Час разлуки

Час разлуки

Роман

Виктору Лихоносову

А зачем выдумывать? Зачем героини и герои? Зачем роман, повесть, с завязкой и развязкой? Вечная боязнь показаться недостаточно книжным, недостаточно похожим на тех, что прославлены! И вечная мука — вечно молчать, не говорить как раз о том, что есть истинно твое и единственно настоящее, требующее наиболее законно выражения, то есть следа, воплощения и сохранения хотя бы в слове!

И. А. Бунин

Часть первая

1

Ночами он мечтал о дожде.

Просыпался через каждые два часа и слушал плотный шелест листьев, бегущих по ветру: не вода ли полилась? Или вздрагивал от редких шагов одинокого пешехода, надеясь, что это стучат капли на балконе. Но когда поднимал голову и глядел из глубины комнаты в окно, то видел сухую лунную дорожку на крыше. И тогда начинало давить под левой лопаткой и мучила мысль, что жизнь прожита и что уже ничего не поправишь.

Чтобы прогнать сухость во рту, он шел на кухню, искал в холодильнике молоко, которым всегда забывал запастись, и пил водопроводную воду, хотя в июле, сколько ни гони из крана, она все равно была теплой.

Уже давно, давно ночь перестала придавать его квартире черты странные или жуткие. Все оставалось таким же обыденным, как и днем. Бывало, он боялся ночи, порою запугивал себя до того, что не мог поглядеть в темный угол и, отвернувшись, искал скорей выключатель. А теперь равнодушно шарил в потемках, входил в другую комнату, садился в глубокое мягкое кресло и бессмысленно смотрел на рабочий квартал, где скоро уже, через час-два, должны были загореться первые окна.

Глаза окончательно привыкали к мраку; он видел стулья, квадрат телевизора и очертания бронзового полководца; все смиренно стояло на своих местах. Он выдвигал ящичек в неполированной, под старину, стенке, ощупью находил металлическую полоску седуксена, выдавливал таблетку и, не запивая, проглатывал. И снова сидел в кресле, успокаивал себя, говоря, что не надо забивать голову ерундой, что многое еще успеется и не так уж все мрачно.

Иногда — и это было почти счастье — на оконном стекле появлялись струйки, словно слезы, и он тут же шел спать, зная, что теперь, даже без седуксена, сон придет.

Сон был его главной роскошью, его богатством и прихотью; он смаковал засыпание, стараясь, чтобы подольше не прерывалась слабеющая ниточка между миражом и явью: то погружался с головой, то снова выныривал, прорывая тонкую пелену добрых и уродливых снов.

Где-то в половине одиннадцатого сволакивался с постели, растрепанный, опухший (даже если накануне ничего не выпивал), брел на кухню, вяло готовил чай, долго читал газеты, отодвигая, отдаляя неизбежный час работы.

Но час этот все равно наступал. Он подходил к электрической машинке, включал ее, слушал ровное гудение и, как кот воду лапой, быстро трогал одну из клавиш, затем другую, третью. Веселая абракадабра выскакивала на листе. Он садился, поправлял стул, менял лист, и знаки выстраивались в строки:

«Писать художественные произведения стыдно.

Я написал: «Петр Порфирьевич умирал от инфаркта…» Но переживал ли я инфаркт? И почему я караю инфарктом какого-то Петра Порфирьевича? Вообще, вправе ли я выдумывать этого Петра Порфирьевича, занимать его бедами читательское внимание, убеждать читателя переживать за этого Петра Порфирьевича, которого даже и на свете-то не было…»

Он морщился, комкал листок и бросал его на пол, когда-то покрытый лаком, но исцарапанный стульями и обувью, закладывал новую страничку, печатал, вновь вытаскивал, чиркал ручкой. Постепенно разгорячась, он забывался, мурчал себе под нос, временами бросался с пучком листов в руке на трехспальную, развратно мягкую арабскую тахту, перечитывал страничку-другую вслух, снова садился за машинку, а когда становилось невмоготу, переводил дыхание в другой комнате.

Мягким нажатием кнопки оживал усилитель, с ревом, грозно вскипало что-то в левой колонке, система гудела, как гоночный автомобиль перед стартом. Затем разом все стихало, бесшумно вращался черный диск, и тихо, словно слетая с облаков на землю, вступал хор: «Покаяние отверзи ми, отверзи ми двери…»

Очнувшись под вечер, он включал один из двух телефонных аппаратов, который тотчас же начинал истошно кричать. С видимым страхом, словно его ударит электрический разряд, он дотрагивался до трубки, против воли поднимал ее.

— Братец! Давай пообедаем, братец! Только, братец, ничего не пить! — несся металлически бодрый голос.

Через полчаса он целовался в вестибюле клуба с поджарым, мутно улыбающимся другом, занимающим крупный издательский пост, читал на его лице искреннюю радость и от встречи, и от предстоящего шампанского («шампунь», как любовно говорил он).

За столиком, быстро и ладно сервированным, друг восклицал:

— А хорошо, братец, что без баб! Надоели, братец, бабы! Не поговоришь, братец!

Но вскоре все подергивалось легким хмелем, и одинаково значительными становились и слова собеседника, и источающее смутную прелесть лицо незнакомой женщины за соседним столиком, и содержимое пожираемой тарталетки.

Поздно заполночь он снова сидел за машинкой и выпечатывал, сердясь на неловкость пальцев, одно и то же имя: «Алеша», «Алеша», «Алеша»…

2

«Дорогой мой монголенок!

Когда же ты наконец прибудешь в наш ад, где с утра до вечера не умолкает сумасшествие, крик, подсчеты копеек, потраченных на обед, дикое пение и где, конечно, в центре внимания, в пуповине дорогих тебе родителей, нахожусь я, нежный, сентиментальный цветочек, которого каждый день изводит Мудрейший, говоря: «Ну, как дела, красотка?.. Посмотрим, посмотрим…»

А сегодня меня мучила твоя княгиня, подозревая в пылкой страсти к отчиму, и я захлопнула перед ее носом дверь с такой силой, что теперь дверь похожа на живот, на который наложили швы.

Дорогой мой, надо как можно быстрее бежать отсюда, пока и мы с тобою не стали больными. Очень тебя жду. Приезжай, разрядишь обстановку. Очень, очень соскучилась.

Алеша».

Он нашел это старое, десятилетней давности письмо, выбрасывая из квартиры хлам, старые вещи, которые еще напоминали о ней.

Да, то была другая жизнь.

3

Их дом воспел в самодельных стихах восторженный бухгалтер Арон Левин, погибший на фронте:

На Тишинке, на старом рынке,

Где царствует слово «блат»,

Ныне воздвигнут огромный

Жилкомбинат…

Как передать жизнь странной квартиры, вытянувшейся во всю длину своих трех комнат вдоль полукружия девятиэтажного дома на его самом последнем, мансардном этаже? Как описать разруху, вечный беспорядок и кавардак, щелястый паркет, потеки на потолке и стенах, пыль, грязь, неуютство, тесноту, еще более усугубляемую друзьями-квартирантами, поселявшимися к ним на долгие месяцы? В небрежении к порядку, в халатности и разгильдяйстве хозяева то затопляли нижних соседей, забывая завернуть кран в ванне, то заполняли кухоньку газом, то с неизменной регулярностью выводили из строя самодельные, на закрученной проволоке пробки. И когда иссякали домашние средства, появлялся — легендарная фигура — сизолицый, медлительный слесарь Курицын. Он вставлял в розетку свои негнущиеся, покрытые хитиновой броней пальцы и, не вынимая их, удовлетворенно и задумчиво говорил:

— Бьет… Нет, бьет… Есть электричество!..

Особенно страшна была первая комната с дополнительным оконцем на темную кухню, с пыльным подоконником и словно стремившимися вырваться из крошечных банок долговязыми столетниками, которые бабка поила спитым чаем. Бабка, прожившая почти до ста лет, в Москве провела полвека, но так и не ходила никуда дальше Тишинского рынка. Она и служила лет до девяноста — все ночным сторожем в военном ателье, которое помещалось в подвале того же дома; спала на столе закройщика, подложив ватник и укрываясь недошитой генеральской шинелью. С годами она заметно менялась, и в девяносто была иной, чем в семьдесят, — тугие, как у свернутой жгутам мокрой простыни, морщины постепенно разглаживались, кожа на лице подсыхала, натягивалась, глаза тускнели, а вот волос, хоть и редкий, оставался черным. Седина ее не брала. Лет до восьмидесяти бабка могла выпить водки, потом — только кагору и то немного, жила же на одном чаю свирепой крепости, никогда не пользовалась остывшей заваркой, а делала всякий раз новую. Любила рассказывать о себе, о своей жизни — себе же самой, сидя в уголку, на постели, покрытой засаленным лоскутным одеялом, и раскачиваясь. Когда выпивала, иногда пела песню, одну и ту же — «За мной, мальчик, не гонис… А погонисса за мной — потеряешь свой спокой…». Она, очевидно, ходила когда-то, в незабвенные времена, в школу, но недолго. По крайней мере «Попрыгунью-стрекозу» помнила наизусть и охотно рассказывала, но не как стихи, а как свое, родное. Еще любила рассказывать, как девкой повстречала в лесу русалку: «На березе сидить да так и летает по суку туда-сюда: «И-их! И-их!» Я корзину с грибами бросила — и бечь!» — «А отчего, бауш?» — «Как, отчего? Поймает, не хуже, — защекочет!» В войну наотрез отказалась уезжать из Москвы, вспоминала: «Сижу одна в фатере, вдруг, не хуже, застучели. Я цепку накинула, смотрю — военные. Я им: «Вы русские ай немцы?» Они смеются: «Русские, мать, русские». — «А я, говорю, кирпичей натаскала на окно. Придут немцы — кидать буду». — «Значит, не боишься смерти?» — «Не́-а!» Смерти она, правда, не боялась. Поражала простота, обыденность ее обращения со смертью, спокойные разговоры о месте на Ваганьковском кладбище, об отложенных на отпевание деньгах. А перед смертью не заболела, а сразу ослабла. За день до смерти она встала и, как была в носках, резко направилась ко входной двери. «Да ты куда?» — спросил ее сын. «Да в деревню». Умерла она как раз на Николу Зимнего, в день именин сына.

Кровать сына была в той же комнате, где стояла ее старенькая железная койка под украшенной бумажными розами иконкой. С продавленной до полу панцирной сеткой и выломанными в спинке прутьями, чтобы можно было просовывать ноги (под них подкладывался табурет), она, кажется, никогда не пустовала, вмещая в себя огромное, стотридцатикилограммовое тело Мудрейшего. Мудрейший ложился рано, накрыв голову для сугрева старой меховой шапкой и выставив из-под одеяла кончики ног; перед сном добродушно говорил себе: «Пора потренироваться в смерти…», просыпался поздно, шел за завтраком, после еды валился на стонущую от его тяжести постель с книжкой, с книжкой засыпал; там обедал; перед ужином смотрел телевизор в комнате бывшей жены, и все начиналось сызнова. Любимейшие его слова были: «ерунда» и «смажу». Когда следил за матчем своего «Спартака», скоро начинал сердиться на судью, пыхтел и, наконец, не выдерживал, рычал, наклоняясь к экрану: «Сейчас смажу!» По утрам спрашивал бывшую жену, у которой за окном был градусник: «Как там на улице?» — «Пятнадцать ниже нуля». — «Ерунда. Не пятнадцать, а шесть». — «Да вот градусник!» — «Врет твой градусник, я в «Правде» прочел — шесть!»

И еще Мудрейший пел. Это было единственным утешением в его старой, одинокой и неудавшейся жизни. Он пел днем, утром, ночью, с книжкой или ложкой в руке, пел за готовкой нехитрого обеда в крохотной темной кухоньке и лежа в ванне, заполняя ее своей растекающейся плотью, пел в лесу за сбором грибов и в кинозале, если фильм начинал надоедать ему, ради пения готов был схватиться и бежать на край света. Он пел арии и целые оперы; пел строевые военные песни разных времен — от разученной в Александровском юнкерском училище «Взвейтесь, соколы, орлами…» и до «Священной войны»; пел русские народные и украинские, безбожно корёжа «мову»; пел романсы Глинки, Даргомыжского, Рубинштейна, Чайковского, Рахманинова, Шумана, Кёнемана, Бакалейникова; фривольные песенки Пергамента и Чуж-Чуженина, Бориса Фомина, Слонова. И свои родные, крестьянские — смоленские, вяземские.

Плывет селезень по реце,

Пустил носик по воду,

Эх, да плывет селезень по реце,

Д’ пустил носик по воду…

— Дозволь тятенька, жениться,

Дозволь взять, кого люблю!

Эх, да дозволь, тятенька, жениться,

Дозволь взять, кого люблю!

Они у него получались всего лучше, выпевались светло и чисто, брали за душу. Они даже повергали обитателей квартиры в недолгое состояние мира и согласия.

— Не позволю, не поверю,

Что на свете есть любва,

Эх, да не позволю, д’не поверю,

Что на свете есть любва.

— Пойду с горя утоплюся

Супроть милого крыльца…

Чтобы лучше слышать себя, подставлял левую ладошку к уху, пускал звук, от которого слабо дребезжал, прося пощады, стакан на неприбранном, под липкой клеенкой столе. У Мудрейшего был сочный, беспредельных возможностей бас-баритон, но мешал ему весьма неважный слух. Порою, чтобы начать новую арию или романс, он несколько раз бросался на приступ и бессильно откатывался, не взяв нужной ноты. Ловил ее мощным звуковым пучком — как прожектор чужой самолет, — промахивался, подымался и тяжелою ступою шел через среднюю, проходную и самую большую комнату к бывшей жене.

— Валентина! Я ноту возьму…

С грохотом открывал крышку старенького концертного рояля, занимавшего полкомнаты, опускался на стул.

— Раздавишь, Николай! — вскакивал муж Валентины, отставной профессиональный тенор, день-деньской ходивший по квартире в одном нижнем белье. — Дай ему, Валя, табурет.

— Ерунда! — рокотал Мудрейший, но пересаживался, зажмуривал глаза, подставлял ладонь к уху, тыкал пальцем клавишу, и…

— Николай! Ну нельзя же так! Ты не поешь, а кричишь! — вскипала Валентина. — Если не жалеешь свои связки, то хоть сыну дай спокойно позаниматься…

— Ерунда! А как же Белинский? У него, что, лучше были условия?

И с обретенной нотой, повторяя ее мощными вскриками, Мудрейший удалялся к себе на постель.

Ночью, проснувшись и еще помня о том, что обитатели квартиры спят, Мудрейший начинал буравить тишину тоненьким комариным писком. Постепенно он уходил в свой мир, звук наливался и креп. В углу начинала шевелиться бабка.

— У, черт, леший, управы на него нет! — громко сама с собой рассуждала она.

— Вот поминаешь черта, а он тебя на том свете и сцапает, — не открывая глаз, добродушно мурчал Мудрейший.

На бабку это действовало; черта она уважала и затихала. Замолкал и Мудрейший. Глядя на Мудрейшего, Алексей думал о жестокости жизни. Да полно, тот ли это самый человек, который изображен на фотографии 1916 года с «Георгием» на клапане гимнастерки — красивый от физического совершенства, телесной силы и чистоты молодости, ибо мужчине этого уже совершенно достаточно, чтобы быть красивым?

В Мудрейшем вдруг стало сказываться все, некогда пережитое и как будто бы пережитое бесследно. Например, плен. Как-то Мудрейший лежал, по обыкновению, на кровати, а Алексей ел, торопясь в университет на лекцию, жидкий супец, заедая хлебом. И вдруг Алексей заметил, что Мудрейший не просто с живостью следит за ним, но повторяет ртом каждое его движение: глоток супа, заедка хлебом, глоток супа… Алексей трижды подряд отхлебнул жижки и скорее угадал, чем увидел, что Мудрейший тотчас сбился с ритма, услышал его торопливо-беспомощное:

— Хлебом-то, хлебом заешь!..

Он был незлобив и кротко жил бок о бок с мужем Валентины. Но изредка у них возникали ссоры по пустякам, и тогда в ответ на колкость Мудрейший откликался с кровати низким рокотом:

— А вот я сейчас встану и смажу!

Тот убегал в свою комнату и, прежде чем захлопнуть дверь, успевал крикнуть:

— Я, Николай, все-таки напишу, куда следует! Не забывайся, кто ты!

Сам отчим боялся всего — физической силы, сквозняков, стука во входную дверь, гостей, лишних копеечных расходов и ревности Валентины. В ней же было намешано немало кровей — русская, польская, немецкая. Однако с годами все сильней сказывалась малая примесь татарской от каких-то мифических казанских князей: в любви к шароварам, в едва заметных усиках, в страстной, восточной ревности. Прежде чем отправить мужа по магазинам, она ухитрялась сама обойти их с единственной целью — точно замерить его путь, а затем ожидала с часами в руках. И горе было мужу, если незапланированная очередь задерживала его возвращение.

