в магазин, понятия не имеет, как вести хозяйство, и самое главное, не знает, как правильно заботиться об отце. Последнее давалось с особенным трудом. Ну не маленький же он ребенок, в конце концов. Наталья заботится о… Сереже. Заботится о том, чтобы не взбрыкивала Ася, чтобы не передумал Пилипчук и не взял назад обещание позаботиться о Роме. Последние дни Асин отец смотрит на нее странным взглядом, словно на весах взвешивает.

– Не понимаю, чего ты туда таскаешься? – сказал отец. – Чужие люди, чужие проблемы. Прости, конечно, но к Роме ты так не бегала. А ведь он был тебе родным племянником.

– Я заботилась о Роме больше, чем кто-либо другой, – сказала Наталья, – включая его собственную мать и тебя… дедушка.

– И в мыслях не было задеть твои чувства, – сказал отец высоким, почти женским голосом, – я знаю, что все обрушилось на твои плечи, и мамины похороны, и… вторые. И слава богу, что Андрей Григорьевич принимает в нашем горе такое участие. И место на кладбище поближе, и транспорт, и даже гроб. Я живу на валидоле, ты же знаешь, но разве я сказал хоть слово? Дал понять хотя бы жестом? Дочушка, Натальюшка, не сердись на своего слабого, больного отца. Ты все, что у меня осталось…

Слезы потекли по лицу отца обильно, как вода.

– Папа.

Наталья осторожно, тыльной стороной ладони вытерла его лицо, погладила по седым редеющим волосам. Раздражение уступило место глубокой, острой жалости. «Ты все, что у меня осталось», – сказал он.

Наталья обняла отца и заплакала. Она плакала первый раз после маминых похорон, после ужасной новости о Сереже. Она плакала об отце, о Роме, об Асе, о Пилипчуке, о Лали, о Жене. Она плакала о себе и никак не могла остановиться, уносило прочь, смывало жаркими, обильными слезами тяжесть, которая копилась в душе все это время.

– Звонила Женя. – Отец вытер лицо, его и Натальины слезы вперемешку. – Она в Новосибирске, будет через два дня.

Холодная скользкая рука сжала Натальино сердце. Все пропало. Два дня. Тело еще в морге, Женя может успеть на похороны. Она захочет попрощаться с Ромой.

– Она спрашивала, почему умерла мама, – пожаловался отец.

– Что ты сказал? – Слова получались картонными, полыми внутри.

– Правду, – с обидой сказал отец.

– Правду… – безжизненным эхом отозвалась Наталья.

– Кто бы мог подумать, что мы с матерью вырастим гулящую дочь и вместо внука у нас будет чужой ублюдок. Неудивительно, что у мамы не выдержало сердце. Непонятно, как держусь я.

Минуту назад в Натальиных руках плакал слабый, больной, разбитый человек. Теперь перед ней сидел другой человек, с острыми, словно вырезанными из бумаги чертами лица, хищными ноздрями, из которых воинственно торчали темные пучки волос. На шее ходил, вот-вот прорвет тонкую, пергаментную кожу, острый кадык. Лицо отца словно увеличилось в размере, заслонило собой горизонт. Рытвины пор, гора переносицы, холодные озера глаз и красный, ядовитый каньон рта.

– Я сказал, что Рома умер, – сказал отец, – и что похороны были вчера.

Наталья снова почувствовала себя маленькой. Сосульками застыли ноги, в холодные руки перестала поступать кровь.

Четырехлетняя Ната так долго сидела на морозе, что скамейка стала казаться ледяной тарелкой, а она сама – мороженой клюквой.

– Не дрыгайся, – строго сказал папа.

Мимо пронеслась румяная, счастливая Женька, белые фигурные коньки со скрипом резали лед, победной ленточкой развевался красный шарф, надулась колоколом юбка.

Папа заулыбался, захлопал толстыми вязаными варежками. Звук глухо отдался в Натином сердце. Когда Женька вырастет, коньки достанутся ей. Она тоже будет кататься по льду в красивой юбке, а папа будет хлопать. Только, наверное, коньки будут уже старыми и некрасивыми.

Ната осторожно сползла со скамейки, не удержалась на замерзших ногах и под весом тяжелой шубки завалилась в сугроб. Лежать на боку оказалась не так уж и плохо. Даже теплее, чем сидеть. Одно было нехорошо – обзор закрывала скамейка, но если закрыть правый глаз, то можно было увидеть кусок катка. Иногда на нем появлялась Женька. Сестра разгонялась и пыталась сделать ласточку. Ласточка получалась кривая, но Женька не сдавалась.

– Вставай. – Папа наклонился и обеими руками схватил Нату за воротник.

Если бы Наталья была репкой, то получилась бы очень короткая версия сказки. Пришел папа и выдернул.

Папа поставил Нату на ноги, которые тут же прикинулись хрупкими сосульками и подломились.

– Ты что, нарочно падаешь? – спросил папа. Ната попыталась встать, руки тоже притворились сосульками.

Папа ухватил Наталью за воротник и попытался поставить. На этот раз ноги-сосульки подломились в воздухе.

Из папиного рта шумно вырвался пар и капельками осел на Натино лицо. Она закрыла глаза и попыталась не плакать. Раз за разом он ставил Нату на ноги и становился все краснее и краснее.

Пришла Женька. От нее тоже шел пар, но не сердитый, а теплый, как из бани.

– Накаталась? – сердито спросил папа.

Женька растерянно кивнула.

– Сил моих нет, сделай с ней что-нибудь. – Папа надвинул шапку на брови и зашагал прочь.

Женька смотрела папе в спину, пока он не скрылся из виду. На ее бровях медленно таяли крошечные снежинки.

– Женька, – тихо позвала Ната.

– Почему ты падаешь? – шмыгнула носом сестра.

– Ноги замерзли.

Женька заохала, теплой рукой вытерла Натальины слезы, надела на руку свалившуюся варежку. На коньках тонкая Женька казалась выше и гораздо сильнее, она обеими руками обхватила Нату и подсадила на скамейку. Ната помогала сестре изо всех сил.

– Куда пошел папа? – спросила Ната.

– Сейчас, – забормотала Женька, – сейчас мы немножко отдохнем и поедем домой.

– Сами? – засомневалась Ната.

Они никогда не оказывались так далеко от дома одни.

– Конечно, сами, – храбро засмеялась Женька.

Ната согласно кивнула и сделала вид, что не замечает, как дрожат Женькины губы.

Женька переобулась, очистила лезвия от налипшего снега и спрятала коньки в холщовую сумку. Затем она сняла с Натальи валенки и одну за другой растерла ей ноги.

– Можешь стоять? – спросила Женька. – Попрыгай еще.

Наталья послушно запрыгала, едва разводя руки в толстой шубке, ощущая себя плюшевым мишкой и радуясь, что у нее есть старшая сестра.

– Ты знаешь дорогу домой? – спросила Ната, напрыгавшись и почти развеселившись.

Женя нахмурилась.

– Мы ехали на трамвае, – сказала она.

– На каком, на пятом? – спросила Ната. – Или на девятом?

– Помолчи, – сказала Женя, – дай мне вспомнить. И может быть, папа… вернется.

Короткий зимний день стремительно угасал. Темнота за освещенным полем катка стала сгущаться.

Холод из варежек дополз до Наткиного локтя. Еще немного, и он доберется до теплой подмышки, а там – сердце, испугалась она.

– Я знаю, где трамвайная остановка, – выпалила Ната.

Женька спрыгнула со скамейки и обняла сестру за меховые плечи.

– Точно, – сказала Женька, – а там можно у кондуктора спросить, какой трамвай идет до центра.

Она ухватила Нату за руку и зашагала к выходу, оставив за спиной пустынный каток.

Они прошли вдоль стадиона и вышли на оживленную улицу. Женька крепко, до боли сжала Наткину руку.

– В садике учили переходить улицу, – сказала Ната, – надо посмотреть направо. Потом налево. Нет, сначала налево, а потом направо.

– Я знаю, как переходить улицу, – сказала Женя, – сейчас проедет машина, потом автобус, и можно будет переходить.

– Мама говорит, переходить улицу сзади автобуса нельзя.

– Не выдумывай, нельзя переходить улицу перед автобусом, – сказала Женька и дернула Нату за руку.

Мимо промчался, возмущенно бибикая, междугородный автобус.

– Ты слишком тяжелая, – сказала Женька.

– Это не я, это шуба.

Они стояли на тонкой белой черте, разделяющей поток машин, водители сигналили без остановки. С оглушительным ревом мимо промчался огромный грузовик. Он проехал так близко, что Нату обдало жаром нагретого металла.

– Мама!

– Сейчас, – пробормотала Женька и бросилась в крошечный просвет между машинами, волоча Нату за собой.

До трамвайного кольца добрались без приключений. Спрашивать дорогу до центра не пришлось, по остановке беспокойно вышагивал папа.

Подошел трамвай, Ната так обрадовалась, что забыла посмотреть номер.

Перед самым выходом папа обнял Женьку за плечи.

– Мы не будем расстраивать маму и говорить, что Наталья опять плохо себя вела, – сказал он, – просто в следующий раз не будем брать ее с собой. Договорились?

Женя повернулась к Нате и выправила загнувшийся под шарф воротник шубки.

– Ты возьмешь меня с собой? – шепотом спросила Ната.

Следующий раз так и не наступил, Женька забросила коньки в дальний угол и перестала ходить на каток.

Глава 29

Первыми вернулись звуки. Равнодушный голос в динамике приглашал пассажиров на посадку на поезд, следующий до Кемерова. Раздался резкий гудок поезда. Женя дернула головой и гулко ударилась о выложенный грязной плиткой вокзальный пол. Пахнуло помоями и разлитым квасом.

Поезд, она опаздывает на поезд!

Женя рывком, стараясь не касаться асфальта, вскочила на ноги и зашаталась, ощущая себя нетрезвым эквилибристом на проволоке. Мир задрожал и заструился, словно за немытым окном поезда начался дождь.

Саднило лоб. Кожа на лице заскорузла деревянной маской. Женя оценила грязь на руках и осторожно обтерла лицо тыльной стороной ладони. Складка на щеке оказалась замусоленным бычком. Женя ойкнула и щелчком отбросила бычок прочь. Он ракетой взвился в воздух и шлепнулся у газетного лотка.

Неопрятный продавец с рубцами от выдавленных прыщей на лице перестал читать «Speed-инфо» и угрюмо посмотрел на Женю.

Женя скривила непослушные губы в извиняющуюся улыбку.

Продавец нахмурился и закрылся цветной обложкой, на которой красовались две барышни в неглиже.

Женя неопределенно махнула барышням рукой, не то извинения попросила, не то просто качнулась.

Из кучи валявшегося рядом тряпья вывалилась заскорузлая грязная пятка. Запах помоев стал отчетливее и разнообразнее.

Что происходит? Женя почувствовала себя такой же ничтожной, как брезгливо отброшенный ею окурок.

Мама. Рома.

Боль была такой острой, что Женю согнуло пополам. Болело глубоко внутри, в… матке. У больных после ампутации бывают «фантомные» боли. Нестерпимо болят ампутированные, несуществующие конечности. Точно так же у Жени ныла матка, в которой когда-то был Рома.

Женя медленно поднялась на ноги и посмотрела на вокзальное табло. В висках застучались маленькие-маленькие молоточки. Нужное ускользало из памяти с ловкостью вокзального жулика.

– Место назначения, – прочитала Женя, чувствуя себя бесконечно тупой, – место назначения.

Слова определенно что-то означали. Только что?

Подошла пожилая женщина, достала из сумки очки и вгляделась в табло.

У Жени тоже была сумка. Чемодан она оставила в общежитии, а сумку взяла с собой. Женя хорошо ее помнила. Черная сумка, с двумя ручками и большим внутренним карманом. В кармане лежали кошелек и паспорт. Внутрь паспорта в коричневую кожаную шкурку с тиснением советского герба был вложен билет. На билете был написан номер поезда. Женя закрыла глаза. Что-то там А. Определенно А. Или Б. Буквы в памяти вели себя так же бестолково, как и на табло. Рассыпались прежде, чем она успевала составить из них нужные слова.

Женя пощупала бок. Сумки не было. А значит, не было паспорта, денег и билета.

Взмокла голова, по шее потекли струйки пота. В подмышках захлюпало. Навалилась усталость и странное безразличие. Женя сползла по стене на пол. Медленно, как свежий мед, потянулись минуты, забывая складываться в часы. Завозился вокзальный нищий, обладатель замусоленной пятки. Скользнул по Жене блеклым, ничего не выражающим взглядом и сел ковырять между пальцами ног.

Мысль притекла неожиданно и прострелила мозг.

Мама говорила, что в дороге «большие деньги» надо хранить застегнутыми на булавку во внутреннем кармане.

Женя пощупала утолщение на кармане брюк, понять, есть ли там булавка, не получалось. Это мог оказаться просто носовой платок.

На лице нищего появилось… выражение. Он перестал трогать пальцы ног и протянул горсточкой руку:

– Денег дай.

От долгого сидения онемела нога, Женя поднялась, опираясь руками об стену, и захромала в туалет.

Туалет показался вполне приличным, у кабинок были двери. Пространство в кабинке было таким крохотным, что стоять можно было только прижавшись к грязному унитазу. Женя спустила до колен брюки и всмотрелась. В тусклом свете обнадеживающе блеснула металлическая головка. Булавка была на месте. Женя радостно засмеялась. Хриплый звук гулко отразился от стены.

Глава 30

Наталья с отцом застряли на оформлении могильной плиты. Фотографии Ромы у Натальи не было, копаться в Жениных вещах не захотели ни она, ни отец. Решили обойтись надписью.

– Подпиши: безутешные родственники и Пилипчук, – предложил отец, – в конце концов, это его деньги.

– При чем тут деньги, – скривилась Наталья, – Рома не имеет к нему никакого отношения. Можно подписать… скорбящие мама, дедушка и тетя.

– Деньги всегда при чем, – сказал отец, – твоя сестра палец о палец не ударила, чтобы нам помочь. Напиши: любящий дед и тетя.

– Любящий? – зарычала Наталья.

– Можно выбить только имя и даты и еще подумать, – вмешался молодой парень с карандашом за ухом, которого Пилипчук подписал работать над макетом плиты, – все равно плиту будут класть только следующим летом.

– Это еще почему? – спросил отец.

– Говорили, земля усаживается уже через полгода, – поддержала Наталья.

– Да, но будет зима, – миролюбиво сказал парень.

– И? – буркнул отец.

– Выпадет снег. Плиту не положить, пока снег не растает.

– Я понимаю, – перебила Наталья, – почему тогда не весной?

– Земля просохнет только к лету, – терпеливо объяснил парень.

– В начале июня? – подозрительно уточнил отец.

– Если не будет сильных дождей, – сказал парень и вытащил карандаш из-за уха. – На всякий случай запишем на середину июля.

Похороны ребенка редко привлекают посторонних, тем более что Рому никто не знал. Наталья ожидала Асю и Андрея Григорьевича, но, судя по всему, они решили, что так будет проще. Ася с головой ушла в Сережу, Пилипчук решил не вызывать досужего внимания.

Процедура была короткой и деловой. Привезли маленький, словно игрушечный, гроб из красивого лакированного дерева. Выгрузили. Спустили в яму. Закопали. Без задержек и слез. Все прошло настолько стремительно, что выглядело ненастоящим.

Отец постоял у свежезакопанной могилки со странным отсутствующим выражением и оживился только тогда, когда принесли фотографию гранитной плиты.

– Надо же, как быстро сделали. И большая какая. У мамы будет гораздо меньше, – сказал он.

Наталья кивнула. Букв на плите получилось мало, они занимали совсем немного места.

– Андрей Григорьевич в мецената играется, мог бы помочь и с маминой плитой, – сказал отец.

– Он и так нам помог.

– Не спорю, не спорю, – отец потрогал выбритые до синевы щеки, – но посуди сама, кто заслужил больше внимания – мама или двухлетний ребенок? Тратить такие деньжищи на чужого ребенка…

– Ему исполнилось три, – с усилием сказала Наталья.

Она прикрыла глаза и отключила, насколько могла, слух. Отец мог прекрасно говорить сам с собой, можно было даже не поддакивать.

Пилипчук прислал за ними служебную «Волгу». Отец залез на переднее сиденье. Шофер хрустнул плотными, обтянутыми черной кожаной курткой плечами, крепкие кожаные складки бритого затылка наползли на воротник.

Мир из окна машины с затененными стеклами выглядел смутно-приглушенным и чужим. В тишине салона тихо бормотало настроенное на городские новости радио. Мягкая утроба комфорта обволокла Наталью и вызвала странные, душные мысли. За все надо платить. Пилипчуки знают это лучше других и платят за все деньгами. Но даже они не могут купить самое необходимое: здоровье и жизнь. Любовь. Какое бессмысленное, пустое слово. Любила ли ее мама, любит ли отец? Любит ли она сама кого-нибудь?

Заслезился глаз. Наталья промокнула его платком. Аллергия, конечно, аллергия, в машине явно пахнет котом, а «кожаный затылок» наверняка не пылесосит сиденья. В голове навязчивым рефреном закрутился глупый детский стишок.

Как у нашего кота

Шубка очень хороша.

Как у котика усы

Удивительной красы,

Глазки смелые,

Зубки белые.

Тошнотно покачиваясь на рессорах, машина свернула во двор и остановилась у подъезда. Наталья выскочила первой и хлопнула дверью, раздался мягкий, чмокающий звук.

Дверца отца осталась закрытой. В их обшарпанном дворе с побитым асфальтом чистенькая «Волга» с тонированными стеклами выглядела так же к месту, как микроскоп в бане.

Заснул он там, что ли? Наталья постучала пальцем по темному стеклу. Темный силуэт отца остался неподвижным. Чавкнула дверца со стороны водителя, кожаный обошел машину кругом и открыл отцовскую дверь.

Отец выставил наружу циркули ног и резво, как кузнечик, выскочил наружу.

Водитель хрустнул кожей и вернулся на свое место.

Отец проводил машину надменным взглядом. – Что это было? – спросила Наталья. – С каких это пор водители должны открывать тебе двери?

– Каждый сверчок знай свой шесток, – хихикнул отец и скрылся в подъезде.

– Посмотрите на этого резвого «больного мужчину», не способного подняться на третий этаж! – крикнула вслед Наталья.

– Опять лампочку выкрутили, – донесся голос из темноты, – надо в ЖЭК пожаловаться.

– Ты имеешь в виду, это я должна туда позвонить? – сказала Наталья, нащупывая перила.

– Ну, если тебе сложно…

– Мне не сложно. Просто… – пробурчала Наталья.

– Что – просто? – Отец стоял на слабо освещенном лестничном пролете второго этажа, одна рука на перилах, другая – на сердце.

– Ничего, – поспешно сказала Наталья, доставая из сумки ключи.

Резвый кузнечик, молодцевато выскочивший из машины, исчез без следа. Держась за стены, отец вошел в квартиру и сел в прихожей, утирая со лба пот.

– Воды? – спросила Наталья, чувствуя себя монстром.

Отец медленно снял ботинки и переступил в шлепанцы. Снял пиджак и прошел в ванную комнату, сухо щелкнув задвижкой.

Опять! Сколько раз она просила его не закрываться! Уговаривала, объясняла, что должна иметь к нему доступ. А что, если случится приступ?

Наталья повесила пиджак на плечики и убрала в шкаф. А что, если отец упадет и ударится головой? Она на цыпочках подошла к ванной и прислушалась. Было слышно, как отец умывается, отфыркиваясь, как жеребенок.

Наталья помыла руки на кухне и поставила на плиту чайник.

Отец вышел из ванной, не заходя на кухню, прошагал в свою комнату и закрыл дверь на ключ.

Мамина смерть, Ромкина пневмония, авария, похороны, больная на голову Ася, родивший двух детей Эдуардо, заблудившаяся на просторах страны Женька, угрюмый отец, скрученный в узел Пилипчук. Наталья сделала все, что от нее зависело, и ничего не изменилось. Она сидела одна на пустой кухне. В любимой маминой кружке, которую подарила ей на Восьмое марта Женька, остывал чай. Черный, как Натальины мысли.

Наталья была в старшей группе детского сада, когда у них появилась Вася. Она приехала из другого города вместе с папой. Ната слышала, как воспитательницы называли его «военным, красивым, здоровенным». У Васи была большая щель между передними зубами, и, когда она сказала «я жила в Калининграде», кончик языка слегка высунулся наружу. Это было смешно и немножко… красиво. Наталья упражнялась целый день, но ее зубы росли плотно, как забор у бабы Нюры, через который ничего не было видно.

На самом деле Васю звали сказочным именем Василиса, Наталья и не знала, что так могут звать настоящих, живых девочек. У Василисы была настоящая русая коса, толщиной почти в Натальину рука. Косу перехватывала резинка с замечательными красными шариками. Шарики были из прозрачной, как мед, пластмассы и ужасно Наталье нравились.

