Франсуа Плас

Узник Двенадцати провинций

© Gallimard Jeunesse, 2010

© Издание на русском языке. ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2019

* * *

Посвящается Клер

Возвращение с путины

Бретань – большая гранитная глыба, венчающая Францию, крайняя точка континента: Finis Terrae[1], говорят ученые. О ее края бьется океан. У людей, что живут здесь, всегда текла в жилах соленая водица. Мне не исполнилось и четырнадцати, когда я отправился на первую путину. Это было в разгар зимы, и что с того, что я истоптал свои сабо на утлой скорлупке, что с того, что потрошил рыбу день и ночь и руки мои скукожились от ледяной воды, что с того, что терпел побои и унижения от погрязшего в злобе и свинстве окаянного экипажа и его полубезумного капитана, что с того, в конце концов, если я все-таки вернулся живым? Дрожащим как лист и клацающим зубами, но живым. Меня сняли с борта, уложили на ложе из водорослей в скрипучей двуколке, где компанию мне составили только пучеглазые рыбы, – и вперед! Мне казалось, у меня вместо легких – сдувшиеся воздушные шары.

Уже стемнело, когда меня украдкой выгрузили у ворот фермы. Ночь была холодная, звездная. Мать глазам своим не поверила, увидев, в каком состоянии я вернулся. Никуда не годен, сказал бы отец. И то верно, надо признать, я уже мало на что годился. Я и уходил-то щуплым доходягой с плечами не шире, чем у сардинки, а вернулся домой, растратив и этот скудный капитал; срок мне был отмерен, ибо состояние мое не оставляло сомнений в том, что шансов пережить зиму у меня ничтожно мало.

Мой отец был силачом и горланом, запросто мог переорать стадо пьяных ослов, однако это не помешало ему свалиться за борт. Уже много времени прошло, как он плавал в темных водах, так много, что успели покраснеть глаза моей матери. А ведь она была не из тех, кто легко плачет. Два года она каждое воскресенье ходила в церковь и ставила свечи. А потом спускалась к морю, садилась на камень и ждала его. Она сидела так часами, щуря глаза, подставив лицо морскому ветру. Как будто отец мог вынырнуть из воды! Когда же ее глаза наконец высохли, она перестала молиться. Мать рассчитывала на меня, я должен был заступить отцу на смену. Вот она и отдала меня юнгой на «Недовольный». Я старался как мог. Нож да пара сабо и долгие часы за работой, чистить рыбу, потрошить ее, а в животе штормит и голова пуста от недосыпа. Вот только никуда не денешься, мало того что моряцкой жилки во мне не было ни на грош, вернулся я в таком плачевном состоянии, что и на суше, наверно, был уже не жильцом!

Ровнехонько четырнадцать лет было мне тогда, я родился вместе с веком. Только что это меняет здесь – один ли век, другой ли? Люди живут как жили и, не дождавшись благословения, уже имеют все причины проклинать небеса. Поняв наконец, кто это перед ней, дрожащий и шаткий, как карточный домик, поняв, что это я, Гвен, ее сын, а не бледное видение, утопающее в матросской фуфайке со слишком длинными рукавами, моя мать прижала руку ко рту, и за облачком дыхания почти целиком скрылось ее лицо. Она обняла меня одной рукой за плечи, почти донесла до кровати, подбросила в печь два полена и, закутавшись в шаль, побежала за господином кюре.

Одной потерянной души в семье достаточно для бедной женщины, она не хотела потерять вдобавок вторую, мою.

Долгий стук в дверь в конце концов разбудил господина кюре. Он, как все добрые люди, спал в этот час крепким сном и высунулся в окно, сердито хмурясь. Как ни умоляла его мать поторопиться, он без церемоний послал ее куда подальше. Не хватало ему идти через весь приход, Господи, твоя воля, да еще в такую холодную ночь, ради соборования какого-то сопляка.

Пришлось дожидаться утра, чтобы он почтил нас своим визитом. Мать приготовила кофе и испекла лепешку из остатков муки. Я видел, как наш кюре склонил голову со скорбной миной, какую он строил всякий раз, столкнувшись с погрешностями вкуса или речи. Он едва приблизился к моей кровати. Моя лихорадка не внушала ему жалости, ведь в его глазах быть таким юным и больным само по себе было большим грехом. Он наскоро осенил меня крестом, сел за стол, воздал должное лепешке и не спеша выпил кофе. Между двумя глотками укорил мою мать за то, что та все реже ходит в церковь. Наконец он поднял свое брюхо под громкий хруст стула и сказал со вздохом, что придет, когда дела и впрямь будут обстоять серьезно, а пока нечего мне, притворщику, его беспокоить. До чего мы докатимся, если каждый простывший моряк станет сходить на сушу, чтобы утереть сопли? Настоящий бретонец трудится до седьмого пота, за работой и подохнет. А не лежит в постели, как барышня. Мать плюнула ему вслед.

Два дня и две ночи просидела она, ломая руки, у моей постели. А потом решилась позвать старого Браза.

Он-то меня и вытащил.

Лучше вам не знать как.

Он приходил к нам каждый день целый месяц. Все это время я лишь час-два в день бывал в сознании. Я плыл под водой, как мой отец, где-то далеко, меня уносило течением. Я только чувствовал, как маячит надо мною чья-то тень, открывает мне рот и подносит к губам горячее питье, бормочет непонятные слова, ощупывая мои виски и лоб большими костлявыми пальцами. Когда я снова смог держаться на ногах, мать сказала старому Бразу, что ей нечем заплатить за все его труды. Знахарь подумал и сказал, что возьмет меня в услужение на год, кроме воскресений. За это моя мать будет получать от него по одному су в месяц. Он справедливо заметил, что это больше, чем я смог бы приносить, оставшись дома. Они с матерью ударили по рукам. Моего мнения никто не спросил. И то верно, я был слишком слаб, чтобы иметь мнение.

Старый Браз

Странную мы составляли пару, старый Браз и я. Когда мы ходили по дорогам, он шел, вцепившись в мое плечо, потому что был слеп. Кашлял я почти так же как и он. Иной раз мы с ним останавливались, заходясь в кашле. Целая толпа, наверно, пустилась бы в пляс – такие симфонии мы разыгрывали на пару своими легкими, согнувшись в приступе пополам. Тогда-то меня и стали звать Перхуном. Гвен Перхун. Когда пришло лето, кашель мой поутих. Может быть, и благодаря заботам старого Браза.

Удивительный это был человек, старый Браз. С тощим телом, всегда клонившимся к земле, осторожной повадкой цапли, длинным костистым лицом в обрамлении жесткой седой шевелюры, он сыпал проклятьями всю дорогу и выглядел безумцем. Что правда, то правда, я не пожелал бы его встретить никому, кто с ним незнаком. Когда он быстрым движением головы, свойственным только ночным птицам, обращал на вас пустой взгляд своих погасших глаз, вы становились пленником его мертвых зрачков, глядевших из-под кустистых бровей. Никогда я не видел, чтобы кто-нибудь над ним смеялся. Ночью он напугал бы и черта. И вряд ли даже самый бывалый морской волк во всей Бретани, готовый без страха встретить любой шторм, выдержал бы хоть минуту, не опустив глаз перед старым Бразом, встреть он его на повороте дороги при свете луны.

Его домишко стоял на краю ланд[2]. В комнате, где он жил, – нора норой, так там было темно, – из всей роскоши имелась только жестяная сахарница, которую он молча подвигал по столу к гостю, угощая его кофе.

Говорили мы с ним мало.

А между тем он не мог сделать трех шагов, не пробормотав трех слов. Думается мне, ему больше было что сказать растениям и животным, облакам и луне, чем людям. Теперь, когда некому оглашать своим хриплым голосом эти клочья земли цвета ржавчины, нет больше старого безумца, исходившего все ланды, мне до боли всего этого не хватает.

Мы ходили собирать травы до рассвета. Проще простого, говорил он, а мне это казалось очень сложным. Он брал растение в свои большие узловатые руки, глухим, утробным голосом называл его по имени, растирал пальцами лист, подносил его к моему носу и наказывал запомнить запах. Он учил меня отличать каждую его часть, заставлял считать лепестки цветов или жилки листьев, пробовать на вкус сок. Я выкапывал в ночи полнолуния корешки, которые потом надо было сварить или истолочь в порошок. Были дела и погрязнее, чем копаться в земле: мы собирали червей, гусениц и личинок, которые потом копошились на крупной соли и тоже кончали истолченными в ступе.

Сам он ничем не брезговал, кроме дури людской, по его собственным словам. Он учил меня «видеть» носом, кончиками пальцев и языком. Просил описывать ему формы облаков – нет ничего труднее на свете. Не знаю, почему это было для него так важно. Местные, во всяком случае, поговаривали, что он может, если захочет, напустить град. Я говорил «лошадиная голова», «ком ваты», «паутина». Пару раз я хотел было его надуть, ведь потрогать-то облака руками он не мог. И что б вы думали, получал я за это крепкую взбучку. Он с полуслова догадывался, что я лгу, и слепота не мешала ему влепить мне такую затрещину, что я едва с ног не падал.

Но душа у него была добрая. Все его боялись, а он каждому был готов помочь. Знахарем ли его назови, колдуном ли, но была ему дарована сила, и это тоже чистая правда. Он подносил руки точно к больному месту – человека или животного, ему было безразлично, – медленно двигал ими, и это место нагревалось, почти раскалялось. Когда лечение слишком затягивалось, он закатывал глаза и весь трясся. Это выматывало его. Высасывало все силы. Но это действовало! Действовало! Ну, иногда и нет, если честно. Но на курицу нам к обеду всегда хватало.

Хотите примеров? Взять хоть Леонтину, ту, что живет в доме у придорожного распятия, как-то раз она вывихнула плечо, упав с лестницы, когда собирала яблоки. Старый Браз взял ее за руку, дернул – и плечо встало на место, вот так просто, щелк! Кричала она как резаная, но недолго, а потом отдала ему все собранные яблоки, целую корзину. В другой раз я видел, как он вправил сломанную ногу теленку, который ревел так жалобно, что сердце разрывалось, поставил его на ноги, и малыш побежал, только чуть-чуть прихрамывая, под вымя своей матери и принялся сосать как ни в чем не бывало. Я и не такое видел, я видел собственными глазами, как он усмирил здоровенного жеребца, когда тот, обезумев от боли, весь в мыле, бил оземь огромными подкованными копытами. Он вылечил его в два счета, клянусь, просто помассировав ему брюхо. В этого жеребца как дьявол вселился, трое не могли его удержать, так он мучился, а его хозяин уже почти решился свести конягу на бойню, как вдруг большая голова склонилась, теплые ноздри дохнули ему в плечо – и он разрыдался, как дитя.

И таких исцелений было немало, даже еще чудеснее, но о них я знаю только понаслышке. Он умел «погасить пламя» у обожженного, снять головную боль, вылечить от ревматизма. Не боялся опасных грибов, знал, от каких хворей могут быть лекарством яды, укусы ядовитых тварей. Даже из города приходили к старому Бразу лечиться.

Иногда, силясь понять, я крепко сжимал его руки в своих, долго тер их и морщил лоб, собираясь с мыслями. Я тоже хотел эту силу. Он не мешал мне. Только через некоторое время заходился смехом, а потом кашлем. Кашлял он все сильнее. И вот в конце июля его не стало. Недолго ему пришлось собираться в последний путь.

Я спал в кухне, на матрасике у печки, а он – на другом конце дома, на высокой кровати со стенками, как у шкафа. Сколько же шума было от старого Браза ночами! Его бедные бронхи стонали так, словно каждый вечер он пребывал в агонии. Я услышал его голос из этого спального сундука между двумя присвистами, но он был так слаб, что проснулся я, наверно, не сразу. Я зажег свечу, открыл ставень. Старый Браз лежал под периной весь в поту, с сухими пергаментными губами и хрипел, ловя воздух короткими вдохами. Я намочил полотенце и положил ему на лоб. Он привстал на локте, и это небольшое усилие далось ему с трудом, но, когда я хотел его поддержать, дернул рукой, раздраженно отмахиваясь от моей помощи. Он попросил дать ему жилет. Порылся в карманах дрожащими руками – а ведь обычно все его движения были так точны – и достал свои часы на цепочке, красивые, серебряные, с гравировкой. Он вложил часы мне в руку, накрыл ее своей большой ладонью, сжав в кулак, и откинулся, обессиленный, на подушку.

Мы долго оставались так, неподвижными, и наши две руки сжимали тикающее механическое сердечко, а его сердце между тем билось все медленнее. Вдруг рука его ослабла, часы стали тяжелее, и цепочка скользнула между моих пальцев. И тогда первая слеза упала прямо на мой кулак.

Наш кюре отпел его на свой лад:

– Заупокойной по папаше Бразу не будет! Ни в моем приходе, ни в каком другом!

И то сказать, кюре и старый Браз всегда жили как кошка с собакой. Так что, понятное дело, теперь кюре мог лаять сколько душе угодно.

– Я не допущу знахаря на мое кладбище! Не позволю останкам служителя Сатаны осквернить освященную землю! Хороните его где хотите!

Столпившиеся у церкви святоши, половина которых была еще на этом свете трудами усопшего, перекрестились, выражая свое согласие.

– А вы все берегитесь. Знахарь поил вас колдовскими зельями и кормил сатанинскими байками. Вот только если уж сели за стол с нечистым, берите ложку с ручкой подлиннее, иначе, – продолжал кюре, тыча в них пальцем, – не миновать вам его когтей!

Толпа святош содрогнулась в ужасе. А кюре с грохотом захлопнул за собой тяжелую дверь дома Божьего.

– Оставим нечестивца Анку, пусть увезет его в своей окаянной телеге, и пропади он пропадом!

Услышав страшное слово «Анку», черные одежды рассыпались по улицам деревни, не переставая креститься. Тараканы по щелям и те не разбегаются быстрее. То-то посмеялся бы старый Браз, ведь он давным-давно сделал все необходимое. За выбранное им место для погребения, за гроб и работу могильщика было заранее уплачено, и заверенная нотариусом бумага лежала в запечатанном конверте вместе с его завещанием.

Вот так в субботу 1 августа 1914 года я, Гвен Перхун, в четырнадцать с половиной лет стал хозяином дома с соломенной крышей вкупе с несколькими десятками арпанов невозделанных ланд, предоставленных в полновластное владение сарычам и лисицам, в то время как вся страна готовилась к самой страшной, самой жестокой, самой убийственной из всех войн, когда-либо вызревавших в ее недрах. Да, не успели предать старого Браза земле, как во всех церквах зазвонил набат, возвещая о всеобщей мобилизации, и, думается мне, этот долгий колокольный стон, взмыв высоко в небо, канул в морскую даль массой боли и разбудил морских чудовищ, спавших там испокон веков.

Следующие дни были еще страннее. На доме мэра висели плакаты, жандармы катили на велосипедах к самым отдаленным фермам, на базарную площадь привели лошадей, и мужчины двигались большими толпами к ближайшей железнодорожной станции с холщовыми мешками на плечах. Моя мать тоже уезжала: ферму, на которой она жила, хозяин продал, и ни за что на свете бедная женщина не согласилась бы поселиться со мной в доме колдуна. Две женские руки да я, едва державшийся на ногах, – все равно этого слишком мало, чтобы пахать землю. Она нашла работу на заводе в большом городе.

Вот так повсюду пустели деревни. Все это происходило в большой тревоге, но, как в день ярмарочного гулянья, на празднично украшенных улицах. Старый Браз, когда был еще жив, чувствовал приближение большой смуты и скрежетал зубами. Весь июль он был вне себя. Все из кожи вон лезут, чтобы первыми попасть в котел, говорил он, а попробуй-ка отыщи отсюда до другого конца континента хоть одного разумного человека, способного думать головой. Но нет, это его называли безумцем!

Оставшись один, я кружил по дому. Я уже говорил, был он невелик и скудно обставлен. Ни птичьего двора, ни коровы, ни козы, даже огорода не было, старый Браз жил налегке, ему платили натурой. В доме только и было, что маленький погреб с картошкой, бочонок сидра, три связки лука, горшок с маслом, еще один с топленым салом, свечи, немного табака и банка кофе. Бутылка водки, которой он протирал руки, и его «аптечка» хранились в стенном шкафу. Вот и все. Я невольно улыбнулся, подумав, что старый Браз в своем логове как морской волк на утлом суденышке: запас провизии – ровно столько, чтобы хватило до ближайшего порта.

Счастливая охота

Трудно сказать, когда начались неприятности, но мало-помалу мне дали понять, что все это – домишко и немудреный скарб – и то слишком много для такого бездельника, как я. Могильщик похвалялся, что старый Браз заплатил ему больше, чем если бы он предал земле самого префекта. Деньжата, стало быть, водились у знахаря! Кто-то повадился бродить ночами вокруг дома. Тихонько простукивали палкой ограду. Утром я находил выломанные из нее камни, ямы во дворе, развороченную поленницу под навесом. У старого Браза, черт побери, наверняка была припрятана кубышка с золотыми монетами или хотя бы «вещичка» – как знать, может быть, целое сокровище? «Дурь людская», – ответил бы он. А дни шли за днями под звон штыков. Большие маневры там, на границах, начинались скверно. Островерхие каски прорвали нашу оборону, и наши сражались теперь в нескольких пушечных залпах от Парижа. Реки крови. Тысячи бедных парней, скошенных, как колосья в поле.

Здесь, по крайней мере, продолжалась жизнь. Я ставил в кустах силки, надеясь добыть кролика-другого, потому что припасы старого Браза были на исходе.

После многих бесплодных попыток мне наконец удалось изловить длинноухого красавчика. Но одно дело поймать этого шустрого, вертлявого зверька, и совсем другое – положить его в кастрюлю и накрыть крышкой. Пока я распутывал веревку, накрепко стянувшую лапки моего ужина, двое молодчиков поджидали меня поодаль, твердо вознамерившись не упустить своего. Так уж повелось, что охотничьи трофеи переходят из рук в руки. Два стервеца, два бугая, мозги не больше моллюска, а кулаки величиной с сабо. Верзила Лоик Кермер с фермы Эссар и Ивон Рыжий, сын Беннека, кузнеца. Первый в семнадцать лет стал чемпионом кантона по вольной борьбе на ярмарке в день святого Иоанна, уложив на лопатки мужчин вдвое старше его, и запросто мог поднять осла. Второй был мастером на всевозможные уловки, я мог бы до ночи их перечислять, а между тем в его голове что ни день рождались новые, одна другой изобретательнее. Страшное дело, сколько в них на пару накопилось силы и злобы. У меня не было никакой надежды от них улизнуть, но не уступать же им свою добычу. Зря, что ли, я потел, чтобы ее поймать? Я дал им подойти поближе, выждал и – оп-ля! – выпустил кролика прямо у них перед носом. Зверек не растерялся. В три прыжка он добрался до густых зарослей и скрылся в них, показав нам белый хвостик. Парни застыли, разинув рты. Меня это рассмешило. А их окончательно вывело из себя.

Отколошматили меня знатно. Бесславно, я бы сказал. Живого места не осталось на Гвене Перхуне. От такого града ударов и отборной брани впору было надолго забыть об охоте и браконьерстве. Когда они меня отпустили, голова шла кругом и бок болел невыносимо: боюсь, было сломано ребро. В глазах мутилось; я отлежался в зарослях и пошел, шатаясь как пьяный и заплетая ногами.

Жилая комната в доме старого Браза выглядела не лучше, чем я: все перевернуто вверх дном, дверцы буфета сорваны, ящики комода вытащены; кто-то и в камине порыться не поленился, перина и та была в саже. Дом успели обыскать, пока меня лупцевали. Я ломал голову, кто бы это мог быть, но ничего не понимал. Что сказал бы старый Браз? Наверняка выдал бы свой любимый ответ, вот только что мне с ним делать?

О моей беде прознала вся округа, и, вместо того чтобы пожалеть меня, надо мной смеялись, что я так легко дал себя обчистить. Вокруг дома по ночам продолжали шастать, и спал я теперь вполглаза. К счастью, хоть и не было больше старого Браза, меня защищал его дом. Даже мертвого его еще боялись. Сидя в четырех стенах, я был в каком-то смысле неприкасаем – неприкасаем и проклят. Но выйти на улицу – это было другое дело.

Миновал сентябрь. Моя территория сужалась. Я больше не ходил в деревню и избегал большой дороги: старухи крестились при виде меня, мальчишки кидались камнями и кричали: «Вошка знахаря Гвен Перхун, знахарь сдох, и тебе карачун!» Я не знал, куда податься. Оставалась одна дорога, она начиналась от сарая и между двумя оградами спускалась короткими уступами к заросшим мхом камням. По ней, бывало, любил гулять старый Браз, она уходила в никуда, теряясь далеко в ландах, где его похоронили. Я так и видел, как он кланяется кривым деревьям, медленно выплывавшим из тумана, и на ходу тихонько шептал комплименты, которые он сделал бы папоротникам, обдававшим меня мелкими каплями.

Жук-навозник, лежа кверху брюшком, царапал лапками пустоту. Я присел на корточки. Он совсем выбился из сил, всю землю держа на спине. Я перевернул его двумя пальцами. Жук покопошился немного, оскальзываясь жесткими лапками на мокрых камнях, и побежал своей дорогой.

– Все хорошо, старый Браз, – тихо сказал я, чтобы его порадовать, – хоть этот вернется к своей неприметной жизни насекомого.

Я хотел было подняться, как вдруг едва не потерял сознание от острой боли. Виски сжало как тисками, затошнило, ноги подкосились, и невыносимое колотье волнами разливалось в голове. Теперь я сам был пригвожден спиной к земле и сучил, цепляясь за пустоту, своими жалкими лапками, как тот перевернутый жук. На мне верхом, давя всем своим весом, сидел верзила Лоик и обшаривал мои карманы, а Рыжий стоял поодаль на стреме. Я не мог пошевелить придавленной рукой, дорожные камни врезались в спину, было нечем дышать. Лоик издал боевой клич и поднял вверх часы старого Браза на цепочке. Раскрутил их, как пращу, продолжая пронзительно кричать. Тут и дружок подошел ближе, и они еще долго развлекались, открывали и закрывали крышку, слушали тиканье механизма, раскачивали часы, как маятник, над самым моим носом, не обращая внимания на вырывавшиеся у меня стоны. Но я был уже далеко, я уходил, губы посинели, дыхания не стало. Они наконец поднялись, последний раз пнули меня деревянными сабо под ребра, почти дружелюбно, каждый своим – надо признать, эти двое все делили по-братски, – и смеясь ушли. Я лежал, скорчившись, полузадохшийся, с огромной шишкой на макушке, и смотрел, как движется по камням блестящий панцирь жука, пока он не исчез совсем, такой крошечный во влажной белой тишине.

Я кое-как дотащился до могилы старого Браза, простой гранитной плиты в зарослях вереска. Посидел там, думая свои невеселые думы. Я отдал бы и дом, и клочок земли, и даже последнюю рубашку, лишь бы он вернулся. С ним мне было надежно. Он учил бы меня, я ведь только этого и хотел. Лечить людей. Лечить животных. Я такой же, как он, мне не много надо, было бы что есть и на чем спать. В остальном он не жалел сил, истоптал дорог больше, чем почтальон, вставал до рассвета, возвращался за полночь, и трех слов не говорил встречным людям, но никогда не забывал здороваться, и никто, право, никто не сказал бы о нем, что он-де их презирает. Он скорее жалел их, да и себя тоже: дурь людская. Я скучал по старому Бразу, и теперь мне так хотелось поговорить с ним по душам. Никто меня и пальцем не смел тронуть, пока он был жив. Никто. Когда речь шла о лечении, перед ним заискивали, а бывало, и умоляли. В остальное время его боялись. И то сказать, он мог нагнать страху. Все они перед ним дрожали. Но я – другое дело. Я любил его, без дураков любил, с его паучьими ногами и мертвыми глазами пророка.

Я в тот день ничего не ел. Отяжелевшую голову тянуло к земле, вокруг все колыхалось. До дома я добирался целую вечность. Там я залез в кровать старого Браза, укрылся в глубине его «сундука для сна», продавив головой подушку – голова и впрямь была тяжела и ужасно, мучительно болела. Но все же я провалился в сон.

Выбраться из кровати меня заставило что-то вроде барабанной дроби. Наружная дверь была распахнута настежь, и комнату наполнил запах сырой земли. Казалось, я в глубоком погребе. А во дворе разворачивалась телега. Черная, запряженная большой черной лошадью. Правил лошадью мужчина, тоже весь в черном, и шляпа на его голове была так черна, что лицо скрывалось в ее тени. Телега остановилась у порога, большие, с железными ободьями колеса оказались по обе стороны двери. Возница стоял поодаль, прямой, как гильотина. Я содрогнулся. Как было не узнать эту упряжку, словно родившуюся из ночной тьмы? Когда она здесь, это значит, что уже слишком поздно. От нее не уйти. Возница не произносит ни слова. Видна лишь его спина. Он ждет. И ничего не чувствуешь, ничего не подступает, ни слезы, ни смех, ни страх. Потому что знаешь: это он, Анку. «Пора в Последний Путь». Сопротивляться нет сил, нет воли, нет надежды. Будто со стороны видишь, как сам делаешь все для собственной гибели, надеваешь куртку, закрываешь за собой дверь, три шага – и вот уже забираешься в высокую телегу и, стоя, держась за дощатые борта, подскакивая на ухабах, покорно катишь в никуда.

Телега тронулась, пересекла двор, обогнула дровяной сарай и выехала на дорогу, по которой я так часто ходил. Она едва умещалась между двумя оградами, цеплялась колесами за откос, рискуя опрокинуться, буксовала в рытвинах и скользила на камнях, но ничто не могло ее остановить. На повороте у фермы Эссар я услышал собак: они не заливались лаем, заслышав приближение чужака, но скулили жалобно, будто чуяли грозу или, хуже того, землетрясение. Вскоре начались папоротники, тревожный шелест их широких листьев, потом – заросший дроком косогор, спускающийся к полю с дольменом, а вдали уже виднелась тусклая земля ланд. Я мельком увидел за крупом лошади могилу старого Браза, далеко, в зарослях вереска. Плита на ней была приподнята, а каменистая дорога, круто сворачивая, уходила прямо под нее, в земное чрево. И телега вместе с лошадью ушла под землю.

Дорога была длинной, очень длинной, свод едва не задевал макушку, жалобно стонала изношенная ось, скрипели колеса и гремели железные ободья, тяжело топала лошадь, трещали доски на каждом уступе спуска, все эти звуки разносились в полной темноте, и я сам был камнем, копытом, деревом, железом и головой, полной боли.

В чужом краю

Потрогав рукой голову, я убедился, что шишка на месте. Притупившаяся боль разливалась от нее волнами, стучала в висках. В утреннем свете кружили птицы. Я шел босиком по морскому берегу, следы телеги терялись в мокром песке, но я все еще чувствовал запах погреба, пропитавший мою одежду. Белые паруса вдали уходили в открытое море.

Я шел вдоль берега. У кромки волн бегал пес, лаял на чаек, взлетавших при его приближении. Было чистым счастьем смотреть, как он скачет в волнах, как белые птицы плавают, точно пробки, поджидая его, и, лишь слегка взмахнув крыльями, ускользают от разинутой пасти. И снова он мчался во весь опор по песку, а стая взмывала, с криками рассыпаясь в небе, и опускалась на воду перед самым его носом. В конце концов псу надоело. Тявкнув в последний раз, он потрусил наверх по пляжу и скрылся за дюнами. Я пошел по его следам и увидел воткнутый в песок шест, на конце которого болталась тряпица. Этот шест обозначал начало дороги в камышах. Сторожевая будка – дощатая конура, наполовину погребенная в дюне, – говорила о том, что вход на нее запрещен.

Рыбацкие сети сушились рядом с грудой плетеных верш из ивовых прутьев. Ослик объедал кусты чертополоха. Здесь было человек десять, говоривших на незнакомом мне языке, холодном, чуть гортанном, наверняка иностранном и, готов поклясться, очень древнем. Парадокс в том, что основную суть я понимал, как будто этот язык жил у меня в голове еще до рождения или память о нем внезапно всплыла из потаенных глубин.

Женщина в пышных юбках, с корзиной рыбы на голове тронула за плечо мужчину, стоявшего ко мне спиной. Мужчина, опиравшийся на пику, повернул голову в мою сторону, увидел меня и поманил, мол, подойди. Я приблизился. Он спросил, как меня зовут. Я слов не находил, так был ошеломлен, и он повторил вопрос уже с легким нетерпением. Потом, пожав плечами, велел мне оставаться здесь. Я помотал головой и начал пятиться к пляжу, чтобы убежать, но он поймал меня и, цепко схватив за руку, потащил к врытой в дюну будке.

– Надо дождаться таможню, – объяснил он и вернулся к своей компании.

Одна из женщин тем временем пожарила рыбу, все сели вокруг костра и принялись за еду. Она задала вопрос тому, кто был, видно, стражем, он коротко кивнул. Она принесла мне воды и немного своего рыбного жарева на древесном угле. Я и вправду очень хотел есть и пить. Выпил кувшинчик до дна и набросился на рыбу. А потом уснул, да так и проспал до вечера. Когда я проснулся, народу вокруг было меньше. Давешнего стража сменил другой, он болтал с рыбаками, чинившими сети. Они раздули угли в жаровне на ночь, сыграли несколько партий в кости, знаками пригласили меня поесть с ними. Когда стемнело, я вернулся к морю. Никто меня не остановил. Я забрался на самую высокую дюну и огляделся: красноватый свет жаровни чуть подальше говорил о том, что сторожевой пост здесь не один. С высоты я увидел несколько таких жаровен: расположенные вдоль моря, они пунктиром вырисовывали линию низкого песчаного берега, отделенного дюнами от бескрайних болот. Через эти просторы тянулась дорога на сваях.

Мне казалось, что будет нетрудно, срезав путь, обогнуть сторожевую будку и выйти к этой дороге, светлую ленту которой я видел вдали среди зарослей утесника. Я кубарем скатился с дюны к еле видным впотьмах болотам. Добрую часть ночи я барахтался, пытаясь продвинуться, по пояс в солоноватой воде. Ноги вязли в топком иле, кусты кололись, и дорога была все так же далеко. Мои легкие свистели, как кузнечные мехи, кровь стучала в шее. На рассвете я окончательно увяз, как муха в сиропе, и сотрясался в приступах кашля. Вдруг я увидел приближающихся ко мне троих мужчин. Они бросили мне веревку.

Я снова оказался у шеста-мачты.

Там меня встретил вчерашний страж. Он легонько хлопнул меня по спине, и я повалился на песок, подняв руку в знак признания себя побежденным. Он протянул мне ломоть хлеба и кусок сыра.

– Ну, так как тебя зовут?

– Гвен.

– Надо же, воняет, а говорить умеет! Гвен, а дальше?

– Гвен Перхун, – добавил я, опустив голову. Я был так зол на этот изъян, который свел на нет мои усилия, что с каким-то даже удовольствием присоединил его к моему имени.

– Гвен Перхун, а я Йорн, и знаешь, что я тебе скажу? Повезло тебе, что выбрался живым.

– Все равно убегу, – сказал я, откусив большой кусок хлеба, и чуть не задохнулся – такой меня сразу же одолел кашель.

Он протянул мне флягу; крепкий алкоголь обжег бронхи, брызнули слезы. Согнувшись пополам, красный от стыда, я ждал, когда утихомирится взбесившаяся машинерия моего нутра.

– Гвен Перхун! Там, знаешь ли, полно зыбучих песков, и сколько бедолаг в них сгинуло – не сосчитать. Хочешь своевольничать – на здоровье, ступай. Только в другой раз никто тебе не поможет, так и подохнешь в трясине. Ждать тебе надо, вот и все. Я тебе еще вчера сказал. Кажется, ясно выразился. Ничего не попишешь. Наберись терпения. Люди из летучей таможни скоро будут. Им виднее, что с тобой делать.

Я рассмотрел его. Это был крепкий детина, молодой, но с намечающимся брюшком, физиономия круглая, плутоватая, буйная кудрявая шевелюра, маленькая бородка и светлые усы, которые их обладатель любовно подкручивал пальцами: чем-то он смахивал на фавна. Свой шлем он сдвинул набекрень, как надоевший головной убор. Я задал ему единственный вопрос, пришедший мне в голову:

– А куда девался Анку?

– Что? Кто?

– Анку. Возница, тощий, весь в черном с головы до ног, это он привез меня сюда. И лошадь у него черная, большая такая. И телега тоже. Ты наверняка их видел.

Концом своей пики он нарисовал на песке извилистую линию – это было побережье. Отметил на нем сторожевые посты. Подальше нарисовал десяток кружков – наверно, это были деревни, я не все слова понимал. Потом он воткнул в песок веточку, чтобы изобразить мачту, под которой мы находились, и провел черту, соединив ее с первой деревней:

– Смотри, Гвен, к побережью через болота ведет только одна дорога, она проходит здесь. Другой нет. Она единственная на много лье вокруг. И охраняется по всей длине. Так что, если бы твой возница проезжал здесь, его бы услышали.

Он устремил взгляд на горизонт и, помолчав, добавил:

– Такие, как ты, приходят с моря. Ты как будто славный малый, Гвен Перхун. Не вздумай рассказывать свою байку про Анку летучей таможне. Только себе навредишь и мне заодно.

Здесь, на берегу, жил маленький народец, кормившийся в основном рыбной ловлей. Перевернутые лодки, увязшие в песке, служили им кровом. События редко нарушали мирное течение их дней, а стало быть, и моих тоже. Часть улова засаливали и увозили на телеге по дороге через болота.

Ко мне мало-помалу возвращались силы. Я собирал ракушки, делил трапезы с Йорном, приветившим меня стражем. Меня по-прежнему одолевали головокружения, и в такие минуты казалось, что голова моя слишком тяжела, а ноги слишком легки, но дышалось мне лучше, глубже, в бронхах почти не свистело, и, главное, ущипнув себя, я всякий раз испытывал, хоть и сам себе удивлялся, сладостную уверенность, что я живой.

Летучая таможня

Однажды утром у сторожевого поста остановились конные в сопровождении каравана мулов. Йорн принес раскладной стол. Они достали письменные принадлежности, амбарные книги, весы. Рыбаки приходили семьями и группками, подтянулись и стражи с других постов; собралось в итоге не меньше полусотни человек. Бегали вокруг собаки, виляя хвостами. Йорн взял меня за плечо.

– Это летучая таможня, – сказал он, легонько подтолкнув меня вперед. – Не волнуйся, все будет хорошо.

День был ветреный, я это помню, потому что колыхались белые перья, украшавшие их шляпы. Одежды на них были темные, на всех башмаки с пряжками, пышные короткие штаны и суконный кафтан с гофрированным воротничком, довольно потешно отделявшим голову от тела.

– Ты, мальчик, подойди-ка.

Тот, кто позвал меня, был, видно, секретарем, он сидел за столом с пером в руке. Другой рукой он сделал знак толпе, и она расступилась, пропуская меня. Йорн вдобавок подтолкнул меня в спину.

– Не вздумай им заикнуться про твою телегу, – прошипел он мне на ухо, – а то мне не поздоровится. И знай: эти шишки терпеть не могут, когда их водят за нос.

Самый высокий размотал веревку с завязанными на ней узлами и пошел прямо на меня; один глаз у него смотрел по сторонам, второй был жутковато неподвижен. Он делал шаг вперед – я пятился, он подавался направо – я налево. Кто-то из стражей схватил меня за руку, заставив стоять смирно. Косоглазый на диво сноровисто обмерил веревкой все части моего тела, по ходу диктуя цифры секретарю. Для ногтей и тому подобных мелочей у него имелась веревочка потоньше, с совсем крошечными делениями. Потом он осмотрел мои уши, глаза (грубо приподняв пальцами веки одно за другим), язык и зубы. Это было очень неприятно. В довершение всего он похлопал меня ладонью по спине и по груди, вызвав неудержимый кашель. Таможенники переглянулись, поджав губы. Хуже унижения не придумаешь: опять я, Гвен Перхун, согнувшись пополам, проклинал свою слабую конституцию. Посмешище родной деревни, вошка знахаря. И здесь тоже всем смешно. Паразит, недоносок, говорил верзила Лоик Кермер, когда тряс меня, как грушу, потешаясь над моим тщедушным телом. Вот взгляните на него: всего на три года старше меня, но уже крепок и силен, как взрослый мужчина, и он не станет дожидаться призыва, потому что ни за что на свете не хочет опоздать на войну. Ему дадут винтовку, форму, и он со всей армией будет праздновать Рождество у кайзера. В Берлине.

«Откуда ты?» – спросили меня, и я, бросив вопросительный взгляд на Йорна, неопределенно и растерянно махнул рукой в сторону моря, за что удостоился от него одобрительной улыбки, а от них – удовлетворенного кивка. Я стоял, не зная, куда себя девать, как выброшенное на берег бревно. Разговор был окончен.

Таможенники сгрузили на землю мешки. Один из них открыл амбарную книгу. Я догадался, что они продавали рыбакам соль. Или, вернее, имели на нее монополию, и тем волей-неволей приходилось ее покупать. Первый мешок развязали. Подошел один из рыбаков, зачерпнул горсть содержимого – песка в нем даже на глаз было не меньше, чем соли. Его лицо вытянулось, когда таможенники назвали цену. Он бросил соль через плечо.

Гнев его был заразителен. Один бесноватый закричал, что не станет больше платить, другой, пересчитав свои медяки монетку за монеткой перед носом у секретаря, швырнул их ему в лицо и назвал его вором. Таможенник хотел было его скрутить, но получил в ответ такую затрещину, что с порванным воротничком опрокинулся наземь. Заплакали дети. Залаяли собаки. Женщины между тем уже вскрывали оставшиеся мешки ножами, а рыбаки полными пригоршнями рассыпали их содержимое, грозя повесить «подлецов из таможни», которые аж пыхтели от возмущения. Вмешались стражи и своими пиками без церемоний оттеснили толпу. Последовала короткая схватка, было много брани с обеих сторон и ударов в пустоту, кое-кому намяли-таки бока, но толпу обуздали. Присмиревшие рыбаки стали собирать рассыпанную соль. Всем пришлось заплатить подать, а смутьяну, что вспылил первым, еще и штраф. «Всегда расплачивается один за всех», – подумал я.

Таможенники утирали еще красные после стычки лица, а секретарь в порванном воротничке пересчитывал деньги. Подняв голову, он велел Йорну приготовить поклажу. Йорн сделал мне знак: мы отправлялись с ними.

Я обнаружил, что чувствую себя на спине мула куда лучше, чем на палубе корабля, но пейзаж кругом был унылый. Болота и в самом деле тянулись на километры, там и сям виднелись тростниковые хижины да изредка хутор, огороженный одной простой жердью поперек дороги. Я сызмальства знал только мою деревню, ланды вокруг, порт и море. Сейчас же я и понятия не имел, где нахожусь, лишь видел, что в краю, плоском как доска. Была ли то земля Анку? Страна мертвых? Но я-то был живехонек! Я чувствовал тяжесть своей плоти и костей на спине мула, вдыхал крепкий запах болот, видел, как цапля погружает длинный клюв в воду и вылавливает еще трепещущую рыбку. Я говорил с Йорном, который был рад случаю вернуться с побережья пораньше и считал удачей мое появление на пляже.

– Куда мы едем?

– В штаб таможни. Недалеко, сразу на выезде из Варма, это городок такой.

– Штаб таможни?

– Честно говоря, я удивлюсь, если тебя там оставят. Зададут пару вопросов, заполнят бумаги и отпустят, точно тебе говорю. Ну, ты, думаю, сам видел, – добавил он, указав подбородком на ехавших впереди всадников, – этих господ лучше не сердить. Если что, за них большие люди вступятся.

Он все решал за меня. Всегда кто-то за меня решал. Так повелось с самого моего рождения. Больше, чем когда-либо, я завидовал сейчас силе старого Браза. Потому что даже смерти своей он не покорился. Он ушел королем, истинным королем Бретани, мудрым старцем, разметав седую гриву по подушке, лежа каменным изваянием в своей кровати-сундуке. А я? Я предал его последний дар, его последнюю волю. Кто-то другой носит теперь где-то часы старого слепца, часы, которые он завещал мне. Красивые, серебряные, с выгравированным на крышке его именем. Неужели я всегда и во всем обречен на неудачу?

– Гвен?

– Да?

– Ты не волнуйся. Я всегда поблизости. У меня там зазноба. В Варме. Ты будешь у нас желанным гостем.

Силде

Варм оказался целым городом, вытянувшимся вдоль дороги. Таможня на самом его краю была видна издалека: дозорная башня, казармы из красного кирпича, внушительное хранилище соли и многочисленные конюшни. Мулы ускорили шаг, торопясь к теплой соломе и порции овса.

В главном зале пахло дымом, кожей и табаком. Вечерний свет падал косыми лучами на огромную печь, выложенную голубым фаянсом, вокруг которой сидели таможенники, покуривая длинные трубки. Трое наших рассказывали о стычке, едва не переросшей в бунт. Они говорили громко, гордо выпячивая грудь. Товарищи одобрительно хлопали их по спине. Белые воротнички отделяли багровые лица от черных одежд. Йорн смеялся вместе с ними. Один из офицеров знаком велел мне следовать за ним в кабинет. Сесть не предложил, прочел, подняв бровь, записи своих коллег, даже дверь оставил открытой, чтобы слышать продолжавшийся за стеной разговор. Он подумал немного, сцепив руки под подбородком, и наклонился вперед.

– Как звать?

– Гвен.

– Гвен… – он ткнул пальцем в строчку в амбарной книге, – …Перхун, так?

– Если угодно, да.

Он пробормотал себе под нос цифры замеров и физические особенности, записанные ниже, помедлил.

– Ты, значит, кашляешь, верно?

– Да, случается.

Он растянул губы в усмешке. Снова посмотрел на меня, быть может, ожидая объяснения или даже оправдания.

– Что ж, – выдохнул он, – стало быть, так. Продолжим. Тебя нашли на морском берегу в… в… (он посмотрел в записи)… – Зулдиге, ты подтверждаешь?

– Наверно…

– Отвечай четко.

Мое «да» заглушил взрыв смеха, в дверь просунулась голова одного из таможенников:

– Скоро ты там с Заблудшим?

– Сейчас приду, я почти закончил. Название корабля?

– Корабля?

– Как называется корабль, на котором ты приплыл?

Я медлил с ответом. Меня так и подмывало рассказать о поездке на телеге Анку, но вспомнились советы Йорна. Почему бы, в конце концов, не соврать, не выдумать? Что это изменит в моем и без того нелепом положении?

– Так что, Гвен Перхун, ты добирался вплавь? И не нахлебался?

– «Старый Браз».

– Это название корабля? Как пишется?

Я уже начал привыкать к их странному языку и кое-как на нем изъяснялся, но понятия не имел, как прочесть слова по буквам.

– Я жду.

Я жестом дал понять, что хочу взять перо. Он поднял бровь и, развернув ко мне тетрадь, показал, куда вписать название корабля. Я вывел, высунув язык: Старый Браз. К гусиному перу я не привык, у нас они были стальные. Таможенник удовлетворенно кивнул.

– Жить собираешься здесь, в Варме?

– У стража Йорна, он обещал меня приютить.

– Надолго?

– Не знаю, поживу временно.

– Ладно, пока я с тобой закончил. Больше тебя не держу. Но ты должен сообщать обо всех перемещениях за пределы Варма, твое дело еще не закрыто. Ступай, – отпустил он меня, помахав растопыренной ладонью.

Йорн ждал меня во дворе у ворот, сияя улыбкой.

– Молодчина, Гвен, я же говорил, что долго тебя не промурыжат. Пойдем пропустим по стаканчику, а потом я познакомлю тебя с моей милкой. Во всем Варме, уж поверь мне, лучшей не сыскать.

Мимо шло с пастбища стадо коров, его подгонял оборванный мальчишка, шлепая босыми ногами по грязи. Вечерело, над трубами вился дымок, ночная сырость уже пропитала улочки; мне вспомнилась моя деревня, убогая, бедная и жившая по подобным законам, в том числе и по главному, который сформулировал в трех словах старый Браз, и я подумал, что у меня есть причины сомневаться в искренности моего спутника. Заход в трактир, где стоял дым коромыслом и уже горланили забулдыги, моих сомнений не развеял. Я замерз, устал, чуть не уснул за столом, пока Йорн одного за другим приветствовал сображников, и вздохнул с облегчением, когда он поднялся, хоть и на нетвердых ногах, и мы пошли к нему домой.

Дверь открылась, и появилось женское лицо в обрамлении белого льняного чепца. Йорн, пожалуй, переоценил терпение своей подруги – она совсем не обрадовалась его столь позднему возвращению, да еще в столь шатком равновесии. Но тотчас смягчилась, разглядев меня, почти погребенного под внушительной массой моего благодетеля, которому я по дороге худо-бедно служил костылем.

– Вот Гвен, – представил меня Йорн.

– Добрый вечер, – поздоровался я.

Это была высокая молодая женщина, под стать своему другу, красивая и стройная; щеки ее алели, как яблочки, белокурые кудряшки выбивались из-под чепца. Ее улыбка сразу согрела меня.

– Входи, Гвен. Я Силде. – Она закрыла дверь. – Я приготовила вам суп, ты, наверно, умираешь с голоду.

Признаться, супа я съел в тот вечер три тарелки: первую – потому что был голоден, вторую – потому что был голоден, и последнюю – потому что мой аппетит разыгрался от самого вида стола, от огня в печи, разгонявшего тени, от теплого соседства Силде, которая улыбалась мне, одновременно ворча на Йорна, уже клевавшего носом в тарелку. Она отвела меня по крутой лестнице в комнатку под самой крышей. Постель была приготовлена, и, не имея больше причин утолять голод, я уснул.

Наутро меня разбудил ее голос. Она пела. Я спустился вниз. Силде звонко расцеловала меня, я отдернул голову. Она смотрела, посмеиваясь, как я задумчиво тру щеку.

– Как спалось, Гвен? На столе молоко. Только что надоила. Еще теплое.

Я сел за стол. Обвел взглядом комнату: буфет, зеркало в черной деревянной раме. Одно окно выходило в сад, вытянутый в длину, за которым протекал ручей. Я увидел ровные ряды грядок, маленький хлев с сыроварней и три крытых соломой улья, странно наклоненных под одним углом, в самом конце, за рядом тополей. У двери стояла пика, а на сундуке тускло поблескивал в полумраке шлем.

– Где Йорн?

– Еще отсыпается. Может, расскажешь мне?

– Боюсь, это долгая история.

Она села напротив меня.

– Ты вправду Заблудший?

Я уставился на нее, не понимая. Утер тыльной стороной ладони белую пену от молока, подчеркнувшую пушок под носом. Мой жест вызвал у нее улыбку, и я, тотчас устыдившись его, заерзал на стуле.

– Заблудший? Да, можно и так сказать! – послышался голос Йорна от двери.

Я подскочил. Я был рад видеть моего стража здесь, в его доме, в штатском, с всклокоченными волосами, в расстегнутой рубахе поверх коротких пышных штанов. Он приобнял Силде, подмигнул мне в знак приветствия, сел, скрежетнув ножками стула по полу, взял хлеб, отрезал кусок, подвинул его по столу ко мне, потом отрезал себе тоже.

– Их подбирают на берегу каждый месяц, ты же знаешь, – сказал он, поигрывая ножом. – Таможня их регистрирует, дознание проводят спустя рукава, ну и вот. Всё больше мальчишки, с кораблей прыгают – уж слишком тяжко им живется на борту. Всегда найдутся такие, что предпочтут утонуть, чем умереть от побоев. Если некому их взять под крыло, им одна дорога – в Железные сады, там всегда нужны рабочие руки… Но ты, сам не знаю почему, мне приглянулся. Чисто птенец, упавший с неба. Я сказал таможенникам, что возьму тебя к себе. Как страж побережья, я имею право держать прислугу. Никто не возражал, мне даже подмазывать их не пришлось. Надо сказать, для Железных садов ты хлипковат. Боюсь, долго бы там не протянул, у тебя легкие что кружева, ей-богу! А одет-то как! Ты будешь помогать нам здесь: у нас три дойные коровы в хлеву, сад-огород заботы требует, а мне еще надо дослужить на побережье.

– Йорн… клянусь тебе… я не прыгал с корабля.

– Ты опять за свое? – Он стукнул по столу кулаком. – Послушай меня хорошенько, Гвен: кто нес эту чушь про черную лошадь с телегой, тех больше здесь не видели. Слышишь, что я говорю? Ты не первый. Их забирает таможня. Знаешь почему? Потому что это безумцы. Понимаешь? Безумцы. Ты видел берег? Дорогу? Думаешь, никто бы ничего не заметил? Да мы же для того там и поставлены, чтобы смотреть в оба: на дорогу и на берег, на берег и на дорогу. И за рыбаками присматривать. Да что у тебя в голове творится, мальчуган, а? Я тебя вытащил из лап таможенников. Избавил от Железных садов. А ты упрямишься и несешь околесицу. Ты что, не хочешь, чтобы я тебе помог?

– Хочу.

– Тогда кончай свои бредни, чтобы я их больше не слышал. Нет на свете ни Анку, ни какой другой нечисти, понял меня?

– Да.

Он откинулся назад и облапил Силде.

– Вот увидишь, здесь у нас рай. Нет на свете места лучше, чем Варм.

– А ты много знаешь других мест?

– Нет, а что?

– Так, ничего.

Может быть, он и прав, думал я. В конце концов, здесь не хуже, чем у меня на родине. Таможня содержала городок, и неплохо. На главной улице белели фасадами аккуратные дома, она всегда была многолюдна. В базарные дни отовсюду стекались крестьяне в пестрых одеждах: кто с корзинами фруктов и овощей, кто с гусями и утками.

Мне приходилось ухаживать за коровами, выгонять их на пастбище, помогать в саду. В церковь я не ходил, потому что Заблудшие, как все, кто приходит с моря, считались здесь потерянными душами. Меня это устраивало. Мало-помалу я обследовал территорию. Дорога на въезде в Варм и на выезде охранялась сторожевыми постами. За последними соломенными крышами и обнесенными изгородью садами несколько начинающихся в центре улиц терялись в сосновых лесах, оврагах и торфяных болотах.

Когда Йорн отправлялся на побережье, я оставался с Силде один. Нрава она была ровного, всегда весела и никогда не повышала голос. Я так часто удивлял ее своими вопросами, что она заливалась смехом. А когда не знала, что ответить, ерошила мне волосы. Я ненавидел этот жест и любил его, ненавидя. Я с малых лет привык к другому обращению, к тумакам, оплеухам и подзатыльникам. Мой отец испробовал все номера, какие только может исполнить рука, с раскрытой ли ладонью, со сжатым ли кулаком, чтобы опуститься с размаху на нос, губы или ухо. К счастью, у пьяниц рука легкая, и он всегда ухитрялся, уж не знаю как, оставить меня после взбучки хоть с одним зрячим глазом. Но нежность Силде пробивала брешь, закрыть которую было много труднее, и куда более опасную к тому же, потому что мне хотелось ей довериться.

Бабушка

Раз в неделю я ходил с Силде продавать ее сыр на молочный рынок в поле за таможней. У Силде была осанка королевы, высоко поднятая голова в белом чепце и гибкий стан, а ее широкие юбки колыхались с дивным шелестом травы на ветру. Среди таможенников всегда находились такие, что не упускали случая свистнуть ей вслед, а заодно поддеть меня:

– Не беги так быстро, Силде, не то затопчешь своего Заблудшего!

Она смеялась и обзывала их неотесанными воронами. А я, нагруженный двумя корзинами, злился, что не могу наброситься на них с кулаками.

Торговля у Силде шла отлично. Она со всеми была знакома. Думаю, с нее сталось бы по памяти выстроить генеалогическое древо любой семьи в округе.

В тот день она спрашивала каждого встречного про какую-то Бабушку. И все ей весело отвечали: «Прекрасно, Силде, она прекрасно себя чувствует». Около полудня Силде посулила мне сюрприз. Велела закрыть глаза и, взяв за руку, повела меня сквозь гомон рынка.

Я включился в игру. Это имя – Бабушка – всплывало в разговорах у каждого прилавка и сопровождалось сдавленным смехом. И вдруг – тишина. Как будто все слова канули в глубокий колодец.

– Можешь открыть глаза, – шепнула мне Силде.

Толпа образовала круг.

А в центре этого большого круга безмолвствующих было что-то живое. Черепаха. Таких больших я никогда не видел. Она лежала на спине, перебирая тяжелыми когтистыми лапами и вытягивая шею, медленные движения перемежались внезапными судорогами. Обтянутая пергаментной кожей голова древнего мудреца слабо хрипела, а горестные глаза, уже подернутые пеленой, притягивали меня как магнит. Я замер, пригвожденный к земле этим взглядом, в котором уже не было ничего животного. Мне до сих пор слышатся ее мольбы: она просила помочь ей положить этому конец. Голову даю на отсечение, она звала именно меня. Я задыхался, мне не хватало воздуха. «Нет, это создание нездешнее», – подумалось мне. Такие знаки не обманывают. Здание таможни вдали, базарная площадь, белые полотнища над прилавками, деревья у реки – все заколыхалось перед моими глазами. Меня снова одолела дурнота: казалось, это моя голова опрокинута, а руки и ноги торчат вверх. Я будто тонул посуху, грудь сжимало тисками. Как это несчастное создание. В точности. Как черепаха на спине.

По толпе прокатился гул.

Силде крепче стиснула мою руку. Черепаха была мертва.

Все запели и закружились в хороводе. Силде хотела было увлечь меня в круг. Я оттолкнул ее. Она выпустила мою руку и смешалась с танцующими. Вернулась она запыхавшаяся, щеки раскраснелись, глаза блестели.