— Я все видела! Я тебя поймала! Теперь я точно знаю, с кем ты завел шашни!.. — с остановившейся улыбкой твердила она.

Отчим сперва оправдывался, кричал, возражал, но потом начинал плакать, призывая в свидетели Мудрейшего, бабку, Алексея.

Она ревновала его к лифтершам, случайным гостям, к собственной дочери и даже к одноглазой соседке из соседней квартиры, у которой единственным близким во всей вселенной существом был выхолощенный, гигантских размеров кот. А когда Алексей привел Алену, очень скоро начала ревновать и к ней.

Случилось так, что оба они, отчим и Алена, одновременно отправились за продуктами. Никем не замеченная Валентина выбежала на площадку с чайником. Заслышав приближение лифта, который не поднимался до их мансарды, она принялась поливать его кипятком, и из кабины, вслед за отчимом с криком выскочил ошпаренный лысенький отставник, живший этажом ниже.

4

— Какое еще детство! — сказала Алена Алексею в самом начале их знакомства. — Когда мне и трех лет не было, отец отправил нас с мамой к себе на родину, в Западную Белоруссию. В мае сорок первого. Представляешь? Поехали на месяц, а пробыли там четыре года с лишним…

— А сестра?

Алена спокойно объяснила:

— Мама была в положении. Сестра родилась уже в оккупации. Чего мы только не навидались! Раз немцы искали в хате партизан. Мама что-то не так сказала — солдат ее стукнул прикладом. Я думала, убьет. Потом прятались в лесу, сидели по ямам. Вернулись в Москву — отец погиб, комната наша давно занята. Мы четыре года жили в коридоре…

— Как же ты училась? — ужаснулся Алексей.

— Да так вот и училась. На тройки да на двойки. Разложу тетрадки на стуле и делаю уроки. Это еще не все. Мама у меня украинка, по-русски говорит, знаешь как? Как ругается. И все слова перековеркивает. Ну, и я так же говорила…

— Ты говоришь очень правильно.

— Будешь говорить правильно, если над тобой все смеются. Мне было лет двенадцать, пошла как-то в магазин, спрашиваю взуттю, а продавцы смотрят на меня, как на дурочку. Я заплакала и ушла ни с чем. А потом заставила себя говорить и писать правильно…

— А почему не окончила десять классов?

— После восьмого пошла в школу торгового ученичества. Маме нас двоих тянуть было тяжело…

— Чем мама-то занимается?

— Чем она может заниматься? С тряпкой ходит. Уборщица в Плехановском институте.

Алексею понравилась ее откровенность. Сам он, бывало, стыдился бедности тишинской квартиры, убогости обстановки, неряшливости Мудрейшего. Стеснялся бедности еще и потому, что его детство, раннее, короткое довоенное детство, было изобильным, воистину счастливым, безоблачным, лелеемым нянюшками, бабушками, родителями и их многочисленными знакомыми. Он был избалован игрушками, книжками, вниманием взрослых, которые в любовном остервенении пичкали его витаминами культуры: в пять лет Алеша занимался языком в немецкой группе, читал наизусть перед гостями пушкинского «Гусара» и пел им романсы и арии. Когда на дне рождения Алешу попросили исполнить «Блоху», он с серьезностью ученой обезьянки переспросил, к восторгу слушателей:

— А какую «Блоху» — Мусоргского или Бетховена?

Впрочем, в их доме пели все: отец, мама и, конечно, бабушка. Но не та, что служила в ателье и спала в проходной комнате, за старым буфетом, а мамина мама, которую полагалось и именовать по-другому: «бабуся». Может, потому, что на ее изящной ореховой этажерке между нотных альбомов с волнующе странными именами: Гумпердинк, Карл-Мария Вебер, Флотов, Мендельсон-Бартольди стояла зачитанная до капустных клоков книжка «Бабусины сказки»…

Теперь Алексей Николаевич знал, что она закончила консерваторию по классу вокала и фортепьяно, пела в Тифлисской опере. В девятнадцатом году была профессором Иркутской консерватории, а затем переехала с мужем в Смоленск. Там она оставила много учеников — и любителей и профессионалов, среди которых оказались и отец, и отчим, и известная впоследствии солистка Мариинского театра в Ленинграде А. А. Халилеева. И Смоленск благодарно помнит об «опытной преподавательнице-вокалистке Г. В. Карпицкой», как отозвался о бабусе краевед С. Яковлев в книге «Смоляне в искусстве».

Она царствовала в красивой, словно бомбоньерка, комнате — в той самой, где затем среди пыли и запустения доживал свои последние годы Мудрейший. В ее святая святых проникать без спросу было строго воспрещено, но Алеша на правах любимца нарушал запрет.

Вот он сидит под черным роялем в дальнем уголке, прислонившись к мощной бугорчатой ноге-колонне. Над головой деревянное ревущее брюхо. Поскрипывают медные педали, видно, как черные палочки, скрепленные с педалями, дергаются, ритмично двигая вохряную щеколду. Когда щеколда выходит из своего паза, звуки становятся страннее, длятся долго, сливаясь в один. Ближе к Алеше, если задрать голову, открывается тайная полочка, где хранится фанерный баульчик с бумагами о деде. Да и вообще в этой комнате бесчисленное множество удивительных вещиц — желтая костяная японка под зонтиком; круглая черного дерева шкатулка с видом умирающего над морем заката; фарфоровая чернильница: крышка — мать над ребенком, под крышкой — чашечки для чернил и песка; бронзовое распятие; огромный прозрачный кувшин, весь подернутый малиновыми жилками; дымчато-желтый топаз размером чуточку поменьше Алешиного кулака…

Совсем далеко по блестящему оранжевому полу переступают стоптанные туфли, и высокий голос разнообразно тянет «И-а-о-у», пробиваясь сквозь раскаты рояля. Ученицы приходят по одной, разминают голоса, подолгу поют про «горную пастушку» и «домик-крошечку», а Алеша все сидит в своем тайнике, пока с пюпитра не соскальзывает на пол нотная тетрадь.

— Вот ты куда заполз! — говорит бабуся, помогая ему выбраться, и Алеша по ее голосу чувствует, что она не сердится.

Он отвык от света, трет глаза и тихонько садится на круглую деревянную табуретку, блестящую морковно-золотым лаком — из магазина в Леонтьевском переулке. Когда бабуся отпускает последнюю ученицу, он просит:

— Расскажи о дедушке.

Его фотографии повсюду — на стене под портретами Шуберта с белыми накладными волосами, скуластого, всклокоченного Бетховена и бородатого бабушкиного учителя с протяжной фамилией Па-ле-а-шви-ли, на этажерке, на рояле. Бабуся достает свой любимый — драный, живого места нет — пуховый оренбургский платок, угощает Алешу леденцами из огромной жестяной банки с надписью «Монпансье» и только тогда начинает рассказ.

Она говорит, на щеке у нее в такт словам дрожит на стебельке добрая бородавка, а Алеша видит дымные от мороза оренбургские степи, одинокие сани, навстречу снег да снег, страшно утыканный неподвижными черными фигурками. Это замерзшие мальчики — кадеты Неплюевского корпуса, брошенные при отступлении генералом Дутовым. Он видит теплушки, которые тянет по великому транссибирскому тракту простуженный паровоз. Иногда паровоз останавливается и беспомощно кричит: путь поврежден. И тогда к составу неслышно подбираются партизаны, выкатывают на полозьях прадедовскую пушку, чугунный шар скачет по крышам, словно обезумевший мешочник…

Потом Алексей Николаевич расспрашивал о дедушке маму, читал пожелтевшие, пахнущие мышами бумаги из фанерного баульчика.

Сын сосланного в 1862 году польского повстанца, дед продолжил в семье военную традицию: участвовал в несчастной русско-японской войне, был офицером-воспитателем Неплюевского кадетского корпуса в Оренбурге, а затем, в годы гражданской, дважды переходил от белых к красным.

— Горячий очень был, — смущаясь, объясняла мама.

Алексей Николаевич разглаживает потрепанные, порванные на сгибах бумаги. Их уцелело немного. Вот «Аттестация», выданная деду 17 октября 1920 года в Петровске-Забайкальском начальником 1-й Иркутской стрелковой дивизии:

«Командир 2-го Иннокентьевского стрелкового полка гражданин Карпицкий еще до сформирования Народно-Революционной Армии состоял в Восточно-Сибирской Советской Армии на должности начальника комендантской команды штаба 3-й Коммунистической дивизии. При наступлении каппелевцев на Иркутск свежесформированные полки этой дивизии, расстроенные натиском противника, оставили город Усть-Куда и отошли к селу Урик, где находилась комендантская команда. Карпицкий увлек команду личным примером, бросился в атаку, выбил противника из города Усть-Куда, захватил пленных и пулеметы…»

Дед особенно отличился в апреле 1920 года, в боях за Читу. Газета «Дальневосточная республика» в полугодовщину образования Народно-Революционной Армии напечатала статью «Как встретили пасху бойцы Н-ской бригады». Он главный герой статьи, рассказывающей об эпизоде великого похода Красной Армии на Восток:

«12 апреля части бригады для восстановления положения были двинуты на линию деревень Верх-Читинское, Попова и Смоленское. После непродолжительного боя Н-ский полк занял деревню Верх-Читинское и повел наступление на деревню Попова. Н-ский полк, увлеченный своим доблестным командиром Карпицким, быстро переправился через реку Чита, наполовину покрытую льдом, и, разделившись на два отряда, повел одновременно наступление на деревни Попова и Смоленское. Противник, сосредоточенный главными силами в деревне Попова, боясь быть отрезанным, быстро отступал к деревне Смоленское, защищаемой сильными естественными преградами: болотами, лесом и сопками, из-за которых встретил наши цепи губительным ружейным и пулеметным огнем. Увлеченные же части полка своим командиром, шедшим все время впереди своих цепей, не открывая огня ворвались сразу по трем улицам в деревню с криком «ура», на бегу расстреливая убегающего противника. Преследуемый нашими частями, противник отошел к деревне Каштак».

Очевидно, роль деда в этом бою была исключительно велика, раз в статье говорится только об одном командире полка — о нем.

«13 апреля в 4 часа 30 минут Н-ский полк повел наступление на деревню Каштак. Сильное сопротивление противника было сломлено, и деревня Каштак была занята частями Н-ского полка. Противник поспешил на заранее приготовленные им позиции у города Читы около Красных казарм. Тем временем командир Н-ского полка Карпицкий повел наступление на государственные конюшни и занял линию кирпичного завода в нескольких саженях от улиц города. Противник яростно защищал свой последние позиции, но не выдержал и стал отходить, оставив одно трехдюймовое орудие и 19 снарядов к нему. Орудие тут же было повернуто в сторону противника, и стрелками полка под руководством начальника пулеметной команды Гирста было сделано четыре выстрела, после которых орудие было доставлено на батарею и использовано в сражении…»

В этом бою дед был тяжело контужен и увезен в Иркутск.

Что осталось от него? Стопка желтых, ломких от ветхости листков. Алексей даже не может восстановить в целостности его характер. Он в силах наметить только абрис — как в теневом театре. Можно лишь догадываться о том, что Павел Андреевич, будучи храбр и отважен, был мягкосердечен, даже слабохарактерен. Бабуся в семье держала над ним верх. Эту мягкость, неумение отказать, слабохарактерность внук унаследовал от него.

Как сквозь сон, видит Алексей Николаевич добродушного великана с седой бородой, которого он заставлял бороться с отцом, силачом из вяземских зажиточных крестьян. Потворствуя ему, они долго и безуспешно давили друг друга, и, чтобы никому не было обидно, Алеше объявлялось: ничья… Дед и отец соревновались, обожая Алексея и задаривая его: армадой оловянных солдатиков, заводными танками, педальной машиной, настоящей каской, кобурой и саблей, специально выкованной кузнецом на пехотных курсах, где преподавал отец.

Начитавшись книжек про Мальчиша-Кибальчиша и красных дьяволят, насмотревшись кинофильмов о коварных японцах, напавших на наш полустанок, и танкистах, которые побеждают будущих врагов, Алеша мечтал только о войне. Семенил рядом с огромным в командирской форме отцом в магазин игрушек весенним праздничным днем, слушал, как жужжит в майском небе аэроплан, и сладко думал: «Вот бы сейчас началось! Как интересно! Падают бомбы, гремит стрельба, в панике бегут фашисты!»

А потом была первая бомбежка. Была эвакуация, пирожки из картофельных очисток, жмых вместо хлеба и галоши, в которых сибирской зимой ноги леденели и обмораживались, сколько ни наворачивай тряпок. Было извещение о том, что отец пропал без вести под Малой Вишерой на Ленинградском фронте. Было Суворовское училище, внезапный, без подготовки, переход от семейного тепла к казарменной военной жизни, когда Алеша в десять лет уже почувствовал себя взрослым.

Было полное исполнение желаний.

5

Прямо с уроков Алексея вызвали к замполиту училища. Одернув серую парусиновую гимнастерку, разогнав складки под ремнем, он вприпрыжку пустился по коридору, беспечно радуясь прервавшейся скуке. Мимо добродушно глядящего с портрета Сталина с седеющим бобриком и усами, в сапогах, сиренево-серых брюках напуском, вдоль которых двойной алой змейкой бежали лампасы, и в таком же кителе с погонами генералиссимуса. Мимо знамени училища в стеклянном саркофаге, охраняемого курносым старшеклассником с лычками вице-сержанта. Мимо небольшого гипсового Суворова, удивленно поднявшего брови, с такой трогательной косичкой, стоящего под собственным изречением: «Потомство мое, прошу брать мой пример!» В пыльные окна косо било мартовское, набирающее силу солнце, и тринадцатая в жизни Алексея весна обещала ему безусловное счастье впереди. В кабинете его ожидали сразу замполит, командир роты и офицер-воспитатель — капитан Мызников с добрым рябоватым лицом. Все трое смотрели на него внимательно и тревожно — как на тяжело больного. И ощутив это с детской обостренной чуткостью, Алексей сразу внутренне сжался. Кто-то подал ему письмо мамы, начинавшееся словами: «И мертвые воскресают…» А затем в его руках оказалась открытка с ажурной башней, похожей на перевернутую подставку для цветов. Еще не постигая того, что случилось, Алексей с механической отрешенностью прочел на оборотной стороне:

«Я теперь в Москве и мечтаю о том, когда увижу тебя, мой славный сыночек! Аленька, ты не волнуйся и не нарушай свою учебу. У вас скоро каникулы и ты приедешь к нам, тогда и поговорим обо всем. Очень рад, что ты так хорошо учишься. Старайся я впредь быть таким же прилежным. Целую, твой папа».

Осознать, что отец жив, Алексей так и не сумел, пока не оказался дома. Он помнил отца, помнил все разговоры с ним, все рассказанные им истории — об индейцах, ковбоях, благородных разбойниках и, как молитву, твердил вечерами его любимые песни — «В последний рейс, моряк, плыви, пой песню, пой…», «Редеет облаков летучая гряда…», «Как король шел на войну в чужедальную страну…». Большая спальная комната еще жила своими заботами: кто наводил с помощью специальных шаблончиков и золотой краски буквы на погонах, обозначающих училище, роту и отделение; кто складывал на ночь одежду по форме — внизу брюки, сверху гимнастерку с подвернутыми рукавами; кто подшивал подворотничок; кто играл в жеску — тряпочку с вшитым в нее грузиком, ритмично подбрасывая ее внутренней стороной стопы; кто договаривался идти в уборную «фаить» — курить; а в дальнем углу сильный тиранил слабого. Как только всех их распределили по спальням-отделениям, произошло и деление более дробное, но обязательное, хотя и не предусмотренное уставом. В каждой комнате оказалось по два-три человека, которые были безусловно слабее всех остальных и которых все могли щипнуть, толкнуть, отпустить шелобан. И сразу нашлось по два-три человека на отделение, которые были безусловно сильнее всех остальных и, следовательно, могли щипнуть, толкнуть или дать шелобан каждому. Им, правда, предстояло еще выявить сильнейшего между собой, но это была задача будущего, так сказать завтрашнего дня. Алексей помнил: в первую ночь, проведенную в училище, соседом его оказался тихий книжник, сын погибшего генерала Дзуриев. А утром проснулся. Что за диво? На соседней кровати — незнакомец. Нос — лепешкой, глаза щелочками, заплыли. А это после отбоя отделенный силач Шахов решил, что лицо Дзуриева ему не понравилось. Шахов этот тоже был москвич, только года на два старше Алексея — успел уже пройти курс в детской секции бокса, — плотный, веселый, белозубый. Когда он улыбался, обнажались маленькие клычки. И любимое занятие Шахова — вдруг повалить кого-нибудь и укусить одним из этих клычков в макушку. Кусал Шахов больно, раз у Алексея даже кровь потекла. Он заревел, а довольный Шахов побежал искать новую жертву. Надо сразу сказать, что по именам в училище никто никого не звал. Бывали прозвища и обидные. Они намертво прилипали к мучителю, так как являли собой единственную общедоступную форму защиты или, лучше сказать, мести, Так Шахова быстро и надолго прозвали «гиббон». Отчего? Ничего от обезьяны ни в лице, ни в фигуре его не было, тем не менее кличка эта доводила Шахова до бешенства, до бессилия. И не раз обиженный им, утирая кулаком глаза, бормотал, впрочем, не всегда громко: «У, гиббон проклятый!..» Первый год в училище Алексей ревел частенько, хоть и не был в отделении самым слабым. Слишком уж резким оказался переход от жизни в семье к суворовскому быту. Иным все нипочем. Вот голубоглазый, с наглым девичьим лицом Гуляев. Парень не по годам хитрый, увертливый. Руки ловкие, пальцы быстрые, — только почему-то без ногтей. А уж озорник и пакостник! Встанет ночью по малой нужде, бежать далеко, холодно, так он и напрудит в чей-нибудь сапог. Поймать же его не было никакой возможности: спали все так крепко, что хоть из пушки над ухом стреляй. Бывало, ночью выйдет Алексей в огромный, блестящий желтым и коричневым кафелем коридор и сразу ищет циферблат настенных часов: сколько еще осталось? Иной раз обрадуется — до шести пятнадцати — два-три часа. Скорее в неостывшую постель! Но другой раз и смотреть нечего. Уже прохаживается в самом конце коридора солдат из муз-взвода с медной трубой — то вынет мундштук, продует, то, вставив, поиграет одними губами побудку. И сразу Алексей сникает: сейчас, скоро…

Тогда-то на всю жизнь научился он ценить сон. Позже, получив свободу, первым делом подчинил весь быт ему. И наверняка этим-то и подорвал сон, обожая и поклоняясь ему. Вот странность! Шесть лет ежевечерне мигом засыпал в огромной комнате, набитой койками и людьми, а теперь — малейший шумок раздражает, мешает. Так, возвеличив сон, он потерял его расположение и стал панически бояться общих гостиниц, домов отдыха, купе поездов — всего того, что напоминало ему суворовскую спальню…

6

«В редакцию газеты «Юманите».