Однажды вечером мама прочитала Нате книжку, поцеловала в лоб и проверила, нет ли под подушкой конфет. Лежать в темноте с открытыми глазами было совсем неинтересно, и, несмотря на строгий папин запрет, Ната иногда проносила конфеты в кровать. В карман любимой пижамы помещались две ириски «Кис-кис» или три «Золотых ключика».

Мама пошарила рукой под подушкой и вытащила… Васины шарики. В маминых глазах словно выключился свет.

– Откуда у тебя Василисина заколка? – спросила мама.

– Она валялась возле моего шкафчика, – сказала Ната.

Тонкие мамины брови стали колючими, как папина щетина.

– Я нечаянно, – сказала Ната.

Синева в маминых глазах стала фиолетовой, с маленькими желтыми молниями. Стало холодно и страшно, как перед грозой.

На раскладушке тревожно зашевелилась Женька.

– Что случилось?

– Твоя сестра – воровка. – Мама щелкнула выключателем и вышла.

– Зачем? – спросила в темноте Женя. – Зачем ты это сделала?

Мама не разговаривала с Натой несколько дней. Отнесла находку в детский сад и ничего не сказала папе. После этого случая в маминых глазах всегда светился вопрос. Не случилось ли чего еще? Весь первый класс мама каждый день проверяла Натальины карманы, а раз в неделю выворачивала ранец. Иногда Наталье снилось, что она украла что-то еще, и она просыпалась, покрытая липким, холодным потом.

Глава 31

Мама бы расстроилась, уныло подумала Наталья, в темном пыльном зале давно не наводился порядок.

– Я не обязана отвечать на твои вопросы, – сказала она.

Напряженная, как натянутая до отказа струна, Женя скрутила в узел носовой платок и раскрутила его обратно.

Наталья украдкой посмотрела сестре в лицо. На бледной коже проступили редкие веснушки. У губ пролегла незнакомая горькая складка.

– Ты похудела, – сказала Наталья.

Мука в Женькиных глазах стала настолько явной, что закололо под лопатками.

– Что ты от меня хочешь? – выпалила в сердцах Наталья. – Хочешь услышать, что ты не виновата? «Не сильно ли он мучился?» А как насчет мамы? Ты не хочешь узнать, не сильно ли мучилась она? Мама умерла на лестнице, по дороге к больному Роме, тетя Валя до сих пор казнит себя, что ей позвонила. Посторонняя девица с маминой работы плакала на похоронах как сумасшедшая, после тети-Валиного звонка мама стакан с водой в руках держать не могла.

Наталья не заметила, что она кричит. Кричать было проще, чем смотреть на Женю. Вместе с криком выходила боль. Не вся, только та часть, которая перекрывала по ночам горло, не позволяя дышать. Иногда вдохнуть было так трудно, что хотелось умереть. Шатаясь, Наталья подходила к зеркалу и видела в нем два гроба. Большой мамин и лакированный маленький.

Со дна души поднялся старый, забытый стыд, ужас холодом дохнул на загривок, дыбом поднял волоски на руках. Наталья снова почувствовала себя… воровкой.

Если бы Женя только знала! Какими чужими стали бы ее глаза!

– Прости, – прыгающими губами сказала Наталья.

Тоска в Жениных глазах перестала быть черной.

– Ну что ты, – сказала она, – при чем тут ты? Это я во всем виновата. Если бы я только могла…

Звуки застряли в сдавленном стыдом Натальином горле. Она схватила себя за шею, тщетно пытаясь заговорить.

– Не мучайся ты так, – сказала Женя.

В ее глазах светилось родное, знакомое выражение из той, еще старой жизни, когда они были… сестрами. Когда между ними не было тайн и недомолвок. Когда Наталья верила, что у нее самая лучшая в мире старшая сестра.

Наталья судорожно икнула, на корне языка неприятно зачесалось, как перед приступом астмы.

– Принести тебе чего-нибудь? – спросила Женя. – Может, воды? Я думала, у тебя больше нет астмы.

Наталья замотала головой. Как она могла подумать, что Женька изменилась? Женя, сестра… Веня, как она называла ее, когда была маленькая и шепелявая.

– Наталья! – раздраженно крикнул из спальни отец.

Когда они с Женькой были маленькими, мама читала им книжку про Александра Суворова, про штурм Измаила и поход через Альпы. Получалось, что главными причинами побед великого полководца были чистоплотность и любовь к свежему воздуху.

– В здоровом теле – здоровый дух, – говорила мама и в любую погоду, даже зимой, настежь распахивала форточку.

Отец не разделял маминой веры в свежий воздух. В спальне было душно и влажно, как в оранжерее. Узкая кровать была ровно, как по линеечке, застелена серым, похожим на армейское покрывалом. Вместо подушки отец пользовался плоским валиком в белоснежном, специально сшитом мамой чехле. Раньше рядом с отцовской стояла мамина кровать с ярким деревенским одеялом, сшитым из искусно подобранных кусков. Мамины подушки были высокими, «барскими», с щедрым шитьем на собранных в воланы оборках. До вчерашнего дня матрас и разобранная мамина кровать стояли у стены. Наталья раздумывала, нужно ли в объявлении писать, что кровать принадлежала умершему человеку. Это имело бы значение, если бы мама умерла в кровати или была бы лежачей, возразил отец. Вчера пришли покупатели и унесли мамину кровать.

– Закрой дверь, – не поворачиваясь, сказал отец.

Он стоял у окна, сложенные в замок руки за колючей, даже на вид, спиной. Оба дня с Жениного приезда отец устрицей сидел в своей комнате. Возвращался с работы, прямиком отправлялся к себе и запирал дверь. Наталья оставляла поднос с ужином под дверью. Вчера еда осталась нетронутой.

– Она еще там? – спросил отец.

Наталья кивнула.

Отец повернулся, углы похудевших плеч на темном силуэте на фоне окна.

– Она не сказала, сколько это будет еще продолжаться? – спросил он.

– Чтобы восстановить паспорт, понадобится как минимум две недели, – сказала Наталья.

– Может, твой Андрей Григорьевич как-то поможет? – сухо поинтересовался отец. – И перестань ее оправдывать. Ведешь себя как… мама. Она тоже все время шла у нее на поводу. Посмотри, чем это все закончилось. Была бы жива моя мать…

– Баба Нюра?

Ездить в деревню к матери отца всегда было мукой. Что бы мама или они с Женькой ни сделали – все было не так. Не то ели, не так готовили, не с той стороны клали посудное полотенце, не так мыли полы, не так ходили по ягоды. Мама собрала тогда больше всех. Ягоды были чистыми, одна к одной, и даже тут бабка нашла к чему придраться.

– Природу надо жалеть, – буркнула она, – а не обдирать кусты до последней ягодки. Меру надо знать.

Мама с мольбой повернулась к отцу.

– Какая вы, мама, мудрая, – с умилением улыбнулся он бабе Нюре, – не всем дано думать о других, тем более о неживой природе.

– Баба Нюра никогда маму не любила, – сказала Наталья.

– Моя мать была человеком с высокими моральными принципами, – сказал отец, – и она беззаветно любила меня.

Отец задумчиво пожевал губами, мерно зашевелились тщательно выбритые щеки. Что-то темное забурлило под гладкими кожаными складками на его лице.

– Если бы я только проявил волю, – неожиданно горько сказал он, – оказался бы достойным сыном своей матери. Если бы отрезал, раз и навсегда, что не будет пороку места в моем доме! Мама, конечно, поплакала бы, побунтовала, а потом смирилась бы. Человек ко всему привыкает, даже к голоду. Сначала невыносимо, кишки прилипают к спине, кровят десны, во рту вкус, будто ложку железную сосал. А потом ничего, набьешь живот корой или глиной, только не темной, а светлой, у нас на речке такая была. От нее даже поноса почти не было.

На отцовской шее мучительно, как у проглотившего орех петуха, заходил кадык.

– Кто знает, – сказал он, – настоял бы на своем, мама осталась бы жива. Не надорвалась бы. И мальчик был бы жив… Рома.

– Ты выгнал Женю из дома, – затараторила Наталья, слова посыпались сами собой, как мелочь из порванного кармана, – что еще ты мог сделать?

– Что-нибудь, – сказал отец, – что угодно…

Глава 32

Женя сверилась с бумажкой, Ромина могила находилась на участке 23. Тяжесть на сердце стала привычной, как горб.

Первомайское кладбище выглядело старым и заброшенным. Могилы с кованой оградой стояли близко, как кровати в бараке. Некоторые плиты выглядели старыми, изъеденными временем и погодой. Дорожка петляла между оградами и уходила все глубже в лес. Сосновый бор, обычно светлый и чистый, казался темным, словно подъеденным кладбищенской тоской. На дереве была прибита ржавая табличка, на которой с трудом можно было разобрать номер.

Земля на Роминой могилке подсохла и высилась легкой, рассыпчатой грудой. Сверху лежал единственный без надписи венок. Искусно сплетенные белые бутоны роз с розовыми, словно испачканными в крови, краями и еще свежие, крепкие, как пожелтевшие зубы, каллы.

Женя опустилась на колени и коснулась рукой земли. Деревья сомкнулись в тесный, душный круг. Застыло в висках время, уперлись в низкое небо бессмысленные железные шишечки на кованой оградке вокруг могилки.

Звуки словно прорвались сквозь невидимую пелену. Басовито жужжал шмель, перебивая друг друга, неутомимо стрекотали кузнечики. На соседней могиле позвякивал привязанный за тонкую шею колокольчик. Где-то невдалеке слышались голоса играющих детей. Их голоса ясно разносились по сосновому бору, еще мгновение назад казавшемуся непроходимой чащей.

Уходящее солнце скользнуло теплыми пальцами по мокрой Жениной щеке. Дрогнул, словно ожил, крупный цветок на макушке траурного венка. Из цветка выбежала шустрая мушка и трудолюбиво потерла волосатые лапки.

– Ш-ш. – Женя махнула рукой.

Мушка озадаченно замотала головой и продолжила туалет.

– Пшш-ла.

Мушка оттолкнулась задними лапками и взвилась в воздух. Пролетела два стремительных прощальных круга над венком и унеслась.

Кромешную тьму, в которой Женя находилась в последнее время, прорвала сумасшедшая, ослепительная, как комета, мысль. Не может быть. Не может быть, чтобы ее теплый, живой, яркий, солнечный Ромка лежал под этой глупой кучей земли. Не может быть!

Женя вскочила на ноги. Крошечный бугорок земли, красивенький венок, новенькая, выкрашенная черной краской оградка показались вдруг нелепыми и ненастоящими, как театральные декорации.

Женя сжала голову холодными дрожащими пальцами и облегченно засмеялась.

Стучали-стучали-стучали колеса, унося Женю прочь. Все дальше и дальше от родного города. От дома, от семьи, от себя. Все дальше от маминой улыбки и Роминого лица. Все дальше от Твери, непримиримых глаз отца и виноватой Натальиной спины.

Стук колес отдавался в сердце тупой, как от вчерашнего пореза, болью.

Пожилая, похожая на сушеную рыбу с пустыми глазами проводница уже собрала билеты и пошла открывать туалет. Женя спрятала ноги под столик и оказалась нос к носу с соседкой, занимавшей нижнее боковое место – тридцать семь. Тощая бабка подслеповато прищурилась, расстелила на столике несвежий платок, засунула в рот корявый коричневый палец и с чавканьем вынула слюнявую, громадную вставную челюсть. Бабка любовно обтерла челюсть уголками платка, запеленала в аккуратный сверток, сунула в карман, хозяйственно застегнула его на пуговку и улыбнулась Жене впалыми щеками.

Стукнулась, открываясь, дверь, обдало туалетным запахом. Проводница осмотрела их рыбьими глазами и сообщила:

– Можно пользоваться.

– Шпашибо, милая, – восторженно прошамкала бабка. С кряхтением поднялась и, путаясь в длинной юбке сапогами, уковыляла в туалет.

– Ох, намучаюсь я с ней, – пробормотала проводница, – почки у ей больные. Потому и место такое.

– Ваша мама? – догадалась Женя.

– Какая еще мама, – проводница пожала костлявыми, сильными, как у мужика, плечами, – маму бы я к себе взяла. Помёрла матушка, восемь лет уже. А Петровна к сыну ездит. Васька на зоне парится… козлина.

– А-а, – растерялась Женя.

Проводница продолжала говорить, мрачно двигая сухими, рыбьими челюстями.

Женя слушала через раз, не вникая в злоключения непутевого бабкиного сына. Зэки и прочая братия не вызывали интереса, они жили в другом, опасном мире, с которым не хотелось пересекаться, даже теоретически.

Хлопнула дверь туалета, окошечко входной двери рамкой обрисовало бабкино лицо. Портрет матери заключенного, подумала Женя. Дверь отрылась и звонко хлопнула по Жениному сиденью.

– Ой, – сказала Женька.

Бабка Петровна сделала круглые глаза и, шамкая извинения в сторону проводницы, протиснулась на свое место.

– Белье брать будем? – громогласно вопросила проводница.

– Будем, – сказала Женя.

– У меня свое, – неуверенно улыбнулась Петровна, меленько мотая головой.

– Два комплекта. – Мужчина через проход указал тремя пальцами в сторону дремавшей у окна женщины.

– Мужчина, – дернула сухими скулами проводница, – вы мне зачем три пальца кажете, а говорите – два?

Женщина у окна встрепенулась и певучим, явно ивановским говором сообщила:

– Вы не смотрите на руку-то. Травма у него. Пальцы не сгибаются. Двое нас, двое.

– И нам два, – покраснела другая пассажирка. Она повернулась к симпатичному пареньку со сдвинутыми на всякий случай бровями и улыбнулась.

Сухими губами проводница пересчитала присутствующих по головам и удалилась, поскрипывая костистыми членами.

– Меня тоже, кажись, посчитала? – испуганно спросила Петровна.

– Не знаю, – призналась Женя.

– И я не поняла. – Петровна сжала маленький кулачок. – Эх, надо было мне еще раз крикнуть, что, мол, не надо мне вашего белья!

– Мне кажется, она поняла, – сказала Женя.

– И то, и то. – Петровна вытянула тощую шею и тревожно вгляделась вглубь вагона.

– Скажите мне, когда соберетесь укладываться, я помогу, – предложила Женя.

– Спасибо, милая, спасибо, – шепеляво забормотала Петровна, – и правда, надо бы лечь. Не будет же она мне насильно белье пихать? Тем более если я сплю?

– Не будет, – успокоила ее Женя, закидывая свои вещи на верхнюю полку.

Петровна суетливо сползла со своего места, ухватилась за поручень и стянула с себя старенькие сапоги.

По вагону поплыл кислый запах, от которого вдруг стало невыносимо грустно.

Подскочил трехпалый, от него уютно пахло жареной курицей и почему-то клеем, помог спустить с багажной полки скрученные валиком матрасы. Женя разложила их на свою и бабкину полки. Петровна шустро запихала сапоги под столик и, не раздеваясь и ничего не подстилая, свернулась в клубок на краешке матраса. Ее было так мало, что показалось, на видавшем виды комкастом матрасе забыли старенькое пальто.

– Взять вам одеяло? – шепотом спросила Женя, усаживаясь на свободный край.

– Возьми, милая, возьми, – еле слышно проскрипела Петровна.

Женя накрыла бабку одеялом и подоткнула уголки.

Тихонечко заныла опустошенная душа.

Глава 33

Октябрь 1993

Пилипчук настоял, чтобы Наталья поехала в Москву провожать Асю и Сережу. Выехали поздно вечером в одном купе. Андрей Григорьевич снял с плеча спящего Сережку и аккуратно уложил на верхнюю полку.

– Я тоже на верхнюю полку лягу, – сказала Ася, возбужденно сияя глазами.

– Не упадет? – спросила Наталья. – Может, лучше вниз Сережу положить?

– Может, и лучше, – натужно засмеялась Ася, – что я буду без вас делать? Без тебя и тяти?

Пилипчук подсунул под Сережу согнутые в локтях руки и молча переложил вниз.

Сережа спал беспокойно. Лампа у изголовья отбрасывала неровные тени на его бледное после больницы лицо.

Наталья вышла в коридор и долго стояла у окна, глядя в темноту. Беспокойно, как испуганное сердце, стучали колеса. Мимо прошла женщина, качая бедрами в такт движения поезда, следом, оскалив зубы в улыбке, протиснулся мужчина. Женщина повернулась к нему лицом и залилась смехом, обнажив молочно-белую, беззащитную шею.

В проеме двери купе возникла массивная фигура Пилипчука.

Наталья чуть подвинулась, освобождая ему место.

Они молча стояли у окна. Мимо бежали столбы, связанные друг с другом нитями проводов, темные деревья укоризненно кивали им вслед.

– Поспи иди, – сказал он, – завтра весь день по Москве мотаться. Ася уже спит.

– Почему вы ее отпускаете? – спросила Наталья.

Пилипчук шевельнул каменной челюстью и ничего не сказал.

Поезд замедлил ход. В окне мелькнула освещенная ярким светом, ненастоящая, словно нарисованная на стене станция.

Мимо прошел заспанный мужик в железнодорожной форме с фонариком и гаечным ключом.

– Что-то сломалось? – спросила его Наталья.

– Вряд ли, – отозвался Пилипчук. Поезд свистнул и тронулся с места.

Снова застучали, нагоняя тревогу, колеса.

– Ася – моя дочь, – будто продолжая разговор, сказал Андрей Григорьевич.

В его глазах мелькнуло тоскливое, как у бездомного пса, выражение.

– Она его любит, – неуверенно сказала Наталья.

– Еще нет, но она скоро научится, – с неожиданной горячностью возразил Пилипчук, – вот увидишь, она будет хорошей мамой. Ты все правильно сделала, не переживай.

– Я не про Сережу, – сказала Наталья, – Ася любит… Эдуардо.

Пилипчук поморщился.

– Я надеюсь, что он сможет о ней позаботиться, – сказал он.

Наталья закусила губу. Эдуардо не мог, а может, просто не умел о ком-то заботиться. Он, словно солнце, грел все, что попадало под его лучи, не разбираясь, никого не выделяя. Может быть, этого мало для супружеской жизни, но вполне достаточно для того, чтобы обогреть сына. По крайней мере, она очень на это надеялась. Ведь детям так мало надо. Немножко тепла, чуток внимания.

– Никто не сможет заботиться об Асе лучше, чем вы, – сказала Наталья.

– Спасибо… доня, – сказал Пилипчук, треснули морщинками улыбки глаза.

Очередь на регистрацию двигалась толчками, то застывала на одном месте, то быстро продвигалась вперед. В очередную томительную паузу Пилипчук не выдержал и ушел вперед, узнать, что там происходит.

Очередь тут же скакнула вперед.

Ася коршуном заметалась над чемоданами.

Наталья схватилась за ручку раскладной коляски, на которой с вялым выражением лица сидел Сережа.

– Где красная сумка? – Ася пересчитала багаж и сдула со лба потную челку. – С игрушками и соской?

– Может, Андрей Григорьевич взял? – предположила Наталья. – Зачем Сереже соска? Он же бросил… еще перед больницей.

– Ага, бросил, – занавесилась челкой Ася, – как же.

Наталья перегнулась через коляску и посмотрела Сереже в лицо. Он сидел с прикрытыми глазами и сосал указательный палец.

Наталья резко развернула коляску к себе, задев чужие вещи. Хозяин вещей страдальчески сморщился, выдвинул на чемодане складную ручку и откатился на безопасное расстояние.

– Извините! – крикнула Наталья в его обтянутую льном спину и обратилась к насупившемуся Сереже: – Вытащи руку изо рта.

Сережа нахохлился и посмотрел на Наталью настороженным птичьим глазом.

– Он что, и разговаривать перестал? – раздраженно спросила Асю Наталья. – Деградация какая-то. Нормальный был ребенок. Всего-то пару недель с тобой провел.

– Ну вот, опять я во всем виновата, – обиженно скосилась сквозь отросшую челку Ася.

– А кто, по-твоему, виноват? – сказала Наталья. – И челка у тебя как… паранджа. Ты хоть видишь толком?

– Вот привязалась, – воскликнула Ася, – что ты меня все учишь!

Из-за ее спины возник Пилипчук.

– Девоньки, – сказал он мягким, как камень, замотанный в полотенце, голосом.

– Писать, – тонким голоском сказал Сережа.

– Ой, ты разговариваешь? – притворно удивилась Наталья.

– Господи ты боже мой, – сказала Ася, заламывая руки, – писай уже так. В самолете новый памперс наденем.

– Памперс? – ахнула Наталья. – Он давно сам на горшок ходит!

– Прикажешь горшок с собой на Кубу тащить? – возмутилась Ася. – И так перевес. Неизвестно, сколько еще платить.

Наталья развела руками.

– Татусик, – нахмурилась Ася, – красная сумка не у тебя?