– Полно, Гвен, перестань дуться! Видел, какая красавица? Ответь мне, Гвен. Ты уверен, что хорошо себя чувствуешь? По-моему, не очень.

Действительно, я согнулся пополам, держась за бока, и едва мог дышать.

– У нас не бывает таких больших черепах, – сказал я как бы в свое оправдание.

– Так ведь и здесь тоже, Гвен, здесь тоже. Знаешь, из какого далека эта прибыла? Сегодня вечером ее сварят в панцире. Это очень редкое кушанье.

– Это было ужасно – уморить ее вот так. Я слов не нахожу. Это… омерзительно. Жестоко.

Силде остановилась, ошеломленная. Я и сам был удивлен не меньше. Никогда я не знал за собой особого интереса к животным. А к черепахам и подавно. Однако шок был так силен, что у меня до сих пор дрожали колени.

– Убить Бабушку? Ну ты и дурень! Она должна умереть медленной смертью. Чем дольше, тем лучше. Особенно эта – видел, какая она старая? Настоящая Бабушка.

Я поднял глаза на мертвую черепаху: она так и лежала на спине с вывернутой шеей и окоченевшими лапами. Земля вокруг была изрыта – так она билась.

– Она на диво долго держалась. Ее привезли утром. Три дня и три ночи ехала она в телеге, лежа на спине. Ей только дали попить немного молока.

– И вы преспокойно смотрели, как она подыхает, задавленная собственным весом! А теперь пляшете!

– Это всего лишь животное, Гвен.

Силде пожала плечами. Злобы в ней не было ни на грамм. Она была уверена, что всё к лучшему в этом лучшем из миров, и еще больше уверена, что черепаха, если б умела говорить, сказала бы всем спасибо за оказанную ей честь. А ведь я не раз видел, как умирают животные. Но эти глаза, эта голова древнего мудреца, эта мольба в ее взгляде – все это потрясло меня, и нервы были натянуты как струны. Думаю, Силде уловила связь между мучительной смертью черепахи и моими собственными трудностями с дыханием, потому что она заговорила мягче:

– Но мы не оставляем ее одну, Гвен. Люди за ней присматривают.

– Ага, стервятники тоже присматривают за умирающими. А потом ими лакомятся.

– Ее уважают. Ее оплакивают. Чем больше народу присутствует при ее агонии, тем выше ее авторитет, тем дороже ее продадут. Сердце черепахи идет на вес золота, Гвен, ты этого не знал? Йорн сказал, что угостит меня им однажды, но мне не верится. У него никогда не будет таких денег.

– Это так вкусно?

– Вот дурачок! Ее не потому едят. Это продлевает жизнь.

– Чушь!

– В день понемногу, так, говорят, надо. Но если переесть, – продолжала она, хмуря брови, – это становится отравой, и тогда умрешь до срока. Как и во всем: надо уметь вовремя остановиться.

– И ты в это веришь?

– Конечно, – пожала она плечами. – Я знаю немало людей, которые поели и дожили до глубокой старости. И не я одна верю. Думаешь, здесь было бы столько народу, не будь это правдой?

У меня вертелся на языке готовый ответ, но это был ответ старого Браза. Толпа расходилась. Два таможенника, два ворона, уже суетились вокруг трупа, разматывая свои веревки с узлами. Третий записывал их замеры, надув щеки и удовлетворенно кивая, а торговец встревоженно заглядывал через его плечо, не сводя глаз с ряда цифр. Черт побери, таможня и черепаху обложила данью. Все-то им надо обмерить, воронам. Теперь тот, что поменьше, жирный пузан, пытался ее перевернуть. Он пыхтел как вол, наваливаясь всем весом, расставив ноги и упираясь спиной в панцирь. Двое других наблюдали за ним с интересом. Нетрудно догадаться, что они заключили пари. Еще легче догадаться, кто его выиграет. Таможеннику удавалось наклонить черепаху, но всякий раз она, как неваляшка, сводила на нет его усилия, возвращаясь в прежнее положение, и при этом раскачивалась все сильней. Смешное зрелище. Вдруг он осел, как тряпичная кукла, да так и остался лежать на земле бесформенным комом. Его товарищи хлопали себя по ляжкам, хохоча до слез. Таможенник не двигался. Наверняка он сильно расшибся или как минимум надорвал спину. «Хорошо, – сказал я себе, – отлично. Очко в пользу Бабушки!» И тут во мне шевельнулось предчувствие, еще смутное, но неудержимо хотелось его проверить. Если я не попробую прямо сейчас – никогда не узнаю.

– Подожди меня, пожалуйста, Силде. Я тут кое-что посмотрю.

Я подбежал к пострадавшему и склонился над ним. Закатав рукава рубашки, легонько ощупал его, посчитал пульс, как учил меня старый Браз. Двое таможенников были заняты обсуждением выигрыша и не обращали внимания ни на него, ни на меня. Я закрыл глаза, растопырил пальцы и поднес раскрытые ладони к его спине; тепло моего тела приливало к ним волнами, все чаще и чаще, пока не слилось с биением сердца. В глазах у меня помутилось, легкая дрожь пробегала по телу, но мне было хорошо, я словно плыл по течению без руля и ветрил, нырнув под воду, – и начинал мало-помалу чувствовать недуг. Медленно, точными движениями вдоль позвоночника, я искал его расположение, мои руки ощупывали боль, пока не почувствовали плотное ядро, настоящий узел страдания. «Здесь, – сказал я себе. – Сейчас!» И словно молния ударила, черная пелена опустилась перед глазами. Лежащий разом обмяк. Он зашевелился, встал на ноги, поднял свою шляпу и, сердито похлопывая по ней ладонью, чтобы отряхнуть пыль, пошел к своим товарищам. Уж не знаю, шарахнулся ли он от чертовщины, которую усмотрел в моих действиях, или от необходимости меня благодарить, но слов он даром не тратил. Его спутники встретили его кислыми усмешками. Один из них пристально посмотрел на меня.

– Гвен?

Я еще стоял на коленях, слегка оглоушенный. Силде теребила меня за плечо.

– Гвен, что с тобой?

Я поднял голову.

– Все хорошо, Силде.

– Тем лучше. Ты меня напугал. Знаешь, странный ты все-таки мальчуган.

Она протянула мне руку, чтобы помочь встать. На обратном пути на меня так и посыпались вопросы, но ответить мне было нечего, я и сам еще мало что понимал. Я не хотел заговаривать об этой силе, ведь, может быть, мне просто-напросто повезло. Да и вообще, о таких вещах вслух не говорят. Иначе их можно потерять окончательно и бесповоротно.

За ужином ее вконец разобрало любопытство. Она снова принялась выспрашивать:

– Гвен, бедняга лежал и не двигался. Стоило тебе подойти – и он встал на ноги. Не говори мне, что ты ничего не сделал.

– Ничего, Силде. Ровным счетом ничего. Я бывал на состязаниях по борьбе там, где жил раньше, и умею обращаться с пострадавшими. Я просто почувствовал, что могу немного облегчить его боль. Я оказался рядом. Да ты ведь и сама видела, что его друзья палец о палец не ударили, чтобы ему помочь. Я едва дотронулся до его спины.

– Да у тебя же дар, Гвен. Я все видела. Я была там.

– Нет, уверяю тебя. Я знаю об этом не больше твоего. Я просто помог ему подняться, вот и все.

Это было не совсем правдой. Что-то и в самом деле произошло. Силу, пресловутую силу папаши Браза я почувствовал в ту минуту в своих руках. Это ведь всегда знаешь, когда она есть. Знаешь смутно и в то же время ясно. Ее не видно, но она пламенеет в кончиках пальцев, потрескивая, как огни святого Эльма в грозовую ночь. Ощущение на грани боли, почти приятное, как будто тело прогибается под легкой молнией. Но ни за что на свете я бы в этом не признался. Эту силу люди считают даром. Чушь! Все наоборот. И я знаю, какой ценой расплачиваются те, кто делает ее своим, так сказать, ремеслом. Дорогой, очень дорогой ценой: прежде всего одиночеством. Внушая страх, священный ужас себе подобным.

Для большинства жителей моей деревни это было ясно как день: облегчая страдание, человек посягает на власть Бога. А сделать это, стало быть, можно только с помощью дьявола. Вот только, что ж поделаешь, страдание бывает порой столь коварно, столь жестоко, что продашь и тело, и душу, лишь бы от него избавиться. И пусть кюре предает анафеме кого хочет, небеса могут подождать хоть целую вечность, а мы идем в единственный дом, где живет последняя надежда. В дом знахаря. Страдание бросает нас в его объятия. Первое дело – выкорчевать корень зла. Скорее, здесь и сейчас, безотлагательно. Любой ценой. Душу можно спасти потом, это успеется.

И, едва исцелившись, мы забываем помогавшего. Тело возвращается к своей исконной покорности, к рабскому повиновению. Якшаться со знахарем – увольте. Пусть идет своей дорогой. Мы с ним больше не знакомы. Мы злы на себя за то, что пришлось показаться ему слабыми и жалкими. Он снова колдун, насылающий град и наводящий порчу. Встретив его, мы переходим на другую сторону улицы.

Но я-то не обладал силой духа старого Браза. Это он был всю жизнь несгибаем под напором жалоб и слез, завидущих глаз и убийственной ревности, людских безумств и проклятий. Женщина, еще в понедельник благословлявшая его за то, что он спас ее дитя, в воскресенье плевала ему вслед, а знаете почему? Потому что он вылечил корову соседки! Бедный старый Браз. Только я один видел, как он плакал в ландах, разметав по ветру свою седую гриву. Я был слишком слаб, чтобы пойти без него по этому пути. Слаб и так далеко от дома.

Силде по другую сторону стола пыталась уловить ход моих мыслей. Она отступила, но не сдалась и предпочла сменить тему.

– Ты пойдешь со мной на торги?

– Я не знаю, о чем ты.

– Сегодня сварят Бабушку. Будут танцевать всю ночь. А ее мясо пойдет на продажу. Люди приезжают издалека по такому случаю. Даже из Брюгелюде. Красивые господа, нарядные дамы. Богачи. И вся таможня тоже, потому что должен же кто-то следить за весами, особенно когда делят сердце.

– Если им некуда девать деньги, пусть их!

– Будут петь песни, Гвен, будут танцевать. Неужели ты не хочешь пойти повеселиться?

– Не хочу.

– В этом нет ничего порочного, уверяю тебя.

– Не будем больше об этом, ладно? И имей в виду, что я плевать хотел на эту черепаху. Зовись она хоть Бабушкой, хоть черепашьим рагу или еще как. Это животное, и только. Варите ее, тушите, запекайте, мне-то что. Жрите от пуза. Только я-то вам на что сдался? Меня от этого воротит.

Силде была готова расплакаться – я обидел ее. Заправив прядь волос под чепец, она добавила:

– Йорн вернется завтра.

– Вот и хорошо! Я вижу, что ты по нему скучаешь.

– Конечно, я по нему скучаю. Ну же, Гвен! Почему ты так сух со мной? Что я тебе сделала? Тебе здесь плохо?

– Прости меня, я просто не в духе. Иди повеселись.

Но это прозвучало немного фальшиво. Я не был уверен, что рад возвращению Йорна. Силде по своему обыкновению запустила руку мне в волосы, и я резко оттолкнул ее. Я больше не хотел, вот что. Йорн ведь – сколько бишь ему? – лет на пять-шесть ее старше. А я? Моложе на каких-нибудь пять! И чем мы не ровня? Я, в конце концов, больше не мальчишка.

В дверь постучали. Это соседи, покачивая фонарями, пришли за Силде.

– Ну, до завтра, малыш Гвен, – сказала она с порога немного грустно. – Коров обиходишь?

– Конечно. Все сделаю.

Вскоре ее смех смешался с другими, и они скрылись за поворотом. Я пошел накосить травы для коров. Даже из дома был слышен гомон праздника, едва приглушенный шелестом тополей. Коровы в хлеву забеспокоились. Они мычали, вытягивая шеи. Я звал их по именам. Поглаживал, успокаивая, и ни капельки не боялся. Старый Браз гордился бы мной. Я закутался в одеяло и сел на скамью. Прислонившись спиной к стене дома, прикрыв глаза, я вдыхал запахи, долетающие из сада.

Птичья меланхолия

Йорн потащил меня в кабак – боюсь, там он проводил больше времени, чем ухаживая за коровами и огородом. Конечно, он немного жалел, что пропустил праздник, но, с другой стороны, черепашье мясо он не любил, а потанцевать еще успеется, не последний день живем. Во всей стране не сыщешь таких легких ножек, как у Силде, и нет ничего приятнее, чем кружиться, обняв ее за талию. Он говорил все это мне поверх бутылки можжевеловой и двух оловянных стаканчиков, но только его стаканчик регулярно пустел, а мне стоило неимоверных усилий хотя бы пригубить свой. Делать ему на берегу в холод и дождь было нечего, кроме как смотреть на море да подсчитывать отъезжающие подводы с соленой рыбой. Но потерпеть осталось немного: еще два месяца вахты – и конец. Вот тогда-то и начнется настоящая жизнь. Он поступит на службу в летучую таможню. Платят там куда как лучше, а со временем он подкопит деньжат и купит офицерский чин со всеми причитающимися благами и черной формой: тут тебе и поездки в глубь страны, и контроль над солью и продовольствием, и надзор за иностранными гостями. Он помолчал, задумавшись, раскурил трубку и, всмотревшись в дым, высказал вслух вертевшуюся у него в голове мысль:

– Гвен, это правда, что мне сказала Силде, мол, у тебя дар?

– Дар?

– Она мне все рассказала. Сам знаешь, про того парня, которого ты запросто вылечил, приложив руки.

– Я его не лечил. Я просто помог ему подняться.

– Удивляюсь я, что к тебе еще не наведалась таможня. Все, что выходит за рамки обычного, им как острый нож. Не любят они этого. Странностей всяких, я хочу сказать. Заметь, – добавил он, отгоняя дым под потолок, – это тоже их работа…

– Говорю же тебе, ничего я такого не делал, Йорн. Ему было уже лучше, когда я подошел… Наверно, мышцу потянул или что-то в этом роде.

– С другой стороны, – продолжал Йорн, – это может быть интересно.

– В каком смысле – интересно?

– Ты знаешь, что в Варме нет доктора?

– Ну и?..

– Зато больных хватает. Ты представляешь, как человек с даром мог бы здесь озолотиться?

– Перестань, Йорн, перестань сейчас же.

– Ладно, не будем об этом. Выпей, малыш Гвен. Выпей глоточек.

В очередной раз мне пришлось тащить его домой на себе. Силде встретила нас смехом. Она не закатывала сцен по этому поводу. Пили все, кто служил на побережье. Обратных примеров не было. Когда Йорн будет жить дома, думала она, он быстро избавится от этой дурной привычки. У меня были причины в этом сомневаться, но не было причин разубеждать Силде. Она любила Йорна таким, каков он есть. Пела по утрам и никогда не жаловалась вечером. Она пестовала свое счастье.

И включала в него меня.

Вот только я ничего не знал об этой стране и понятия не имел, что делаю сейчас в этом доме и в этом месте. Что бы она там ни думала, я к ее маленькой семье не принадлежал. И при всем желании не мог представить, что проведу остаток своих дней домашним животным.

На рынке я часто задерживался у прилавка с силками и ловушками. Торговал там маленький чернявый человек с густыми бровями и всегда настороженным взглядом. Иногда с ним бывал сын, его уменьшенная копия, только болтливый как сорока. Я рассматривал верши, завороженный неумолимой логикой их плетеных лабиринтов. Разбирался в механизмах ловушек для птиц. Сам представлял себя божьей тварью, оказывающейся хитрее человека, ловко обходил щеколду, опускающую дверцу, и гибкий прут, готовый распрямиться и затянуть петлю. Силде посмеивалась надо мной, думая, что это детские игрушки. Она была неправа, хоть я ей об этом и не говорил. Привлекала меня не сложность и изобретательность ловушек – нет, они были зеркалом, в котором я видел собственное положение. Ведь я попал в эту страну, как попадают в западню, завезенный окаянной черной телегой на самое дно верши, и барахтался, не зная, где у нее вход, где выход, без понятия, без возможности позвать на помощь, только рот открывал в плену петель невидимой сети.

Я всё мотал на ус и однажды сам соорудил западню из деревяшек и ивовых прутьев. Я даже не знал толком, кого хотел поймать! Рычажок на задней стенке опускал, как нож гильотины, решетчатую дверцу. Когда она закрывалась, падал в паз крючок, и открыть ее изнутри было невозможно. Мне пришлось долго повозиться, чтобы отладить механизм и точно рассчитать равновесие.

Я установил свое творение в глубине сада. Пробовал разные приманки: размоченный в молоке хлеб, семена кунжута, зерна пшеницы, кусочек яблока. Однажды я поймал мышь, дрожащую от утренней росы, и сразу отпустил ее на волю. В другой раз попалась соня. Ей я тоже вернул свободу. Каждое утро Йорн насмешливо спрашивал меня, успешна ли охота, и подмигивал Силде. Бесконечная печаль, несоизмеримая с моей участью, наваливалась на меня ночами, и я заходился в кашле, за что получал, как правило, крепкую взбучку, если имел несчастье разбудить Йорна, спавшего в другом конце дома. Чем пустее была клетка, тем больнее бился я о мою тоску. Силде шептала свои тревоги на ухо Йорну, но тот в ответ лишь посмеивался и брал ее за подбородок, чтобы поцеловать в губки.

Однажды он пришел с горсточкой зерен и высыпал их на стол. Зерна были красные с черной полосой. Я взял двумя пальцами одно, оно было гладкое и нежное на ощупь, но вкус оказался горьковатым и слегка пощипывал язык.

– Что это?

– Солирис-меланхолик. В наших краях не растет. Ты лучше не ешь эти зерна, а то загрустишь. Продавать его запрещено. Только на таможне найдешь, если надо. Говорят, на него можно поймать одну птицу. Пибил-свистун называется. Вот я и решил, что тебе любопытно будет попробовать.

Я покрутил это слово в голове так и этак: пибил-свистун.

– Ты думаешь, мне светит?

– Честно? Не очень. Но попытка не пытка. Что ты теряешь? По-хорошему, надо смочить зерна в можжевеловой, чуть-чуть. Говорят, пибилы падки на этот запах и он их усыпляет.

– А они едят только эти зерна? Что-нибудь другое попробовать нельзя?

– Ну тогда, старина Гвен, будешь ждать до твоей последней черепахи. В одном я точно уверен: никогда без этих зерен пибил-свистун не наведается в твою клетку. Уж очень осторожна эта птица. Дрозды опустошат твое поле, скворцы разорят твои виноградники раньше, чем он клюнет хоть колосок, съест хоть ягодку! И даже если ты его изловишь, поверь, еще бабушка надвое сказала. Они по большей части чахнут в клетке и умирают. Завоевать их доверие – дело почти невозможное.

– Ясно, я понял, не стану и пробовать!

– Будь ты кем-то другим, я бы тебе именно это и посоветовал. Точно. Но эти птицы всегда сами выбирают себе хозяев. Они попадают в ловушки только к редким людям… особенным. А ты у нас…

– Заблудший? – закончила за него Силде, округлив глаза.

– Вот ты и догадалась, моя красавица… – кивнул он, повернувшись к ней.

Птица… об этом я как-то не думал. Я поставил мою ловушку под низкой веткой тополя и стал ждать. Проходили дни и ночи. Вернулись серые будни. Будни Варма: сплетни и пересуды, патрули таможни, рынок, коровы, кабак Йорна, его попойки, бахвальство и возвращение домой на бровях. Время утекало, как серый песок. И вот однажды утром я услышал из дальнего угла сада яростный свист. Я вскочил и кинулся туда, кубарем скатившись по лестнице.

Там действительно что-то билось. Птица величиной примерно с дрозда пыталась сокрушить ударами клюва стены своей деревянной тюрьмы. При виде меня пернатый длинно, пронзительно свистнул и устремил из-под взъерошенного хохолка взгляд, исполненный такого гнева и негодования, что удивительно, как они только поместились в таком маленьком тельце. Когда я просунул палец между прутьями, думая с ним поладить, он меня клюнул. На кончике пальца выступила кровь. И крепкий же оказался клюв у паршивца!

Черт побери, с ним будет нелегко!

Как бы то ни было, аппетит он сохранил отменный. Склевал все зерна, что были в клетке.

В следующие дни, однако, он отказывался есть. Поначалу я не беспокоился – Йорн меня предупредил, что это дело обычное. Я часто навещал моего маленького узника. Разговаривал с ним вполголоса, наполняя поилку чистой водой, оставлял душистые зерна, сидел с ним до позднего вечера – в общем, всячески старался приучить его к своему обществу. Но я видел, что он хиреет. Лапки, красивые, бархатисто-черные, больше его не держали, он лежал на боку, приоткрыв клюв ровно настолько, чтобы пропустить струйку воздуха. Хохолок обвис, а оранжевые глазки, такие яркие и живые, мало-помалу теряли свой золотистый блеск. Он погибал.

Я этого не хотел. Как мог бережно я взял его в руки. Теплое крошечное сердечко едва трепетало в моей ладони. Невесомая головка слегка покачивалась, глаза были закрыты.

Я заклинал его жить. Головка бессильно упала. Внезапно гнев охватил меня.

– Ну и черт с тобой, гадкая птица. Проваливай. Подыхай, если хочешь. Я и сам справлюсь, вот так-то. Ты мне не нужен!

Слезы потекли по моим щекам, кулаки сжались. Одна капля упала прямо в его клюв, когда он широко раскрыл его, чтобы вдохнуть в последний раз, и, к моему удивлению, исчезла в нем. Он сглотнул, тихонько икнув.

– Не лучше ли зерна солириса соленая слезинка? – шепнул мне голос Силде, которая бесшумно подошла сзади. – Ты видел, как жадно он ее выпил? – Она положила руку мне на плечо. – Он будет жить, Гвен, я уверена.

Кончиком пальца я снял с уголка глаза вторую слезинку и дал ему выпить, потом еще одну, и еще.

После этого мне удалось напоить его водой. Через час он проглотил первое зернышко. Я ликовал. Я унес его в дом, прикорнувшего в чашечке моих ладоней. Йорн одобрительно похлопал меня по плечу.

– Ну вот, тебе удалось, Гвен! Поздравляю! Теперь могу тебе сказать: я не очень-то верил. Не каждый день увидишь пойманного свистуна. Это просто диво дивное. На моей памяти ты первый во всей округе его изловил.

– Спасибо, Йорн.

– Береги его. Не забывай смачивать зерна в можжевеловой, иначе они их не переваривают. Сам я их не кормил, но слышал такое и еще много всякого…

Приручить пибила было нелегко, но постепенно он привыкал к моему присутствию, к моему голосу. День за днем я сокращал разделявшую нас дистанцию. Когда он впервые просунул клюв между прутьями клетки в ожидании корма, меня бросило в дрожь. Дальнейшее было детской игрой. Он уже давался в руки, ел с моей ладони. Когда его крошечные коготки сжимали мой палец, я нес его, как короля, а он восседал гордо, встопорщив хохолок и расправив крылья, но даже не пытаясь улететь.

Йорн отправился на свою последнюю вахту на побережье. Силде была опечалена больше обычного; я самонадеянно полагал, что она ревнует меня к птице. Я берёг свистуна как зеницу ока, засыпал с мыслью о нем, а проснувшись, сразу бежал к нему. Он приветствовал меня радостной трелью. Я носил его с собой в кармане повсюду: к реке, в хлев, на рынок. Он слушал меня, склоняя головку. Торговцы, таможенники, досужие кумушки посмеивались, глядя, как идет Заблудший со своим пибилом-свистуном. Но мне до них не было дела. У меня появился друг, собрат по неволе. Кто-то, кто меня понимал, впервые после старого Браза. Он даже научился повторять кое-какие ругательства знахаря. И чтобы скрепить наш союз и воскрешение, которым он был обязан уголку моего глаза, я назвал его Даер, что по-бретонски значит «слеза».

Я не заметил, как прошли два месяца службы Йорна. Силде плакала от радости, когда он вернулся. Ее счастье не будет больше сменяться томительным ожиданием. Милый ее сердцу Йорн останется с ней навсегда. Она танцевала в кухне в его крепких объятиях. Я был счастлив за нее.

Йорн подал прошение о зачислении в летучую таможню и почти сразу же получил пост первой степени в Варме. Надо сказать, он многих в городке знал. Его уважали. Я не раз имел случай в этом убедиться в наши бесконечные вечера в кабаке. И потом, доверительно сообщил он мне: «Взяв тебя к себе на службу, я гору снял с их плеч, ведь такой перхун и никудышник, как ты, никому бы больше не понадобился, уж поверь мне».

Он щеголял в новенькой форме. Приходилось привыкать к его темному одеянию и белому воротнику, подчеркивавшему румянец жизнелюба. Он не просто надел форму – он слился с ней, приобрел все манеры со всеми изъянами и, главное, какое-то особое самодовольство, которым как будто подпоясывался, вставая с постели и застегивая на круглом животике пряжку ремня. Друзья и родные пришли поздравить его с успехом. Он закатил пир и выставлял пиво бочками, чтобы утолить их жажду. Маленький домик два дня ходил ходуном от гвалта гуляк. Мне же ничего и попробовать не довелось, Силде то и дело гоняла меня по всему городу за новыми покупками.

Однажды утром недоброе предчувствие заставило меня подняться до рассвета. Даер не ответил, сколько я его ни звал. Я зажег свечу. Он неподвижно лежал в углу клетки. Осторожно открыв дверцу, я вынул жалкий комочек взъерошенных перьев. Из приоткрытого клюва свисал язычок; пибил часто, коротко дышал. Я дал ему попить и, перевернув его, понял, что стряслось. Одна лапка висела, вывернутая под странным углом. Ему было больно. Я положил его на стол. Вдохнул два-три раза, зажмурившись. Раскрыл ладонь левой руки над его скрюченными коготками, держа лапку в правой, и стал ждать тепла.

Дождавшись, я тихонько потянул лапку, зажатую между большим и указательным пальцами, шепча что-то ободряющее. Едва слышный щелчок был мне ответом. Я осторожно причесал полосатый хохолок, погладил горлышко. Потом поставил его на лапки. Даер зашевелился, запрыгал и, вдруг откинув головку, выдал трель, три исполненные радости ноты – видно, благодарил меня. Я посадил его на палец, дав себя поклевать, как он любил. И вдруг почувствовал, что при его воскресении был кто-то еще. Подняв глаза, я увидел мелькнувшее отражение в погруженном в полутьму зеркале – едва освещенную красноватым пламенем свечи кривую ухмылку наблюдавшего за мной Йорна.

Силде была озабочена. Обычно такая веселая, теперь она порой вздыхала. Я полагал себя тому причиной, потому что уже не столь расторопно бегал по ее поручениям. Рвения к хозяйственным работам во мне поубавилось. Я выполнял их без особой охоты и увиливал под любым предлогом. Но дело было не в этом. Праздник обошелся слишком дорого. Йорну, чтобы закрепиться в новой должности, приходилось делать подарки офицерам и по традиции каждый день угощать всех в кабаке. Вечерами Силде доставала тетрадку и, высунув кончик языка, подсчитывала непомерные расходы.

В тот вечер я уже лег спать, когда голос Йорна, непривычно суровый, позвал меня снизу. Он восседал за столом, просматривая какие-то бумаги. Силде стояла рядом, встревоженная как никогда. Йорн закурил трубку, не предлагая мне сесть.

– Гвен, мой мальчик, думаю, пришла пора нам поговорить как разумные люди.

Он улыбнулся мне, силясь, чтобы улыбка вышла доброй, но мне не понравился его вкрадчивый голос.

– Как ты намерен возместить нам твой долг?

– Мой долг?

Даже Силде вздрогнула от несуразности вопроса.

– Стало быть, это будет… поправь меня, если я ошибаюсь… восемь месяцев ты живешь под нашей крышей на всем готовом…

– Но я же работаю, Йорн, спроси у Силде.

Она энергично закивала, несмотря на то что я частенько отлынивал в последнее время.

– Я делаю все, что она скажет, занимаюсь коровами и садом, помогаю ей с сыром, ухаживаю за пчелами…

– Еще бы ты сидел сложа руки! Силде слишком добра к тебе, не сказал бы, что ты надрываешься на работе! Не забывай, что ты наш слуга! Вот только это не все окупает. Далеко не все. Во-первых, вспомни, я выкупил тебя у таможни…

– Но ты же сам говорил…

Его огромный кулак обрушился на стол.

– Лучше помалкивай! Расходов-то сколько, за каждый чих плати, документация, регистрация, черта лысого! Я еще не рассчитался за тебя с таможней, а если они тебя заберут, ты и трех месяцев не протянешь в Железных садах. Как бы то ни было, с тобой я это обсуждать не намерен.

Он сунул руку в карман, развернул сложенную вчетверо бумажку и подвинул ее по столу ко мне. На ней были написаны цифры – баснословная сумма.

– Вот сколько ты нам должен.

Я достаточно бывал на рынке, чтобы понять, насколько это не лезет ни в какие ворота – просто смешно. Даже Силде смутилась, недоверчиво округлив глаза.

– Как ты собираешься расплачиваться? Есть у меня покупатель на Даера. Какое-никакое начало. Эти птахи стоят целое состояние, а твой свистун тому парню приглянулся, это точно.

– Нет, ты не имеешь права, слышишь? Не имеешь права! Даер мой.

Йорн снова грохнул кулаком по столу.

– Не имею права? Ты говори, да не заговаривайся, малыш Гвен. Это я-то не имею права? Нет, это ты не имеешь никаких прав! Ты! У тебя и выбора-то нет!

– Силде, скажи что-нибудь, умоляю.

– Ты только Силде не впутывай, слышишь? Не для того я вернулся с побережья, чтобы мной верховодила баба. Так что, мы договорились, отдашь мне пибила? В конце концов, поймаешь другого, и все дела.

– Я не могу. И ты сам это знаешь.

– Почему же?

– Потому что он меня выбрал, и это ты тоже знаешь.

– А ты растешь, малыш Гвен, растешь. Ладно. Все равно этого недостаточно. Так что же ты предлагаешь?

– Я могу работать больше.

Он нахмурил брови, будто бы обдумывал мое предложение, похлопывая ладонью по квадратику бумаги.

– Работать больше? Гм… почему бы нет, но как долго? Не забывай, что, пока ты будешь расплачиваться со мной за восемь месяцев, я должен по-прежнему предоставлять тебе стол и кров. А за это кто мне заплатит, если не ты? С твоими темпами понадобится сущий пустяк, каких-нибудь десять лет, чтобы со мной рассчитаться. Ай! Если твои легкие столько выдержат, бедняга ты мой Гвен, если выдержат твои легкие! Боюсь, я бы на это ставить поостерегся. Ну что, есть у тебя другие идеи?

И тут я все понял.

На сей раз я попал в западню со всеми потрохами. И как ни бейся, не вырвешься. Ему оставалось только протянуть свою волосатую лапищу и сграбастать меня за шкирку. Западня надежная, прочная, с двойным затвором.

Сначала солирис-меланхолик, потом пибил-свистун, просто-напросто приманка в ловушке на куда более жирную дичь, достаточно глупую, чтобы на эту приманку повестись. Вот ты и попался, Гвен Перхун. Таким искусным манипулятором был на моей памяти только Ивон Рыжий. Йорн затянулся, попыхтел трубкой и сощурился, как кот, облизывающийся на мышку.

– Не правда ли, Гвен, другого выхода нет?! Давай-ка мы это отпразднуем.

Он наполнил стакан, опрокинул его залпом, вытер усы и налил еще. После чего, холодно глядя, добил меня:

– Кстати, Силде, как бишь называют пибила-свистуна, знаешь?

Силде, не разжимая губ, повернулась ко мне, то ли ища ответа, то ли уже вымаливая у меня прощение.

– Птица знахаря, – выдохнул я, побежденный.

– Браво, Гвен! Браво! И мы, думается мне, получили недавно лучшее тому доказательство.

– Я не хочу с ним расставаться.

– Воля твой, малыш Гвен, воля твоя! – И он поднял стакан. – За твое здоровье, малыш Гвен! За Даера! За наши успехи!

Искусство лечить бедняков

Теперь меня могли разбудить в любой час ночи. Йорн брал фонарь, а я – клетку с Даером, и мы шли по бездорожью стучаться в двери. С комом в горле и дрожащими коленками я водил над телом больного птицей, съежившейся в комочек в моих руках. Сколько я ни твердил Йорну, что это бессмысленно, он не желал ничего слышать: если ты знахарь, изволь работать с пибилом! Когда Даер высовывал клюв над тем или иным местом, я приступал к шарлатанскому лечению. В общих чертах я повторял жесты старого Браза, бормотал несколько слов по-бретонски и прописывал безобидные настои. Но помогало это все мало.

После трех месяцев визитов мы еще ни разу не добились успеха.

– Терпение, малыш Гвен, терпение. Пока ты только учишься.

– А те двое, что умерли в прошлом месяце?

– Безнадежные. Да и бедные. Бедняк на этом свете не заживается.

– И остальным не лучше.

– Они тоже бедняки. Не убивайся за них. Выживают, как могут, и пусть не жалуются.

– Но ты же видишь, что все это бесполезно, Йорн! Нет… нет у меня никакого дара. Мы просто дурачим этих бедных людей.

– А как же пибил? Это ведь ты его поймал. Болезни и увечья у бедняков – как пырей. Сколько ни выпалывай, снова вырастет. А ты пока набьешь руку. Делай, как я тебе сказал, ясно? Не отчаивайся, сосредоточься, и все придет само собой. Доверься мне. Тебе просто нужна практика.

От одного этого меня воротило. Он приносил мне больных зверушек, и я должен был вправлять их лапки, которые он сам вывихнул, и зашивать открытые раны.

– И побольше используй Даера, коль скоро силы тебе недостает. Знахарь без пибила – все равно что таможенник без шляпы. – Он расхохотался, потом вдруг посерьезнел. – Ему тоже нужна практика. Да, кстати, я раздобыл еще зерен. Можешь увеличить ему рацион.

Вот так, угораздило меня нарваться на безумца.

Несмотря на все мои неудачи, он стоял на своем: я знахарь, иначе не поймал бы пибила. У него было свое понятие о медицине: лечить надо не в интересах больного, а в своих собственных. Стало быть, когда лечишь бедных, надо обобрать их как липку, пусть платят. К тому же это полезно для практики. Но стремиться следует к другому: лечить богатых и могущественных, и главное – делать это с умом. Ни в коем случае не брать с них денег! Есть кое-что в сто, в десять тысяч раз лучше оплаты звонкой монетой: стать им не-об-хо-ди-мым!

– И это, поверь мне, – говорил он с воодушевлением, – откроет перед тобой все двери, этому нет цены. Мы этого еще не достигли, но все впереди, малыш Гвен, все впереди.

Вот же я влип!

Я выбивался из сил: днем работа, ночью больные, у меня минутки свободной не оставалось, а пресловутого дара не было и в помине. Я махнул на все рукой и ждал, когда маска упадет сама. Этот упрямец Йорн рано или поздно убедится, насколько я ни на что не годен. Бежать? Конечно же, я об этом думал. Но подступы к Варму были непроходимы, а немногие дороги, терявшиеся в ландах, охранялись гвардией. Вокруг простирались одни болота, окутанные по ночам саваном ледяного тумана. С моими легкими мне по ним далеко не уйти. Я не представлял, где могу спрятаться, и не было никого, кто согласился бы мне помочь. Йорн все узнал бы сразу. Перед таможенниками все трепетали, а он был из самых грозных. Выпивоха, краснобай, но малый не промах, умел с ходу выловить здравое зерно из сплетен и россказней. Безумец он или хитрец – я давно уже не ломал над этим голову. Какая мне разница? Я знал только, что у него упрямства на троих, длинные руки и убийственный кулак. А я-то просто хотел выжить.

Самое печальное, что я и Даера втянул в эту безнадегу. Он совсем зачах. Едва держался на лапках, кружил на месте и бился о прутья клетки. Не раз я пытался его выпустить, оставляя дверцу открытой настежь, но воля его не интересовала. Он лишь чуть отлетал от клетки, натыкался на мебель и двери, жалобно пища. Я понял, что мой пибил теряет зрение. Однажды утром мне показалось, что он умер. Его тельце лежало на полу неподвижной кучкой перьев. От рассыпанных вокруг зерен разило можжевеловой. Тут мне на плечо легла тяжелая лапища Йорна.

– Ты теперь оставляешь клетку открытой? Вот балда! Ты посмотри на него! Только представь, если он улетит? Он ведь уже не может жить на воле. Все очень просто, глупыш, он и трех шагов не сделает по саду, как достанется на обед первой же лисице!

– Зачем ты это сделал, Йорн?

– Что я сделал?

– Я про можжевеловую.

– Что – можжевеловая?

– Ты налил ее слишком много. Раз в десять больше, чем нужно.

– Я знаю, что делаю, Гвен. Солирис такая штука, раз попробовав, эти птахи уже не могут без него обойтись. Это яд, на который они подсаживаются. Вот зачем вымачивают зерна. Можжевеловая отбивает горечь, так им легче. Но главное, благодаря этому они постепенно слепнут.

– Как это – слепнут?

– А вот так. Глаза им ни к чему. Хорошему пибилу не надо ничего видеть. Он должен быть слепым. Только делать это нужно аккуратно, не спеша, иначе они подыхают. Вопрос дозировки. Я, признаться, малость перестарался. Это существо нежное. Но ты не волнуйся, он не умер, просто в стельку пьян. И слеп, само собой.

– Не может быть, как ты мог?

– Скажи на милость, сдается мне, он теперь совсем не сможет без тебя обойтись, бедняжечка! Прямо как ты без меня, а?

– Ах ты…

Я не договорил и, схватив пустую клетку, изо всех сил швырнул ее ему в лицо. От неожиданности Йорн попятился. Растянул губы в ухмылке, утирая тыльной стороной ладони выступившую на них кровь. Потом покачал головой, будто не веря своим глазам, шагнул ко мне и ударил под дых с такой силой, что я отлетел на другой конец комнаты. В два прыжка он настиг меня, железной хваткой притиснул мою голову к стене.

– Что это на тебя нашло, можешь мне сказать? Ты уже возомнил себя мужчиной?

Ответить я был не в состоянии. Он отпустил меня. Я упал на пол, согнувшись пополам.

– Даже ягнята иногда кусаются, Йорн, – выговорил я, пытаясь подтянуть колени к животу, чтобы умерить боль.

– Бывает. И то только если им оставить зубы. Еще раз попробуешь – клянусь, я двину ногой и выбью их тебе все до единого, гаденыш.

– Бей сколько влезет, все равно ты мерзавец.

– Я тебе скажу одну вещь, Гвен. Такому дохляку, как ты, лучше молчать в тряпочку. Это я для твоей же пользы говорю, потому что, сдается мне, мальчонка ты хлипкий. Я уж не говорю о том, что слуга обязан уважать хозяина, удивляюсь, что приходится тебе об этом напоминать. Нет, я о твоем сложении. Хочешь драться? Да ты же ручонку сломаешь, если ударишь в масло. Почему бы тебе лучше не подумать головой? Чего проще? Я забочусь о тебе, а ты меня слушаешься. Ты первый в выигрыше.

– Это ты вывихнул Даеру лапку. А теперь убил его. Потому что тебе больше нечего с него взять.

– Ничего подобного, я его не убивал. Я знаю, что делаю. Смотри, он еще шевелится. Ну-ка вставай. Принимайся как паинька за работу, мы и так много времени потеряли!

И, что удивительно, с этого дня сила моя появилась откуда ни возьмись и приходила регулярно. Ослепший Даер стал на диво чутким. Я подносил его к телу, и он высовывал клюв без колебаний. И всякий раз, когда я простирал руки над указанным местом, даже если оно с виду не было больным, тепло поднималось волнами к моим ладоням, как прилив на море. Я лечил пустяковые болячки, и Йорн был доволен. Факты подтверждали его правоту, что бы я ни делал. К моему облегчению, он ослабил хватку и постепенно перестал меня мучить.

Этой передышкой надо было воспользоваться. Подумать головой, следуя его совету. Я понял, что нечего и помышлять о побеге без Даера. Он был мне нужен. В этом мире, где меня носило без руля и ветрил, он стал моей единственной точкой опоры; конечно, была еще добрая душа Силде, но на нее я не мог рассчитывать. Никогда она не сделала бы ничего во вред Йорну.

Пибил же подсел на эти окаянные зерна солириса-меланхолика, а раздобыть их мог только Йорн в таможне. Отучить от них Даера будет трудно, но придется рискнуть. Я стал откладывать солирис про запас, заменял его ячменем и другими злаками, сладкими ягодами, до которых обычно падки птицы. Нельзя сказать, чтобы Даер замену оценил. Кормежка теперь превращалась в кошмар, он кипел от злости, расшвыривая все по клетке. Какие закатывал истерики, не описать. Ночами бился о прутья, кружил по клетке, пища так, что сердце разрывалось: джжжиииик! Мне приходилось вставать и укачивать его в ладони часами, чтобы угомонить. Опять мне повезло нарваться на партнера-скандалиста. Я старался не уступать. Одно зернышко солириса время от времени, и то все реже. Поняв, что я не сдамся, он стал выражать свой протест, изощряясь во всевозможных капризах, страдал от которых я один. Сидя у меня в кармане, регулярно в него гадил, при этом задорно посвистывая, а то мог со всей силы клюнуть сквозь штаны, когда я шел с Силде на рынок, отчего я подпрыгивал на месте и даже ронял, выругавшись, корзину.

– Какой ты неуклюжий, Гвен, – говорила Силде, а маленький негодяй между тем высовывал головку, будто любопытствуя, что случилось.

Даже когда он не донимал меня, характер у него был прескверный, хуже, чем у старого Браза, на которого он все больше походил со своим взъерошенным хохолком и мертвыми глазами. В общем, цели своей я достиг лишь наполовину. Он мало-помалу почти привык обходиться без злополучных зерен, но без можжевеловой, в которой они были вымочены, – никак. У меня всегда была при себе бутылочка, чтобы утихомирить его, когда он становился невыносим. Однако от жестикуляции возмущенного пернатого, воспринимающего все трагически, я часто прыскал со смеху.

В конечном счете это я уже не мог обойтись без него. К тому же его талант проявлялся все ярче, вопреки – а может быть, и благодаря, поди знай, – тяге к спиртному. Бывало, он выдавал исступленные трели или погружался в глубокое оцепенение, но, когда мы приходили к больному, вновь становился собранным, вытягивал шейку подобно старому профессору и показывал категоричным движением головы место, которое нуждалось в лечении. Потерпев порой неудачу, что случалось довольно редко, он ругался по-бретонски и, надувшись, прятался в кармане, откуда соизволял высунуться только в надежде на новую порцию можжевеловой. Я тоже делал успехи и, поверив в себя, следовал в большинстве случаев своему чутью.

Уважение Йорна я снискал окончательно, только когда помог главе таможни, прикованному к постели невыносимыми болями в спине.

Глава таможни был старым воякой с пышными усами, известным своей вспыльчивостью: от вспышек его гнева, как от смерча, сотрясался весь дом и каменели домочадцы. Со мной он держался в рамках, потому что мое лечение давало ему ежедневно несколько часов передышки и мало-помалу ставило его на ноги. Каждое утро он ждал меня, скорчившись на кровати на манер железной пружины и морщась от боли. Я лечил его добрых два часа, после чего он отсылал меня сухим тоном, нетерпеливо махнув рукой. Вот только, маленькая разница, он уже стоял на ногах и высоко держал голову. Быть моим должником ему не нравилось. Если начистоту, при всем облегчении он видел во мне лишь мелкую сошку, мальчишку-недоростка, кое на что способного, но нескладного и глуповатого, сопровождаемого к тому же тухлым запашком своей дурацкой птицы. Благодарен и признателен он был единственно мессиру Йорну, который теперь не уходил далеко от спальни больного, превращенной в рабочий кабинет.

Все сведения стекались сюда, и, разумеется, здесь принимались все решения. Только большому умнику было бы под силу разобраться, проистекали ли последние из выздоровления командира или из растущего влияния его нового советника; как бы то ни было, таможня за это время претерпела изрядные перемены. Чаще стали проверочные рейды. Рыбакам с побережья не давали продохнуть. Соль подорожала вдвое, таможня неприлично богатела, и с ней богател городок Варм. Силде приносила от суконщика все более роскошные ткани. За несколько месяцев Йорн миновал все ступени карьерной лестницы. Его произвели в капитаны, назначили помощником командира гарнизона Варма, пожаловали грамотой и правом носить шпагу. Церемония состоялась в широком дворе таможни, и сам командир, стоя на двух ногах и прямо держа спину, вручил ему эту шпагу при всех подчиненных.

«Что-что, а это его не окоротит», – сказал я себе, узнав новость. Пибил подтвердил мою мысль неодобрительным брррууу.

Отпраздновать повышение Йорна собралось в кабаке видимо-невидимо народу. Не только таможенники, но и местные торговцы, посредники – скопище румяных лиц, чьи глаза загорались от первого же звона монеты. Йорн умел тратить деньги. Изрядные суммы проходили через его руки, но он был не из тех, кто копит на старость. Все тотчас разлеталось на пропой честной компании, снизу доверху служебной лестницы. В дыму и винных парах он щеголял среди таможенников, как король в окружении своей свиты. Я только диву давался, до чего быстро и сноровисто он взял верх над этой стаей воронов. Тех немногих, кто сидел с кислой миной, считая себя обойденными, он все равно заставлял с ним чокнуться. Его ли вина, что командир гарнизона Варма счел его умнее других? Его поздравляли, хлопали по спине, жали руку, сулили новые барыши и привилегии.

Извлекли из футляров карты и трубки. Йорн играл как пил, с людоедским аппетитом, не зная меры. Он проиграл больше, чем было у него в мошне, и его визави, некий Ян де Врисс, имел неосторожность намекнуть, что ему нелегко будет расплатиться даже со своего капитанского жалованья. Йорн вскочил со стула, его лапища взлетела над столом и сгребла обидчика за шиворот.

– Что, нравится тебе мой дом?

Ян де Врисс что-то пролепетал. Он был долговязый и тощий, с длинным унылым лицом, простуженными глазами и вечно красным шмыгающим носом. И вот этот жалкий сопливый нос вплотную соприкоснулся с отростком иного калибра, носом мессира Йорна, таким же красным, но по причине противоположного свойства. Да, огромные жилы, бившиеся на шее грозного противника, вздуваясь от яростного прилива крови, усиливали ее кипение под шлемом светлых кудрей, отчего вылезли на лоб глаза и запунцовел нос, и без того пронизанный красными прожилками. Даже мне, привычному к крутому нраву Йорна, от этой мгновенной вспышки всепоглощающего гнева стало не по себе. Неравный бой, заметил я про себя, между полнокровным буяном и желчным хлюпиком. Его исход был предрешен еще до начала. Нос Яна де Врисса, отступая под натиском теснившего его носа противника, судорожно зашмыгал.

«Если, не дай бог, он чихнет, – подумалось мне, – это верная смерть…» Пибил дрожал мелкой дрожью у меня в кармане. Весь кабак затаил дыхание.

– А моя жена тебе тоже нравится? – взревел Йорн. – Думаешь, я не вижу, как ты на нее пялишься, когда она идет на рынок?

– Прекрати, Йорн, это уже не смешно.

Йорн обернулся ко мне, ошарашенный моей дерзостью. (Но не мог же я, в самом деле, дать ему прикончить бедолагу, пусть и простуженного.) Он разом отпустил несчастного, и тот с размаху шмякнулся на стул.

– Не лезь в мои дела, Гвен, слышишь? Лучше учись, пока я добрый. Сейчас мы разрешим это мелкое разногласие, как я считаю нужным. Вот что я предлагаю, мессир Ян де Врисс. Ставим на кон все. Если выиграю я, отлично: верну свое с лихвой. А ты уберешься, скроешься с глаз, чтобы я тебя больше не видел, – приказ капитана Йорна, здесь присутствующего. Если я проиграю – ладно, сам уйду. Сниму бляху и шпагу и отдам тебе дом! Мой дом со всем, что в нем есть, – скажи попробуй, что это не славное дельце! Ну давай, доставай денежки и тасуй карты. Чтобы скорее с плеч долой!

Карты так дрожали в руках бедняги, что он ронял их на стол, не в силах толком покрыть, а огромная пятерня Йорна невозмутимо сгребала взятки одну за другой. Ян де Врисс, белый как кость, встал на ватных ногах и, не сказав больше ни слова, стал пробираться к выходу. Йорн подгреб к себе рассыпанные по столу монеты и швырнул их во все стороны с воплем:

– Наливай, наливай моим друзьям!

Грянули аплодисменты, игра была окончена.

Я отвел великана домой, пьяного в лоскуты.

Силде спала. Уже давно она не открывала дверь в вечера попоек.

Железные сады

Привалившись спиной к мешку, я задремал, несмотря на тряскую дорогу. Голова моталась вправо и влево, стукаясь о доски. Йорн сидел рядом с кучером на старенькой двуколке, груженной солью. Тряхнуло особенно сильно, и я окончательно проснулся. Мы ехали вверх по длинному песчаному склону. Я спрыгнул на землю, чтобы немного размять ноги. Наверху дюны погнутый шест с полотнищем на конце обозначал сторожевой пост летучей таможни. Йорн приказал остановить лошадей, предъявил таможенникам пропуск и заодно перекинулся с ними парой слов. Один из них указал подбородком на две съежившиеся под откосом фигуры.

– Их поймали сегодня ночью, – сказал таможенник. – Так или иначе, они всегда попадаются. У мальца это уже третья попытка. Мы ждем смену, чтобы их отправить. Уж там, внизу, его проучат по первое число.

Йорн присел рядом с беглецами. Они были покрыты черной жирной пылью, из-под которой виднелись только белки глаз; руки и ноги связаны. Оба смотрели в пустоту. Йорн раскурил трубку и предложил ее старшему. Он молчал, пока пленник с наслаждением затягивался. Во многом можно упрекнуть этого горлопана Йорна, подумалось мне, но дара сходиться с людьми у него не отнимешь. Никому и в голову не приходило остерегаться новоиспеченного капитана. Его полная круглая физиономия внушала доверие. Покупались буквально все. Кому, как не мне, было это знать. Он начал задавать вопросы. Двое отвечали, по большей части нечленораздельно. У них был отсутствующий вид, как будто собственная судьба их не волновала.

Лошади щипали траву у обочины, лениво отгоняя хвостами мух. В одной колее я разглядел лужицу достаточно чистой воды, чтобы выкупать и напоить Даера. Он глотал, откидывая головку назад и тихонько квохча от удовольствия, а я пальцем поглаживал его по спинке. Стояло безмятежное утро. Однако двое связанных в десяти шагах от меня сидели на земле, придавленные обещанием жестокой кары, таможенники поодаль спокойно опирались на пики, крепко держась за свою маленькую власть, и все это не давало покоя, скребло и царапало, завязывало узлом желудок. Видно, гнев старого Браза просыпался во мне внезапно, как огонь под пеплом…

Я отвел глаза и уставился на мерцавшее вдали море.

Йорн забрал свою трубку и, хлопнув себя по ляжкам, дал знак отправляться.

Когда мы проезжали мимо поста, младший из беглецов поймал мой взгляд. Мое сердце так и подпрыгнуло. Мне показалось, что под маской сажи я узнаю исхудавшее лицо Ивона Рыжего, жупела моей деревни. Все разом вспомнилось мне: часы, дом, человек в черном, телега… но пленник уже понурил голову с убитым видом. Йорн нахмурился.

– Ты его знаешь?

– Кого?

– Этого парнишку, черт побери. Я же не спятил, видел, как он смотрел на тебя.

Я как мог тянул время, перебирая запас зерен для Даера.

– На меня? Вот уж не знаю, с какой стати!

– Да? А мне было показалось… Он ведь тоже Заблудший. И даже, стражи мне сказали, из тех бедолаг, что несут эту околесицу про Анку.

– Человека на телеге? Ты же сам мне говорил, что это сказки. Кто ему поверит?

– Дело известное: вся эта история про черную телегу – легенда. Но иные ею пользуются, чтобы убедить нас, будто они вовсе не жертвы кораблекрушений и мы не имеем на них никаких прав.

– Вам в таможне это, верно, не нравится…

– Потому мы его и забрали. Нечего морочить нам голову.

– Что с ним будет?

– Это рецидивист. Третья попытка побега. В принципе, для него это петля. Но рабочих рук не хватает, поэтому его, скорее всего, отправят туда же, где он был, в кандалах и с хорошим пятифунтовым ядром. Не надо его жалеть, сам виноват. Тебе ведь лучше со мной, не правда ли, малыш Гвен?

Я не ответил. Кучер присвистнул сквозь зубы, понукая лошадей.

Сторожевая будка скрылась за дюной. Мы ехали шагом, колеса вязли в песке. На выезде из бесконечного соснового леса, где дорога стала шире, мы встретили тяжело нагруженный обоз, запряженный лошадьми цугом. Небо впереди потемнело над длинной низкой крепостью, вытянувшейся чуть ли не на весь горизонт. Оттуда тянуло запахом серы, с порывами ветра он усиливался. В воздухе кружили хлопья сажи.

Нас досмотрели у первого поста – это был просто деревянный мостик, переброшенный через канал, протекавший в низкой траве. Вторые ворота в широкой крепостной стене вели в огромный мощеный двор, окруженный каменными постройками и заваленный кучами дров. Из кирпичных труб над крышами валил дым. Вдали высился лес мачт, там был порт, а еще дальше – доки и пакгаузы. Ревели кузнечные мехи, ритмично стучали молоты; тощие, голые по пояс люди с черной блестящей кожей толкали тележки; доменные печи, рыча, выплевывали языки пламени, и пушечные стволы из бронзы остывали десятками на ложе из серого песка: вот они, Железные сады.