Многоуважаемый редактор!

Я бывший советский военнопленный времен Второй мировой войны, ныне пенсионер, подполковник в отставке, испивший всю чашу страданий в фашистском плену.

В ту пору мы, советские люди, оказавшиеся в лагере, влачили голодное существование, не имея никакой помощи со стороны Красного Креста.

В самые тяжелые моменты мне помогли французские военнопленные. В середине 1944 года после обострившейся болезни меня направили в госпиталь. В Ашерслебене, где находился французский лагерь, я был оставлен на ночевку. Французы устроили концерт, в котором участвовал и я, спев несколько советских песен и романсов на стихи Беранже.

Когда, по выздоровлении, я попал 10 декабря 1944 года в лагерь в Фалингбоостеле, немцы давали нам по 100 грамм хлеба в сутки. Через несколько дней тяжелой работы я еле двигался и решился обратиться к французам. Они приняли меня тепло, я пел им, и моим гонораром были продукты. В течение нескольких месяцев, после десятичасового рабочего дня, я обходил барами и пел. Ни у англичан, ни у американцев я не встречал такого гостеприимства и радушия, как у французов.

Сейчас, через двадцать пять лет, я хотел бы передать мое русское спасибо тем Вашим соотечественникам, которые живы в моей памяти по тяжким годам плена.

Подполковник в отставке

Николай Митрофанович Егоров».

7

Встреча с отцом произошла неожиданно, хотя сам Алексей, сняв суконный мундирчик, уже с час сидел в комнате матери и отчима, как на иголках. И все же упустил момент, когда неумело завозили ключом во входной двери и появилась высокая сутулая фигура. Так, как это бывает только во сне, отец был и тот и не тот. Четыре с половиною года разлуки — словно два десятилетия. Он и раньше не имел густой шевелюры; теперь его рыжеватые мягкие волосы превратились в слабый пух. Когда он виновато улыбался, видно было, как мало оставила ему жизнь зубов. Он сильно исхудал всем своим крупным телом, отчего еще больше стал похож на старого медведя: маленькая голова, незаметно перетекающая в широкую спину, покатые плечи, сильная сутулость. Да и одет был, словно ряженый — огромная лисья шапка; ботинки с обмотками, рыжая шинель со странным гербом на зеленых пуговицах: лев на задних лапах и вставший на дыбы конь, Освободили отца из лагеря англичане.

Алексей, не двигаясь, напряженно смотрел на него. «Здравствуй, плюгаш, — сказал отец и сильно прижал к себе. Голос его прервался. — Я был уверен, Аленька, что ты умер. Ты был такой слабенький…» Алексей не знал, что ответить, и незаметно, чтобы не обидеть отца, старался освободить щеку от впившейся пуговицы. Отчим деликатно вышел. Он гремел на кухне кастрюлями и сладким тенором пел: «В сияньи ночи лу-унной тебя я увидал…» «А я, Николай, — тихо произнесла мама, — как раз накануне извещения ясно-ясно увидела ночью: стоишь в углу и мне улыбаешься. Я к тебе — а у тебя вместо лица череп! — Она потянула Алексея к себе. — Ты не осуждай меня, Аленька! Ведь я папу долго ждала. А теперь у меня будет ребенок…» Не понимая, какое отношение этот разговор имеет к нему, Алексей покорно приник к маме, к ее стройному и теплому, в простеньком платьице, телу. Он считал маму самой красивой, самой умной и самой одаренной изо всех женщин на свете и сокрушался, что, когда вырастет, не сможет жениться, потому что не найдет такой, как она. «О ночь любви волшебной, восторгам нет конца…» — пел на кухне отчим. «Валенька, — слабо сказал отец, — оставайся со мной. Ты ведь знаешь — я буду любить ребенка, как своего». — «Я знаю, — твердо ответила мать. — Я знаю, Николай. Да поздно. Я уже все решила…»

Алексей стеснялся расспрашивать отца о плене. Плен был делом постыдным, о чем много говорилось в училище. Рассказывал сам отец. «Не мог высидеть в Главном интендантском управлении. Предлагали Иран, а поехал во Вторую ударную армию иод Ленинград. Мы крепко наступали. А потом у Малой Вишеры немцы отрезали часть армии со штабом. Я с двумя ребятами из штаба заночевал в лесу. Немцы уже прочесывали его, где-то хлопали выстрелы. Вся надежда — болота, под Малой Вишерой их тьма. Я сказал своим: ложитесь за деревом. Отмахнулись. Молодежь! Не пережили того, что я на первой германской. А под утро над ухом автоматная очередь. Сунулся — ребята мои побиты и автоматчик надо мной: «Рус, ауф!..»

— А ты, Николай, все как следует прошел? — спросил отчим, появившийся с кастрюлькой супа из кухни.

— Не беспокойся, — устало ответил отец. — Если бы чего нашли, будь уверен, не сидел бы сейчас с вами.

— Я тебе доверяю, — успокоил его отчим. — Просто, мало ли что в жизни бывает. Вон мой земляк, на одной улице в Смоленске жили, оказался в сорок первом в Риге, да там и остался, а потом дернул вместе с немцами…

— В Риге я был, — отозвался отец со своей виноватой улыбкой. — Нас согнали на железнодорожный вокзал перед отправкой в Германию… Несколько тысяч… Все были измучены, голодны… Еле держались… Будущего не было. И я запел. Помнишь, Валентина, ты мне ее часто аккомпанировала — неаполитанскую песню: «Спой мне, хочу еще раз, дорогая, услышать голос твой я в час разлуки…» Тишина наступила. Даже немцы затихли.

Он помолчал и добавил:

— Вокруг меня плакали… Заплакал и я…

Алексей попал в Ригу через два года после женитьбы. Выйдя из поезда, он тут же, на перроне, перечитал список дефицитных предметов, которые наказала купить ему хозяйственная Алена:

«Хороший кожаный чемодан, если есть, а если встретишь, то дорожный (серо-голубой из клеенки, весь на молнии, стоит 7 руб.). Такой чемоданчик хорош для тенниса. Мне 1 кг белой шерсти, мягкой, она стоит не более 12—14 руб. Польский крем-плацента — «Placenta-cream» (он в тюбике, как зубная паста, а картонная коробочка в полоску). Стоит он в Москве 3 руб. Купи 2 штуки и, если будет: филодерма — «Filoderma», фабрики Лехия, 1 штуку. Но главное первый. Он прекрасный, самый лучший косметический крем. Для себя возьми 1—2 пары шерстяных белых носков для тенниса и 2—3 пары эластика, если встретишь. Купи, пож-та, 2 небольших ситцевых или льняных скатерти на стол, в латышском духе. Они сделаны: трафарет наложен прямо на ткань, поэтому недорогие. Размер 1.30×1.30. Эдику — у него много керамики — какую-нибудь кожаную закладку в книгу в народном стиле. Гурушкину — игрушку. Вообще игрушку и нам купи, только недорогую. Можно из керамики, как на вкладке из журнала, который я тебе дала. Сестре — брошку металлическую, с розовым или голубым, под лунный, камнем или металлический браслет. Куртку не покупай. Можно достать здесь. Керамических брошек не покупай, это мещанство. Можно еще купить платочек ситцевый с видами города. Выбери из этого, что попадется».

В смятении от обилия заказов при скромности наличных средств он поднял глаза к остекленному потолку и вдруг ощутил огромность этого пустого, несмотря на толпы пассажиров, ангара.

И услышал голос отца:

Спой мне о том, как вечно плещет море,

Как бьет о берег день и ночь прибой.

Море, оно мое развеет горе,

Под рокот моря я прощусь с тобой…

Он представил себе, как отец начал петь, сперва тихо — для себя, а затем все громче и громче, даже не в опасной, — в оскорбительной близости немецких солдат. И как, должно быть, мощно звучал его голос в этом огромном гулком зале. Алексей стоял, содрогаясь от жалости к отцу, который от имени товарищей по несчастью прощался здесь со всем, что составляло смысл его жизни…

8

Отворяя дверь подъезда, Алексей Николаевич с облегчением отметил, что слабо освещенный закуток лифтерши пуст. На притворство не было сил. Слава богу, не нужно улыбаться и разговаривать с доброй старушкой, которая, как умела, опекала его, журила за холостяцкий быт. Ощущение никчемности прожитой жизни охватило его на пути к дому. Сорок лет за плечами, а ни детей, ни семьи, ни любимого человека… Для чего он живет? Только для себя? Вместе с движением лифта вверх по шахте в нем подымалась, росла грусть, почти отчаяние.

Алексей Николаевич ловко попал ключом в скважинку, хлопнул дверью и оказался в темноте коридора. Далекие огни ночных окон проникали в комнату, окружая смутным нимбом бронзового полководца. Не зажигая света, Алексей Николаевич шел по комнате, выставив вперед руки. Чертыхнувшись на тяжелый журнальный столик, ударивший его по больному колену, он обнял бронзовую голову:

— Прости меня, отец наш, Александр Васильевич…

Суворов молчал. Он глядел на Алексея Николаевича умным и острым взглядом, которого боялась мама, когда, оставаясь, спала в этой комнате. Лицо — худое, складки запавшего рта являли страдание и тень горькой улыбки. Можно бы сказать, вольтеровской, но у французского философа она была еще и язвительной и как бы блудливой. Недаром полководец чуждался Вольтера.

— Впрочем, — пробормотал Алексей Николаевич, — вы и Руссо не жаловали. Как вы советовали поступить со своим юным племянником? «Повелите ему, чтобы он его светлости поклонился пониже и, ежели может быть удостоен, поцеловал бы руку. Доколе мы Жан-Жаком Руссо опрокинуты не были, целовали у стариков только полу…»

На шее Суворова — любимый Аннинский крест, ворот свободной рубахи расстегнут. Понизу — русские и иностранные ордена. На оборотной стороне надпись:

«ОТЛИВАЛЪ И ЧЕКАНИЛЪ МАСТЕРЪ ВАСИЛИ МОЖАЛОВЪ ПОДЪ СМОТРЕНИЕМЪ ГНА ПРО. ГИШАРА. 1801».

Бюст знаменитый. В специальном труде о нем сказано:

«Наилучшим следует признать бюст, работы Гишара, исполненный по маске Суворова, снятой с него тотчас после смерти… Денис Давыдов упоминает об этом бюсте, как об удачнейшем изображении генералиссимуса».

Суворов был всеобщим кумиром в училище. Почти каждый воспитанник собирал его портреты, картины битв, открытки, карты походов. И любимой песней суворовцев была:

Учил Суворов в лихих боях

Держать во славе российский флаг…

Из учебного в спальный корпус и обратно они ходили под эту песню. Если песни не было, значит, все устали или были недовольны дежурным по роте. Тогда офицер останавливал их на полпути, где-нибудь возле исковерканного войной спиртзавода, где день-деньской копошились желто-зеленые фигурки военнопленных, и командовал:

— Песню!

Когда и это не помогало, он приказывал: «Кругом марш! До учебного корпуса… Бегом!» И все бежали, теряя ногу, путая строй, пока не слышали снова:

— Шагам ы-арш! Песню!

И тогда кто-нибудь — головастый ли Ашихтин, силач и комсорг отделения, или щеголеватый, выделявшийся матово-фаянсовой белизной лица Пашин, — напряженным голосом выводил:

Учил Суворов в лихих боях

Держать во славе российских флаг…

И рота нестройно подхватывала:

Учи-ил Суворов в лихи-их боях

Держать во славе российский флаг…

Постепенно песня крепла, уносилась к верхушкам мертвых тополей, к низкому зимнему небу, и тогда дежурный офицер, приноравливаясь к ее такту, хрипло кричал в знак поощрения:

— Талковв-а-а!!..

Алексей Николаевич благоговейно поцеловал бронзовую голову и ощутил на губах липкую сладость. Что за чудо? Ах, да! Ведь не далее как вчера устраивались очередные смотрины. Приводили невесту, которая сразу же настолько не понравилось ему, что он, скрывая это, постарался быстрее захмелеть. А когда открывал уже неверными руками бутылку мускатного шампанского, не удержал пробку. Сладкий фонтан ударил по гостям, сидящим на диване, у невесты мгновенно осела, слиплась взбитая прическа и потекла по щекам черными слезами тушь. Алексей приподнял бутылку и полил стену, а заодно и сердитого екатерининского вельможу в красном камзоле с голубой Аннинской лентой. Он направил горлышко вверх, орошая теплым шампанским потолок, новенький румынский гарнитур, и сладким дождем окропил бронзового генералиссимуса.

— «В дыму походов, в огне боев ковал победу, громил врагов…» — простонал Алексей Николаевич, отгоняя неприятные воспоминания суворовской песней.

После тяжелого учебного дня рота шла спать. Вечер был теплый — Цельсий держался на нуле, — мягко-светлый от обилия снега и полной луны. Воспитанники шли ладно, предвкушая близкий отдых. И Алексей вместе со всеми ловко ставил, как того требовал устав, полную ступню на твердый наст, внутренне любуясь собой, своей формой, пригнанной к крепкому, еще полудетскому телу: хромовыми сапожками, наглаженными суконными черными брючками с широкими, морковного цвета лампасами, черной же однобортной шинелью, облегающей плечи, и ушанкой с аспидно блестящей, вкусно пахнущей мерлушкой. Страна, голодавшая и истекавшая кровью, не жалела для суворовцев ничего: на них все было первосортным — мерлушка, сукно и шевиот, хром, кожа, а в котлах доброкачественным — коровье масло, тушенка, макароны, крупы. И все же потребности отрочества превосходили все возможное. Мысль о еде преследовала их даже в танцклассе, под команду преподавательницы: «Каблук-носок-три-четыре! Каблук-носок-три-четыре!» На сером, хорошо отмытом некрашеном полу однообразно двигались два десятка фигурок в черных гимнастерках с начищенными пуговичками и бляхами, исполняя па-де-катр. За окном темнел провал Казачьей слободы, а отдаленно, добираясь с первого этажа на четвертый, в зал проникал сладостный запах, и по танцующим парам шелестело: «Сегодня — пончики!» Лад нарушался, и рассерженная преподавательница — лицо самоварчиком, округлое, пухлое, с краником-носом и оттопыренными ушками, — подлетала к скучавшему у стены капитану Мызникову. Она подхватывала его, вынося в веренице па на середину комнаты, отчего у него сквозь заскорузлую, кабанью кожу щек вдруг нежно проступал акварельно-девичий румянец. Кажется, только землетрясение могло оторвать юных воинов от украинского борща или макарон по-флотски…

— Куда же вы? — недоумевал Алексей Николаевич, не вставая, однако, с места, когда гости торопливо одевались в коридоре, меж тем как невеста никак не могла попасть в рукав шубки и только размазывала по лицу тушь. — У меня шампанское еще есть! Целых две бутылки!..

Глядя, как гости с кудахтаньем уходят, он с пьяной улыбкой повторял вслед за ротным запевалой:

Учил Суворов в лихих боях

Держать во славе российский флаг!

Отцом и братом Суворов был,

Сухарь последний с бойцом делил…

Алексей разжал объятия и отпустил бронзовую голову.