– Где ты видела ее в последний раз? – спросил Андрей Григорьевич, растирая виски кончиками пальцев.

– Не помню, – ответила Ася, – спроси у Натальи, она любит за порядком следить, а у меня и так голова забита.

Наталья открыла рот, чтобы сказать, что ни о каких красных, зеленых и прочих чужих сумках она знать не обязана, но посмотрела Пилипчуку в глаза и передумала. Хватит с мужика одной истеричной, бестолковой дочки. Хоть кто-то должен быть вменяемым в этом бедламе!

– Пойду поищу, – сказала она, – скорее всего, сумка осталась там, где мы сидели.

– Точно, – сказала Ася, – Сережка заплакал, я достала из нее машинку.

– Джип, – удовлетворенно сказал Сережа и тут же замер, неподвижными глазами уставившись в одну точку.

– Писает, – сказала Ася.

Наталья покачала головой и пошла искать сумку.

– Ничего страшного, если ее уже украли, – крикнула вслед Ася, – там только игрушки.

Наталья сердито махнула рукой и побежала, лавируя между пассажирами. Дожидаясь объявления на регистрацию, они сидели в другом конце зала. Надо спешить, а то так и улетят без игрушек и без… соски. На душе возникла тягучая, словно боль в ухе, тоска. То ли еще будет, когда Ася и Сережа останутся вдвоем, а ее не будет рядом. Не будет и могущественного Пилипчука с его деньгами, связями, нянями и домработницами.

Против ожидания, сумка оказалась на месте, задвинутая под сиденье чужими вещами, на которых сидела полная, нервная женщина.

– Простите, – сказала Наталья, – там под вашим креслом моя сумка.

– Какая еще сумка? – Женщина прижала к груди свою сумочку.

– Красная, – сказала Наталья, наклоняясь, чтобы вытащить сумку из-под сиденья.

– А откуда я знаю, что это ваша сумка? – сказала женщина, загораживая сумку ногами.

– Это моя сумка, – мгновенно вскипела Наталья.

– Чем докажете? – напрягла дряблую шею женщина.

– Я не собираюсь ничего никому доказывать.

– Ишь, какая нахалка, – повысила голос женщина, – а ну, не трожь!

На них стали оглядываться. Наталья осторожно, проклиная узкую юбку, присела на корточки.

Толчок был таким неожиданным, что Наталья ухватилась за первое, что попалось под руку. Под руку попалась обтянутая легинсами коленка, такая же рыхлая на ощупь, какими выглядели шея и лицо. Женщина взвизгнула. Голос оказался далеко не рыхлым и сверлом ввинтился в уши. Наталья шлепнулась на пол. Дальнейшее происходило словно в дурном сне. Визжа, как разъяренная кошка, женщина вцепилась в Натальины волосы и начала рвать. Быстро и эффективно. Из глаз брызнули искры.

Наталья и не знала, что во Внуково есть отделение милиции. И комната с дверью с крошечным зарешеченным окошком.

За столом сидел пожилой милиционер с равнодушными глазами и что-то писал, неловко держа ручку большой, словно лопата, ручищей.

Вошел еще один милиционер, примерно Натальиного возраста, симпатичный, с ярким румянцем. Он сел на стул у стены и стал их разглядывать. Сначала Наталью, потом ее соседку по скамейке, неопрятную, неопределенного возраста особу с испитым лицом и вороватыми глазами.

Пожилой закрыл папку, в которой писал, и открыл другую.

– Потерпевшая говорит, что ты на нее напала, – сказал он, непонятно к кому обращаясь.

В Натальин бок ткнулся острый локоть соседки.

– Тебе говорит.

Интерес на лице молодого милиционера стал более интенсивным.

– Нечаева Наталья Владимировна, – моргнул пожилой, в глазах появилось человеческое выражение.

– Я не нападала, – пискнула Наталья, – я за сумкой потянулась. Она… сама…

– Что именно… сама? – уточнил пожилой. – Сама себе синяк под глаз посадила?

Наталья почувствовала, как навернулись на глаза слезы. И кожа на голове до сих пор саднила.

– Ну-ну, – сказал молодой милиционер, – раньше надо было слезы лить.

Наталья вдруг перестала стесняться. Чего уже скромничать, ее допрашивают в милиции. Она подралась в аэропорту с пожилой, почти старой женщиной. В отделении рыхлая бабища из Севастополя вела себя не в пример разумнее Натальи. Прикинулась овечкой, блеяла про свой глаз, потому она и оказалась «потерпевшей», несмотря на облысевший Натальин череп и подбитую губу. И каким-то образом на руке у рыхлой оказались следы зубов! Надо сказать, эта часть истории совершенно ускользнула из Натальиной памяти. И самое неприятное, что в злополучной красной сумке не оказалось соски, о которой как попугай твердила Наталья. И игрушки оказались все незнакомые. И косметичка нашлась с гравировкой: «Дочке Асеньке», а в ней цепочка золотая и бриллиантовое кольцо. До чего же Аська все-таки бестолковая!

– Отпустите меня, дяденька, – сказала Наталья.

– Да подожди уже, – сказал пожилой, переглянулся с молодым, и они оба, в голос, заржали, – придет товарищ Пилипчук, ему и сдадим тебя. С рук на руки.

– Вы знаете Андрея Григорьевича? – не поверила своим ушам Наталья.

– Пока ты кувыркалась, он тебе объявление подавал по громкой связи. Так и познакомились, – продолжая смеяться, сказал пожилой.

– Улетела твоя подруга, – добавил молодой, – без сумки.

Испитая Натальина соседка решила присоединиться к общему веселью. Она смеялась странным, лающим смехом, словно закашлял больной туберкулезом зверек.

Часть вторая

Глава 34

Ноябрь 2008

На открытом окне парусом надувались тонкие воздушные занавески. Сумасшедшее забайкальское солнце било в глаза. Часы на туалетном столике показывали без пятнадцати восемь. Заспалась она сегодня. Женя вспомнила сон и судорожно вздохнула. Кокон, в котором ее душа спала все эти годы, распадался на глазах. Лешкин шеф перебирался в Петербург и звал его с собой. Мол, команде нужны толковые люди, тем более он там учился, понимает, чем дышит Северная Пальмира.

Новая возможность разбудила в Жене тоску, глубоко упрятанную внутрь, из трещин на душе полезло, засочилось прошлое. В одной книжке была фраза, которая запала в душу ядовитым зерном. У старых грехов – длинные тени.

Она повернула голову, без Лешки кровать выглядела осиротевшей, но, несмотря на это, тягучее холодное ощущение после сна смыло нахлынувшим теплым чувством. Ох уже эти геологические посиделки, собираются бородатые сибирские мужики с горящими мальчишескими глазами и травят бесконечные таежные байки. И совершенно не важно, что муж давно отошел от дела и занялся политикой, душа по-прежнему рвется обратно. Как узнал, что соберется старая толпа, сразу согласился, даже и раздумывать не стал.

Женя стряхнула оцепенение, вытянула руки и покрутила кистями, ощущая, как похрустывают суставы, откинула одеяло, вытянула ноги и стала вращать ступнями. Десять раз по часовой стрелке, и десять раз – против. То же самое для колен, талии и шеи. У инструкторши по йоге, которая обещала, что эта небольшая, но каждодневная гимнастика принесет «чудные результаты», было такое доброе, круглое лицо, что в ее чудеса хотелось верить.

Женя сунула ноги в разношенные шлепанцы и невольно вздохнула. Поблекли некогда разноцветные нитки, в некоторых местах слетел бисер, левый каблучок окончательно ободрался и теперь стучал при ходьбе, а выкинуть первый Лешкин подарок – не хватало духа. С этого подарка началась их совместная жизнь. Муж, конечно, утверждал, что они были предназначены друг для друга судьбой и случайной была только первая встреча, вторая – через много лет – была закономерностью.

После вчерашнего сборища Алексей уснул в зале, на видавшем виды кожаном диване («времен освоения Сибири» – шутили геологи). Как рухнул, так и приудобился. Одна нога была еще в ботинке, рубашка – расстегнута до пупа, зато галстук и брюки были старательно натянуты на спинку кресла.

– Леша, – негромко позвала Женя.

Муж открыл мутные, как у щенка, глаза и сонно улыбнулся.

– Уже восемь, – сказала Женя.

– К-кофе, – пробормотал Леша.

– Сейчас сварю, только в ванную схожу. – Женя притворно нахмурилась. – И долго вы вчера буянили?

– Не очень, – зевнул во весь рот Леша, – ч-часа в четыре я уже был дома.

– Какой у тебя рот большой, – улыбнулась Женя.

– А это чтобы съесть тебя, – дурашливо прорычал Леша и сделал страшное лицо, которое тут же исказилось от боли.

– Бо-бо головка? – ехидно поинтересовалась Женя. – Алка-зельтцеру не желаете?

– Неужели в аптеку метнешься? – недоверчиво покосился он красным, невыспавшимся глазом.

– Зачем в аптеку, – тоном ворчливой няньки отозвалась Женя, – я тетенька прозорливая. Как узнала про ваше сборище, сразу в аптеку побежала. Тем более надо было и самой кое-что прикупить.

– Ч-чего это прикупить? – насторожился Леша. – Болеешь, чего ль?

– Зачегокал он. Сколько живу, никак не привыкну к читинского говору, – улыбнулась Женя.

– Мы не тверские, как могём, так и говорим, – ухмыльнулся Леша, – ты, моя, не увиливай. Отвечай мужу на вопрос.

– Какой был вопрос? – простодушно спросила Женя.

– Щас подушкой кину, – пообещал Леша.

– Грубые вы, – ретировалась в ванную Женя и закрыла за собой дверь.

В шкафчике с медикаментами за упаковкой алка-зельтцера пряталась коробка теста на беременность. Женя оглядела себя в зеркало – похожа она на беременную или нет? Их последняя с мужем попытка.

В зале завозился Лешка.

Женя высунула голову в дверь:

– Ты подождешь пятнадцать минут или тебе сейчас антипохмелин дать?

– Я сам возьму, – неожиданно близко сказал Леша.

Он протиснулся в дверь ванной, открыл дверцу медицинского шкафа и вытащил упаковку с алко-зельтцером. Коробка с тестом вывалилась следом.

– «Фраутест», – вслух прочитал он, – что это?

Женя почувствовала, что краснеет.

– Признавайся, зачем тебе тест, – улыбнулся он, – я и так тебе скажу, что ты «фрау», а не какой-нибудь «герр».

– Все время забываю, что ты учил немецкий.

– Учил, да не выучил. Помню только, что фрау – это женщина. А герр – мужик. У нас препод был из бывших немцев. Его батяня застрял в Сибири после войны, женился на местной гуранке. Только правильно говорить не герр, а херр. По-русски звучит черт-те как, конечно.

– Иди, иди отсюда, херр Сергеев, – смущенно пробормотала Женя, вытолкала мужа из ванной и закрыла за ним дверь.

– Она меня «хером» назвала, – возмутился за дверью Алексей.

Женя показала двери язык и покраснела. Под сороковник уже, а чувствует она себя как школьница. Легкий человек Лешка, отец никогда бы такого не позволил. Ни себе, ни другим. Как они, интересно, живут? Отец и Наталья. За все эти годы так и не ответили ни на одно письмо. Под Новый год, два года назад, когда накатила очередная волна ностальгии, Женя собралась с духом и позвонила. Была уверена, что отец узнает ее по голосу, а он не узнал, спросил, по какому поводу она звонит. Женя растерялась, спросила первое, что пришло в голову. Отец ответил, что она ошиблась номером и квартира не продается. Женя извинилась и с чувством неловкости и облегчения положила трубку.

– Фрау, – сказал за дверью Леша, – на вас кофе варить?

– Ой, – сказала Женя, – я совсем забыла про кофе.

– Я сварю, не т-торопись.

Женя послушала удаляющиеся шаги, вытащила из шкафчика коробку с тестом и быстро шмыгнула в туалет. Развернула на колене сложенную раз в пятьдесят инструкцию и прочитала.

«Подставьте приемный конец теста под струю мочи».

Каким, спрашивается, образом? Это мужчины могут запросто направить струю куда им нужно, а женщинам что прикажете делать? Год назад она делала экспресс-тест при помощи тестовой полоски, собрать мочу в банку не составило труда.

Как она и подозревала, моча предпочла изливаться куда угодно, но только не на «приемный конец» теста. Женя вспотела и изошлась от брезгливости. С задачей удалось справиться только под конец, когда мочевой пузырь был уже практически пуст. Последние тщедушные капли оросили заветный кончик. Женя защелкнула фиолетовый колпачок и начала отсчитывать необходимое время. Беспокойные мысли несколько раз сбивали Женю со счета, и она пожалела, что не захватила с собой мобильный телефон. Вот удивился бы Леша, если бы услышал звук истекшего таймера из туалета.

Женя взяла в руки тест – мельком подумала, что он выглядит совсем как упаковка туши для ресниц, Лешка ни за что бы не догадался, даже если бы вытащил тест из коробки. В окошке вместо двух бледнела одна безнадежная голубая полоска.

С чего она взяла, что этот раз будет каким-то особенным? Они с Лешей уже восемь лет ездили в клинику во Владивосток. Искусственное оплодотворение, все дела.

– Мне не нужен никто, только ты, – сказал Алексей после последней поездки, – каждый раз как на крест. Ты потом год сама не своя. Ни к чему это все. Люди и так живут. Б-без детей.

Женя сглотнула сухой, острый ком. Это она во всем виновата. У них никогда, никогда не будет детей.

Леша колдовал над пузатой, с медными боками туркой, которую они привезли из отпуска в Турции.

Женя достала чашки, нарезала хлеб и откопала в холодильнике кусочек сливочного масла.

Аромат свежего кофе показался вдруг неприятно горьким. В ушах тревожным звоном забились колокольчики. Лешкино лицо странно сплющилось, расползлось, ниоткуда навалилась темнота.

Первое, что она увидела, придя в себя, было Лешкино лицо, но на этот раз нормальных, человеческих пропорций.

– Хорошо, что у нас хрущевка, – сказал Лешка. – Была бы кухня больше, не успел бы тебя поймать.

– Это ты меня на стул усадил? – слабо поинтересовалась Женя.

– А то кто же? – удивился Леша, бережным жестом убрал с ее лба мокрые, словно после душа, волосы. – Бледная ты какая!

– Мне уже хорошо, – неуверенно сказала она, – надо только форточку открыть. Душно тут.

– Вроде нет, не душно, – ответил он, оглядывая кухню, словно рассчитывая увидеть видимые признаки духоты.

– А нам, которые с анемией, душно, – сказала Женя.

– Уже сп-порит, – кивнул Леша, – значит, не помрет.

– Не помру, и не надейся, – проворчала Женя, выдираясь из мужниных рук.

– Раньше ты в обморок от анемии не грохалась. Леша дотянулся до окна и открыл жалюзи, в воздухе заплясали золотые пылинки.

– Люблю Забайкалье, – улыбнулась Женя, – ноябрь месяц, а солнце как весной.

– В Питере небось дождь сикает, н-низкое небо на брови давит, ага, – отозвался Леша, – придется тебе заново привыкать. Как же я тебя одну в таком виде оставлю?

– В каком это «таком» виде, – с неожиданной обидой в голосе сказала Женя, – чем это вас мой вид не устраивает?

– Обиделась, – удивился Леша, – выкать начала. Ты не думай, меня твой вид очень даже устраивает, но может, все-таки к врачу? Пока дело до морга не дошло?

– До какого еще морга? – устало сказала Женя. Энергии не было ни черта. Даже удивляться сил не хватало.

Леша неловко задвигал руками, словно попытался сдвинуть невидимую бочку.

– Это анекдот такой, – сказал он, – про морг. Хочешь, расскажу?

– Не знаю, – с сомнением сказала Женя.

– Он смешной, ты не думай, – бодро ответил Леша, – слушай. После неудачной операции санитарка везет мужика в морг. «Труп» приходит в себя и говорит:

«Может, в реанимацию?» – «Доктор сказал – в морг».

Леша выжидающе поглядел Жене в лицо.

– Смешно, – сказала она.

– Ты когда врешь, у тебя кончик носа шевелится, – возразил он.

– Сам дурак, – выпалила Женя и потрогала нос. – Правда, что ли, шевелится?

– Я раньше думал, что ты шевелишь носом от любопытства. Как лиса у мышиной норки. А потом разглядел, что от любопытства носик просто вытягивается, а шевелится – только когда врешь.

– Болтун ты, Лешка, – беззлобно сказала Женя, – езжай, не беспокойся. Шеф предупреждал, что работа будет связана с поездками. А в твое отсутствие я, так и быть, схожу к врачу. Анемия не анемия, но в одиночестве падать в обморок я не собираюсь.

– Вот и лады, – с заметным облегчением сказал Леша, – ну как, по кофейку?

К Жениному горлу подкатила тяжелая, неприятная волна.

– Нет, – ответила она, – лучше я чаю себе заварю, зеленого, с молоком.

– Ну, ты прям как моя бабка, – заулыбался Леша, – она как научилась у бурятов пить зеленый чай с молоком, так другого не признает. Специально покупает прессованный чай, здоровый такой, как кирпич, и чай в нем грубый, как дрова, и варит его с молоком.

– Я бы тоже от такого не отказалась, – задумчиво сказала Женя.

– Так в чем дело, – жизнерадостно сказал Леша, – перед п-переездом заедем к бабке, отломим кусок от кирпича. Я ей три таких из Монголии притаранил. Она говорила, одного куска на год хватает. Не должна была все раздать своим старушенциям.

Глава 35

Новая начальница на Жениной работе взялась закручивать расслабленные прежде винтики. Поджала губы, горестно покачала круглой, как у Будды, головой и в первый же день влепила выговор за опоздание. И имя у начальницы звучало устрашающе – Нарансэсэг Гомбожабовна.

В отличие от Жени местные справлялись с громоздким именем играючи. Очередная провальная попытка произнести имя вслух вызвала у присутствующих сдавленный смешок, сдерживаемый неясной реакцией самой начальницы. Невозможно было угадать, что на уме у этой неприступной женщины с непроницаемым азиатским лицом и резким голосом.

После трех дней паники Женя решила подойти к вопросу обстоятельно. Вернулась с обеденного перерыва пораньше, заглянула в будку вахтера и приступила к допросу. Молодой заспанный бурят сначала удивился неожиданному лингвистическому любопытству, а потом растаял. Выяснилось, что «наран» означало «солнечный», а под неблагозвучным «сэсэг» скрывалось слово «цветок».

– Солнечный цветок. Нарансэсэг, – повторила Женя.

Вахтер заулыбался, словно получил подарок. Разобраться с отчеством оказалось труднее.

Молодой вахтер явно плавал в теме, мямлил, что имя Гомбожаб как-то связанно с тибетским буддизмом. Останавливало и другое, каким бы замечательным ни было значение имени на бурятском языке, у Жени язык не поворачивался называть не старую и по-своему привлекательную женщину – Жабовной.

Пришлось обратиться за разъяснениями к мужу. Лешка просветлел лицом и стал объяснять, что «б» и «п» в бурятском языке взаимозаменяемы. Можно спокойно звать начальницу Гомбожаповной. Безо всяких там жаб.

– И самое же главное, Гомбожапом звали выпускника Читинской гимназии Цыбикова, – в Лешкиных глазах засияли неистовые искорки краеведа-любителя, – профессора, ученого-востоковеда, известного путешественника. Кстати, он первый сделал фотографии Лхасы – закрытого в то время для европейцев священного города. Более именитый П-пржевальский туда не попал. Цыбиков провез фотоаппарат в молитвенном барабане. Если бы его поймали, казнили бы на месте. Ну что, запомнила?

– Запомнила, – неуверенно сказала Женя. Закрыла глаза и попыталась вспомнить имя знаменитого читинца. В голове громко цыкнула зубом фамилия – Цыбиков. Имя путешественника провалилось сквозь решето. «Человеки и пароходы» плохо укладывались в Жениной голове. Отец всегда говорил, что у нее «предметное мышление». Это для Лешки все эти абстрактности были живыми и настоящими.

Сложную ситуацию с непроизносимым начальственным именем выправил случай. Через неделю после воцарения Солнечного Цветка в отдел зашел давний, очень пожилой клиент, обладатель замечательного старого портфеля с необъяснимо обширной утробой, из которой как по волшебству возникали восьмимартовские шоколадки, заключающие проект цветы. Клиент поставил у ног портфель, потрепал его, как послушную собачку, и, уставившись громадными, за стеклами очков, глазами на табличку с именем нового начальства, растерянно произнес:

– А где Валентин Павлович?

– Я за него, – сказала Солнечный-Цветок-Чего-то-там-Жабовна.

– Здравствуйте… э-э… – замялся клиент.

Начальница улыбнулась таинственной восточной улыбкой:

– Называйте меня Валентиной Павловной.

Отдел издал облегченный коллективный вздох.