Йорн остановил упряжку у дверей склада. Он расписался в амбарной книге, пока из двуколки выгружали мешки с солью. Потом он повел меня к главному строению, и мы поднялись по лестнице, ведущей в кабинет коменданта крепости. Тот был очень занят, диктуя приказы, но поднялся нам навстречу.

– Вот мальчик, о котором вам говорили, – сказал Йорн после обмена приветствиями.

– А! Знаменитый Гвен из Варма. Очень уж молод, как я погляжу…

– Вы будете им довольны. Вот рекомендательное письмо от командира гарнизона Варма.

Комендант быстро прочел письмо и поднял глаза на Йорна с таким холодным и даже оскорбленным видом, что тот впервые на моей памяти утратил свою неизменную самоуверенность.

– Вы смеетесь надо мной. Я не вижу здесь никаких указаний на то, что этот молодой человек нам подойдет, ровным счетом никаких. Я очень рад, что ваш командир был поставлен на ноги трудами вашего юного протеже. Начинающий знахарь, насколько я понял. Боюсь, что этого недостаточно. Нам нужен врач. Наш сбивается с ног. Я должен делать пушки, кузни работают день и ночь. А больше тридцати человек слегли.

Комендант завершил свою тираду, резко хлопнув по листку, и вернулся за стол. Йорн понял, что его дезинформировали. Он думал пристроить меня на несколько дней к коменданту с единственной целью оказать ему помощь ради своей выгоды. А перед ним был человек в добром здравии, искавший помощника врачу Железных садов, причем на неопределенный срок. Ему надо было снять мою кандидатуру и поскорее унести ноги.

– Я с вами только потерял время, – вздохнул комендант.

Йорн попятился к двери и потянул меня за локоть, но тут меня так больно клюнули в бедро, что я застыл на месте. И услышал свой совершенно уверенный голос:

– Позвольте мне показать, что я умею.

От неожиданности комендант вскинул голову. Йорн метнул на меня злобный взгляд. Его рука крепче стиснула мой локоть. Желудок скрутило узлом, но я не дрогнул. Его жалкий слуга, сущее ничтожество, вдруг взял и проявил инициативу. Для того ли он пластался, чтобы оставить меня другим хозяевам, как раз когда я начал приносить барыши?

– Я дубаю, он бодойдет, госбодид кобендадт, – произнес гнусавый голос за моей спиной.

Тот, кто это сказал, вошел в кабинет широким решительным шагом и обогнул нас, чтобы видеть анфас. Это был мужчина лет пятидесяти, ненамного выше меня. Под кожаным носом, державшимся на пропущенном за ушами шнурке, на его лице скрывался, надо думать, устрашающий шрам. Это объясняло, должно быть, и неприятный голос. Он достал из кармана лорнет, чтобы лучше рассмотреть меня.

– Да, бодойдет. Как бы то ди было, господид кобендадт, быбора у дас дет.

– Я должен, однако, вас предупредить, что он слаб здоровьем, – вставил Йорн, незаметно встряхнув меня за плечо. – Он кашляет. Очень часто.

– Додогой бой, бы очень добды, до кто де кашляет? Особеддо здесь, в Желездых садах.

– Что ж! Решено, господин доктор, – кивнул комендант, – я сейчас подготовлю приказ о зачислении. – Он поднял бровь. – Думаю, вы можете отпустить его, капитан, он не улетит.

– Однако, – продолжал Йорн, – мы можем договориться, господин комендант, что мальчик останется приписанным к гарнизону Варма? Как вы сами заметили, он еще очень юн. Я пришлю за ним кого-нибудь, как только вы найдете более подходящую замену.

– Там будет видно.

– Командиру гарнизона Варма он может еще понадобиться, только поэтому я позволяю себе настаивать.

– Вряд ли: ваш командир упоминает в своем письме, что совершенно выздоровел. Собственно, поэтому он мне его и рекомендует.

– Сожалею, но я должен добавить, что этот мальчик состоит в моем собственном доме слугой. Он также оказывает немаловажные услуги гарнизону Варма, где, кстати, нет врача. Я прошу вас уточнить срок его службы и дату, когда я смогу за ним прислать.

– Что вы юлите, капитан? Вы сами нам его привели и сразу же хотите забрать? Шаг вперед, два шага назад? Он останется здесь, пока будет нам нужен. Убытки вам возместят. Все. Я вас больше не задерживаю. Зайдете подписать приказ о зачислении завтра утром перед отъездом. Вам будет выдан дубликат для вашего командира. – Он поднял палец к караульному. – Проводите капитана в казарму.

Спускаясь по лестнице, Йорн снова ухватил меня за локоть и прошипел сквозь зубы:

– Олух царя небесного! Какого черта ты не мог держать язык за зубами? Комендант готов был тебя отослать. А ты, святая простота, сам предлагаешься! Не забывай, что ты принадлежишь мне! Тебе еще служить и служить десять лет, которые ты мне задолжал. Ты понимаешь это, Гвен? Ты мой.

Я резко высвободил руку.

– Вольно тебе говорить, Йорн, это ты так думаешь. Это всё твои измышления – про десять лет, что я тебе задолжал, и остальные глупости. Но ты свое получил с лихвой, так мне кажется, и кто сказал, что я должен оставаться твоим рабом? Ты сам себя наказал. Не надо было приводить меня сюда.

Он расхохотался.

– Ты помнишь, что я тебе сказал про зубы? Учти, я слов на ветер не бросаю. Это остается в силе, пусть ты и не будешь теперь у меня под рукой. Я много кого знаю, кто заставит тебя выплюнуть их один за другим. Подумай об этом, прежде чем пороть чушь. Сделай так, чтобы тебя вышвырнули отсюда как можно скорее. Даю тебе две недели, слышишь? Ни дня больше…

– Прощай, Йорн. Передай от меня привет Силде.

– До скорого, Гвен, до очень скорого. Улыбайся, если можешь. Кстати, мне тут кое-что пришло в голову. У тебя, разумеется, вдоволь солириса для пибила? Будет жаль, если бедная птица сдохнет от голода по твоей вине, как ты думаешь?

Я не ответил. Пибил у меня в кармане заворочался, устраиваясь поудобнее во сне. Он был спокоен, и это дало мне сил отмахнуться от угроз Йорна. Кожаный Нос нагнал нас внизу лестницы и сделал мне знак следовать за ним.

Я в последний раз украдкой оглянулся на Йорна. Он качал своей большой головой, как будто его огрели дубиной. Бывает, дружище: птичка-то упорхнула.

Кожаный Нос

Кожаный Нос царил в лазарете. Три десятка раненых и больных, лежавших на соломе, были жертвами его самоотверженности. Когда он подходил пощупать им пульс, бедняги съеживались с тревожным блеском в глазах. Обожженным он накладывал повязки, под которыми ожоги зачастую не заживали, а воспалялись. Слабогрудые сидели, прислонясь спиной к стене, и дрожали в лихорадке, не в состоянии даже пригубить отвар, который, по идее, должен был помочь им продержаться до завтра. Кожаный Нос подбадривал их хлопком по плечу, отчего одни стонали, а другие давились. Его любимым занятием было пускать им кровь. При малейшем приступе лихорадки он освобождал их от лишнего надрезом на сгибе локтя, что действовало безотказно, оставляя их белее простыни, а порой и холоднее мрамора. Все эти препятствия его лечению были ему как острый нож, но он не держал на больных зла, журил, как непослушных детей, и переходил к следующим. В общем, он щедро расточал им свои благодеяния и никогда не обижался на их неблагодарность.

В завершение моего первого визита он сунул мне под нос тетрадь, исписанную каракулями.

– Додогой бой, азы бедициды – это даблюдедие. Бзе забисадо здесь, б этой тетради. Бзе, абсолютдо бзе. Даблюдайте, даблюдайте. Даблюдайте и еще раз даблюдайте. Бы, брачи, дазываеб это ди-аг-дос-дига. Бот баб ключ к исцеледию.

Это было, увы, нечитабельно, к тому же и слушать его оказалось нелегко, ибо этот человек не ходил – передвигался он только бегом. Он рывком распахнул дверь одного кабинета, служившего чем-то вроде аптеки. Громадный детина что-то толок в ступе.

– Поздакобьдезь, это Игнас. Од ухаживает за больдыби. И побогает бде при амбудациях.

Великан, стоявший ко мне спиной, коротко кивнул в подтверждение его слов, не переставая орудовать пестом.

– Тогда я баз остаблю, ладдо? Игнас бам бзе объязнит. Спать будете здесь.

Он указал на простую скамью с брошенным поверх тюфячком, частично скрытую за распахнутой дверью.

Кожаный Нос ушел. Стихали его шаги, удаляясь по коридору, а парень все стучал пестом по ступе. Я немного подождал. Игнас, очевидно, не мог делать двух вещей одновременно: то ли был слишком добросовестным, то ли попросту недалек умом. Я осторожно поинтересовался, что он готовит. Он только ниже нагнул голову в шапчонке и застучал с удвоенной силой, стиснув челюсти. Нет, решительно дело было не в добросовестности: он точно тупой! Чугунный лоб, вот он кто!

Самым примечательным в помещении был длинный деревянный стол с толстой, как колода мясника, столешницей и глубоким желобком по всей окружности. На нем лежал квадрат света от окна напротив. Справа от меня – стенной шкаф с двустворчатой дверцей, за ним – перегонный куб и печь. Прямо напротив нее священнодействовал Чугунный Лоб, склонившись над рабочим столом, от содроганий которого покачивались маленькие медные весы. По стенам тянулись полки, заставленные флаконами и колбами, баночками с мазями, кремами, сушеными травами и пилюлями. На них же я насчитал три ряда книг, все в кожаных переплетах. Я взял одну, положил ее на стол и открыл наугад. Текст оказался на латыни, слова непонятные, но она была иллюстрирована множеством гравюр. Все это оказалось описанием пугающего мира болезней и ампутаций, растений и чудовищ. От шелеста страниц у меня мурашки побежали по спине. Я сел и долго таращился в книгу, с увлечением пытаясь расшифровать строчки одну за другой.

– Ты умеешь читать на латыни?

Стук песта смолк. Надо же! Эти медведи не всегда спят? Дылда Игнас смотрел на меня глазами филина, разбуженного средь бела дня. Я ничего не ответил. Он подошел ближе. Мне мешал его громоздкий остов, но я упорно водил по строчкам кончиком пальца с прилежанием ученика Гиппократа. Он наклонился через мое плечо, накрыв меня своей тенью. Я захлопнул книгу и сказал, глядя ему прямо в глаза:

– Разумеется. Это, я думаю, основа основ.

Долго ждать случая проявить себя мне не пришлось. Нас разбудили среди ночи. Что-то случилось в кузнечном цеху. Закутанный в плащ Кожаный Нос бежал впереди, высоко вскидывая ноги, Игнас нес фонарь, а я, зевая, поспешал следом. Даер пребывал на диво в хорошем настроении: высунув голову из кармана, он принюхивался к ночному воздуху с довольным видом буржуа, выглянувшего на балкон.

Кузнечный цех был далеко, по другую сторону порта. Жара там стояла – просто адское пекло. Расплывчатые силуэты двигались вокруг огненных потоков. Кожаный Нос увлек нас к группе из десятка рабочих, суетившихся возле двух тел, придавленных бронзовой отливкой. Он оценил ситуацию с первого взгляда. Одному уже ничем нельзя было помочь, он принял на себя основную тяжесть и распространял ужасающий запах горелого мяса. Второй, чья нога была зажата под этим телом, был жив, но без сознания. Рабочие запустили таль с мокрыми веревками, чтобы приподнять еще дымящуюся массу металла.

Кожаный Нос пощупал пульс раненого. Его нога была лишь наполовину придавлена телом товарища. Таль мало-помалу делала свое дело, нескольких сантиметров хватило, чтобы освободить ее полностью. Открытых ран не было. Нога посинела от середины бедра до щиколотки, на колене вздулась огромная опухоль.

Раненого уложили на носилки. Кожаный Нос выбрал двоих рабочих и велел им помочь нам перенести его в лазарет.

Едва войдя в «аптеку», Кожаный Нос сбросил плащ и распорядился положить пострадавшего на большой стол. Он потянул на себя створки стенного шкафа, и тот раскрылся, обнаружив в сумраке своего деревянного чрева ряд таких инструментов, что дрогнуло бы и самое крепкое сердце: там были пилы, ножи, крючья, ланцеты, всевозможные щипцы, расширители и зажимы, полный арсенал для резки жил и кройки плоти. Надев большой передник с пятнами засохшей крови, он принялся точить лезвие большого тесака. Игнас тем временем, крепко связав жертву на столе, готовил корпию и поддерживал огонь под котлом, в котором кипятилась вода. В движениях обоих, отлаженных, как балет убийц, было что-то от бойни, живодерни и высокой кулинарии. Кожаный Нос велел мне наложить жгут на бедро; в руке он уже держал зловеще поблескивающее, остро заточенное лезвие. И тут я вставил слово:

– Если позволите, господин доктор, я бы попробовал другое лечение. Его ногу можно спасти.

Я ощупал ее сверху донизу, но перелома не нашел.

– Вздод! Она уже бзя чеддая. Амбудация – ужаздое сдедство, до едидстведдо действеддое, поведьте бде: сдазу пдидосит облегчедие! Сботдите и учитесь, бой додогой, копите здадия!

– Я могу вылечить его иначе. Прошу вас, дайте мне всего неделю.

– Вылечить, говодите? А я что делаю? Вы здаете, что такое гангдена? Дет, кодечдо же дет. Эта сдашдая болездь божет удести пациедта за пару ддей. Убавьте.

– Пять дней.

– Убавьте, говодю.

– Четыре.

Кожаный Нос поднял лорнет, чтобы рассмотреть меня внимательнее. Он не привык, чтобы оспаривали его приказы. Раненый пришел в себя; рот его был заткнут кляпом, и он только вращал обезумевшими от страха глазами. Я понял, что в круговой желобок по краю деревянной столешницы потекут его кровь и прочие телесные жидкости.

– Игды со бдой затеяли? Отличдо. Даю ваб тди ддя. Тди, бой додогой. Если потерпите деудачу, я отдежу бам палец. Это даучит бас послушадию.

– Согласен!

Стоя по другую сторону стола, Игнас прислушивался к нашему разговору восхищенно и недоверчиво. Услышав угрозу, он раздвинул губы, обнажив роскошные десны и огромные желтые зубы в широкой лошадиной ухмылке.

– Спасибо, господин доктор. Вам не придется об этом пожалеть.

Кожаный Нос вышел, громко хлопнув дверью. Недолго думая я бросился к полкам с лекарствами и, обнюхав несколько бутылочек, выбрал масло арники. Старый Браз всегда превозносил целебные свойства этого горного цветка. Из корпии я приготовил компрессы. Игнас, низко нагнув голову, убирал инструменты с видом голодного пса, у которого отобрали косточку. Я начал тихонько массировать ногу, чтобы арника проникла под кожу. У раненого был жар, но сердце его билось ровно. Мне удалось успокоить его, и он уснул. Утром Игнас помог мне перенести его в палату.

Я не отходил от его постели три дня.

Кожаный Нос не сомневался в моей неудаче. Однако, убедившись, что необходимости в ампутации больше нет, он признал себя побежденным и позволил мне лечить раненого на свое усмотрение. Долгими манипуляциями я сумел поставить на место поврежденные связки и вправить вывихнутое колено. Я очень точно чувствовал, куда приложить пальцы, как повернуть коленную чашечку, выпрямить ногу и зафиксировать ее. Затем оставалось только ждать.

Мой пациент – звали его Матиас – был крепким парнем. Поэтому меньше чем через месяц он встал на ноги. Конечно, еще некоторое время он будет припадать на больную ногу, и, скорее всего, хромота останется на всю жизнь, но как-никак ногу его я спас. У меня было немало случаев побеседовать с ним, но перед уходом ему загорелось меня отблагодарить. Я поднял руку, протестуя.

– Я, прямо скажем, сильно рисковал. Кожаный Нос хотел оттяпать тебе ногу, но у него были свои резоны.

– Приятно все-таки ходить на своих двоих. Он любит крутые меры: попадешь к нему в руки целым, а каким выйдешь – сам не знаешь.

– Да, я это видел. Больные его боятся.

– Точно. Но он их – еще больше.

– Как это – еще больше?

– Я говорю, он сам их, больных, боится.

– Это Кожаный-то Нос? Не может быть. Он ни перед чем не спасует. Ни перед чем и ни перед кем.

– Разве ты не знаешь, что с ним случилось? Этот его шрам на лице…

– …?

– Ты не знаешь? Все очень просто: он слишком низко наклонился к пациенту, которому ампутировал руку.

– Ну?

– Ну, до этого у Кожаного Носа был нос, как у тебя и у меня, как у всех людей. Но когда пила дошла до кости, бедняга обезумел от боли и откусил ему нос.

– Напрочь?

– Напрочь. Разом. Заметь, он неплохой малый, Кожаный Нос. Может показаться, что ему плевать на больных, но это не так. Он держит дистанцию – нюанс. К тому же он отличный хирург. Знаешь, обожженным рано или поздно ампутации не избежать, иначе начинается гангрена, и они гниют заживо. А в этом деле он дока. Конечно, по большей части они так и остывают на столе, но кое-кого он все же спас. Ты прогуляйся в порт, там больше всего калек. Они обслуживают корабли. Ведь даже без руки или ноги можно драить и смолить. Да, от ожогов здесь мрут как мухи: в кузнечном цеху то и дело случаются аварии. От ожогов да еще от легочных болезней. Выхаркивают легкие по кусочкам: жара-то душит, дым разъедает, и еще много чего.

– Сколько же человек здесь работают?

– С тысячу, пожалуй, будет, в арсенале и в порту. Пушки-то мы делаем для военного флота. По десятку в день отливаем, для тридцатифунтовых ядер. Строится целая армада.

– Матиас, а ты Заблудший?

– Нет.

– Как же ты сюда попал?

– Как все, я думаю. Промышлял контрабандой, не платил таможне. Ты оглядись, тут одна босота вокруг: воришки, бродяги, рыбаки без судна, крестьяне без земли, сплошь нищеброды. Выбора-то нет, если тебя сцапали. Вот и отправляют нас сюда – рабочие руки нужны, куда денешься.

– А Заблудших ты знаешь?

– Немного. Всех, кого отлавливают на побережье, летучая таможня прижимает к ногтю, она и посылает их к нам. После недавней бури прибыло большое пополнение. Даже рыбаки из Фрисландии – представь, какой они проделали путь.

– А рыжий парнишка чуть постарше меня тебе не попадался?

– Когда?

– Не могу сказать. Он трижды бежал из Железных садов. Летучая таможня задержала его два месяца назад. Я его видел у сторожевого поста на дороге в Варм. У него такой же акцент, как у меня. И он наверняка говорил про черную телегу.

– А, про Анку?

– Ты знаешь Анку?

– Это больше не работает.

– Не работает?

– Ну да, таможня-то имеет права только на то, что выброшено морем, вот хитрюги и придумали байку, что, мол, приехали на берег в телеге. Легенду такую сочинили. Лишь бы не попасть в Железные сады. Хуже всего, что они крепко держатся за свою выдумку, бедолаги. Поди знай почему – даже одеваются как на карнавал. Надо видеть, как они обряжены! Жалкое зрелище. Они из ума выжили, до того верят в собственные россказни. Дофантазировались. Вот они-то и есть Заблудшие. Что-то вроде секты. Таможня давным-давно их больше не слушает. Отправляют всех прямиком сюда, работать у печей или на отливке, все равно что в аду. Они здесь не заживаются, поверь.

– Так ты его знаешь? Его зовут Ивон.

– Да встречал, кажется, но мы с ним не пересекаемся… Ему как пить дать надели кандалы. Не хотел бы я быть на его месте.

Из моего кармана послышался чих. Даер высунул клюв наружу.

– А! Вот и маленький доктор, – приветствовал его Матиас. – До встречи с тобой я никогда не видал пибила-свистуна. Сколько ты за него заплатил? Эти птахи стоят целое состояние.

– Я его поймал. В ловушку собственного изготовления.

– Так ты настоящий знахарь? Теперь я понимаю.

– Ты о чем?

– О моей ноге. Ты ее вылечил. Ты знаешь, что Кожаный Нос до сих пор опомниться не может? Тебе он этого не показывает, но ты его очень впечатлил своим первым практическим опытом.

– А ты откуда знаешь?

– Игнас мне сказал.

– Что? Этот чугунный лоб двух слов связать не может!

– Мозгов бы ему прибавить, что правда, то правда. Но уши-то у него есть. Для Игнаса Кожаный Нос – царь и бог. Он его спас, сделал операцию на черепе. Попроси его, чугунного лба, снять шапчонку, сам увидишь: в голове у него дырка величиной с монету. Трепанация, вот как это называется. Ну вот, а ты для него первый после Кожаного Носа. Умом он недалек, конечно, но за тебя пойдет в огонь и в воду.

– Он? Да почему?

– Потому что ты ученый, Гвен. Все это знают.

Даер фыркнул.

– Ученый?

– Ты, я слышал, читаешь на латыни. Для Игнаса это вершина человеческого знания. А Кожаный Нос, если на то пошло, вовсе не мясник, как говорят злые языки. Он вправду хочет лечить больных, вот только они повергают его в священный трепет. Положа руку на сердце, это можно понять, с его-то откушенным носом.

– Матиас, ты вернешься в кузнечный цех?

– Нет, меня переводят в порт, к калекам.

– Как отсюда выбраться?

Он наклонился ко мне, понизив голос:

– Никому отсюда не выбраться, Гвен. Никому. Даже вплавь. Порт, корабли, дороги, каналы – все охраняется. Таможня повсюду, куда ни кинь, и их, воронов, все больше, чтоб ты знал. Не зря ее зовут летучей таможней. От нее не уйти. А ведь отсюда всего четыре дня пути до Брюгелюде.

– Ах да, большой город… Йорн мне о нем говорил.

Матиас насторожился, быстро огляделся и, схватив меня за руку, перешел на шепот:

– Этот Йорн – который тебя сюда привез, он, да?

– Он самый.

– Остерегайся его, Гвен. Он посулил изрядные деньги тому, кто вздует тебя хорошенько. И об этом уже многие знают.

Информации требовалось переварить много. Последняя новость меня не удивила, я принимал угрозу Йорна всерьез. Но кое-какие козыри у меня были: Кожаный Нос ко мне благоволил, Игнас принимал за ученого, а Матиас был у меня в долгу за спасенную ногу. Благодаря всему этому я мог надеяться, что великан из Варма не скоро до меня доберется. Однако встреча с Анку оставалась еще менее вероятной. Но ведь должна быть возможность проделать путь этой окаянной телеги в обратном направлении. И если другие тоже о ней говорили, значит, мне это не приснилось. Моей жизнью была Бретань, а не эта огромная пустошь в окружении туманов и болот. И тем более не Железные сады, пожиравшие живую плоть людей, чтобы делать из нее пушки.

Анатомия пибила

Кожаный Нос и вправду был славным малым. Не мясник и не палач, он просто делал все, что мог. Он учил меня ставить зонды и пускать кровь. Приятного мало, но облегчение дает. А по большей части мне приходилось менять повязки. Стоило ему отвернуться, я пытался испробовать свою силу. Если добивался успеха – заслуга, разумеется, по праву принадлежала ему.

Он был доволен моей работой, и поэтому жилось мне вольготно. Помимо долгих часов в лазарете, я мог ходить, где мне вздумается, в стенах завода.

Когда Игнас поведал ему, что я читаю на латыни, Кожаному Носу загорелось учить меня. Я не стал его разочаровывать, хотя все это для меня было китайской грамотой. Он дал мне толстенную книгу об анатомии человеческого тела, Anatomica Omnium Humani Corporis Partium Descripto. Такие атласы иллюстрированы изображениями человека, с которого сняли сначала кожу, потом мускулы, потом органы, нервы, сосуды и так далее до костей.

Поздно ночью, когда Игнас мирно храпел в своем углу, я открывал фолиант на операционном столе и при свете свечи познавал этот диковинный мир. Просто не верилось, сколько всего помещается в теле. Я шепотом произносил слова, пытаясь их запомнить: humerus, cubitus, clavicula, oculi, lingua и т. д. Запоминал и то, что они обозначали на рисунке. Даер присоединялся ко мне, ему тоже было интересно. Покачивая клювом в такт, он вслушивался в этот мертвый язык, выложенный на бумажный труп.

Старому Бразу – тому плевать было на анатомию. Он верил только в силу да в движение.

«Тело, Гвен, – оно как море. Меняется по часам, по месяцам и временам года. Всегда в движении.

Недуг – дело иное: он кочует из тела в тело. Так и путешествует с луной, в наших снах, в тени деревьев, цвете камней и следах животных, а когда найдет себе дом, располагается в нем, как зверь в норе. Глазами этого не понять, надо уметь видеть иначе и много дальше. Ничто никогда не происходит случайно, даже с тем, кто упал с лестницы.

Мы, знахари, ищем недуг, затаившийся в теле, в точности как гончая, пущенная по следу дичи: чуем его, преследуем, облаиваем и, подняв из логова, крепко хватаем клыками с первого прыжка. (Тут он смеялся и кашлял.) Пересчитывать кости, еще чего! Это хорошо для городских господинчиков в белом. Кости – это всего лишь скалы, обнажающиеся при отливе: на вид красиво, но ничего нам не говорит о волнах, о туманах и течениях».

Старый Браз был не вполне прав. Можно многое открыть в книге с такими иллюстрациями и многое понять. Я учился, и Кожаный Нос меня всячески поддерживал. Я потерял сон, с головой погрузившись в архитектуру нервов и костей, географию плоти с протекающими по ней реками крови.

Я даже пытался найти соответствия с Даером. Извлекал его из кармана, где он хоронился в своем уютном гнездышке из соломинок и лоскутов. Взъерошенный и возмущенный, он все же давал себя осмотреть, притворяясь мертвым. Из открытого клюва веяло тошнотворным запахом перебродившего ячменя. Найти в этом тельце органы я не мог. Даже биение сердца прощупывал с трудом: слишком упитан был пибил. Жирненький, что твоя фаршированная перепелочка. А вскоре он начинал квохтать, потому что чертовски боялся щекотки.

Как бы то ни было, кончалось это всегда одинаково: терпение маленького доктора приходилось вознаграждать продолговатым зернышком, которое он требовал, вереща, как резаный поросенок. Анатомия пибила-свистуна проста: это огромная печень в перьях. Печень с клювом, чтобы орать.

Однажды в лазарет привезли скончавшегося на месте рабочего из кузнечного цеха. Он просто упал и умер, без видимой причины. Кожаный Нос решил, что пора мне получить урок анатомии. Настоящий, наглядный. По его мнению, сердце умершего остановилось в результате разлития черной желчи. В ходе урока мне предстояло отыскать это разлитие, а заодно ознакомиться с различными частями тела. Труп, с которого сняли всю одежду, лежал на большом столе, глядя мертвыми глазами в потолок.

Кожаный Нос достал свои хирургические инструменты и письменные принадлежности. Игнас, насвистывая в своем углу, готовил емкости. Кожаный Нос завязал мне рот тряпицей. Мне было не по себе. Я чувствовал, что не создан для этого. Ноги едва держали меня. Я много бы дал, чтобы оказаться подальше отсюда. Если вдуматься, никто для этого не «создан». Только в одном старый Браз и господин кюре были согласны: вскрывать тело – это хуже, чем преступление, это кощунство.

Кожаный Нос сделал мне знак, что готов начать. Я попятился к стене, с трудом превозмогая тошноту. Он пристально посмотрел на меня, но ничего не сказал. В этом взгляде, полном решимости, была и какая-то доброта, почти отеческая. Он ждал. Ждал меня. Я видел, как его кожаная маска проседает при каждом вдохе с тихим шипением. Лицо его казалось от этого странным, в нем проступала оцепенелая морда зверя, застигнутого на повороте дороги. Даер же не выглядел особо встревоженным. Я чувствовал, как он весь подобрался, с нетерпением ожидая начала действа.

Я нехотя подошел к столу. Кожаный Нос помахал в воздухе лезвием и быстро сделал большой вертикальный разрез от шеи до паха. Вновь подняв лезвие, пересек этот разрез вторым, горизонтальным, на уровне диафрагмы. Потом взял пилу, чтобы вскрыть грудную клетку. Я едва не потерял сознание. Он еще немного подождал.

Любопытство, однако, взяло верх. Я наклонился к зияющему отверстию. Кожаный Нос действовал методично. Резал мембраны, придерживал мышцы, рассекал сосуды, извлекал внутренности. По ходу дела он задавал мне вопросы, показывая на тот или иной орган, и я скупо отвечал заученными наизусть словами: sternum, costae, clavicula, pulmo, stomachus, intestinum… – а доктор опускал веки в знак одобрения, коротко пояснял и продолжал свое исследование, без жалости, но и без гордыни. Он был в своем деле царь и бог. Шли часы, и с каждым его движением мертвец становился все меньше, от разрывов сухожилий сотрясался остов, и я, тоже содрогаясь, ожидал, что он сейчас привстанет на своем ложе. Слезы застили мне глаза. Игнас сновал туда-сюда, лучась благоговением перед своим господином.

Наконец Кожаный Нос устало отложил инструменты. Причину остановки сердца он так и не нашел. Но наглядно доказал, что оно перестало биться, шепнул мне на ухо Игнас, с довольным видом обнажив свою лошадиную челюсть. Увиденного было мало, чтобы прошибить его чугунную голову.

Я же не спал после этого целую неделю. Тем более что постель моя находилась в двух шагах от окаянного стола, и впечатления от первого урока переполняли меня до тошноты. Я просыпался, тяжело дыша, со слипшимися от пота волосами, выгнувшись дугой; моя грудная клетка была вскрыта, как двустворчатый алтарь, бронхи ревели, точно орган на мессе, дышали вырезанные легкие, и обезумевшее сердце, алое, обнаженное, билось на столе. Это был не только бред воспаленного рассудка – все мое тело пошло вразнос. Я щупал свои ребра, чтобы убедиться, что все на месте, цело-невредимо и в безопасности. Держась рукой за шею, я пытался уснуть. И по утрам просыпался выжатый, как лимон, от этих ночных кошмаров.

Однако все увиденное так крепко врезалось в мое сознание, что с тех пор, накладывая руки на больное тело, я неизменно видел перед глазами чудесную слаженную механику всего, что пульсировало так близко, прямо под кожей.

После этого Кожаный Нос требовал, чтобы я ассистировал его жутким операциям, когда пила и нож приходят на помощь медицине. Сама необходимость приблизиться к столу повергала меня в несказанную панику. Но он настаивал так по-доброму, что я сумел преодолеть себя и стал ему помощником. Под его руководством я научился укрощать страх, отвращение и усталость – трех демонов, одолевающих того, кто постигает страшные тайны человеческой машинерии.

Плавучий док

В порту Матиаса определили на канатную фабрику – длинное строение, где делали снасти для кораблей. Там мы и встречались вечерами после работы, у бочек со смолой. Строились корабли; другие, готовые, стояли в доках. В Бретани я таких судов не видел. Осадка у них была, на мой взгляд, слишком высокой, такой корабль завалится от первого порыва ветра. В открытых бортовых люках виднелись черные стволы пушек. Матиас показал мне остов судна, догнивавший поодаль, в двух кабельтовых.

– Я везде спрашивал про твоего приятеля. Нигде его не видели. Остается только эта дыра. Наверняка он там, твой Ивон Рыжий. Это называют плавучим доком. Два десятка человек томятся там в кандалах. Через год выходят живыми скелетами, тогда их переводят в сухой док чистить днища.

– Их охраняют?

– К чему? Они еле живы, далеко не убегут. Раз в день лодка привозит им пищу, и все.

Обо всем этом мы долго говорили, сидя на пирсе. Я быстро прикинул в уме: восемь месяцев проработал я в Железных садах. Но сколько я ни ломал голову, не представлял, как вызволить Ивона, если это был он, из плавучего склепа. Да и жив ли он еще? Раньше мы с ним друг друга ненавидели, да еще как. Но он был единственным, кого я знал, явившимся сюда с той стороны. Единственным, не считая меня.

– Гвен, а ты помнишь? Я же возил контрабанду, – вдруг сказал Матиас.

– Да, ты мне рассказывал.

– Я разыскал людей, с которыми вместе работал. Может быть, удастся бежать отсюда.

– Как?

– Погоди, не горячись. Еще ничего не известно. Но один из них – сын старого рыбака и знает побережье как свои пять пальцев. Он готов перевезти нас на своем судне.

– Когда?

– Об этом говорить еще рано.

– А как с ним расплатиться? Что ему нужно?

– С ним? Это мое дело. У нас свои счеты. И потом, здесь чего только нет, порох, инструменты, парусина, всегда можно выручить немного денег, на переправу хватит. Это я сам. Я ведь твой должник.

– Матиас, если бежать, то только с Ивоном. Без него я не уйду.

– Как знаешь.

Послышались шаги караульного, и мы спрятались за кучей снастей. Я молчал, пока шаги не стихли совсем.

– Когда же?

– Надо дождаться осенних туманов. Через месяц или два. Скорее два. За нами придет баркас. Я скажу тебе когда.

Кожаный Нос сначала меня и слушать не захотел. Видеться с узниками плавучего дока было запрещено, но я знал, что постепенно, исподволь, если найду разумные доводы, может быть, сумею его уговорить. Я приступил к делу в следующие дни, втолковывая ему, что этот плавучий док можно рассматривать как хранилище больных, вроде кладовой у повара. И было бы жаль врачу не использовать этот резерв, чтобы набить руку, ведь если он будет лечить самых слабых, то сохранит их как рабочую силу, не облегчая при этом наказания. «Гаг я баз подибаю! Учедие и еще даз учедие – это едидстведдый годизодт медициды, додогой бой Гвед!» Он обещал мне поговорить с комендантом, и тот дал разрешение.

Я отправился с солдатами, доставлявшими провиант в так называемый док – трухлявый остов корабля, обросший водорослями и ракушками. Из открывшегося люка шибануло таким зловонием, что мне пришлось зажать рукой нос. Как можно держать людей в такой гнили? Провизию и питьевую воду спускали в это жерло в корзинах и бочках на веревках, и тем же путем, зависнув над кромешной тьмой, я приземлился в трюме, в этой клоаке, где томились закованные в кандалы люди.

Под лязг и грохот цепей они подходили ближе, чтобы первыми ухватить хлеб и наполнить свои миски. Никого невозможно было разглядеть в темноте, в этой куче грязных лохмотьев и всклокоченных волос. Только один лежал не двигаясь – я было подумал, что он мертв, но он еще дышал. По моему распоряжению всех освободили от кандалов, подняли на воздух и одного за другим доставили в лазарет. Некоторые не протянули и двух дней. Да и остальные были не в лучшем состоянии.

Мне понадобилось время, чтобы узнать среди них Ивона. Обритый наголо, одетый в матросские штаны и чистую полотняную рубаху, парень отдаленно смахивал на него, но было трудно определить его возраст: он так исхудал, что все кости проступали под кожей лица. Я и сам изрядно вымахал с той ночи, когда меня увез Анку, а в черной больничной одежде мое лицо выглядело лунной маской, насаженной на хрупкое тело. Он не выказал ко мне ни малейшего интереса. Да и все равно, даже если я ему кого-то напоминал, бедняга был слишком слаб, чтобы разговаривать. Он все время спал, как, впрочем, и его товарищи, беспокойным, одолеваемым кошмарами сном, и это продолжалось неделю за неделей, так что я уже потерял надежду привести его в себя.

Впрочем, и всем этим полупокойникам ничем нельзя было помочь, разве что кормить получше да лечить язвы, оставленные на ногах кандалами, прикованными к ядру. Другие бы помолились за них, но я этого не умел. Я только накладывал руки на их открытые раны и призывал силу старого Браза. Страдания мне это доставляло немыслимые. Однажды я вдруг почувствовал, что падаю навзничь, и провалился в небытие. Думаю, ненадолго, потому что тотчас услышал залп бретонских ругательств, да с такой яростью, что мне показалось, будто я вновь на борту «Недовольного», рыбацкого судна, где мне довелось служить юнгой. Я рывком сел. Это разорялся Даер, проклиная меня и весь мой род до седьмого колена. Я почти раздавил его, падая.

– Кто здесь говорит по-бретонски?

Оказывается, не я один пришел в себя.

Голос доносился с тюфяка поодаль. Ко мне обращался тот, кого я про себя звал Ивоном. Наши взгляды встретились. Он узнал меня сразу.

– Гвен, это ты?

– Да, Ивон, я.

Я подошел к нему. Он заерзал, пытаясь привстать на локте.

– Где это мы, Гвен? В стране мертвых?

– Не думаю, Ивон. Смотри, ты вырос на добрых полголовы с того раза. Значит, ты жив. Мертвые не растут.

Он вздохнул, окинув палату усталым взглядом.

– Куда же мы тогда попали? К сумасшедшим?

– Понятия не имею, Ивон. Я ничего не знаю об этой стране. Рассчитывал на тебя, думал, ты расскажешь о ней больше…

– На меня? Ты шутишь? Меня тут бросили в Железные сады, чтобы я окочурился во второй раз.

– Ты… ты уже умирал?

– Вроде того.

– Как это понимать?

– Что понимать?

– Как ты умер?

Он не ответил и снова провалился в беспокойный сон.

Латынь без труда

Дождавшись вечера, я отыскал Матиаса. Неожиданно похолодало. Оказалось, что это хорошая новость: по словам Матиаса, такой тяжелый и сырой холод предвещал большой туман. Теперь баркас сможет причалить. Когда? Не этой ночью и не следующей, еще слишком многое предстоит утрясти.

– А если туман рассеется?

– При такой погоде продержится неделю, не меньше, – ответил он, хлопнув меня по плечу. – Будь готов, я дам тебе знать.

Я вернулся в «аптеку» и хотел было открыть атлас тела. Я уже знал его почти наизусть, но привык перед сном просматривать хотя бы один раздел – это стало моим вечерним ритуалом. Я давно миновал стадию расшифровки и складывал слоги с наслаждением музыканта, читающего партитуру. Я брался даже за более сложные книги ради удовольствия услышать, как звучат их древние фразы. Пибилу это тоже нравилось. Он слушал, как я нараспев произношу череду слов, и с довольным видом отбивал такт. То клювом, то лапкой. А иногда и всем телом. Мы вдвоем выглядели как два веселых монаха за декламацией «Отче наш» – ну и парочка.

Не знаю, какая муха укусила Игнаса, но он вдруг вскочил, с размаху залепил мне оплеуху и локтем отшвырнул на операционный стол. Я не мог опомниться: до сих пор мое бормотание никогда не мешало ему задавать храпака. В следующую секунду он придавил коленом мои ребра, держа в правой руке клещи, а левой пытаясь разжать мне челюсти. Я ничего не понимал, и, только почувствовав десной холод металла, вспомнил угрозу Йорна. Прошло столько времени, что я о ней совсем забыл! Я изо всех сил укусил Игнаса за руку, но без толку. Этот скот предпочел бы лишиться всех пальцев, чем ослабить хватку. Он сильнее надавил коленом.

Я отчаянно искал выход, как вдруг мы оба замерли от странного воя. Он был похож на скрип двери, но был сначала таким низким и заунывным, словно шел из глубины катакомб, и внезапно взмыл по всей гамме до пронзительного визга, отчего волосы на голове встали дыбом:

– Horribilis!

От неожиданности Игнас выронил клещи и отпустил мою челюсть. Глаза у него стали величиной с блюдца. Я инстинктивно отпрянул и съежился. Игнас показал пальцем на что-то за моей спиной.

– Horribilis! – снова провыл голос.

Какую нечисть мы ненароком разбудили впотьмах в этой комнате, где тела раскрывали свои тайны? Привидение? Призрак одного из несчастных, раскуроченных Кожаным Носом, пришел отомстить? Из небытия ли он возник или вышел из одной из этих старых книг о человеческих внутренностях и колдовских зельях, как из фолианта чернокнижника? Холодок пробежал у меня по спине, словно меня окатили ледяной водой.

– Horribilis! Rigor mortis!

И еще этот жуткий запах разложения аж щипал мне ноздри! Смрадный, гнилостный запах могилы… однако, если вдуматься, с какой-то знакомой ноткой… да, что-то вроде душка от перегара можжевеловой. «Даер! Как же он раззявил клюв, чтобы распространять такое зловоние?» – вдруг дошло до меня.

Да, это был он. Увеличившийся в объеме вдвое – так встопорщились его перья. Вцепившись коготками в мое плечо, он свистел, урчал и клекотал так громко, что у меня зазвенело в ушах.

– Пибил, – всхлипнул Игнас, – он говорит на латыни! Ты колдун, Гвен, колдун!

Я сел, потирая нывшую челюсть. От запаха Даера тошнило.

– Horribilis! Pulmo! Demonia pneumonia!

Он продолжал изрыгать проклятия своим простуженным голосом. Ей-богу, он запомнил наизусть половину библиотеки! Его было не остановить. Ярость сменилась экстазом от собственного словоизвержения. К непривычному быстро привыкают, если оно повторяется. В первый момент пибил меня, конечно, здорово напугал, но теперь начал всерьез раздражать: уму непостижимо, что за чушь он нес. Я заметил, однако, как это действовало на Игнаса, который пятился с выражением неподдельного ужаса на лице. Уморительно было видеть, как такая глыба дрожит перед комком перьев. Я не преминул этим воспользоваться и дожать его.

– Ты совершил худшую ошибку в своей жизни, Игнас. И знаешь какую? Ты ошибся на мой счет. Ты скажешь, мол, ничего страшного, все равно я мало что значу. Вот только пибил, видишь ли, дело иное! Он доктор.

– Колдун…

– Нет, нет, доктор, Игнас. Величайший и ученейший доктор. Ученее Кожаного Носа. Древнейший, глубочайший, бездоннейший кладезь знаний среди всех великих и мудрых докторов высочайшей и небеснейшей республики пернатых. Это он видит, он знает, он лечит.

Даер важно распушился.

– Gloria sum grandissimus stomachus!

– Я всего лишь слуга.

Даер согласно закивал головкой.

– Povere sordidum trouducus!

– Так что и наказывать ему.

Пибил изрыгнул последний залп галиматьи:

– Inferno subito decubicula cubitus!

– Это ты колдун, – пролепетал Игнас, пятясь.

Я спрыгнул со стола и шагнул к нему. Он еще попятился и уперся в шкаф с инструментами.

– Ты понятия не имеешь ни о его силе, ни о его возможностях, и, думается мне, оно для тебя и к лучшему. Только один совет: надвигай поглубже шапку на голову, Игнас. Особенно ночью. Пробудить гнев пибила-свистуна – это не шутки. К тому же, имея такую дырищу в черепушке, лучше избегать соседства острых клювов. Но сначала ответь мне. Это Йорн тебя подкупил?

Он пробормотал что-то невнятное.

– Сколько? Сколько он тебе заплатил?

– Он сказал, что я могу взять себе пибила в обмен на твои зубы.

Я расхохотался, и это добило его окончательно.

– Йорн так сказал? Глупец! Олух! Горемыка! Ты так ничего и не понял? Пибил мне не принадлежит. Это я принадлежу ему.

– Nostro sum tibia et clavicula? – поддал жару пернатый.

– Ни в жизнь он не будет слушаться такого, как ты. А теперь, когда ты поднял руку на мою скромную персону, он не простит тебе ни малейшей промашки. Его гнев падет на тебя. Дай-ка мне эти клещи.

Великан безропотно протянул их мне.

– Колдун, ты колдун.

– Когда ты увидишь Йорна?

– Послезавтра я должен встретиться с ним на дороге в Варм.

– Отлично, зубов у нас хватает. Вон там полная банка. – Я взял из нее немного зубов. – Дай руку.

Великан протянул мне руку. Я ущипнул ее клещами, достаточно крепко, чтобы на кусочки цвета слоновой кости вытекло немного крови. И убрал окровавленные доказательства в мешочек.

– Отдашь это Йорну. Скажешь ему, что это мои зубы, что ты выбил мне их все, что мне очень больно и я, наверно, от этого умру.

– А пибил?

– Скажи, что он не пережил своего хозяина.

– Колдун, ты колдун.

– Ты все понял? Если со мной хоть что-нибудь случится, твоих двух ног не хватит, чтобы убежать от мести Даера. Запомнил?

Он шмыгнул носом. Я протянул ему чистую тряпицу, чтобы перевязать руку.

– Эту ночь будешь спать под столом.

Он поднял на меня обреченный взгляд.

Если моя уловка и дала мне передышку от Игнаса, то Йорна мне было не обмануть. Спал я плохо. Даер зазнался, с тех пор как я произвел его в доктора, и мне пришлось сухо напомнить ему, кто из нас двоих главный. После нескольких щелчков по клюву он спрятал голову под крыло, бормоча «et caetera». Наутро я положил его в карман и пошел к больным. Ивон проснулся. К моему великому облегчению, старый знакомец еще узнавал меня. Привстав на локте, он ошеломленно вытаращил глаза:

– Что с тобой приключилось?

Я осторожно провел рукой по вспухшим губам и посиневшему подбородку.

– Все та же история.

– Неужто тебя опять вздули?

Я пожал плечами.

– Гвен?

– Я уже думаю, что родился на свет, чтобы получать тумаки.

– Верю, я не забыл, как тебе доставалось от нас с Кермером! И помню, какая у тебя каждый раз была физиономия, дружище! Нет, ну какая физиономия!

Он рассмеялся, а у меня вытянулось лицо. В эту минуту мне хотелось влепить ему хорошую оплеуху в отместку за все, что я получил от него. Но мне разом вспомнились наши глупые мальчишеские драки, и меня тоже одолел смех. Я привалился к стене и сел на пол.

– Гвен, – выдохнул он наконец, отсмеявшись, – до чего же я рад тебя видеть!

– Я тоже, Ивон. И, честно говоря, никогда бы не поверил. Ты вставать можешь?

– С трудом.

Я наклонился к его уху и перешел на шепот:

– Надо уносить отсюда ноги. Я не могу тебе все рассказать, это слишком долгая история. Но надо уходить.

Я незаметно сунул ему в руку загнутый металлический стерженек.

– Что это?

– Что-то вроде отмычки. Чтобы отпереть замок на твоих кандалах. Я сам не умею, но ты, помнится, поднаторел в этом деле.

Он залился краской.

– Мне жаль, Гвен. Мы нехорошо с тобой поступили. Обокрали тебя. Но часы старого Браза не у меня. Их забрал Кермер.

– Это все быльем поросло, Ивон. Забудем. Но у нас мало времени, а я не смогу вызволить тебя отсюда с ядром на ноге.

– Без толку, Гвен. Я сам ядро. У меня совсем нет сил.

– Надо бежать. Я помогу тебе.

– Поверь, я пытался. Сколько мог. Трижды. И посмотри, что со мной сделали.

– У нас есть один шанс. Не этой ночью, но скоро. Сейчас стоит туман – хоть ножом режь, а я кое-кого знаю в порту. Мы уплывем на баркасе.

– На баркасе? Куда?

– Не знаю. Куда-нибудь. Подальше отсюда. Мне здесь больше оставаться нельзя. Это вопрос жизни и смерти. Ты готов попытаться еще раз?

Он протянул мне руку.

– С тобой? Хоть на край света!

Я сжал его ладонь.

– Боюсь, Ивон, мы уже там.

Вторая смерть Ивона Рыжего

Две ночи спустя Игнас, все еще напуганный представлением пибила, взяв с собой мешочек с якобы моими разбитыми на мелкие кусочки зубами, отправился на встречу с Йорном. Я знал, что он не вернется до рассвета. К стыду своему, я сунул в холщовый мешок атлас человеческого тела, драгоценную медицинскую библию Кожаного Носа. До сих пор я никогда в жизни ничего не крал. Я убеждал себя, что беру ее лишь взаймы и со временем верну владельцу с извинениями. Но мне не пришлось долго бороться с угрызениями совести. Эта окаянная книга была мне жизненно необходима. Я сел, прислонившись к стене, и стал ждать.

По окну застучали камешки. Я открыл его. В шапчонке на голове, наклонившись вперед, чтобы длиннее казались руки, Матиас вполне мог сойти за Игнаса. Мы вместе отправились в палату. Я загодя положил тюфяк Ивона поближе к двери. Он бесшумно поднялся, заслышав наши шаги, и мы гуськом вышли из лазарета, не разбудив ни одного больного.

Матиас поддержал Ивона за плечи, помогая ему идти, и направился к порту. Я ухватился за край его жилета, чтобы не потеряться в тумане, таком густом, что я не видел даже собственной руки.

Плеск воды сказал нам, что мы приближаемся к докам. Слева раздался негромкий свист. Матиас свернул в ту сторону. Впереди засветился фонарь. В его влажном ореоле возникли расплывчатые очертания баркаса у самого причала. Главное – без лишнего шума. Спуститься по каменным ступенькам, не поскользнувшись. Один за другим мы шагнули в баркас. Он закачался, это не понравилось Даеру, и он недовольно заквохтал. Я без лишних церемоний запихал его поглубже в карман.

В баркасе нас было пятеро. Двое незнакомых мужчин не раскрывали рта, мы едва обменялись рукопожатиями. Матиас сел за гребца. На веслах мы отплыли от пирса, почти задевая стоявшие на якоре корабли. Фонарь у входа в порт был чуть виден, баркас прошел на волосок от дамбы, едва в нее не врезавшись. Затем мы миновали ряд торчавших из воды свай, которые обозначали фарватер. Этот длинный бревенчатый забор показался мне бесконечным. И вдруг – ничего… последний ориентир скрылся позади. Мы вдохнули ледяной воздух открытого моря: дул ветерок, небольшие волны покачивали наш утлый челн. Подняли парус, баркас накренился, уравновесился и скрылся в тумане.

Ивон трясся в лихорадке, стучал зубами. Я закутал его в одеяло, а сам примостился у борта. Матиас сел рядом с лоцманом. Тот уверенно держал курс без всякого компаса. Прошла ночь. С рассветом туман стал молочно-белым. Крошечные капельки воды блестели на моих бровях. На завтрак мы разделили краюху черного хлеба, и все молча принялись жевать эту сладковатую массу, размякшую и липкую от сырости.

Ивон ничего есть не мог. Я не знал, как ему помочь. Холод пробирал его до костей. Вскоре он начал бредить по-бретонски. Говорил что-то о дальнем плавании и о корабле мертвецов. Я тесно прижался к нему, пытаясь согреть. Внезапно его пальцы вцепились в мой рукав.

– Он вернулся!

– Кто?

– Он бродит рядом! Он вернулся!

– Что ты несешь?

– Мы возили контрабанду с папашей Трегазом.

– Кто это?

– Хозяин «Трех копыт». Мы забирали ящики черного табака близ Гернси. Дело опасное, зато прибыльное. Мы перепродавали табак, а жандармов и таможенников подмазывали, и они закрывали глаза. Папаша Трегаз умел с ними поладить. Дела у нас шли лучше некуда.

Его снова затрясло. Лоб горел, глаза тревожно блестели. Я обтер его от пота рукавом.

– Ивон? Это я, Гвен.

– Как сейчас его вижу… Судно затрещало, он поднял нас запросто, как кусок плавника, ни больше ни меньше. Раз – и мы в воздухе и не касаемся больше воды.

– Успокойся, ты бредишь.

– Дай мне закончить! Я знаю, что говорю! Мы рухнули вниз и разбились. Чертова U‐boat.

– О чем ты, Ивон?

– U‐boat. Субмарина.

Мне пришлось сделать усилие, чтобы уловить смысл его слов. Я вспомнил войну, нашу войну. Кто-то в деревне говорил о чудо-лодках, которые могут опускаться на дно и всплывать, но мне в это не верилось…

– Вот оно что? Я думал, это все пропаганда, байки о лодках, которые плавают под водой.

– Они существуют, Гвен. Кстати, и у нас они тоже есть. Но у немцев их больше…

– Папаша Браз говорил, что вряд ли это правда. Ты представь: плавать на глубине? В темных водах, со всеми утопленниками. Во мраке, под тяжестью всей этой воды над тобой? Дудки! Никто на такое не пойдет! Во всяком случае, я их никогда не видел…

Ивон привстал и потянул меня за рукав.

– Тем лучше для тебя, Гвен. Тем лучше для тебя. Поверь мне, ты предпочел бы самый страшный шторм у мыса Ра[3]. Потому что это совсем другое. Как будто морское чудовище всплывает из глубины и, вынырнув, топит тебя в одно мгновение, не успеешь ты прочесть молитву. А то остается под водой, только глаз выставит на железном пруте, и две бомбы откуда ни возьмись рассекают волны с такой скоростью, что не успеешь повернуть. Бум! Все взрывается! А потом прут складывается, и глаз уходит под воду, опять затаится на дне и ждет следующего судна, как зверь в засаде.

Матиас попросил перевести ему слова Ивона. Это было нелегко. U‐boat, субмарина, здесь ничего подобного не существовало. Но я как мог описал ему кораблекрушение. Двое моряков насторожились. Лоцман откинул капюшон, скрывавший его лицо, и впился в меня суровым взглядом.

– А потом, Ивон?

– Мы перевернулись и пошли ко дну, и я утонул.

– Утонул?

– Ну да, утонул. Потом я оказался в телеге Анку, а после – на этом чертовом песчаном берегу. Не знал, куда идти. Выхаркивал легкие, полные воды. И меня подобрали эти, из летучей таможни. Вот так. Остальное ты знаешь не хуже меня.

Я вкратце перевел его рассказ нашим спутникам. Они вдруг заволновались. Я не понял почему, но Матиас и два моряка о чем-то яростно пререкались. В конце концов лоцман пожал плечами, но другой, в капюшоне – его звали Йер – смотрел на нас так, будто мы его предали.

Матиас тронул меня за рукав.

– Этот твой друг… Он видел кракена.

– Кого-кого?

– Кракена. Монстра, пожирателя кораблей.