— Почему с Аленой детей не завел? — тихо, но внятно сказал Суворов басом.

Алексей вздрогнул и втянул голову в плечи. Не сидит ли кто за шторой? Нет, только торчит из горшка кустик герани.

— Ты ж ее любил, а как мучил, — не размыкая бронзового рта, продолжал Суворов. — Сколько раз она роды прерывала? Пять?

— Шесть, — виновато ответил Алексей, чувствуя, что не может оторвать холодеющих подошв от пола.

— Это еще почему?

— Сперва я не хотел — жили бедно, да и не догулял я. А потом она избаловалась…

— Эх, моя бы власть! Я бы тебя с ней в отдаленную фортецию запек: любитесь и размножайтесь!

— Батюшка, я и сейчас ее люблю…

Он осмелился было еще раз поцеловать полководца, но тот, видимо, отстранился, потому что губы Алексея наткнулись на герань.

Суворов откликнулся еще строже:

— И на порог не пускай! Поздно. Избаловалась! Лукавка, бесовка, любодейка!

Алексей Николаевич задумчиво пожевал пряный цветок.

— Жениться тебе нужно, пустограй! Тебя родил отец? И ты должен родить. Чтобы отблагодарить отца за рожденье…

— Так ведь отец даже не узнает про то, что я женился, — удивился Алексей. — Не увидит своих внуков!

— Экий ты телепень, право! — не без запальчивости перебил его Суворов. — Как же так — не узнает? Богу не угодно, что не множатся русские люди!..

Алексей пробормотал «покойной ночи» и поплелся спать. Путь из одной комнаты в другую оказался коротким и безболезненным, но затем произошла легкая борьба с брюками, не желавшими отделяться от него. Наконец Алексей с маху бросился на тахту и провалился в сон.

9

Как страшно, когда уходит любимая женщина. А если с ней прожито много лет, если она аккуратистка, повариха, хозяйка, вложившая душу в квартиру, в которой ты остался, — страшно вдвойне. Сколько мелочей стало привычкой, начиная от сшитой ею варежки — брать горячие чайники и кастрюльки и кончая прозрачными подкладками под выключателями, — чтобы не пачкать обои. Все это постепенно она забирала с собой, не разоряя, а раздевая квартиру. Казалось бы, ничего не изменилось — польский полированный стол, хельга, диваны, ее трельяж, телевизор — все на месте. Но квартира выстудилась, выглядела голой, чужой, нежилой.

А потом пришел черед и мебели: половину, принадлежавшую ей по праву, Алена вывезла, а остальное Алексей отдал родителям, чтобы не напоминало о прошлом. И квартира засверкала новым, дорогим и холодным блеском: ореховым деревом «Ромоны», бронзой и хрусталем, белым металлом музыкальной японской системы: усилитель фирмы «Сони», магнитофон «Акай», проигрыватель «Джи-Ви-Си»… Раз в неделю ловкая женщина средних лет наводила в квартире порядок, гудела пылесосом, протирала полы, утаскивала по две сумки пустых бутылок. Но первое, что сказала Алена, навестив его по необходимым бракоразводным формальностям, было:

— Не видно женской руки…

Он и сам больно ощущал это, слоняясь утром из одной комнаты в другую. Единственное, что осталось с ее времен, были книги. Часть их разворовали, другие Алексей отдавал читать в подпитии и забывал, кому, но кое-что из редких изданий уцелело. Он носил их переплетать в лоскутки от Алениных платьев, так что на полках в течение нескольких лет образовалось подобие истории ее гардероба, менявшего согласно моде материи и расцветки. Эти книги прошли с ними все испытания, когда в доме не было и полушки: менее ценное сбывалось букинистам или знакомым. В одну из таких трудных минут Алексей узнал, что его прежний дипломный руководитель ищет тома из юбилейного собрания сочинений Льва Толстого. Они жили еще с Аленой на Тишинке, мигом нагрузили два чемодана тремя десятками томов, собранных Алексеем за годы студенчества, и отправились на улицу Грановского. Пока Алексей предлагал книги профессору в его роскошной квартире, Алена ожидала мужа во дворике. Выручка оказалась много скромнее, чем они надеялись: часть томов профессор не взял, а за остальные заплатил полцены. И пока Алена на скамеечке сокрушенно пересчитывала деньги, планируя бюджет, Алексей заметил, что кто-то давно наблюдает за ними, отогнув занавеску, из кухонного окна профессорской квартиры. Это и был сам дипломный руководитель, благополучный, лысый, густобровый и пучегубый старичок, с лукавым любопытством изучавший их как посланцев далекого и неизвестного ему мира.

Проходя мимо желто-белого здания на Моховой, воздвигнутого по проекту знаменитого Казакова, Алексей всякий раз ловил себя на том, что при виде альма-матер не испытывает никаких ответных чувств. Словно бы не он, а кто-то другой проучился в этих стенах пять лет, просиживал в аудиториях и в студенческом зале библиотеки, давился винегретом в столовке в полуподвале, томился в предэкзаменационной лихорадке, ездил на воскресники, посвященные строительству нового здания на Ленинских горах. А ведь все это было, было с ним — и блуждание в поисках себя: восточное отделение, журналистика, отделение русского языка и литературы, и скучание на лекциях, и дружба с Павлом Тимохиным, которого считали надеждой литературоведения, и невинные студенческие капустники, и лотерея экзаменов. Не раз самые добродетельные зубрилы с грохотом заваливали сессии, а продувные бестии с ловко подвешенным языком умиляли педагогов глубиной и прочностью своих познаний. Постой, да ведь был еще Эдик Храпов со своим бесконечным подкидным дураком. О, карты, карты, проклятые карты, сколько горестных часов, сколько бессонных ночей и дневных страданий доставили вы в студенчестве!.. Был двенадцатый ряд на общекурсовых лекциях в Большой аудитории, безраздельно принадлежавший интеллектуалам. Как разноцветные бусы на нитке, слева направо располагались: Эдик Храпов, по прозвищу Человеческий Кот — в дорогой импортной тройке, вкусно пахнущий армянскими сигаретами «Маасис»; жизнерадостный Митя Гурушкин, в обязанность которого входило смешить свежими анекдотами; скрипучеголосый Кочкарев, сын крупного дипломата, поражавший всех невероятными рассказами о жизни Лондона и Нью-Йорка; невозмутимый, насмешливый, самолюбивый Тимохин и, конечно, Алексей. Он явился в университет в старенькой суворовской шинельке, подновленной в красильной мастерской, заметно уступал малочисленным юношам-филологам в знаниях и только к третьему курсу заставил считаться с собой, был принят на двенадцатый ряд.

Что еще было? Два недлинных юношеских романа с категорическим разочарованием. Конкурсный барьер экзаменов в аспирантуру Института изящной словесности, только перескочив который Алексей уразумел, что совершил почти невозможное. Ожидание встречи с ней, той единственной, в неизбежность чего он верил больше, чем в свое существование. И слабеющие голоса прошлого, которые доносили до него смутные черты его горячего деда.

10

В коридоре, сбрасывая на сундук под вешалкой тугую спортивную сумку, набитую книгами, Алексей замечал две старенькие шубки — плюшевую, когда-то лиловую, а теперь лысую, и другую, желтый воротник которой всегда поражал его грубостью и бедностью подделки под мех. А означало это вот что: сидят у мамы и пьют чай давние приятельницы деда и бабуси. Примерно раз в два месяца совершают они это, все более многотрудное путешествие и уже много лет — вдвоем.

Алексей пытался незаметно проскользнуть в свою комнату, которую отгородил книжным шкафом, но нет, мама засекла его. Начинался новый и опасный для него поворот в разговоре.

— Аспирант-то наш вовсе от рук отбился, — назидательно повышала голос мама. — Верите, два раза подряд домой под утро приходил. Я ему рассказываю о том, как один молодой человек попал в шайку, — и не слушает. А вечером снова собирается. Я ему: «Куда бы это?» А он так спокойно: «Знаешь, говорит, мы тут выяснили, что кассирша в десять часов по Васильевской улице выручку понесет. И решили выйти ее встретить…»

— Надо, надо непременно ему мозги почистить! — отзывался низкий голос.

Это обладательница плюшевой шубки Клавдия Игнатьевна, соратница деда по партизанщине в Сибири. Она, очевидно, хотела бы добавить еще что-то очень решительное и беспрекословное, как могла еще десять лет назад, когда вела в библиотечном институте курс научного коммунизма, да спохватывалась. Куда ей теперь, вон катаракта такая, что только с палкой и ходить…

— Кто пришел? Саша? — преувеличенно громко, как все глухие, осведомлялось бывшее колоратурное сопрано. Это подруга бабуси Нина Александровна, некогда певшая с ней в Тифлисском оперном императорском театре.

Мама смеялась и, как догадывался Алексей, наклонялась к самому уху Нины Александровны:

— Да не Саша, а Алеша! Але-оша!!

— Ах, Аленька! — догадывалась Нина Александровна. — Он что, уже из школы так рано?..

Мама без перехода брала самую печальную ноту:

— Бедная тетечка Ниночка! Совсем старенькая стала. Все на свете путает… А ведь когда-то пела партию Царевны Лебедь! И вот — ни голоса, ни слуха — ничего!

— Ну, это когда было… Еще до ее замужества, — гудела Клавдия Игнатьевна. — Я с ней познакомилась, когда она вышла за Вячеслава Михайловича и бросила сцену…

— Еще бы не бросить! Ведь он уже был без пяти минут генерал…

— А она всегда выглядела как генеральша!

— Да, да! — снова ликовал мамин голос. — Когда Вячеслава Михайловича назначили директором Неплюевского кадетского корпуса, никто ее иначе и не называл…

Необъяснимо как, но Нина Александровна постигала, что говорили о ней и ее муже.

— Ты, Клава, по-моему, и приходила его арестовывать. Где это было? В Оренбурге?

— Нет, Ниночка! — кричала подруга. — В Иркутске, в двадцатом…

Алексей хотел бы не слушать их — ведь каждый раз одно и то же, — но разговор помимо его желания въедался и мешал:

— Ты еще пришла с Павлом Андреевичем, а тот говорит: «Извини, Вячеслав, нам придется тебя арестовать!..»

— Папа всегда был очень корректным, — вставляла мама. — Ах, если бы Алексей унаследовал его интеллигентность…

Алексей морщился и включал купленный на аспирантскую стипендию чуткий немецкий приемник «Штерн». Эфир шелестел морзянкой, голосами, обрывками песен.

— Кто пришел? Саша? — перекрывая далекие голоса, откликалась Нина Александровна.

Странное дело! С десяти лет — с утра до вечера — жил по распорядку, строгому, словно железнодорожное расписание. Никуда не свернешь. Трепетал перед офицерами-воспитателями. В самоволке был только раз, да и то попался. В восемнадцать поступил на филологический, ходил в университет через день, готовился дома. А теперь, сделавшись аспирантом Института изящной словесности, появляется в его стенах лишь раз в неделю…

— Может, в самом деле в дурной компании оказался? — гудела Клавдия Игнатьевна. — Валя, давай познакомим его с моей племянницей Настей… Увлекается точными науками и туризмом. И на рояле играет. Все дни дома или в библиотеке. Очень серьезная девушка… Не то что эти намазанные вертихвостки…

Разговор снова переместился на Алексея. Конечно, общих тем немного. Уж если они прокручиваются, то по нескольку раз.

С мамой Алексей давно не откровенен. Мудрейший предоставил ему полную свободу и ни во что не вмешивается. А ходит он играть в подкидного к Эдику на Третью Тверскую-Ямскую, пьет ликер с Человеческим Котом и Гурушкиным и горячо рассуждает о любви. Правда, он все чаще говорит себе: что мне делать в компании этих беззаботных ребят, живущих на всем готовом и занятых лишь девушками?

Не то чтобы самого его не волновала любовь. Какое там! Он влюблялся с четырнадцати лет. Но было только два недлинных студенческих романа. Другое дело — Человеческий Кот. Впрочем, как можно сравнивать их — у Эдика своя комната, несколько костюмов, карманные деньги. Алексей вспомнил, как Кот получил при нем посылку от родителей и принялся нетерпеливо потрошить ее, вышвыривая из ящика томики подписных изданий, коробки сардин, носовые платки, галстуки, и, наконец, жадно приник к нижнему белью, к которому изнутри английской булавкой были приколоты сотенные. Это мама посылала ему сверх разрешенного отцом.

Может быть, и он был бы таким же, сложись судьба его отца по-иному, но теперь в Алексее накапливалась невольная неприязнь ко всем этим сынкам из благополучных семей и — что греха таить, — зависть к ним. В последний раз у Эдика не было Гурушкина, а сидела миленькая однокурсница-журналистка, попивала ликер, слушала их болтовню и уходить не собиралась, хотя дело шло к полуночи. Алексей вдохновился, блистал остроумием, ловил ее оживленный взгляд. И тогда Человеческий Кот сказал: «Ты лучше сорочку отдай постирать… Вон воротник грязный…» И Алексей потух…

— Кто пришел, Саша? — резко, попугаем кричала Нина Александровна.

В самом деле, хлопнула дверь. Это уже наверняка отчим. Обычно его приход является для гостей сигналом к отступлению. Он в свое детское сиротство прислуживал в лавке у богатых смоленских евреев и на всю жизнь научился экономить, считать каждый кусок. Даже жалел надевать чистое белье и грязнить его собой: поносит-поносит рубашку и вывернет наизнанку.

Да и не могут рядом с ним старушки предаваться своим воспоминаниям, так как он никаким боком к этим воспоминаниям не причастен.

Еще с порога отчим спрашивал маму о своем, интимно-хозяйственном, что составляло главное содержание его жизни:

— Колбасу-творог бра́ла?

И мама кричала через всю квартиру:

— Саша! Творог несвежий, в пачках…

«Даже посидеть не дадут спокойно!» — Алексей поворачивал до отказа рукоятку громкости. Но мама уже в его закутке:

— Аленька, надо проводить…

— Ну вот, не могут в покое оставить… — ворчал Алексей, но беззлобно. Он понимал, что провожать старух придется. Да и провожать-то недалеко — до трамвая. А остановка перед самым домом. Но все же ворчал. Из чувства противоречия.

В коридоре мама говорила Алексею:

— Ты знаешь, Клавдия Игнатьевна хочет пригласить нас с тобой к себе в гости… Я рассказала ей о твоих ночных уходах…

— Надо ему мозги почистить… — гудела Клавдия Игнатьевна, надевая с помощью Алексея шубу.

— Тебе полезно познакомиться с серьезной девушкой, — добавляла мама.

— Перестань сейчас же, слышишь!

Если б милые девицы

Так могли б летать, как птицы, —

доносилось из крайней комнаты. Мудрейший проснулся от голосов в коридоре.

— Ах, как ты груб! — сокрушалась мама и тут же, без перехода радостно кричала Нине Александровне: — Так приходите же! Созвонитесь с тетечкой Клавочкой и приходите!

Лифт приспособлен только поднимать пассажиров. Поэтому все девять этажей приходилось ползти, подолгу останавливаясь на каждой площадке.

— Что вы, теперешняя молодежь, понимаете в любви, — своим дребезжащим голоском говорила сухонькая Нина Александровна. Она всегда обращалась вот так внезапно, словно бы просыпаясь, или включалась, как некондиционированный приемник. — Забытая перчатка или букетик увядших фиалок, — ах! — заставляли наших кавалеров сходить с ума, стреляться…

Алексей прикидывал, какую ядовитую фразу он скажет Эдику при встрече.

— …Помню, в двенадцатом году в Петербурге мы с Вячеславом были на балу у государя. Ты знаешь, Алик, у покойного государя Николая Александровича…

— Знаем, знаем! Палач! Николай Кровавый!! Кто не знает про Девятое января! — желчно отзывалась за Алексея Клавдия Игнатьевна, задыхаясь от тучности. Но, увы, Нина Александровна ее не слышала.

«Встречают по сорочке, но провожают по уму», — так я скажу, решал Алексей, нет, слабо. Надо придумать что-то похлеще, пообиднее.

— …Он стоял и глядел на танцующих. В полковничьем мундире Преображенского полка. А я мечтала: господи, вдруг государь меня заметит! Ну, сделай так, чтобы пригласил на вальс!

Скажу: «За чужой спиной вечно не проживешь…»

— …Но он так меня и не заметил, — сокрушалась Нина Александровна, выходя из подъезда.

На улице гололед, и Алексей крепко брал обеих старух под руки, стараясь шагать помельче.

Необходимо ждать трамвая. Глазастая Нина Александровна и тут не могла помолчать:

— До последней войны каждый трамвай имел свои лампочки. По огонькам можно было издали узнать номер. А теперь идет, а какой — неизвестно…

Не будешь же ей объяснять, что давно уже ходит по Большой Грузинской один-единственный номер — двадцать третий. Остальные заменили троллейбусами.