– Извините за опоздание, Валентина… Павловна, – сказала Женя и в очередной раз почувствовала сожаление о нелегкой судьбе солнечного цветка, спаренного с тибетской жабой.

Начальница посмотрела на нее узкими, все понимающими глазами.

Женя ощутила, как вспыхнули уши, подумала, небось опять покраснела глупо, как кролик. Еще чуть-чуть, и сквозь светлые, почти белые волосы позорно засветится кожа на голове. Вдруг вспомнилось, как красиво краснела Наталья. Пунцово разгорались, подчеркивая белизну кожи, щеки. Упрямой сталью темнели глаза, обрамленные темными стрелками ресниц. Глаза у сестры были хамелеонистыми, меняли цвет под настроение и одежду. Могли казаться зелеными, голубыми и даже карими. Полоснула по сердцу ржавая, тщательно спрятанная боль. С тех пор как Лешка уехал в Питер, стало часто думаться про прошлое. Про родителей, про Рому. Что их ждет в городе, который подарил ей сына?

Половина рабочего дня пронеслась стремительно, до отъезда оставалось совсем ничего, хотелось сделать как можно больше, чтобы облегчить нагрузку другим. На обеденный перерыв Женя не пошла, достала из ящика стола шоколадку и заварила себе пакетик «Липтона». За десять лет жизни в Забайкалье Женя приохотилась к чаю с молоком, интересно, забудется ли привычка, когда они вернутся в дождливый, сырой климат?

Женя присела с чашкой к окну. Валентина Павловна сидела за столом в углу и шумно прихлебывала чай из большой, в крупные цветы кружки, попутно просматривая финансовый документ и делая в нем карандашные пометки.

За окном сияло неутомимое забайкальское солнце, придавая улице приветливый вид. Сухие листья плясали дружный осенний танец.

Голос за спиной раздался неожиданно.

– Ты похудела, – сказала Валентина Павловна.

– Н-немного, – смутилась Женя, стараясь не краснеть.

Начальница хмыкнула, шевельнулись подведенные карандашом брови.

– Давно замужем?

– Почти одиннадцать лет…

Валентина Павловна кивнула. Стало слышно, как царапает бумагу острый кончик карандаша.

– Золовка жила с мужем пятнадцать лет, – не глядя на Женю, сказала начальница, – без детей. Доктора сказали, что надежды нет. Тайком от мужа, он у нее – большой партийный чин, съездила в дацан. Лама посоветовал молитвы и специальный пост. Сейчас у них двое детей. Погодки, сын и дочь. Разным людям разное помогает. Если веришь в Бога, сходи в церковь. Если нет – сама посмотри себе в душу. Там все ответы живут.

Что? Что она хочет этим сказать? – с тоской подумала Женя. Зачем лезет в душу своими узкими – не пойми что думает – азиатскими глазами? Нет в Жениной душе никаких ответов, только черное, выжженное дотла прошлое.

Глава 36

Наталья хлопнула форточкой и задернула шторы. Унылый ноябрьский дождик проникал в душу, заливая ее тоской. Неужели на свете и вправду существуют другие, более приятные для жизни места? Жаркие страны, где никогда не бывает зимы и где много-много солнца.

Монотонное, сводящее с ума шарканье отцовских ног за стеной сменилось скрипом деревянного кресла-качалки.

Хорошо бы смазать, подумала Наталья, знать бы как.

Она отомкнула дверцу секретера и достала альбом с фотографиями.

На раскрытой наугад странице оказалась фотография Асиной свадьбы. Невеста в пенном белом платье с шлейфом, на голове роскошный венок из белых цветов, под ним фата. Жених в белом смокинге. Смуглое лицо с ямочкой на щеке и ослепительная, прямо в камеру улыбка. Наталья всмотрелась в юное, чужое лицо жениха. Нашла в толпе себя, прикрытые, словно от боли, глаза, напряженные скулы. Тверской фотограф явно не умел фотографировать смуглых иностранцев, Эдуардо выглядел очень темным, почти черным. Или он таким и был?

Из комнаты отца послышался новый звук, словно стучали в костяные барабаны маленькие злые человечки. Наталья захлопнула альбом и пошла проверять.

Отец перестал щелкать костяшками пальцев и повернулся на звук открывающейся двери. На дочь уставились помутневшие от катаракты глаза.

– Я больше не буду, – упрямо, как капризный ребенок, сказал отец.

– Ты же знаешь, это вредно для суставов, – ласково, но твердо, как и следует разговаривать с детьми, сказала Наталья, – включить тебе радио?

– И что я буду слушать? – сварливо сказал отец. – Ни одной толковой передачи. В эфире негатив, чернуха и, извини за выражение, порнуха.

– Не накручивай себя, давление поднимется, – сдержала вздох Наталья, – лекарство принимал?

– Как? – Отец беспомощно развел руками. – Я должен на ощупь определить, что от давления, а что от сердца?

– Врач сказал, операция прошла успешно, видимость во втором глазу семьдесят процентов. Это хороший результат…

– Недоучки! – мгновенно взорвался отец. – Что они понимают, эти нынешние врачи! Институты штампуют их пачками, каждая партия – брак!

Надулась и опала морщинистая кожа на отцовской шее.

Как у ощипанного гуся, подумала Наталья и устыдилась собственным мыслям.

Она выдавила таблетку из пластикового гнездышка и вместе со стаканом воды подала отцу.

– Я видела в аптеке специальную коробку для лекарств, можно разложить таблетки по дням или по приемам, как тебе будет удобнее.

Отец запил лекарство водой, отдал стакан и страдальчески скривился.

– Если я тебе в тягость, так и скажи.

– Это еще к чему? – Наталья хлопнула дном стакана о тумбочку. – Как ты можешь так говорить? Я стараюсь как могу…

Отец мигнул мутными, ничего не выражающими хрусталиками и скорбно покачал головой.

– Я ноги сбила, бегая по аптекам и докторам, – сказала она, не замечая, как растет, ширится ее голос, – коробку эту дурацкую присмотрела, думала, тебе будет легче.

– Не кричи. – Отец утомленно прикрыл глаза.

Наталья могла почти поклясться, что по его лицу пробежала легкая усмешка. Сколько раз она говорила себе, что ни за что не поддастся на его провокации. Очень часто отец нарочно говорил всякие гадости, чтобы вывести ее из себя, словно ее боль, гнев или обида были так же необходимы для выживания, как вода, еда и воздух.

– Я пожилая, никому не нужная девушка, – медленно сказала Наталья в редеющую макушку отца, – я никуда не выхожу. Дом – работа, работа – дом. У меня нет семьи, нет друзей и никакой надежды на будущее.

Отец встрепенулся, уставился в Наталью немигающими, невидящими глазами с покрасневшими ободками век и закричал:

– Я так и знал, что ты мной тяготишься! Слабая, ничтожная тварь. Лучше бы я тебя выгнал из дома, а не Женю! Вон! Вон отсюда!

Резко, как в театральной драме, зазвонил телефон. Сопровождаемая криками отца, Наталья выбежала из комнаты.

Чтобы не слышать криков отца, Наталья прикрыла свободное ухо ладонью и плотно прижала трубку к уху.

– Наташка, ты? – визгливо осведомился бабский голос.

– Куда именно вы звоните? – сухо сказала Наталья, недоумевая, кто бы это мог быть. Коллеги обычно обращались по имени-отчеству.

– Надо же… Натаха, – проверещала незнакомка, – сколько лет, сколько зим! А я боялась, что вы переехали или номер поменяли. Неужели не узнаешь? Я бы тоже ни за что не узнала бы тебя по голосу. А что там за шум у вас, собаку завели?

Наталья опознала не столько голос, сколько бестолковую, захлебывающуюся интонацию. Не может быть!

– Аська! – заорала она во все горло, легко перекрикивая отца. – Это ты? Откуда ты звонишь? Неужели с Кубы? Слышно отлично!

– Да в Москве я, в Москве, – Ася засмеялась знакомым смехом, – проездом. Завтра лечу в Харьков. Отец теперь там живет, ты, наверное, слышала.

– Писали, – неохотно сказала Наталья, – громкое было дело. Всех собак на него повесили.

– Это они так договорились, – новым, бабским голосом сказала Ася, – он взял всю вину на себя, а ему за это сохранили пенсию, со всеми выслугами.

– Как там… Сережа? Большой, наверное, совсем? – спросила Наталья. – Я совсем вас потеряла, писала вам по старому адресу. Вы так и жили в Карденасе?

– Ты и это помнишь, – удивилась Ася, – нет, мы потом переехали. Много всего было. Не по телефону. Сережку на Кубе Серхио звали, на местный манер. С Эдди, папашей своим, – не разлей вода. Я его четыре года не видела.

– Кого не видела? Эдуардо?

– Я все тебе напишу, – сказала Ася, – вот доберусь до отца, устроюсь…

– Телефон, – закричала Наталья, – продиктуй номер в Харькове. Я позвоню.

– Что я, наизусть его помню, – сказала Ася, – я сама тебе позвоню. Рада была тебя слышать, амига.

– Что?

– Амига – подруга по-испански, – сказала Ася, – я на Кубе часто тебя вспоминала. И потом тоже.

– Когда ты позвонишь?

– Сразу, – сказала Ася, – как только, так сразу. Маньяна.

В трубке раздался щелчок, за ним длинные, безнадежные гудки.

Наталья два года ходила на курсы испанского. Преподаватели менялись часто и всегда начинали с алфавита. Новая тетка, которая жила на Кубе, начала с рассказов о жизни. Маньяна, любимое слово веселых, необязательных кубинцев, переводилось как «завтра», но означало – потом, когда-нибудь.

Глава 37

Новый год Женя и Алексей решили отпраздновать вдвоем. Новое место, новые традиции. Квартиру в Чите сдали знакомым, попрощались с бабушкой Анной. Нарансэсэг Гомбожаповна подарила на прощание тяжелый оберег, фигурку быка из мыльного камня стеатита. Сказала, бык олицетворяет плодородие.

Женя завернула мокрые после душа волосы в полотенечный тюрбан и подошла к окну. Расселенная трехкомнатная коммуналка на Петроградке располагалась на четвертом этаже, моросил мелкий дождик, по Чкаловскому проспекту торопились редкие прохожие.

Петербург вызывал странные, давно забытые чувства, словно разваливался, распадался на куски наросший за годы защитный панцирь. Когда-то давно она приехала сюда, чтобы выяснить, кто она на самом деле. Сама по себе, без родителей, без Натки, без одноклассников и друзей, без людей, которые знали ее с детства. Здесь она была самой собой, этот город подарил ей Рому. Может быть, если бы она осталась тут навсегда, все было бы по-другому…

– Любуешься пейзажем? – Алексей обхватил Женю руками.

– Я забыла, какая тут отвратительная погода, – не поворачиваясь, сказала она.

– Разве ты не рада, что мы в Питере?

– Рада…

Закорчилась от боли душа, нахлынули, заслоняя другу друга, воспоминания. Крошечное лицо в дареном чепчике, маленький Ромка с пальчиком на странице раскрытой книжки, мамины глаза в лучиках улыбки, за ее спиной – рюкзак с привезенной для них едой.

– Ты щекочешь меня лопатками, – сказал Алексей, целуя ее в затылок, – острые, такие… крылышки.

– Как у цыпленка табака? – невесело усмехнулась она, прижимаясь спиной к уютной фланелевой рубашке мужа.

– Нет, как у ангелочка.

Он мотнул головой в сторону елки. На самом верху, под пурпурной звездой висела новая, только что купленная игрушка – ангел в серебристом одеянии.

Грудь кольнула острая, как заноза, жалость, такой незаслуженной была Лешкина любовь.

– Какое печальное у него лицо, – сказала Женя.

– Сочувствует, – сказал Алексей, в голосе появилась тревога, – ты ничего такого про Питер не рассказывала, я думал, тебе только в Твери было плохо.

За окном мигнул и зажегся уличный фонарь. Он осветил кусок тротуара бледным, неживым светом. Этажом выше зашлась пронзительным лаем собака.

– Воет, будто умер кто, – сказала Женя.

– Голодная? – предположил Алексей. – Или оставили одну дома.

– А может, просто характер, – сказала она.

– У меня сейчас тоже характер исп-пор-тится, – пробурчал он, – от голода.

Женя повернула голову и посмотрела ему в глаза. Лешкина бабушка говорила, что у ее внука глаза ее дочери, глаза, которые умеют видеть и понимать, дарить тепло и любовь. Глаза, которые помогли бабушке Анне выжить после смерти ее единственной дочери. Теперь из Лешкиных глаз смотрела на Женю ее собственная боль.

Женя осторожно погладила мужа по щеке. Мир перестал корчиться от боли. Отступила, уползла на дно сердца горечь.

– Поцелуемся? – В глазах Алексея запрыгали шаловливые искорки. – Обожаю, когда ты такая румяная. Так бы и съел.

От его теплого дыхания на Жениной шее поднялись крошечные волоски.

– Какие вы, мужики, простые, – сказала она, выдираясь из его рук.

– Мы не простые, – добродушно сказал Алексей, – мы естественные. Натуральные.

– Пошли салаты резать… натурал, – сказала Женя, – картошка, наверное, уже остыла. Ты селедку разделал?

– А то, – ответил он, – трудился не покладая рук, пока жена в душе прихорашивалась. Картошку раздел, лук покрошил.

– Ты уже загадала желание? – спросил Алексей, наливая шампанское в Женину чашку. – Четыре минуты осталось.

– Ты же говорил, суеверие.

– Не важно, – серьезно ответил он, – мне нравится твое лицо, когда ты загадываешь желание. Легко можно представить Женю маленькой и с косичками.

Женя с благодарностью посмотрела на мужа. Столько лет вместе, а его чувство нисколько не ослабевает, до сих пор сравнивает с девочкой, не замечает предательских морщинок в уголках глаз. Вчера она рассмотрела в зеркало свою шею и содрогнулась, что это за пенек с годовыми кольцами? Брр. Женя невольно усмехнулась. Нашла, называется, проблему! Гораздо проще думать о морщинах, чем о том, что мучает на самом деле. Права была Нарансэсэг, в душе надо копаться, а не шею рассматривать!

– Не знаю, что и пожелать, – Женя подняла чашку, – у меня есть ты. Пусть все… будут здоровы.

– С Новым годом, любимая, с новым счастьем! – Алексей звучно чокнулся об Женину чашку доставшимся в наследство от прежних жильцов граненым стаканом. – А ничего звук, не находишь?

Прохладное шампанское приятно пощипывало язык. Полусладкое, как она любит. Лешка все умудрялся сделать так, как ей нравилось. Говорил, тебе легко угодить. Какой-нибудь другой женщине могло бы не понравиться скромное, домашнее застолье за колченогим столом, убого сервированным разнокалиберной посудой. Зато скатерть у них на столе была просто царская. Женя провела пальцем по цветной вышивке. Лешкина бабушка подарила на льняную свадьбу. Сказала, теперь таких не делают. Плотное, без единого узелка полотно, расшитое переплетенной виноградной лозой. Символ достатка и плодородия.

Плодородие.

Женя почувствовала, как перехватило горло. Слова вывалились сами собой:

– Из тебя вышел бы замечательный отец. Прости, это я во всем виновата. Плохая из меня жена. Бабушка Анна тоже надеялась, что у ее Лешика будут дети.

– Ну что ты, – Лешка погладил ее по спине большой теплой ладонью, – не плачь, моя девочка, не плачь.

Лешкины глаза стали печальными, как у больного пса.

Женя вытерла глаза, не хватало, чтобы тоска оказалась заразной!

Алексей отодвинул стол и протянул руки.

– Дюймовочка ты моя, – сказал он, подхватывая ее на руки, – пойдем, я зажгу камин. Он, оказывается, работает. Надо было только завал в трубе прочистить.

– Когда ты все успеваешь? – прошептала она, держась за его тощую, но на удивление надежную шею.

– Все будет хорошо, – сказал он, – я обещаю.

Женя закрыла глаза и прижалась к его груди. Внутри сильно и быстро стучало его сердце. Какая же я глупая, подумала она. Вот оно, ее новогоднее желание. Разве не заслуживает Лешка небольшого, настоящего чуда? Такого, которое случается только в волшебную, новогоднюю ночь?

Глубоко-глубоко в душе зажегся крошечный, мерцающий огонек надежды. Словно ожил в бархате ночи маленький светлячок. Ничто не имело больше значения, ни прошлое, ни будущее. Только настоящее. Только сейчас. Только они вдвоем.

Пусть все у них будет хорошо.

Пожалуйста.

В окна с завыванием бился дождь, они лежали, тесно прижавшись друг к другу, и смотрели в огонь. Лешка отыскал настоящие поленья, они трещали в камине, издавая замечательный хвойный запах. На душе у Жени было спокойно и тихо. Первый раз за все эти годы она не думала о Роме с тоской. Она не казнила себя за то, что живет далеко от Твери, не ходит к нему на могилу. Что могила стоит заброшенная и всеми забытая. Она думала не об этом. Она вспоминала теплые, карие Ромкины глаза, его внезапную, ясную улыбку. Она думала о двух чудесных годах, которые подарила судьба. Она думала об этом без слез. Не потому, что она смирилась со смертью сына, не потому, что прошло время, которое лечит старые раны и наносит новые.

Сегодняшняя ночь была особенной. Она принадлежала не только Жене. Она принадлежала всем, кто когда-то кого-то любил, всем, кто любит кого-то сейчас, и всем, кто еще только учится любить. И даже у ангела на елке перестало быть грустное лицо. В уголках его прекрасных губ затаилась легкая, нежная, как эта ночь, улыбка.

Женя повернулась к мужу и посмотрела в его глаза с удивлением, с восторгом и всей любовью, которая прежде дремала на дне души. Словно в первый раз.

Глава 38

– Результаты через неделю у участкового врача. – Медсестра стянула с рук одноразовые перчатки, на коротко подстриженных ногтях зловеще блеснул черный лак.

Фиолетовые тени, помада цвета запекшейся крови, не медсестра, а латентный вампир, подумала Женя, зажимая ватным тампоном прокол на вене.

– Простите, что пришлось вас помучить, – медсестра растянула в довольной усмешке кровавые губы, – очень тонкие вены. И убегают.

– Боятся, наверное, – натужно улыбнулась Женя, вставая со стула.

Железный привкус во рту напомнил случай в детстве. Маленькая Ната с таким энтузиазмом облизывала насос, что Женя не удержалась и облизала единственный не обслюнявленный участок у самой ручки, во рту остался такой же вкус. Как корила Женю мама! Ты старшая, говорила она, и должна служить примером, а не обезьянничать за младшей сестрой.

Закружилась голова, мысли растянулись в тягучие, смоляные нити. У Ромки тоже был период, когда он всё нес в рот, словно хотел узнать, какой мир на вкус. Все так делают. Если сосредоточиться, то можно легко представить вкус каждого предмета. Обитое дерматином сиденье окажется кислым и будет немного прилипать к языку. Деревянные лакированные ножки будут твердыми и скользкими, а лак будет горчить на языке. Такой же вкус был у деревянных ложек с веселым хом-лом-ским узором. Какое смешное слово: хом и лом. Нет, не то, правильно будет хох-ло-ма. Смешно все равно. Женя хихикнула странным, не своим голосом, словно пискнула полураздавленная мышь.

У мыши были кишки, вспомнила Женя. Тоненькие, как красная с белым вермишель. Отец говорил, что мышеловка оказалась слишком сильной. Мама держала Женю за голову, чтобы она не смотрела. Голова не слушалась и все время поворачивалась обратно, смотреть на серое, красное и белое.

Мама хранила хохломские ложки в ящике стола. Ящик скрипел и застревал.

Столик в детском саду тоже горчил лаком. Ложки были желтые и черные, с красным глазком в середине, а стол был черным с красными цветами. Молочный суп тоже горчил, если Женя слизывала его со стола. Густая белая пелена молочного супа стала более плотной. Молочный суп залил все пространство, превратился в белесую, туманную пелену.

– Больная, что с вами? – спросила вампирская медсестра странным, булькающим голосом.

Туман, подумала Женя.

Где-то в тумане должен быть… ежик.

– Ло-о-шадь! – закричал ежик Ромкиным голосом.

– Рома, где ты? – беззвучно крикнула Женя. Рома молчал. Молчал и ежик.

Рома не умер, не умер, подумала Женя. Он где-то тут, в тумане. Надо его найти.

…Пахнуло жвачкой и нечищеными зубами. Женю подхватили чьи-то руки и куда-то повели. Шагать было неудобно, ноги постоянно приседали.

Когда Женя окончательно пришла в себя, горизонт загородил профиль медсестры. У нее оказался смешной вздернутый нос, идеальная бровь и потрясающе красивый лазоревый глаз в матово-фиолетовой дымке искусно наложенных теней. Не вампир она вовсе, догадалась Женя.

– Я уже сейчас могу сказать, что результат на беременность будет положительный, – усмехнулся профиль.