– Нет, нет. Ничего подобного. Я тебе все объясню, Матиас. Это просто корабли, которые плавают под водой. Военные корабли.

Он замотал головой и понизил голос:

– Прекрати это, Гвен, прекрати сейчас же.

– Но ведь это правда!

Он снова сделал мне знак молчать, но мне загорелось доказать свою правоту, и я уже не мог остановиться. Я сказал ему, что у нас тоже есть корабли, только из железа, что они ходят по морю без парусов и без весел, с высоченными трубами и огромными пушками, способными дать залп до облаков. Он замахал рукой, словно отталкивал мои слова, и судорожно заморгал правым глазом. Я не понимал, чего он испугался, и продолжал толковать о крушении «Трех копыт» и о войне, той войне, что разразилась в моем краю, до того как я попал в Варм.

Вдруг к нам шагнул человек в капюшоне. Переступив одной ногой через меня, он грубо схватил Ивона за шиворот. Я не мог ему помешать, он придавил меня коленом и оказался чертовски тяжелым. Выругавшись, малый напружинился, поднял моего друга и с размаху швырнул его вниз головой за борт. Раздался громкий всплеск, и баркас опасно закачался. Моряк пошире расставил ноги для равновесия, сплюнул на ветер и потер руки. Потом, обернувшись, грозно посмотрел на меня. Я в ужасе кинулся на корму, пытаясь разглядеть Ивона. На короткий миг он вынырнул, задыхаясь и отплевываясь. Побарахтался несколько секунд – я еще слышал его сдавленные крики – и исчез, камнем пошел ко дну, даже пузырей не осталось. Матиас изо всех сил тащил меня назад. Несмотря на туман, я успел увидеть в прозрачной толще волны маслянистый блеск огромного, медленно вытягивающегося щупальца. Далеко позади что-то яростно хлестнуло по воде.

– Ну вот. Мы его вернули, – мертвым голосом проговорил Матиас.

– Что?

– Кракен пришел за ним. Мы вернули ему добычу.

– Вы спятили!

– Не верни мы его, кракен нас всех уволок бы на дно. Они, кракены, своего не отдают. Подводные корабли, скажешь тоже! Что ты еще выдумаешь? У тебя, похоже, не все дома…

Я перегнулся через борт, и меня вырвало скудным завтраком и желчью, такой горькой, что мне показалось, будто я сейчас исторгну желудок и кишки. Мои глаза были полны слез. Я остолбенел, обессиленный жутким, чудовищным зрелищем второй смерти Ивона. Я устал. Так устал жить бок о бок с негодяями и убийцами.

В бегах

В середине дня лоцман изменил курс. Я это почувствовал, потому что волна теперь несла нас назад. Часа два или три мы шли под парусом по этому румбу. Воздух стал гуще, в тумане замаячила линия побережья. Низкие дюны и песчаный пляж. Мы вошли в узкий пролив. За ним простиралась огромная, заросшая камышом равнина, испещренная протоками. Лоцман и тут не колебался. Он провел нас к каналу, которого я бы ни за что не заметил, даже на ярком солнце. Матиас опустил парус. Мы прошли на веслах до небольшого залива, где баркас сел на мель.

Матиас спрыгнул в воду, раздвинул густые заросли камыша, и я увидел лодку поменьше, плоскодонку с высокой осадкой. Он велел мне сесть в нее и кивком простился с нашими страшными перевозчиками. Протянул мне длинный шест, сам взял второй и вывел лодку из камышей, направив ее по течению канала. Много бесконечных часов мы плыли среди высокой травы. Орудовать шестом я не привык, на руках вздулись волдыри, а спину будто исколотили палками. Наконец Матиас остановил лодку.

– Гвен, посмотри под лавкой, нет там мешка?

– Есть.

– Развяжи его.

Я достал краюху хлеба и кувшинчик пива. В мешке были еще две сырые луковицы и немного копченого угря. Настоящий пир. И Даеру достались крошки.

– Куда мы теперь?

– Как получится. Я должен встретиться с кое-какими людьми. Там будет видно. Ты мне доверяешь?

– Как будто я могу иначе. У меня нет выбора.

– Конечно есть.

– Конечно нет. Во-первых, за что они убили Ивона?

– Он сам виноват. И ты тоже. Я же и тебе говорил: помалкивай.

– Но мы просто сказали правду… Я ничего не мог поделать, он был уже далеко… пошел ко дну камнем, сразу.

– Так оно и лучше. Сразу-то. Он не мучился.

– Я ничего…

– Ничего нельзя было сделать, поверь мне. Вы с Ивоном все равно бы с ними не сладили. Это контрабандисты, Гвен. Они сантиментами не заморачиваются. А Йер мать родную не пощадит, если что. Для тех, кто у него на борту, его слово – закон. Да и прав он был, чертовски прав насчет кракена.

– Кракена?

– Кракен – морское чудовище, разрушитель кораблей. Если он настигнет судно, всем конец. Никому от него не уйти. Даже на краю света, даже годы спустя он разыщет всех членов экипажа до единого. Так что, сам понимаешь, с твоим другом случилось то, что должно было случиться. Ни больше ни меньше. И хватит об этом. В путь!

Мы снова заскользили по течению. В тумане все казалось призрачным. Плоскодонка, окутанная ватной тишиной, словно парила в воздухе, опираясь на свое отражение. Только плеск воды помогал мне не уснуть. Время от времени канал делился на два рукава, и Матиас без колебаний направлял лодку в правый или в левый. Потом бесконечные камыши сменились берегами. Туман еще сгустился с наступлением темноты.

Мы легли на дно лодки, закутавшись в одеяла. Я смертельно устал. Хотелось есть и пить. Когда Матиас разбудил меня, было еще темно, и мне казалось, что я лишь на секунду закрыл глаза.

Я взялся за шест, заученным движением погрузил его в воду. Вверх-вниз, вверх-вниз, снова медленно закачался маятник. На рассвете мы услышали вдали голоса. Матиас прижал палец к губам и опустил шест, лодка замедлила ход. Берега приближались, и вскоре я разглядел соединявший их мостик. Флагшток с полотнищем над ним обозначал сторожевой пост летучей таможни. Матиас налег на шест, а я по его приказу убрал свой в лодку. Потом он пригнулся и мне велел сделать то же самое. Разогнавшаяся лодка бесшумно проскользнула под мостом. Стражи ничего не видели и не слышали.

Наше плавание продолжалось. Вода в каналах казалась спящей: мы были уже слишком далеко от моря, чтобы здесь чувствовался прилив. Лодка рассекала носом зеленый ковер ряски. Вода под ней была черная. Ивы с корявыми стволами склонялись над ней, задевая наши головы. Матиас вдруг повернул лодку к тропе, сбегающей по откосу между деревьями. Спрыгнув на берег, он привязал лодку и пошел наверх. Я взял мешок и последовал за ним.

Матиас дважды свистнул. Кто-то ответил ему.

Навстречу нам вышел мальчик, отгоняя палкой корову, которая тыкалась в него мордой. Матиас о чем-то спросил его на непонятном мне диалекте. Мальчик кивнул и показал на низкий, крытый соломой домик, стоявший поодаль. Оттуда тянуло дымом и запахом сырых дров.

В домике никого не было. Нежившийся у очага кот спрыгнул с лавки и проскользнул между нашими ногами. Я положил мешок на пол и, следуя примеру Матиаса, снял куртку, чтобы высушить ее у огня. Еще двое мальчишек таращились на нас с порога с выражением безмерного удивления, свойственным иным животным, чем-то похожим на людей. У младшего текли сопли, он утер их рукавом, громко шмыгнул носом и, вдруг оробев, убежал. На бегу постреленок наткнулся на мужчину, который вошел, тяжело ступая, и вытер подошвы о камень порога. Матиас встал и обнял его.

– Йорденс, мой брат, – сказал он. – А это Гвен из Варма.

Йорденс протянул мне жесткую как деревяшка ладонь и жестом пригласил за стол. Хлеб, сыр, кувшин пива, теплое местечко, где можно присесть, – большего мне и не надо было. Матиас с братом говорили наперебой битый час, но так быстро и так тихо, что я понимал с пятого на десятое. Вскоре к нам присоединились остальные домочадцы: сначала два младших мальчика, потом Лизбет, жена Йорденса, устало бросившая у печи вязанку хвороста. Краем юбки она вытерла нос малышу. Я не смел поднять на нее глаза. Женщины я не видел много месяцев и теперь понял, до какой степени мне этого не хватало.

Но Лизбет ничем не походила на красавицу Силде из Варма. Ни тени улыбки на сером лице. Широкая станом, с горькими морщинами от лет и усталости, она смотрела суровым взглядом человека, знающего, что родился под низким небом. Времени на гостей хозяйка не тратила. Помешала суп в котелке и принялась чистить репу, пахнувшую сырой землей и плесенью. Малыш – его звали Нильс – присел у ее колен и завороженно смотрел, как языки пламени лижут дрова. По-моему, он был немного придурковат. Быстро стемнело, полил холодный дождь, и дым из печи наполнил комнату так, что защипало глаза. Мы были отделены от хлева только деревянной перегородкой, не доходившей до потолка, и я слышал, как возвращаются с выпаса коровы, подгоняемые пастушком, старшим сыном в семье.

– Завтра решим, куда податься, – сказал мне Матиас, подведя итог долгого разговора с братом.

– Мы здесь не останемся?

– На день-два, не больше.

Вся семья спала в одной постели, на большом тюфяке у теплой стены хлева. Лизбет дала нам одно старое одеяло на двоих. Вскоре все захрапели, не замечая блох, которые радостно пировали на нас. Я же долго не мог уснуть, несмотря на мерное дыхание безмятежно пережевывающей свои сны скотины за тонкой стенкой, в такт которому старался дышать. Я никак не мог выкинуть из головы гибель Ивона. Вновь и вновь думал о кракене, вспоминал картинки в аптеке Кожаного Носа. На старых гравюрах был изображен гигантский спрут, опутавший щупальцами мачты расколотого в его объятии корабля и взирающий большими, как блюдца, глазами на несчастного моряка, упавшего на колени на палубе. Морских чудовищ не бывает. Но здесь-то не бывает и субмарин. Я снова как наяву услышал яростный всплеск, увидел скользнувшее под волной страшное щупальце. Чему же верить? Моя рука сама собой потянулась к карману жилета. Даер, распушив перья, спал. Мирным сном. Только чуть вздрогнул от моего прикосновения. Он-то, по крайней мере, был на самом деле.

Назавтра весь день лил дождь.

Матиас нервничал. Он кого-то ждал. Время от времени он утирал воду с бровей и поднимал голову с видом медведя, принюхивающегося к далеким запахам, потом, постояв так немного, снова поднимал топор и с размаху обрушивал его на срубленное дерево. Я помогал мальчикам обрезать ветки и носить вязанки в дом. Нильс, самый младший, не отходил от материнской юбки. Двое старших трудились на совесть, и я за ними едва поспевал. Матиас вдруг выпустил из рук топорище и стремглав помчался к каналу. В просвет между деревьями я увидел стоящего в лодке человека, который махал ему рукой. Они о чем-то переговорили. Что-то перешло из рук в руки. Матиас вернулся, все так же бегом, согнувшись под струями дождя, а плоскодонка с таинственным лодочником скрылась за деревьями.

Я пошел было за Матиасом в дом, но он выгнал на улицу Лизбет и захлопнул дверь перед нашим носом. Лизбет села на лавочку под свесом соломенной крыши, малыш прижимался к ее коленям. Дождь шел стеной, и вся природа вокруг полнилась влажным шелестом. Я краем глаза посматривал на Лизбет. Она напоминала мне мою мать, когда та, сидя на камне, молча ждала возвращения отца. Услышав скрип вновь открывшейся двери, она встряхнулась. Из дома вышел Матиас в форме таможенника: кафтан, пышные короткие штаны, башмаки с пряжками, белый воротничок, перо на шляпе – все при нем.

– Что скажешь?

Он крутанулся на месте, поиграл кортиком, дав мне послушать звон металла, и резким движением снова вложил его в ножны на поясе. Я лишился дара речи.

– Идет мне форма, а?

– Где ты ее взял?

– Где взял, там больше нет. Тому, кто ее носил, она больше не понадобится. Все на свете можно купить, а нет, так отнять силой. Но боюсь, слишком поздно спрашивать у прежнего владельца, что бы он на это сказал. Кстати, должен поставить тебя в известность, что отныне ты для всех мой пленник.

– Что-что?

– Это единственный выход, Гвен. Так мы беспрепятственно пройдем кордоны. Что ж, – добавил он, потирая руки, – хорошее дело сделано. Идем занесем оставшиеся дрова в дом.

Я с облегчением заметил, что мальчики напуганы не меньше меня. И даже Йорденс, вернувшийся уж не знаю откуда, вздрогнул при виде брата в черных одеждах. Они вдвоем еще долго о чем-то говорили перед ужином.

Лизбет, взяв ведро, пошла доить коров с Нильсом, по-прежнему державшимся за ее юбку. Жестом она велела мне идти за ней в хлев. Там было очень темно, и я не сразу ее увидел. Она взяла мальчугана за руку, закатала рукав и показала ее мне, настойчиво глядя в глаза. Я подошел ближе и поморщился. Ручонка малыша была нехорошо вывихнута, и случилось это явно не вчера. Я дал Лисбет понять, что вряд ли смогу чем-нибудь помочь. Она порылась в кармане платья и достала монетку, маленькую золотую монетку, которую силой вложила мне в руку. Я стал отказываться, извиняясь за свое бессилие. Лихорадочная, безумная надежда в ее глазах в одно мгновение сменилась холодной злобой и самой густой, беспримесной, животной ненавистью, какую мне только доводилось видеть на человеческом лице. Я мог ее понять. Этот малыш был лучиком света в ее жизни, ее счастьем. Может, только ради него она и жила. Но чудес не бывает – здесь, как и в Бретани, в краю, где встречаются подводные лодки, в краю, где тонут рыбацкие шхуны, в краю, где каждую ночь под убаюкивающий плеск волн плавают тысячи мертвых моряков, затерянные в темных водах, в то время как старый безумец бродит по ландам, рассыпав свою гриву в лунном свете, и его потухшие глаза смотрят в бездонное, чернее склепа древних королей небо.

Я мог по крайней мере утешить ее иллюзией. Попытаться что-то сделать. Мальчонка разом просиял, увидев, как я достаю из кармана Даера. Я дал ему погладить мою строптивую птицу, и пибил на сей раз не возражал против нового знакомства. Потом он медленно провел клювом по вывихнутой руке, склонив головку, вдумчивый и уверенный в себе, указал место на запястье, там, где припухло, выпятил грудку и заворковал, после чего разразился одной из своих жутких тирад на кухонной латыни. Малыш залился смехом. Я вложил птицу в его здоровую руку и сосредоточился на запястье, держа его между пальцами.

Под припухлостью я чувствовал все крошечные смещенные косточки. В ладошке они были тонкие, легкие, что твои соломинки. Одну за другой, массируя и нажимая, я вернул их на место, не сводя глаз с лица Нильса. Последняя кость, та самая, на которую так прозорливо указал Даер, обещала быть самой болезненной, и я не знал, вытерпит ли он. Я повернулся к Лизбет и дал ей понять, что надо покрепче держать ребенка и дать ему закусить тряпицу. Она все сделала, и глаза ее просили меня продолжать. Я слышал, как за перегородкой, в комнате Йорденс и Матиас стучат пивными кружками о стол. Они недоумевали, почему суп еще не на столе. Я зажал запястье одной рукой, другой взялся за маленькие пальчики и резко дернул, отчего заходил ходуном весь сустав. Мальчик стиснул зубы, закусив кляп, из глаз брызнули слезы, а другая рука так крепко сжалась, что Даер запищал, точно раздавленная мышь. Я вправил сустав и почувствовал, как медленно перетекает в его ручонку тепло моих ладоней.

Малыш перестал плакать. Он удивленно таращился на свое запястье, которое вдруг обрело первоначальную форму. Даер не преминул выскользнуть из его руки и проворно прыгнул ко мне в карман; я чувствовал, как он весь трясется от возмущения. Большая красная рука Лизбет ненадолго зависла в воздухе, потом, потянувшись ко мне, ухватилась за мой рукав. Этот простой жест говорил многое. Я взял ее руку как мог бережно и вернул ее на плечи ребенка. Она отвернулась, встала и принялась обихаживать коров.

Я ушел в дом и сел за стол с мужчинами. Матиас вопросительно посмотрел на меня. Я в ответ только пожал плечами. Но когда в свою очередь вернулась Лизбет, что-то в атмосфере изменилось. Она шла расправив плечи, а на губах ее играла улыбка – должно быть, много лет никто не видел ее улыбающейся. Йорденс сжал ручку ножа так, что побелели пальцы. Он держал жену в узде, внушая ей страх, и при виде ее мало-мальски счастливого лица вышел из себя. Я был готов к худшему. Ревность – такая штука, ничего с ней не поделаешь. К счастью, Нильс кинулся отцу на шею и показал ему свою вправленную руку. Нож благополучно вернулся на стол.

Обезумевшая от тревоги мать и муж-тиран – знакомые рифы на пути знахаря. На сей раз я миновал их без особых потерь.

Что скажешь на это, старый Браз? Я вышел в плавание и учу лоцию.

Вкус можжевельника

Капитан вернул Матиасу пропуск. Остальные таможенники сидели здесь же, на берегу реки, за кружками пива, положив шляпы на колени. Красивый золотистый свет ложился на стену, у которой стояли мушкеты и пики, играл алыми бликами на коже барабана, висевшего на ручке двери. Опустив голову так низко, что грива занавесила глаза, грызла удила лошадь, ее согнутая задняя нога упиралась в землю кончиком копыта.

Когда мы отчалили, на берег выбежала маленькая собачка, заливисто облаяла нас и вернулась назад, гордая собой: нос кверху, хвост пистолетом. Самый толстый из таможенников наклонился ее погладить и помахал нам издали рукой.

Лодочник вез нас по реке среди лугов, утыканных большими ветряными мельницами. Земля была такая ровная и плоская, что виднелось море вдали. Белые паруса скользили под огромными скоплениями тяжелых туч. Волны, лодки, облака, мельницы – все это западный ветер готов был запросто смести. Порой он расчищал небо, и широкие просветы касались крон деревьев на горизонте.

Даер ловил каждый солнечный лучик, высовываясь, чтобы подышать воздухом. Моя брошенная в лодку куртка стала его домиком, куда он всегда мог спрятаться. Старея, пибил все больше зяб, а так как у меня не было для него ни зернышка солириса, ни капли можжевеловой, характер он показывал все чаще. А ведь ему в нашем плавании было куда комфортнее, чем мне. Тяжелая цепь, прикованная к железному кольцу на дне лодки, надежно держала в плену мою ногу. Лучше было бы, конечно, без нее погреться на солнышке. Но Матиас настоял на этой инсценировке: только так, по его словам, я мог сойти за пленника под конвоем. Должен признать, это работало. Ему достаточно было предъявить клочок бумаги с нацарапанными на нем каракулями, указав на меня подбородком, и таможенники пропускали нас, едва взглянув.

Мы плыли на юг. Там, дальше, говорил Матиас, заканчивается территория Двенадцати провинций и с ней юрисдикция летучей таможни. Мне эти сведения мало что давали. Я смутно понял, что мы находимся в некоем подобии республики, и пожалел, что мало протирал штаны на школьной скамье. Даже где расположена Франция, я плохо себе представлял, а уж тут и подавно…

Большая стая диких гусей пролетела над нашими головами. Безупречный клин быстро растаял вдали. Мы вышли в широкий канал. Наше суденышко проплывало мимо рыбацких домиков и водяных мельниц, среди других лодок, которых становилось все больше. На берегу стирали белье прачки, вокруг играли дети. С окутанной дымом верфи пахло смолой и слышался стук молотков. За излучиной показался город с колокольнями и дозорными башнями, а прямо перед нами проплыл паром, соединявший два берега. Осев в воду до ватерлинии, он вез телегу с упряжкой, всадника с конем и целое семейство, возвращающееся с ярмарки.

Наша лодка свернула в узкий канал, темноватый между двумя рядами пакгаузов, и пришвартовалась у шлюза. Матиас снял с меня цепь и, не дав даже размять затекшие ноги, потащил на берег. Мы переходили мостики, где деревянные, где кирпичные, сворачивали в проулки, выходили на маленькие площади, посреди которых высились порой одинокие деревья. Я едва поспевал за ним. Книга по анатомии в заплечном мешке тяжело давила на спину, и мне приходилось переводить дыхание после каждого подъема по каменным ступенькам. Мало мне было собственного тела, шагу не дававшего ступить без одышки, – я еще додумался взвалить на себя его бумажного двойника весом с дохлого осла. Наконец Матиас остановился.

– Здесь, в Антвалсе, мы в безопасности. Это вольный город, от Железных садов далеко, живет торговлей. Летучая таможня здесь силы не имеет, всем заправляет купеческое товарищество. У меня среди них есть добрые друзья. А ты что будешь делать?

– Как это – что я буду делать?

– Каждый за себя, Гвен. У меня свои дела. Знахаришки из Варма они не касаются.

– Но я ни с кем не знаком. Ты же знаешь. Ты мне нужен, Матиас. Еще немного. Потом я справлюсь сам, обещаю.

– Послушай, Гвен, ты спас мне жизнь, вернее ногу…

– Да…

– Я был перед тобой в долгу…

– Я не это хотел сказать…

– Дай мне закончить. Я был твоим должником, но, сам посуди, я доставил тебя целым и невредимым в такую даль. Я вызволил тебя из Железных садов, вытащил из лап таможни и ничего не просил взамен, ни за перевозчиков, ни за лодочника, ни за кров и стол…

– …?

– Можно, стало быть, считать, что мы с тобой квиты.

– Ты прав. Мы квиты.

– Тогда ты мне больше не нужен, Гвен из Варма. Иди своей дорогой. Живи своей жизнью. Руки-ноги у тебя есть. Голова варит. Ты можешь продать книгу по анатомии. Она стоит уйму денег. Если хочешь, я даже могу взять это на себя, барыш поделим поровну. Тебе хватит на месяц, а то и больше, отправляйся куда вздумается. У тебя есть ремесло, да что я говорю, больше того – дар. Ты сможешь им жить, и очень скоро. Пустишь где-нибудь корни, обзаведешься семьей, если захочешь, будешь процветать, может даже, как знать, станешь знаменитостью, и все будут на тебя молиться. Чего еще желать? Ты можешь больше Кожаного Носа. Я что, я ничего не умею. Я контрабандист. Мне нужны приключения, ветер и ночь.

– Но я тоже этого хочу.

– Не горячись. У нас, знаешь, до старости доживают редко. И кончают чаще всего в петле. Не лезь очертя голову в пекло, да и, честно говоря, я сомневаюсь, что тебе с нами по пути. Законы у нас жестокие, суровее государственных, не в пример суровее. Они безжалостны и беспощадны. Твой друг испытал это на собственной шкуре. И он еще умер легкой смертью, поверь мне. Не мучился. Тебе бы лучше выкинуть это из головы. Хлипок ты для таких дел. Продай книгу и ступай своей дорогой. Если на жизнь не хватит – что ж, продай пибила. Кто мешает? Он тебе больше не нужен. У такого, как ты, руки – золото.

– Ты и твои друзья больше, чем кто-либо, знаете о границах и дорогах, верно?

– Это дорого стоит.

– И вы не боитесь моря, что меня особенно интересует. Я недолго буду тебе обузой. Мне надо понять, где я и куда направляюсь. И я не собираюсь быть нахлебником. Буду за все платить. Я просто хочу найти возможность вернуться домой.

– Послушайся моего совета, Гвен. Другого случая у тебя не будет. Это твой единственный шанс. Уходи. Ступай.

– Дай мне всего несколько недель, три-четыре, не больше.

– Я плохая компания.

Он отошел на пару шагов, словно хотел сам с собой посовещаться. Я, увы, понимал ход его мысли: хлипкий – соплей перешибешь, голова забита байками, которые здесь не приветствуются, не знаешь, чего от него ждать, да еще способен мертвого разбудить приступами кашля среди ночи. Отнюдь не подарок Гвен из Варма. И все же Матиас вернулся.

– Ты уверен?

– Уверен.

Он стиснул мою руку.

– Идем.

Мы пошли дальше вдоль каналов и добрались до квартала мясников и кожевников. Здесь улицы превратились в ручьи, полные нечистот, через которые были перекинуты доски. Матиас юркнул в заросший плющом двор и постучал в какую-то дверь. Ему открыли. Подвальная комната была едва освещена маленьким оконцем. Спускаясь, я оступился и чуть не упал на огромного пса, лежавшего под лестницей во всю длину; он поднял голову и заворчал. Стоявший рядом мужчина щелкнул языком, успокаивая его. Псина положила морду на лапы и закрыла глаза. Матиас удержал меня за плечо. В слабом свете из оконца я увидел два вделанных в стену железных кольца и длинную цепь, лежавшую на соломе. В комнате были еще двое. Первого я узнал, несмотря на скрывавший лицо капюшон: это был Йер, убийца Ивона. Он незаметно кивнул мне. Второй сидел в тени, облокотясь на стол. Он встряхнул каким-то мешочком и развязал его. Содержимое высыпалось на столешницу со стуком игральных костей и раскатилось во все стороны.

– Их тут тридцать пять, Гвен! – обратился он ко мне. – И удивительное дело, все разного цвета. Странно, не правда ли? Вот, взгляни хоть на этот, – продолжал он, взяв двумя пальцами зуб. – Желтый весь и в трещинах. Хозяин, небось, мне в деды годился!

Я шагнул к нему. Лицо его расплылось в улыбке – так он всегда улыбался, провернув удачное дельце.

– Долго же пришлось тебя ждать.

– Я не был бы здесь, если бы меня не предали, Йорн.

– Не надо громких слов, малыш Гвен. Никто никого не предавал.

– Я давал тебе шанс, – тихо выдохнул Матиас. – Мы квиты. И я тебе говорил, ты стоишь золота.

– Хорошо сказано, – кивнул Йорн. – Здесь все продается и покупается, дорогой мой Гвен. Без сантиментов. Ты товар, и у тебя есть цена. Она даже выросла, с чем тебя и поздравляю, хотя мне ты обходишься дорого. – Он бросил Матиасу кошелек, и тот поймал его на лету. – Что ж, теперь, когда формальности улажены, мы с тобой начнем с того, на чем остановились. Терпеть не могу незаконченных дел. У нас с тобой был контракт, смотри, как бы я на тебя не рассердился всерьез.

– Ты не имеешь на меня никаких прав и сам это знаешь. А вон тот человек убил моего друга. Он бросил его в воду.

– Это очень печально для твоего друга. Замечу, однако, что ты был готов последовать за Матиасом, иначе говоря, за сообщником его убийцы.

– На тебя я работать не буду.

– Ишь ты, распетушился; отрасти сначала гребешок, цыпленок!

– Это вопрос не гордости, а здравого смысла. Я не буду на тебя работать.

– Еще как будешь. Взгляни хоть на Даера.

– При чем тут Даер?

Йорн посмотрел на меня с усмешкой.

– Он-то будет на меня работать. Хочешь пари? Поставим небольшой опыт. Дай его мне.

Пибил, с тех пор как услышал этот голос, с перепугу забился поглубже в карман. Я попятился, но тычок в спину вернул меня к столу.

– Стой где стоишь, Гвен. Вот увидишь, его мне силой заставлять не придется.

Он достал из кармана бутылочку, отвинтил пробку и налил половину стоявшего перед ним оловянного стаканчика. Запах можжевеловой защипал мне ноздри. Он отпил глоток, прищелкнул языком и, поставив стаканчик на стол, бросил туда щепотку зерен солириса-меланхолика. После этого он открыл свой кисет, набил трубку и спокойно, не спеша закурил. Я почувствовал, как забеспокоился Даер. Слеп-то он слеп, но сладковатые пары алкоголя, смешавшись с дурманящим запахом солириса, делали свое дело. Однако он так боялся моего прежнего хозяина, что медлил, не поддаваясь дурной привычке. Сделав несколько затяжек, Йорн решил, что зерна достаточно пропитались можжевеловой. Он вынул их одно за другим и разложил на столе, сосредоточенно, как шахматист расставляет фигуры перед началом партии. Я сосчитал зерна, их было восемь. Восемь маленьких фасолинок, черно-красных, блестящих, как лакированные, прочертили среди созвездия рассыпанных зубов совершенно прямую линию от одного края стола до другого.

Дружки подошли поближе посмотреть цирк. Даер, съежившись на дне моего кармана, дрожал, как осиновый лист. Йорн продолжал курить, и я уже решил было, что выиграл затеянную им партию, но тут окаянный пибил вдруг выскочил, как пуля из ружья, прямо на стол. Он помедлил, покачиваясь на лапках и ошалело вертя головой, потом, ведомый обонянием, двинулся по дьявольской тропке, которую проложил для него Йорн. Перед каждым зернышком он останавливался, наклонялся и клевал. Клю, клю, клю… шаг за шагом пибил приближался к Йорну, удаляясь от меня. До пятого он дошел уже шатаясь, пьяный от счастья, и я понял, что потерял его. Йорн расхохотался.

– Скажите на милость, а он не дурак выпить, наш маленький пернатый доктор! Правда, что он говорит на латыни? А то мне, если честно, с трудом в это верится.

Решительно, он не изменился: жестокий, грубый, бессовестный, но еще и хитрец, лукавец, отменный игрок. Даер склевал шестое зерно. Добрался до седьмого, проглотил его, хотел было с ходу расправиться и с восьмым, но тут Йорн проворно стащил лакомство у него из-под носа, ухватив большим и указательным пальцами. Даер замер в нерешительности. Йорн помахал приманкой, и пибил последовал за его рукой, высоко задрав клюв, забил крыльями, засучил лапками, стуча коготками, как безмозглая заводная игрушка. Йорн с легкостью поводил его по всему столу, как рыбу на крючке, заставляя беднягу подпрыгивать по-блошиному и крутиться на месте, и положил конец пытке, подбросив зернышко. Даер склевал его на лету с таким довольным урчанием, что меня затошнило. Йорн снова затянулся своей длинной глиняной трубкой. Сощурившись, выдохнул колечко дыма и подался вперед.

– Видишь, Гвен, как запросто я умею убеждать. И у тебя тоже нет выбора. Сядь-ка.

Даер направился ко мне осторожными шажками, запинаясь и как будто кланяясь, – казалось, он вымаливал у меня прощение, – распушил перья и отчаянно защелкал клювом. Но мне больше не было смешно. Скорее противно.

Я смахнул его со стола ладонью, и он скатился на пол в двух шагах от псины. Глаза Йорна блеснули. Он от души забавлялся.

– А книга эта, ну, по анатомии… Кожаный Нос-то до сих пор оплакивает ее потерю. Официально я расследую это дело. А тебя, дружок, я взял на поруки, и комендант Железных садов поручил мне самому тебя наказать. Тебе легче, избежишь суда, и я в выигрыше, наказание могу выбрать на свое усмотрение.

Он щелкнул пальцами. Йер порылся в моем мешке и принес ему книгу. Тяжеленный том в толстом кожаном переплете открылся с мягким глухим звуком. Затягиваясь трубкой, Йорн принялся его листать. Большие пергаментные страницы чуть похрустывали, когда он их переворачивал. Под этот шелест я, бывало, проводил ночи напролет, черпая из них свет; Йорн же смотрел в книгу хмурясь. Он остановился на странице с нарисованным скелетом и стал водить пальцем туда-сюда, словно просматривая меню ресторана.

– По правде говоря, Гвен, не понимаю я, каким тебе медом намазана вся эта тарабарщина. Обрати внимание, все эти кости наводят на мысли… Ладно, я добрый, зубы тебе, пожалуй, оставлю, удовольствуюсь теми, что мне принес Игнас. Но смотри, сколько еще всего можно сломать…

– Что ты выторговываешь?

– А, вот и голос разума прорезался!

– Ничего подобного. От твоих угроз мне ни жарко ни холодно. Ничего ты мне не сломаешь, и мы оба отлично это знаем.

– Откуда такая уверенность, мой безусый дружок?

– Из того простого факта, что я еще жив, а у тебя была масса возможностей разделаться со мной, если бы ты захотел, и давно. – Я повернулся к Йеру. – Вот, к примеру, он убийца. Он работает на тебя, а меня вызволил из Железных садов. Я жив, потому что ты так решил. Я тебе нужен, так давай выкладывай начистоту…

– А я-то думал, ты не хочешь работать на меня…

– Я учусь жизни, Йорн. Думаю головой, как ты мне советовал… помнишь? Наблюдаю, мотаю на ус, делаю выводы. И мой вывод: у меня нет козырей на руках, а сдаешь ты.

Он насмешливо присвистнул сквозь зубы.

– Снимаю шляпу.

– Довольно, Йорн, я тебя знаю. Скажи, что у тебя на уме. Давай колись. Не знаю, зачем я здесь, но уверен, что неспроста. И не делай вид, будто ты только сейчас меня нашел. Ты с самого начала знал, где я и куда направляюсь. Не исключаю, что ты нарочно оставил меня так надолго в Железных садах. Давай же начистоту. Я тебе не Даер и не люблю, когда меня водят за нос.

Легок на помине, пибил скакал ко мне, прихрамывая. Я наклонился, взял его в руку и спрятал в любимое укрытие. Потом взял со стола зернышко солириса, которое Йорн забыл смочить в можжевеловой, и дал ему, погладив по шейке. Он устроился в кармане, постанывая, как тяжело больной, испустил долгий вздох и уснул, изредка всхлипывая. От пережитых волнений и паров можжевеловой сон его обещал быть долгим. Йорн встал, выбил трубку о край стола и надел шляпу.

– Ты в курсе, что я переехал? Живу теперь здесь. Варм слишком мал. Пойдем-ка домой, поговорим обо всем, как в старые добрые времена, а?

Мне было нелегко это признать, но я не мог от души его возненавидеть. С Йорном, как известно, самая короткая дорога домой всегда проходила через кабак. На сей раз я решил не отставать от него. Когда все такая же красивая Силде открыла нам дверь, мы были в одинаково плачевном состоянии, не говоря уже о третьем пьянице, храпевшем в моем кармане, откуда доносилось жуткое карканье вперемешку с шипением спущенной шины.

Суконный рынок

Я проснулся с жестоким похмельем: в голове поместилась целая колокольня, вовсю трезвоня множеством колоколов. Когда мне вздумалось спуститься по лестнице, звон усилился, хотя я старался не делать резких движений, ступал осторожно, мешкая на каждой ступеньке, – ни дать ни взять старичок, боящийся за свои хрупкие кости, – и цеплялся за перила – так меня штормило от этого бронзового гула. Падающая башня и та была бы не столь шаткой.

Силде не сказала мне ни слова, молча махнув рукой на дверь во двор и ожидавшую меня там полную лохань. Я окунул голову в холодную воду, обильно полил себя из пригоршни и повторял это до тех пор, пока в мозгах мало-мальски не прояснилось. Она бросила мне полотенце. Я вытерся, не смея поднять на нее глаза. Она смотрела на меня сурово, уперев руки в бока. Ясное дело, я был не в лучшем виде для разговора по душам, к тому же не знал, в каком порядке последуют упреки, которые она не преминет мне перечислить. Уехал, не оставив адреса? Нарушил слово? Украл книгу у человека, ставшего мне учителем и покровителем? Что еще? Родился под несчастливой звездой? В недобрый час попал в эту окаянную страну? Странствую в ней из огня да в полымя? Не могу очухаться после памятной попойки? Ну и что я мог со всем этим поделать? Ничего, ровным счетом ничего.

– А новый дом неплох, – сказал я как мог безмятежно.

– Ты смеешься надо мной, Гвен из Варма?

Силде еще постояла в той же позе живым воплощением оскорбленной в лучших чувствах доброты, но наконец уголки ее губ дрогнули в улыбке. Она раскрыла объятия, и я бросился ей на шею.

– А ты как будто вырос.

– Может, это ты стала меньше?

– Ладно, иди завтракать.

Она села напротив меня.

– Просторно здесь, – продолжал я, окинув взглядом кухню.

Силде вздохнула. Легкая тень омрачила свет ее лица. Нам обоим стало неловко. Я и забыл, до какой степени она хороша, и вдруг почувствовал себя смешным с моими длинными руками и нескладной худобой.

– Гвен, я могу сказать тебе одну вещь?

Она отвела глаза. Так мяться было на нее не похоже. Я промолчал, лишь пристально посмотрел на нее поверх чашки.

– От тебя плохо пахнет. Просто ужасно. Ты воняешь.

Краска бросилась мне в лицо от обиды. Выйти невредимым из таких передряг и стыдиться того, что ты еще жив! Бежать отсюда, скорее. Исчезнуть, сгинуть, как Ивон, в темных водах, и чтобы обо мне забыли. Все, что угодно, только не это. Это было стократ хуже всех упреков, которых я ожидал.

– Я хочу сказать, это не ты, – продолжала она мягче. – Это… Даер. От него вонища. А ты аж до плеч в его перьях. Ни дать ни взять ходячая голубятня.

– Но, Силде, Даер со мной работает. Без него я ничего не могу.

– Что ж делать, если он воняет. Это большой город, Гвен, здесь тебе не Варм. Тебя никуда не пустят с этим запахом курятника.

Я вскочил. Пулей вылетел за дверь. Дом с этой стороны выходил на канал. На узком и высоком кирпичном фасаде красовались стрельчатые окна с деревянным переплетом; впритык стояли соседние дома, все почти одинаковые, только щипец[4] крыши у одних был зубчатый, у других вогнутый. На другом берегу такой же ровный ряд фасадов и буржуазных жизней, так и дышавших здоровьем и процветанием, – они были очень далеки от моей бедной деревни и еще дальше от пекла Железных садов. Какие красивенькие все эти фасады, какие аккуратные. Только поглядев на них, я уже знал, что биться мне в эти стены – пустое дело, наживу только синяки и шишки. Надо было послушать Матиаса. Бежать куда подальше, пока не поздно, продать книгу и пибила. А я вместо этого еще сильнее запутался в сети. Всего лишь попал из одной клетки в другую, покорно шел за приманками, которыми водили перед моим носом, и, куда ни кинь, стукался головой все о ту же решетку. Еще вчера я готов был потягаться с Йорном, хмелея от уверенности, думал, что играю на равных, как мужчина с мужчиной, отвечал на его доводы своими. Я гордился собой, даже проиграв, убежденный, что снискал его уважение. И готов был скрепить наше воссоединение в кабаке. Увы, стараясь не отставать от него, стакан за стаканом, я в конце концов свалился под стол. И наутро трех слов Силде хватило, чтобы вернуть меня к жалкому уделу мальчишки-недоумка. Как живут в этом мире? Как стоят на своих ногах? Где сердце? Где голова? Именно этот момент выбрал Даер, чтобы высунуть свою голову из кармана, и, клянусь, еще немного – и я свернул бы ее, выбросил пернатого в канал и, как знать, сам бы прыгнул следом, чтобы покончить со всем раз и навсегда.

Отсюда не выбраться. Путь в телеге Анку нельзя проделать дважды. Жизнь только одна. Даже если моя совершила крутой поворот, это все равно моя жизнь, и другой не будет. И как будто чтобы я убедился в этом, жестокий приступ кашля согнул меня пополам, не давая забыть о предательском теле, которое не хотело умирать, но и жить мне давало лишь наполовину.

Я шел вдоль канала, бередя себя все сильнее. Вокруг суетились люди; в лодках, в лавках, повсюду, куда ни глянь, я видел грациозные женские фигурки, и безжалостный приговор Силде вновь и вновь напоминал мне о моей ничтожности. Старому Бразу повезло, что он ослеп. Красота и грация, когда они недостижимы, могут и убить.

Йорн был дома, когда я вернулся. Я скинул куртку и пошел ее стирать, оставшись в одной рубашке.

– Ну, Гвен, как тебе город?

– Красивый.

– Не правда ли? А ведь ты видел только наш квартал; подожди, мы еще прокатимся по каналам, это просто чудо. И богатый, вот что главное! Ты не можешь себе представить, какие здесь золотые горы. Поесть можно по-королевски: рыбный рынок, сырный рынок и кабаки на каждом углу. Для услады глаз есть цветочный рынок. Но лучше всех – суконный. Прогуляйся туда, ты все сразу поймешь. Там не одно только сукно – разные ткани со всего света: парча, бархат, муслин, перкаль… Посмотри на публику: трогают, щупают, оценивают, торгуются, делают дела. Посмотри хорошенько. Здесь кто одет дорого, тот дорого стоит. Ну, или дорого себя ценит. Но видишь ли, в сукне или в шелку, люди все одинаковы. А мне интереснее, чем они промышляют… Я нашел для тебя местечко. Комнатку, недалеко отсюда. Я даже выкупил твою книгу по анатомии у Кожаного Носа, так что с этим все улажено. Карательных мер не будет. И не говори теперь, что старый добрый Йорн о тебе не заботится. Ты сможешь приступить к работе уже завтра.

– Как это? К какой работе?

– К твоей же, черт возьми. Лечить – разве ты не этим хотел заниматься? Не стесняйся. Будешь платить мне за жилье, и ладушки.

– А долг?

– Нет больше никакого долга. Забыли. Видишь, малыш Гвен, я не злопамятен, я тебя всегда любил как родного, с тех пор как нашел на берегу. И потом, согласись, без меня бы ты ничему не научился! У тебя дар, не спорю, но ведь это благодаря мне ты его в себе открыл.

– Я все равно не понимаю.

– Все очень просто. Каждый занимается своим делом. Время от времени будем видеться, есть тут два-три кабака, где я завсегдатай.

– И что мы будем делать?

– Ничего особенного. Посидим за стаканчиком. Твое дело – снабжать меня информацией, рассказывать.

– Что? Что рассказывать?

– Всё!

– Что – всё?

– Почему ты всегда хочешь казаться глупее, чем ты есть? Мне не нужна скорлупа, мне нужно ядрышко.

– Скорлупа?

– Дом, одежда, семья, тело – такому, как ты, сам Бог велел прозревать сквозь все это, до нутра.

– А если я откажусь?

– Видишь эту бумажку? Она дает мне право отослать тебя в литейный цех Железных садов. Сегодня, завтра. Когда угодно. Она имеет силу с той минуты, как я дам ей ход. У доменной печи и здоровому человеку нелегко дышать. Ты не протянешь там и двух месяцев. Это будет… поучительно. Но я думаю, проще мне обратиться к услугам Йера. Оно тише, да и надежнее. И больнее, скажу я тебе. У него тоже есть дар. Он умеет играть на человеческом теле так же хорошо, как ты, но в другом регистре. Постой, постой… я шучу. Ничего этого не понадобится. Мы договоримся, не сомневаюсь. Мы ведь с тобой всегда друг друга понимали. С самого начала.

– Как долго?

– Этого никто не может предугадать. Я охотник. Я не знаю, что ищу, но точно знаю одно: есть уйма резонов, заставляющих людей вокруг жить так, как они живут. Мне понадобилось немало времени, чтобы это понять. И теперь мне интересно разобраться в этом окаянном механизме, что ими движет. Золото – слишком просто, слишком незамысловато. Почести – почти смешно и скучно, потому что предсказуемо. Взаимная тяга мужчин и женщин – на это нельзя полагаться, прихотливая штука и мешает сохранять холодную голову. Страх – да, это мощный двигатель. И загадочный: кто-то дрожит перед лужицей темной воды, но встречает стоя штормовую волну. Однако всего этого недостаточно. Есть что-то еще. Что – не знаю. С тобой я это найду. Эх, если бы ты только захотел мне довериться, мы бы с тобой горы свернули…

– Как долго, Йорн?

– Откуда я знаю? На охоте со временем не считаются. Вот что ты должен усвоить, Гвен: мир только один. Единственный. Ты не вернешься на корабль, на котором приплыл. Я не вернусь на сторожевой пост на побережье. Время течет здесь и сейчас, и, скажу тебе начистоту, твоя жизнь – в моих руках. Когда ты это поймешь, жить станет легче. Ты молод, лови момент. Не медли. Дерзай. Шевелись, живи. Пей, пой, задирай девкам юбки. Кончай копаться в себе, делать вид, будто прошел сквозь стены. Это ж тоска смертная. Взгляни на Даера! Эта пичуга в десять раз живее тебя! Он не побоялся ослепнуть. Да, он воняет, неказист собой, зол и капризен. Он не лукавит. Показывает себя таким, каков он есть. Вот ты на него в обиде за те зерна, что он принял из моих рук. Ты, с твоей моралью! Он-то, по крайней мере, не боится выпить и захмелеть! Ну ничего. Тобой ведь тоже что-то движет. Только ты этого боишься. Бери с него пример, вылезай из кармана. Иди на свет. Покажи себя… Кстати, можешь выбросить остальную одежду, я заказал тебе новую.

– Не надо было тратиться, мне и в моей хорошо.

– Эта чистая. И выглядит получше.

– Я же сказал, она мне не нужна.

– Вот как? Отлично. Но ты ее все равно наденешь. Кто хочет лечить, должен иметь вид.

– Это всё?

– Это всё.

– Без контракта?

– Без контракта. Но только попробуй снова меня подвести. Ты не свободен, пока я сам тебя не отпущу. Посмотрим, когда ты со мной расквитаешься. А пока мы с тобой повязаны, хочешь ты этого или нет. Одной веревочкой, Гвен. Ну же, сделай мне одолжение. Открой пошире свое сердце, черт побери! Забудь прошлое. Вперед!

– Йорн, у меня есть вопрос. Последний. Ты будешь смеяться, но я должен его задать.

Он попыхтел трубкой, глубоко затянулся, полузакрыв глаза, чтобы полнее насладиться моментом, как я понял. Любил он это – точку невозврата, минуту, меняющую жизнь. Он как никто умел заставить человека почувствовать себя неуютно в своей шкуре и легкими касаниями подточить его внутренний мир, лишить рассудка, сломать волю. С него сталось бы задушить вас, осыпая бранью самым ласковым голосом.

– Ну?

Я глубоко вдохнул и наклонил голову, не в силах посмотреть ему в лицо.

– Ты дьявол?

Его широкая физиономия фавна расплылась в улыбке, и он захохотал. Другого ответа я не дождался.

Крючок и наживка

Йорн поселил меня на верхнем этаже старого дома на берегу обводного канала. Под моим окном проплывали лодки с цветами и травами, возвращаясь с цветочного рынка.

Следуя его «советам», я теперь делил палатку с зубодером, чуть подальше, на набережной рыбного рынка. Роли были четко распределены: один разжимал челюсти, другой вправлял их, вывихнутые.

Я, одетый во все черное, молчаливый и скупой на жесты, поджидал клиентов. Мой коллега, напротив, похвалялся, щеголяя забрызганным кровью фартуком, как славным знаменем своей профессии, и зазывал толпу, размахивая шляпой с перьями. Обладая луженой глоткой, он запросто мог перекричать и чаек, и торговок, а его ложь разила наповал уверенно, как нож мясника. Он в буквальном смысле заговаривал зубы, и даже самый здоровый человек, если имел несчастье купиться на его треп, вдруг обнаруживал у себя зубную боль или скоротечную цингу и шел за шляпой, как осел за морковкой, к пыточному месту.

Все звали его Вырви-Глаз за то, что он потчевал своих пациентов крепчайшей, способной прожечь и чертову кожу водкой из бутылки, в которой мокли три острых перчика из Нового Света и свернувшаяся рогатая гадюка, должно быть, пролежавшая в этих мутных водах много лет. Вырви-Глаз толкал клиента на стул и силой засовывал ему горлышко в рот. После первого глотка половина выпитого выплескивалась из носа и глаз у бедняги, отчаянно махавшего руками, чтобы прекратить мучение, но зубодер насильно вливал ему вторую порцию, после которой тот засыпал или вовсе отключался. Покончив с прелюдией, он широким жестом снимал шляпу, засучив рукава, хватал несчастного за нос, откидывал его голову назад и вставлял между зубами металлическую скобу, раздвинув ее концы до предела. Только после этого он брался за щипцы. Это было как поднятие занавеса. Собравшаяся толпа смыкалась вокруг палача и жертвы.

Сидя верхом на клиенте, крепко упираясь ногами с обеих сторон, Вырви-Глаз смыкал щипцы на больном зубе, в то время как бедолага бился под его напором. Не обращая внимания на взбрыки своей лошадки, он начинал тащить изо всех сил. Пациент вращал обезумевшими глазами. И внезапно, упершись свободной рукой ему в грудь, зубодер глубоко вдыхал и – крак! – ловко выкручивал коренной зуб с победным криком.

Публика аплодировала. Вырви-Глаз скромно кланялся. Махал шляпой. Приглашал пациента присоединиться к нему. Но тот, с окровавленным ртом и на грани обморока, тяжело вставал, расплачивался со своим палачом и торопился унести ноги.

Искусник печалился: после стольких криков, брани, мольбы и содроганий стула столь поспешное бегство не могло его не разочаровать. Партнер, по его мнению, проваливал уход со сцены. Ему хотелось больше блеска. Больше уважения к профессии. Чтобы пациент упал в его объятия, умоляя вырвать ему еще один зуб, из любви к искусству и для симметрии. Но нет, все эти бездари уходили, не пожав ему руку. Вздох, тяжкое бремя одиночества… Он поднимал бутылку и основательно прикладывался к своему гадючьему пойлу.

А я? Мне доставались последствия представления. Во-первых, не редкостью были вывихи и повреждения челюсти. Случалось также, что неосторожный зритель попадал под раздачу, получив ногой в колено или локтем в подбородок, – тогда для меня тоже находилась работа. Но это было дело обычное.

Порой же мне по-настоящему везло, когда любопытные под напором друг друга падали вповалку вокруг стула, вспыхивала паника, а то и драки, неизменно заканчивающиеся потянутыми мышцами, вывихнутыми конечностями и помятыми ребрами, – тут было с чего прокормиться доброму десятку костоправов.

Вырви-Глаз считал, что мои прибыли с его талантов заслуживают вознаграждения. Я отстегивал ему процент с каждого пострадавшего. Отказаться мне и в голову не приходило. Но, поскольку справлялся я неплохо и результаты были налицо, многие стали приходить ко мне сами. Молва медленно, но верно составила серьезную конкуренцию речам зазывалы.

Мало-помалу я обошел по количеству клиентуры Вырви-Глаза, и теперь уже каждый день буржуа с большого канала пробирались между бочками с сельдью и корзинами с угрями, чтобы обратиться к моей скромной практике. Те, кто не желал раздеваться перед чернью, посылали вместо себя слуг. Они назначали мне прийти затемно, оберегая репутацию своих хозяев, не решавшихся средь бела дня даже назвать вслух свои болезни. Так город открыл передо мной двери, и я, знахаришка, бывал теперь по ту сторону высоких фасадов, кочуя из спальни в спальню и накладывая руки на недужные тела.

Я открывал для себя богатство: хрустальные окна, резную мебель, серебряную посуду, портреты на стенах, мягкие ковры. В конце пути меня ждала спальня. Я никогда не знал, кого в ней найду – мужчину или женщину, ребенка или старика…

Йорн оказался прав. За шаткими ли дверьми, за бархатными ли портьерами – все болеют одинаково, что в сукне, что в шелку. Рушатся границы, разделяющие бедных и богатых, тела раскрывают свои тайны, и следом обнажаются души. У меня голова шла кругом от всех этих затаенных мук.

Он всё предусмотрел, мой хозяин из летучей таможни: Вырви-Глаз был приманкой, речистой и вертлявой мухой, я – крючком, незаметным и надежным, а вдали, притаившись в тени своего непредсказуемого замысла, за синеватыми клубами из глиняной трубки терпеливо ждал он, мессир Йорн.

Да, я делал всё, как он велел. Я забыл о гордости, поставил крест на попытках бунта, отринул угрызения совести. Я приходил в «Черный тюльпан», «Выдох кита» или другую таверну с дурной славой, где он любил назначать мне встречи, и выкладывал ему всё. Ничего сверх обычного. Слова о битвах на одре больного, о недуге и лечении, обо всём, из чего состоят наши долгие беды и жалкие радости, повисали в дыму его черного табака. И я видел, как он размышляет, рассеянно перебирая ниточки, ведущие к двум-трем пляшущим марионеткам, которые вложил в его руки я.

Затем, выхватывая там и сям те или иные мелочи, он начинал замазывать черным нарисованную мной картину. Высмеивал наивность честного человека и превозносил ловкость пройдохи, не веря, впрочем, ни тем ни другим, убежденный, что всех перехитрит. Я не мог понять, сколько ни ломал голову, как мои скудные сведения приводили его к таким выводам. А он требовал всё больше и больше. О маленьких тайнах и больших подлостях, низостях и язвах, недержаниях и скрытых изъянах. Он пускал меня по следу супружеских измен, гнусного кровосмешения и преступлений в лоне семьи. Я изнемогал: люди в моих глазах не могли быть такими, какими хотел их видеть он.

Я чувствовал себя все более грязным. Омерзительным – вот, пожалуй, точное слово. А он потешался над моей наивностью и хохотал, когда у меня вытягивалось лицо. И я смеялся вместе с ним. И напивался вместе с ним. И хотел жить как он, расти, жиреть, пить и поносить все на свете, но я не мог и уходил домой несчастный, замаранный, понурив голову от стыда и держась за стены.

В минуты передышки я открывал книгу по анатомии, чтобы освежить в памяти разъяснения Кожаного Носа тех времен, когда он был моим проводником по тайной территории человеческого тела. Чему бишь он меня учил? Наблюдение, «даблюдедие, додогой бой…». Как это было прекрасно, как ясно он объяснял, как терпеливо давал свои уроки. Если верить тому, что говорят, у нас есть тело и душа. Моя душа была далеко, затерянная в туманах Бретани. А мое тело проводило время в ее поисках. Обдирая кожу о шероховатые края этого мира и вынуждая меня жить с обнаженными нервами.