Трамвай подошел. Поддерживая друг друга, старушки поднялись в вагон с передней площадки. Алексей видел, как они долго уступали друг другу единственное свободное место — из тех, что «для пассажиров с детьми и инвалидов». Наконец Клавдия Игнатьевна заставила свою подругу сесть. Ехать им долго. Выходить на разных остановках.

Только Алексей не знал, кому раньше.

11

Этот человек появился внезапно, как черт из табакерки.

Магнитом, притягивающим к себе молодых интеллектуалов, был роскошный пинг-понговый стол. Профессоры и доценты комфортабельно располагались за ним, вольготно раскладывали рукописи, папки, книжки для пространных цитации и предавались удовольствию занудства профессиональных разговоров. Но едва лишь сектор прекращал заседать, Алексей снимал тяжелую суконную скатерть, и над столом начинал порхать бестелесный белый мячик. В институт набегали любители благородной игры, не забывая прихватить с собой «Жигулевское» бутылочное. Вахтерши ворчали, взирая на эту толоку; из своего угла бронзовый Гончаров с неодобрением косился на шумную компанию. Но сторожихам доставалось десятка два бутылок, а Гончарову в правую, протянутую для произнесения исторической фразы руку помещали ракетку, и, оказавшись частью спортивного коллектива, он уже не хмурил свои металлические брови.

В самый горячий момент, в разгар парной игры, когда ударивший по мячику должен был стремглав отскочить, чтобы освободить место товарищу, на подоконнике раскрытого окна предстал Смехачев собственной персоной.

Он был хорош собой, хотя и заметно, может быть, подчеркнуто неопрятен, даже грязен. Но нечесаные волосы стояли густой желтоватой копной, вытянутое и скуловатое — как у скифов на греческих вазах, — лицо освещали зеленые глаза под густыми бровями, и неуловимая, обаятельная манерность таилась в том, как он тянул слова: «По-ослушай, ше-ерочка…»

Оставаясь на подоконнике, Смехачев спросил:

— Как насчет четвертого измерения?

— Это что же такое, парень? — скрипуче сказал, положив ракетку-сэндвич, Кочкарев, проживший десяток лет в Лондоне, с невероятным тщанием относившийся к своему туалету, костюмам, галстукам, прическе, но в разговоре нарочито прибегавший к просторечью.

— Я спрашиваю, который час…

— Ну, парень, — объяснял Кочкарев Алексею, — как я услышал такое, понял: мотать от него надо!

Но Алексей быстро сблизился со Смехачевым, хотя и не переставал удивляться, насколько смело совместила в нем природа свет и тени. Как он умел, очаровывать даже тогда, когда не желал того! Алексей Николаевич вспомнил, как они нанесли визит в Ленинграде двум почтенным старушкам, сестрам знаменитого и полузабытого художника Филонова, героически хранившим его полотна. Минут сорок Смехачев безостановочно говорил о Филонове, разбирал его картины, уничтожал ими Кандинского и Поллака. Ветхие старушки благоговейно внимали его профессионально отточенным восторгам. И когда Смехачев направился к двери, кинулись за ним, благодарно протягивая свои сухие, иссеченные временем ладошки. Но Смехачев уже воспалился новой темой и самозабвенно излагал ее Алексею. И когда тот понял, с ужасом осознал, что Смехачев намертво позабыл о Филоновских сестрах, то спешливо стал пожимать их жесткие, бескровные лапки, протянутые вовсе не ему. Да, человечность, кажется, вовсе не была предусмотрена в его беспощадной системе. Но ведь жил в нем талант, на дне которого оставалась способность сострадать, жаловаться, молить:

Остались мы с носом, остались вдвоем,

Как дети — к ладошке ладошка…

Кое-кто из неближних знакомых Алексея Николаевича уже тогда начал поговаривать, что тот коллекционирует чудаков. Если бы это было так! Узоры встреч пересекались по не подвластным ему законам — причудливо, как на зимнем стекле, и он был бессилен изменить что-либо в рисунке, так как сам чувствовал себя его частью. Смехачев был действительно чудаком, только чудаком двадцатого столетия, соединяющим в себе плутовство, талант и сумасшествие. Он был и симулянтом и больным — всего понемногу. Однажды они шли через Москворецкий мост, и вдруг Смехачев схватил Алексея за рукав, с ужасом воскликнул:

— Смотри, какая страшная надпись! — Он сделал движение, словно раздирал что-то руками. — «От-де-ле-ни-е свя-зи»!

Они почасту гуляли, все в тихих московских переулках — Зоологическом, Среднем Тишинском, Электрическом, Хлебном, Скатертном, Волковом, перебрасываясь словесным пинг-понгом. Алексей без огорчения подмечал, что собеседник брал над ним верх — остротой реакции, богатством фантазии, резкостью ассоциаций. Он обладал завидной способностью непрерывно восхищаться — полотном ли, стихотворной строкой, или бедной веткой. Но когда прорывался к природе, то воспринимал ее же через сравнение с искусством.

— Шерочка! — говорил Смехачев. — Обрати внимание, какую тень отбрасывают эту сучья! Рисунок тушью на белой стене! Ни Валлотон, ни даже Бердслей не могли бы так паутинно разыграть графическую сонату. Черно-белая соната старой засохшей липы! Надо прийти посмотреть, как это будет выглядеть вечером, при закатном освещении…

В переулках, шагая по булыжнику мимо черных от ветхости деревянных домиков, он читал свои самодеятельные, альбомные стихи:

Ничего не выходит наружу,

твои помыслы детски чисты,

изменяешь любимому мужу

с нелюбимым любовником ты.

Ведь не зря говорила подруга:

«Что находишь ты в этом шуте?

Вообще он не нашего круга,

неопрятен, живет в пишете…»

Смехачев где-то учился, что-то печатал в маленьких газетках и тонких журналах, непрерывно осаждал редакции солидных изданий. Стоило поглядеть, как он сидит на подоконнике, забрасывая незнакомого посетителя тучами маленьких глупостей, и вдруг, в ответ на серьезное замечание, затыкает ему рот чем-то таким, после чего и пошевелиться нельзя, не порезав язык. Он стал захаживать на Третью Тверскую-Ямскую, к Эдику, познакомился с Тимохиным и Гурушкиным, но чаще всего бывал у Алексея на Тишинке, хотя все домашние — бабушка, мама, отчим — дружно объединились в священной антипатии к нему. Равнодушен был только Мудрейший, изредка по-медвежьи подшучивавший над Смехачевым:

— Ну что, Сергей! Все карабкаетесь на Парнас? Сколько вам платят за строчку?

— Столько же, сколько вам за сольный номер в этом зале… — мгновенно парировал Смехачев, обводя рукою убогую комнату.

Алексею иногда казалось, что Мудрейший видит в Смехачеве что-то такое, чего не разглядел он сам.

12

Со своим бывшим однокурсником, специалистом по германской филологии, Алексей ехал на редакционное заседание в журнал «Октябрь». Однокурсник что-то говорил, как всегда, серьезно и значительно, поправляя при этом без надобности дужку больших роговых очков. Алексей делал вид, что слушает его, а сам цеплялся взглядом за женские лица в переполненном автобусе. Тогда ему нравилось бывать на заседаниях, искать глубокий смысл в длинных речах критиков и писателей, в изумлении шептать соседу: «Смотри — Федор Панферов!» К тому же было лестно, что его пригласили на обсуждение, и он слагал про себя одну из тех остроумных речей, которых так никто и не услышал. Вдруг впереди он увидел вязаный капор с двумя помпонами и большие серые глаза, с бессмысленной живостью скользнувшие по нему. Алексей, продолжая кивать однокурснику, стал приглядываться к светловолосой, спортивного вида девушке, к ее лицу, обращенному к нему вполоборота, среди перешептывающихся в тесноте салона подруг…

Лицо ее с четким овалом, чуть курносое, пухлогубое, все ее узкое тело напоминали фотографии из «Вога» или «Эль» — французских модных журналов, — но не те, где звезды-манекенщицы, непременно худые, черные, длинноногие, хищные, демонстрируют последние фасоны немыслимых в быту платьев, то похожих на наряд тропических бабочек, то напоминающих греческие хитоны, то годящихся в иллюстрации к фантастическому роману: очки на пол-лица, чудовищно расклешенные брюки и начинающиеся от ключиц рукава. Нет, она походила на тех скромных, безымянных, стандартных девушек, которые в начале и в конце журнала показывают лифчики, колготки, пояса. Она была проста, но в этой простоте славянского лица с точеными, ровной дугой бровями и огромными ресницами (впрочем, почти бесцветными, если их не подкрасить) заключалось главное обаяние: неспособность надоесть, примелькаться своей оригинальностью — простота бесконечности. Загадка (которой, возможно, и не было?) таилась в ее голосе — то высоком, почти писклявом, то глубоком, грудном, в ее удивительной фотогеничности — всякий раз по-иному выглядела она на газетных снимках и в маленьких ролях, которые сыграла затем в нескольких фильмах, не обнаружив, правда, особенного актерского дарования. Как он гордился ею, женившись! Собирал и наклеивал в специальный альбомчик фотографии, ходил бесконечное число раз мимо тех магазинов, где в витрине было ее лицо — то в дорогой норковой боярке, то с помадой у губ, то с переделанной ретушером из помады карамелькой — в окне булочной на улице Горького. Хотя в глаза говорил больше о недостатках — о ее фигуре, излишне худой и недолгой; о плечах, широковатых для ее небольшого тела; о ногах, не вполне прямых и особенно худых от щиколотки до колен. Зато бедра, совершенно незаметные под юбкой, невидимо полнели, внезапно открывая ее женственность. Ей очень шла маленькая родинка на подбородке, которую Алексей любил, как, впрочем, и еще одну — на узкой ступне, у которой первый и второй пальцы были совершенно одинаковы…

«Если она сойдет у комбината «Правды», я пойду за ней», — решил Алексей. Он умел знакомиться на улице, хотя дальше очень часто развить успех не мог. Алексей не был робок с женщинами — скорее женщины были робки с ним. В природе существовал тип, предназначенный специально для него, для его пылких рассуждений о литературе, о поэзии, — но сам Алексей тянулся к совершенно противоположному: «Что могу, то не хочу, что хочу, то не могу». Он знал за собой, что некрасив, курнос, очкаст, но умел заинтересовать, зажечь словом. Даже его хорошенький приятель, генеральский сын и стиляжка Митя Гурушкин, любимец однокурсниц, не раз прашивал его заговорить на улице со смазливым личиком, чтобы затем самому углубить знакомство.

Она вышла у «Правды» вместе с подругами. «Куда же ты?» — удивленно поправил очки ученый германист. «Я сейчас-сейчас», — пробормотал Алексей, не отрывая взгляда от удаляющегося капора, который мелькал уже в подъезде «Комсомольской правды». Германист пожал плечами и направился через дорогу к редакции.

Алексей пролетел два коридора и нашел девушек на третьем этаже. Растерянно сбившись, они о чем-то жужжали.

— Вы, наверно, заблудились в этих катакомбах? — подошел он. — Я могу быть вашим гидом.

— А вы что тут работаете? — спросила одна.

— Да, я здешний бухгалтер, — представился Алексей.

Похоже, ему поверили все. Кроме одной, рыхлой, носатой, с глазами-маслинами, которая была постарше остальных лет на восемь, и, кажется, руководила всем выводком. Она внимательно посмотрела на него.

— Нам в отдел писем, — робко сказала красавица.

— Я покажу, — предложил Алексей и, отойдя с ней на несколько шагов, быстро заговорил: — Умоляю вас, найдите полминуты, поговорите со мной! Это очень важно! Я вас подожду на первом этаже…

Потом Алена призналась, что спустилась к нему только по настоянию той, носатой атаманши:

— Вера сказала: «Иди, иди, — это серьезный парень».

Они обменялись адресами и договорились встретиться через несколько дней у метро «Краснопресненская».

Алексей нарядился в свой единственный приличный костюм, повязал с помощью отчима галстук, а затем с час вышагивал, держа за спиной две гвоздики, перед бронзовым рабочим, украшающим вход в метро.

Она не пришла.

Он решился напомнить о себе, черкнуть открытку, достал книжицу, куда Алена собственноручно вписала адрес.

Там значилось только почтовое отделение.

Часть вторая

1

Алексей Николаевич положил под язык «Взлетную» карамель, и сердце, глупое, доброе сердце, приняло мятную конфету за валидол.

Уже год прошел с той поры, когда он узнал, что такое сердечный приступ. Тогда Алексей еще ожидал ее, ее возвращения, жил в ежечасном напряжении, на взведенных нервах.

Сердце мешало ему давно. Со студенческих лет он не мог носить авторучку в левом кармане. Как-то в далеком Фрунзе, куда Алексей приехал в одну из первых журналистских командировок, в двухкомнатном люксе он никак не мог уснуть от странного ритмичного позвякивания. Встанет, зажжет свет, осмотрится, прислушается: все тихо, только от станции Пишпек слабо доносятся паровозные голоса. Ляжет — звон начинается сызнова. И только после долгих поисков Алексей обнаружил, в чем дело. Роскошная двухспальная, видавшая виды, кровать была расшатана до невозможности, так что стук сердца вызывал небольшие, но явные колебания, передаваясь через тело задней спинке; та нежно касалась хилого столика, неуверенно стоявшего на неровном паркете; дрожь поднималась к графину, сдвинувшему набекрень неплотно пригнанную крышку. И крышка позвякивала…

Самолет побежал по бетонной полосе, дети и командировочные приникли к иллюминаторам, колеса уже подпрыгивали по шероховатостям: разбег переходил в полет…

Он получил письмо от Алены, когда уже перестал надеяться и начал забывать о ней. Нет, ее лицо, ее голос, ее улыбку он помнил, но просто смирился с тем, что они никогда не встретятся. Письмо было коротким:

«…Тогда я простудилась, заболела и не смогла прийти. Надеюсь, справку представлять не понадобится? А февраль я провела чудесно — в доме отдыха под Москвой, уголке удовольствия, приюте беззаботной радости…»

Красивые выражения казались ей заколдованными. «Как ты считаешь, кто придумал: «Скрылось во мраке заблужденья»?» — спросила она его потом. Ей, очевидно, вещно, живописно представлялся этот «мрак заблужденья», в котором что-то телесное «скрылось». Не надо бы ему смеяться в ответ — его беззлобные подтруниванья всегда ее больно уязвляли. Но если она по младости своей была во всем, что выходило за пределы ее понимания, обезоруживающе, до тупости наивна, то ведь он — по той же самой причине — самоуверенно, глупо-ироничен.

Вероятно, и выражение «приют беззаботной радости» также поразило ее мнимой своей глубиной. Видел Алексей позднее и этот «приют» — на любительской фотографии, передний план которой занимала группа изнывающих от безделия пожилых отдыхающих, Алена, в черной шубке из собачьего меха, растянув в улыбке пухлые губы, явно выпадала из ансамбля, выделялась молодостью, нерастраченностью, свежестью. Но ее крепко, по-хозяйски держал под руку плотный мужчина лет сорока. На вид директор магазина или по крайней мере пивного ларька. «Он сделал мне предложение, и я колебалась…» — сказала она Алексею.

Ответив на ее письмо, Алексей как-то бродил по муравейнику ГУМа и случайно совершил открытие: почтовое отделение при универсальном магазине и было тем самым, куда он писал до востребования. Так Алексей узнал место Алениной работы — она продавала в меховой секции шапки, воротники, шубы…

А увиделись они только в мае, погожим, по-летнему теплым днем.

Как тщательно подготовился Алексей к этой встрече! На нем была белоснежная сорочка, белый галстук, белые полотняные брюки — перешитые из флотских, подаренных соседкой, вдовой капитана первого ранга. И длинный черный пиджак, почти смокинг.

Друг детства Давид или просто Додик, сын бухгалтера-поэта, воспевшего Тишинку, сопровождал его. Это был истинный, честный и преданный друг, отличавшийся глубочайшей, неколебимой серьезностью. Нужен он был Алексею по причине весьма прозаической. Аспирантскую стипендию — семьсот восемьдесят дореформенных рублей — он давно истратил до трынки, и за час до свидания они с Додиком отнесли в букинистический магазин небольшой чемоданчик книг: несколько изящных томиков издательства «Academia» и напечатанные в Лейпциге однотомники классиков в сочных — зеленых, бордовых и желтых переплетах. Книги стоили баснословно дешево, приемщики были капризны, и Додику вменялось доставить забракованный товар назад, на Тишинку.

Выручив огромную сумму — двести рублей в исчислении 58-го года, приятели поспешили к остановке метро «Площадь Революции». В бурлящей толпе Алексей тотчас увидел Алену — в легком уже по-летнему платьице, открывавшем ее крепкие ноги, светловолосую, большеглазую. Она показалась ему еще прекраснее, чем тогда, в автобусе, и невозможно было даже представить, что они проведут вместе целый день.

Алексей познакомил ее с Додиком.

— Старый друг писателя, — представился тот, придав лицу излюбленное — деревянное выражение.

Додик стал называть его «писатель» со студенческой поры, когда Алексей поступил на филологический.