Женя улыбнулась непослушным, слегка онемевшим лицом.

– Анемией не страдаете? – спросила медсестра.

– Какое это имеет значение? – неожиданно ворчливо пробурчала Женя и удивилась.

Когда это она превратилась в своего отца и научилась отвечать на заботу ворчанием?

– В организме все имеет значение, – поучительно сказала медсестра, не обращая внимания на Женин тон, – беременные часто теряют сознание в первом триместре срока.

– Слава богу.

– Слава богу? – фыркнула медсестра. На ее лицо вернулось отрешенное, вампирское выражение.

– Я просто так сказала, – пробормотала Женя.

– Первая беременность? – спросила медсестра.

В таком возрасте, заплескалось в лазоревых глазах.

Женя растянула веко пальцем и вгляделась в медсестру. Сколько ей, не больше двадцати пяти? В двадцать лет всем кажется, что жизнь заканчивается в сорок. На самом деле в «таком возрасте» жизнь только начинается.

– Из трещины на асфальте вырос одуванчик, – пробормотала Женя, – я видела. Реку времени можно повернуть вспять.

Медсестра покачала головой и пошла за нашатырем.

Глава 39

За окном подслеповато щурились весенние сумерки. Ветер с Невы гнал по улице мусор и стучался в двери и окна. Алексей поцеловал Женю в макушку и осторожно, словно боялся вспугнуть, присел рядом.

– Что сказали на УЗИ?

В Жениной душе взвился крошечный ядовитый вихрь. Первое время они с Лешкой были вне себя от радости. Строили планы, купили справочник популярных имен, присмотрели в ДЛТ детскую кроватку, которая стоила как стиральная машина. Стыдно сказать, Женя воображала себя Спящей красавицей, которую разбудил поцелуй принца. Будущее выглядело сияющим и безоблачным. Это потом обнаружилось, что от долгого сна затекают ноги, атрофируются мышцы, а в душе навечно поселяется страх. А что, если все повторится снова? Кто знает, сколько им отпущено времени? Очередные, безжалостно краткие два года? Что будет, если она не справится? Если снова случится беда и она потеряет ребенка, точно так же, как когда-то потеряла Ромку?

– Все нормально, – сказала она, – сердцебиение есть, срок беременности девять тире десять недель.

– А с голосом что? – спросил он.

– А что с ним?

– Такое чувство, что я с роботом разговариваю.

Лучше с роботом, чем с истеричкой, у которой страх раздирает внутренности и липким потом сочится сквозь поры, подумала Женя.

– Ничего, привыкнешь.

– Ну-ну. – Алексей кивнул и всмотрелся в нее с интересом хирурга, который встретился с экзотическим, невероятно интригующим случаем.

– Не нукай, не запряг! – Женя воинственно вздернула дрожащий подбородок.

Что она такое говорит? Внутри словно сидел бес, который искажал, перевирал слова. Наружу выходило совсем не то, что кипело внутри.

Алексей кивнул опять. Его взгляд приобрел интенсивность рентгена.

Женя поежилась под проникающим в кишки облучением и выпалила. Быстро, пока слова не изменили смысл.

– Гипертонус задней стенки матки.

– Я так и знал! – Лешка спрятал руки под мышки и сгорбился на стуле.

Слова больно хлестнули по живому.

Он так и знал, что ей нельзя доверять? Что она не способна позаботиться даже о таком маленьком ребенке?

Синие сумерки потемнели, превратились в темноту. Внизу на улице под окном замигал, зажегся уличный фонарь. Тусклый свет потянулся к окну и не достал.

– Посмотри на меня, – сказала Женя.

Голос прозвучал истерично даже для собственного уха.

Женя сжала в кулак слабые макаронины пальцев.

Алексей медленно, как во сне, вытащил руку из-под мышки и погладил ее по щеке тыльной стороной указательного пальца. Осторожно, словно боялся повредить.

– Евгеньич, – гречишный мед его глаз потемнел и стал горчить, – мы договаривались. Никакой ребенок не стоит… таких мук.

Он говорил, и говорил, и говорил. Дрейфуя все дальше и дальше.

Десять недель назад слова имели смысл. Десять недель назад они жили на мертвой планете.

– Ты логичен как никогда, – сказала она, – захочешь, не подкопаешься. Именно поэтому тебя так любит начальство.

– Женя, – сказал он, – если врачи скажут, что выбор стоит между твоим здоровьем и ребенком…

– Я слушала не перебивая, изволь и ты, – сказала она, – я что, похожа на морскую свинку?

– На к-кого? – удивился он.

– Ты никогда не гладил меня… пальцем, – сказала она, – еще бы за ухом почесал!

– Ха, – задумчиво сказал он, – смешно. Я люблю м-морских свинок.

Женина злость испарилась так же мгновенно, как появилась. Стало вдруг безумно жаль себя, и его, и… всех морских свинок на свете.

– Я прошу, – дрожащим голосом сказала она, – я прошу не гладить меня одним пальцем.

Лешка открыл рот.

– И челюсть, – торопливо добавила она, стараясь не смотреть ему в глаза, – мне не нравится, когда ты делаешь стальную челюсть.

Она не отрываясь смотрела на свои руки со сплетенными в мертвый замок пальцами. Кожа на руках была тонкая и сухая.

– Надо купить ромашковый крем, – сказала она, – и творог. Все равно кальций из таблеток плохо усваивается. А малышу сейчас много кальция надо. Для косточек.

– Что-то еще? – вкрадчивым тоном спросил Алексей.

– Я совсем не то хотела сказать, – пробормотала она, поднимая глаза.

В глазах мужа бились, прыгали искорки смеха.

– Иди сюда, – сказал он, – а локтями тебя можно гладить?

– Сам иди, – сказала она, – не люблю, когда ты плохо про меня думаешь. С этим я и сама прекрасно справляюсь.

Квартира на Чкаловском была, по сути, их первым собственным домом. В Чите они жили в доме Лешкиного деда по отцу, вся мебель в квартире была старой, некоторые стулья и круглый раздвижной стол принадлежали той же эпохе, что и кожаный диван. Лешкин отец пропал в тайге, когда Лешке было девять, через год умерла мама. Лешка и его бабушка по маме, Анна Васильевна, за все годы не передвинули ни комода, ни кровати, так и продолжали жить в… мемориале. Словно надеялись, что наступит день, и в старую квартиру вернется жизнь. Ничего не поменялось и с появлением Жени, только съехала Лешкина бабушка, сказала: «Теперь Лешик не один. К себе поеду жить».

– Я п-подумал, может, не надо тебе сейчас оформляться на работу? – сказал Алексей. – У тебя и так дел полно, не считая самого главного.

– Тебе же обещали, что работа для жены будет?

– Зачем тебе работа? – Алексей нежно провел рукой по Жениному животу. – У меня хорошая зарплата, а у тебя – недоразвитые аппетиты.

Можем съездить к твоим родным. Я уверен, после стольких лет томагавки войны давно засыпало землей.

– Засыпало землей, – повторила Женя и разрыдалась.

Глава 40

Женя лежала в доме родителей на твердой, как кушетка, кровати. У открытой двери стоял малыш в клетчатой фланелевой рубашке, мучительно похожий и не похожий на Рому.

– Привет, – улыбнулась Женя, – ты кто такой?

Малыш засмеялся, рассыпался колокольчиками звонкий смех.

Женю подняло в воздух и понесло по квартире.

За закрытой дверью на кухню слышался звук льющейся воды и звяканье посуды. Пахло чем-то печально забытым, чем-то таким, что будило тревогу и боль.

Мамины пирожки, вспомнила Женя, так пахли мамины пирожки.

– Ромочка, иди сюда, – сказал за дверью родной мамин голос.

Женя прилипла лицом к стеклу, которое тут же запотело изнутри.

Женя дернула дверь, ручка провернулась по оси и осталась в руке.

– Мама! – Женя ударила дверь плечом.

Дверь прогнулась, упруго, как матрас.

Женя разбежалась и ударила дверь опять.

– Ку-ку, – отозвался за дверью похожий на Ромку голос.

Детский смех, звонкий, как хрусталь, заполнил собой пространство, звенящие осколки вонзились в Женино сердце, ободрали глаза.

– Мамочка, Рома!

– Это сон, это просто сон, – сказал Лешка тревожным, хриплым со сна голосом.

Теплыми, неловкими руками он вытер мокрое от слез Женино лицо.

– Я проснулась, – сдавленным горлом прошептала она, – все хорошо. Спи.

Он не поверил, обхватил кольцом теплых, душных рук и сонным голосом забормотал утешения.

Женя вцепилась зубами в холодную, мокрую подушку, ночная сорочка прилипла к спине. Затряслись губы, зуб не попадал на зуб. Ничто на свете, даже горячие Лешкины губы были не в силах растопить кусок льда, который жил у нее в груди.

Уже неделю каждую ночь она видела один и тот же сон. Неделю она не спала сама и не давала спать Алексею. Так не могло продолжаться вечно, что делать, как выключить этот липкий ночной кошмар? Где-то внутри, не добраться, жила другая, сильная, дневная Женя. Не эта мокрая, дрожащая мышь. Ответ принесло вместе с видением, лицо Лешкиной бабушки было настолько ясным, словно Анна Васильевна находилась в их спальне.

Женю ошпарило стыдом. Как она смеет будить мужа по ночам? Старые кошмары не имели к нему никакого отношения. Прошлое должно оставаться в прошлом. Ночью возвращаются забытые, старые страхи и старые грехи. Не надо мучить ими других. Кивнула, горько улыбнулась Анна Васильевна, только это было уже не лицо Лешкиной бабушки, в темноте неясно белел абажур настольной лампы.

Лешка спал сидя, во сне продолжая обнимать Женю холодными, задрогшими руками.

– Алексей, – строго сказала Женя в мягкий, спящий висок, – три часа ночи! Ну-ка, ложись!

– Чего сразу Алексей, – не открывая глаза, пробормотал он, расцепил руки и уполз под одеяло, – чего я сделал-то?

Не прошло и минуты, как послышался тихий храп. Женя положила руку на бугор мужниного плеча и содрогнулась, показалось, что вместо руки на одеяле покоилось тонкое и бледное щупальце. В затылке запульсировала головная боль.

В пятом часу темнота перестала быть плотной. Предметы изменили очертания и обросли странными, расплывчатыми тенями. За прикроватной тумбочкой заколыхалось длинное, темное пятно. Оно напоминало безголового плачущего бегуна. Его догоняли, вот-вот поглотят, большие темные тени. Прошлое поедало настоящее.

Она должна с этим что-то сделать. Иначе не выжить.

Глава 41

– Я жду объяснений, – сказал шеф.

Наталья переступила с ноги на ногу, взмокли от страха пальцы, зажатые в узкие туфли на идиотски высоких каблуках. О методах, которыми Никольский выдавил конкурентов из прибыльного аптечного бизнеса, ходили слухи.

– На момент закупки все сопровождающие документы были в порядке, я проверяла, – сказала Наталья своим самым уверенным тоном.

– Вся продукция данного поставщика кон-фис-ку-ет-ся, – сказал шеф, – это три с половиной миллиона убытка.

– Я… – задохнулась Наталья.

– Логистика – ваша сфера, Наталья Владимировна, решение заключить контракт с данной фирмой было не-ком-пе-тент-ным, – отчеканил Никольский, усмехнулся и добавил: – И противозаконным.

– Все формальности с нашей стороны были соблюдены, – пробормотала Наталья, – я уверена, что суд решит дело в нашу пользу.

– Суд? – недобро усмехнулся шеф. – Вы не всерьез, я надеюсь…

– Готова написать заявление об уходе по собственному желанию. – Наталья с содроганием поглядела в белесые глаза Никольского.

– Решение принимаю не я, – Никольский оскалил крепкие желтые зубы, – мой совет, будьте готовы к худшему. Это все.

Наталья захлопнула папку с финансовыми документами и с тоской поглядела в окно. Прощай, уютный кабинет с окнами в усаженный деревьями двор, любовно подобранная по каталогу офисная мебель и удобное кожаное кресло.

Некомпетентность, профессиональный волчий билет, вот что ждет ее впереди.

Никакого сомнения, Никольский и его кореша в совете директоров бросят ее на растерзание. Остапы Бендеры не играют в азартные игры с государством. За них играют и расплачиваются подставные лица и подчиненные. Если она и приняла неверное решение, то это было не тогда, когда она решила закупить лекарства не у официального дистрибьютера, а у посредника. Все так делают, не она одна. Ошибкой был выбор работать на Никольского.

На тот момент решение выглядело очевидным. Она выбрала семь лет интересной, хорошо оплачиваемой работы. Она выбрала жизнь, где в непредсказуемом будущем существовала зыбкая надежда на завтра. Болезни, несчастные случаи, смерть продолжали существовать, но она перестала чувствовать себя настолько беспомощно бесполезной. Она научилась быть сильной и независимой, и, самое главное, она всегда добивалась своих целей. Любой ценой. Тогда почему она чувствует себя такой грязной? Потная блузка прилипла к спине, под мышками некрасивые темные пятна от пота.

Каким будет заголовок заказной статьи, изобличающей аптечный скандал? Придумают ли журналисты более броское название, или используют хорошо забытое старое? «Виновный в махинациях найден и наказан», – написали в газете «Тверская жизнь», когда сняли Пилипчука. «Ты можешь получить все, что хочешь, если согласен за это заплатить», – говорил когда-то Асин отец. Доволен ли старый, мудрый списанный на обочину жизни Андрей Григорьевич, что к нему вернулась дочь? И внук.

Маленький Сережа. Тонкие бледные ручки, мокрые глаза с белыми комочками в уголках. Запущенный, как приблудный щенок. Такой же никому не нужный, как и она.

Сережа…

Каким бы он был сейчас? На кого похож ребенок, которого Ася увезла с собой? Солнце должно было пойти ему на пользу. В августе ему будет восемнадцать. Совсем уже взрослый. Ей тоже было тогда восемнадцать, и она казалась себе совершенно взрослой. Принимающей трудные, но правильные решения. Права ли она была?

Должна была быть. А иначе зачем?

Горло перекрыло настолько резко, что Наталья чуть не потеряла сознание. Астма не возвращалась уже очень давно. После мгновенной паники вспомнила, что в ящике стола завалялась нераспечатанная упаковка ингалятора. Наталья рывком выдернула ящик и опорожнила его на стол. Повезло, срок годности на «Турбухалере» подходил к концу в сентябре этого года. Дрожащими руками Наталья сняла колпачок с ингалятора и повернула красный диск до щелчка. Хорошо, что с новыми ингаляторами не надо было синхронизировать вдох и нажатие на дно баллончика. Выдох вырывался из груди с хрипом, Наталья обхватила мундштук губами и вдохнула. Задержать дыхание на необходимые десять секунд было мучительно тяжело, болела грудь, в ушах неясно стучали гулкие далекие колокола.

Дин-дон. Дин-дон. Проклятый Хемингуэй и его звонящие по тебе колокола.

Неверные решения. Единственное, что у нее в жизни было. И мощенные благими намерениями дороги, ведущие в персональный внутренний ад.

Глава 42

C мечтательно ясного, почти весеннего питерского неба растерянно улыбалось февральское солнце. Женя и Алексей с удовольствием прошлись вдоль канала Грибоедова, поглядели на закрытые лесами купола Спаса-на-Крови и свернули к Русскому музею. Чистенькое, недавно отреставрированное здание радовало глаз и смутило чувствительный Женин желудок. В последнее время Женин организм смущало всё: ощущения, звуки и особенно запахи. Вот и сейчас она явственно ощутила запах невысохшей краски.

Несмотря на выходной, народу в Русском музее было немного. Алексей распахнул глаза и с азартом выведенного на прогулку спаниеля понесся по залам. Сначала Женя с трудом поспевала следом, отбиваясь от кладезей информации, которые сыпались на голову, затем решила отстать и медленно пошла вдоль стены. Летел над землей на мощных синих крылах прекрасный Демон Врубеля. Темным было его лицо, в светлую плоть безжалостно впился пояс. Чем ближе она подходила, тем меньше могла рассмотреть. Женя отступила на другой конец зала и задрала голову. В легкие словно ворвался ветер, прозрачные глаза Демона светились не только болью, но и гордым упрямством.

Почти такое же упрямство, не гордое, как у Демона, и не такое прекрасное, испытывала и она. Оно копилось в душе потихоньку, весенними водами бежало по закованной снегом душе. Все эти годы она бежала от своего горя, от своей вины. Убежала на другой конец страны, туда, где синели грустные сопки, и никто не знал, какой она была раньше. Она жила, притворяясь живой, маскируя боль работой, маленькими радостями и пустяковыми заботами. Она, как Демон, парила в воздухе, в своей собственной реальности, стараясь не трогать ничего настоящего, не касаться земли, в которой лежали… мама и Рома.

Но сколько бы она ни парила, ни убегала, ни делала вид, что стала другой, правда была простой. Настоящее росло из прошлого, будущее закладывалось сегодня. И если она сегодня не найдет в себе мужество заглянуть в прошлое, оно повторится снова и станет ее будущим. Их с Лешкой будущим. Будущим ребенка, которого она носит в себе.

– Теоретически ты п-права, – сказал Алексей, целуя Женю в висок, – надо смотреть в лицо своим страхам.

– Терпеть не могу, когда ты так делаешь, – сказала Женя.

Звук гулко разнесся по залу.

Сзади раздалось деликатное, но строгое покашливание. На стуле у входа напряглась, в готовности вскочить и навести надлежащий в храме искусств порядок, пожилая служительница музея.

– Чего ты терпеть не можешь? – прошептал в Женин висок Алексей. – Поцелуев в общественных местах?

– Кхм, – повторила бдительная старушка.

Алексей убрал руку с Жениного плеча и сосредоточился на картине.

– В юности Демон казался мне более героическим, – сказал он.

Служительница одобрительно кивнула головой и потеряла к ним интерес.

– Что изменилось? – спросила Женя.

– Он выглядит… грустно, почти трагически, – сказал Алексей.

Женя нахмурилась, Лешкины слова неприятно царапнули душу. С ног на голову перевернули смысл картины, вдруг показалось, что, ощутив родство с летящим над миром Демоном, она призналась в том, что считает себя трагической жертвой обстоятельств. Эдаким депрессивным, преисполненным жалости к себе и своим слезкам существом.

– А мне и раньше цвета не нравились, – сказала она, – голова, конечно, безумно красивая, и профиль… гордый. Зачем только у него тело депрессивно… грязных тонов?

– Прекрати так пристально рассматривать постороннего неодетого мужчину, – прыснул от смеха Алексей, – тем более в присутствии мужа.

– Во-первых, он – не мужчина, а юноша, – заулыбалась Женя, – а во-вторых, имею полное гражданское право рассматривать каких угодно мужчин. Я имею в виду, платонически.

– Гражданские права – у гражданских жен. А платонические чувства – у Платона. А он, если мне не изменяет память, мальчиков любил.

– Я тоже… мальчиков люблю, – пробурчала Женя.

– Говорят, – неожиданно замурлыкал Алексей, – для своего возраста я неплохо сохранился. Свеж, как м-мальчик.

– Так и говорят? – засмеялась Женя.

– Тсс, – подняла палец неутомимая музейная старушка.

В полуподвальном кафе на Владимирском проспекте тихо переговаривались посетители.

Женя скривилась и прикрыла салфеткой рот, в желудке распался на недружественные составные пряный восточный салат.

– Опять? – Алексей застыл с не донесенной до рта вилкой. – Ты же не ела толком ничего. Повел, называется, беременную жену в кафе.

– Хорошее кафе, уютное, – поспешно возразила Женя, – только сидеть неудобно. Кому угодно станет нехорошо, если задрать колени выше головы.

– Сиденья и впрямь могли бы быть повыше, – засмеялся Алексей, – мы в Средней Азии в стройотряде так ели, дастархан называется.

– Ага, – согласилась Женя, – я успела вывеску прочитать.

– Люблю жену за острый глаз и за острый… язычок.

– Это не я, – сказала Женя, – это ядовитые испарения. От салата.

– Как вы, женщины, выносите? – сказал он. – Я бы с ума сошел, если бы меня ото всего мутило.

– Годы эволюции, – сказала Женя, прислушиваясь к себе, – женщины, не умевшие переносить токсикоз… вымерли.

– А вместе с ними вымерли их родственники, – мрачно сказал Алексей, – кстати, про родственников. Зачем тебе ехать в Тверь на целую неделю? Через неделю съездим на выходные вдвоем. Познакомлюсь с тестем, в конце концов.

– На следующей неделе очередное УЗИ, – сказала Женя, – с моей «клинической картиной» врачиха держит меня на коротком поводке.

– И правильно делает.

– Все будет хорошо, – сказала Женя, – я надеюсь.

– Зачем ты туда едешь? – Алексей с сомнением покачал головой. – Повтори для непонятливых.