Я завидовал Йорну, его умению давить своим присутствием, его толстокожести. Ничем его было не пронять. Крепко стоящий на земле, чутко на все реагирующий, незыблемый, как скала, непредсказуемый, как лис. После каждой нашей встречи он так и лучился довольством. Он прикидывал пользу моих отчетов, срезал слой за слоем с этой бесформенной массы, чтобы извлечь на свет наметки анализа, последствия которого мог предугадать он один. Его разум был остёр и черен, как вулканическое стекло. И он пользовался им, как скальпелем, вскрывая большое тело города. Он показывал мне зреющую в лоне семей ненависть и свирепую зависть, тяжбы из-за наследства и происки клеветников. Я был куклой в его руках, его недреманным оком в потемках, его ухом, приникшим к замочной скважине.

Как и старый Браз, он не тешил себя иллюзиями. Но здравомыслие знахаря и его добродушный гнев помогли мне открыть в себе лучшее. Цинизм же Йорна ввергал меня в бездны.

Даер тоже изрядно подрастерял свои таланты. Теперь он был мне полезен разве что для успокоения детей. С легкой руки Йорна он снова подсел на зерна солириса. Путешествовал он со мной в красивой полотняной сумке с вышивкой, которую смастерила Силде, и почти все время спал.

Так, наверно, могло бы продолжаться много лет. Я привык к этой жизни: палатка при свете дня, негласные визиты к больным с наступлением ночи.

Йорн срывал завесу тайны со всего сокровенного, чем делятся с врачом, и использовал это для шантажа. Для Силде он по-прежнему был добряком и жизнелюбом, скромным стражем с побережья, ставшим капитаном летучей таможни благодаря железной воле. Сообразительным, мужественным, прозорливым. Делающим на совесть свою работу, собирал ли он подати с рынков, проверял ли качество товаров, взвешивал ли и снимал мерки. Вот таким она его видела.

Я же видел, как он ловко дергает за ниточки, как подставляет подножки тем, кто стоял на его пути. В его мошну текли целые состояния. Он уже почти прибрал к рукам половину города. Я только диву давался, как он разорял дома, превращая их в пустые скорлупки, державшиеся только на усилиях их обитателей, которых заботили внешние приличия.

Но кто неумерен в своих аппетитах, тот рано или поздно подавится. А то и хуже – острая кость встанет поперек горла.

Эта кость явилась в один прекрасный день под видом запыхавшегося человечка, пузатого и коротконогого, в напудренном парике и черной бархатной шляпе, пропахшего чудной смесью камфары и табачного дыма. Йорн сразу почуял неприятности, когда этот надутый от возмущения индюк переступил порог его дома. Ведь к нему пожаловал не абы кто. Нет, совсем не абы кто. Это был не кто иной, как Просперо Деметриус Ван Хорн, статс-секретарь медицинской коллегии. Он достал из кармана кружевной носовой платок, утер лоб и, отдышавшись, сразу приступил к делу. Голос у него был столь же высокий, сколь и его самомнение, то есть такой высоты, до какой насмешкам уже ни в жизнь не добраться. Он пришел, чтобы выразить крайнее недовольство докторов и лично передать их жалобы тому, кто отвечал за порядок в городе:

– Что же получается, с одной стороны, профессия, согласитесь, из самых достойных, которую представляет коллегия не менее достойных докторов и ученых, все, заметьте, высокого рождения, все выдающихся талантов, все после долгих лет учебы принесли клятву врачевать тела, как живые, так и умирающие. А что с другой? Происки жалкого знахаришки! Заблудшего без диплома и с сомнительными методами. Он не ходит в церковь. Не платит податей. Он имеет дерзость наносить визиты горожанам, тогда как место ему в лучшем случае на рыбном рынке, среди предсказателей судьбы и продавцов снадобий, шарлатанов и зубодеров. Если таможня не наведет порядок, этим займется коллегия. И лучшее лекарство для проходимцев такого пошиба – хороший пинок под зад и петля на шею!

Йорн принял угрозу всерьез. Для начала он пригласил возмущенного индюка в дом, чтобы умерить его гнев и выиграть время. Сказал, что понимает его негодование, но, с другой стороны, юный Гвен из Варма не лишен дарований и к тому же пользуется поддержкой, о которой даже он, глава таможни, ничего не знает. В завершение он подмазал эту важную особу, вручив статс-секретарю мешочек с золотыми монетами якобы «на благие дела коллегии». Как ни парадоксально, с этим золотом, оттянувшим своей тяжестью его карман, Просперо Деметриус Ван Хорн ушел восвояси куда более легким шагом.

На следующий же день Йорн вызвал меня в «Выдох кита». Излагая мне ситуацию, он прикидывал разные варианты ее разрешения. Ни один его не устраивал – задали же ему задачу черные одежды. Но он искренне забавлялся. Это было что-то новенькое.

Всегда можно послать парочку верных людей припугнуть докторов хорошенько и задать трепку Просперо Деметриусу Ван Хорну. В конце концов, на этих типов угрозы и побои действуют как на всех. Как ни пыжатся, а стушуются. Но это не выход.

– Нет, – сказал он и длинно выдохнул, выпустив в потолок безупречное колечко дыма, – эту партию надо играть по их правилам. Будем действовать не спеша. Но вот что, скажи-ка мне сначала одну вещь. Я понимаю, что доктора тебя не любят: ты вторгаешься в их вотчину; но этот Просперо, сдается мне, имеет на тебя зуб. Это что-то личное, уж слишком он зол. Где ты перешел ему дорогу? Тебе вообще приходилось иметь с ним дело?

– Насколько я помню, нет.

– Ты уверен? Подумай хорошенько.

– Не знаю… Разве только…

– Да?

– Недавно я лечил одну старуху с той же фамилией, Ван Хорн. Теперь мне кажется, что она была на него похожа, может быть, это его мать.

– Что? Мать Ван Хорна? Ты ее лечил? И она умерла?

– Ничего подобного, Йорн: я ее вылечил.

– Почему ты мне не рассказал?..

– Ничего особо важного. Древняя старуха в маленьком домишке, которому грош цена. За мной приходила ее служанка, почти такая же старая.

Он грохнул кулаком по столу.

– Боже милостивый! Это еще как важно. Я же говорил тебе, Гвен, я всё должен знать… всё. Ну и дал же ты маху…

– Да в чем беда-то?

– Беда в том, олух царя небесного, что эта женщина богата.

– Богата? В ее доме на два гроша свежего белья не найдется!

– Что ты понимаешь… уйма домов и земли за городом, рыбный промысел и бог весть что еще… Она сидит на куче золота, а уж скряга – другой такой не сыскать. Просперо – ее единственный сын. По идее, всё должно достаться ему. Он по уши в долгах, уж я-то знаю… Ты еще не понял, тебе действительно надо объяснять? Всё очень просто: если старуха умрет, он будет купаться в золоте. А пока он всего лишь надутый индюк с дырявым карманом.

– Я ничего особенного не сделал. Она отнеслась ко мне по-доброму: ей всего и надо было, чтобы ее приободрили. Я только отговорил ее принимать снадобья, которые ей прописывали.

Йорн поперхнулся.

– Прописывали? Прописывали? Ну можно ли быть до такой степени наивным? Ты хочешь сказать: он ей прописывал. Час от часу не легче. Этими снадобьями он пытался ее отравить. Вот тебе и доктор… А я-то ничего не знал! Подумать только, я мог прижать его к ногтю…

– Но, Йорн, мы даже не знаем, вправду ли она его мать. И кто сказал, что это он прописал ей те снадобья?

Он вздохнул и обескураженно посмотрел на меня.

– Бедный мой Гвен, когда же ты наконец решишься открыть глаза? Ты нажил себе врага, смертельного. Это ты понимаешь? И не абы какого. Этот господинчик заправляет всей здешней кликой докторов и аптекарей. Тебе грозит суд. Я купил для тебя отсрочку, но будь уверен, он еще вернется. Так что, ради бога, пока затаись, пусть о тебе забудут. Больше никаких визитов. И на рыбном рынке чтобы я тебя не видел.

– А как я буду зарабатывать на хлеб?

Он провел рукой по лбу.

– Как всегда, малыш Гвен. Как всегда, я обо всем позабочусь. Кстати, это правда, что ты говоришь на латыни?

– И да и нет. Я много выучил наизусть: анатомию, названия телесных жидкостей, болезней, кое-каких растений… Это мало что дает, но на людей производит впечатление…

– Уже что-то. Я найду тебе учителя. Только учиться будешь в темпе, понял? Мы себя в обиду не дадим. Они хотят преградить нам путь? Отлично, а мы войдем в парадную дверь.

– О чем ты говоришь?

– О докторах. Об экзамене. Об их окаянном дипломе. Ты уж сделай мне одолжение, получи его скоренько.

В подзорную трубу

Каналы, что вели в квартал корзинщиков и гончаров, пересекали обширную территорию, на которой соседствовали пастбища, рыбачьи домишки, сады в окружении ив, пекарни и сушильни. Абрахам Стернис приехал туда еще мальчиком с родителями и целым выводком братьев и сестер, никто из которых не выжил. Он занимал верхний этаж дома, который так скособочился над своим отражением в воде, что приходилось наклонять голову в другую сторону, чтобы увидеть, каким он был прежде.

Каждый день я ходил к нему на уроки. Поднимался по лестнице в его мансарду, щуря глаза, чтобы привыкнуть к пыльному полумраку, в котором он поджидал меня. Обычно он сидел за столом у окна и шлифовал стеклянные линзы. У него была очень тонкая, мертвенной бледности кожа, а высокий лоб при виде меня пересекали крошечные морщинки.

Платить мне было нечем, все взял на себя Йорн. Уроки были довольно просты: Абрахам Стернис доставал книгу по медицине и заставлял меня вслух прочесть текст, после чего переводил и толковал. Даер, пользуясь случаем, повторял за мной. Старик с трудом это выносил. По-моему, он смотрел одинаково, со смесью недоверия и жалости, на ученика и его писклявую пичугу. В его глазах мы были равно глупы, что я, что пибил. Мы стали для него вынужденным отступлением от устоявшегося распорядка дня, докучным отступлением. Это нарушало его привычки, отнимало время, которое он проводил за поддержанием своей объемистой переписки.

Но он изменил мнение, когда увидел, что я продвигаюсь гораздо быстрее, чем ожидалось. То немногое, что он мне говорил, проливало свет на целые пласты проглоченных мною текстов. И все это, к моему немалому удивлению, да и к его, наверно, тоже, наконец укладывалось в моей голове связно и логично. Я зарылся в книги. Чего-чего, а этого хватало, у него их было около тысячи, на самые разные темы.

Уроки оставляли мне достаточно времени, чтобы обследовать город. Это был настоящий лабиринт каналов, набережных, мостов. Летучая таможня надзирала за прибытием и убытием торговых кораблей, обыскивая от носа до кормы все суда начиная с определенного водоизмещения, и я по-прежнему не представлял себе, как добраться до моря и в каком направлении двигаться. Не имея ни помощи, ни ориентира, я был вынужден терпеливо прясть одну за другой нити моей паутины, надеясь, что по какой-нибудь из них рано или поздно выберусь на свободу.

После двух месяцев прилежных занятий мой учитель соблаговолил наконец немного открыться. За стеклами, которые он шлифовал, приезжали из дальних стран. Это были линзы для подзорных труб, в которые можно наблюдать за звездами. Я вопросительно поднял бровь. Чуть поколебавшись, он ушел в угол комнаты, порылся в ящике стола и вернулся с длинным футляром, в котором лежала его собственная подзорная труба. Вещица была красивая, в руке тяжелая, состоящая из трех медных цилиндров, вставленных один в другой. Было еще светло, и я направил окуляр не на небо, затянутое облаками, а на буйную зелень, среди которой поблескивала вода канала.

Впервые я смотрел с такого расстояния: вот рыбак собирает свои сети, паром пересекает канал, а там, на другом берегу, болтают три женщины, спят мальчишки в стогу свежескошенной травы… Вдруг я замер.

У маленького, спрятавшегося в камышах домика, спокойно озираясь вокруг, в окуляре появился Матиас. На миг я потерял его и вновь поймал ниже секунд через десять. Он прыгнул в лодку и поплыл по течению канала. Густая листва мешала мне разглядеть больше. Так, значит, он все это время жил здесь, среди хижин корзинщиков?

Абрахам Стернис взял подзорную трубу у меня из рук, внезапно раздраженный моим пустым времяпрепровождением. Он положил ее на место и благоговейно закрыл футляр.

Я кое-как отбыл урок и простился с учителем, полный решимости выяснить, чем промышляет Матиас. Дом, который был виден из мансарды, оказалось не так-то легко обнаружить с земли. Его скрывали камыши и со всех сторон окружала вода. Я должен был раздобыть лодку. И дождаться темноты.

Я вернулся туда в тот же вечер. Даер спал в сумке, висевшей на моем плече. Мне было не очень удобно с такой ношей, но я не мог оставить его ночью одного, он слишком беспокоился. Однажды так раскричался, что залаяли собаки, разбудили петухов и подняли с постели всех соседей. Представьте, какое общество встретило меня утром у дверей, и не в лучшем расположении духа…

Лодку я спрятал в камышах. Она была тяжелая, и от натуги меня одолел такой кашель, что я, силясь подавить его, едва не задохнулся. К счастью, ветер дул достаточно сильно, заглушая все шумы. Я пробрался между стеблями к темнеющей массе дома. За желтым квадратом окна, затянутого промасленной бумагой, склонились к дрожащему пламени свечи две тени. Один из двоих, конечно, Матиас, другого я сразу узнал по дородной фигуре – это был Йер. Понять, о чем шел разговор, я не мог – они говорили вполголоса. Я подкрался ближе. Светлое пятно на стене за ними отвлекло мое внимание. Я всмотрелся в бумажный прямоугольник – он более-менее походил на карту. Я плохо помнил географию, но этот серый силуэт на ней, как будто нос с тремя кончиками, гордо ныряющий в безбрежную пустоту океана… Черт! Бретань!

У меня вырвался крик.

Две головы вскинулись. Вряд ли они меня увидели, камыши колыхались между нами зеленой завесой. Матиас встал. Пора было уносить ноги; я повернулся, зацепился за что-то и растянулся, выругавшись сквозь зубы. Сумка слетела с плеча. Даер проснулся и заметался, шипя от гнева. Он выкатился из своей полотняной тюрьмы и, охваченный паникой, пустился наутек, как утка с отрубленной головой. Он бежал зигзагами в чаще стеблей и листьев в два человеческих роста, а я ничего не видел на расстоянии вытянутой руки. Пибил стремительно углублялся в заросли. Я попытался тихонько позвать. Увы, вразумить эту птицу было невозможно. Я его почти потерял, как вдруг услышал слева легкий шорох, мышиный писк, сразу следом – возмущенный хриплый щебет и наконец громкий треск ломающихся веток, сначала рядом, потом все дальше.

Скрипнула, открываясь, дверь. На пороге появился Матиас, прикрывая ладонью огонек свечи. Я прижался к земле.

– Что там? – спросил Йер.

– Ничего особенного. Лиса, наверно… или выдра… поди знай… А, вот она, вижу… точно… лиса…

– Она сожрет угрей!

– Нет, она пошла в другую сторону. И вообще, бояться нечего, я накрыл чаны и придавил гнетом. Смотри-ка, кого-то она все-таки слопала, кажется… Ну, приятного аппетита, рыжая… пойду отолью в канал.

Я стиснул зубы и вцепился в челюсть двумя руками, чтобы не вывернуло.

Подождав немного, я пополз обратно на четвереньках с зажатым в пальцах зернышком солириса. Я звал Даера как мог ласково, ловя малейший шорох в надежде услышать щелчок клюва. Моя левая рука наткнулась на комок перьев, пропитанных чем-то липким. Эти легкие мягкие перышки вокруг его шейки, скорее пушок, чем оперение, я легко узнал на ощупь. Кровь на них была еще теплая.

Я искал еще целый час, проклиная себя за глупость. Лиса… Нет, не мог Даер так кончить. Наконец, измученный, я добрался до лодки. Взял бутылочку можжевеловой и опустошил ее в три глотка. Горло обожгло, и звезды надо мной расплылись. Я натянул на грудь скатанную веревку вместо одеяла и уснул.

Незадолго до рассвета меня разбудили голоса. Я чуть приподнялся. Двое мужчин садились в плоскодонку с рыбацкими сетями на плечах. Дрожа от холода, я снова провалился в сон.

Проснулся я, когда от солнечных бликов защипало веки. Я уткнулся головой в борт, прикрывшись локтями. Лодку немного отнесло. Природа медленно стряхивала с себя ночной сон. Там и сям еще таяли клочья тумана, на другом берегу взлетела цапля. Я ощупью поискал сумку Даера, но так и не нашел. Заплескалась вода, лодку качнуло. Я насторожился. Наверно, большой зверь на рассвете пришел напиться. Я бесшумно раздвинул камыши…

Шагах в двадцати от меня стояла девушка. Войдя в воду по пояс, она окунула голову, поддерживая руками волосы. Выпрямилась, перекинув всю скрученную жгутом шевелюру через плечо. На фоне этой влажной массы черных волос еще белее казалась обнаженная грудь. На миг я увидел ее лицо в профиль. Она постояла немного, прикрыв глаза, склонив голову набок. До того красивая, что меня бросило в дрожь.

Потом она подхватила свою рубашку и скрылась в камышах.

Когда я вернулся домой, комната показалась мне серой и пыльной.

До меня вдруг дошло, что Даера больше нет. Нет его взъерошенной головки, раздражающего стука коготков по полу, валкой походки, птичьей латыни, назидательно поднятого клюва, болезненной прожорливости – и я, один-одинешенек, с затуманенной головой, стоял на коленях, сотрясаясь от рыданий и даже не замечая этого.

Я отправился на встречу с Йорном в «Выдох кита». Без сумки с Даером на плече я шел как хромой без костыля. Когда я открыл дверь притона, Йорн сидел в углу. Вид у него был хмурый. Все вокруг уткнулись в кружки. Пока я, уставившись в пол, считал шаги до его стола, он окинул меня цепким взглядом с головы до ног и буркнул, не пригласив меня сесть:

– Куда ты дел пибила?

Я развел руками.

– Тю-тю…

– Валяй, не стесняйся, держи меня за идиота. Эти пичуги стоят целое состояние. Ну, колись. Ты его продал? Или украли?

– Он умер.

Йорн помолчал – он нередко, прячась за клубами дыма, выдерживал долгую паузу. Я знал, что в таких случаях нельзя оплошать. Он молчит, и ты молчи. Только не торопи его. Жди. Он каким-то шестым чувством улавливал изменение тона, малейшую дрожь в голосе, любую фальшь. Не раз и не два я видел, как собеседник выдавал себя и позорно проигрывал в этой игре в ложь и правду.

– Как это умер?

– Умер и умер. Тебя это удивляет? Меня – так нет: это ты его убил!..

– Полегче, полегче, малыш Гвен, осади назад…

– Ты так напичкал его можжевеловой, что он ослеп. И ты же, если мне не изменяет память, снова подсадил его на эту пакость, на солирис… Он больше не мог без него обойтись. От этого и умер. И ты еще имеешь наглость говорить мне, что я сбыл его с рук…

– Полегче, я сказал…

– Почему это я всегда должен помалкивать? Нравится тебе, когда другим плохо, а? Ладно, буду молчать в тряпочку, но от этого ничего не изменится, все равно он умер из-за тебя. Если бы ты оставил нас в покое, он жил бы у меня еще много лет.

Йорн наклонился вперед; глаза чернели в щелках век, как два ружейных дула. Я и бровью не повел. Его взгляд сместился в сторону в поисках другого угла атаки, потом вновь устремился на меня, чуть смягчившись.

– Ты хотя бы не потерял своих способностей?

– Вроде нет…

– Вроде?

На миг передо мной замаячила свобода. А что, если и в самом деле сказать ему, что я не могу больше лечить… но нет, его не проведешь. Волна грусти захлестнула меня, когда я единым духом выпалил ответ:

– Я уверен, что нет. От Даера больше не было пользы. Уже давно. Он почти все время давил храпака. Но он был… Он…

– Полно, Гвен. Это всего лишь пичуга. Возьми стул.

Он поднял руку, и трактирщик принес ему новую кружку.

– Сделай мне одолжение, выпей это залпом. Тебе надо взбодриться. Поговорим о другом. Как твои дела с папашей Абрахамом, успехи есть?

– Да, я справляюсь. Начинаю соображать, как это устроено по чертовым книгам, но, если хочешь мое мнение, всё это не стоит пяти минут наложения рук на больного.

– Смотри держи это при себе… Доктора не жалуют самонадеянных знахарей.

– Я не хочу быть доктором.

– Тебя никто не спрашивает. Продолжай работать и сдай экзамен. Выйдешь на новый уровень. И поверь мне, перед тобой откроются такие горизонты, каких ты себе даже не представляешь…

Назавтра Абрахам Стернис не сделал ни одного замечания по поводу моей рассеянности. Я клевал носом. Строчки плясали перед глазами… Под конец я попросил его снова дать мне посмотреть в подзорную трубу. Он с радостью согласился, вообразив, что пробудил во мне интерес к оптической науке. Эта область неизменно приводила его, обычно сдержанного, в почти лихорадочное возбуждение. Он тут же предложил мне помогать ему вести наблюдения по ночам и пустился в бесконечные рассуждения о созвездиях с названиями одно другого замысловатее. Я не отказывался, но он лишь попусту тратил слова… если начистоту, сидеть часами в обществе старого перечника, уткнувшись в созвездия только ради того, чтобы выстроить колонки цифр, – нет уж, увольте, у меня другие заботы… Какие, например? Гибель Даера, сожранного лисой. Дом в камышах… и черноволосая девушка.

Позорный столб

Я вытащил лодку на берег. Дом был пуст. Днем он казался меньше, чем ночью. Глинобитная хижина на одну комнату да подпертый бревнами навес, под которым хранились сети и ведра с дегтем. Стояли там еще два больших чана с плетеными крышками, накрытые сверху доской, придавленной тяжелым камнем. В них извивались в черной воде угри, длинные скользкие тела кишели, как в змеином гнезде. Я заглянул в окно. Никого. Замков на двери не было, достаточно просто толкнуть. Я вошел. Обогнул стол. На дальней стене по-прежнему висела карта. Большой бумажный прямоугольник в пятнах ржавчины и плесени. И на тускло-сером фоне, на самом краю, слева красовался царственный трезубец – Бретань. Я оторвал четыре угла карты от стены, свернул ее и спрятал под рубашку. Потом быстро обследовал комнату – это не было логово контрабандистов, каким я его себе представлял, просто рыбацкий домишко. Уже уходя, я увидел в окно, как кто-то приближается. Я не мог не узнать две большие руки, подобно веслам раздвигавшие камыш: это был Йер, он самый и его руки убийцы. Я едва успел юркнуть под сундук на ножках, служивший буфетом. Все было затянуто паутиной и воняло крысиной мочой; я сунул в рот кулак, чтобы не раскашляться.

Тяжелые шаги Йера. Его сабо – на уровне моих глаз. Следом вошла другая пара ног: Матиас.

– Ты уверен, что это он? – пробасил голос Йера.

– Кто же еще? В этой сумке он носил свою злосчастную птицу.

Черт! Сумка. Они нашли ее!

– Заблудший? Какого дьявола он здесь вынюхивает?

– Поди знай. Тут точно не обошлось без Йорна.

– Черт бы взял этого таможенника. А ведь мы с ним в расчете. Сдали ему сопляка. А теперь он посылает его за нами шпионить. Чего ему надо?

– Не знаю. Не люблю я таможенников. Черт его разберет, это отродье.

– Нож в спину – всё, чего они заслуживают!

– Карта!

– Что?

– Пацан унес карту.

– Он спятил? Никуда ему по ней не добраться. Но попадись мне только этот гаденыш, он у меня и пикнуть не успеет.

– Хорошо. Он твой, Йер, делай с ним что хочешь.

Я прислушался, но они понизили голос. Дверь снова скрипнула. Послышались другие шаги, легкие. Звякнули, покатившись по столу, монеты.

– Это всё, что ты принесла?

– Таможня нагрянула с обыском.

Девичий голос?

– Вот видишь, Матиас… я так и знал. Эта сволочь Йорн от нас не отстанет.

– С какой стати? Мы с ним честно делимся.

– Он ищет Заблудшего, – сказал молодой голос.

– Еще одного?

– Ладно, значит, наших дел это не касается. Уже кое-что.

– Лучше все-таки перепрятать кубышку.

Я услышал, как двое мужчин сгребли со стола деньги, поднялись, вышли и завозились под навесом. Женский голос, оставшийся в комнате, кружил вокруг стола. Вскоре я увидел тонкие щиколотки и маленькие ноги в полотняных туфельках. Их обладательница стояла ко мне спиной. Вытянув шею, я рискнул выглянуть из своего укрытия. Это была она. Черноволосая девушка. А в руках она держала сумку Даера.

Словно про себя она произнесла странную фразу:

– Где же ты, маленький знахарь?

А я был тут, рядом, лежал, скорчившись, вжавшись в стену, и вздохнуть не мог – так отчаянно колотилось предательское сердце. Фраза словно падала в бездонный колодец, эхом отскакивая от стен, и я знал, что, добравшись до самого конца этой пустоты, она осядет в тайниках моей памяти и останется там навсегда, нотка в нотку, слово в слово.

Из-за двери хрустом ломаемых веток прозвучал голос Матиаса:

– Саския, хватит копаться. Забирай свои вещички и беги в схрон. Да скажи ребятам, пусть пошевеливаются. Если не будете приносить больше денег, к вам не таможня нагрянет, а Йер.

Йер гоготнул. Девушка вышла, слабо возражая. Получила на ходу шлепок. Скотина Йер. Мужчины забрали оставшиеся деньги, и я снова услышал возню под навесом. Выждав добрых четверть часа после их ухода, я наконец выбрался из моей крысиной норы и кинулся к лодке: задерживаться здесь не хотелось. Пусть себе прячут хоть все сокровища мира, мне все равно, у меня есть свое. Саския. Имя мне нравилось.

Лодки на месте не было. Я обошел остров, проклиная бретонцев – ведь в нашем краю почти стыдно уметь плавать… Брода я нигде не отыскал и не знал, как перебраться на ту сторону. Я промок до нитки, озяб и был сыт по горло этим болотом. Уже смеркалось, когда нашелся наконец перевозчик, согласившийся взять меня в свою плоскодонку. Он спросил, что я здесь делал, и я ответил уклончиво, что заблудился. Посреди лодки, вольготно, как принцесса в носилках, разлеглась корова, занимая все место. Я пристроился, как мог, в шатком равновесии на борту. Буренка отвернула морду и длинно выдохнула. Лодочник неспешно греб и курил трубку. Я попросил высадить меня у дома Абрахама. Корова поплыла дальше со своим невозмутимым слугой. Казалось, они вместе встречают закат, одинаково равнодушные ко всему остальному миру.

По лестнице я поднимался бегом.

Абрахам Стернис сидел за очередным письмом, которые он обычно писал часами. Едва подняв голову, он велел мне ждать в моем углу и больше не обращал внимания на вырывавшиеся у меня вздохи, всё более нетерпеливые и частые. Наконец он встал, убрал письменный прибор и сделал мне знак подойти. Я развернул на столе карту. Он поинтересовался, откуда она у меня, и я ляпнул, что, мол, его это не касается.

Моя дерзость ошеломила нас обоих, тем более что я глубоко уважал в этом человеке то, чего не встречал больше ни в ком: он всегда высказывал то, что думал, однако тактично, без холодности и китайских церемоний, не допускал фамильярности и всегда был начеку. Он одинаково просто говорил бы, скажем, о времени с королем и с нищим и послал бы к черту обоих все тем же ровным тоном, вздумай они наступить ему на больную мозоль. Казалось, мы так и будем таращиться друг на друга часами. Он не произносил ни слова, а я, понятное дело, не хотел уступать. Он ждал не извинений, нет, а ответа на свой вопрос – которого я не мог ему дать, не признавшись в краже. Наконец мой учитель решил разрядить эту тупиковую ситуацию, встал и склонился над картой с лупой в руке. Он рассматривал ее долго, поднося лупу к разным местам.

Все надписи были сделаны на чудном языке Двенадцати провинций, но меня интересовало одно: я хотел знать, где нахожусь, здесь и сейчас. Старик сделал круговое движение рукой над бумагой.

– Это старинная карта, Гвен. Вот эта часть, здесь, – Двенадцать провинций.

Я наклонился над указанным пятном, покрытым сетью тонких линий, изображающих каналы. Он продолжал водить по нему рукой.

– Она неверная. Эта местность сильно менялась с наступлением моря. Где-то прибавилось земли, где-то убавилось. Видите эту черту? Это дамба, которой давно уже нет. Мой дед еще не родился, когда она рухнула. Сегодня на этой части карты должно было бы быть большое озеро. Зато многого недостает там, где землю отвоевали у моря: здесь, здесь и вот здесь. Изрядного куска территории на этой карте нет. Вот приблизительно, где расположены Железные сады.

Я следил за кончиком его пальца, который двигался к северо-востоку. Разглядел Варм – его название было написано совсем мелко, в таком месте, где плесень не оставила ничего мало-мальски разборчивого. Антвалс, где мы были сейчас, находился довольно далеко от него, к юго-западу, на большом канале, соединявшемся с рекой, которая текла на север и впадала в море. Вот так, значит, все возможно. Выйти в море, взять курс на запад, обогнуть этот огромный мыс (в этом месте были нарисованы кракены) и плыть дальше, все время на запад, к левому краю карты. Надо найти корабль, пробраться на него так или иначе. Я найду, я обязательно найду. Я отдаленно узнал на карте Францию: в свое время я достаточно насмотрелся на нее в школе, выглядела она тогда нелепо с отрезанными Эльзасом и Лотарингией. Я размечтался. Может быть, мы их уже вернули, наши провинции. Война, наверно, кончилась. Лоик Кермер вернулся в деревню весь в медалях и еще злее прежнего.

Я снова принялся изучать карту: интересно, как назвал мою Бретань этот неведомый картограф? Невероятно, но он даже не знал такой земли! Побережье еще куда ни шло, было прорисовано мало-мальски верно. Но ни городов, ни деревень, ни портов – он ничегошеньки не знал. И на все про все семь букв, разбросанных по полуострову от суши до моря с большими интервалами, да и их приходилось выискивать среди прорех и ржавчины – крабов ловить и то легче. Одну за другой я прочел их: o, u, подальше d, потом o или b, я не был уверен, есть ли наверху черточка, далее r, a и, наконец, s или, скорее, z. Какая-то бессмыслица.

И вдруг у меня подкосились ноги. Oudbraz: oud, braz, дословно «старый Браз» на языке Двенадцати провинций. Я повторил эти два слова раз пять или шесть, не меньше. Откуда он здесь взялся? Весь дрожа, я забормотал молитву старому знахарю:

– Старый Браз, я не знаю, ты ли это здесь, на карте, или это я заблудился где-то в твоей голове, я ведь даже не знаю, где я… да и не важно… вызволи меня отсюда, вызволи скорее…

– Гвен, вам нехорошо?

Я сжал ладонями виски, силясь взять себя в руки. Абрахам Стернис встревоженно смотрел на меня, но я должен был знать.

– Эта карта, когда она была составлена?

– Трудно сказать. Слишком она подпорчена. Но очень старая.

– Насколько старая? Десятки лет? Сотни?

– Ну, мальчик мой, этого я не знаю. Я не черепаха, чтобы путешествовать назад во времени, как мне заблагорассудится…

– Но на нее можно полагаться? Предположим, я хочу доплыть на корабле вот сюда, это возможно?

– Возможно ли? Нет, право, не представляю как.

– Но море, корабли – это же всё есть, правда?

– Конечно, но к чему вы клоните?

– Тогда что мешает мне уплыть?

– Гвен, дальше моря кракенов уплыть нельзя. Это всем известно.

– Хорошо, а по суше?

– Не знаю. Поймите, не так просто покинуть территорию Двенадцати провинций… говорят, готовится война, и летучая таможня смотрит в оба…

– Но вы, ученый, вы пишете столько писем, кто их доставляет, куда, кому?

– Моим друзьям, которым интересно то же, что и мне, черт побери, кому еще, по-вашему, мне посылать письма?

– А где ваши друзья?

– В Двенадцати провинциях.

– Где я могу найти карту поновее?

– Насколько я знаю, нигде. Карты есть только в таможне. Доступ к ним запрещен частным лицам. Я удивляюсь, как вам удалось заполучить эту…

– Но есть же ваша подзорная труба, звезды, небо, ночь, есть другие края, широкий мир?

Он вздохнул и развел руками. Я сорвался на крик:

– А таможня, летучая таможня, для чего она? А откуда берутся Заблудшие? Откуда? Вы ничего не знаете! Ничегошеньки!

Я выбежал, хлопнув дверью, злой на Абрахама Стерниса, злой на себя, злой на старого Браза.

Уже стемнело. Я шел вдоль канала, провожаемый лаем собак, перекликавшихся от двора к двору. Мне вдруг стало ужасно одиноко. Хотелось почувствовать эту девушку в моих объятиях, запустить руку в ее волосы. Назвать ее по имени. Я знал, что не усну этой ночью. Так я и бродил час за часом со сложенной картой под рубашкой. Все тонуло во тьме, я переходил с берега на берег, чувствуя, как прогибаются под моими ногами доски деревянных мостиков. Слышал тихий плеск воды под арками каменных мостов. Я миновал цветочный рынок, потом рыбный с его скользкой мостовой, провонявший тухлой рыбой и оглашаемый воплями пирующих котов.

Я вышел на площадь перед дворцом эшевенов[5], где стоял позорный столб. Ночью она опустела, но днем это было излюбленное место прогулок. Горожане специально делали крюк и не брезговали ничем в старании унизить выставленного напоказ осужденного. Брань, плевки, яблочные огрызки. Так люди забавляются. А ведь позорный столб – это здесь наказание из самых легких. За более тяжкие преступления ждет поистине страшная кара. Осужденных увозят на Собачий остров, привязывают к колесу и дубиной ломают им руки и ноги. С корабля, проходя мимо этого острова, можно увидеть десяток таких колес, которые медленно вращаются в нескольких метрах от земли с распятыми на них мучениками, палимыми солнцем и исхлестанными дождем, похожие на букеты ядовитых цветов.

Йорн не раз предлагал мне съездить посмотреть на них поближе. «Это тебя закалит», – говорил он. Я всегда отказывался, находя какую-нибудь отговорку. Но я был знаком с человеком, знавшим это место как никто. Он пришел за услугами Вырви-Глаза, а так как был еще и кривобок, попросил меня облегчить его боль. Я пробежался пальцами по его позвоночнику. Напрасный труд. Безнадежно. Искривление было таким давним, что закостенело, вся душа бедняги обвилась вокруг, как будто совесть, став лианой, мало-помалу задушила ствол, служивший ей опорой, и пригнула его к земле. Так он и ушел, понурый, кривой и сгорбленный, не сказав больше ни слова.

– Это палач с Собачьего острова, – шепнул мне Вырви-Глаз. – Он мало того, что кривобок, еще и глух. Потому его и выбрали. Криков не слышит, и собаки его не беспокоят.

У позорного столба кто-то стонал. Я подошел ближе. Осужденный стоял на коленях на каменном цоколе, ноги были скованы цепью, голова и руки торчали из вертикальной доски, закрепленной на двух опорах. Он тихонько хрипел. Молодой! Примерно мой ровесник. Его мучила жажда.

Я побежал к ближайшему каналу, спустился к воде и намочил рубашку. Вернувшись, разжал ему зубы и вложил в рот мокрую ткань. Он жадно всосал воду. Мне пришлось сбегать еще дважды туда и обратно, чтобы мало-мальски утолить его жажду. Я наскоро осмотрел его. Он весь горел. И неудивительно: один глаз у него заплыл, а руки были в прескверном состоянии. Ему надевали наручники, я видел отметины от металлических колец. При таком обращении нельзя не вывихнуть большие пальцы. Я давно никого не врачевал, и мне это было попросту необходимо, ведь сила знахаря как ток – слабеет, если долго не давать ей выхода; так можно и вовсе ее потерять. У меня аж руки зудели до кончиков пальцев.

Его большие пальцы раздулись и почти почернели. На левом не было ногтя. Я ощупал их как мог бережно. У мальчишки вырвался стон.

– Что ты делаешь?

– У тебя пальцы вывихнуты.

Он сморщился и снова застонал.

– Шутишь? Сам разглядел, глазастый?

– Нет, серьезно, я могу их вправить.

– Не трогай… и так… больно очень. Проваливай.

– Если ничего не сделать, ты не будешь ими владеть. Сейчас я еще могу тебе помочь. Потом, через два-три дня, будет поздно.

– Ты кто?

– Гвен. Гвен из Варма.

Парень приоткрыл здоровый глаз.

– Тот знахарь, что работает с Вырви-Глазом?

– Точно. Это я.

Он сплюнул.

– Это твой дружок из таможни их вывернул, наручники мне надел, когда меня арестовали. Сволочь.

– Он мне не друг!

– Да ну? А я другое слышал.

– Ладно, не важно. Если ничего не сделать, руки больше не будут тебе служить.

– С какой стати ты будешь мне помогать?

– Оставайся так, дело твое.

Я уже уходил, когда он окликнул меня.

– Вернись! Что я теряю, в конце концов?

Я снял ремень и поднес к его рту.

– Хорошо! Закуси как можно крепче, понял? Будет больно, ни к чему поднимать на ноги весь квартал. Сможешь?

– Давай!

Он зажал кожу зубами. Я взял в руки первый палец и закрыл глаза. Я мог читать его как открытую книгу. Кость, сухожилие, сосуды, нервы, хрящи, вот сюда надо нажать, вот здесь потянуть, вот здесь повернуть, чтобы кость встала на место, сдвинуть сухожилие, уравновесить с другой стороны, готово, теперь резко дернуть, быстрее, сильнее, есть!

Мой пациент сдавленно выругался. В уголках его губ блестела слюна, трясло его так, что шея билась о деревянный ошейник. От рывка была содрана кожа на всем запястье.

– Ты готов ко второму?

Он опустил веки. Я был восхищен его мужеством.

Второй палец выглядел еще хуже, он раздулся от разлившейся и уже загустевшей крови, и по-хорошему мне был нужен ланцет, чтобы вскрыть его и прочистить. Рука казалась одушевленным существом, сотрясаемая конвульсиями, она жила своей жизнью. Даже когда я лишь слегка касался ее, она отдергивалась так резко, что бедняга едва успевал заглушить рыдание. После нескольких попыток мне все же удалось вправить сустав. Работой своей я остался не очень доволен и сомневался, что он сможет полностью владеть этим пальцем.

Вконец обессиленный, я опустился на ступеньку.

Парень тоже переводил дыхание, гримаса мучительной боли исказила его лицо.

– Гвен?

– Что?

– Спасибо.

– Не за что. Как тебя зовут?

– Арно.

– А что ты не поделил с таможней?

– Они нагрянули в крепость. Бывает, им неймется. Искали кого-то, но не нашли. Мы не дураки, никого у себя не прячем.

– Крепость?

– Наш схрон. Вшивая крепость. Я могу тебе доверять?

– А ты как думаешь?

Арно потянулся ко мне. Его мучили судороги, а шея, полузадушенная деревянным ошейником, едва держала голову. О Вшивой крепости я слышал, там гуртовались тряпичники, серьезные ребята, с которыми лучше было не встречаться ночью.

– Ты мне нужен. Я в долгу не останусь. Знаешь старую маслобойню?

– Какую? Ту, что на набережной суконного рынка?

– Точно. Отсюда иди вдоль главного канала, мимо складов, смотри, чтобы эта маслобойня была по левую руку. Справа увидишь ворота, за ними начинается тропинка. Там все заросло ежевикой, но проход найдешь. Иди осторожней, кое-где осыпи, легко навернуться, особенно ночью. И в старом канале еще осталась вода, смотри не сорвись в него. В конце тропы увидишь башню в пять или шесть этажей, без окон.

– Это и есть Вшивая крепость, я полагаю?

– Да. Схрон. Можешь сходить туда для меня?

Я замялся. Это место пользовалось самой дурной славой в городе.

– Смотря зачем.

– Просто скажешь, что всё в порядке. Что я выберусь. И главное – что я ничего не сказал.

– Я никого там не знаю. Почему они сами не придут к тебе сюда?

– Ты-то ничем не рискуешь. А если их застукают со мной – это прямая дорога на Собачий остров.

– Кого мне спросить?

– Саскию. Это девушка. Беги скорее, сюда идут.

Он был прав. Наверняка таможенники: они приближались, громко смеясь, и я слышал, как позвякивают шпаги, с каждым шагом отбивая такт по икрам.

Вшивая крепость

Квартал старой маслобойни за мостом суконного рынка не раз страдал от наводнений. Фундаменты местами проседали, а некоторые постройки разваливались на глазах, как переспелые фрукты. Я нашел ворота, о которых говорил Арно. В конце тропы вскоре показался схрон. Долговязое строение с выпуклыми, как будто готовыми лопнуть стенами было окружено непрестанным кваканьем лягушек. Я постучал в дверь. Послышалось шушуканье, топот множества ног на лестнице, потом скрипнули петли другой двери, чуть подальше. Я едва успел повернуть голову на этот звук. И рухнул замертво, ничего не поняв.

Изнутри башня выглядела не более приветливо, чем снаружи, к тому же проснулся я утром с огромной шишкой на голове, а руки у меня были связаны за спиной вокруг балки. Я попытался встать, с трудом разгибая затекшие ноги. Вонь в башне стояла чудовищная. Я принюхался. Воняли сотни шкурок мелких зверьков – кроличьи, кошачьи, шкурки куниц и ласок, гирляндами подвешенные к балкам; балки эти поддерживали нечто вроде строительных лесов, уходящих вверх в темноту. Площадки, соединенные лесенками, окружали своеобразный «колодец», в который падал слабый свет из круглого окошка на самом верху, в кровле.

Яма в земляном полу, обложенная камнями и наполненная тлеющими углями, служила очагом. В темном углу я различил три больших чана, тоже распространявших зловоние, – в них мокли шкурки, а поодаль стояла лохань с мусором от уже очищенных.

В этой жутковатой дыре я ждал милости моих тюремщиков. Прошло полдня. Я тихонько позвал. Никого. Я крикнул громче. Никого. Я заорал во всю силу легких. Никого. Тихое, однако, местечко.

Они появились, когда день клонился к вечеру. Сколько их было? Пятнадцать, двадцать, двадцать пять? Трудно сказать, галдели они, как стая чаек на рыбном рынке, а некоторые уже карабкались на леса с большими узлами на плечах. Оставшиеся внизу, те, что постарше, на меня едва взглянули. Они начали что-то делить, азартно пререкаясь, – должно быть, жалкую горсть мелочи, собранной за день. Я окликнул одного, но он с размаху залепил мне затрещину и велел подождать. Я ответил, что и так уже жду достаточно долго, за что получил вторую затрещину, заставившую меня пересмотреть пределы моего терпения, и снова ждал с пылающими щеками и отчаянным желанием отплатить ему той же монетой. Опять открылась дверь. Голоса стали громче. Отделилась маленькая группка, а впереди стояла черноволосая девушка. Саския. И от нее я тоже схлопотал оплеуху. Глаза у меня полезли на лоб.

– Тебя засекли сегодня ночью. Что ты здесь вынюхивал? – спросила она.

– Меня прислал Арно.

Еще одна оплеуха от девичьей ручки.

– Так я тебе и поверила.

– Но это правда…

– Враки! – фыркнул парень, от которого мне досталось, показывая на меня пальцем. – Посмотри только на его шмотки. Он шпион таможни, все это знают.

– Да! – возбужденным хором загомонили остальные. – Сунем-ка его головой в чан, будет знать, как совать нос в чужие дела.

– Воля ваша, – сказал я, пожав плечами.

Это их окоротило. А я был до такой степени опустошен, что мне стало все равно, жить или умереть, в этом ли мире или в другом. Обвинения и угрозы посыпались на меня вновь. Самые младшие кричали громче всех. Саския жестом угомонила их.

– Откуда ты знаешь Арно?

– Я видел его у позорного столба. У него были искалечены руки. Я вправил ему большие пальцы. Он просил передать вам, что ничего не сказал.

Она закусила губу, и я увидел, как ее взгляд скользнул к вороту моей рубашки, из-под которого выглядывал край украденной карты. К моему удивлению, она не сказала о ней ни слова, не попыталась забрать ее у меня и, сев на пятки, задумалась. Остальные, встав полукругом, хранили благоговейное молчание. «Она у них главная, – понял я. – Какая удивительная девушка…» Тут она вскинула подбородок:

– Я могу тебе доверять?

– А ты как думаешь?

Саския не спешила с ответом, сдвинув свои красивые брови. Остальные ждали. Вдруг она вскочила на ноги, и в руке у нее оказался нож.

– Как я думаю?.. Нет!

А‐а-а-а-а… Удовлетворенный шепоток пробежал по ее свите, вновь сомкнувшейся вокруг меня. Левая рука девушки вцепилась в мою шею, так придавив гортань, что я закашлялся. Ее хватка стала еще крепче. Я и не заметил, каким широким был ее нож. Теперь я видел его совсем близко: скорее тесак, такие используют, чтобы приканчивать дичь. Рукоятка из рога, остро наточенное лезвие. Я зажмурился, но укус стали достался веревке за моей спиной: правой рукой девушка перерезала путы.

– Но я все же рискну, – договорила она.

О‐о-о-о-о… Волной прокатился вздох разочарования, и публика отхлынула. Я помассировал запястья и повел затекшими плечами. Кровообращение мало-помалу восстанавливалось. Я решительно направился к тому, кто бил меня, и влепил ему такую затрещину, что заболела рука. А потом еще одну и еще, стряхивая повисших на мне гроздью мальчишек то головой, то кулаком, то ногами. Когда они навалились на меня всем скопом и превратили в боксерскую грушу, щелчком бича прозвучал голос Саскии, решившей навести порядок. Так велика была ее власть над этой бешеной сворой, что град тумаков сразу прекратился. Мои противники отступили. Мы все согнулись пополам, переводя дыхание. Нашелся даже один, который помог мне встать на ноги.

Девушка велела мне следовать за ней, и мы забрались по лесенке на первую площадку, оттуда на вторую, и еще выше, и еще. Лесенки были шаткие до жути, пустота под ногами росла, а от всех этих шкурок, развешенных, как знамена злодеяния и убийства, становилось еще страшнее. Мальчишки в полутемных нишах сортировали разложенную вокруг их узлов добычу. Головы поднимались, когда я приближался, губы кривились в улыбках, скалились зубы, как будто я потревожил мелких хищников, обгладывающих жертву в своем логове. Чудо, что ни одна из этих ниш не загорелась от расставленных повсюду масляных ламп. На последней площадке, под самым окошком, было почти роскошно, пол застелен мехами и всевозможными лоскутами, принесенными, видно, со всех концов города. Это напоминало гнездо ласточки, и здесь Саския предложила мне располагаться, приглаживая свои длинные черные волосы.

Помолчав, она вздохнула.

– Не знаю, правильно ли я делаю. Выглядишь ты круглым дураком.

– Не хуже любого другого, но ты права, задатки у меня есть.

– Что ты знаешь обо мне?

– Тебя зовут Саския.

– Угадал. Задачка нетрудная, это знают все. Ну, скажи, раз такой умный, что еще ты знаешь?

– Ничего…

– Ничего, неужели? Ладно, как хочешь. Тогда я скажу, что знаю о тебе. Тебя зовут Гвен. Гвен из Варма. Ты достаточно глуп, чтобы сунуть голову к волку в пасть, а потом удивляться, что не обошлось без тумаков. Ты одет как сынок из хорошей семьи, но ты всего лишь знахарь и работаешь с Вырви-Глазом, зубодером с рыбного рынка. Твои руки делают чудеса, по крайней мере, так говорят в городе. Но горькая правда в том, что ты – шестерка Йорна, главы таможни. Он выкупил тебя у контрабандистов, которые помогли тебе бежать из Железных садов. А ты за это снабжаешь его информацией. Шпионишь. И воруешь вдобавок.

– Я не ворую.

– Еще как воруешь. – Она ухватила уголок карты и твердой рукой извлекла ее наружу. – Вот это, например. Я знаю, где ты ее взял. Зачем?

– Чтобы вернуться домой…

– В Варм?

– Нет, дальше, в Бретань.

– Куда-куда?

– В Бретань. Никто здесь не знает этого края… Слишком долго объяснять. Да и все равно ты не поймешь…

– Как хочешь. Вот что я еще знаю. По той или иной причине доктора запретили тебе практиковать. Они тебя не жалуют, а еще тебе лучше не попадаться в лапы некоему Йеру, с которым я хорошо знакома, если не хочешь кончить как осужденные с Собачьего острова. Теперь твоя очередь. Что еще ты знаешь о нас?

– Вы тряпичники.

– А еще?

Ее глаза сверкали. Я показал на сушившиеся шкурки и продолжал:

– Вы торгуете кроличьими шкурками.

– И воруем, – подмигнула она. – Не стесняйся, скажи это.

– И воруете, не спорю. И тоже работаете на таможню.

– Нет, нет, нет. Мы делимся с ее главой, это не одно и то же. Мы свободные люди.

– И тут не спорю. Вы свободные тряпичники и воры, – притворно согласился я, вспомнив приказания, которые отдавал ей Матиас. – У вас есть новенький, Заблудший… и это интересует Йорна.

Саския наклонилась ко мне.

– Допустим. А почему это его интересует? Что он хочет с ним сделать?

– Откуда мне знать? Наверно, отправить в Железные сады.

– Не пори чушь! Что это ему даст? Ничего, ровным счетом ничего, кроме неприятностей. Есть идея получше?

– Я не знаю.

– Ты не знаешь. Вот тут-то нам и надо решить, можем ли мы доверять друг другу. Я отведу тебя к Заблудшему. Тому, которого мы нашли. Который интересует Йорна. А ты мне скажешь, почему Йорн так хочет до него добраться.

– Хорошо. У меня есть одна идейка. Ты знаешь, кто такой Анку?

– Анку?

– Черный человек на черной лошади в черной телеге.

Она вытаращила глаза и добрую минуту ошарашенно молчала, как громом пораженная.

– Ты тоже?

– Что?

– Ты попал сюда с ним?

– Я так и думал! Заблудшего, которого вы прячете, привез сюда Анку, да? Где он?

– Не здесь. Я пока не могу тебе его показать.

– Так ты тянула время, чтобы узнать, что я об этом думаю?

Саския прислонилась к стене, не торопясь с ответом. Она больше не злилась. Чем-то я ее заинтересовал. Ее даже забавляла эта игра в кто кого переглядит. Правда, если я не ошибся в расчетах, у нее была фора, ведь я уже получил от нее пару хороших затрещин. Те, что от мальчишки, не в счет, за них я расквитался. Я глубоко вдохнул и посмотрел ей в глаза, готовый рискнуть огрести от нее третью.

– Саския, я еще кое-что о тебе знаю.

– Что?

– Ты красивая…

– Минутку…

Она наклонилась всем корпусом – кто-то окликнул ее снизу. Потом снова повернулась ко мне и продолжила прерванный разговор, слегка сощурив глаза.

– Так что ты говорил?

Этот голос… Нежность и тревога прозвучали в нем, я уверен, когда она позвала меня в том доме в камышах, и сейчас я это потеряю, порвется волшебная нить, связывающая меня с ней… Но я хотел показать, что знаю о ней больше. Хотел увидеть краску на ее лице…

– Ты еще красивее, когда голая…

Я ожидал пощечины или, хуже того, ядовитой насмешки, убийственной реплики, потому что она вдруг побледнела. Но тут же овладела собой, приподняв уголки губ в подобии улыбки.

– Да? А ты откуда это знаешь? Мы поговорим об этом потом, маленький знахарь… А пока идем. Спустимся вниз. Я приглашаю тебя поесть.

Глупец! У меня было достаточно времени отругать себя последними словами, пока мы спускались по лесенкам. Глупец, глупец! Внизу уже был подан ужин. Привередничать не приходилось, пища у этих ребят, как и одежда, была либо подобрана в отбросах, либо украдена: кусочки мяса непонятного происхождения плавали в остывающем бульоне.

Старшие оттащили котел от огня, и все полезли туда пальцами. Мыть руки перед едой здесь было не принято. Правила соблюдались простые: первыми ели те, кто постарше, остальным доставались объедки. Насытившись и утерев рукавами лоснящиеся губы, они уставились на меня с возмущенным видом.

Очевидно, я нарушил какой-то обычай. Преломить хлеб с тряпичниками могли только принадлежавшие к братству: это неписаное правило не допускало никаких исключений, и уж тем более для буржуа из богатых кварталов. Либо я соглашусь подвергнуться ритуалу, либо меня вышвырнут отсюда, а прежде отмутузят всем скопом. Гомон стоял хуже, чем в вольере. Но и тут Саския призвала всех к молчанию, едва повысив голос. Она подозвала одного из старших, с бельмом на левом глазу, и что-то шепнула ему на ухо. Он энергично закивал и так же шепотом передал ее слова соседу, тот тоже согласился, и информация пошла по кругу, а Саския между тем смотрела на меня с насмешкой.

– Таков закон, – провозгласил наконец первый, раскинув руки, как в театре, – каждый, кто ест и спит здесь, должен через это пройти.

– Таков закон! – подхватили остальные.

– Макнуть его! – продолжал верзила.

– Макнуть! Макнуть!

– Разденем знахаря! – разорялись старшие.

– Догола! – не отставали младшие.

Они стали срывать с меня одежду, кто с одной стороны, кто с другой, и поволокли к чанам, где вымачивались шкурки. Меня заранее мутило от этой перспективы. Вонь была так сильна, что щипало глаза, и я с ужасом понял, что едкая жидкость, в которой мокли останки зверьков, поставлялась задарма всем братством.