— Я, честно говоря, всех этих писателей не уважаю, — слегка пришептывая, продолжал друг детства. — Сам одно время хотел стать писателем…

— А вы в каком жанре себя пробовали? — заинтересовалась Алена. — В прозе или стихах?

— Да, признаться, — с глубокой серьезностью отвечал Додик, — кроме писем к собственной мамаше ничего не писал… Бесполезный труд… Но для лучшего друга делаю исключение. Недаром говорят: сильно дерево корнями, а человек — друзьями…

Алена извинилась:

— Мне надо забежать в техникум… Тут недалеко… Пять минут… Собираюсь попытать счастья, может, поступлю…

— Что за техникум? — спросил Алексей.

— Театральный… — отозвалась она радостно, всей грудью. — Там очень интересные отделения… Выпускают костюмеров, гримеров… Правда, у меня плоховато с рисунком. Но меня готовит знакомый художник…

Когда она скрылась за углом Музея Ленина, Алексей спросил у Додика, понравилась ли ему Алена.

— Что тебе сказать, — с обычной значительностью в голосе пояснил друг, несколько даже причмокивая. — Она, конечно, ничего… Но ведь мы с тобой, писатель, эстеты. Ты наверняка не заметил, ты ведь слепой… По-моему, у нее один зуб фарфоровый… А так — ничего…

В некотором роде Додик был больше писателем, чем сам Алексей. По крайней мере он мог переживать увиденное, только пересказав его собственными словами. Гуляя по улице, самозабвенно сообщал другу содержание фильма:

— …Все его считали убийцей… Представляешь — сам сознался! А девушка его не верила. Думала на того, длинного, и сама начала распутывать все… Но убийца-то настоящий уже за ней охотился… И как ты думаешь — кто оказался? Да тот, художник! Сам свою дачу и поджег для отвода глаз!

Додик, как всегда, пришептывал, взмахивал руками, горячился, сообщая подробности кинокартины, которую они только что смотрели вместе с Алексеем…

Но вот появилась Алена, и Алексей повел ее к длинной очереди разноцветных «Волг», дожидавшихся у ГУМа пассажиров. И когда он подвел ее к первой, серенькой, Алена вдруг опустила глаза, тихо попросила:

— Хочу в голубую…

Алексей решил шикнуть на все двести наличных и повез ее в ресторан «Речной вокзал», где сам никогда не бывал, а только слышал от Храпова. В пути, когда машина летела просторным Ленинградским проспектом, постарался расшевелить Алену рассказами, но все время натыкался на какую-то стену. Обычного ответного зажигания не получалось. Алена внимательно слушала, как казалось ему, остроумные истории об Институте изящной словесности, о профессорах и аспирантах и бесстрастно молчала. Потом, уже в замужестве, объяснила: «Я все думала: чего это ты расхвастался!»

В ресторан, на бельэтаж здания со шпилем, знакомого по открыткам и конфетным коробкам, Алексей ввел свою спутницу, скрывая робость. Но зал был полупустым, официанты — предупредительны, а цены на икру, балык, семгу, крабы оказались не такими уж страшными, и наш герой несколько осмелел. Он заказал к обеду бутылку белого грузинского вина «Гурджаани», снова начал шутить и уже дважды вызвал улыбку на Аленином лице.

Отобедав, они спустились по широкой лестнице к воде. Москва-река сверкала и переливалась под солнцем, несла белые речные трамвайчики, буксиры с пузатыми баржами, быстрые, оперенные парусами яхты. Алена легко шла вдоль берега к зелени парка, и Алексей, поспешая за ней, с радостью чувствовал, что ей хорошо, приятно. Но едва она поравнялась с кустами, прямо из глубины их не вышел, а вывалился здоровенный верзила в тельнике и стареньких флотских брюках. Лиловые наколки бежали по его бугристым от тугих мышц рукам, расползаясь диковинными узорами по груди, открытой широким вырезом. Лицо его, сильное, загорелое, было спокойно-наглым.

— Молодой человек! — хрипловатым баском сказал верзила. — Вы разрешите мне поговорить с вашей девушкой?

Он произнес эти слова тоном, не оставляющим сомнения в том, что ответ молодого человека ему совершенно безразличен. Алексей даже рта не успел раскрыть, как Алена сухо и внятно ответила за него:

— Это не молодой человек, а мой муж. А я его жена!

Простая ее фраза неожиданно для Алексея оказала на верзилу волшебное действие. Он начал даже кланяться, растерянно приговаривая:

— Извините, девушка… Извините, молодой человек…

Алена взяла Алексея под руку, лицо ее вдруг зацвело красными пятнами, и она глухо сказала:

— Как я их всех ненавижу…

— Кого — их? — не понял он.

— Шпану, хулиганов… Всех! Сколько этого добра у нас на Зацепе. Если бы ты знал!

«Она сказала мне «ты!» — обрадовался Алексей. Неприятный осадок от злобы на себя за свое бессилие и беспомощность постепенно исчезал.

Они сидели на скамейке, укрытой кустами. Алексей сбоку глядел на Алену, на ее нежный очерк щеки, на милую родинку у подбородка, видел ее чистые, загадочно мерцающие глаза.

Он тихо коснулся ее плеча, стал гладить его. Алена не отстранилась. Тогда, осмелев, он правой рукой взял ее руку, а левую положил ей на затылок и, повернув к себе лицо, крепко поцеловал в пухлый рот. Она и тогда не отодвинулась. Только по щеке поползла одна слеза, другая, третья.

Алексей испуганно спросил:

— Да что с тобой?

Она закрыла руками лицо и, всхлипывая, насилу проговорила:

— Всем вам… нужно только одно…

Он почувствовал, какую-то надломленность в ее женском существе, понял, как легко и безнаказанно можно обидеть Алену. Но что сделать, сказать, чтобы успокоить ее, не знал. Они долго молчали.

— А кто этот художник? Который учит тебя рисунку? — спросил он наконец.

— Радик? Просто милый мальчик, — ответила Алена дрожащим голоском. — Его отец, знаешь, народный артист. В Вахтанговском театре. Сам он тоже там работает. Декоратором… — Она улыбнулась. — Ой, дождь!

В самом деле, внезапно, среди ясного неба, брызнул веселый майский дождик. Да какой дружный! Алена вскочила, подала Алексею руку, и они бросились искать укрытие. И оно появилось перед ними в конце аллеи — изящный, с явными архитектурными излишествами павильон, в который архитектор, видимо, вложил всю свою нерастраченную фантазию. Алексей застеснялся, остановился, удерживая Алену…

Через два дня, встретившись с ним на прежнем месте, Алена сказала, что уезжает в ГДР. Ей предложили маленькую роль в советско-германском фильме. Она отдала Алексею квитанцию в фотоателье взять снимки, которые ей заказал режиссер, но которые теперь не понадобятся: оказалось достаточно первой пробы.

— Я напишу тебе сама.

А еще через месяц, в течение которого Алексей каждый день думал о ней, он столкнулся с Аленой на улице Кирова. Похудевшая, строгая, в темных очках, она шла с пожилым мужчиной, уверенным, в прекрасном летнем костюме, и что-то оживленно говорила ему. От злобы, ревности, бессилия Алексей закрутился на одном месте.

— Это был отец Радика… Я тут же вернулась, но тебя не было… — сказала она ему потом.

Да, он, сам не понимая почему, свернул в первый переулок и долго бессмысленно ходил по нему. Ходил и повторял себе, что больше никогда, ни за что не увидится с этой коварной особой.

2

Симферопольский аэропорт встретил Алексея Николаевича белым холодным солнцем. Октябрь был октябрем и в Крыму. Но в Москве шел мокрый снег, а здесь безмятежно голубело пустое небо, два пожилых крымчанина с орденскими планками на стареньких пиджачках медленно, со вкусом пили пиво у бочки и рядами стояли машины с шашечками: в Алушту, Севастополь, Ялту, Евпаторию.

Алексею Николаевичу нужен был восточный Крым, маленький и в октябре полупустой поселок Планерское. Два с половиною часа знакомой до мелочей дороги, еще недавно уставленной старомодными чугунными столбами Вест-Индской компании, столетие назад соединившей телеграфной линией полмира. Вот промелькнул памятник расстрелянным летом 42-го года советским гражданам. И пошли, пошли пустые поля, виноградники, совхозные угодья.

Куда денешься от истории. Против теперешнего Белогорска, на том вон известняково-белом плато устроял свой полевой штаб Суворов, а вон тот неказистый серый обелиск — один из последних уцелевших верстовых столбов, которые были поставлены на всем пути следования Екатерины II по Крыму в 1787 году. Здесь пуля пробила голову молодому Кутузову, пройдя рядом с виском. Там в горах совершал рейды знаменитый партизан и виноградарь Македонский.

Через час пути вид менялся: горный Крым. Лиственные леса карабкались разноцветными уступами к небу, мелькнули и пропали развалины армянского монастыря, еще более посвежело — перевал, высшая точка дороги. Сейчас проскочим поворот к карьеру, близ которого, над убогой беседкой, всю весну разливаются бесподобные крымские соловьи. А вот и развилка на Планерское, и две женственные выпуклости горы, прозванной каким-то одесским шутником «мадам Бродская», за которой — вращающийся на штоке планер. И внезапно, зрительным ударом вздыбливающийся величественный массив Кара-Дага, который своей равнодушной красотой соперничает с уходящим за горизонт морем.

Слева бегут пологие библейские холмы, которые так любил рисовать акварелью поэт и художник Максимилиан Волошин. А вот и его дом с башенкой кабинета и деревянной палубой на крыше. И уютный парк Дома творчества «Коктебель» с разбросанными особнячками.

Благословенная земля! Сюда убегал Алексей Николаевич от Москвы, телефонных звонков, непомерных обязательств. От гостеприимства друзей и нападок недоброжелателей. От банкетов, внезапных ночных визитеров, утешителей, литературных разговоров, хождений по редакциям. Но от самого себя все равно убежать не удавалось.

Он боялся первой ночи на новом месте — с тех пор как пережил приступ, год назад.

К вечеру окреп ветер. Алексей Николаевич лежал и вспоминал ту московскую ночь. Когда под левой мышкой начала накапливаться тяжесть, он не обратил на это внимания. Эка невидаль! Но после полуночи тяжесть стала растекаться по левой руке, каждый палец ощутил в кончике биение пульса, и тупая боль объяла его всего. Нестерпимо заныли два пломбированных коренных зуба, напомнили о себе и надорванный мениск в колене, и давно залеченная трещина руки. Боль сгустилась и перетекла под левую лопатку. Он подложил повыше подушки и присел, упираясь в них спиной, страшась, что заснет и умрет во сне. Боль стала острой, захватив середину груди. Начались перебои сердца. Алексей Николаевич стеснялся вызывать неотложку: думал, что все это знакомый с юности невроз. Стоит ли беспокоить ночью людей? Вспомнив, как спасалась сердечница-мама, он через силу сволокся с тахты и, поддерживая правой левую тяжелую руку, поплелся на кухню, нашел горчичники и облепился ими. Через полчаса боль затихла, и Алексей Николаевич дал себе слово, что утром пойдет к врачу, благо поликлиника была во дворе. Но, проснувшись в одиннадцать свежим и бодрым, он тотчас перерешил все и отправился по делам в издательство. В кабинете у редактора ему снова стало худо, лицо увлажнил пот. Алексей Николаевич выполз во дворик старого дворянского особняка и сел на скамейку, против мраморной Венеры — русской копии XVIII века с греческого подлинника. Мысль работала тупо и безостановочно — помимо него самого. «Могли бы видеть эти глаза, мог бы заговорить этот мраморный рот, — чего только не порассказала бы эта полнеющая, с тяжелыми бедрами и мощным животом женщина! Да и сама усадьба — екатерининское барокко, — небось помнит посреди вельмож, завитых, пудреных, в разноцветных кафтанах, шелковых кюлотах и туфлях на красных каблуках, Суворова, Державина, Орловых, Потемкина, а может, и самое государыню… Все умерли, остался этот прекрасный бело-желтый дом и эта немая мраморная красавица…»

Не мнит лишь смертный умирать, —

вспомнилась ему строка Державина. Приезжая сюда в каретах, изукрашенных пастушечьими сценами, танцуя менуветы и алеманды, влюбляясь, пожирая с золоченых тарелок какую-нибудь «бомбу а-ля Сарданапал» или свинью по-троянски, все они не помышляли о смерти. Как и те, кто сменил их через двести лет: вот этот спешащий через дворик толстяк, прижимающий к груди портфель, вон та некрасивая девушка на скамейке, которая то наклоняется над развернутой на коленях книжкой, то откидывается, запрокинув голову, словно пьющая курочка… Внезапно линотип сознания выбросил обжегшую его строчку, которой у Державина не было:

Нет бывших мертвецов, но будущие — все…

Тяжесть сгущалась. Алексей Николаевич ощущал ее и в себе самом, и вокруг — в дрожании густого воздуха, в помрачении солнца, в душной паркости московского июльского дня. Что-то, несомненно, должно было произойти, прийти какое-то избавление, которого жаждал Алексей Николаевич и которого хотела природа. Он еще не понимал, откуда явится помощь, когда первая молния, первый порыв ветра с накатывающимся громовым гулом и острым запахом озона принесли мгновенное облегчение. И Алексей Николаевич, только что клявшийся себе, что возьмет такси и поедет в поликлинику, отправился в гостиницу «Москва», к веселому седому однорукому казаку, с донским гостеприимством украсившему столик в номере рыбой, зеленью и водкой.

Ночью боль пришла снова, только слабее, а к вечеру следующего дня Алексей решился наконец зайти к врачу и сделать кардиограмму. Через час, не чувствуя отнявшейся от кордиаминового укола ноги, он покорно лежал на носилках, которые влекли два здоровенных молодца к «скорой помощи», где уже беззвучно плакала его бедная старенькая мама…

Мама! С самого малолетства очень близорукая, она много лет из женского кокетства не носила очков. А когда пришла пора нужды, надобности работать, надела их, — и оказалось, что совершенно отучилась видеть дальние предметы.

На другой день, после того как его отвезли в больницу, Алексей вопреки строгим запретам врачей встал с раскладушки и выполз на лестничную площадку. Глядя вниз, он внезапно увидел — мама! Уменьшенная четырьмя пролетами, она беспомощно стояла перед тремя дверьми: в два туалета и в кабину лифта. Вот появилась дама с ребенком, и Алексей, не слыша, что спрашивает мама, догадался: «Где здесь седьмая, — то бишь, его, — палата?» Дама, очевидно, ответила, что не знает, и отправилась с девочкой в нужную ей дверь. «Сейчас мама пойдет следом!» — решил Алексей, и точно — мама вошла и тут же в растерянности появилась снова. В это время в открывшуюся и ярко освещенную кабину лифта уже набились люди. Мама подошла к лифту, воспринимая и его, как искомую цель. «Это седьмая палата?» — угадал ее вопрос Алексей. Ей, наверно, не успели ответить — она вошла в лифт, и через несколько секунд Алексей уже целовал ее.

Мама! Беспомощная в обыденности, она в час крайней опасности стала сильной, выносливой и решительной. Алексей мог только предполагать, как произошел в ней перелом, превративший ее, избалованного сперва родителями, а затем и Мудрейшим ребенка, в волевую и бесстрашную мать, отказывающую себе во всем во имя детей. В эвакуации, в далеком Далматове она тащила на себе трех беспомощных иждивенцев — больную бабусю, Алексея и Лену. Когда отец пропал без вести, всех их лишили офицерского продовольственного аттестата, и в семью пришел голод. Деньги давно уже ничего не стоили, и жизнь поддерживалась только обменом вещей на продукты. Раз, отправившись с модными туфельками, мама вернулась, держа их в одной руке, а в другой поллитровую банку коровьего масла.

— Как это ты раздобыла? — удивилась бабуся, уже редко встававшая с постели.

Мама, не отвечая, сняла поношенную шубейку, и сидевшие у раскаленной буржуйки Алексей и трехлетняя Лена увидели, что на ней нет юбки.

— На кой нам эти ходули. В них ноги собьешь, — сказала хозяйка, к которой ходила за маслом мама. — Вон юбка у тебя больно баска… Шерстяная, новая…

И она тут же сняла ее…

Коктебель напомнил о себе далеким и страшным криком павлина, живущего на турбазе, — гортанный вопль и мяуканье. Алексей встал, зажег лампу, оделся, спустился со второго этажа.

Тугой ветер ударил ему в грудь, резко хлопнул дверью и понесся, понесся ввысь, мотая метлами тополей. Металлически бесцветно и слабо светила осенняя луна. Она бежала за кисеей редких облаков, оставаясь в центре небосвода. Звезд не было. Все спало. Только тоскливым, сиротским плачем, жалобой на холод, темноту, ночь перекликались далеко в поселке собаки.

Таинственно черной, без единого фонаря аллеей он прошел к калитке. Ветер принес запах влажного песка, резкий, йодистый аромат водорослей, гниющих медуз, сырых ракушек — утробы моря. Оно ворочалось совсем рядом.

Он вышел на набережную.