Лешкина гримаса напомнила Жене лицо, которое она видела давным-давно.

Афиши были расклеены по всему городу. В Калинин приехал Московский цирк! Чтобы не потеряться в толпе, мама крепко держала их за руки. Места у них оказались отличные, у самой арены. Женя с Натой разделили одно красное сиденье, мама села на второе. Началось все замечательно: фанфары, трубы, барабанная дробь, ведущий небрежной рукой поправлял белые кукольные волосы и бархатным голосом объявлял номера. Под стеклянным куполом порхали невесомые воздушные гимнасты. Раскачивались трапеции, скрипели веревки, душа уходила в пятки и выпрыгивала обратно.

А потом появился клоун.

Яркая зелено-желтая рубашка с большим вырезом, галстук-бабочка на голой шее, мешковатые черные штаны на лямках, он ходил по арене, засунув руки в карманы, и шлепал огромными ботинками. На намазанном белым лице сияла огромная красная улыбка. Может быть, если бы они сидели не так близко, Жене не удалось бы разглядеть его глаза. Грустные и больные, они словно принадлежали другому существу и странно контрастировали с костюмом, высоким, смешным голосом и особенно с этой страшной, кровожадной улыбкой.

Такими же были сейчас глаза у Алексея.

– Ты говорил, что надо смотреть в лицо своим страхам, – сказала Женя, – я столько лет пыталась сделать вид, что прошлое не имеет значения…

– Я понимаю, – тихо сказал Алексей, – но… Он виновато улыбнулся, протянул руку через стол и сжал ее пальцы.

Женя поглядела в его больные глаза и покачала головой.

– Я до сих пор не могу представить себе Рому мертвым, – сказала она, – я была на его могиле, я помню, какой влажной и сырой была земля и эта… изгородь с шишечками. Единственное, о чем я могла тогда думать, – как холодно ему там лежать, ведь он так легко простывает. Как будто это имело значение! И мама… Я должна была с ней проститься. Или хотя бы попросить прощения. Там, на могилке. А я просто сбежала. Убежала как можно дальше и как можно быстрее.

– Ты убежала ко мне, – сказал он.

Его рука, всего минуту назад такая теплая и родная, показалась вдруг невыносимо тяжелой.

– Не к тебе, – сказала Женя, – ты появился потом.

Она выпростала руку из-под его ладони и уцепилась крючком пальца за скользкую фарфоровую ручку чашки. Загорчил на языке остывший зеленый чай.

– Я знаю, что это твой отец, – Алексей медленно, с усилием ворочал слова, – но как он мог выставить тебя из дома? Какой он после этого… отец?

– Ты не понимаешь, – сказала она, желчь обволокла гланды, мешая дышать, – это я во всем виновата.

Задрожали руки, на темной вишневой скатерти расплылось мокрое чайное пятно.

– Так не бывает, – глядя в сторону, сказал Алексей, – в жизни как на дороге. В аварии виноваты все. Этот поспешил, тот не учел, дорожник не там укрепил знак…

– Спасибо за аналогию, – горько усмехнулась Женя, – считай, что это была улица с односторонним движением, в которую въехал пьяный водитель.

Глава 43

Женя погладила пальцем фигурку быка на удачу, глубоко выдохнула и набрала родительский номер.

– Алло? – сказала в трубку Наталья настолько похожим на мамин голосом, что у Жени перехватило дух.

– Ната, это я, – проскрежетала она.

Наталья молчала так долго, что оглохло прижатое к телефонной трубке Женино ухо.

– Алло? – хрипло сказала Женя.

– Привет, – эхом отозвалась Ната, – как… дела?

Еще не родила, подумала Женя и прикусила язык. В стрессе в голову приходили дурацкие, банальные фразы. Как тогда, когда Лешка спрашивал про УЗИ, а она ему «не нукай, не запряг». Тоже мне… барышня-крестьянка. Где она, спрашивается, в последний раз живую лошадь видела? В цирке?

– Хм, – тихонько, но твердо кашлянула в трубку Наталья, так и не дождавшись ответа на свой вопрос.

– Хорошо дела, – спохватилась Женя, – а у тебя?

– И я не жалуюсь, – язвительно сказала Наталья на этот раз голосом отца.

– Как отец? – спросила Женя. – Как его… сердце?

Спросила и сжалась от боли. Отец и его сердце. В памяти всплыла не раз виденная картина. Лежащий на диване со скорбно сложенными губами и прикрытыми глазами отец, а рядом суетится и охает бледная мама. Вокруг маминых губ – отчетливая голубая кайма. Как они могли не замечать?

– Болеет отец, – сказала Наталья, – как вышел на пенсию, сразу все болячки обострились.

– Что говорят врачи? – осторожно спросила Женя.

– Нужна операция, – сказала Наталья, – у правильного офтальмолога, а к ним запись на два года вперед. И денег стоит немерено.

– Мы могли бы помочь, – заторопилась Женя, – если скажешь, какая сумма…

Вдруг показалось, что на том конце провода затрещали электрические искры.

– Деньгами надеешься отделаться?

– Ну что ты…

– Ты сказала «мы», ты… замужем? – спросила Наталья.

– Десять лет, – ответила Женя, чувствуя острое желание оправдаться.

– И дети есть? – медленно, словно вытащив слово из застегнутого кармана, спросила Наталья.

Женя прижала ладонь к заметно округлившемуся животу, хотела уже ответить, как внезапно, словно покрывалом, накрыло темным, безотчетным страхом. Показалось, что сказанные вслух слова могут повредить, наколдовать несчастье.

– Нет, детей нет, – сказала Женя.

– Ты что, вспоминала, – сухо засмеялась Наталья, – есть у тебя дети или нет?

– Я помню, – выдавила Женя.

– Это хорошо, что ты помнишь, – сказала Наталья.

– Я скоро приеду, – сказала Женя, – звоню, чтобы спросить, не собираетесь ли вы куда?

– Куда мы можем собираться, – сказала Наталья, – отец из дома не выходит. Ну и я… с ним.

– Я приеду, – пообещала Женя, – запиши мой телефон, я теперь в Петербурге.

– В Петербурге, – повторила Наталья странным, глухим голосом.

– До встречи, – сказала Женя.

– До встречи, – сказала Наталья.

В ухо гудели короткие, тревожные, как завывание «скорой помощи», гудки, Женя уже положила трубку.

Женька. Блудная любимая дочь. Замужем и при деньгах. Как и следовало ожидать, у блондинок все по-прежнему – хорошо. И у непутевой Аськи, и у любимой всеми Женечки Нечаевой. Или какая там нынче у Женьки фамилия? И только подумать, как раз недавно отец начал говорить, что выгнал из дому не ту дочь…

На плите зашипел куриный бульон, по раскаленной спирали забегали сердитые шарики убежавшего бульона. Наталья сняла с кастрюли крышку и убавила огонь.

Женькин звонок всколыхнул замазанное, запертое в пыльный шкаф прошлое. Почему она не сказала Жене, что операция на глаза отцу уже сделана? Начала зачем-то про деньги бормотать? Хотела похвастаться, какая она молодец, зарабатывает достаточно, чтобы заплатить за дорогущую операцию? Или хотела продемонстрировать, что она, в отличие от Жени, живет с отцом и заботится о его здоровье?

С целлофанового пакета с морковкой сдержанно, по-прибалтийски, улыбался заяц. Под ним крупным красным шрифтом было написано «Made in Estonia» и продублировано мелкими, едва разглядишь, черными буковками «Сделано в Эстонии». Морковь в пакете была гигантской, как эстонские ступни. Овощерезка заскользила по гладким морковным бокам с аппетитным хрустом.

Наталья откусила только что очищенный кончик морковки и укоризненно покачала зайцу головой. Морковь слегка горчила на языке.

При ближайшем рассмотрении на бумажном пакете с картошкой обнаружились китайские иероглифы. Внутри лежала тщательно отмытая, мелкая, одна к одной, желтая, как лица китайского политбюро, картошка.

Что у нас, своя картошка кончилась? – подумала Наталья. Не всю же на Украине выращивали? Надо будет зайти на рынок. Не может быть, чтобы там не было обычной картошки. Пусть не такой чистой и ровной, но своей.

Нож соскользнул с желтого картофельного бока и ударил по пальцу, доску залило яркой красной кровью. Заныл, запульсировал локоть. Наталья прилепила криво висевшую, почти срезанную подушечку на верхушку указательного пальца и понеслась в ванную.

Она сидела на краю ванны поджав ноги, как усталая старая курица, и смотрела, как кровь быстро пропитывает бинт. Кто бы мог подумать, что у нее столько крови. Последние годы она ощущала себя ходячей мумией. Ссохлись легкие, сократилось сердце, внутри пустой черепушки катались редкие дробинки мыслей. Для чего она тут? В этой жизни? Правильно ли она живет?

Наталья прижала к груди порезанную руку и посмотрелась в зеркало. Из него недобро хмурилось непоправимо зрелое лицо с бледными поджатыми полосками губ. Наталья вздрогнула. Она и не замечала, что у нее отцовские губы. Отражение нахмурилось и прокусило губу. По подбородку медленно потекла тоненькая струйка.

В супе, как и в жизни, чего-то явно не хватало.

Наталья открыла дверцу навесного шкафа и принялась разглядывать стройный ряд стеклянных баночек со специями. Кориандр? Молотый укроп? Может, орегано? Давно надо было завести домашний Интернет. Без кулинарных сайтов Наталья чувствовала себя не в своей тарелке.

Готовить она так и не научилась. И даже не потому, что отец неизменно морщил нос и говорил, что мама делала по-другому. Наталья не спорила, вместе с мамой исчезла не только хорошая еда, но и что-то неуловимое, что превращает жилище в настоящий дом. Что-то такое, что Наталье не удавалось восстановить, несмотря на все усилия. Она прилежно выполняла домашние обязанности: гладила отцу рубашки, следила за его лекарствами, мыла полы, на Пасху делала генеральную уборку, – но все это не имело по большому счету никакого смысла. Полы и окна пачкались, а отец забывал принимать лекарства, невзирая на электронный браслет-напоминалку. Более того, Наталья подозревала, что отец выключает браслет сразу, как только за ней закрывается дверь.

В больнице отец стал еще более привередливым. Вчера принесла ему парных котлет, наготовила целую миску. Половину рабочего дня потратила, пока подобрала рецепт. Кулинарных сайтов развелось, помрешь, пока разберешься, что к чему. На картинках все выглядело красиво, описания звучали как реклама. Лучшие бабушкины пирожки. Салат как в лучшем ресторане. Только кому это в радость? Притащилась с миской котлет в больницу, соус заваривала с крахмалом и травками, а отец даже пробовать не стал. Так и продолжил сидеть на кровати, прямой, словно кол проглотил, на глазах повязка, один нос торчит, острый, вот-вот уколет. И тихо так, еле расслышала, пришлось ухо к его поджатым губам поднести:

– Больным нужен куриный суп.

Так разозлилась, что была готова шмякнуть с размаху миской об пол и чтоб соус по всем углам!

Наталья с силой захлопнула дверцу шкафа. Ну и правильно, что мало соли и без специй! Перед операцией отцу сделали все анализы, там и выяснилось, что у него застарелый простатит. Врач сказал, что острое и соленое ему противопоказано, особенно в период обострения! Сейчас простатит не особенно отца беспокоит, да и не признается он никогда. Будет охать и падать на диван, а на все вопросы отмалчиваться с героической мукой на лице. Насколько было бы проще, если бы отец прямо сказал, что именно его беспокоит и как она может ему помочь. А так ходишь, а в душе огромной жабой квакает нестерпимое чувство вины, за то что ты – здорова, у тебя ничего не болит, и самое главное, что ты только делаешь вид, что тебе не все равно. Сколько раз ей хотелось встряхнуть отца за плечи и заорать:

– Мне НЕ все равно! Я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО хочу тебе помочь.

Один раз она сорвалась.

Отец как лежал, уткнувшись лицом в спинку дивана, так и остался лежать.

Заговорил в тот самый момент, когда волна раскаяния подошла катастрофически близко, но еще не накрыла Наталью с головой.

– Я тебя прощаю, – сказал он, – ты – молодая, ты хочешь жить. Я понимаю, что такой отец, как я, только в тягость.

Наталья открыла рот, чтобы возразить, но слова потерялись по дороге. Завязли в душном, жарком чувстве вины. Она сцепила в замок мокрые, потные руки и с силой выбросила их вперед. Сухо и дробно, как военные барабаны, затрещали костяшки пальцев.

Глава 44

Отец занимал так называемую двухместную палату. Крохотная комнатушка без окна и с двумя кроватями, одна из которых сейчас пустовала. Отец без конца жаловался на духоту, но держать дверь открытой в коридор не давал – мешали больничные шумы. Вот и сейчас было слышно, как в соседней палате мерно, будто выполняя работу, стонет больной. В палате наискосок громко переговаривались две медсестры, ловко орудуя над чьим-то распростертым на койке телом.

Ложка упала в суп, подняв фонтан брызг. Под заросшие щетиной щеки отца прокралась обиженная гримаса.

– Я помогу. – Наталья промокнула больничный поднос бумажной салфеткой.

– Ни на что я больше не годен, – жалобно сказал отец, поворачивая голову на звук голоса.

Рука потянулась к повязке на глазах.

– Скоро снимут, – сказала Наталья, набирая ложку безнадежно остывшего супа.

Отец покачал головой и открыл рот. Под дряблой кожей на шее скакнул острый кадык.

– Соли не хватает, – сказал он, – и перчика бы не помешало.

– Врач сказал, что острого лучше избегать.

– Жить вообще вредно, – возразил отец.

Он перестал есть и сгорбился на кровати, утонув в проваливающейся сетке.

– Налить тебе чая? Я заварила зеленый, как ты любишь. В термосе.

Отец молча покачал головой. В углах рта образовались глубокие скорбные складки.

– Может, утку?

Отец тяжело вздохнул и утонул еще глубже.

– Деньги за операцию дерут сумасшедшие, а кровати нормальные не поставят! – сказала Наталья.

Бинты закрывали отцу не только глаза, но и всю верхнюю часть лица, так что о том, что он нахмурился, она догадалась только по тону голоса.

– Было бы неплохо, если бы ты была чуточку великодушнее, – сказал он, – и не напоминала мне, в какие расходы я тебя ввожу. Когда ты еще найдешь себе новую работу.

– Папа! – запротестовала она. Отец поднял вверх сухую руку.

Наталья вздохнула.

– Возможно, я неправильно, не так, как нужно, прожил свою жизнь, – сказал отец.

Наталье показалось, что заговорил пень срубленного дерева, так глухо и безнадежно прозвучал его голос.

Сдавленно скрипнул под Натальей стул, где-то забарабанил, отбивая сигнал тревоги, сумасшедший маленький барабанщик. Наталья посмотрела вниз и с удивлением обнаружила, что стучит она. Бился об ножку стула каблук новенького финского сапога.

– Папа, – сказала она и замолчала, не зная, что сказать.

Отец сидел понурившись. Под мертвенным больничным светом сквозь поредевшие волосы беспомощно просвечивала макушка.

– Если бы я был другим, Женя была бы сейчас с нами, – сказал он, – и… Рома.

Жалкая улыбка искривила его бледные губы.

– Я всегда мечтал иметь внука. Думал, буду ему отцом, которого не было у меня. Трудно расти безотцовщиной, даже после войны. Мама, святая женщина, сделала для меня все, что могла, но мужчин растят отцы.

Наталья стиснула руками коленку, чтобы перестала дергаться нога.

Отец сухо кашлянул, снова превращаясь в самого себя.

– Зима в этом году затянулась, – сказал он, – я хоть и не вижу ничего, но чувствую. Зябко мне. Устал. Иди… домой.

Отец слабо махнул рукой и лег на спину.

Наталья укрыла его одеялом.

– Спасибо тебе, – сказал отец.

Наталья села на стул и стала смотреть.

Отец лежал тихо, не шевелясь. Было не угадать, закрыты у него под повязкой глаза или нет. Острый, больше не похожий на хищный клюв нос отбрасывал длинную, как синяк, тень.

– Папа, – тихо позвала Наталья.

– Я же сказал, иди домой.

– Звонила Женя, – сказала она, – я думаю, она скоро приедет. Она в Петербурге живет. С мужем.

Дрогнула, слегка разжалась упрямая раковина отцовских губ. Мгновение казалось, что они сложатся в улыбку, но губы тут же схлопнулись снова.

– Папа, – сказала Наталья, удивляясь, каким тоненьким, почти детским получается у нее голос, – у тебя есть внук.

Глава 45

«Красная стрела» плавно подъехала к платформе и остановилась. Вдоль вагонов медленной, недовольной походкой прошел носильщик с пустой тележкой. Из вагонов муравьями полезла толпа.

Женя дождалась, когда из вагона выйдет последний пассажир, запахнула пальто и покатила к выходу небольшой чемодан на колесиках.

Стоявший у двери проводник подхватил чемодан одной рукой и спустил его на платформу.

Женя вышла из вагона, прошла по платформе несколько шагов и остановилась. Запах.

Он пробивался сквозь вокзальные ароматы и веял в воздухе, довлея над запахами города и несмелым далеким запахом пробуждающейся земли. Он без спросу проник в душу и повернул время вспять.

Пахло рекой, набережной, мостами, небом и родиной. Пахло Волгой. Пахло прошлым.

Женя расплатилась и вышла из такси. Водитель, молодой парень в замусоленной кожаной куртке, помог вытащить чемодан, поставил на тротуар и покосился на Женин живот:

– До подъезда, что ль, подтащить?

– Спасибо, не нужно, – покраснела Женя. А она воображала, что живота никто не заметит. И зря Лешка волновался, беременным женщинам не так уж и трудно путешествовать. Мир оказался набит добрыми самаритянами, в смысле, добрыми… тверяками.

Женя вошла в знакомый подъезд и потянула чемодан за ручку, мягко зачавкали об ступеньки резиновые колесики. Хорошо, что Алексей отговорил везти в подарок присмотренный в Гостином Дворе увесистый глиняный чайник в форме петушка.

В родительскую квартиру вела новая, выкрашенная в ржавый цвет металлическая дверь без номера. Мрачно блеснул прицел дверного глазка. Звонок тоже выглядел другим. Женя на всякий случай сверилась с номером соседней квартиры и нажала кнопку звонка. Что стало с тетей Валей? Столько лет прошло.

У звонка оказался резкий, не-тревожь-меня-понапрасну звук. Тут же заскрежетали, защелкали, отпираясь, замки, словно Наталья стояла наготове за дверью.

С незнакомого лица в Женю зорко вгляделись Натальины глаза. Вместо восемнадцатилетней девчонки на пороге стояла зрелая, но так и не расцветшая женщина. Бледная без макияжа кожа, постриженные в каре волосы. Высокая грудь, обтянутая невзрачным, болотного цвета свитерком с большим, высоким воротником, узкая деловая юбка, которая больше подошла бы для рабочего совещания. Наталья чуть поправилась, но выглядела подтянутой. Женя внезапно ощутила вес пары лишних килограммов и выпуклость в районе живота.

– Хорошо выглядишь, сестра, – сказала Наталья, делая приглашающий жест.

– Спасибо, ты тоже… изменилась, – пробормотала Женя, протискиваясь мимо сестры в маленький коридорчик.

Обнять Наталью она так и не решилась, хотя, когда проигрывала сцену встречи в поезде, это казалось вполне естественным.

Наталья хлопнула тяжелой дверью и защелкала замками.

Женя оглядела темные обои с золотым тиснением, черную вешалку для одежды, выстроенную по линеечке, как солдаты на параде перед генералом, обувь. Вдруг показалось, что за спиной закрылась тюремная дверь, за которой осталась свободная, беззаботная жизнь. Словно все Женины тревоги, страхи и заботы там, в большом мире, были чем-то маленьким и несложным по сравнению с тем, что ожидало ее внутри.

Из глубины квартиры раздался негромкий старческий голос, в котором она с трудом признала голос отца:

– Ната, кто там?

– Приехала Женя, – сказала Наталья, – не делай вид, что я ничего не говорила.

В открытой двери в конце коридора показалась щуплая фигура. Отец шел медленно, ощупью продвигаясь вдоль стены. Голова и его глаза были замотаны белоснежными бинтами.

– Папа, ради бога! – воскликнула Наталья. – Зачем ты ее пугаешь?

Женя вопросительно посмотрела на сестру.

– Он прекрасно передвигается по квартире, – пояснила Наталья, – операция прошла успешно, через неделю окончательно снимут бинты. Они и сейчас больше так, для профилактики. Если снять, начинает без остановки тереть глаза. Как ребенок, ей-богу!

Отец отцепился от стены и быстрыми шагами подошел к ним на расстояние вытянутой руки.

– Как она выглядит? – отрывисто спросил он.

– Как твоя дочь, – сказала Наталья, помогая Жене снять пальто, – и как… мама.