«Нет, – сказал я себе, – такому унижению я не подвергнусь. Только не при ней!» Рубашка, почти разорванная в клочья и натянутая на голову, мешала мне видеть, но, когда меня уже толкали в чан, я уперся в край обеими ногами, оттолкнулся изо всех сил и, перекувырнувшись, упал навзничь, увлекая за собой всех, кто меня держал. Прижатый к полу, я продолжал неистово отбиваться. Когда меня снова подняли, я заорал что было мочи:

– Постойте, подождите!

Саския, посмеиваясь, подняла руку. Меня тотчас отпустили. Я едва дышал, но был пьян от ярости. Гнев, набухавший во мне, вырвался наружу с такой силой, что я сам удивился.

– Вы не знаете, что творите! Только попробуйте окунуть туда хоть кончик моего пальца, сопляки, вы пожалеете! Узнаете тогда, где у вас болит!

– Ну и что, нам-то что с того?

– Макнуть знахаря, макнуть!

– А вы прогуляйтесь к позорному столбу. Ступайте! Арно еще там. Скажу вам, смотреть на него страшно. Но если бы не я, было бы еще хуже. Он не владел бы руками.

Я разом почувствовал в себе силу, она поднималась от пола к моей голове такими мощными волнами, что все волосы встали дыбом. Глаза же мои, ясное дело, метали молнии. Я рывком высвободился и пошел на них, размахивая руками.

– А почему, как вы думаете? Потому что я умею прогонять боль. Прогнать боль, позвать боль – это одно и то же! Думаете, вам ничего не грозит? Да вы посмотрите на себя! Вот ты! – Я указал пальцем на одного из старших, он был на голову выше меня, но желтоватое лицо выдавало больную печень. – Ужас, я вижу зверя у тебя в животе, он не хочет выходить, мечется там, берегись, рано или поздно он тебя сожрет! А ты! – Я схватил за шиворот другого, которого, как я заметил, мучила кривошея. – У тебя выворачивается шея по ночам, а все дело в том, что твоя бедная голова следует за фазами луны. Пока ты еще можешь спать, потому что она только в первой четверти, но подожди, через несколько дней голова так запрокинется, что ты никогда больше не увидишь своих ног! Ты, – продолжал я, обращаясь к тому, который чесался, – встретил недавно на мосту трех черных котов и, конечно, ничего не заметил! Горе тебе! Тот, что шел посередине, тебя проклял, и от его плевка у тебя слезет кожа! А ты, жалкий дурень, ходишь и не знаешь, что жабы лижут твою тень позади, у тебя раздуются ноги, и ты умрешь от водянки! Ты! – показал я на самого маленького, но тут и продолжать не пришлось, он уже помертвел от страха и спрятался за спиной первого, а остальные тем временем испуганно пятились, как будто в моем дыхании материализовались призраки чумы и холеры.

Мне было нетрудно находить у них изъяны. Надрывая воспаленные бронхи и легкие трубочиста, я знал, что многих могу назвать своими братьями. Ибо здесь не было ни одного, воистину ни единого, кто не был бы искалечен, ранен, болен кожной болезнью, слеп на один глаз или еще что похуже.

– Ладно, – сказала Саския дрогнувшим голосом. – Мессир Гвен из Варма бесплатно консультирует всех в обмен на постоянный пропуск.

Она была внешне спокойна, но я почувствовал, что проняло и ее, ведь она, как и все, верила в проклятия, порчу, дурной глаз и прочие выдумки шарлатанов от медицины. Глядя на нее, сильную, проворную, заботливую, я понимал, почему эти потрошители трущобных котов, закаленные во многих передрягах, чтили ее как принцессу. Молча, один за другим они подходили ко мне с видом побитых собак. Некоторые назывались, у других и имен-то не было, только клички, говорившие о них все: Пятнистый, Одноглазый, Костяная Нога, Напрямик, Коготь… И я, с тяжелым сердцем осмотрев их всех и обнаружив многие недуги, результат их жалкого удела, вкупе с паразитами, которыми они кишели, убедился, что это странное жилище и впрямь не может называться иначе, чем Вшивой крепостью.

Я окончил прием далеко за полночь. Когда Саския ступила на лесенку, собираясь подняться к себе под крышу, я удержал ее за руку.

– Саския, я хочу видеть Заблудшего.

– Сейчас?

– Сейчас, Саския.

Она взяла фонарь.

– Ступай за мной.

Мы вышли. Она свернула на тропу и, юркнув в пролом в стене, направилась к старой маслобойне. Туман был обычным делом здесь, на заболоченных землях, но в эту ночь от его густой, плотной тишины меня бросило в дрожь. Мы инстинктивно перешли на шепот.

– Какой он из себя, Саския?

– Нет, сначала ты. Зачем он так нужен Йорну?

– Вот что я думаю: хоть Йорн это и отрицает, я уверен, что ему интересны только те, кто прибыл сюда на телеге черного человека.

– Анку?

– Да, он убежден, что все они наделены силой.

– Какой силой?

– Не знаю, вроде моей, наверно… этого не объяснить…

– Вроде твоей… Знаешь, среди нас много Заблудших. Мы все найденыши. Большинство с побережья, их выбросило море, других просто бросили родители. Но никто из нас не умеет врачевать…

– Почему вы не сдали его таможне?

– Мы нашли его на тропе. Кто пришел в схрон, тот находится под нашей защитой. Но этого ребята испугались. Не знали, что с ним делать. Заперли его пока, носят ему хлеб и воду. Он не такой, как мы…

– Что ты хочешь сказать?

– Он не мальчик, Гвен. Ему на вид лет сто. Он очень слаб и слеп, как летучая мышь. И он много раз звал тебя…

– Где он? Скорее!

– В кладовой маслобойни. Мы уже близко.

Старый Браз. Карта… Он откликнулся на мой зов! Вдруг я услышал, как загромыхали колеса телеги.

– Бежим, Саския, бежим!

Мы помчались к маслобойне. Ошибки быть не могло, этот грохот высоких колес с железными ободьями я узнал бы в грозу и в бурю, он отдавался в моей голове, в костях, и мы увидели на пороге маслобойни черного человека на черной телеге, запряженной черной лошадью. Я изо всех сил тащил за собой Саскию, но нам было не успеть: упряжка даже шагом двигалась словно в другом временном измерении, невыносимо медленно огибая постройку. Я увидел, как она свернула к каналу и покатила вниз по отлогому берегу, скрипя всеми осями, а в телеге стоял, держась за брусья, старый Браз, вытягивал шею в мою сторону и выкрикивал угасающим голосом мое имя. И вся упряжка скрылась под водой.

Большая стирка

Мы стояли, едва дыша, ошеломленные этим внезапным исчезновением. Я спустился с откоса к самой воде. Ни волны, ни ряби, ни пузырьков, поднимающихся из глубин. Не осталось никаких следов упряжки даже на берегу, где в мягкой земле должны были бы отпечататься колеи от колес и полумесяцы подкованных копыт. Травы были неподвижны, лишь клонились вниз, отяжелев от сырого тумана. Никто как будто не мял их и не топтал. Холодок пробежал у меня по спине. Ничего, только гул в ушах еще бился в ритме обезумевшего сердца да черная вода неспешно текла у наших ног в тишине холодной ночи.

Голос Саскии вывел меня из оцепенения. Я поднялся к ней.

– Ты видел? Видел?

Она была бледна до жути.

– Идем, Саския, вернемся. Все кончено. Ничего больше нет.

– Он знал тебя, Гвен…

– Это мой учитель. Старый Браз. Он откликнулся на мой зов и пришел за мной сюда. Надеюсь, что теперь он обретет покой.

Я оставил Саскию в схроне и пошел домой. Меня переполняли одновременно грусть и восхищение старым знахарем. Он не оставил меня. Он вновь проделал этот путь, чтобы найти меня и спасти. Только такой человек, как он, мог вынудить Анку вернуться, и я содрогнулся при мысли о том, что ему пришлось отдать взамен… свою душу, наверно, хоть он и сомневался всю жизнь, что она у него есть…

После почти бессонной ночи я пришел на урок к Абрахаму Стернису. Он уже достал книгу, которую мне предстояло в этот день изучать. Я листал ее без особого энтузиазма. Ребята из схрона нуждались в моей помощи, а я терял время, пичкая себя всем этим старьем от Медицинской академии. Что ж, пусть будет хоть какая-то польза от этих уроков. Старый ученый читал в своем углу. Я сам выбрал на книжных полках интересующие меня тома, положил их на стол и принялся переворачивать страницы в поисках лекарства для тряпичников. Результат обескураживал. Рецепты больше смахивали на колдовские снадобья, а ингредиенты рекомендовались диковинные, вроде кожи мумии и толченого рога единорога…

Несколько часов я выписывал из этой мешанины крупицы, от которых мог быть толк. Записал я также все, чему научился от старого Браза, и попытался восстановить по памяти уроки Кожаного Носа.

С этим я вернулся во Вшивую крепость. Мне запретили практиковать в городе, но здесь я мог быть полезен, и пусть только кто-то попробует мне помешать. Саския вышла мне навстречу, бледная, осунувшаяся, еще под впечатлением от вчерашнего. Ничего, моя идейка ее отвлечет…

– Саския, мне нужна твоя помощь. Крепость требуется хорошенько вымыть. И ее жителей тоже.

– О чем ты говоришь? При чем тут Заблудший?

– О нем можешь забыть. Он не вернется.

– Ну конечно… Ты прав. Забудем все. Ничего не было…

Она вдруг вспыхнула, вся подобралась и принялась расхаживать взад-вперед, скрестив на груди руки.

– Да откуда ты сам-то взялся? – спросила она звенящим от гнева голосом. – Телега с живым мертвецом ушла под воду на наших глазах, здесь, в канале, – и ничего не было? Ты пришел предложить мне уборку?

Столь резкая перемена настроения меня ошарашила. Ртуть, а не девушка. Я продолжал настаивать на своем, не замечая, что запутался.

– Я серьезно, Саския. Этот схрон – рассадник болезней…

– Да ну? Я тоже серьезно. И хотела бы, чтобы ты мне кое-что объяснил…

– Так продолжаться не может. Эти чаны с мочой, застоявшийся воздух, шкуры от пола до потолка кишат блохами, всюду мухи, ты не представляешь, сколько от всего этого заразы… Ваш дом болен.

– Болен? Не смеши меня. Чем он болен? Как ты думаешь, почему к нам никто не суется? Вонь, может быть, притягивает вшей и блох, зато держит на расстоянии двуногое зверье, которое куда опаснее. Это наша грязь, и мы ею гордимся. Она – наше знамя и наша броня. Тебе это противно – ну и ладно, все равно ты никогда не будешь для нас своим.

– Своим? А ты? Ты-то, думается мне, грязи не любишь. Я видел, как ты купалась в воде почище, не так давно.

– Подумаешь, открытие! Ты не заметил, что я и сложена не так, как они? Но это не мешает мне быть для них своей. И я даже не подумаю читать им мораль.

– Тебя, похоже, это устраивает.

– Что ты можешь об этом знать? Кем ты себя возомнил? Откуда явился указывать нам, что делать? Не пойму я, то ли ты святая простота, то ли глуп как пробка. Если здесь недостаточно хорошо пахнет для твоего деликатного носа, я тебя не держу, ступай займись уборкой у своего хозяина. Проваливай! И больше не приходи, не то я скажу два слова, и тебе переломают руки.

– Не беспокойся, даже если здесь все вымыть, пахнуть в этой халупе все равно будет еще как. Да и блох, которые сосут вашу кровь, за один день не изведешь.

Но она уже отвернулась и уходила, а я так и остался стоять столбом. Она была права. Никто меня ни о чем не просил. А я-то явился к ним, полный добрых намерений… И все же нищета, которую я здесь увидел, была мне невыносима. Меня аж затошнило при мысли, что я все брошу теперь только потому, что задето мое самолюбие. Я обернулся – Саския была уже в дверях. Я смахнул слезу. Если эта дверь сейчас закроется, она уже не откроется передо мной никогда, и никогда больше мне не держать руку Саскии в своей. Я побежал за ней.

– Саския, прости. Я знаю об Анку не больше твоего.

– Да неужели? Старик звал тебя, или мне это приснилось?

– Я из другого мира, Саския. Я думал… что я умер. Я тоже был в этой телеге. Такого путешествия я никому не пожелаю, поверь мне, даже злейшему врагу. Я долго думал, что на ней и приехал на морской берег. Но ведь Йорн был там, а он уверяет, что ничего не видел. Теперь и у меня есть сомнения. Может быть, мне это приснилось. А может быть, и тебе тоже.

– Мне не приснилось.

– А я живехонек. И умирать не собираюсь. И я не сошел с ума, уверяю тебя. Я в полном рассудке. А что до крепости… Тебе решать. Но поверь, надо что-то делать. По крайней мере, для младших. На них же смотреть больно: легкие отравлены, глаза гноятся, вся кожа в лишаях. Я знаю, что они никого ни о чем не просят и даже сами не замечают своего состояния. Но почему они должны так жить? Я ничем не смогу им помочь, если не избавить их от этих грязных лохмотьев. А уж умыться и тряпичникам не помешает…

Она была упряма, но на уговоры постепенно поддавалась. Бился я с ней долго и еще больше времени потратил, чтобы уломать тряпичников. Целую неделю мы отмывали логово, отделяли рабочее помещение от жилого, перенося баки и шкурки в другое место, убирали с площадок накопившийся мусор и очищали воздух в башне, запалив костер из ивовых листьев и перечной мяты. После этого я велел наполнить чаны горячей водой, развел в ней золу и велел всем вымыться с головы до ног. Дрис, самый младший, упрямо скрестил руки. Я выбрал его первым, зная, что вода ему не так претит, как большинству его товарищей. Но он ни за что не хотел сделать первый шаг.

– Сперва ты, – уперся он.

Я разделся донага и прыгнул в чан, подняв тучу брызг. Тут все осмелели и последовали моему примеру. После этого смех и радостные вопли не стихали в башне долго. Мытье превратилось в морскую баталию, заодно постирали одежду, в завершение я вычесал у всех вшей, и мы, стуча зубами, расселись вокруг костра, чтобы скорее обсохнуть. Ни дать ни взять стая бакланов, греющихся на солнышке на скалах. Тряпичники диву давались, какими они стали чистыми. И хоть многие сомневались, что от этого будет польза, все были горды, причислив меня к своим рядам.

– Теперь ты наш доктор, доктор Вшивой крепости, – провозгласил Дрис, широким жестом обведя башню, верхние этажи которой терялись над нами в сумраке.

Пока мы обсыхали, Саския принесла карту. Я развернул ее. Но тщетно я искал имя старого Браза – буквы исчезли, будто впитанные бумагой. Бретань, однако, была на месте. Сколько же идти до нее, сколько плыть? Этого я не знал. Пока я разбирал надписи, Саския украдкой поглядывала на меня. Она не умела читать и помочь мне ничем не могла. Тряпичники знали город как свои пять пальцев, они не нуждались ни в картах, ни в планах, улицы были как бы продолжением их тел. Но за городской чертой местность для них размывалась в туманной гризайли болот – там начиналась пустота, неведомые дали. На мои вопросы Саския отвечала уклончивыми жестами. Страшная тайна Анку все еще витала вокруг. Она вздрогнула, когда я придвинулся ближе, и печально покачала головой, как будто человек в черном навсегда пометил меня своей печатью, когда увлек нас вдогонку за упряжкой. Для Саскии эта телега могла явиться только из одного места: из преисподней.

На следующий день после большой стирки таможня отпустила Арно. Тряпичники встретили его всеобщим ликованием и, поскольку его еще мучили боли, торжественно пронесли на руках от ворот до дверей крепости с криками «ура!». Он окинул подозрительным взглядом новую диспозицию, раздувая ноздри, как зверь, не признающий по запаху свое логово.

Таможня поставила крест на поимке Заблудшего. Йорн подтвердил мне это в «Выдохе кита» и обхаживал меня так и этак, пытаясь выведать подробности. Но я с нашей далекой встречи на побережье научился лгать. Он в жизни не видел никого простодушнее маленького знахаря, ведать не ведающего о якобы новом пришествии Анку и убежденного, что черного человека можно встретить лишь на морском берегу.

– Я слышал, ты водишься с тряпичниками?

– Наведываюсь к ним время от времени. Лечу их. Их крепость нуждалась в генеральной уборке.

– Зайди как-нибудь на днях ко мне домой. Силде по тебе скучает.

– Непременно.

– Она очень просила, так что не медли. А как твои уроки?

– Старик Абрахам говорит, что мной доволен.

– Надеюсь, он ведь стоит мне целое состояние.

– А когда экзамен?

– Это как доктора пожелают. Поверь мне, спешить им некуда, они набивают цену. На них тоже в конце концов придется раскошелиться!

У Арно были на мой счет другие планы. Он изложил их мне однажды вечером в присутствии Саскии, отозвав ее в сторонку. Все оказалось просто. Много месяцев я снабжал информацией Йорна, почему бы мне не делать то же самое для них? Йорн хотел знать всю подноготную людей, Арно же интересовало только их имущество. Я освоился в зажиточных кварталах, был вхож во многие богатые дома и располагал полезными для тряпичников сведениями о задних дворах, расположении прихожих и комнат, потайных дверях. Арно был одержим идеей мести. Чем больше он говорил, тем сильнее распалялся. Позорный столб был преддверием Собачьего острова. Оттуда возвращались или вконец сломленными, или окруженными ореолом мучеников, обогатившись мечтами. Арно позорный столб не сломил – наоборот, он пришел окрыленным. Его было не остановить. Он размахивал своими ручищами, с блеском обращая нас в свою новообретенную веру. Передел богатств, реванш обездоленных. Это звучало заманчиво. Им всем не было равных в искусстве лазать по стенам, как обезьяны, часами прятаться, не подавая признаков жизни, подражать крику совы, срезать кошельки. Они были проворны, смеялись надо всем на свете и жили лишь по своим законам. У них была даже своя крепость, затерянная на ничейных землях старого города под угрозой наводнений. Конечно, в моих силах было им помочь. Я снискал бы этим восхищение черноволосой девушки… Потому что пока она обо мне попросту забыла, не сводя глаз со своего новоявленного Робин Гуда. Она буквально впитывала каждое его слово, а если оборачивалась ко мне, то искала на моем лице тот же восторг, опаляя меня огнем, который он зажег в ее глазах. Лучше бы я оставил его с вывернутыми пальцами, дурак!

– Представляешь, мы разбогатеем, – говорил он. – Будем жить в свое удовольствие, делать все, что вздумается.

Она кивала. Держитесь, богатеи-купцы! Скоро храбрый барабанщик пробьет зорю на вашем брюхе. Да, о деньгах я тоже подумывал, они нужны были, чтобы отправиться в путь, бежать подальше отсюда, от Йорна, Матиаса, Йера и всех врагов. Набить карманы и выйти в море, почему бы нет?

Вот только мне не давали покоя мертвые глаза старого Браза.

Неужели я предам его второй раз?

– Нет, Арно, я не могу. Шпионить, ловчить – все это я делаю для Йорна. Не от хорошей жизни, поверь. Мне и так тяжело. Но я бы продолжал помогать вам чем могу. Я очень хочу быть доктором Вшивой крепости.

К моему немалому удивлению, он протянул мне руку. Это тоже был закон Вшивой крепости: если тебя приняли в свой круг, твои недостатки тебе прощаются. В глазах Арно я был трусом. Саския демонстративно отвернулась.

– Хорошо, Гвен. Мы и без тебя справимся. Но просто приглядывать за таможней и ее делами – это ты можешь для нас сделать?

– Я постараюсь.

Песочные часы Абрахама

Силде открыла дверь и обняла меня. Поставив на стол угощение, мед и сыр, она села напротив и смотрела, как я ем. Мне показалось, что ее что-то тревожит. Не горе и не беда, но все же что-то подернуло серым обычную веселость ее повадки. Наконец я нарушил молчание:

– Йорн сказал, ты хотела меня видеть…

Она кивнула.

– Ты теперь редкий гость… Я слышала, ты делаешь успехи у старого Абрахама. Скоро станешь доктором…

– Это Йорн вбил себе в голову… а я всего лишь знахарь.

– Странный ты знахарь. Он мне сказал, что Даера у тебя больше нет. Твоего пибила. Как ты обходишься без него?

– Даер…

Застигнутый врасплох, я не находил слов. Я смирился с его гибелью. Такой пичуге не выжить в лисьей пасти. Силде наклонилась ко мне, ожидая продолжения. У нее были широко расставленные глаза, зрачки черные, бархатистые, а радужки светло-голубые, блестящие от прозрачных капель. Невозможно было устоять перед этим ясным взглядом.

– Идем, я тебе кое-что покажу.

Она уже встала и открыла дверь кухни. При доме Йорна, как при большинстве городских домов вдоль канала, был внутренний сад, выходивший на зады соседней застройки. Пройти туда можно было через дворик, вымощенный красным кирпичом, где умещались только колодец и дровяной сарай. Силде направилась вглубь фруктового сада. Она приподняла соломенную крышу старого, давно брошенного пчелами улья и запустила руки в его чрево. Когда она выпрямилась, в руках у нее был комочек перьев. Она положила его в мои раскрытые ладони, и я вздрогнул, почувствовав, что он шевелится. Я не верил своим глазам: в плачевном состоянии, весь помятый, но это был он, никаких сомнений, это был Даер. Не знаю, каким чудом удалось ему спастись от зубов, схвативших его в ту ночь. Силде промыла его раны. Я погладил пальцем ощипанную шейку. Он жалобно пискнул и щелкнул клювом. Бедный пибил.

– Ты расскажешь мне, Гвен?

– Я думал, он погиб… его схватила лиса… считай, на моих глазах.

– Ты говорил другое.

– Нет, это правда. Я винил в его гибели Йорна. У меня были на то причины.

– Какие же?

– Во-первых, он снова подсадил Даера на солирис, а мне таких усилий стоило избавить его от этой зависимости. Потом… Только Йорну об этом не говори: я забрался в один дом… чтобы украсть оттуда карту. Там я и потерял Даера.

– Карту? Не понимаю…

– Силде, ты ему не скажешь? Я видел на ней мою родину, Бретань. Я должен сделать все, чтобы туда вернуться.

Она задумалась. Потом печально покачала головой.

– Я всегда знала, что ты хочешь бежать. Но у тебя не получится. Это невозможно, Гвен, невозможно. Летучая таможня повсюду. Она существует не столько для того, чтобы не допускать чужестранцев в Двенадцать провинций, сколько для того, чтобы препятствовать местным жителям их покидать.

– Ты не скажешь ему?

– Нет, Гвен, не скажу, обещаю.

Сердечко Даера колотилось в моих ладонях. Я поднес его к лицу, легонько подул на хохолок. Пибил склонил головку набок свойственным ему движением, таким забавным и трогательным. Он исхудал, и мои пальцы обнаружили, ощупывая перья, небольшую вмятину на грудке и три или четыре кратера-шрама там, куда вонзились лисьи клыки. Кожа вокруг этих прорех затвердела, образовав неприятные на ощупь мозоли. Но легкие не пострадали, густое оперение смягчило укус, и ни одно ребро как будто не было сломано. Я не мог, однако, понять, почему раны оказались такими неглубокими. Лисе достаточно было сжать челюсти, чтобы перемолоть эти хрупкие косточки и хрящи. Так или иначе, пибил ухитрился застращать Рыжую, быть может, изрыгнув залп кухонной латыни, на которые он был такой мастак. Хищница с перепугу и выпустила добычу. Чертяка Даер!.. Из задумчивости меня вывел голос Силде:

– Я нашла его в углу сада два дня назад. Насквозь промокшего. Полумертвого. Он искал тебя, это точно… Тот дом далеко?

– Да, – тихо сказал я. – На другом конце города. Долгий, очень долгий путь для слепой птицы, десятки каналов по дороге, не говоря уж о зверье, его повсюду полно…

Я положил Даера в карман жилета, и он привычно распушился в своем любимом убежище. Меня переполняло восхищение его мужеством. Силде больше ничего не сказала. Она не ерошила мне волосы, как прежде. Но ее лицо, внимательное, полное света, надежно хранившее тайну, которая связала нас, не оставляло у меня сомнений. Я знал, что она меня не предаст…

Она стояла на пороге и, когда я уже ступил на мостик, переброшенный через канал, окликнула меня. Я тотчас обернулся.

– Гвен!

– Да?

– Ты еще заходи, не откладывай надолго…

Я в ответ помахал ей рукой.

Я отправился на урок к Абрахаму Стернису. Даер спал, отдыхая от пережитого. Мне так его не хватало, со всеми его претензиями и скверным характером. Я продолжал исписывать тетрадь за тетрадью, штудировать книгу за книгой, старый ученый позволял мне вволю рыться в своей библиотеке. Доставая с полки одну из книг, я случайно задел целую кипу, и она рухнула на пол с ужасающим грохотом, подняв облако пыли. Абрахам Стернис оторвался от своих расчетов, нахмурился, кашлянул в кулак, поправил очки и снова уткнулся в бумаги. Я присел, чтобы собрать с пола книги. Огромный том, погребенный под этой лавиной, словно дожидался, чтобы я освободил его из бумажного склепа. Я положил его на письменный стол, подивившись, какой же он тяжелый. Открылась пергаментная обложка цвета слоновой кости, запахло зверинцем и лесом.

Это был трактат о черепахе. На первой странице был изображен скелет со всей костной механикой, поддерживающей величественный купол панциря. Затем шли различные органы, и для каждого неведомый мне автор искал загадочных соответствий у человека. То и дело натыкаясь на параллели с атласом человеческого тела, украденным у Кожаного Носа, я в конце концов открыл его, чтобы удостовериться. Сходство между двумя книгами было несомненно. Но старый Браз учил меня не доверять видимости. Закрыв глаза, я стал водить руками в нескольких сантиметрах от картинок. И почувствовал, что книга о черепахе – лишь предлог, имитация и задумана она была по иным причинам, нежели просто анатомическое описание. Негромкое покашливание оторвало меня от этих мыслей. Впервые на моей памяти у Абрахама Стерниса был озадаченный вид. С извиняющейся улыбкой я закрыл атлас Кожаного Носа и уткнулся в незнакомый трактат. Поломав голову, я усмотрел в определенном числе картинок и символов элементы астрономических таблиц, связывающие месяцы года с фазами луны, – казалось, для автора этой книги черепаха была ни больше ни меньше центром мироздания, осью, вокруг которой вращались небеса и звезды…

Абрахам Стернис сказал мне однажды, что только черепаха может путешествовать назад во времени, как ей заблагорассудится. С тех пор эта фраза неотступно крутилась в моей голове. Я покосился на него. А он и вправду походил на черепаху. Всегда согбенный, голова насажена на бесконечно длинную шею, сморщенное, как сушеное яблоко, лицо и невыносимо медлительные движения. Но на этом сравнение и кончалось. Потому что глаза его светились жизнью, а острый, как стрела в полете, ум редко промахивался мимо цели. Его колкость я не раз испытал на своей шкуре. Но какая связь с путешествиями назад во времени? Книга не давала объяснений на этот счет.

Старик дал на мой вопрос странный ответ. Он взял песочные часы и перевернул их.

– Все очень просто, Гвен. Вот песочные часы. Они состоят из двух стеклянных колб, поставленных одна на другую и соединенных узким горлышком. Песок перетекает из одной колбы в другую, горлышко так узко, что сыпется он равномерно, чуть ли не по песчинке. Между тем моментом, когда верхняя колба начинает опорожняться, и тем, когда песок заполняет нижнюю, проходит определенное время. Этот отрезок времени песочные часы точно отмеряют. А теперь представьте себе большие песочные часы, огромные, гигантские, величиной с целую жизнь. Пирамида песка, отмеренная каждому из нас, может быть более или менее высокой. Ваша сейчас – небольшой холмик, ведь вы едва покинули детство. Мой же песок, вне всякого сомнения, пересыпался почти весь и заполнил нижнюю колбу, неизбежно приближаясь к высшей точке. Тщетно пытался бы я вернуть молодость, – продолжал он с ноткой грусти. – Она сгинула, погребенная под множеством упавших один за другим дней, и теперь я отсчитываю оставшиеся мне, как крошечные песчинки…

Его длинный палец, скользнув снизу вверх, указал на верхнюю часть песочных часов.

– У черепах все наоборот. Их жизнь – не нижняя колба, которая заполняется, а верхняя, которая опорожняется. Они идут в обратном нам направлении. Движутся назад во времени с тем же упорством, с каким лосось плывет против течения к истоку реки. Я, например, никогда не видел молодой черепахи. А если такая и появляется, подходит ее срок. Она не может остаться с нами надолго, и даже за считаные дни ей приходится бороться… но говорят, что они проживают в том времени, к которому идем мы, сотни и сотни лет… Чтобы измерить их жизнь, нужны песочные часы высотой до облаков.

– Сколько же? Двести лет, триста?

– Может быть, и больше. Это никому не ведомо. Иные люди пытаются заглянуть в будущее, расчленяя черепах, – вот для чего эта книга. Сам понимаешь, пользы от нее немного. А есть такие, кто считает, что можно продлить жизнь, если поесть черепашьего мяса.

– Это правда?

Он пожал плечами, улыбнулся и вернулся к своим цифрам.

– А вы как думаете?

Я убрал книгу. Забавно. Значит, черепаха, которую я видел в Варме, явилась прямиком из того времени, когда я покинул дом старого Браза.

Зима во льдах

Я проводил все вечера во Вшивой крепости и часто ночевал там. Когда я открывал дверь, развешенные шкурки трепетали на сквозняке, приветствуя меня, словно отчаливал большой парусник. Я продолжал лечить тряпичников, но мне никак не удавалось завоевать доверие младших. Они считали меня заложником черного человека. Им виделся его сумрачный отпечаток, как будто клочья тьмы висели на мне тонкой паутиной. При виде меня малыши стремглав взлетали по лестницам.

Все изменилось в тот день, когда я взял с собой Даера и перед очередным осмотром достал из кармана своего «ассистента». Взъерошенный и недовольный тем, что его разбудили, пибил немедля выдал свой привычный залп ругательств. Запах в крепости ему не понравился. Мальчишки подошли ближе, забавная птаха притягивала их как магнитом. Он же, оказавшись в центре внимания, привстал на лапках, вытянулся и с минуту постоял неподвижно, подняв клюв. Насколько я его знал, у него уже была на примете цель. Он начал раскачиваться на моей ладони, крутя головкой то в одну сторону, то в другую, клюв ходил ходуном, как маятник. Маленькие тряпичники, подхватив игру, тоже завертели головами в такт его танцу. Даер ускорил темп, вдруг отчего-то сбился и плюхнулся, задрав лапки. Дети дружно расхохотались. Пибил встряхнулся, встал, возмущенно щебеча, снова закачался маятником, сосредоточенный, ни дать ни взять танцующий дервиш, завертелась головка, вправо, влево, вправо, влево, и вот наконец он остановился и застыл, как изваяние. Мальчик, которого он выбрал, загипнотизированный его танцем, тоже замер, ошарашенно вылупив глаза. Этот малыш страдал кожной болезнью и чесался до крови.

И в эту минуту, всего лишь наложив руки, я ощутил то, что старый Браз, сравнивая свою силу с приливами и морскими течениями, называл волной. Медленно потянув на себя этот зыбкий вал тепла, я извлек недуг наружу и прогнал его с треском и шелестом разрываемого шелка.

В следующие дни маленький доктор поистине творил чудеса. И я, привыкший, что он всегда не в духе, впервые увидел его веселым. Малыши передавали его из рук в руки. А на вечерних посиделках он вдруг обнаружил талант, какого я в нем и не подозревал. Когда мы жались друг к другу, греясь у огня, он прохаживался вразвалочку в круге света бок о бок со своей непомерно вытянутой языками пламени тенью и давал представление на манер уличных комедиантов, с блеском изображая целую галерею персонажей: таможенников и лавочниц, банкиров и рыбаков, попрошаек и девиц на выданье. Любимым номером публики был статс-секретарь Просперо Деметриус Ван Хорн в его исполнении, важно семенящий, взирая свысока на простых смертных, раздувшийся от собственной грошовой значимости. А ведь Даер только на слух мог представить себе персонажа и воспроизвести его жесты. Он покорил всех, включая и меня. Быть может, это лиса, вонзив в него зубы, привила ему столь неожиданный вкус к паясничанью. Очень скоро пибил стал любимцем Вшивой крепости.

Ночами я лежал и слушал издаваемые спящими звуки: храп, кашель, невнятные слова, сдавленные крики кошмарных снов. Казалось, вся эта машинерия работала на полных оборотах лишь для того, чтобы вдохнуть жизнь в развешенные шкурки-призраки. Не раз в дремоте, предшествующей сну, мне думалось, что души всех этих потеряшек, возможно, надевают, в свою очередь, крошечные звериные одежки. Я представлял себе, как они выходят, крадучись, из крепости, ловкие маленькие охотники, бродят всю ночь по спящему городу и возвращаются до рассвета, отработав свои заслуженные клички: Одноглазый, Коготь, Рваное Ухо…

Мои же изыскания для планов побега кончались за чертой Антвалса, у начала болот, там, где смешивались вода с землей и нельзя было ни идти, ни плыть. Моя территория выросла, но я по-прежнему был пленником. В городе летучая таможня обыскивала корабли, проверяла каждого пассажира, свирепствовала в порту и на рынках, а за таможней, не надо забывать и об этом, с меня не спускал недреманного ока и не разжимал железной руки Йорн.

Но может быть, все это были лишь отговорки. Может быть, я привык к этой странной жизни. Или не хотел оставить черноволосую девушку, которая предпочла мне этого остолопа Арно, ибо сама мысль уйти от нее была мне невыносима. Незнакомая прежде боль, не дававшая покоя ни днем ни ночью, приковала меня к этому краю, и я бежал лишь в книги Абрахама Стерниса, чья доброта напоминала мне старого Браза. Время шло, я лишь раздвигал понемногу границы сети, все такой же крепкой; незаметно пролетела осень, и наступила зима.

Зима выдалась особенно холодной, и сразу лег снег. У Абрахама Стерниса, несмотря на печку, приходилось кутаться в два одеяла, чтобы вынести эту стужу, а переворачивая страницы, греть руку у огня. Бронхи старика пыхтели, как кузнечные мехи, вторя скрипу пера.

Мороз высушил болота, трескались обледеневшие ветки, и падали на лету замерзшие птицы. Город, кокетливо белый в редких лучах зимнего солнца, дымил всеми трубами. По скованным льдом каналам гуляли люди; вместо лодок, сновавших от одного берега к другому, появились сани, запряженные лошадьми с шипастыми подковами.

Торговля тряпичников процветала, в бедных кварталах их шубы из разрозненных и плохо сшитых шкурок шли нарасхват. Мальчишки отправлялись на рынок на деревянных коньках, и это было дивное зрелище, когда они мчались во весь дух, каждый с узлом на плече, вытянув свободную руку для равновесия, громкими криками зазывая покупателей на свой грошовый товар.

Я тоже раздобыл себе пару таких коньков, они были просты донельзя. Лезвие из твердого дерева, загнутое спереди, крепилось к подошве. Все это привязывалось шнурками к башмаку – и смело лети, куда вздумается, по замерзшему каналу. По крайней мере, я так полагал, но лед оказался куда тверже, чем мне представлялось, а мой лоб ближе к нему, чем ожидалось. Падал я часто, лед предательски уходил у меня из-под ног раз за разом. Спящая вода коварна: если не утопит вас в своей обманчивой дреме, то оглоушит ледяным равнодушием.

Поднявшись в очередной раз на разъезжающихся ногах, я услышал смешки легко промчавшихся мимо Саскии и Арно и, наверно, именно в этот момент растерял остатки пиетета перед черноволосой девушкой.

После многих попыток, весь в синяках и шишках, я наконец освоил шаг конькобежца. С улыбкой, надо признать, кривоватой, и дрожащими коленками, но полный решимости добиться успеха, потому что и город, и все болота вокруг можно было обойти таким образом, без нужды добывать лодку или платить перевозчику. Вся схваченная, скованная этой ледяной дланью территория открывалась до горизонта, а мороз все крепчал.

И вот одной холодной и звездной ночью я вышел из своего жилища, надев шубейку, сшитую наполовину из кошки, наполовину из крысы, и привязав к ногам пару коньков; в котомке у меня лежали тяжелая книга, нож, фунт копченого сала и каравай ржаного хлеба, в правом кармане – слепая птица со скверным характером, а в левом – загадочная карта, на которой была обозначена древняя земля под названием Бретань. Мне понадобилась пара часов, чтобы добраться до окраин города, а потом до окружавших его болот, превратившихся в бескрайние поля, сверкающие инеем.

Я поймал ритм, скрип деревянных лезвий по льду толкал меня вперед, и каждый шаг зачеркивал все, что осталось позади: Йорна с его интригами, Йера с его руками убийцы, маленьких дикарей из Вшивой крепости и Саскию, девушку с таким холодным сердцем, что мои глаза подергивались влагой, как стекло в мороз.

Я держал курс на север в надежде выйти к реке, которая выведет меня к морю.

Ближе к середине ночи я открыл котомку, чтобы перекусить. Кусок хлеба с салом для меня, щепотка зерен и три капли можжевеловой для Даера. Воспользовавшись передышкой, я прикинул, где нахожусь. В этом краю, среди множества озер и рек, с единственным проводником – Полярной звездой легко было ошибиться в расстояниях. Я понимал, что уже заблудился, но выбора не оставалось, мороз жалил крепко, надо было двигаться, чтобы согреться, и я отправился дальше, не разбирая дороги.

Сырой туман порозовел с рассветом и стер мой единственный ориентир. Я замерз, весь дрожал и стучал зубами. Ускоряя шаг, я смотрел направо и налево в поисках убежища. Такой быстрый темп не понравился Даеру, он завозился в кармане и так орудовал лапками и клювом, что плюхнулся на лед, разразившись грязной бранью. Мне пришлось вернуться за ним. Он забился в прибрежные заросли и, когда я протянул руку, пребольно клюнул меня, отчего я тоже в свою очередь выругался. Наконец я изловил его и хорошенько тряхнул в наказание, а он между тем властно указывал клювом в направлении, противоположном тому, в котором двигался я. Наша разборка меня достала, я был сыт по горло требованиями пернатого тирана, но, сколько я его ни тряс, он разорялся все сильнее, вереща, как утка, которую режут, и выворачивая голову назад, так что в конце концов я будто бы сдался, лишь бы его унять. Хуже всего, что он был прав: с той стороны, куда он указывал, вдруг потянуло восхитительным запахом жарева.

У маленькой хижины сидел человек и, склонившись над костром, поворачивал деревянную палочку с насаженными на нее кусочками угря. Даер был лучше любого компаса, если у него сосало под ложечкой. Когда я шел к высокому берегу, он восседал у меня на руке, гордо выпятив грудку – ни дать ни взять капитан на судне, входящем в порт.

– Интересная у тебя птица, – сказал мужчина, показывая на него палочкой. – Похоже, пибил-свистун. Дрессированный. Ты, часом, не знахарь?

– Да.

Мужчина шмыгнул носом.

– Знахарь, а заблудился. Не очень-то умно бродить по болотам в такую погодку, а?

Я еще остерегался его, держась на почтительном расстоянии.

– Да не стой ты там. Иди поешь.

Я отвязал коньки, выбрался на берег, сел напротив него и, подув на руки, стал отогревать их над огнем. Он снял с вертела кусок, и я так поспешно схватил его, что обжег пальцы. Я отщипнул немного Даеру, и он тотчас проглотил свою долю. Расправляясь со своей, я успел осмотреться вокруг. Хижина стояла под густым шатром ив и ясеней, на ложе из травы. У входа висела кожаная сумка.

– Ты куда направляешься-то? – спросил хозяин.

– К морю.

– Ты идешь не в ту сторону.

– Разве оно не на севере?

– Я же не говорю, что нет. Но все эти болота перед ним тянутся на многие мили, их не пересечь. Пройдешь еще ночь в этом направлении, и все равно придется поворачивать назад, если не застрянешь в колючих зарослях…

– А обойти их?

– С умом-то можно. Иди на запад три-четыре дня, выйдешь к одному из рукавов реки, а там еще дня два, не меньше, до Брюгелюде.

– Где это?

– На побережье. – Он показал на мои коньки. – И река не везде покрыта льдом. Опасно.

Он снова протянул мне вертел. Пять-шесть дней – это было больше, чем я рассчитывал. Еды я взял с собой на три дня.

– А есть по пути другие города? Деревни?

Он перечислил добрый десяток, загибая пальцы. Большинство названий были мне незнакомы. Потом мы с полчаса сидели молча. Я постепенно отогревался, и от одной мысли, что придется уйти от костра, меня бросало в дрожь. Он поднялся, взял сумку и указал мне на ворох травы в хижине.

– Ты, видно, устал. Отдохни. А я пойду проверю ловушки.

Долго уговаривать меня не пришлось. Я лег на траву, нагреб охапку сверху вместо одеяла и уснул.

Даер разбудил меня, когда день уже клонился к вечеру. Я раздул огонь и подкрепился – хозяин оставил мне еды. Потом, воспользовавшись теплом, отрезал хлеба и сала, пока они снова не стали на морозе твердыми как камень.

Не зная, как отблагодарить доброго человека, я собрал немного хвороста и пополнил его запас. Потом надел коньки и отправился в путь.

Следующие три ночи я шел вдоль болота в указанном им направлении, отдыхая в попадавшихся по дороге хижинах. Даер, сомлев от долгого пути, почти все время спал.

На четвертую ночь я вышел к большому поселению. Лай собак мог бы перебудить весь честной народ, но из тонувшего во мраке сторожевого поста таможни никто не вышел. Там, где кончался городок, после череды шлюзов, канал впадал в реку. Я направился по ней, не сомневаясь, что я на верном пути. Где-то через лье река стала шире, а лед на ней – тоньше. Повсюду виднелись пробитые рыбаками проруби, и поверхность выглядела хрупкой. Я держался берега, опираясь на вмерзшие в лед ветки, которые иной раз проседали под моей тяжестью с неприятным хрустом, точно когти скребли по стеклу. Я то и дело терял равновесие и не раз едва избежал ледяной ванны. Путь был опасный и утомительный. Я весь взмок, пот заливал глаза, а между тем все, что было на мне, – рукавицы, шарф, капюшон, шубейка, – побелело от инея.

Через полчаса я увидел справа узкий канал под сводом деревьев. Там было темнее, чем на реке, мрак кромешный, как в погребе, зато лед что надо, крепкий и надежный. Я направился по нему, уподобившись старому Бразу, вслепую. Холод пробирал до костей, я разделил с Даером последние капли можжевеловой, но так и не смог согреться. Как ни жаль было, пришлось открыть книгу Кожаного Носа и, вырвав страницы, подложить их в несколько слоев под одежду. Когда на смену этой ужасной ночи пришло утро, последние силы покинули меня. Я дотащился до ближайшей фермы, не заботясь о том, какой прием меня ждет.

Одеревеневшими пальцами я постучал в дверь. Она приоткрылась, показалось старушечье лицо и сразу вслед за ним, пониже, собачья морда. Обе принюхивались ко мне, но пес оскалил клыки, а у старухи был только один зуб. Я успокоил зверюгу, просто положив ладонь ей на голову, как учил меня старый Браз, и тихонько толкнул дверь. Пес поскулил, покружил на месте и улегся под стол. В очаге дымился котелок. Старуха помогла мне сесть на скамью и снять шубейку, высвободив подложенные под нее слои бумаги. Картинки, слипшиеся от мороза и пота, теперь отваливались и падали к моим ногам, как будто я сам рассыпался на десятки фрагментов. Старуха ошеломленно смотрела на все это собрание костей, сухожилий и вен, разлетевшееся веером вокруг меня. Она поводила рукой, то ли крестясь, то ли отгоняя дурной глаз. Я слишком устал и был не в силах объясняться. Молча собрал листки, чтобы высушить их.

Ей нечем было меня угостить, кроме похлебки из травы, но я заверил ее, что это пир для моего пустого желудка. Даер, по своему обыкновению, привередничал, соизволил выпить три глотка, и то с большой неохотой, а последний и вовсе выплюнул. Утолив голод, я долго сидел у очага, завороженный призрачным танцем язычков пламени под котелком. От усталости щипало в носу, и я уснул, убаюканный тихим пришепетыванием и потрескиванием этого умиротворяющего тепла. В полусне я услышал, как хлопнула дверь. Позже повеяло холодным сквозняком, и я догадался, что старуха вернулась. Проснувшись, я первым делом собрал листки – они высохли, а некоторые почернели.

Старуха не умела читать, и я убедил ее, что все эти рисунки скрывают тайный код, что сам я гонец, что все это дело государственной важности и, разумеется, должно остаться между нами.

Я спросил ее, далеко ли до моря. По каналам и напрямик через поля путь был слишком долгий. Если же по реке, то придется ждать, когда она окончательно схватится льдом, потому что судам в ее течении не пройти, а на коньках по льду у берегов еще опасно. На лице ее явственно отразилось сомнение, когда я сказал, что пришел из Антвалса. На ее взгляд, было невозможно покрыть такое расстояние на коньках в столь короткий срок, тем более затемно. Она мне больше не верила. Да и слишком молодым я ей показался при дневном свете, чтобы сопровождать тайные послания. И слишком бедным, чтобы мне доверили манускрипт, стоивший, наверно, больше ее дома. И почему со мной эта слепая птица? Так и ждешь, что она вот-вот заговорит. Уж не колдун ли я?

Я поблагодарил хозяйку за гостеприимство, поспешно собрал страницы книги, сунул их в котомку и ушел, провожаемый ее неодобрительным взглядом и ворчанием пса. Небо было низкое, грязно-серое. Я не вернулся к реке, по ней все равно было далеко не уйти, и продолжил движение по каналу, лесистый свод над которым напоминал мне низины родной Бретани. Это было ошибкой. Чуть подальше показалась деревня. Прямо передо мной высился обросший сосульками шлюз. У дверей стояли два таможенника. Они как будто ждали меня и закричали, требуя подойти. Я развернулся и бросился в противоположную сторону. Услышал выстрел, свист у самого уха. Крак! Полетели щепки. Пуля из мушкета вонзилась в ствол в двух метрах от меня. Еще не смолкло эхо, как грянул второй выстрел, такой же раскатистый, как первый. Он был потише, но дыхание у меня перехватило, и я упал ничком на лед.

Лежа щекой на ледяной корке, я пытался прийти в себя. Даер скакал вокруг, клевал мне нос и уши. Он был прав, я и сам знал, что спать нельзя, если я не хочу замерзнуть насмерть и лишиться половины лица, но я не мог шевельнуться, тело будто налилось свинцом, а малая толика воздуха, которую я вдыхал, как ножом резала бронхи. По спине текло что-то горячее. Скрежетнули, приближаясь, коньки таможенников. Они подхватили меня под руки и куда-то понесли.

С меня сняли все до исподнего и надели длинную рубаху. Я лежал на откидной койке в голой комнате, где ничего не было, кроме большого стола и фаянсовой печки. Меня лихорадило, я весь трясся под шерстяным одеялом, спина была туго перебинтована, а на лопатке топорщился валик корпии.

Вошел бургомистр, чтобы лично допросить меня. Это был славный малый, неспособный принимать решения и озадаченный при виде растерзанной книги, листы которой были разложены на столе. Он не понимал, вор я, или ученый, или то и другое, но предпочел не рисковать и подержать меня под замком несколько дней, пока не удастся выяснить больше. Врача ко мне не приглашали, только его придурковатая служанка меняла мне корпию и приносила поесть. Она входила, хихикая, ставила еду на стол, снимала с меня бинты, едва не сдирая кожу со спины, накладывала новую повязку и, так же хихикая, уходила. Это было единственным моим развлечением за день. Боли в спине не давали мне продыха. Я не мог ни уснуть, ни подняться, ни найти позу, в которой их можно было бы терпеть.

Однажды утром девица открыла дверь, по своему обыкновению хихикая, но не одна, а с пибилом. Надо сказать, что Даер имел особое влияние на недалеких умом: казалось, он указывал ей путь по комнате с высоты ее чепца. Он раскланялся, приветственно поворковал фальцетом, запрокинув головку, и прыгнул ко мне на плечо, обдав лицо своим зловонным дыханием. Не знаю, где он был все это время, но кто-то явно снабжал его можжевеловой, а судя по тому, как он привязался к новой подруге, она, вероятно, имела доступ к запасам хозяина. Покончив с приветствиями, он обследовал мою спину осторожными касаниями. Его диагноз на кухонной латыни гласил, что лопатка задета, но цела, рана nondum gravissima[6], пуля – из карабина, уточнил он, диаметром меньше пуль из мушкета, – очевидно, была на излете и, заторможенная котомкой и находящимися в ней pagina d’al atlas anatomica merveillossa[7], вошла между двумя ребрами и лопаткой, откуда извлечь ее невозможно. Осмотр донельзя впечатлил девицу, и она захихикала еще пуще, а Даер приосанился и присел в реверансе.

Дней через восемь или десять после ареста таможенники вернули мне одежду. Они получили приказ препроводить меня в Антвалс. Их отнюдь не радовала перспектива проделать такой долгий путь в трескучий мороз. Тот, что повыше, жалел, что не прикончил меня на месте. Вдобавок к собственному скарбу ему пришлось нести в своем вещмешке худо-бедно переплетенный анатомический атлас, годный, по его словам, разве что на растопку.

Для меня это тоже была не увеселительная прогулка. Обратный путь оказался куда тяжелее, хотя на сей раз шли мы днем и ночевали под крышей. Попробуйте сами бежать на коньках с веревкой на шее и простреленной спиной: каждый шаг выворачивал мне нутро. Рана моя загноилась. Жар усиливался к вечеру, и, когда мы добирались до стоянки, у меня подкашивались ноги. Я был кругом в долгах: все дорожные расходы записывались на мой счет, а два молодчика заказывали в тавернах разносолы и обжирались каждый вечер, что твои свиньи, щедро заливая трапезы спиртным, и Даер не отставал, только что не чокался за их здоровье, паршивец, будто уже забыл, что эти двое чуть не отправили меня на тот свет.

В Антвалсе в здании таможни меня встретил Йорн; лицо его отнюдь не выражало радости и еще больше вытянулось, когда я представил ему счет.

– Мало тебе было кашля, еще и горба на спине захотелось?

– Спроси своих дружков из таможни. Они подстрелили меня, как зайца.

– С уроками старого Абрахама и издержками на твое бегство ты прежде разоришь меня, чем хоть что-нибудь возместишь. Скажи-ка, почему бы мне не отправить тебя к позорному столбу?

– Не отправишь, потому что очень хочешь видеть меня доктором…

Йорн вздохнул. Вид у него был усталый.

– А ты не облегчаешь мне задачу. Как твоя рана на спине, лучше?

Я растерялся. Впервые он проявил заботу о моем здоровье.

– Я сам займусь твоими долгами, – продолжал он. – Ступай к старому Абрахаму. Он беспокоится.

– А если я откажусь?

– Гвен, не глупи.

Он затянулся трубкой и посмотрел на меня как-то странно.

– Не делай того, что я велю. Делай то, что должен.

И тут я рухнул, как подкошенный: слишком много сил мне стоил этот ужасный обратный путь.

Экзамен по медицине

Зима продолжалась еще три долгих месяца. Рана моя понемногу заживала, я ходил на уроки к старому Абрахаму и наведывался время от времени во Вшивую крепость. Бегство изрядно повысило мой престиж среди тряпичников, однако еще уронило меня в глазах черноволосой девушки, которая брезгливо морщилась, глядя на мою искривленную спину. Даже когда я смог наконец мало-мальски выпрямиться, она обращалась ко мне лишь изредка, без явного презрения, но и без следа приязни. И от этой подчеркнутой холодности мне было больнее, чем от пули в спине. Болели легкие при каждом вздохе, болело разбитое сердце, колотясь невпопад, и я уходил, держась за стены, из этой башни, где полновластно царила равнодушная красавица.

Деметриус Ван Хорн, этот надутый индюк, явился собственной персоной в один прекрасный весенний день, чтобы лично сообщить Йорну дату экзамена по медицине. Сдавать его должны были еще полтора десятка кандидатов со всей округи. Для меня это было, конечно, слишком рано. Но Абрахам Стернис, несомненно лучший преподаватель в городе и его окрестностях, счел, что я готов. У него еще никогда не было ученика с такой памятью, сообщил мне Йорн. Я действительно выучил наизусть львиную долю этих окаянных книг. Мне достаточно было прочесть текст один раз, чтобы запомнить практически всё. Я пополнил свой лексикон множеством ученых слов, знал три перечня диагнозов Сизифа Ираклионского, пять томов «Фармакопеи» Диогена Серапиуса, «Великую книгу простых истин» Катула Стоматолита, «Трактат о бубонах и пустулах» Никифора Гликомена и так далее… сказать по правде, все это было пустословие, опирающееся на фазы луны, частоту падающих звезд, положение коленной чашечки и цветовые нюансы белка глаза.

Но я был готов.