Жалкая электрическая плошка моталась по ветру, бросая пятна света на мокрый песок пляжа, на осиротевший причал, на растрескавшийся асфальт. Как печальна, как пустынна ночь поздней осенью в курортном поселке! Погасли рекламы, забиты щитами окна павильонов, пусты похожие на соты здания турбазы. Вчера, в день приезда Алексея Николаевича, штормовым вечером ушел в Феодосию на зимовку последний теплоход. Грустно и сладко светил его кормовой огонек; вот он встал как свеча и угас, растаял в бесконечной черной хляби.

Ветер разогнал лохмотья туч, открыв пологую спину Святой горы. Четко обозначился человеческий профиль сожженного до шлака Кара-Дага. И таинственным светом в провалах между зубцами Сюрю-Кая замерцала даль, словно обещая что-то там, за горизонтом жизни.

Он спустился к воде. С сухим шорохом и скрежетом перемещалась взад и вперед мелкая галька. Свинцово-тускло блестела осенняя вода, пугая своей затаившейся массой в бездонной яме, на другой стороне которой была уже Турция. Там, на горизонте, вода образовала с краем неба беспросветную траурную полосу.

Здесь одиночество было настолько всепоглощающим, что не оставляло места для жалости к себе, ропота или отчаяния. Вблизи холодного моря, под пустым небом оно обретало величественность, придавало силы, навевало уверенность и чувство вечности. Казалось, все умерло, и жив только он один.

Он шел по причалу. Он шел, и все бежало под ним и вокруг него: море, причал, берег, тучи, луна. У самого края, там, где днем мальчишки ловят бычков и где изредка можно поймать на морского червя кефаль, он стал смотреть в пенисто-зеленые бугры. Море просыпалось. Постепенно нарастал влажный грохот.

И из однообразного биения, движения моря вперед и назад сама собой стала складываться мелодия, от которой сладко и больно заныло сердце:

Спой мне! Хочу еще раз, дорогая,

Услышать голос твой я в час разлуки.

Хочу еще изведать блаженство рая

И повторять всю жизнь той песни звуки…

Спой мне о том, как вечно плещет море,

Как бьет о берег день и ночь прибой.

Море, оно мое развеет горе,

Под рокот моря я прощусь с тобой…

Отец очень редко вспоминал эту песню. На неожиданной для всех родных Алексея, скоропалительной и бедной свадьбе все было не как у людей, начиная с того, что невеста не имела собственного белого платья и взяла его у подруги, и кончая тем, что в спешке, в безденежье мама подарила молодым столовый мельхиоровый набор. «Ножи? Вилки? Колоться будут всю жизнь…» — шушукались Аленины старухи.

Мудрейший, ненавидевший спиртное (его отец, волостной писарь, умер после жестоких запоев), на свадьбе растрогался, тянулся к рюмке и, глядя мокрыми глазами на Алексея с Аленой, слыша непрестанно повторяющееся и такое оскорбительное для жениха: «Горько! Го-орько!» — вспомнил что-то свое, давнее. Когда Алексей танцевал, не очень умело водя «лисьим шагом» — фокстротом Аленину Веру, Мудрейший, соловевший на диване, тихонько затянул сперва без слов, а затем громче, с чувством выпевая каждое слово, эту песню разлуки и прощания. Алена, стоявшая среди подруг в подколотом английскими булавками подвенечном платье, которое своей излишней просторностью придавало ей такой вид, словно она была уже в положении, выбежала из комнаты с красным от слез лицом… «Но были же, были дни и даже месяцы счастья!»

Алексей Николаевич вспомнил, как они приезжали сюда летом, как останавливались в той же комнате на втором этаже, где Алена тотчас сдвигала кровати, образовав в центре комнаты широкий четырехугольник. После обеда она спала. А он, всякий раз удивляясь и завидуя ее детскому или животному умению мгновенно засыпать, шел на корт, подсунув ключ под дверь.

Солнце белым пламенем встречало все живое. В сонном обмороке природы жил только аромат цветов, пряный и острый. И сипели в знойной одури кузнечики.

На корте, свежеполитом, с четкими белыми линиями он долго разминался, тренировал подачу, поджидая запаздывающих партнеров. Потное тело горячим роем окружала мошкара. Он садился на скамейку, отдыхая, отдаваясь сладкому зною предвечернего солнца. Крупный песок уже высох и слепил белизной.

Она приходила к концу игры, стояла за невысокой оградой, ожидая его. Как он любил ее в эти минуты, как остро чувствовал зависть других мужчин, с их выстарившимися, похожими больше на тещ женами, как ему нравилось молчать рядом с ней во время прогулок…

Алена разбудила его глубокой ночью. Все было мертвенно тихо. Только от полупересохшего в эту пору ручейка доносилось царственное пение лягушек. Но их серебряные каскады не мешали тишине, такой полной, что, кажется, замер даже аромат цветов. Они с Аленой шли красть полотенце.

Пропажу обнаружили накануне отъезда: большое махровое полотенце, за которое надо было выплатить целых семь с полтиной. А откуда их взять, когда все было рассчитано до рубля, вплоть до такси. Еще с вечера Алена нашла корпус, перед которым на плетеном кресле беззаботно сушилось полотенце, точно такое же по расцветке, как и пропавшее у нее на пляже.

Хотя до места преступления было далеко, говорили шепотом:

— Алеша! Будешь стоять на углу аллейки…

— А ты справишься? Не боишься?

— Боюсь, конечно, но что же делать…

Осеннее море ревело. Словно подгоняемый его ударами, Алексей Николаевич вернулся к себе в комнату, сел за стол и начал писать ей письмо.

«…Мы оба не ценили того, что нам было дано, не старались понять друг друга, идти друг другу навстречу, а искали чего-то на стороне. И как мне без тебя пусто, тоскливо, одиноко. Мы провели вместе лучшие наши годы, нашу молодость. Себя не обманешь: я старался вести себя поравнодушнее в последнюю нашу встречу, но чувствую, моя бабуля, что начинать новую жизнь невыносимо. Москва томит меня: опротивела квартира, где я ждал тебя полтора года, опротивела постель, на которой я вертелся в ночь на 21 мая, опротивели лица соседей, собутыльники и даже моя работа — все…»

3

Утром ночные страхи выглядят по-иному. Алексей Николаевич распахнул стеклянные двери, и в комнату вошло тихое море, чистый воздух, крымская осень.

После завтрака сосед по площадке, отъезжающий в Москву, пригласил его распить бутылку шампанского — знаменитого новосветского шампанского и к тому же самого сухого. Вертлявая дама, оказавшаяся по профессии историком, поинтересовалась, над чем работает Алексей Николаевич.

— Пишу о Суворове, — сказал он.

— О Суворове? Но ведь Суворов — завоеватель.

— Суворов — великий русский полководец, патриот… И потом… если бы не Суворов, — сказал мрачно Алексей Николаевич, — мы бы с вами не сидели в Крыму и не пили шампанского…

Потом, в своей комнате он перечитал написанное ночью.

Все ноешь, жалуешься. Страдалец! Да как ты смеешь! В конце концов ведь отсутствие несчастья и есть счастье. Только понимаешь это потом, когда тебя стукнет хорошенько. Дождешься, накличешь на себя настоящую беду. Лучше радуйся и благодари судьбу за то, что имеешь. Еще бы — пока что здоров, сил довольно, распоряжайся собой, как хочешь. Захотел — дернул в Крым; надоело — вернулся в Москву. Ишь чего — любви возжелал! Да сколько людей за свою жизнь узнают эту самую любовь?..

Сколько? Иногда ему казалось — ничтожно мало; иногда же — почти все. Он искренне недоумевал, видя, как молодой человек с нежным чувством глядит на свою некрасивую подругу. Она была похожа на большого — королевского — пингвина (несмотря на очки в золотой оправе, сползшие на кончик толстого носа), слегка сутулая, с кеглеобразной, расширяющейся книзу фигурой, большой нижней губой, составляющей с носом подобие раскрытого клюва, редкозубая. Он — вполне молодец, высокий, худой. Алексей недоумевал и даже завидовал от непонимания: как мог он ее полюбить? От невинности, что ли? Верно, первая в жизни, она и оказалась единственной? Или правда, что можно полюбить за душу — за доброту и внимание? Сам он признавал поклонение совсем другим, избалованным своей внешностью женщинам. И глазея по сторонам, огорчался: как много интересных мужчин вокруг и как мало, как ничтожно мало хорошеньких женщин!

Все, что у него было до Алены, он воспринимал как вынужденный компромисс, временную сделку. Он искал именно предмет для поклонения. Потому что ему необходимо было не быть любимым, а любить самому. Он даже тяготился, когда начинал чувствовать, что его любят больше, чем он сам.

В тот год, когда Алена исчезла вторично, судьба послала Алексею однокомнатную квартиру — как бы в вознаграждение за его долгие бытовые невзгоды. Ее оставила соседка, укатившая на целых полгода в Тбилиси к дочери.

Отдельная квартира! Инструкции были не сложны. Алексею разрешалось пользоваться диваном, но не трогать кровать, запираться на ночь помимо трех замков на огромный железный болт, каждодневно поливать цветы, и в особенности гигантскую китайскую розу…

В первый же вечер, разбирая кровать для заночевавшего Тимохина, Алексей обнаружил, что под каждый угол матраца предусмотрительной старушкой было положено для контроля по пустой коробке из-под конфет. Проверка не удалась, коробки были аккуратно вынуты. Но так и остались до приезда хозяйки на стареньком платяном шкафу.

Вместе с квартирой у Алексея появились девушки. Если бы любовь вызывалась добротой, верностью, лаской! Тогда по крайней мере одна была бы достойна любви — большей, чем Алена…

Она пришла с готовым прозвищем — Стекляшка и не обижалась на него. Трудно сказать, отчего ее так звали. Крупная, белотелая, настоящая блондинка. Да в ней и было что-то нордическое — русскую кровь разбавили немецкой. Может быть, ее так звали за спокойную деловитость, воспринимаемую как холодность? Скрупулезно выполняла она нелегкие обязанности медсестры в районной поликлинике, методично готовилась к поступлению на хирургическое отделение в институт (не смущаясь двумя провалами). А в жизни была безотказна, привязчива, добра до самоотверженности, угадывала каждое желание Алексея.

Он понимал: вот клад, вот сокровище, но вспоминал Алену, и чем дальше, тем чаще. Вытаскивал фотографии, полученные по ее квитанции, глядел на тонкое личико, видел ее глаза, слышал ее голос. За что любят? Ни за что. Впрочем, нет: за красивые глаза. А это уже нечто…

Когда упала южная — без вечера — ночь, погода резко переменилась, стих врывавшийся между горами в поселок ледяной норд-ост, успокоилось море. Алексей Николаевич разволновался, никак не мог заснуть, глотал таблетки, вставал, выходил на веранду: сон все не шел. Он сел к столу. В голове, то расслаиваясь, то соединяясь в зримо представляемые пласты, туманящие мозг, плыли эуноктин, супрастин, седуксен.

Он писал ей:

«У нас был открытый — «европейский» — брак.

Я не хранил тебе верность потому, что был разболтан и легкомыслен, и потому, что ты не была ласкова и горяча со мной.

Ты не была верна мне потому, что меня никогда не любила, и еще потому, что была столь же хорошенькой, сколь и легкомысленной.

А взять над тобой верх я не мог.

И все же временами я чувствовал себя без меры счастливым — уже оттого только, что ты у меня  б ы л а — на протяжении всех тринадцати лет нашего дурного брака».

4

По случаю отбытия родителей на дачу Гурушкин устроил вечеринку у себя на дому. Вместо дамы Алексей решил прихватить Смехачева, который хоть и был труден, порой несносен в общежитии, но в ударе — блестящ, прекрасно красноречив, остроумен.

В добротной, генеральской квартире был накрыт стол с нехитрыми закусками и вином. Хозяин, смуглолицый, с нежными щеками, заводной игрушкой носился из кухни в прихожую, встречая гостей преувеличенно радостными возгласами:

— Други мои!

Победно оглядываясь, он познакомил Алексея с синеглазой девушкой, шепнув при этом: «Дочь крупного академика… Приехала на папиной машине…» Особую, греховную скромность ей придавали гладко зачесанные русые волосы, а чуть неправильные передние зубы, открывавшиеся в улыбке, добавляли то неуловимое, но необходимо характерное, что принято называть шармом. Она мило и просто подала руку:

— Настя…

Эдик даже надулся от зависти, а вот Тимохин, тот с безразличным вниманием посмотрел на нее и направился к книгам в двух просторных шкафах. Понять переживания Человеческого Кота было нетрудно: слишком явно проигрывала его девушка вблизи Насти. Ярко накрашенная, с очень глубокой переносицей и кукольными, расширенно-удивленными глазами, она не умолкала ни на секунду — с того момента, как они компанией поднимались на пятый этаж, и до того, как все уселись за стол и Гурушкин поднял тост за дружбу. В лифте Тимохин успел вставить шутливую фразу гида:

— Господа! Если дамы немного помолчат, вы услышите страшный рев Ниагарского водопада…

Когда в прихожей, скинув пальто, она оказалась в слепящем золотом платье, Алексей даже ахнул: конфета! Настоящая приторная конфета.

Он еще раз поглядел на Настю и Конфету. Везет же Гурушкину! Только неделю назад он видел Митю еще с одной девушкой, и тоже прехорошенькой. И все-таки его Алена была лучше. «Его»!.. Алексей горько усмехнулся: Алена сейчас более далекая, более чужая, чем даже эта Настя. Как непохожи все они — Настя, Конфета, Алена! А вот отец Гурушкина, тучный генерал, как-то сказал Алексею со вздохами: «Не понимаю, что сын все по девушкам прыгает… Ведь материальная-то часть у них у всех… одинаковая…»

Кроме Гурушкина с Настей был знаком лишь один из гостей — рыжеватый веснушчатый блондин с глубокими залысинами, который однообразно представлялся каждому:

— Солик, композитор… Композитор Солик…

За столом общим вниманием на правах хлебосольного хозяина завладел Митя.

— Поступили свежие анекдоты из японской серии… — растянув рот в симпатичной улыбке мультипликационной куклы, сообщил он после первого тоста и заглянул в толстую записную книжку.

— Что, небось записал шифром? От родительской цензуры? — стараясь быть ядовитым, перебил его Человеческий Кот.

— Не мешай! — вспыхнула Конфета. — Сам не можешь придумать ничего остроумного, так дай сказать другим!

Гурушкин коллекционировал анекдоты, чтобы блистать в обществе. Он понимающе улыбнулся Конфете, энергично махнул в сторону Эдика, дескать, чего с него, убогого, возьмешь и, готовый присоединиться к общему смеху, бодро начал:

— Приезжает в Москву японец…

Громче других хохотал, открывая зубы до корней, до бледных десен, Солик.

Переждав смех, Гурушкин раскурил трубку и, ободренный успехом, веско начал:

— А теперь из золотого фонда…

— Может, хватит анекдотов! — сухо предложила Настя.

Солик, казалось, только и ждал этого и обернулся к Тимохину.

— Павлик, — сказал он, словно продолжая только что прерванный разговор, — ну что я вам могу сказать о Хемингуэе…

— А не лучше ли послушать стихи? — остановил Тимохин его порыв. — У нас за столом поэт.

Смехачев, до сих пор мирно молчавший, откликнулся:

— Если это обо мне, то я готов…

— Просим! Просим! — захлопала в ладошки Конфета.

— Я прочту свое последнее стихотворение, — предложил Смехачев. — Тут говорилось о японской серии, а это из серии исторической. Но тоже про иностранцев.

В Министерстве Осенних Финансов

Черный Лебедь кричит на пруду

о судьбе молодых иностранцев,

местом службы избравших Москву.

— Первая строчка хорошая, — сказал Тимохин.

— А я так ничего не поняла… — призналась Конфета.

— Видите ли, — с важным мычанием начал Гурушкин, посасывая трубку. — Всякое стихотворение должно быть сработано, поясню эту мысль. — Он оглядел комнату, — вот как стул, например. Смотрите, все целесообразно: четыре ножки прочно стоят на полу, сиденье держит тело, спинка позволяет опереться… Все при деле. А у вас много случайного. Зачем этот «лебедь», да еще «черный»?

Смехачев, растягивавший свое хорошенькое лицо, в резиново-удивленной гримасе, тотчас вступился:

— Знаете, сравнивая стихи со стулом, вы поступаете очень отважно. Стул вмещает определенную часть вашего тела и приспособлен для нее. Но эта часть не совсем приспособлена для стихов. Уж если вы хотите обратиться к сравнению стихов с миром окружающих нас вещей, то лучше расскажите нам об устройстве наушников радиста на подводной лодке или гермошлема у летчика…

— Браво! — откликнулась Настя. — А ты, Митя, не лезь со своим стулом. — Она налила Смехачеву водки: — Выпьем за поэзию!