Женя порывисто повернулась к сестре. В первый раз за все время прорезался собственный Натин голос, такой, каким он жил в Жениной памяти. В нем была не только старая Натка, в нем звучала такая же точно боль, которая жила в ней самой. Мамина смерть кровоточила в сердце сестры такой же вечной, незаживающей раной. Женя протянула руку и коснулась Натальиной руки.

В Натальином лице словно выключился свет. Она отодвинулась и, глядя Жене в переносицу, спросила:

– Надеюсь, дорога не была такой уж утомительной? Мы думали, что вы приедете вдвоем. С мужем.

Женя вспыхнула до корней волос. Отвечая на неясный вызов в Натальином голосе, она ответила быстрее, чем хотела. Прозвучало как тут же придуманное, пустое оправдание. С таким же успехом могло оказаться, что она говорит не о реальном человеке, а о фантоме.

– У Алексея дела… важные.

– Где он работает? – спросил отец.

Он вытянул руку и шагнул ближе, как будто хотел пощупать. Может быть, глаза под белой повязкой были полны интереса, но Женя могла видеть только нижнюю часть лица с печально отвислыми щеками и скорбно сдвинутыми полосками губ.

– Перестань допрашивать, – Наталья взяла отца за руку нежным, материнским жестом и развернула его в сторону кухни, – дай ей в себя прийти с дороги. Мы поставим сейчас чай, – сказала она Жене, – и подождем тебя на кухне. Что ты пьешь, кофе? Наверное, чай?

Наталья посмотрела Жене на живот.

– Черный, с молоком, если можно, – сказала Женя.

Наталья кивнула и увела отца на кухню. Он шел непослушно, постоянно поворачиваясь в сторону Жени.

Женя вытащила из чемодана мягкие тапочки и с облегчением освободилась от высоких сапог. Неизвестно, что вообразил себе Лешка, когда узнал, что у нее опухали ноги, тапочки были сделаны в виде собачьих морд, в пластмассовых глазах беспокойно метались плоские диски зрачков. «Новых друзей» было решено назвать Чук и Гек.

Женя нашла свободное место на обувной полке и поставила сапоги. Те немедленно сложились пополам и нарушили безукоризненную симметрию. Женя охнула, полезла в чемодан за запасными носками, скатала их по одному в тугие махровые комки и затолкала в мягкие голенища. Сапоги перестали заваливаться набок и приобрели одутловато-виноватый вид. Каждая Женина вещь, включая носки веселенькой (легкомысленной) расцветки, выглядела в родительском доме чужой.

Женя отряхнула колени и стала прокрадываться в ванную, так и не определившись, что выглядело более неуместным: детские тапочки в виде собачьих морд или зажатая под мышкой дорожная косметичка. Купилась, называется, на рекламные завывания продавщицы. Коралловый риф в Саргассовом море!

Воспользовавшись Жениным замешательством, Чук наступил Геку на ухо и чуть не уронил их всех. Женя ухватилась за дверную ручку и практически ввалилась в ванную комнату. Что и говорить, суета – плохой помощник в дрессировке домашних питомцев.

Ванная оказалась не просто знакомой, но до боли родной. На стенах осуждающе поблескивал прежний бледный, как скорлупа на переваренном яйце, кафель. Отец клал его сам, замазывая щели специальным раствором, «на века». Инженер в первую очередь и только потом строитель, отец положил кафель неровно, но крепко. На стене висел шкафчик, тогда с чуть потемневшим, а теперь почти полностью темным углом зеркала. Изменилась только ванная шторка. На фоне грязно-бирюзового океана из бурого песка выдрались две желтые тропические пальмы. С одной из пальм взлетал в панике несвежий попугай с коричневой головой и зелеными лохматыми подмышками. У попугая были выпученные глаза, из раскрытого в безмолвном вопле клюва торчала раздвоенная багровая змейка языка. Женя вздрогнула и затолкала шторку в угол, попугаем внутрь.

В поезде поспать так и не удалось, мешали мысли и живот. Женя решила сполоснуть лицо и почистить зубы. Вода из-под крана оказалась ледяной, зубная паста обожгла язык. В туманном зеркале собственное лицо выглядело более молодым и… несчастным.

Стук в дверь был таким же решительным, как и рывок. Наталья забила собой все пространство.

– Банное. Для рук. Для ног. Для интимных деталей, – перечислила Наталья и положила на батарею стопку полотенец разного размера.

Женя закашлялась.

– Ничего, если я перепутаю?

– Они с метками, – совершенно серьезно объяснила Наталья, – на каждом полотенце свои термонаклейки с картинками.

– С картинками… интимных деталей? – сощурилась Женя, пытаясь удержать в горле смешок.

Наталья вспыхнула внезапно. На бледном лице заметался яркий румянец.

Женя медленно протянула руку и взяла с батареи верхнее полотенце. Ворс на нем был коротким, почти гладким.

– Это для ног, – поспешно сказала Наталья. В уголке полотенца виднелась неоновая буква «N».

Картинка кораллового рифа в Саргассовом море на Жениной косметичке перестала казаться экзотикой.

– «Н». Ноги, – пояснила Наталья, кидая неодобрительный взгляд на Чука и Гека.

– Как же я сразу не догадалась, – сказала Женя, издавая странный, хрюкающий звук.

В уголке следующего полотенца обнаружилась буква «L» такого сочного цвета, что померкла не только Женина косметичка, но и вся живность далекого Саргассова моря.

– Лицо и руки, – подсказала Наталья, опознавая, что Жене никак не удается начать слово «руки» с буквы «л».

Большое полотенце было отмечено сдержанно синей буквой «B».

– Правда, удобно? – сказала Наталья. Румянец на ее лице приобрел оттенок удовольствия. – «Б», как в слове «банное», или русское «В» – для ванны.

– Замечательно. – Женя осторожно промокнула руки правильным полотенцем. – Боюсь даже думать, какая буква на том, другом полотенце…

Наталья гордо кивнула и протянула Жене оставшееся полотенце.

На белоснежном поле сажей чернела буква «Х».

– Не может быть, – хрюкнула Женя.

Наталья нахмурилась, между густыми бровями образовалась привычная складка. Недоумение длилось не больше секунды.

– Нет! – крикнула Наталья. – Как ты могла подумать?!

– К-ик? В смысле, а как? – икнула Женя. – Х-х-х, как в слове… «хозяйство»?

Одинокий Женин смех забился о неровные кафельные стены, поднялся под давно не крашенный потолок с пятном плесени и обессиленно затих.

Икота стала более частой и болезненной.

Наталья закрыла глаза и прижала руки к пылающим щекам. Когда она заговорила, у нее был странный, глухой, словно в забытьи голос:

– Это не «Х», это «Экс». Экс-экс-экс. Как рейтинг в фильмах… определенного содержания…

– Гы-ы-ы, – сказала Женя.

Наталья закрыла лицо руками и выбежала из ванной, задев плечом шторку. Испуганно дернул крылом попугай.

Глава 46

Наталью на кладбище знали. Суетливый мужичонка с ноздреватым пропойным лицом разговаривал с ней, сняв с головы дешевую китайскую бейсболку и почтительно переминаясь с ноги на ногу, словно не прошло двухсот пятидесяти лет с момента отмены крепостного права и он, как и его предки, разговаривал с «барыней».

Наталья и впрямь напоминала барыню своей доброжелательной, но не терпящей пререканий манерой, негромким, но отчетливым до последнего звука голосом, а самое главное, непоколебимой уверенностью, что все будет так, как она сказала. Женя вдруг вспомнила, как Наталья говорила про свою работу. «Деньги хорошие и два с половиной человека в подчинении». Вполне могло оказаться, что речь шла о двух десятках, а то и двух сотнях работников, с которыми сестра разговаривала таким же сдержанным, но опознаваемо начальственным тоном.

Наталья отомкнула запор на оградке и прошла внутрь. Открыла большую сумку и достала оттуда целлофановый пакет с ручными садовыми инструментами.

– Памятник почистят к Пасхе, к родительскому дню, – сказала она, присаживаясь на корточки и аккуратно разрыхляя землю. – Отец предлагал посыпать гранитной или каменной крошкой. А мне больше нравится трава. Я семена привезла. «Канада Грин» называется. Обещали, что прорастает везде. Климат у них не лучше нашего вроде. И маме бы так больше нравилось. До цветов у меня руки не доходят. Первые пять лет сажала, сорняки замучили. Трудно угадать, что приживется, да и тень тут. Плохо растет.

Женя прошла внутрь и поставила пакет с цветочными горшками возле ограды. Весеннее солнце растопило снег, но еще не успело подсушить землю. С темной небольшой, по пояс, плиты смотрело молодое, чуть удивленное мамино лицо. Сердце сжало тоскливое чувство. Может быть, если бы она, как Ната, приходила к маме хотя бы каждые полгода, она смогла бы уже думать, что мама – это аккуратный прямоугольник с осевшей внутри землей.

– Ты не знаешь, почему отец выбрал эту фотографию? – спросила Женя.

– Не знаю, – помолчав, ответила Ната, – он не любит сюда ходить. Говорит, сердце давит.

Женя покопалась в пакете с инструментами и вытащила разрыхлитель. Растопыренная железная кисть впилась в землю с мокрым, чавкающим звуком. Земля на могиле была влажной и перемешанной с прошлогодними листьями.

– Он больше не думает, что во всем виновата ты, – сказала Наталья.

Заныла шея, Женина голова стала тяжелой, как бетонный шар.

– А ты?

Раздался громкий, скрежещущий звук. Под лезвие Натальиной лопатки попался камень.

Женя подняла глаза и посмотрела на сестру. Наталья неподвижно сидела на корточках, невидящий взгляд устремлен в пустоту, только пульсировал в нервном тике уголок левого глаза.

– Ната?

Детское имя вырвалось само собой, Женя не называла так сестру очень, очень давно.

По лицу Натальи пробежала длинная, болезненная судорога, потемнели, стали свинцовыми, как вода в Неве в пасмурную погоду, глаза. Она метнула на Женю странно вороватый, быстрый взгляд и тут же отвела глаза. Когда она повернулась снова, глаза выглядели уже совсем по-другому и напомнили Жене размытую акварель облака, опустошенного дождем.

– Отец рад, что ты приехала домой, – сказала Наталья и, предупреждая вопрос, добавила: – Я тоже… рада.

– Спасибо, – сказала Женя.

В уголках Натальиного рта зазмеилась вдруг легкая, незнакомая усмешка.

– И я рада, – сказала она, – что у тебя все в порядке. Я знала, что так оно и будет.

Еще один камешек попал под яростную Натальину лопатку.

– Каждый год, – сказала Наталья, – каждый год я перекапываю тут землю, и все время попадаются камни!

Женя показала глазами на соседнюю могилу, на которой земля была посыпана белой гранитной крошкой.

– У тебя на все найдется объяснение, – сказала Наталья.

В сочетании с кривой улыбкой это прозвучало как обвинение.

* * *

Заказанное такси стояло у входа со включенным счетчиком. Наталья попросила таксиста открыть багажник и положила туда пакет с инструментами.

– Ты не против, если я сяду вперед? – спросила она, не глядя на Женю.

– Тебя все еще укачивает?

– Иногда, – ответила Наталья со странным выражением лица, – не думала, что ты помнишь.

– Я много чего помню.

Наталья нахмурилась и отвернулась.

Разговорчивый таксист наконец умолк и оставил их в покое. В зеркале заднего обзора мелькнул хитрый татарский глаз. Женя вдруг увидела их со стороны. Обе надутые, как мультяшные медвежата, не поделившие сыр и позвавшие на помощь лису, которая его съела. Как не понравился в свое время мультфильм маленькому Ромке.

– Совсем, совсем, – сказал он сразу после просмотра и покачал отросшими кудрями.

Перед Тверью она сводила его в парикмахерскую. Рома сидел на стуле тихо-тихо и смотрел, как на пол хлопьями падают колечки волос. Пожилая шумная парикмахерша даже удивилась. Сказала, что давно у нее не было таких славных клиентов. Славный. Такой он всегда и… был.

Вместо застарелой, бесконечной боли в душе вдруг поднялась теплая, нежная волна. Мой мальчик, мой сыночек. Завтра она пойдет к нему на могилу.

Ромина могила. Мысль показалась вдруг совершенно нелепой, дикой. Внутренним взором она видела лицо сына необычайно ясно, словно наяву. Совсем не так, как в Чите.

– Рома.

Слово сорвалось с губ и повисло в напряженной, наэлектризованной тишине.

Повернулась с переднего сиденья, неудобно изогнувшись всем корпусом, Наталья. На ее лице блуждало странное, плачущее выражение.

Глава 47

Голос Алексея по телефону звучал странно. Не то расстроенно, не то сердито.

– Не выдумывай. Ты не трусиха, и тем более не сволочь, – сказал он, – всего три дня, и я приеду. Вместе сходим. Найдем могилу, не переживай.

Женя нажала кнопку отбоя и положила телефон в карман.

Она обошла участок уже три раза. Ромина могила словно сквозь землю провалилась. Не было надписи, не было оградки, не было шишечек. Женя внимательно обследовала все самые заброшенные могилки. И рядом, и через дорогу. Сторож сказал, что Нина, у которой находились списки, приходит только по выходным. По будням на кладбище редко кто ходит. Да и закрыто оно для захоронений давным-давно.

Начала ныть уставшая поясница, желудок свело от голода и ужасно захотелось… винегрета. Такого, какой маму научила делать соседка. Утром отец сказал, что тетя Валя жива-здорова, только очень плохо слышит, а видит «не лучше меня». Показалось Жене или нет, что в словах отца прозвучало скрытое удовлетворение?

Женя встала с покосившейся, вросшей в землю скамейки и пошла к выходу. Цветы она решила оставить у трогательной, относительной свежей плиты, с которой смотрело застенчивое девчоночье лицо. Елизавета Андреевна Миронова. Судя по дате, бедной Лизе было пять лет.

В горло плеснуло желчью. Токсикоз в Твери словно набрался сил.

Недалеко от родительского дома открылся удобный крытый рынок. Румяные тетки и заезжие среднеазиаты торговали всем подряд. Молочные продукты соседствовали с рядами колбас, сверкали начищенными боками яблоки и заманчиво пузырились ненатурально крупные, как на подбор, кисти винограда. Овощной ряд выглядел не так представительно. Женя отобрала свеклу покрепче, несколько морковок и небольшой пакет картошки. Попробовала в нескольких местах маринованные огурцы и выбрала мелкие, с острыми пупырышками. Смуглая торговка улыбнулась полным золотых коронок ртом и от себя добавила пучок укропа и головку чеснока. Урчание в животе стало почти оглушительным. Женя поблагодарила, уложила покупки в пакет и пошлепала домой.

Наталья открыла дверь в квартиру и зажмурилась от неожиданности. Пахло детством, пирожками с картошкой и чем-то еще таким же забытым и родным. Пахло домом и… мамой. На кухне тихо булькал умиротворенный голос отца. Ему поддакивал скрипучий, давно не слышанный женский голос. Женя вышла в коридор, смешно шлепая собачьими тапочками и вытирая руки о передник.

– Как ты долго работаешь, – сказала она, – тетя Валя собралась уже уходить.

– Чем это так вкусно пахнет?

Наталья поставила тяжелый портфель и освободилась от пальто.

– Пахнет винегретом и пирогами, – ответил отец, появляясь в дверях, лицо под повязкой лоснилось от удовольствия, как у нажравшегося сметаны кота.

Теплое Натальино чувство, навеянное ароматами кухни, испарилось без следа. Ну не умеет она готовить, что теперь? Неудивительно, что мама всегда предпочитала Женьку, вот и умение готовить тоже ей передалось. С возвращением сестры в дом вернулось что-то неуловимое, что было в нем раньше и ушло с маминой смертью.

Из-за отцовского плеча выглянуло сморщенное, как чернослив, старушечье лицо. Глаза в дальнозорких очках смотрели на Наталью выцветшими озерцами и казались выпученными от испуга.

– Ваша Женя готовит не хуже Люси, царствие ей небесное, – сказала тетя Валя и перекрестилась.

– Вам спасибо за винегрет, – улыбнулась Женя, – я бы не вспомнила, что масло лучше брать нерафинированное.

Глаза соседки перестали выглядеть испуганными и наполнились влагой.

– Хорошо, что ты вернулась, – сказала она, – теперь всем будет хорошо.

Утвердительно закачалась перевязанная голова отца, привычно опущенные вниз уголки бледных губ дрогнули и сложились в неуверенную улыбку.

Неизвестно откуда взявшаяся ярость опалила Наталье затылок и бросилась в лицо.

– А до этого мы, значит, жили плохо? – спросила она, еле сдерживаясь, чтобы не заорать.

Они стояли напротив нее дружной, недоумевающей группой. Прямой как палка отец, приложившая к уху руку, словно пытаясь угадать неясно сказанные слова, тетя Валя, румяная после готовки Женя.

Губы отца, только что растянутые в улыбке, снова схлопнулись и повисли вниз.

– Что это за истерика? – спросил он. – Как ты себя ведешь?

Кухонный румянец на Женином лице увял, оставив после себя лишь две пылающие красные точки на скулах. Она отвернулась и уставилась в угол.

– Я? – Из Натальиной груди вырвался хриплый, лающий смех.

Женя перестала смотреть в угол. В глубине ее пасмурных серых глаз заплескалось беспокойство.

– Ната?

– Не надо… меня так… называть. – Наталья нащупала в кармане ингалятор и шумно выдохнула.

Голос вырывался из груди с хрипом. Вдалеке, все приближаясь, зазвучали крохотные гулкие колокола.

Наталья хрустнула диском ингалятора и шумно выдохнула в сторону. Второй приступ за день. Такая уж в этом году особенная весна.

– Простыла, что ль? – сказала тетя Валя и поправила сползшие на нос очки.

Внутри Натальи словно сломался барьер. Слезы хлынули потоком, сметая на хрен весь хваленый самоконтроль.

Дышать, как ни странно, стало легче.

Наталья всхлипнула в последний раз и отодвинулась.

Мокрое место на плече обдало холодом, Женя поежилась.

Весенний день угас без следа, уступив место темной, совсем зимней ночи. Тетя Валя ушла домой, отец заперся в спальне.

Они сидели на полу в прихожей. Наталья – прислонившись спиной к стене, вытянув ноги в расстегнутых сапогах. Женя рядом, подогнув ноги, Чук и Гек тактично спрятались под передник.

– Я думала, у тебя все хорошо, – вздохнула Наталья.

– Все уже хорошо, – сказала Женя.

– Как ты себя чувствуешь? – Наталья указала взглядом на Женин живот.

– В пределах возрастной нормы, – грустно пошутила Женя.

– Тетя Валя права, – сказала Наталья, – теперь все наладится. У нас у всех. У тебя, у отца и даже у меня.

– С работой неудачно получилось, – сказала Женя, – как думаешь, позволят по собственному желанию уйти или уволят?

– Я по-тихому уходить не буду, – сказала Наталья, – если что, буду судиться. Мне бояться нечего.

– Ты даже в детстве была бойцом, – улыбнулась Женя, – мама удивлялась, как громко ты орешь, когда голодная.

– Мама… любила тебя… больше, – с усилием сказала Наталья, – я нашла коробку, которую она хранила на память. Там, на антресолях.

Ни одной моей вещи. Все твое.

– Не может быть, – Женя покачала головой, – а что там за вещи? Покажи.

– Не бери в голову, – сказала Наталья, – если бы у меня были дочки, я бы тоже больше любила… тебя.

На Женино плечо легла теплая Натина рука, щеки коснулось дыхание. Приступ кончился, Ната дышала легко, без хрипа. Женя вспомнила, каким тревожным становилось мамино лицо, когда у Наты начинался приступ.

– Твой голос по телефону очень похож на мамин, – сказала Женя, – я когда его услышала, даже растерялась.

– Спасибо. – Улыбка в голосе младшей сестры расцветила темноту теплым, бархатным чувством.

Телефонный звонок ворвался неожиданно, разом разрушив теплую обстановку.

Наталья скинула с ног сапоги и дотянулась до выключателя.

Резкий электрический свет резанул по глазам, вспыхнули золотом багровые обои.

Женя оперлась о стену и с трудом поднялась на ноги. От долгого сидения ломило поясницу, холод поднялся почти до подмышек.

– А… это ты, – сказала в трубку Наталья, – никак «маньяна» наступила. Как отец? Безумно рад видеть внука?

Что-то в голосе сестры заставило Женю вглядеться в нее внимательней. По лицу и шее Натальи бежали нервные красные пятна. Ната оказалась похожей на маму не только голосом, но и манерой нервничать. В детстве считалось, что Ната – папина дочь, а Женя – мамина…

– Что? – сказала Наталья. – Что ты сказала? Как на Кубе? Когда ты уехала?

Краска отхлынула с лица Натальи так быстро, что у Жени захолонуло сердце.

В наступившей тишине стало слышно, как в квартире наверху тонко, пронзительно плакал ребенок.