Йорн заказал для меня у портного для такого случая бархатный наряд глубокого черного цвета. Я сам пришил к нему потайной карман, чтобы посадить туда Даера. Было бы несправедливо не взять с собой его, сопровождавшего меня во всех моих странствиях по территории недужных тел. И потом, к стыду своему, я немного рассчитывал на его помощь, паче чаяния случится провал в памяти. Тряпичники же смастерили мне забавную круглую шапочку, отороченную мехом ласки, потому что эту зверушку они считали самым хитрым из всех земных созданий. Теперь я мог быть спокоен, потому что, как уточнил Дрис своим тонким голоском, мой мозг «под покровительством этого дивно изворотливого ума сумеет обойти расставленные экзаменаторами ловушки и одолеть все их каверзы». Остальные, выстроившись в ряд, серьезно кивали: так и есть. Бывают подарки, от которых не отказываются. Этот преподнесли мне друзья, принявшие меня как равного, – меня, голь перекатную из Бретани, вошку знахаря. Я пожал руку Дрису и от всего сердца поблагодарил его. Уходил я от них, как идут на войну, с прямой спиной, но грудь точил страх перед грядущим испытанием. Уже за дверью я услышал, как кто-то бежит следом, и чьи-то пальцы удержали меня за рукав. Я обернулся и оказался лицом к лицу с Саскией. Глядя на нее, я лишился дара речи. Она провела кончиками пальцев по моей щеке, потом взяла мое лицо в свои тонкие ладони и поцеловала меня в губы, выдохнув едва слышно:

– Удачи, маленький знахарь…

Первой, кого я увидел, войдя в большой амфитеатр, где проходили экзамены, была Силде, хотя она держалась скромно, затерявшись в толпе на самом верху. Потом я перевел взгляд на темную массу экзаменаторов, они стояли на возвышении за рядом пюпитров, каждый с гусиным пером в руке, перед большой открытой тетрадью. Головы в квадратных шляпах из черного атласа словно вырастали из широких белоснежных воротников, и с этих лиц, от флегматично бледных до полнокровно румяных, двенадцать пар глаз выжидательно и строго смотрели на нас, кандидатов.

Первое испытание оказалось легким, достаточно было ответить на вопросы, которые задавали с высоты своего положения эти напыщенные светила: назовите четыре стихии? четыре свойства? четыре телесные жидкости? четыре темперамента? четыре способности? Что управляет животным началом? Где вместилище жизненной силы? Каковы функции природного духа? От какого созвездия зодиака зависит гнев, каковы его природа и его потоки?

Под этим перекрестным огнем вопросов выбыло больше половины кандидатов, которые отвечали как бог на душу положит. Когда надо было порыться в мозгу, они, казалось, скребли по дну пустых горшков. Целый полк мог бы маршировать под барабанный бой, если постучать по этим пустым черепушкам, и чугунный лоб Игнаса был бы им под стать…

Вторым было письменное испытание по латыни. Мне выпало описать различные виды лихорадки: ежедневная лихорадка, лихорадка третьего и четвертого дня, перемежающаяся, слизистая, желчная и смешанная. В этой теме я чувствовал себя как рыба в воде. Я сдал работу, прежде чем в четвертый раз отмерили время песочные часы, и вышел из амфитеатра.

Йорн ждал меня в «Выдохе кита».

– Ну, как все прошло?

– Кажется, хорошо.

– Браво, малыш Гвен, мы сделаем из тебя большого человека.

– Йорн?

– Да?

– Зачем мы все это делаем?

– Нас ждут большие дела, Гвен, большие дела. Антвалс – город маленький, есть другие, побольше и побогаче, а болезни свирепствуют там точно так же.

Я пристально посмотрел на него. Его широкое белокожее лицо, яркий румянец, глаза, сверкающие сквозь клубы сизого дыма, лениво поднимающегося из трубки, – все это оставалось для меня загадкой.

– Йорн?

– Да?

– Я с этим завязываю.

– С чем это?

– Шпионить, врать, притворяться.

– Жить, ты хочешь сказать? Ты завяжешь с жизнью? Если всего этого не делать, из тебя никогда не получится хорошего врача.

– Но почему, Йорн, почему?

– Потому что хороший врач должен уметь смотреть жизни в лицо. Это хладнокровное животное. Если ты не преодолеешь брезгливость и отвращение – всегда будешь идти на поводу у эмоций. Забудь о сострадании, о гневе, о зависти. Поверь, я оказал тебе услугу. Я раскрыл тебе глаза.

Запрокинув голову, он залпом осушил кружку, адамово яблоко заплясало, как пробка в потоке, лившемся в его глотку. Он со стуком поставил кружку на стол, рыгнул и вытер усы тыльной стороной ладони.

– Не беспокойся, малыш Гвен. Я с тобой. Я с тебя глаз не спущу.

Я ушел обескураженный.

Вердикт экзаменаторов ожидался не раньше чем через неделю. Я вернулся к Абрахаму Стернису, чтобы подготовиться к последнему испытанию – по анатомии. Снова я погрузился в анатомические пособия старого Абрахама. Они бывают двух видов: в одних человека «собирают» начиная со скелета, к которому крепятся внутренности, сосуды, сухожилия, мышцы и так далее, вплоть до кожи, которая прикрывает все, как тесное платье; в других же «очищают», снимая оболочку плоти, извлекая один за другим те же самые элементы до появления остова, который тоже разбирается по косточкам, подробно, как расчленил бы мясник тушу забитого животного. Первые почитают человека совершенством, живым механизмом и архитектурой Бога, вторые исследуют его природу и вопрошают нутро с отрешенностью безбожника. Надо держать в голове оба этих толкования, когда занимаешься анатомией, быть способным недрогнувшей рукой вскрыть это скопище неразличимой плоти и никогда не забывать о высшем законе, по которому оно устроено.

На последнем испытании нас осталось трое. Победителем выйдет только один. В амфитеатре стояли три больших мраморных стола. На них лежали навзничь три тела, белые, неподвижные, безжизненные, голые – только половые органы были прикрыты тряпицей. Двое, как мне сказали, были приговоренными к смерти, которых для такого случая задушили, третьего же нашли на улице. На галереях до самого верха шумная толпа весело гомонила, как на праздничном гулянье. Жюри на возвышении состояло из пяти докторов; к сожалению, из этих пятерых двое были мне знакомы, и при виде первого у меня подкосились ноги: это был Просперо Деметриус Ван Хорн, ненавидевший меня лютой ненавистью; хуже того, справа от него сидел Кожаный Нос, хирург из Железных садов и мой учитель по анатомии. За жюри разместилась вся коллегия докторов и аптекарей в парадных одеждах; каждая из Двенадцати провинций была представлена своей делегацией. Справа на первых ступеньках я увидел Йорна, оживленно беседующего с одним из этих докторов, которого я с трудом узнал в парадной тоге, – это был Абрахам Стернис.

Ван Хорн ударил деревянным молотком, возвещая о начале экзамена, и произнес нескончаемую речь, упомянув почетные звания всех присутствующих коллег и в первую очередь свои собственные, длинные, как день без хлеба. Потом он велел кандидатам подойти и вручил каждому конверт, в котором содержались указания насчет части тела, которую нам предстояло вскрыть и описать.

Мне достался средний стол.

На галереях снова заговорили вразнобой, гомон прерывался восклицаниями, когда кто-то узнавал коллегу на другом конце амфитеатра, словно включилась машина, изливающая разговоры со всем, что есть в языке для выражения отдельных суетностей и общей эйфории, когда толпа радуется, что собралась. Былое головокружение вновь одолело меня. Перед глазами закружились все эти постные лица с широко раскрытыми ртами, из которых лилась мешанина голосов, смеха и криков, отскакивая от скамьи к скамье.

Гвалт усиливался – и разом смолк, когда молоток председателя снова опустился на кафедру, на этот раз с силой удара грома. Все будто вдруг узнали наших братьев-людей в трех лежащих телах, голых, с устремленными в небо глазами, окутанных тишиной, словно сочившейся из их такой бледной кожи…

Ассистентов мы разыграли по жребию. Мой подошел ко мне, улыбаясь во все свои лошадиные зубы, и я узнал старого знакомого, вьючного осла Игнаса. Он нес на подносе инструменты, да не абы какие, а серебряные, собственные инструменты Кожаного Носа.

Сам хирург взирал на меня с возвышения. Он казался мне меньше, чем был в Железных садах, но, может быть, выглядел так на фоне внушительной фигуры Ван Хорна. Он пристально смотрел на меня, и я мог уловить ритм его дыхания по движениям кожаной маски. Я предал доверие этого человека и украл у него единственное, чем он подлинно дорожил, анатомический атлас, сокровище его библиотеки. Но я не видел в его взгляде ни враждебности, ни горечи или обиды – скорее одобрение и ожидание чего-то. Я пообещал себе, что не разочарую его.

Я взял скальпель, проверил ногтем острие и подошел к доставшемуся мне трупу, шагнув от ног к голове, повернутой к трибунам. Он был самым большим из трех. Массивное белесое тело, шея с выпуклым адамовым яблоком, седая щетина на подбородке, всклокоченные волосы. Еще не видя лица, я узнал его руки, тяжело лежавшие на мраморе грузом мертвой плоти. Крепкие руки, широкие, как лопасти весел, лапищи, да и только, – это были руки душегуба, бескровные и бесполезные отныне руки убийцы Ивона, руки Йера.

Я повернулся к Йорну. Он улыбался во весь рот. Ни дать ни взять кот, положивший мышь к хозяйскому порогу. Негодяй! Не пожалел сил и средств, чтобы сделать мне этот подарок.

Два других кандидата уже приступили к работе. Я слышал, как они самодовольно сообщали о ходе вскрытия, радуясь случаю блеснуть познаниями. Вот только было что-то бесконечно печальное в этом перечислении органов: мало того что мы вскрывали тела – нас без зазрения совести заставили делать это как можно быстрее. Ловкость рук и скорость в принятии решений – вот что требуется от хорошего хирурга, как любил повторять Деметриус Ван Хорн, ни одним из этих качеств не обладавший. Поэтому двое новичков старались вовсю, одинаково рьяно рассекая плоть и комментируя свои действия.

Я вдруг услышал голос старого Браза: «Не надо, Гвен, остановись. Ты знал этого человека. Пусть он твой враг, ты его знал. Близко. Отнесись к нему с уважением. Ты ведь знахарь, не забывай об этом, мы тел не вскрываем…» Я подошел еще ближе, весь дрожа. Вновь проснулась боль в спине, я чувствовал пулю под лопаткой. Воздух входил в мои бронхи короткими толчками, и они стонали и свистели при каждом вдохе.

Я медленно приподнял левую руку Йера, освобождая область сердца. Он был холодный, тяжелый, жалкий. Я заметил пятно под мышкой, темное пятно, кожа над ним вздулась и налилась лиловым. Ни его вид, ни цвет обмануть не могли. Я знал: у этого есть имя. Это называется бубон.

Мой скальпель упал на пол и сломался.

– Этот человек, – произнес я без всякого выражения, – умер от чумы.

Двое моих соперников продолжали свое дело, подбадриваемые возобновившимися в рядах сомнительными шутками. Деметриус, повернувшись к коллеге справа, расхваливал своего ученика, долговязого малого с глазами навыкате, который делал свое дело со сноровкой мясника. Меня никто не услышал, а может быть, всем было плевать. Но нет, не всем. Кожаный Нос встал и что-то сказал на ухо председателю. Он спустился по ступенькам с возвышения и быстрыми нервными шагами подошел ко мне. Наклонился над указанным мной местом, тоже заглянул под мышку трупа, повернул плечо в поисках других отметин. Потом поднял руки к трибунам. Деметриус Ван Хорн, не сводивший с него глаз, опустил молоток. Одного раза не хватило, понадобилось несколько энергичных ударов, чтобы угомонить публику.

И тогда прозвучал страшный приговор Кожаного Носа:

– У этого челобега чуба!

Кто-то захихикал. Но большинству было не до смеха: как от брошенного в воду камня расходятся круги, так и новость распространялась все шире, овладевая умами, до самых верхних рядов, где толпа терялась в полумраке. Амфитеатр наполнился криком, грохотали, опрокидываясь, пюпитры, сотрясался пол от топота. Люди стремительно покидали зал, толпа хлынула, как пиво из бочки с выбитым дном, как понос из больного желудка, оставив трибуны на три четверти пустыми и охваченными паникой снизу доверху. Доктора и городские чиновники спустились к нам. Они ничего не могли поделать, диагноз был неопровержимый, страшный в своей простоте и суливший еще более страшные несчастья. Покойный действительно умер от чумы.

Последствия не заставили себя ждать, и одним из первых их явил Деметриус Ван Хорн. Он сначала не верил в известие, но, убедившись, растекся лужицей на глазах, надменность и спесь с него как ветром сдуло, лицо превратилось в жуткую маску страха, безжалостно исказившего его черты. Он держался только благодаря своему одеянию, укрывшему то немногое, что осталось от его авторитета и достоинства. И кто мог сказать, не уготована ли та же участь нам всем в более или менее короткий срок? Доктора из других городов уже поспешно собирали вещи, уходили не простившись, каждый торопился спасти свою шкуру, низко пригнув голову, чтобы не попасть первым под слепой взмах косы Костлявой.

Только Йорн невозмутимо посасывал трубку. Он пригласил оставшихся в «Выдох кита», чтобы держать совет. Абрахам Стернис взял меня под руку, своей волей включив в узкий состав этого комитета. Мне было, насколько я мог подсчитать, семнадцать лет, и умирать здесь я не собирался. Нет, я не дам какому-то черному пятну решить за меня мою судьбу.

В «Выдохе кита» нас собралось не больше десятка: Деметриус Ван Хорн, к которому мало-помалу возвращались краски, Йорн, Силде, Кожаный Нос, Игнас, Абрахам Стернис с живыми как никогда глазами, еще один доктор по имени Адриан Геррит, член жюри, спокойно протиравший свои «стекла для чтения», Гаспар Ван Дерман, один из соискателей степени доктора, тот, что стоял справа от меня на экзамене, я и, наконец, Даер, который насмешил всех, высунувшись из моего кармана, и до смерти напугал бедолагу Игнаса, по-прежнему убежденного, что имеет дело с пернатым колдуном.

Руководство взял на себя Кожаный Нос – у него было больше всех опыта по части эпидемий. Первым делом следовало сжечь труп умершего от чумы на Собачьем острове. Затем оповестить население, мобилизовать летучую таможню для выявления других случаев с уточнением, когда они имели место и в каких кварталах, заготовить запас душистых трав, в основном полыни, и побольше дров. Наконец, надо было выбрать место, которое могло служить госпиталем, по возможности на острове, чтобы избежать распространения заразы.

Йорн начертил план города и показал, как можно изолировать кварталы, если вспыхнет эпидемия. Я подумал о тряпичниках – надо было предупредить их как можно скорее, сжечь все шкурки, в которых мог угнездиться «яд» болезни, снова устроить большую стирку. Абрахам Стернис и Кожаный Нос настаивали на мерах предосторожности, в частности на рекомендуемой для эпидемий форме одежды врача: длинный окутывающий балахон и маска в форме птичьего клюва, которую необходимо часто окуривать, чтобы убить миазмы.

Перед каждым из нас была поставлена задача.

Эпидемия распространялась так медленно, что мы поначалу вздохнули с облегчением, готовые признать тревогу ложной. На следующей неделе было обнаружено еще два случая, потом пять, потом наступило затишье на десять дней, за которые умерли только трое, причем у одного из них чума не подтвердилась. Зараженные дома были немедленно изолированы, и только врачам разрешалось посещать больных. Двоих им, кстати, удалось спасти. Многие люди, к тому времени бежавшие из города, возвращались, успокоенные добрыми вестями. Ходили даже шутки об этой хилой эпидемии, мол, рот она разинула, а проглотить подавилась.

Потом чума объявилась в квартале складов, обосновалась в нем и начала забирать жизнь за жизнью то там, то сям, как поклевывает сытый стервятник, рассеянно, будто нехотя, с ленцой, обманувшей город. Она не поражала всех одинаково, у одних вздувались бубоны под мышками, на шее, в паху, причинявшие невыносимые боли, других уносила скоротечная лихорадка, которой предшествовал долгий инкубационный период. Эта последняя форма была особенно коварна, ибо никак себя не проявляла до последнего. Даже тем, кто носил недуг в себе, невдомек было предательство собственного нутра: так пожар долгое время тлеет под зарослями вереска на пустоши, прежде чем вспыхнет во всей своей разрушительной ярости и пожрет в считаные минуты то, что его столь терпеливо вскормило.

В следующие два месяца эпидемия распространилась стремительно, охватила все кварталы, вспыхивая здесь и там одновременно, обходила один дом и губила другой, летела по берегам, и стены и двери были ей нипочем, продвигалась скачками, прихотливо, как конь на шахматной доске. Бежать было поздно. Угроза нависла над каждым. С последними днями весны пришла необычная жара, влажная и тяжелая, расплодились, как никогда, всевозможные насекомые. Каналы воняли. Многие замечали странные явления в ночном небе. И всем было страшно.

В краю Анку

Рук уже не хватало подбирать мертвецов.

По утрам их находили вповалку, мужчин, женщин, малых детей, брошенных на порогах домов. Их давно не хоронили, делать это было некому, к тому же разложение трупов, ускоренное сырой и жаркой погодой, лишь множило споры болезни. Их увозили из города на лодках и сжигали на Собачьем острове. Даже для саванов не хватало ткани. И эта скорбная жатва возобновлялась изо дня в день.

На всех перекрестках жгли костры, чтобы прогнать миазмы. Весь город пропитался дымом этой тщетной битвы со зловонием. Я, надев маску с вороньим клювом, каждый день шел по следам Костлявой, заходил в дома в поисках выживших, с трещоткой в руке, чтобы предупредить о своем приходе, переступал через лежащие тела, застывшие в последней муке, такие, какими она забрала их без различия достоинства, возраста и состояния. Порой она забавлялась, играя в странные игры. Щадила младенца, а молодая мать, лежащая рядом на постели, уже не могла дать ему грудь. Посмеявшись над этой славной шуткой, отправлялась в соседний дом, чтобы выкосить целую семью во цвете лет с единственной целью оставить в живых бабушку, немощную старуху, которой суждено было отныне коротать остаток своих дней в одиночестве и безмолвии.

Она застигала людей, когда те меньше всего этого ожидали, и их последние часы были ужасны. Вряд ли кто бы додумался сказать, что она посягала на их душу, человеческую ли, животную ли, живую. Боюсь, ей было на нее плевать, когда они лишались всякой воли, попирали дружбу, предавали любовь, отрекались от света разума, бросаясь во тьму суеверий в надежде – бедняги! – оттянуть момент, когда оборвется нить жизни. В судорогах агонии у многих губы растягивались в гримасе смеха – то была печать смертных мук и оскорбление выжившим, еще один ее плевок в их неизбывное горе.

Во дворце эшевенов бургомистр и его присные пытались побороть недуг. Писари вели в амбарных книгах подсчет умерших накануне. Летучей таможне было поручено поддерживать огонь в кострах и снабжать город продовольствием. Она также обеспечивала поддержание порядка, оцепляла зараженные дома, перекрыла подступы к городу. Много шарлатанов воспользовались смутным временем, чтобы сбывать свой товар, всевозможные волшебные снадобья, чудотворные образки, гороскопы и прочее барахло, которое простые души, объятые ужасом, готовы были скупать, лишь бы избежать неизбежного. Таким был Деметриус Ван Хорн. Продав все свои ценности, он купил на вес золота жир черепахи, обмазался им с ног до головы и схоронился в подвале своего дома – там и застигла его смерть, не прошло и трех дней. Костлявая унесла его в первую волну эпидемии.

Вскоре появилось новое бедствие: настоящий потоп, серый, кишащий, мохнатый, взбирался по лестницам, точно река, повернувшая вспять, к истоку. Нашествие десятков тысяч, никогда я не видел столько и таких больших: то были крысы. Власти сулили награду за каждую убитую сотню, но они лезли и лезли отовсюду. Йорн выпустил на них войско тряпичников, мальчишки, вооружившись рогатками и камнями, устроили настоящее побоище, но грызуны все прибывали, это было все равно что пытаться остановить реку дубинкой. И в этой заранее проигранной войне мои друзья-тряпичники несли потери, ибо чума не щадила и их. Я регулярно наведывался к ним, чтобы помочь Саскии, которая заботилась о младших.

Каждый на своем месте старался, не жалея сил, денно и нощно, будь то врачи, простые горожане, таможенники или бродяги. Йорн получил от властей неограниченные полномочия, город он знал до тонкостей. В этом новом для себя положении он освоился со своей неизменной энергией, готов был вовсе не спать и только посмеивался. Он ухитрялся быть сразу повсюду, а меня величал «маленьким доктором» с ноткой гордости в голосе. Его стратегия вкупе с мерами, разработанными неутомимым Кожаным Носом, была нашей единственной надеждой одолеть моровую язву.

Силде принимала сирот и стариков, оставшихся без попечения вымерших семей. Объединив вокруг себя женщин города, она открыла второй фронт против чумы и вырывала из когтей черной смерти тех, кого она с первого раза пощадила. Но однажды Силде, встав утром с постели, упала как подкошенная, с громким криком. Она уже была «помечена». Когда я пришел к ней, она лежала неузнаваемая, осунувшаяся, с потухшими глазами, землистым лицом и прилипшими ко лбу от пота волосами. Йорн расхаживал по комнате, а примчавшийся по его вызову Кожаный Нос щупал ей пульс. Он обнаружил под льняной рубашкой бубоны, уже твердые, как дерево, и долго втирал в них мазь на основе сурьмы и ртути. Потом мы сменяли друг друга у ее изголовья. Иногда я простирал над ней руки и сквозь слезы изо всех сил молил старого Браза о помощи. Но знахарю тут делать было нечего. Да и врачу, наверно, тоже. Лихорадка усиливалась, и мучения Силде становились все невыносимее. Она корчилась в постели, сотрясаемая спазмами, то в жару, то в ледяном поту, и ее милое лицо было искажено от нестерпимой головной боли. Мы были при ней безотлучно, не в силах сказать ни слова. Но наконец бубоны прорвались. И через неделю Силде снова смогла встать на ноги. Она одна из немногих выздоровела, да и то лишь потому, что болезнь ее «пометила». У тех, кто заразился «невидимой» формой, шансов выжить не было никаких.

Сраженный этой бедой, Йорн впал в какое-то оцепенение, взгляд его стал зыбким, веки подергивались. Он похудел и стал похож на Лоика Кермера. И все же его могучая натура взяла верх. Он вернулся на поле битвы с новыми силами. Все нажитое им богатство растаяло в борьбе с эпидемией, и мужества, запас которого у него был немереный, он точно так же не жалел, поддерживая нас всякий раз, когда кого-то одолевало отчаяние. Нам это было всего нужнее. Ведь нет ничего хуже, чем покинуть этот мир опустошенным, как гнилой плод. Никому не хочется так умереть. А между тем нас эта смерть подстерегала ежечасно.

Всех, кроме меня, как полагал Абрахам Стернис, убежденный, что мне ничего не грозит: я-де защищен от заразы. Когда я спросил его, откуда он взял этот вздор, он уверенно ответил, что защищен всякий знахарь с пибилом.

– Полноте, Гвен, – вспылил он, – кто же этого не знает? Это как с черепахами и временем.

По утрам я продолжал не особо успешный поиск выживших, днем ходил в госпиталь, который устроили на складе недалеко от дома моего учителя. У его пациентов было мало шансов выкарабкаться. Бубоны зрели на исхудавших телах, натягивая кожу так, что она лопалась. Многие сходили с ума от боли. Кожаный Нос и Стернис старались как могли облегчить их муки, ставили припарки, иссекали язвы и смачивали водой пылающие лбы. Оба с ног валились от усталости. Силде ходила от койки к койке, поднося отвар, дававший жалкую отсрочку тем, кто еще мог разжать зубы.

Гаспар Ван Дерман, молодой доктор, сдававший экзамен вместе со мной, боролся в тщетных попытках оттянуть близкий конец, кусая простыню на своей постели. Он походил на бешеного зверя. У меня щемило сердце при мысли, что его тело, так мало пожившее, скоро уподобится тому, над которым он склонялся со скальпелем в руке. С тех пор я узнал его ближе; он был со мной в скорбных экспедициях, когда среди изъеденных болезнью жертв мы искали тех, кого еще можно спасти. Как мне было стыдно за свое скорое суждение о нем на том окаянном экзамене по анатомии. Чума вернула нас всех к смирению нашего исконного удела. Бычья сила Игнаса пригодилась, чтобы таскать и ставить на огонь полные воды котлы, и сила его в эти мрачные часы была ценнее ума, за недостаток которого я так часто ему пенял.

Заразился в свой черед и Кожаный Нос. Болезнь обошлась с ним наихудшим образом, подвергнув всем мыслимым и немыслимым мучениям; с особой жестокостью ополчилась она на этого сухонького человечка, посвятившего свою жизнь недужным, сплошь покрыла его тело опухолями и язвами, сдавила тисками череп, размозжила спину, воспалила язык, закупорила легкие, источила гноем и сукровицей.

Мы были бессильны воспрепятствовать этому разрушительному натиску. Под конец она сломила его волю, сделала его жалкой куклой, и он во власти бреда осыпал нас бранью; он отдал Богу душу на моих, на наших глазах, и все мы, не в силах ему помочь, содрогались от гнева и рыданий. Думаю, в тот день я пролил все слезы, какие только может вместить тело человеческое. Никому и ничему не утешить меня в невосполнимой утрате этого человека, чье изувеченное лицо было таким живым, ибо жизнью светились его глаза, эти глаза, которые тепло приняли меня, опекали, прощали, поддерживали, любили. Он, Кожаный Нос, был моим учителем. Учителем и – почему я так поздно это понял? – другом.

Мору не было конца и края. И не было во всем этом смысла. Маленький Дрис из Вшивой крепости тоже покинул нас, но его унесла не чума – он попросту подавился костью: так всесильная смерть отняла его у нас, в очередной раз посмеявшись над нами своим мрачным и язвительным смехом.

Понадобилось бы тысячи черных телег, чтобы увезти души всех этих несчастных. Порой я слышал стук их колес, бесконечным эхом отдающийся под сводом моего черепа.

Я был там.

В краю Анку.

Костер на Собачьем острове

К концу лета город Антвалс лишился трети своих жителей, а оставшиеся были изнурены усталостью и горем. Абрахам Стернис вместе со мной обходил больных. В темных накидках, с вороньими клювами мы смахивали на больших птиц, заблудившихся в лабиринте запертых дверей и заколоченных окон. Вшивая крепость, обычно такая шумная, выглядела на фоне канала брошенным судном без руля и ветрил. Несколько ее маленьких обитателей еще боролись с гнойной лихорадкой. Мы навещали их по два раза в день. Остальным было приказано по возможности к ним не приближаться. Но число жертв шло на убыль, это факт. Госпиталь закрыли. Эпидемия уходила, как пришла, мелкими шажками, на цыпочках, прихватывая по дороге еще жизнь-другую. Небеса послали нам наконец сильный ветер, разогнавший тяжелую жару и тучи мух, которые усугубляли вонь на улицах своим кишением и жужжанием.

Этот ветер еще дул, когда зазвонили колокола на башне, сзывая народ. Люди хлынули на площадь перед дворцом эшевенов. Бургомистр с балкона зачитал декрет, возвещающий о конце эпидемии. Я покривил бы душой, сказав, что толпа ликовала, – наоборот, речь была встречена лишь перешептываниями и вопросами. Слишком много тревог и печали оставило нам бедствие. Все диву давались, что выжили, но еще не успели оплакать тех, кого унесла болезнь. Семьи пересчитывали родных, ведь многие давно не имели друг от друга вестей.

По приказу властей на площади установили жаровни, от которых каждый мог поджечь свой факел, и так, с факелами, толпа прошла к набережной, где ее ждали десятки лодок. Флотилия выплыла в большой канал и направилась к Собачьему острову. Там поставили гигантское чучело из соломы и бумаги в виде скелета; оно опиралось на косу, устремив на город слепой взгляд пустых глазниц. Чучело показалось нам еще больше, когда мы подошли к его ногам. Оно было обмазано смолой и разом занялось от брошенных на него факелов, с громким ффуух! обдав нас жаром, и все увидели, как госпожа Смерть корчится в огненном вихре среди разлетающихся искр и клубов черного дыма. Ее теперь очередь дрожать, сгорая в пламенном жару, ее очередь исходить рвотой из пожираемого тьмой рта, ее очередь стонать с перекошенным лицом, ее очередь тщетно молить небеса, простирая тощую, корявую руку! Никто не смеялся. Никто не пел. Но все без стеснения проклинали ее, оплевывали, и все время ее агонии барабаны, накрытые черным крепом, отбивали траурный марш, вторя реву пламени. Когда от чучела осталась только огромная куча пепла, на ковре алеющих углей по приказу бургомистра разбросали охапки душистых трав, чтобы в последний раз очистить воздух от ее присутствия. Толпа расходилась, кашляя в густом белом дыму, колыхавшемся на ветру, и, садясь в лодки, все с тревогой оглядывались назад: вправду ли ушла черная смерть? Вправду ли сгинула? Как бы то ни было, Собачий остров терялся в облаках дыма.

Пересдавать экзамен по медицине мне не пришлось – эшевены решили, что оказанные мной горожанам услуги дают мне полное право на звание доктора.

Йорн пригласил всю честную компанию отпраздновать это событие в «Выдохе кита». В кабак набилось больше сотни человек. Мой благодетель был в своей лучшей форме, и я вновь поразился его способности сгущать жизнь вокруг себя, заряжая ее энергией. Вероятно, в широкой груди этого малого бушевали бури, и как же отрадно было видеть, что чума не одолела его неискоренимый аппетит к жизни, как радостно было знать, что ей не удалось погасить пылавший в нем огонь.

Он разошелся не на шутку и, выражая свой восторг, так хлопнул меня по спине, что проснулась боль от засевшей под лопаткой пули, и я чуть не захлебнулся пивом. Разозлившись, я в ответ дал ему такого тычка, что едва не разбил кулак, отчего он изумленно икнул, округлив рот, и это было так потешно, что мы оба расхохотались и смеялись до слез, не в силах остановиться, еще долго.

Вообще-то все на этой гулянке лыка не вязали, слишком далеко зайдя в желании развеяться и забыться. Даже умница-разумница Силде, присоединившаяся к нам, малость перебрала. Весь вечер она пыталась заставить Даера спеть, но пибил с его неизменным духом противоречия был глух к ее уговорам и сердился, что ему мешают спать. И эта ночь, затянувшаяся до утра, обозначила для нас конец чумы и сопутствующих ей бед и горестей, не дававших нам продыху с начала весны.

Осень ознаменовалась листопадом и прибытием в город новых семей. Их лодки были нагружены до краев – тюками и мебелью, птицей и свиньями, да мало ли чем, – и каждый день царила суета на набережных, отцы семейств причаливали, глядя в бумаги, в поисках жилья, предоставленного им таможней, сыновья разгружали лодки, и все домочадцы шли по улочкам, согнувшись под тяжестью своего скарба, точно процессия мулов. Им часто предлагали свои услуги тряпичники, служили проводниками и носильщиками. Они не упускали случая потискать вновь прибывших девушек, а самые смелые успевали сорвать поцелуй, пока отцы и матери разбирались с офицерами таможни, чьи загребущие руки неизбежно приходилось подмазывать. Снова открылись рынки. Засновали суда по каналам. Возрождался город. Жизнь продолжалась.

В одно погожее утро я увидел приметную фигуру Вырви-Глаза, моего былого напарника-зубодера, который снова размахивал шляпой на рыбном рынке. У него хватило ума или предусмотрительности покинуть Антвалс в самом начале эпидемии. Мы крепко обнялись, потом он отстранил меня и, держа руки на моих плечах, рассмотрел внимательно.

– Скажи на милость, у тебя пробивается борода.

И верно, я носил теперь короткую бородку и редкие усики, одевался по моде, а Даер переселился в сумку из черного атласа на пуговицах из слоновой кости. Не говоря уже о дурачке Игнасе, которого я взял к себе в услужение: он перевозил меня на лодке, когда была надобность.

– Смотри, знахарь, будешь так щеголять – кончишь как толстяк Деметриус, – продолжал Вырви-Глаз своим сиплым голосом. – И, уж прости за прямоту, меня бы это опечалило.

Он открыл бутылку со своим убойным змеиным эликсиром, основательно к ней приложился и добавил задумчиво, словно говоря сам с собой:

– Скажу больше, мне было бы за тебя стыдно.

– Я теперь врач, милый мой Вырви-Глаз. Профессия обязывает, – ответил я в свое оправдание.

Он поднес руку к своей широкополой шляпе и коснулся перьями земли в глубоком и откровенно насмешливом поклоне:

– Слуга покорный.

Моя репутация крепла, и деньги потекли ко мне рекой. Абрахам Стернис предоставил в мое распоряжение часть своего дома, чтобы мне было где принимать пациентов, а большую часть времени я посещал больных на дому. Кое-кто в городе приписывал мне чудесные исцеления во время чумы, и я подозревал, что за этим стоит Йорн. Он уговаривал меня не опровергать эти слухи. Ну не мог он не ловчить. Неинтересно ему без этого было. И я, как ни отбрыкивался, тоже вошел во вкус. Впрочем, вкус был у всего, даже у цвета неба. Будь я птицей, нырнул бы в эту синеву, и плавал вволю, и кричал бы, чтобы услышать, как она несет мой крик далеко-далеко, за каналы, за болота, на край света…

В квартале книжных лавок я нашел переплетчика и заказал ему новую обложку для книги по анатомии, роскошную, веленевую, с шелковым корешком для рассыпавшихся страниц. Мастер ничего не спросил о круглой дыре в страницах, а я только отметил про себя, что пуля, войдя мне в спину рядом с легкими, туда, где были обычно сосредоточены самые сумрачные мои тревоги, пробила насквозь эту бумажную фигуру у самого сердца.

Я нашел сложенную вчетверо карту там, где ее спрятал, между старой обложкой и титульной страницей. Бретань казалась мне теперь очень далекой и, скорее всего, недостижимой. Здесь, в Антвалсе, можно было пустить корни и жить, как говорил мне Матиас, и, наверно, жить припеваючи. Я провел пальцем по сетке каналов и созвездию озер и болот к морю, отыскал даже городишко, где меня подстрелили. Я был тогда совсем недалеко от цели, река текла к морю, там я бы снял коньки, а дальше – проще, нашлась бы посудина и не отвернулась бы удача, на запад, на запад, вдоль песчаных берегов до самой Франции, а там, в поисках края света, непременно придешь к мысу-трезубцу, к Finis Terrae моей родной Бретани. Но зачем и что меня там ждет? Холод и голод, сопливый нос зимой и пустое брюхо летом. Святоши, нищеброды и лиходеи. Халупа-развалюха и могила знахаря. Ей-богу, можно жить и получше.

И тогда я сжег карту, точно так же, как мы сожгли чучело смерти.

Со злобной радостью я смотрел, как она превращается в пепел.

И пусть старый Браз больше не докучает мне.

Дикие гуси

Однажды вечером, когда я встретился с Йорном в «Выдохе кита», меня встревожил его вид, непривычно печальный и сумрачный. Я спросил о здоровье Силде, которая была еще слабовата после пережитого испытания. Но не она оказалась причиной этой внезапной меланхолии, ей-то было день ото дня все лучше. Пытаясь приободрить его, я стал выкладывать подробности о моих пациентах, но глаза его не блестели, как прежде, когда я рассказывал об их причудах, мыслями он был далеко, а когда вернулся ко мне, я как будто прочел в его взгляде вопрос, который слов не хватало высказать. Я растерялся. Быть может, он больше не нуждался в этих сплетнях, чтобы укрепить свою власть. Или занят теперь другими вещами. Поди его пойми.

– В конечном счете, – сказал он мне со вздохом, – чума оказала тебе услугу…

Меня это задело, но я попытался обратить все в шутку.

– Не мне одному, Йорн. Тряпичники тоже изрядно поживились во всех этих пустых домах. Грех было бы не воспользоваться.

– Вспомни, сколько тряпичников полегло в мор…

– Чума ведь не выбирает, косит всех подряд. Мог и я отдать концы…

– Все равно ты мне больше нравился прежним, Гвен. Когда был боязливее и совестливее.

Он тяжело поднялся. Надел пальто и навалился на край стола всем своим весом, чтобы сказать мне последние слова, – так сбрасывают ношу с плеч. Казалось, он принес из неведомых краев, где витал его рассудок, бесконечную печаль и усталость, и я узнал пометы чумы, словно след ее жестокого явления к нам, живым.

– Приходи, когда у тебя и вправду будет что мне сказать интересного, Гвен. А то пока вся эта дребедень, прямо скажем, выглядит жалко…

Я ушел озадаченный.

Перед глазами стоял жест, которым он сопроводил последнюю фразу: как бы отмахнувшись, рука повисла в воздухе, и было в этом глубокое разочарование. Почему же он вдруг изменил правила игры?

Чума увечила не только тела, она всех нас вывернула наизнанку. Вот о чем я размышлял, когда начал обход на следующее утро и шел вдоль канала, машинально отвечая на приветствия горожан, вежливо обращавшихся ко мне: «Здравствуйте, господин доктор». Да, всех, кроме, быть может, немногих, пришедших к этому испытанию во всеоружии, с закаленным характером и холодной головой. Абрахам Стернис, например, не изменился ни на йоту. Столкнувшись с хаосом самых низменных страстей человеческих, поднятых, как муть со дна, эпидемией, он сохранил всегда отличавшую его нерушимую доброту. Пусть он теперь задыхался, поднимаясь по лестнице, его взгляд и его ум, не утратившие своей остроты, были по-прежнему щедро открыты окружающему миру. Кожаный Нос, самоотверженный хирург, тоже, наверно, не изменился бы, переживи он мор. Я долго считал его неспособным на сострадание, но в эту страшную годину он показал всю широту своей души и приносил куда большие жертвы, чем можно ожидать от врача, облегчающего страдания ближних, пока и его не подкосила болезнь. И даже тогда он боролся до конца, держался, уступая пядь за пядью, до последнего своего атома…

Стоило мне вспомнить об этом, как поднялось из груди рыдание, немыслимой силы спазм сотряс меня с ног до головы, и я, пошатнувшись, прислонился к стене на грани обморока. Стая диких гусей, гогоча, пролетела в небе. Длинный клин закрывал собой изрядную часть облаков. Туда ли уходят те, кто покинул нас, в эту нависшую над нами огромную пустоту, что без устали задает ритм нашим жизням, сменяя день ночью? Так говорил кюре нашей деревни, а я в это не верил. Но чего бы я только не дал, лишь бы взмахнуть крыльями и не чувствовать больше этой тяжести, что прижимает нас к земле и дает видеть звезды только в насмешку над нашим бессилием до них добраться.

Я навестил Силде. Ей тоже досталось от чумы, но подлая болезнь не смогла сладить с веселым нравом, оставшимся красной нитью ее дней. Теперь она не жалела сил для вновь прибывших в город семей, и прием Силде оказывала всем одинаковый, будь то щеголь или оборванец, доктор или знахарь, буржуа или Заблудший.

Весь город обновился, методично стирая следы бедствия, едва не погубившего его. Люди – они из плоти, их раны затягиваются дольше, а у иных не заживают никогда.

Теперь, будучи доктором со средствами, я мог буквально следовать предписаниям, запечатленным в книгах по медицине из библиотеки Абрахама Стерниса. Я имел возможность заказывать сколько угодно всяческих ингредиентов, и одной из самых больших моих радостей было ходить на травяной рынок, где я уже знал всех аптекарей, травников и москательщиков. Подножным материалом занимался Игнас – щавель и дикий чеснок растут повсюду. Я же имел дело с веществами благородными: амброй и камфарой, лилейным маслом и розовой эссенцией, редчайшим безоаровым камнем и порошком мумиё, который ценится вдвое дороже золота…

На первом этаже дома Абрахама Стерниса была устроена моя лаборатория: перегонный куб, спиртовка, стеклянные реторты – я ничего не забыл. По моим указаниям Игнас варил и кипятил, толок в ступе, процеживал, смешивал, взбалтывал, в то время как я отмерял крошечные количества на весах, сделанных из самой легкой меди, то и дело поглядывая в открытые передо мной книги. На стене висели неизбежные астрологические таблицы, ибо в книгах сказано, что те или иные операции требуют той или иной фазы луны или освещенности неба для достижения наилучших результатов. Даер к этим опытам остался равнодушен и предпочитал спать в корзинке у печи, просыпаясь, только когда начинал бурлить перегонный куб…

И за все это я теперь мог платить благодаря многочисленной клиентуре – это было одно из последствий эпидемии, люди стали буквально одержимы болезнями, зараза виделась им везде: в воздухе, который они вдыхали, и в воде, которую они пили, в тварях ползучих, и в тварях летучих, и даже в чужом взгляде, когда на них смотрели. Они посылали своих слуг стучаться в мою дверь при первом чихе. Мошна моя все тяжелела, но тяжелы были и эти заботы, у меня ввалились глаза и впали щеки, сбивалось дыхание, напоминал о себе кусочек свинца между ребрами. И потом, все эти экскурсы на границы магии и алхимии, когда я до поздней ночи искал чудодейственные снадобья, это жгучее желание знать, трепет, охватывающий впотьмах от близости всех этих веществ, способных вызвать на выбор мгновенную смерть или медленную агонию, пагубное безумие или тлетворную меланхолию, – все это тоже сказывалось на моем настроении.

Яд от лекарства зачастую отделяет лишь крошечная, едва измеримая разница в весе, меньше скрупула: каждый скажет вам, что дигиталис может и убить, и исцелить, это только вопрос пропорции. Изготовляя сложные лекарства, я мог лишь следовать советам моих предшественников, то есть испытывать их на животных, лучше всего на щенках. Много я их видел, корчившихся на полу, пока мое бесстрастное око фиксировало действие вещества на их нутро. Если, по счастью, щенок поднимался и улепетывал, я делал вывод, что формула верная, и записывал ее в свою тетрадь.

Я знал, что Абрахам Стернис эти опыты не одобряет, но даже не догадывался, до какой степени. Однажды он ворвался в лабораторию и осыпал меня тягчайшими обвинениями. Потрясенный, я вышел ему навстречу и попытался успокоить – но какое там, напрасный труд! Гнев им овладел немыслимый, невероятный для человека столь преклонных лет и обычно такого сдержанного. Он перебил тростью бутылочки с реактивами, вырвал трубку из перегонного куба, разорвал на мелкие кусочки мои записи и бросил их в печь, превратил мое рабочее место в поле битвы, и остановить его было невозможно.

Я вдруг увидел его другими глазами. Я был как-никак практикующим врачом и задался вопросом, какая болезнь печени или разлитие желчи приводит в движение это беснующееся тело, какие преобразования вывели из шаткого равновесия этот мозг, вскормленный столькими книгами, какие грозы сотрясли механизм этого мудрого сердца под давлением вскипевшей от гнева крови. Интересно было бы найти таблетку или эликсир, чтобы умерить буйство флюидов и запустить всю эту машинерию в обратную сторону. Мне было жаль его, моего старого учителя. Я ошибся в нем. Он, не дрогнувший в годину эпидемии, вдруг выходит из себя из-за каких-то трехмесячных щенков.

Быть может, я, сам того не зная, пересек некую грань. Стал хладнокровным, бесчувственным существом, равнодушным к боли, способным вскрывать тела лишь ради изучения анатомии страстей.

Я не собирался отступать перед тростью Абрахама Стерниса. Апеллируя к его разуму, я излагал свои доводы самым миролюбивым тоном, но это лишь усиливало его гнев, он отметал их, точно сбрасывал фигуры с шахматной доски, и слезы катились у него из глаз.

– То, что вы делаете, недостойно врача, это недостойно даже последнего знахаря! – кричал он срывающимся от возмущения голосом.

– Но вы же сами учили меня, что назначение природы – приносить пользу человеку, помните? Много ли потянет один убитый щенок, если на другой чаше весов – лечение людей? Да нисколько, ровным счетом ничего.

– Вы! Вы зверь, а не человек!

– А что, если жизнь этой собачонки позже позволит мне спасти младенца?

– Полноте! Вы сами себе лжете! Вы даже не знаете, чему это послужит! Вы запутались в собственных вымыслах со всеми этими опытами. Берегитесь. Оттуда, куда они вас приведут, не возвращаются!

Наш спор был прерван появлением одного из тряпичников.

Запыхавшийся мальчишка сообщил мне, что Одноглазый тяжело ранен. Оставив старого Абрахама с его оскорбленной добродетелью, я схватил за рукав Игнаса, сбежал по лестнице и прыгнул в лодку, привязанную у наших дверей.

Во Вшивой крепости Одноглазый лежал под вертикальным небом подвешенных шкур, которые принимал в бреду за огромную стаю рыжих облаков. Он упал с высоты. Из левой ноги торчал обломок кости. Я дал ему выпить три драхмы опиума, растворив их в меду, и поднес к его ноздрям раствор камфары, чтобы умерить боль, после чего мы перенесли его в лодку, чтобы отвезти в дом Абрахама. Все тряпичники бежали следом по берегу канала. Саския держала за руку Арно.

Одноглазый был моим ровесником, но сложением куда крепче. Я знал, какое место он занимал в этой артели охотников на ласок. Он лучше всех ставил ловушки, был прирожденным вожаком, а в драках не имел себе равных. Отчасти из бравады, отчасти убеждая самого себя, я поклялся перед всеми, что к весне он будет бегать на двух ногах. Тряпичники, выслушав мое пророчество, серьезно закивали. Ни один из них не позволил бы себе усомниться в моих словах.

Раненого уложили на большой стол в лаборатории. Игнас крепко привязал его кожаными ремнями и заткнул рот кляпом. Из раны на голове вытекло много крови, но она меня не беспокоила. Шесть стежков – и готово дело. С ногой все обстояло куда хуже. Открытая рана и двойной перелом. Большая берцовая кость, сломавшись, пробила кожу у бедра. Кожаный Нос в таких случаях приступал к ампутации не раздумывая. Я же хотел использовать другой метод. Я прочел о нем в одной книге, которую раздобыл на рынке у аптекарей. Абрахам Стернис не был докой в хирургии, к тому же еще не отошел от нашей ссоры. Но он был нужен мне во что бы то ни стало. Теперь речь шла не о домыслах и опытах, а именно о спасении жизни. Он согласился мне ассистировать. Игнас же был счастлив вспомнить жесты, сотни раз повторенные в лазарете Железных садов. Чтобы вправить большую и малую берцовые кости, мне предстояло вскрыть и расширить рану.

Я хорошенько вымыл руки с дистиллятом розовой воды. Первым делом очистил рану от сгустков, промыл спиртом и, осматривая ее, увидел два крошечных осколка кости, один из которых засел глубоко и грозил артерии. Добраться до него было очень трудно, но мне все же удалось его извлечь. Далее – вправить сломанную кость. Остановить кровь. Сшить кожу, оставив дренаж, чтобы кровь не скапливалась в ране. Зафиксировать ногу в неподвижности. Перевязать рану и обложить ногу теплыми кирпичами.

Одноглазый несколько раз терял сознание, его пульс слабел, он был далеко за гранью боли, там, где тело становится одним обнаженным нервом, там, где никому никогда не захочется быть. Операция продолжалась два часа. Все, однако, указывало на то, что она удалась. Мой учитель, думаю, гордился бы мной. Абрахам Стернис мне улыбнулся, Игнас хлопнул меня по плечу и принялся мыть руки, весело насвистывая. Я просидел около больного всю ночь, не смыкая глаз. Утром, измученный, так и уснул у его постели.

Одноглазый не выжил. Рана воспалилась, и гангрена унесла его в считаные дни в ужасных мучениях. Саския навестила его перед самым концом. Она ушла, не сказав ни слова. Я знал, что больше никогда не смогу явиться во Вшивую крепость. Не давши слово – крепись, а давши – держись, так заведено у тряпичников, а я свое слово, как ни крути, нарушил…

Зима принесла по обыкновению в избытке сопливых носов, лихорадок и катаров всех мастей. Однако, как и в прошлом году, установившийся в Антвалсе лютый и сухой мороз больным не благоприятствовал: в принципе, они или выживали, или умирали, а от врача мало что зависело. Окутавший город белый плащ отражался в зеркале замерзших каналов, я обзавелся новыми коньками с настоящими стальными лезвиями, передвигаться из квартала в квартал стало проще. Я любил делать это ночью, с единственной целью двигаться, покрывать расстояния, и тихо скользил вдоль фасадов, глядя, как вился дымок над трубами спящих домов, словно улетали с дыханием сны их обитателей. Иногда я встречал выходивших на промысел тряпичников. Они проверяли ловушки бесшумно, с кошачьей ловкостью, добыча висела на поясе. Мы замирали, глядя друг на друга, точно звери на границах своей территории, и шли дальше каждый своей дорогой.

В одну из таких ночей я рискнул добраться до квартала корзинщиков. Мне хотелось посмотреть, стоит ли еще хижина Матиаса. Матиас, подобно многим другим, не пережил эпидемии – я узнал об этом только в самом конце лета.

Я снял коньки, чтобы пробраться через камыши, – замерзнув, их стебли стали хрупкими как стекло. Снег, покрытый коркой льда, хрустел под ногами и проседал, я увязал в нем по колено. Хижина стояла брошенная, навес обвалился под тяжестью снега. Я толкнул дверь плечом. Внутри ничего не изменилось, только опустела стена, с которой я украл карту. Я сам толком не знал, зачем пришел сюда. Воспоминание о черноволосой девушке, думаю, сыграло тут свою роль, но искал я другое. Я сел на лавку по другую сторону стола, напротив окна – именно там я застал за серьезным разговором Йера и Матиаса. Задумавшись, я вновь переживал неуспех операции Одноглазого, гнев Абрахама Стерниса, череду бед и сомнений, с которыми мне еще предстояло столкнуться. Мне вспомнились старый Браз и моя деревня в Бретани. Потом я долго сидел в потемках, оцепенев от холода, в какой-то прострации, не в силах больше думать ни о чем, и только пар от моего дыхания говорил о том, что здесь, в этой точке мира, есть кто-то живой. Я почти готов был увидеть, как замаячит мой призрак по ту сторону окна. Или толкнет дверь рыжей мордой лиса. Но вместо этого я услышал прозвучавший в тишине вопрос, от которого у меня защемило сердце: где ты, маленький знахарь?

Нигде…

В холоде, во мраке…

Ничего больше не было здесь, в пустом доме под снегом, лишь пустая оболочка, согретая бьющейся в ней теплой кровью с ворохом таких же пустых грез внутри…

Назавтра я пошел в таможню. Йорн просматривал кипы бумаг: ведомости о пошлинах с торговых кораблей, налогах на рынки, на соль, на скотину; всю экономику города он зорко отслеживал, держа ее в своих больших узловатых руках. Он жестом пригласил меня сесть, досмотрел колонки цифр и списки товаров, уселся поудобнее, опершись локтями на стол, положив свою тяжелую голову на сжатые кулаки, и поднял бровь, безмолвно спрашивая, что меня привело.

Я молчал, и он с удовлетворенным видом указал на кучу бумаг.

– Дела налаживаются, как видишь. Три рынка едва справляются с наплывом, деньги от налогов текут рекой. Антвалс никогда так хорошо не жил, казна полнехонька. Каким ветром тебя занесло в такую рань?

– Помнишь, Йорн, бумагу, которую ты показывал мне в Варме?

– Какую такую бумагу?

– Сумму, которую я тебе должен. Как слуга, ты говорил…

– Ах да… выкинь это из головы, Гвен. Для нас с тобой это дело прошлое.

– Сколько в точности?

– Выкинь из головы, говорю, и думать забудь.

– Нет, я как раз об этом думаю. Ты был прав, я твой должник, просто скажи, сколько с меня причитается. Уроки старого Абрахама, атлас Кожаного Носа, расходы на мое бегство прошлой зимой – за все это я с тобой уже расплатился…

– Не пойму я тебя. Мы ведь друзья, не так ли?

– Это ничего не меняет. Я хочу уехать, Йорн.

– Куда это?

– Домой. Скажи мне, сколько я тебе должен. Я понял: если не рассчитаюсь с тобой, не видать мне свободы.

Он откинулся назад, прикрыл глаза, глубоко вдохнул, сцепив руки на затылке. Потом вновь наклонился и вперил в меня взгляд.

– Гвен, ты – Заблудший. Твой дом здесь, в Антвалсе.

– А кто, как не ты, рассказывал мне о других городах… Брюгелюде, например.

– Забудь об этом. Здесь мы с тобой короли. На тебя весь город не надышится. И ты вправду полезен, я только третьего дня говорил об этом бургомистру. Ты здесь на своем месте. Так куда тебя несет?

– Я не могу остаться, вот и все. Я не сбежал во время чумы, это она мной погнушалась. Теперь у меня есть деньги, я могу заплатить тебе долг, и с лихвой.

Йорн развел руками.

– Что же, собственно, мешает тебе уехать?

– Сам не знаю. У нас с тобой был пакт. Я не хочу оставаться в долгу. Думаю, это такое условие. И потом, надо же пройти через таможню, тебе это известно лучше меня. Она повсюду, от ее глаз не скрыться, уж я-то знаю. Выправи мне охранную грамоту, за нее я тебе тоже заплачу.

– Дай мне подумать, Гвен.

– Когда же ты сможешь мне ответить?

– Завтра, дома.

Весь день и следующую ночь я подсчитывал нажитое добро. В конечном счете, Йорн был прав, с моим ремеслом можно озолотиться, хоть с пибилом, хоть без. Даже чума меня обогатила. Не напрямую, нет, но все выздоровевшие, которых я лечил, да и другие рекомендованные пациенты были не из бедных кварталов. И потом, все время учебы у Абрахама Стерниса за мной сохранялась негласная, но прибыльная клиентура. Если продать лабораторию, накопившиеся ингредиенты, книги, которые я покупал на свои средства, выйдет целое состояние. Игнас сможет остаться на службе у Абрахама. Спокойнее будет на душе, знай я, что мой старый учитель не один.

С утра я обошел больных. Потом отправился на суконный рынок купить ткани, которые хотел подарить Силде.

Она и Йорн ждали меня.

Йорн закурил трубку. Он усадил меня напротив, а Силде села между нами.

Я подвинул к Йорну заранее приготовленную бумагу. Сумму я вписал, намного превосходившую ту, которую он требовал с меня в Варме. Он оставил ее лежать на столе, не разворачивая, положив свои большие ладони плашмя по обе стороны.