Щелчок трубки, положенной на рычаг, был таким резким, что у Жени зазвенело в ушах.

– Кто это? Что случилось?

Женя подошла к Наталье и взяла ее руки в свои. Она и не подозревала, что у живого человека могут быть такие ледяные, липкие руки.

Сестра смотрела на нее безумными глазами с крошечными, булавочными зрачками и безмолвно шевелила белыми губами.

– Что? Что ты говоришь?

Щелкнула задвижка в отцовской спальне. Он был уже в пижаме. Добротные серые брюки в узкую синюю полоску. В раскрытом на груди вороте топорщились редкие седые волосы.

– Господи, бабье царство, – сказал он, – то плачут, то кричат. Кто звонил?

В Натальином голосе прорезался звук.

– Ася, – бесцветным голосом сказала она, – звонила Ася.

– Она в России? – спросил отец. – Я всегда знал, что дочь Пилипчука не приживется на пролетарской Кубе.

– Она его бросила, – сказала Наталья.

– Кого бросила? Мужа? – Отец почесал пальцем повязку. – А что в этом удивительного?

Ожили Натальины пальцы, впились в Женю с такой силой, что онемела кисть.

– Она бросила его на Кубе, – сказала Наталья, ее бездонные глаза были так близко, что на мгновение показалось, что в них можно утонуть.

– Кого Ася бросила на Кубе? Сережу? – спросила Женя, чуть шевеля онемевшими пальцами.

– Рому, – сказала Наталья, – Ася оставила на Кубе твоего Рому.

Глава 48

– Серхио, niсo, что ты хочешь на день рождения?

Бабушка Лусинда улыбалась, весело выглядывал через поломанный передний зуб язык.

– Денег, – улыбнулся он, – я хочу много-много денег. И мотороллер.

– Шутник, – Лусинда шутливо погрозила внуку пальцем, – ты такой же шутник, как tu padre. El hijo de la gata, ratones mata.

– Это смешная поговорка: «Сын кота убивает мышей». Может быть, мой отец и похож на кота, но я совсем не такой.

– О, ты – другой, – вздохнула Лусинда, – ты – русский, как твоя мама. У тебя глаза моего Эдуардо, улыбка – Эдуардо, а душа – русская. Ты любишь дождь, ты не смотришь на девушек, ты так много читаешь, что скоро будешь носить очки, как твоя тетя Сильвия. Она работает в библиотеке, это нормально – носить очки в библиотеке. Мужчина не может работать в библиотеке. Мужчина должен быть сильным и много кушать. Твой дядя Хавьер принес вчера кусочек мяса, я могу приготовить настоящий picadillo. Что ты хочешь на десерт? La fruta bomba или просто жареные platanos?

– Я люблю жареные бананы, – сказал Серхио, – но ты можешь приготовить что хочешь. Главное, чтобы хватило всем. Ты знаешь, как называется la fruta bomba по-русски?

Лусинда прикрыла рот ладонью и замахала рукой:

– Твой папа мне говорил, но я забыла.

– Я тоже забыл, – улыбнулся он.

Отец приезжал не чаще чем раз в году. Неудивительно, ведь он стал большим человеком. Работал в министерстве и жил в большом белом доме в Гаване. Лусинда им очень гордится и всем, кто захочет, показывает фотографию дома. Настоящая hacienda. Маме он бы очень понравился. Жаль только, что там живет новая жена отца, Габриелла. У них двое детей. Так что теперь у него есть не только племянники и племянницы, но и брат с сестрой. У Серхио есть и другие братья и сестры, но Лусинда не любит про них говорить, зато молится за всех и каждого. Ведь во всех этих детях ее любимого Эдуардо есть и ее кровиночка.

– Скажи, как называется la fruta bomba по-русски? – спросила Лусинда.

В ее темных глазах плясал озорной огонек. Бабушка прекрасно знала ответ, это было их общей старой шуткой. Трудно жить, если человек не умеет шутить и смеяться над всеми неприятностями.

– Папайя, – сказал Серхио, – это называется папайя.

На смуглых щеках бабушки вспыхнул темный румянец, она всплеснула руками и захохотала. Звонким, молодым голосом.

Непонятно, почему бабушка Лусинда заговорила про его день рождения? До дня рождения еще несколько месяцев, и обычно никто его не отмечает. Просто собираются гости, как это бывает каждые выходные. Все кушают и разговаривают. Праздник бывает, когда приезжает отец. Он привозит всем подарки и много рома. Тогда пьют много кофе и устраивают танцы. Приходят соседи, знакомые и не такие знакомые. Карденас – город небольшой, но всегда есть кто-то новый.

В прошлом году отец привез ему настоящие фабричные сигары, которые идут на экспорт. Они лежали в красивой коробке с красным дном. Теперь он хранил в этой коробке деньги. Сигары он отдал Лусинде, она очень обрадовалась и долго угощала ими гостей. Экспортные сигары оказались лучше, чем обычные. Лусинда говорит, что их лучше скручивают и больше следят за качеством табачного листа. Он сам не видит никакой разницы. Попробовал, так, из интереса. Сигары туманят голову и делают его грустным. Лусинда говорит, что все русские много думают и много грустят. Мама тоже много грустила. Она уехала в третьем классе. Он так и не успел показать ей новую форму, которую выдали в школе. Лусинда говорит, что из русских получаются плохие мамы. Мужчина может многое себе позволить, на то он и мужчина. Женщины – совсем другое дело. Заботиться о детях – это главное женское дело. Разве могла Дева Мария не любить маленького Иисуса? А тем более бросить?

Тогда он был маленьким, слова Лусинды разрывали его грудь пополам. Слезы были такими солеными, что следы долго оставались на щеках и их можно было отмыть только с мылом, которого у них не было. Мама увезла все деньги с собой. Лусинда говорила, что их было очень-очень много. Столько, что хватило бы купить целую свинью, мешок бобов и даже машину. Он не очень верил про машину, все-таки билет на самолет не мог стоить как целая машина. Тогда он и решил копить деньги. Он работает в отеле в Варадеро, помогает на кухне, таскает тяжелые кастрюли и выносит мусор. Платят совсем мало, но зато всегда дают еду. Туристы оставляют на тарелках много еды, даже самой хорошей. Не доедают даже лобстеров. Он ездит на работу на велосипеде, на дорогу уходит больше часа, поэтому он и пошутил про мотороллер. Когда ему исполнится восемнадцать, он сможет работать по-настоящему. Отец говорит, что он отправит его учиться в Россию, так же как сделала Лусинда. Образование – это очень важно. Чтобы получить хорошую работу, надо хорошо учиться, поэтому он остался в школе. Отец может забыть свое обещание, поэтому надо стараться самому.

Ему снился дождь. Не такой ливень, как тут. Ему снился русский дождь. Он не падал с неба потоком, он тихо и нежно сочился с серого низкого неба. Мелкие, почти невидимые капельки падали ему на лицо, и ему казалось, что он плачет. Мама в его сне выглядела совсем не такой, какой он ее помнил. У мамы во сне были золотые, тонкие, как лучи солнца, волосы. Ася была такой, когда они только приехали на Кубу. Потом оказалось, что это была краска, которой не было на Острове свободы. Асины волосы начали темнеть с корней и вскоре стали совсем темными. Не такими черными, как у Сильвии, а такими, как у него. Каштановыми с легкими золотыми искорками.

– Madre, – шепчет он во сне, – мама…

Смутная мамина фигура у окна повернулась к нему лицом. Дождь кончился, вышло солнце. Золотые лучи обрисовали ее фигуру и ударили ему прямо в лицо. Он сморщился, сощурился изо всех сил, пытаясь разглядеть мамино лицо, понять, улыбалась она или сердилась. Она подходила все ближе и ближе, протянула ему обрисованную солнечным светом руку. Еще мгновение, и он смог бы почувствовать ее руку в своей, увидеть ее лицо…

Он просыпается, всегда просыпается. Сердце стучало во рту, на лбу испарина, на постели, где только что находилось его тело, остались мокрые пятна пота. Он чувствует себя пустым, маленьким и одиноким. Но это быстро проходит, за стеной Лусинда громко выговаривает маленькому Энрико, сыну Сильвии. Что он опять натворил? Забыл покормить козу?

Серхио стряхивает с себя остатки тяжелого полуденного сна. Обычная сиеста в выходной день перед дождем. За зарешеченным окном собирались тучи. Тетя Сильвия вышла во двор, чтобы снять с веревки белье. Младшая сестра отца не просто тетя, она друг. Она приносит ему из библиотеки книжки, которые нельзя уносить домой. Ему нравятся книги по истории, книги про путешествия в дальние страны. Про умершие цивилизации и про людей, которые жили до нас. Совсем недавно Сильвия принесла книгу про то, как строилась и процветала El Imperio Romano. Империя Романо. Ему нравится, как это звучит.

Он накинул на себя одежду и вышел на улицу. Надо помочь Сильвии с бельем, а не думать про сны. Тем более про такие, которые приходят в душный день перед дождем. Пусть забудется, затрется в памяти этот крошечный, невыносимый момент. Момент, который отделяет его он нее. От вероломной золотоволосой русской Девы Марии.

– Uno momento, Сильвия, – кричит он, – не торопись делать всю работу!

Она поворачивает к нему смеющееся лицо.

– Или сюда, мой любимый племянник, иди сюда! – кричит она, перебивая шум ветра.

Глава 49

Два месяца Женя репетировала слова, которые она выкрикнет в лицо Пилипчуку – виновнику всего, что с ней случилось. Наталья не справилась бы со всем одна, это он, Пилипчук, воплотил в жизнь безумный замысел сестры. Вся Женина боль, отчаяние и чувство вины воплотились в имени Пилипчук. Ася не вызывала у Жени такого чувства. Она не могла не понимать, каким оно было, это чувство потери и невыносимой боли, когда ты готова сделать все что угодно, только бы вернуть себе сына.

Они встретились на Троицкую субботу в новом кафе в центре Твери. Пилипчуки только что вернулись с кладбища, где весной в поисках Роминой могилы ходила кругами Женя. Наталья уже водила Женю на правильное место, где лежал не Рома, а другой кареглазый малыш. Сережа. Она и не знала, как много он значил в жизни сестры. Ната ухаживала за его могилкой так же заботливо, как и за маминой.

Время не пощадило Андрея Григорьевича Пилипчука. Человек-гора, о котором говорила сестра, выглядел как крепкое с виду, но пустое, высохшее изнутри дерево. Он с усилием переставлял явно больные ноги, добротный черный костюм мешком висел на усталых плечах. Над туго затянутым под слишком широким воротником рубашки галстуком ерзал большой, размером с грецкий орех, кадык.

Пилипчук протянул Жене старую, дрожащую медвежью лапу.

– Рад познакомиться, – сказал он гулким, как из бочки, голосом, в котором еле угадывалась бывшая сила, – жаль, что не раньше. Жаль…

Он мотнул большой, по-военному стриженной седой головой и закашлялся. Острый кадык мучительно заходил на шее под обвисшей, словно тоже ставшей слишком большой кожей.

Вместо заготовленных заранее слов в Жениной голове обрывками заплавали разрозненные, растерзанные клочки. Она сглотнула комок в горле и кивнула:

– Лучше поздно, чем никогда.

Неизвестно почему, но в самые важные, самые острые жизненные моменты из Жени всегда вылезали тупые, плоские слова.

Женя спрятала руку за спину и спросила о том, что мучило ее больше всего:

– Зачем? Почему?

Пилипчук кашлянул и подтолкнул вперед упитанную платиновую блондинку в кружевной черной накидке на голове и облегающем черном трикотажном платье, слишком теплом для июня.

– Познакомься, моя дочь. Ася. Теперь Ася Дунайцева.

Ася затрепетала длинными накладными ресницами, пробежалась ухоженными ногтями по декольте и широко улыбнулась.

– Очень приятно, – не шевеля губами, чтобы не смазать с губ помаду, сказала Ася неожиданно музыкальным контральто, – Наташа много о тебе рассказывала.

– Взаимно, – сказала Женя, осторожно пожимая пухлую, холеную ручку.

Они выбрали стол в глубине, куда почти не доносился шум толпы и можно было разговаривать без помех. Пилипчук умело отослал долговязого официанта с зачесанными набок волосами.

– Вы не понимаете, что такое Куба, – вновь и вновь твердила Ася.

Невзирая на взгляд отца, она заказала себе третий бокал вина и теперь сидела раскрасневшаяся, кружевная накидка развешена, как на просушку, на спинке сиденья.

– Сережка, – Ася метнула быстрый взгляд на Женю, – я имею в виду, Рома сразу подхватил каких-то глистов. Тоненький стал, почти прозрачный. Лусинда – это Эдькина мадре – повела его к знахарке. Представляете, к настоящей ведьме! Примитивные люди! А в каких условиях они живут! Свиньи и козы за соседней стенкой, вонь стоит, не передать! Мужья из кубинцев еще те. Мы жили вместе только месяц, потом Эдди уехал, он тогда работал горным инженером. Приезжал раз в полгода, и то не ко мне, а к какой-то другой бабище. Я плачу, а его мадре только руками всплескивает. Вот такой, мол, у меня сын. Красавец, женщины сами на шею вешаются. Я продала почти все, осталось только бриллиантовое колье, которое татуся подарил мне на восемнадцать лет. Я не стала продавать его в Карденасе. Какие там покупатели, одна нищета. Договорилась с амигой и поехала в Гавану. Там и продала настоящей сеньоре. Если бы вы видели, какие там у некоторых дома. Конечно, не все живут бедно, есть и богатые. Как и везде. Слава богу. Только мне с моим Эдькой там нечего было делать. Приехала сначала в Европу, в Мадрид. Но в Испании делать нечего, особенно если ты больше не блондинка. А денег у меня тогда не было. Дальше больше…

Дернула рукой, разлила нетронутый апельсиновый сок Наталья.

– Ты могла бы забрать сына с собой.

Ася покрутила тонкую ножку бокала в пальцах.

– Наташ, знаешь, ты была права. Эдька хоть и хреновый муж, но дети его любят, а он любит их. Причем одинаково, что родного сына, что племянников. Я имею в виду, он любит детей, когда он рядом, а не шляется по бабам. Я подумала, что ему будет так лучше. Все-таки Куба – его родина, и там живет его отец. Это для нас Куба – чужая страна. Ты знаешь, он ведь даже удерживать меня не стал, когда я сказала, что поеду домой. На следующий день принес на подпись бумаги о разводе. Быстро у них все делается, если знаешь как. Сказал, что сын останется с ним, и это не важно, что он родился в России и у него русская мать. Эдди первым делом оформил ему кубинское гражданство, я еще радовалась, дура. Я не смогла бы его увезти без согласия отца. Даже если бы захотела.

Женя выяснила у Аси все, что смогла узнать. Имя кубинской бабушки, двух теток и двух дядьев. Где они работали, и как это называлось по-испански. Женя понятия не имела, каким длинным было имя у Эдуардо. В свое время он так и не стал частью их с Ромой жизни, а остался теплым пятном в ночи.

Перед тем как расстаться, Пилипчук отозвал Женю в сторонку.

– Прости… дочка, – сказал он, – я посылал ему деньги, даже потом. Ася не знает.

На этот раз Женя пожала протянутую руку, и Пилипчуки ушли.

Впереди, неровно покачивая бедрами, прикалывая на ходу к волосам накидку, шла Ася, за ней – тяжело ступая след в след – ее отец.

Глава 50

Они решили не спрашивать, каким будет пол ребенка.

– Какая разница, – сказал Алексей, – главное, чтобы человек был хороший.

– От чего это зависит? – спросила Женя. – Как узнать, какой человек хороший, а какой нет? У всех, даже не очень хороших людей есть свои хорошие на то причины.

– Как ты могла ее простить? – в который раз спросил он.

– Ната – моя сестра, – сказала Женя, – если бы я тогда не пошла с Эдуардо…

– Ромы не было бы на свете, – сказал он, – я знаю, ты будешь лучшей на свете мамой.

Женя закрыла глаза и уткнулась ему в плечо. От него пахло дождем, цветами и такси.

– У меня не хватает рук, чтобы обнять одновременно и тебя, и живот, – пошутил он и прижался прохладными губами к ее виску.

Он добавил что-то еще, но его голос потерялся в шуме Пулково-2.

– Вниманию пассажиров, – объявил по громкоговорителю металлический женский голос.

У Алексея изменилось лицо. Женя видела такое в электричке у сенбернара с хозяином в инвалидной коляске. Повисшие уши, обтекшие вниз уголки рта, тоскливые глаза.

– Все будет хорошо, – сказала она, – я обещаю. До срока пара месяцев, и потом, на Кубе замечательное бесплатное здравоохранение.

– На Кубе – сезон дождей и ураганов, – сказал он.

– Основной сезон ураганов приходится на осень, – тихим, извиняющимся голосом сказала Наталья.

В глазах младшей сестры метались сумасшедшие искорки, точно такие же Женя заметила в зеркале у себя.

Алексей выпустил Женю из объятий и повернулся к Наталье. Они стояли друг напротив друга и смотрели во все глаза. Муж и младшая сестра. Дружелюбный сенбернар исчез без следа, в глазах мужа заплескалась сдерживаемая неприязнь, конвульсивно вздрогнула, готовая зарычать и показать зубы, верхняя губа.

Наталья смотрела на Алексея исподлобья, решительно выдвинув вперед челюсть. Точно так же маленькая Ната смотрела когда-то на задыхающуюся от ревности к невестке и общего нездоровья бабу Нюру. Как давно это было и как недавно.

– Фу, – сказала Женя, – Лешка, фу!

– Что? – На лицо Алексея вернулось удивленное, человеческое выражение.

Громко расхохоталась Наталья. В Жениной душе словно раздулись радостные, легкие пузырьки.

– Я что-то упустил? – недоуменно покрутил головой Алексей. – Чувствую себя жутко тупым.

– Ты – самый лучший, – сказала ему Женя и тихонько погладила рукав его мокрого плаща.

В Петербурге прошел ливень. Самый настоящий тропический ливень. С громом, молниями вполнеба и свежим, дурманящим голову и вселяющим в сердце радость запахом озона.

– Пойду узнаю, не отменили ли ваш рейс, – пробурчал Алексей.

Он пошел в сторону справочного бюро, аккуратно лавируя широкими плечами сквозь толпу.

– Счастливая ты, – вздохнула Наталья, – и где только такие мужики водятся? В Сибирь мне, что ли, махнуть?

За окном иллюминатора сияло бледное, слегка задохнувшееся небо, далеко внизу плескался бескрайний Атлантический океан. Тревожно в унисон приглушенному реву моторов стучало Женино сердце.

Женя порылась в сумке и достала из нее карманный русско-испанский разговорник. Какая жалость, что в нем не было единственной, самой важной для нее фразы. Как сказать по-испански: «Я – твоя мама»? Справится ли она? Поймет ли ее сын? Найдут ли они общий язык? Ведь он наверняка не помнит ни одного слова по-русски. Похож ли этот взрослый кубинский парень хоть чуть-чуть на маленького Рому, который живет в ее сердце?

– О чем ты думаешь? – спросила Наталья. Из иллюминатора на ее лицо падал косой сноп света, и она казалась совсем молодой.

– Я думаю про Кубу.

– И я, – сказала Ната, – и про отца.

– Не беспокойся, – сказала Женя, – мы нашли хорошую сиделку. Она добрая и одновременно строгая. Я и не знала, что это такое редкое сочетание.

– Ему полезно побыть одному, – задумчиво сказала Наталья, – когда я вернулась из Питера, он вел себя совсем по-другому. Не так, как обычно.

– Конечно, – сказала Женя, – он понял, как ему с тобой повезло.

– Ты правда так думаешь? Честно-честно?

– Ты тот редкий человек, который может добиться всего что угодно, – сказала Женя, – иногда это здорово. А иногда – хочется задушить тебя голыми руками.

– Прости…

Наталья говорила что-то еще, но Женя уже не слушала. Ребенок внутри явно уснул. Затих под урчание самолета.

Совсем скоро, не пройдет и суток, наступит особенный день. Девятое августа. День Роминого рождения. Пятнадцать лет Женя думала, что это самый грустный день в году. До сих пор в душе время от времени просыпался и тревожным маятником колебался страх. А вдруг это был всего лишь чудесный и страшный сон? И когда она проснется, все будет по-прежнему?

Женя посмотрела вокруг и выдохнула. Нет, она на самом деле находилась в самолете, который нес ее через океан навстречу сыну. На соседнем сиденье улыбалась во сне жестокая и добрая, завистливая и щедрая младшая сестра.

Если подумать, восемнадцать лет – это самое начало жизни. И она ни за что не пропустит этот Ромин день рождения.

Примечания

1

Диспноэ – одышка.

2

Инспираторная одышка – нехватка воздуха при вдыхании.

Content

Надежда Николаевна Семенова
Нечаянный Роман

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Часть вторая

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Примечания