Силде повернулась ко мне. Она чуть не плакала.

– Мы не хотим этих денег. Правда, Йорн?

– Да, – выдохнул он. – Не хотим…

– Это значит, что я не свободен?

– Тебе самому решать, Гвен. Я говорил об этом с бургомистром и эшевенами. Ты еще некоторое время будешь нужен нам как врач. Они наперечет, сам знаешь, с тех пор как чума выкосила их по всей стране.

– Что? Я вам еще нужен? Сколько времени, Йорн, сколько? Два месяца?

Он покачал своей большой головой.

– Скажи, сколько, Йорн? Три месяца? Еще целых три месяца?

– Четыре. Есть кое-кто на примете, он приедет будущей весной.

– А если я откажусь, что тогда?

– Ничего, ровным счетом ничего. Уедешь, вот и все, когда захочешь. Сегодня. Завтра. Воля твоя.

– Я не понимаю.

– Это не пакт. Мы просим тебя об услуге.

– Хорошо. Четыре месяца. А потом ты дашь мне разрешение со всеми подписями и печатями.

Я пожал ему руку. Вышел из дома. Ярко светило солнце, люди на коньках сновали по каналу во все стороны, я тоже спустился на лед, заскользил от группы к группе. Торговцы продавали копченых угрей, жареные каштаны и вафли, мальчишки гоняли клюшками мяч, прогуливались семьи, катили, звеня бубенчиками, сани. Мне легко дышалось, и даже кусочек свинца, засевший у меня под лопаткой, давно уже привычный, я принимал как частицу этого мирка, скользящего по белым жилам из конца в конец города, и он толкал меня в спину как сгусток чистого счастья.

Колдун из Антвалса

Четыре месяца – это много, но они пролетят быстро, утешал я себя. Задремавший город жался к печам и каминам, жизнь в нем замедлилась. Когда дул ветер с севера, ни одной живой души не было на улочках и каналах. Свободного времени у меня было много, и, покончив с визитами, я мог бы вволю заниматься своими фолиантами и пробирками. Ничто не мешало мне продолжать изыскания в области человеческой машинерии и долгими холодными ночами испытывать на бедных зверушках действие гипотетических чудо-снадобий, но Абрахам Стернис сильно поколебал меня в моих алхимических измышлениях. От его взрыва пошатнулись их основы. Душа к этому больше не лежала.

Я предпочитал проводить оставшееся мне время в беседах с ним. Когда старый Абрахам давал волю своему красноречию, он мог явить миры куда обширнее и лучезарнее всех, какие я мог когда-либо вообразить. Он был почти неподвижен, лишь изредка поднимал руки, подчеркивая какую-нибудь фразу, но как он говорил!.. Его ум был блуждающим огнем, борзой, мчащейся по ландам. Каждое его воспоминание, каждая мысль казались мне вспорхнувшей из зарослей птицей. Я едва успевал полюбоваться оперением или красотой полета, глядь, а он уже шустрит дальше, поднимает новую. Я слушал, мотал на ус. Давал ему толчок в другом направлении, и он охотно шел новыми путями. Даер тоже был доволен, больше всего на свете он любил посидеть у огня и подремать под своеобразную колыбельную, в которую превращается беседа на расстоянии, когда слышишь ее как журчание ветерка, ласкающего обрывками фраз, и не надо вникать в смысл и суть.

Остатки моей лаборатории я разбазарил себе в убыток. Я послал Игнаса на травяной рынок, предоставив ему полную свободу продать все, что я терпеливо копил, по сходной цене, и паршивец нагрел руки, облапошив меня где только можно, но мне, честно говоря, это было всё равно. В своей фармакопее я оставил только самые простые, проверенные лекарства; в библиотеке – не больше полутора десятков книг, в том числе анатомический атлас, хоть и знал наизусть каждый его параграф, каждую виньетку. А в моей практике я старался теперь как можно чаще прибегать к силе старого Браза.

Я захаживал по-дружески к Йорну и Силде.

И по-прежнему выходил ночами на долгие прогулки.

Я еще не знал, что всегда надо остерегаться спящего города. Кто знает, какие сны мучают его по ночам. Какие кошмары витают над постелями. Что тлеет в очагах, когда раздуваются под пеплом давние страхи, погребенные испокон веков.

Вот, в двух словах, происшествие, которое ускорило события.

Едва затемно я шел вдоль ряда садов, как вдруг услышал плач и сдавленные крики за изгородью. Изгородь эта из боярышника и остролиста была густая и колючая, но я все же исхитрился проползти под ветвями. По ту сторону я разглядел в потемках двух детей. Тот, что поменьше, держался за горло и странно хрипел. Он был совсем кроха, едва умел ходить. Второй, лет трех-четырех от силы, стоял рядом, не зная, что делать, горько плакал и отчаянно звал на помощь. Я кинулся к малышу. Он задыхался, личико совсем посинело. Наклонившись, я поднял его и надавил двумя руками на диафрагму, резко вверх. Со второй попытки ребенок выплюнул застрявшую в горле красную ягоду. Едва оправившись от испуга, он ухватился за руку брата, и оба убежали вглубь сада, не оглядываясь, – бедняги побаивались неведомого спасителя, выползшего на четвереньках из черных зарослей, как зверь из норы.

Я совсем забыл об этом случае, когда поднятые им волны докатились до моего порога. По городу пошли слухи, будто бы оборотень, получеловек-полуволк, крадет темными ночами маленьких детей.

Это были еще не штормовые волны, всего лишь зыбь, досужая молва, но, увы, спящего города всегда надо остерегаться. Следы этого мифического существа, призрака – пожирателя детей, вскоре стали появляться то там, то сям, и больше всего – на рынках. Говорили, что этот оборотень пытался накормить двух малышей ядовитыми ягодами остролиста – верно, хотел отравить и утащить, одурманенных, в свое логово. Потом стало известно, что он выходит на промысел в самую темную пору и бродит по каналам, что боятся его даже тряпичники, а уж они-то под луной как дома и с кошками и совами на «ты». Вот такое чудовище прячется в городе, самые густые изгороди ему не преграда, в дома он пробирается через печные трубы, плавает подо льдом и принимает, когда ему вздумается, обличье то человека, то зверя – и впрямь есть от чего волосам встать дыбом. Я наивно полагал, что, прекратив мои ночные прогулки, тем самым ликвидирую жупела и повод почесать языки. Что он растает в тумане вместе со сказками на сон грядущий. Но было слишком поздно.

Всякий раз, побывав у аптекарей, Игнас возвращался, заикаясь от ужаса. Мало того что дурачок принимал за чистую монету все эти байки, передаваемые из уст в уста, – он невольно подпитывал их, в простоте душевной отвечая на все вопросы, которые ему задавали. Бедняга не понимал, что сам влип в историю.

Ведь кто же он такой, как не подручный этого молодого «доктора», который живет на другом конце города у старого Абрахама, «доктора», кстати сказать, так и не сдавшего экзамен и обнаружившего, как нарочно, на трупе своего врага первый бубон, предвестие эпидемии чумы. И чума его загадочным образом пощадила, хотя он ни дня не прятался от ее миазмов. А Игнас-то, этот желтозубый великан, поставляет ему щенков, а может, и чего похуже. Всем известно, что он покупает совесть аптекарей на травяном рынке. Зачем? Чтобы защитить пресловутого Гвена из Варма. Колдуна без возраста (мало ли что он выглядит юношей, говорят, ему четыре сотни лет), адепта черной магии, который дни и ночи проводит за изготовлением всевозможных ядов и отрав, а помогает ему в этом слепая птица, рожденная прямиком из бедра дьявола. Многие отвечали на это, что я их лечил и вылечил и что немало найдется обреченных на вечное молчание, обязанных мне возможностью еще посудачить на мой счет.

Но слухи – они как опухоль, укоренившись, разрастаются из крошечного семени стремительно, как бурьян, но обнаруживают себя, лишь когда созреют, разом выпустив наружу все накопившееся зло. Этот слух рос три зимних месяца.

Однажды ночью окно, за которым Абрахам Стернис полировал линзы для подзорной трубы, разлетелось вдребезги. Второй камень, запущенный той же невидимой рукой, едва не угодил ученому в голову.

Назавтра пришел Йорн предупредить меня, что дело решительно принимает скверный оборот – «вышло из-под контроля», так он, кажется, выразился. Судили-рядили мы долго. До сих пор я утешался своей чистой совестью, памятуя обо всех ужасах, которым подвергался старый Браз. Жители моей деревни не раз обвиняли его в колдовстве. Он же спокойно относил все это на счет «дури людской» и списывал, так сказать, на профессиональный риск.

Йорн рвал и метал. Я не понимаю, говорил он, всей серьезности положения. Мне предъявили обвинение, ни больше ни меньше в колдовстве, здесь, в Антвалсе, и большинство горожан уже видят меня на Собачьем острове. Он настаивал, чтобы мы укрылись в его доме. Я отказался. Если так обстоят дела, само мое присутствие опасно для всех, кто рядом. В случае необходимости, решил я, спрячусь в хижине Матиаса.

– Гвен, уж слишком это уединенное место.

– Тогда я уеду раньше, чем собирался.

– Сейчас не время. Лед тает, по каналам не пройти ни на коньках, ни на лодке, надо подождать.

– Ждать, опять ждать.

– Всего несколько дней, не больше. Гвен, я сделал все, что мог. Я даже предлагал бургомистру издать указ о твоей неприкосновенности, чтобы ты был под защитой летучей таможни. Тяжело мне это говорить, но он всегда верит последнему, кто напел ему в уши. Он из тех, кто уверен, что нет дыма без огня.

– Что ж, отлично. Я сегодня же уйду в эту хижину.

– Я провожу тебя.

– Ни в коем случае. Ты и так от меня ни на шаг, пора уже мне справляться самостоятельно. Позаботься лучше об Абрахаме Стернисе и Игнасе. Они и вовсе ни сном ни духом.

– Ты тоже.

– Не знаю. В конце концов, я был твоим шпионом целый год, я убивал щенков для опытов…

– И поэтому ты колдун? Да каждый крестьянин топит их больше каждую весну!

– Я покину хижину Матиаса как можно скорее. Полагаюсь на тебя, ты обещал мне охранную грамоту.

– Это дурость, Гвен. Полнейшая дурость.

Игнас в панике ломал руки. Я успокоил его, сказав, что Йорн о нем позаботится и убережет от нужды. Он показал свои лошадиные зубы, выражая радость, но смотрел по-прежнему испуганно, и эти два противоречивых чувства, как бы наложившись друг на друга, одновременно отразились на его длинном унылом лице. Прощаясь со старым Абрахамом, я крепко обнял его. Потом уложил в котомку съестные припасы, немного денег, атлас Кожаного Носа, посадил в карман Даера, привязал ремнем к плечу толстое скатанное одеяло и не мешкая отправился в путь. Йорн был прав, лед начал трескаться, еще два-три дня – и на коньках далеко не уйдешь.

Добравшись до острова, я подполз к дому Матиаса, но внезапно передумал и юркнул под навес, спугнув маленького горностая, устроившего себе там жилище. Он скрылся в три прыжка, изящно колыхнувшись в своей красивой зимней шубке, белоснежной с каплей черной туши на кончике хвоста, и я мысленно извинился перед ним за вторжение. Отсюда мне были лучше видны камыши и дверь хижины. Надо ли говорить, что ночью я не сомкнул глаз. Хотя ночь была спокойная, только изредка тишину нарушало уханье совы. Утром канал засверкал на солнце. Каждая травинка искрилась под слоем инея. Я пошел проверить лед. Становилось теплее день ото дня, и он был совсем хрупким. Я немного поел и вздремнул. По идее, Йорн уже должен был принести мне охранную грамоту и раздобыть лодку, но в этот день я так его и не видел. Верно, что-то его задержало. Тогда, в последних предзакатных лучах, я решил рискнуть по-крупному, но лед треснул под моей тяжестью уже через двадцать шагов, и левая нога ушла по бедро в ледяную воду. Я поднялся, чертыхаясь. Ремешок конька лопнул, и лезвие утонуло. Злой на себя, я вернулся, ковыляя, на остров.

После полуночи я услышал вдалеке гомон и крики. Я вскочил, отбросив одеяло. В той стороне плясали, вспыхивая, огни; красные, рыжие отсветы ложились на каналы, озаряя лед. Там был дом Абрахама Стерниса, и по всей этой суматохе я понял, что его пытаются поджечь. Грянули один за другим три раскатистых выстрела – стреляли из мушкета, – сердце мое отчаянно заколотилось, я не мог сидеть здесь сложа руки. Я метнулся к берегу, но лед подо мной ходил ходуном и похрустывал, идти было нельзя, и я быстро понял почему. Приближалась лодка. Кто-то колол тонкую ледяную корку на ее пути. По тому, как он захихикал, причаливая, и по внушительной стати я узнал Игнаса. За его спиной был кто-то еще, разглядеть я не мог, слишком темно, но подойти ближе поостерегся. У меня были веские причины не доверять Игнасу, с ним ведь никогда не знаешь, на чьей он стороне. Крики вдали стихали, свет мерк. Слава Богу, это не пожар, иначе полыхало бы зарево.

Вторая фигура спрыгнула на берег. Я узнал ее походку. Я не верил своим глазам, но это была она, Саския. Она не стала тратить время на китайские церемонии.

– Надо уходить, Гвен, сейчас же. У меня твоя охранная грамота и два десятка золотых в этом кожаном кошельке, их посылает тебе Йорн.

– Что там происходит?

– Потасовка.

– Потасовка с факелами?

– Они хотели поджечь дом старого Абрахама, но Йорн был уже там, с офицерами и таможенниками. Ему удалось не допустить худшего. Он вовремя вмешался. Есть раненые, но ничего серьезного, таможенники получили приказ стрелять в воздух…

– Но кто может держать зло на старого Абрахама? Меня ведь у него больше нет…

– А соседи говорили другое. Поэтому, – она помедлила, глубоко вдохнула и выпалила конец фразы единым духом, – ребята из Вшивой крепости и предприняли вылазку.

– Тряпичники? Но почему?

Она пожала плечами.

– Они все против тебя.

– Даже Арно?

– Особенно он.

Это меня ошеломило.

– Так ведь был Анку, потом ты не сдержал обещания насчет Одноглазого, а теперь все эти слухи о тебе…

– Вздор! Ты им веришь?

– Верю ли я? Дурак! Была бы я, по-твоему, здесь?

– Но они?

– Конечно, верят. Они считают тебя кем-то вроде оборотня. Пока Йорну удалось их успокоить, но рано или поздно они придут искать тебя сюда. За пределами Антвалса ты почти ничем не рискуешь, они не сунутся за границы своих охотничьих угодий. Мы отвезем тебя подальше, а там сможешь взять другую лодку. У тебя есть все, что нужно?

– Как будто есть. Спасибо, Саския.

Я забрался в лодку, встал на корме и взял шест. Саския орудовала шестом на носу, а Игнас колол лед, прокладывая нам путь по воде и оставляя позади черную струю. Мы действительно нашли лодку, привязанную неподалеку, поменьше и полегче. Чтобы перенести туда мои вещи, потребовалось всего несколько секунд. Саския протянула мне какую-то бумагу, но прочесть ее я не мог, было слишком темно.

– Это тебе тоже понадобится, – сказала она, взяв из лодки медный фонарь, и запалила фитиль.

Я развернул бумагу, поднес ее к трепещущему огоньку. Йорн на скорую руку набросал путь по основным каналам до Брюгелюде, указав там и сям кое-какие ориентиры. Некоторые я узнал: видел их прошлой зимой.

Игнас пожал мне руку, сняв шапчонку. Этот жест меня рассмешил, и Игнас, всегда на моей памяти невольно всем подражавший, тоже засмеялся. Он протянул мне дубинку, которой разбивал лед. Я взял ее в руку и понял, что орудовать ею нелегко: надо бить достаточно сильно, чтобы расколоть ледяную корку, но не давать ей уйти под воду. Ремешком она крепилась к запястью, чтобы не утонула.

Саския еще сидела на борту моей лодки, мы были совсем близко друг к другу, но лицо ее тонуло в тени по прихоти фонаря, огонек в котором еле теплился. Я запустил руку в ее длинные волосы, тихонько надавив на затылок, привлек ее к себе, и наши губы встретились. Словно огненным мечом пронзил меня поцелуй, открыв мне такое, чего не написано ни в каких книгах, ни в каких атласах тела, и первой отстранилась она, у меня бы просто не хватило на это сил.

Она вскочила в свою лодку и, пока я смотрел на нее в последний раз и не мог насмотреться, тихо промолвила:

– Прощай, маленький знахарь.

И, разойдясь в разные стороны, мы скрылись в ночи.

Путь по полузамерзшим каналам был нелегким. За последний год я окреп – недаром ворочал тела во время чумы и избороздил на коньках все каналы в длину и в ширину, – но от взмахов дубиной у меня очень скоро заломило руки и спину. Вдобавок надо было, разбив лед, вернуться на корму, чтобы нажать всем своим весом на шест, потом снова на нос, опять к шесту и так далее. Эта мука кончилась, только когда я добрался до более широких каналов, где между берегами был проложен путь для судов.

Наконец я вышел к большой реке. Она была слишком глубока для шеста и несла огромные глыбы льда. У лодки не было руля, управлять ею я не мог, только плыть по течению, рискуя быть раздавленным льдинами или разбиться об опору мельницы. Пришлось дожидаться судна покрупнее, а поскольку редкие смельчаки открывали в эту пору навигацию, с меня заломили изрядную цену.

Показался Брюгелюде: сначала я увидел высокую крепость, делавшую его неприступным. Она выходила на просторный рейд, над которым кружили тысячи морских птиц. Я насчитал больше полусотни башен и колоколен: это был самый большой город, какой я видел за свою недолгую жизнь. Опутанный частой сетью каналов и мощеных улочек, он имел два порта, рыболовный и торговый, где причаливали корабли из дальних стран, десятки складов и закромов на обоих берегах устья, и, несмотря на холод и ветер, оживление в нем царило день и ночь. Никакого сравнения с ленцой Варма и тесным мирком Антвалса.

Море кракенов

Благодаря охранной грамоте Йорна найти комнату возле порта не составило труда. И пусть комната эта была темной и грязной, пусть старая усатая хозяйка со скрипучим голосом неохотно доверила мне ключ, зато, спустившись по узкой лесенке, можно было вдохнуть ветер с моря и слиться с биением сердца большого города.

Решительным шагом я вышел на набережную в поисках судна. Пришвартованные десятками у ряда свай, они как будто ждали меня. Это были большие деревянные корабли с округлыми боками, с башенками на носу и на корме, с высоко посаженной над водой кормой и «вороньими гнездами» на длинных мачтах; опущенные паруса были тщательно сложены на реях. Огромные лебедки там и сям разгружали их трюмы, но ни один из этих гордых парусников, похоже, не был готов к отплытию. Ниже теснились суда поменьше, баркасы под четырехугольными парусами сливового цвета; весело танцуя на волнах, они сновали от берега к берегу или держали курс дальше, но за пределы рейда не выходили.

Я встретил моряков со всех концов света, однако все сразу дали мне понять, что ни один капитан не выйдет в открытое море в самую пору кракенов.

– В конце зимы у этих тварей период нереста, так что нечего и думать, – сказал один, сплюнув на землю. – Все корабли в порту. Редкие рыбаки покидают берег, да и те не заходят далеко и торопятся вернуться до темноты.

Но я не отчаивался. Я кое-чему научился у Йорна и знал, как полезно бывать в местах, где развязываются языки, а посему отправился на поиски подходящего кабака. Туда, где гуртуются самые подонки, меня бы не пустили. Среди чистой публики ловить было нечего. Побродив по узким улочкам за моим жилищем, я остановил свой выбор на вывеске «Нос в табаке», поскрипывавшей на ржавом кронштейне. Название было заслуженным – переступив порог, пришлось пробираться сквозь завесу дыма, густыми клубами наполнявшего заведение от пола до потолка. Я сел в дальнем углу лицом к двери, заказал кружку пива для себя и на донышке можжевеловой для Даера. Разумеется, тут же нашелся пьянчуга, которого так и распирало поговорить; он подошел ко мне и заплетающимся языком принялся выспрашивать, что это за диковинная птица сидит на столе. Он, ясное дело, ждал, что я поставлю ему выпить. Я угостил его щедро, сколько влезло в глотку, широкую, как ворота шлюза. Корабли, отправляющиеся на запад? Нет, он таких не знал, никто не отважится плыть туда в это время года. Я завел речь о кракенах, и бедолага аж поперхнулся. Никто здесь и словом не упомянет об этой пакости. Сам он их никогда не видел, и слава Богу. Он встал и поспешно ретировался, приветствуя на ходу завсегдатаев. Ну вот! Непруха! Три кружки пива, чтобы узнать то, чем мне десятки моряков вчера все уши прожужжали. Я ушел, раздосадованный.

На следующий день я долго бродил по набережным и при виде всех этих стоявших на якоре кораблей совсем приуныл. Из порта было видно только море, большие облака простирали над ним свою тень и уплывали в дальние дали. В конце дамбы массивная башня обозначала вход в порт. Над ней возвышалась мачта, а наверху ее бился на ветру флаг, все тот же: осторожно, кракены. Сведения приходили с далекого побережья, где у постов летучей таможни на дюнах не было других дел, как наблюдать за горизонтом. И этот окаянный флаг был на месте в любую погоду. Хоть эти морские чудовища и живут сотни лет, это не мешает им каждую весну подплывать к берегу, чтобы произвести потомство.

Под вечер я снова пришел в «Нос в табаке». Я решил не пытать счастья в других местах, а держаться этого и регулярно наведываться. Немного терпения, и выход из тупика непременно найдется. Уже через неделю все в кабаке меня уважали. Не за мои прекрасные глаза и даже не за щедроты, хотя кошелек мне многое позволял, но за номера Даера, которому глянулась новая публика, да и здешняя можжевеловая пришлась по вкусу. Рюисдал, хозяин заведения, спешил к моему столу, припадая на деревянную ногу, и сам подносил ему вторую порцию только ради удовольствия присесть и от души посмеяться. Ибо Даер, утолив жажду, разыгрывал на столе целые представления. Он решил показать все свычаи и обычаи этой теплой компании бахвалов и выпивох, мастерски им подражая в хорошем и дурном. Поначалу это стоило мне тревожных минут – не раз блестели сталью выхваченные из ножен ножи, ведь чувством юмора наделены далеко не все на этом свете. Но поскольку я не реже других становился предметом этой комедии, а клиентуры Рюисдала прибыло, ничего плохого не случилось. И то сказать, развлечений здесь было немного.

Шли дни, а флаг по-прежнему реял на мачте. Снег давно стаял, и льдины не плыли больше по реке. Уже недели три или четыре я бродил, как неприкаянный, и вот однажды дверь «Носа в табаке» открылась, впустив трех новых клиентов. Они были неразговорчивы и сразу уединились за столом в углу. Когда один из них обернулся, чтобы сделать заказ, наши глаза встретились. Я узнал его сразу. Это был Йорденс, брат Матиаса. Долго раздумывать я не стал. Поднялся и подошел к нему. Первым делом я спросил, как поживает Нильс, его сынишка, которому я вправил руку. Хорошо, ответил он и подвинулся, освободив мне место на скамье. Он представил меня своим спутникам, и я угостил всех. Они выпили залпом, не проронив ни слова. Я ухватил Йорденса за рукав и прошептал как будто про себя:

– Мне нужно судно.

– Чего-чего, а этого тут хватает, полон порт.

– Курс на запад.

– Туда никто не ходит.

– Кроме контрабандистов.

Двое молодчиков покосились на меня неприветливо.

– Я заплачу.

– Не здесь, – прошипел Йорденс, – знаешь большой садок?

– Нет.

– За крабовыми рядами на рынке, в конце улицы Угрей. Я буду там завтра в это же время.

Я вернулся за свой стол. Троица ушла. Рюисдал хмуро посмотрел им вслед.

– Осторожней с ними, Гвен, – сказал он мне, – это тот еще сброд. У них не один труп на совести.

Проснулся Даер, от голоса Рюисдала его всегда одолевала жажда. Я предоставил их друг другу: эти двое так подружились, водой не разольешь. Пибил садился на плечо Рюисдала, и тот так и обслуживал с ним клиентов. Я ужинал в компании Морица, бородатого плотника, похвалявшегося своей сноровкой и силой перед всеми местными арматорами[8]. Этот малый мог рассказать историю любой выброшенной морем деревяшки, просто взяв ее в руки, – от леса, где выросло дерево, до крушения корабля, частью которого оно было.

– Ты знаешь Йорденса? – спросил я.

– Мой тебе совет, Гвен: не связывайся ты с ним. Мутный он, себе на уме.

Далеко за полночь я шел домой, в свою каморку. Дождь лил как из ведра, крыши превратились в водосливы, а улица – в ручей. Согнувшись и натянув пальто на голову, я бежал под ливнем. Вдруг кто-то позвал меня по имени: крик доносился из проулка, узкой и темной кишки, извивавшейся среди нагромождения дощатых лачуг, рыбацких сетей и корзин для ловли крабов. Зов повторился, на сей раз тише. Весь дрожа, я свернул в проулок. Даер тоже беспокоился, вцепившись коготками мне в ладонь. Я споткнулся о кучу снастей, удержался за мокрую ограду. Этот голос был мне знаком, но принадлежал он не Йорденсу. Я снова споткнулся, кишка все не кончалась. Местами вода доходила мне до колен, а ведь в этих увязших в грязи и слякоти лачугах жили люди… Снова голос и следом стук колес телеги по мокрой мостовой вдали. Я вышел наконец к внутренней гавани торгового порта, к большой лебедке из тех, что похожи на ветряные мельницы и приводятся в действие колесом наподобие беличьего, которое крутят, забравшись внутрь, несколько человек. Я посмотрел направо, налево. Ничего. Никого. Меня звал голос Кермера. Лоика Кермера. Я был в этом уверен. Через годы и расстояния я его узнал. В порту не было ни души, дождь припустил еще сильнее. Я разглядел десяток пушек, готовых к погрузке, – черные, грозные, с блестящими от ливня жерлами, они наверняка недавно прибыли из Железных садов. Но телеги видно не было.

Вернуться домой спать я не мог. Так и бродил по городу, промокший до костей. Под утро я зашел погреться в харчевню, где продавали рыбную похлебку. Дождь лил весь день косыми струями, поднялся ветер, город был полон шелестом и окутан облаком водяной пыли. На всякий случай я наведался в порт. Флаг на башне извивался, как живой.

Я снова пришел в «Нос в табаке». Рюисдал приготовил фламбе; я сел на свое обычное место, чтобы дождаться часа встречи в тепле, и даже вздремнул, уткнувшись головой в стол, под надежной защитой от ветра, завывавшего в балках крыши. Когда я проснулся, все в кабаке держались за бока от смеха. Даер опять паясничал, сидя на плече Рюисдала, как попугай. Они стали лучшими друзьями, слепая птица и кабатчик, и я вдруг понял, что должен оставить пибила, потому что он принадлежит этому миру и всегда будет счастлив здесь. Я посмотрел на него в последний раз: как никогда безобразный, растерявший половину перьев, с голосом завзятого выпивохи, но одержимый демоном сцены, он забыл обо всем на свете, упиваясь аплодисментами. Я под шумок расплатился и, никем не замеченный во всеобщем оживлении, ушел, не простившись с моим маленьким ассистентом.

Свернув на улицу Угрей, я поплутал немного в крабовых рядах, загроможденных корзинами, сетями и чанами, по большей части пустыми, – только один старый рыбак продавал по сходной цене пару омаров и ждал покупателя. Я спросил его, где большой садок, и он указал мне на сооружение, напоминавшее сарай, и проход в окружавшей его ограде.

– Это там, только осторожней на мостках.

Я юркнул за ограду – передо мной, прямо под ногами, раскинулся огромный водоем. Вокруг него лежали деревянные мостки. Под водой скользили тени, и если это были рыбы, то поистине гигантские. Йорденс ждал меня на другой стороне.

– Осторожно, берегись живоглотов.

– Живоглотов?

Дождь барабанил по крыше, и я слышал его плохо.

– Ну да, видишь этих рыбин, что плавают в садке? У них большой водяной пузырь в желудке, там они хранят всех проглоченных рыб. Живыми. Те от этого становятся вкуснее. Подвесишь живоглота за хвост над чаном, и он отрыгнет все, что проглотил. У тебя есть на что его купить?

Я уже подошел к нему. Мы пожали друг другу руки.

– Зачем?

– Чтобы миновать кракенов. Без живоглота никак.

– Деньги у меня есть, Йорденс. А у тебя есть судно?

– Отплываем, когда начнется прилив. Это через четыре часа. Приходи с деньгами. Двенадцать крон.

– Двенадцать крон? Ты спятил? Здесь можно прожить на это больше года.

– Две за живоглота, две за тебя, две мне, две лоцману, две за судно, две за пибила.

– Пибил остается.

Он немного подумал.

– Ладно, десять крон. Встречаемся в рыболовном порту. Багаж у тебя есть?

– Только одна книга.

– Ну, до скорого.

Я купил в лавке толстую клеенку для анатомического атласа и попросил обшить ею книгу. Потом пересчитал оставшиеся у меня деньги, отложил десять крон, а семь золотых спрятал в потайной карман, пришитый за подкладкой пальто. Теперь бы только пересечь границу, миновать пресловутое море кракенов, а там уж я сам себе хозяин. В последний раз я прогулялся по берегу реки и в назначенный час вышел на дамбу рыболовного порта под проливным дождем, косым и холодным.

Йорденс коротко свистнул в два пальца. Он ждал меня под причалом в рыбачьем баркасе.

Я спустился и сел. Дождь хлестал парус, на небе не было ни звездочки, но баркас держался, отважно рассекая носом короткие яростные волны, сотрясавшие весь его корпус. Желтый ореол маяка отражался в жидкой массе цвета битума, и в его отсветах я вдруг увидел тень, которая следовала за нами, скользя под водой. Я вздрогнул. Йорденс указал на него подбородком.

– Это живоглот, не трусь, он привязан.

Мы вышли из порта, миновали флаг, бившийся во тьме, как предзнаменование, и осталась только завывающая тьма над головой и ревущие бездны под ногами. Под порывами ветра лоцман удерживал руль всем весом своего тела. Мы с Йорденсом вычерпывали воду, говорить не хватало дыхания. Внезапно что-то толкнуло наше судно снизу, да так, что заходила ходуном даже мачта. Через несколько секунд последовал новый толчок.

– Живоглот! – рявкнул Йорденс, выхватив нож.

Он перерезал державшую рыбу веревку, и ее блестящая спина показалась на гребне волны. Живоглот нырял по-дельфиньи, его спинной плавник торчал вверх, как шпора. Море изменило цвет, стало бледным, мутный свет разливался по его поверхности, поднимаясь из глубин. Воздух потрескивал от электричества, по гребням волн бежали молнии. Живоглот, содрогнувшись три-четыре раза, исторг из пасти поток живых рыб, они проворно рассыпались в забурлившей воде, и из центра зеленоватой кипящей воронки поднялись огромные щупальца. Они яростно обрушились на трепещущую в волнах серебристую массу. Йорденс кинулся к парусу и поставил его по ветру, баркас накренился и едва не зачерпнул воды, плескавшейся вровень с бортом. Новые щупальца появились чуть дальше, одно из них схватило живоглота, тот извивался и бился с немыслимой яростью, но гибкая конечность держала его всеми своими присосками, и вскоре он исчез в глубине.

Несколько минут было тихо, и мы уже подумали, что опасность миновала. Но вдруг широкий склизкий хлыст, взметнувшись, обвился вокруг основания мачты. Йорденс вонзил в него нож, потом схватил топор, в несколько мощных ударов перерубил щупальце, и оно соскользнуло в воду. Освобожденный баркас покачнулся, но выстоял и снова заскользил по волнам, и тут откуда ни возьмись появился еще один кракен. Три чудовищных щупальца обрушились на палубу, извивающиеся, как змеи, толщиной с бревно, одно добралось до лоцмана, стиснув его в безжалостном объятии. Я бросился на него, вооруженный одним только ножом, в то время как Йорденс рубил топором два других, опутавших мачту, и тогда вцепившаяся в нас тварь высунула из воды голову, я увидел ее страшные глаза под струями дождя, бледные, холодные, бездонные, такими же, наверно, были глаза Анку, а баркас накренился, завалился, море и небо поменялись местами, и я, вцепившись в веревку, которой была перевязана книга Кожаного Носа, пошел ко дну. Вода заливалась в нос, в рот, в уши, в легкие, наступила полная темнота, свинцовая пуля в спине, тяжелея с каждой секундой, тянула меня все ниже в бездну, и одна фраза, повторяясь без конца, еще билась в ритме моего обезумевшего сердца:

Где ты, маленький знахарь?

Где ты, маленький знахарь?..

Где ты, маленький знахарь…

Черная телега

Бухта Мертвых – туда, как говорят, возвращаются души моряков, погибших в море. Настоящим моряком я никогда не был, но именно там нашли меня апрельским вечером 1918 года, едва живого, вцепившегося в клеенчатый сверток, который чудесным образом послужил поплавком. Сборщик водорослей подобрал меня на берегу. Он взвалил меня, как мешок, на свою лошаденку поверх корзин с водорослями; так я и ехал, ноги болтались по одну сторону, голова по другую. Наверно, эта тряская дорога и покачивание скрипучих корзин в мерном ритме тяжелых подкованных копыт и заставили меня исторгнуть воду, наполовину заполнившую мои легкие.

Малый – звали его Жакез – положил меня у дверей часовни в Плогофе и отправился дальше со своей клячей. Кто-то другой пришел ему на смену. Этот кто-то, должно быть, счел мое состояние достаточно плачевным и наверняка имел возможность меня перевезти, потому что в конечном счете я очнулся в десятке километров оттуда несколько дней спустя, в больнице Бреста, в большой палате, пропахшей эфиром, потом и жавелевой водой, где нервно сновали женщины в белых одеждах и огромных чепцах. Здесь вытаскивали с того света не только утопленников, но и раненых, их было много, иные с такими страшными увечьями, что и не поймешь, где и чем их так отделали. Я лежал с перебинтованной спиной и грудью, часто и неглубоко дыша в полусне, прерываемом криками невидимых чаек. Надо мной склонился мужчина в белом, достал из кармана кусочек свинца с неровными краями и поднес его, держа большим и указательным пальцами, к моим глазам. Сквозь занавески на высоких окнах за его спиной сочился бледный, трепещущий свет. Его голос шел откуда-то издалека, и я боролся изо всех сил, пытаясь утвердиться в этой зыбкой реальности, где почему-то говорили на французском языке, который я учил в школе.

– Вот что было у вас под лопаткой. Пришлось оперировать. Я извлек эту штуку. И два ребра у вас сильно повреждены. Видит Бог, пули я видывал всякие, но такой – никогда. На вас напали пираты или вы попали в перестрелку в лавке антиквара? – пошутил он.

Я был еще слишком слаб, чтобы ответить, и с трудом улавливал смысл каждого слова, но понимал, что, расскажи я все, мне бы никто не поверил. Одна из сестер шепнула хирургу на ухо, что я потерял память. Я шевельнул рукой, согласно моргнул и вновь погрузился в дрему.

Через месяц меня выписали, вернули мне мои вещи, завернутый в клеенку атлас Кожаного Носа и порванное пальто, и дали новую одежду: куртку, которая была мне велика, тиковую рубашку, штаны из толстого сукна, пару башмаков. Откуда все это взялось, я понял сразу: ребят, которым больше не нужны были одежки, прибывало тысячами каждый день.

Я отправился на поиски матери, нашел консервный завод, где она работала, оттуда меня послали к ее квартирной хозяйке, и та сказала мне, что ее унес грипп. Я пошел на ее могилу. Рядом с ее именем на камне было выбито имя отца. Она ли ушла к нему в тот иной мир и плавает с ним в темных водах рука об руку, или он пришел и лег к ней под землю, чтобы наконец согреть ее? При жизни мать с отцом виделись нечасто, она ждала его дома, а он тянул сети в любую погоду, а если они и бывали вместе, то лаялись. Нет, скорее всего, никого больше там не было, только ветер, уносивший мои слезы, и далекий шум прибоя вокруг могильного камня. Я положил на него букетик вереска и пожелал им покоиться с миром.

Я вышел с кладбища; в нашей деревне, как и во всех, где я побывал по пути, не осталось ни одного здорового мужчины. Только женщины, дети, старики да несчастные калеки. Все видели, что я вернулся, но, поскольку я ни с кем не разговаривал, решили, что у меня не все дома и память я потерял.

Не было ни одной жизни, которую не потрясла война, ни одной семьи, которая не понесла утраты. Моя маленькая трагедия не имела веса в этой большой общей беде. Меня это устраивало, потому что объясняться я не хотел. Я находил работенку там и сям, чтобы прокормиться, впроголодь, конечно, ведь в это скудное время в изобилии была только нужда.

Дом старого Браза потихоньку разваливался, зарос мхом и крапивой, посреди жилой комнаты вырос кустик орешника, кровать-сундук была сломана, все углы затянуты паутиной. Две недели я косил и корчевал, выносил мусор, жег кусты и сорную траву. В ящике буфета лежали три заплесневелых конверта. Адреса на них были размыты от сырости. Я высушил их, потом вскрыл, постаравшись не повредить письма, что было нелегко – все они прилипли изнутри к конвертам. Два письма были адресованы старому Бразу: одно оказалось ошибкой военных властей, какой-то служака дал маху, прислав ему официальный приказ о мобилизации с предписанием немедленно прибыть в расположение части; второе – от нотариуса, который подтверждал, что его последняя воля исполнена, и поручал отпеть его господину кюре (святая простота этот нотариус!). Третье письмо предназначалось лично мне, оно было послано на адрес старого Браза Лоиком Кермером:

Старина Гвен, я не уверен, что еще буду топтать землю, когда ты прочтешь эти строки. Пользуясь увольнительной в Париже, пишу тебе письмецо. Завтра я возвращаюсь на фронт, читай: в ад. Мы сидим в окопах, как крысы, нас косят из пулеметов, травят газами, бомбы падают нам на голову и превращают товарищей в кровавое месиво. Это чертова лотерея, в которой наверняка вытащишь не тот номер, не сегодня, так завтра. До сих пор часы старого Браза приносили мне удачу. Я знаю, что они твои, и сожалею обо всем. Я верну их тебе, когда кончится война. Ты только не удивляйся. Честно, мне жаль, что мы тебя обижали. Мы дразнили тебя Перхуном, а здесь полным-полно славных парней, выхаркивающих свои легкие, и поверь, от этого никому не смешно. Не суйся сюда, если только можешь этого избежать. Держись подальше. Никто больше не знает, за что мы идем на смерть. Если получишь это письмо, напиши мне, что сталось с Ивоном, я давно не получал от него вестей.

Солдат Кермер,

передовая, 19-й пехотный полк, 11-й армейский корпус

Был конец августа. Новости доходили нескоро; известно было только, что большое контрнаступление французской армии и союзников заставило немцев отступить. В сентябре все пошло быстрее, и в октябре уже никто не сомневался в исходе. Но только 11 ноября вновь зазвонили колокола, возвещая на сей раз о победе и перемирии, о конце этой Великой Войны, которую мне не довелось увидеть.

Деревня жила в ожидании тех, кого пощадил Анку. Вернулись немногие и не в лучшем состоянии.

А Кермер пропал без вести.

Я же решил прожить мою жизнь под другими небесами. Наведавшись к нотариусу, я выставил дом старого Браза на продажу, но не сказать, чтобы покупатели валили валом. Я нашел скупщика краденого, который охотно сторговал оставшиеся у меня золотые монеты, надежно спрятанные за подкладкой пальто. На вырученные деньги я впервые в жизни сел в поезд и добрался до Парижа. Там, в квартале Монпарнас, мне подвернулась работа в одном из множества кафе вокруг вокзала.

Каждый понедельник я ходил в Национальную библиотеку, в отдел карт и планов, в поисках чего-нибудь, мало-мальски похожего на загадочные Двенадцать провинций. Я нашел много старых карт Нидерландов, знакомился с их зыбкой географией озер и каналов, увидел земли, затопленные водой и отнятые у моря, читал раскатистые названия городов, но не узнавал ту страну, в которой прожил четыре года вдали от мира. Библиотекарь, выдававший мне тома, по мере того как я заполнял формуляры, уже узнавал меня и даже стал помогать мне в поисках. Сам не знаю, как я обмолвился ему про анатомический атлас, но он так живо заинтересовался им, что однажды мы договорились встретиться вечером. Когда я раскрыл толстую книгу на столе, он невольно вскрикнул – я аж подскочил, не ожидая ничего подобного от такого сдержанного человека. Он долго перелистывал ее, а потом сказал с дрожью в голосе, что другой такой редкости на всем свете не сыскать, и добавил, что, если, паче чаяния, я готов с ней расстаться, главный хранитель отдела науки наверняка охотно ее купит, а если нет, то он сам берется найти для меня коллекционера.

Так эта книга, появившаяся из ниоткуда, попала в Национальную библиотеку и, надо полагать, по сей день мирно спит в отделе редких рукописей под кодом «1087 OudBraz»…

Вырученные деньги с лихвой обеспечили мне тылы. Мало того, в тот же день нотариус сообщил, что есть покупатель на дом старого Браза. Я поехал обратно в деревню. И там, заключая сделку, нашел второе письмо от Кермера.

Старина Гвен,

ты наверняка удивишься, получив это письмо. Твои часы все еще у меня, и я поклялся, что отдам их тебе в собственные руки, но, сам понимаешь, вернуться в деревню я не могу: для всех я пропал без вести. Посылаю тебе мой адрес, это на берегу моря, сразу после границы: постоялый двор «Черная телега» по дороге на Де-Панне. Ты будешь желанным гостем. Жму твою руку и искренне надеюсь, что тебе захочется меня повидать.

Лоик Кермер

Назавтра я вернулся в Париж. Оттуда выехал на север, пересаживаясь с одного местного поезда на другой, то и дело застревая из-за военных составов и разрушений. Я проезжал городок за городком, видел кирпичные дома, черные от угольной пыли, раздетые зимой садики, согбенные фигуры на булыжных мостовых, брошенные, а порой изувеченные фабрики, устремленную в небо обезглавленную культю колокольни. Я видел развороченную землю в воронках, деревья, поваленные стальными грозами, обломки техники, сотнями ржавеющие в окопах, и еще, везде и повсюду, роты солдат, растянувшиеся длинными нестройными шеренгами: здесь все еще копали землю, продолжая искать убитых.

В Дюнкерке я пересел на ветку, которая вела в Бельгию через песчаные дюны. Сошел в Зюйдкоте и двинулся вдоль берега. Уже стемнело, когда я наконец увидел постоялый двор, единственную постройку у самых волн, с таинственной вывеской «Черная телега».

Я толкнул дверь; обеденный зал был скудно освещен нефтяными лампами, клиентов не больше десятка. Некоторые говорили на фламандском языке, очень близком к тому, что я слышал в Двенадцати провинциях. Высокий малый вышел из-за стойки и, чуть замешкавшись, как и я, стиснул меня в объятиях.

– Гвен! Гвен Перхун!

– Кермер!

– Не произноси этого имени! Здесь меня зовут Ян Клеремерс!

Наверно, мы оба сильно изменились. Но он – куда больше меня. Он возмужал и даже располнел. В нем не было ничего от военного, отросшие волосы завивались белокурыми кудрями, а тонкие усики скрывали шрам в уголке рта. Та же стать, то же широкое красное лицо жизнелюба, даже смех тот же: я не мог не заметить, до чего он похож на человека из того мира, откуда я вернулся, на Йорна. Мы сели за стол, он наполнил два стакана, встал, сделав мне знак подождать, и вернулся с часами старого Браза. Я взял их в руку, они показались мне легче, чем помнилось. Цепочка тихонько звякнула, стекая в мою ладонь, и я вздрогнул, как живого увидев перед собой моего учителя. Я сжал часы в кулаке и протянул Кермеру.

– Они теперь твои, мне больше ни к чему их хранить.

– Но ведь старый Браз дал их тебе.

– Быть может, для того, чтобы ты их у меня украл, как знать! Старый Браз мне еще много чего дал, что останется со мной навсегда. Оставь их себе. Я приехал не за ними, а повидаться с тобой. Как так вышло, что тебя объявили пропавшим без вести?

– Это долгая история. Не хочется мне вспоминать эту проклятую войну. Посмотри на ребят, что сидят здесь. Один вернулся без ноги, другой без глаза, а третий, вон он сидит, по нему не скажешь, но он оставил там легкое. И им еще, считай, повезло, вот что всего хуже. Мне тоже досталось: трепанация черепа, знаешь, что это такое? Мы все были обречены, не сегодня, так завтра. Каждый день видели, как косило наших товарищей. Из тех, что были призваны со мной из Бреста и воевали в одной роте, оставшихся можно пересчитать по пальцам одной руки. Был у нас талисман, маленькая черепашка, и мы все ей немного завидовали: она-то могла втянуть голову и лапки под панцирь, а мы под огнем этим больше всего и рисковали! Мы звали ее Матушкой. Не могу не улыбаться, стоит только вспомнить ее острую мордочку. Мы ее баловали, даже табаком с ней делились. Как-то раз один парень из моей роты забавы ради перевернул ее на спину, просто посмотреть, как она сучит лапками, да еще и штыком в нее тыкал. Ох и вздул я его! Просто видеть не мог, когда ее обижали, как будто мало было всего этого смертоубийства вокруг… Ну вот, однажды ночью лежу я в окопе, пытаюсь уснуть, Матушка рядом, кемарит в тепле на одеяле, и вдруг я чувствую, как моя голова отделилась от тела… Вот так оторвалась и покатилась, как шар в кегельбане, представляешь, остановилась прямо перед Матушкой и смотрит ей в глаза. Тут я проснулся. Вижу: Матушка сползла на землю. А я весь в поту, зажимаю руками уши, такая паника накатила, ты себе не представляешь. Встал я, ноги как ватные. Вышел из окопа покурить, успокоиться. Караульный уже на ногах не держался, а я все равно спать не мог. Я уже дослужился до капрала, так что приказал ему идти отдыхать, я, мол, сменю его в карауле. Ну вот, стою я, в руке термос с дрянным кофе, грязи по щиколотку. Ночь была светлая, участок тихий, на самом севере Соммы. Что у нас, что на той стороне люди были вымотаны до предела. Вдруг слышу справа выстрел, запаниковал, наверно, кто-то, тотчас на той стороне проснулись, они недалеко были, я слышал, как там орали, поднимали своих по тревоге. Из пулемета застрочили, чтобы уж наверняка. Когда увидели, что мы не отвечаем, угомонились. Привыкли уже, и мы, и они, понимаешь? Вот только, поди знай почему, нашелся один умник, вздумал пальнуть в нас тяжелым снарядом из их окаянного миномета. Ну, это еще полбеды, такие штуки – их слышишь издалека. В том-то и дело! Вот он снаряд, летит, я ничком на землю, а он просвистел надо мной, над окопом и – бум! Угодил – сиди крепче – точнехонько туда, где я спал пять минут назад. Бедолагу, который занял мое место, разнесло в клочки, голову оторвало начисто! А черепашку нашу я повсюду искал под обломками. Но может быть, она и выжила, они ведь живучие, черепахи-то, и в яме им легче уцелеть, чем нам, грешным. Как бы то ни было, я понял: это мне последнее предупреждение. Тогда-то и решил, что пора исчезнуть.

Через несколько дней объявили наступление, видно, командиры решили, что мы застоялись. В половине первого ночи по свистку все поднялись из окопов на бруствер со штыками наголо. Дождь лил как из ведра, мы месили сапогами грязь, а с той стороны знай косили нас, все равно что на стрельбище. Наша артподготовка запоздала, да и подкачала с прицелом: нас самих огнем накрыло! Прикинь, свои же снаряды сыплются тебе на кумпол с осколками в придачу. Я скатился в воронку от снаряда, ее уже до меня облюбовали, но бедным ребятам, что лежали там, уже не суждено было подняться. Один был и вовсе на человека не похож. Я взял его бляху с личным номером, на ее место положил свою. Дождь все лил, сам не знаю, как мне удалось вскарабкаться наверх, до того было скользко, но, когда я поднялся между рядами колючей проволоки, вся ничейная земля была усеяна трупами и умирающими. Тут грянул взрыв – и все, гасите свечи, нет больше Кермера. Взрывной волной с меня сорвало почти всю одежду. Меня подобрали в траншее, погрузили на телегу. Странное дело, единственное, что я помню, – как звал тебя по имени, когда телега громыхала по булыжной мостовой какого-то старого города в пелене дождя, но, наверно, это тоже был сон. Потом – занавес. Полевой госпиталь, кусочек стали в черепушке, его извлекли и отправили меня сюда, на побережье, на поправку. Здесь я встретил Силке, мою суженую. Я вас познакомлю завтра, постоялый двор принадлежит ей, и скоро мы поженимся.

– А как же твои родители, ферма в деревне?

– Лоик Кермер умер. Его больше нет на этом свете, вот и все. Ты ночуешь, разумеется, у нас? Комната для тебя готова.

Назавтра, спустившись в обеденный зал, я увидел хлопотавшую там молодую женщину и, кажется, потер глаза, сам себе не веря: она как две капли воды походила на Силде. Она варила кофе и улыбнулась мне так, будто мы были знакомы всю жизнь. Это была невеста Кермера, так стоило ли удивляться? Мы сели завтракать втроем.

Кофе с молоком. Хлеб с маслом. Счастье нового дня. Раз-другой я спросил себя, не снится ли мне все это. Что, если Матушка, черепашка из окопов, встретила смерть в Варме под именем Бабушки, поднявшись вверх в своих песочных часах? Невеста Кермера смотрела на меня тем же чистосердечным, решительным и чуть насмешливым взглядом, который я встретил по приезде в Варм, за гранью времени, по ту сторону.

Кермер спросил, что я делал во время войны. Я не сразу нашелся что ответить, но было нетрудно заговорить ему зубы рассказом о буднях деревни, которые он хорошо знал, об односельчанах и о тех, кто не вернулся, о моих хворях и потере памяти. Он уже узнал от кого-то, что Ивон Рыжий погиб в море, когда судно его хозяина потопила подводная лодка.

Я прожил вне этого мира четыре года, а мне казалось, что и того больше. Но как бы ни были необычайны мои приключения, куда удивительнее было выжить, как Кермер, в этом вихре убийственного безумия, разбившем миллионы жизней на полях нашей страны, в грязи и крови. Прав был старый Браз.

За окнами, насколько хватало глаз, тянулся песчаный берег. Мы встали из-за стола одновременно. Кермер набросил армейскую куртку на плечи своей суженой, и мы отправились прогуляться. Довольно долго мы шли в молчании по тропе таможенников. Кермер разоткровенничался. Остановившись, чтобы выкурить сигаретку, он шепнул мне, что не гнушается промышлять контрабандой табака безлунными ночами.

– Берегись таможенников, Кермер, берегись таможенников… И особенно берегись летучей таможни.

Он рассмеялся. Силке наклонилась ко мне.

– Что это такое – летучая таможня?

Я неопределенно махнул рукой, уходя от вопроса. На миг мне почудился трепет, как будто могла разорваться ткань времени. Песок чуть поскрипывал под нашими ногами, мы еще прошлись, и Кермер спросил меня:

– Ну а ты, Гвен, что ты теперь будешь делать?

Я глубоко вдохнул. От переливов света и дыхания волн и нам дышалось здесь полной грудью. Все было так ново этим зимним утром. Так ново и так незапамятно старо: песок, облака и море. Мы одновременно подняли глаза к небу на раздавшийся там гул мотора. Пролетел биплан, и пилот сверху помахал нам рукой. Он нарочно выключил ненадолго двигатель и парил в тишине, как три точки многоточия, которые ты видишь, еще не дочитав, в самом конце фразы…

Силке откинула назад прядь волос, которой играл ветер перед ее глазами. Мы все трое стояли, задрав головы. Пилот в вышине дал газ и пошел на второй круг. Самолет заложил крутой вираж, пронесся прямо над нами на бреющем полете и улетел, прощально покачивая крыльями. Помолчав, я ответил:

– Что я буду делать? Я буду летать, Кермер, летать, ведь у меня окрепли крылья!

Сноски

1

Край земли (лат.). (Здесь и далее – примеч. перев.)

2

Ланды – низменные песчаные равнины.

3

Ра – мыс в Бретани, самая западная точка Франции.

4

Щипец – верхняя часть стены здания, в основном торцевой, ограниченная двумя скатами крыши и не отделенная снизу карнизом. Название обычно применяется к постройкам с крутой двускатной крышей, образующей остроугольный щипец, который иногда завершает главный фасад здания.

5

Эшевены – в средневековой феодальной Франции должностные лица, преимущественно в северных городах, имевшие административные и судебные полномочия. Их назначали сеньоры либо избирали горожане.

6

Не самая тяжелая (лат.).

7

Страницы чудесного анатомического атласа.

8

Арматор – человек, который снаряжает за свой счет судно.

Content

Франсуа Плас
Узник Двенадцати провинций

Возвращение с путины

Старый Браз

Счастливая охота

В чужом краю

Летучая таможня

Силде

Бабушка

Птичья меланхолия

Искусство лечить бедняков

Железные сады

Кожаный Нос

Анатомия пибила

Плавучий док

Латынь без труда

Вторая смерть Ивона Рыжего

В бегах

Вкус можжевельника

Суконный рынок

Крючок и наживка

В подзорную трубу

Позорный столб

Вшивая крепость

Большая стирка

Песочные часы Абрахама

Зима во льдах

Экзамен по медицине

В краю Анку

Костер на Собачьем острове

Дикие гуси

Колдун из Антвалса

Море кракенов

Черная телега

Сноски