Лицо ее оживилось, еще более похорошело. Алексей, сидевший напротив, подумал: «Конечно, она не Алена, Алена лучше всех. И все же — хороша! Вот если бы у Клавдии Игнатьевны была такая племянница! И ведь тоже Настя…»

Мама все-таки привезла его на смотрины. Он увидел унылую девицу в очках, которая довольно сносно сыграла на рояле пьески из шумановского «Карнавала». Затем полагалось пить чай. Применив всю свою изворотливость, Алексей сбежал. Вечером его остановил в коридоре отчим. «Упустил такую девушку!» — с глубоким осуждением, даже презрением сказал он. Алексей пробовал отшутиться. «Нет, ты не эстет! Нету в тебе эстетизма!» — с горьким сожалением повторил отчим, унося в свою комнату ночной горшок…

Гурушкин и Эдик отодвигали стол, освобождая место для танцев. Магнитофон «Днепр-5», предмет давней зависти Алексея, уже подмигивал зеленым глазом.

— Приглашаю вас на вальс, — сказала Настя Смехачеву.

— Я не танцую. Вот выпить бы не отказался…

— Тогда пойдем в кухню…

«Что за диво! — изумился Алексей. — Ведь Смехачев совсем не пьет…»

Пока Гурушкин вальсировал с Конфетой, Алексей успел перекинуться несколькими словами с перебиравшим книги Тимохиным, послушал спор Солика с Человеческим Котом о Хемингуэе, а затем сел у стеклянной двери, которая вела в холл, и стал рассеянно листать журнал «Польша». Из кухни вышла Настя, за ней Смехачев. Он был необычно бледен и что-то со страстью доказывал ей. «Как нализался, болван…» — отметил Алексей. Дальше все было, словно в немом кино. Настя качнула головой. Смехачев размахнулся и ударил ее по лицу открытой ладонью. Затем он решительно пошел сквозь дверь, с грохотом обрушил на себя стекло и только слегка поцарапанный, почти невредимый предстал перед переполошенными зрителями.

Конфета закричала и, как спугнутая курица, ушелестела в угол. Солик, изобразив всем своим видом крайнюю степень негодования, не двинулся с места. Человеческий Кот, жмурясь, откровенно радовался скандалу. А Митя, выронив трубку, укоризненно, даже с трагизмом в голосе провозгласил, спутав мольеровского персонажа с вождем Жиронды:

— Ты этого хотел, Жорж Дантон!

Смехачев был невменяем, почти безумен. Он рвался к Насте, но его крепко держали Тимохин и Человеческий Кот. Настя же была на удивление спокойна и, видимо, потеряла к Смехачеву всякий интерес.

— Я отвезу его… — предложил Алексей, чувствуя свою вину перед Настей, хозяином и гостями. — Может, кто-нибудь мне поможет?..

Сопровождать неожиданно согласился Солик. Когда такси мчалось по набережной Москвы-реки, Солик обернулся с переднего сиденья к Алексею, который придерживал бесчувственного Смехачева:

— Слушай, давай его побьем! Этот негодяй ударил девушку!

— Я с трупами не дерусь! — с внезапной для себя злобой ответил Алексей.

На другой день он отправился на Зацепу. Разыскивать Алену.

5

Перед новым, пятьдесят девятым, годом Алексей зачастил к старому писателю Никандру Афанасьевичу, с которым познакомился в Институте изящной словесности.

Никандр Афанасьевич происходил из старого поповского рода, но сам учился в реальном, начал печататься за десять лет до революции, а в двадцатые годы прошумел повестью о разнузданных нравах среди молодежи. Он был худой, длиннолицый, щеки у него висели, губы тоже, большие темные глаза смотрели скорбно, и он походил на старого обиженного доберман-пинчера.

Алексей пришел к нему с Аленой, которая в эти последние встречи пугала его своей отчужденностью.

Никандр Афанасьевич встретил их в маленькой прихожей, служившей одновременно и кухонькой. Чистенький, вымытый, надушенный, в темном дорогом костюме и роскошном галстуке. Перехватив взгляд Алексея, понимающе улыбнулся:

— Галстук понравился? Реликвия! Мне его Пильняк из Америки привез. Когда там перевели мою повесть. Тыщу лет назад. Но тогда под этот галстук и надеть было нечего. Я его сдуру нацепил и заявился в Дом Герцена. А Эфрос на весь ресторан кричит: «Глядите, галстук впереди него идет!..»

Он усадил их с Аленой в небольшом кабинете, увешанном фотографиями, а сам принялся хлопотать в столовой за хозяйку: Никандр Афанасьевич был вдов.

— Какой ухоженный… — шепнула Алена. — Про него даже не скажешь — старичок…

— Смотри, сколько знаменитостей кругом, — сказал Алексей. — Федин, Зощенко, Вересаев… А вон там Никандр Афанасьевич вместе с Андреем Платоновым…

— И все писатели? — простодушно удивилась Алена.

Ну что с ней будешь делать! У Алексея на языке уже висела остроумная фраза, которую после вопроса Алены приходилось проглотить. С нею он никак не находил повода раскрыться, растопить ледок зажигательным словом, и от этого тихо страдал.

Появился Никандр Афанасьевич, скорбно улыбнулся, пригласил к столу. Пропустив вперед Алену, он задержал Алексея в кабинете:

— Невеста?

Тот смешался. О браке Алексей вообще старался не думать, видел в нем нечто постыдное и ужасное, ставящее предел всем надеждам вольной жизни.

— Почти… — пролепетал он.

— Тогда не невеста, — отозвался Никандр Афанасьевич и поиграл отвисшими губами. — Жениться нужно только тогда, когда нельзя не жениться!

За круглым столом, сервированным со старомодной изысканностью, Никандр Афанасьевич чопорно шутил, подливал Алене в крошечную рюмку французский коньяк.

«А ведь со мною она за все эти встречи не выпила ни капли. Отказывалась наотрез», — подумал Алексей.

— Вы часто обманываете людей? — со стариковской бестактностью спросил его Никандр Афанасьевич.

— Случается… — признался Алексей.

— А зачем?

— По-моему, быть во всем честным просто невозможно.

— Напротив — лгать невыгодно. Даже с чисто эгоистической точки зрения. Говоря правду, вы никогда не попадетесь.

— Даже в мелочах?

— Вот, вот! Я тридцать лет дружил с моим ровесником — полотером. Позавчера пришел он ко мне, начал работать и говорит: «Был на могилке твоей супруги. Цветы как разрослись! Я еще подсадил». А я ему сказал: «Нет там никаких цветов. Уже два месяца, как плита лежит. И прошу тебя больше ко мне не ходить…» Ну, выгадал он на лжи? Не выношу ее. Она пригодна только в искусстве, да и то в специфической форме…

— Да! — подхватил Алексей. — Даже Лев Толстой называл литературу: «Прекрасная ложь»!

— Вы, молодые люди, — продолжал Никандр Афанасьевич, дожевывая кусок лососины пятью оставшимися зубами, — небось все мечтаете о литературе, о писательстве…

— Равняемся на вас…

— А ведь какая тяжелая эта профессия, — продолжал тот. — И неблагодарная.

— Однако, Никандр Афанасьевич, за спиной у вас шкафчик, набитый вашими книгами. Даже собрание сочинений есть. Издавалось, кажется, «Никитинскими субботниками»?

— Вы видите только результаты. А какой ценой все это давалось, вам невдомек. В двадцать седьмом году меня начали трепать по всем подворотням. Авербах, Ермилов, Селивановский. Как-то днем я задремал и сквозь сон слышу по радио: «До каких пор мы будем мириться с такими контрреволюционными писателями, как Булгаков, Пильняк» — и дальше моя фамилия. Встал я и решил: надо срочно бросать литературу. Искать новую профессию… У вас-то есть профессия?

— Конечно. Могу преподавать, быть редактором, газетчиком.

— Алексей Николаевич! — Никандр Афанасьевич был первым, кто стал обращаться к нему по имени и отчеству. — А чем занимается ваша девушка?

Алена подняла на него свои серые глаза:

— Безработная…

— На машинке печатать умеете?

— Закончила курсы. Только практики у меня не было…

— Это пустяки. Я могу вам предложить работу. Очень легкую. Мне нужен секретарь. Приходить два раза в неделю. Разбирать бумаги. Может, придется в издательство рукопись отвезти…

— Я подумаю, — сказала Алена.

— Зарплата восемьсот рублей…

— Вы мне ее избалуете, — изобразил Алексей улыбку, чертыхаясь про себя. И услышал от Алены:

— Я еще не твоя.

Выйдя от Никандра Афанасьевича, Алексей ломал голову: да что такое с Аленой? Кто-то невидимо стоит между ними. Может быть, Радик? Он спросил ее:

— Ты с ним встречаешься?

— Нет, давно уже… С самого лета…

Сбоку, в профиль, она была так хороша! Такой чистотой и невинностью светились ее глаза! Так миловидно было личико с родинкой на подбородке! Алексей притянул ее к себе. Она отстранилась и с враждебностью, почти с ненавистью в голосе прошептала:

— Я в положении…

Алексей шел рядом с ней и молчал. В голове крутилось: «Попросить Стекляшку? Она поможет… Это, кажется, и называется унизительным состоянием… Она во мне не заинтересована…»

Он уже начал понимать, что самый его тип противопоказан Алене. Она тянулась к совершенно иным, чем он, лощеным, аккуратным и благополучным мальчикам из очень обеспеченных семей. На нее гипнотически действовали их манеры, самоуверенность, комфорт. Положение родителей, видимо, входило в ее представление о любви. Но если бы кто-нибудь сказал об этом Алене, она бы даже не рассердилась, просто не поняла, о чем идет речь. Как она смутилась, вспоминал Алексей Николаевич, когда познакомилась с Гурушкиным, вся вспыхнула, растерялась. Еще бы — полный джентльменский набор, вплоть до пресловутой трубки и наигранных интонаций. Такие ребята ей нравились, однако гордость не позволяла выглядеть перед ними слабой. Вот и тут: почувствовала, что нет ответной любви, и ушла, даже не сказала, что с ней. Перед Алексеем она не старалась быть гордой, призналась ему даже с каким-то мстительным удовольствием — смотри, дескать, я какая…

Алексей Николаевич выходил на балкон, глядел на дождик, однотонным звоном стучавший по палой листве, снова садился за стол.

— Только вот и осталось, что эта бедная писанина, посредством которой я все на что-то жалуюсь, жалуюсь. На что? Кому? Но не жалобой ли была во все времена литература! Не попыткой ли писать «в никуда», «без обратного адреса» — не надеясь на ответ…

Он достал почтовый конверт, лист бумаги.

«Видел тебя во сне, — встретил на улице, пустой разговор. Но проснулся с такой болью в сердце, с такой невыдохшейся любовью, — не к тебе теперешней, а к той, когдатошней, — что лежал долго и долго не мог унять эту боль и это чувство…»

6

Алексей Николаевич пробудился от близкого стука пишущей машинки. На часах было пять. Кому вздумалось работать в этакую рань? А ведь он считал, что остался в доме один из всей пишущей братии. В остальных комнатах по трое, по четверо поселились веселые шахтеры, которым так нужно солнце и которые приезжают отдыхать в Дом творчества ранней весной или поздней осенью, когда, увы, и в Крыму солнечных дней не так уж много.

Стук машинки возобновился: «ра-та-та-та-та…» Кто-то печатал профессионально, однообразным заученным движением возвращая каретку: «вж-жик!» «Работает не хуже меня…» Алексей Николаевич высунул голову на балкон и наткнулся на умный и внимательный взгляд. Черная небольшая птица, сидя на балконной решетке, передразнивала звук, в течение многих дней доносившийся из этой комнаты. Дрозд-пересмешник! В Доме творчества и он заразился страстью писательства…

До завтрака Алексей Николаевич покорпел за материалами к Суворову: анекдоты, оставленные секретарем фельдмаршала Фуксом; воспоминания участника польского, итальянского и швейцарского походов Якова Старкова; мемуары Людовика XVIII, писанные в Митаве, в бытность его претендентом на французский престол под именем герцога Прованского. Живой сок истории. Да разве сок этот только в старых книгах? Мы незаметно пьем его повсюду, он разлит вокруг нас, растворен в дуновении ветра и в кисловатом аромате последних хризантем, в сонме лиц, несущих в себе живую память поколений.

Небо над Планерским постепенно очистилось, дождик ушел на север. Над морем павлиньим хвостом повисла радуга.

Алексей Николаевич долго бродил аллейками парка, сидел на скамейке перед домом-кораблем, под табличкой:

ЗДЕСЬ С 1908 ПО 1932 ГОД ЖИЛ И РАБОТАЛ

ПОЭТ И ХУДОЖНИК

МАКСИМИЛИАН АЛЕКСАНДРОВИЧ ВОЛОШИН…

Происходил обычный в эту пору литературный парад. С террасы спускались, радуясь солнышку, безымянные кособокие старички, сломанные и вновь склеенные; старушки в почтенных бакенбардах. Бестелесно скользнула в затканной паутине волос и выгоревшем пыльнике до пят сестра поэтессы Марины Цветаевой. Прошествовали внук Алексея Толстого и правнук Толстого Льва, оба до дрожи похожие на своих знаменитых праотцов: один с широкими залысинами, в роговых очках на большом мясистом лице со ртом гастронома; другой — преувеличенно строгий, в сквозящей сухой старческой кожей бороде, с толстеньким носом и кустистыми бровями. Непримиримо поглядели друг на друга и разошлись в противоположные стороны парка. Пронеслась худая, горбоносая чернавка — истинно баба-яга! Графиня Капнист, прапраправнучка знаменитого баснописца и автора «Ябеды». Да графиня и играет ведьм в сказках — особенно удалась ей Наина в фильме «Руслан и Людмила». Наконец, сползла, поддерживаемая под руку высоким рыжеватым блондином, хранителем музея, толстуха с проваленным в поперечных морщинках ртом и невидимыми глазками за иллюминаторами очков: едва не столетняя вдова поэта.

Уютное гнездо свил себе Волошин на самом берегу Коктебельского залива!

В этом доме люди  н а д ы ш а л и  тепла…

Всей грудью к морю, прямо на восток,

Обращена, как церковь, мастерская,

И снова человеческий поток

Сквозь дверь ее течет, не иссякая.

Войди, мой гость: стряхни житейский прах

И плесень дум у моего порога.

Со дна веков тебя приветит строго

Огромный лик царицы Таиах.

Мой кров убог. И времена суровы.

Но полки книг возносятся стеной.

Тут по ночам беседуют со мной

Историки, поэты, богословы…

Алексей Николаевич усмехнулся, вспомнив, как долго и старательно сооружал он, в бытность аспирантом, собственное скромное гнездо в мансарде на Тишинке.

После возвращения соседки в свою квартиру жить в проходной комнате, да еще вместе с сестренкой, показалось вовсе невыносимо. А комната была большая, особенно по московским понятиям, — целых двадцать метров. И Алексей решил постепенно создать себе отдельный закуток. Прежде всего он договорился с добрым пьяницей-плотником о том, чтобы воздвигнуть стенку-стеллаж с дверным проемом. Для прохода в мамину комнату отсекался коридор, уменьшая полезную площадь на четыре метра. Плотник в подвале неторопливо тесал доски, а Алексей таскал их наверх, радуясь тому, что дело хоть и медленно, да движется. Слеги не влезали в лифт, он влек их восемнадцать маршей, мимо всех соседей по подъезду, которые высовывались на грохот: отставные военные и их штатские дети. Потом они с плотником ставили левый стеллаж, обшивали его со стороны коридора фанерой. Наступил перерыв — плотник крепко запил, получив половину суммы. Алексей чуть не каждый день наведывался к нему, ожидая, когда же кончатся деньги. Наконец был сбит и установлен и правый стеллаж с перемычкой, обозначившей дверной проем. Алексей сам протравлял полки морилкой, покрывал лаком. Настал торжественный день, когда, проснувшись с головной болью от острого спиртового запаха, он увидел себя почти что в отдельной комнате. Лена, уже учившаяся в Библиотечном институте, была на практике. Алексей расставил на огромном стеллаже свои книжки — стоившие копейки сборники стихов и прозы начала века — Сологуба, Куприна, Чирикова, Белого, Бальмонта, Телешова, подписные собрания сочинений Пушкина, Гоголя, Островского, Достоевского, Лескова, Тургенева, Драйзера, Бальзака, Жюль-Верна, Джека Лондона, Гюго, Горького, огоньковский пятитомник Бунина, полста томов из юбилейного Полного собрания Льва Толстого, — завесил проем цветной тряпкой и в тот же день купил немецкий нарядный торшер. На очереди была дверь. Плотник тут не годился по причине грубости своего искусства, но нашелся горбун-маляр, тайно от своей жены занимавшийся живописью. Он запросил за одну дверь едва не столько же, сколько стоила вся стенка, Зато какая дверь получилась! С матовыми стеклами вверху, ровно ошкуренная и тщательно покрашенная в нежный оранжевый тон, с прекрасным английским замком. Месяц Алексей блаженствовал, пока не вернулась с практики Лена. Надо было думать о следующем этапе строительства. Алексей отыскал загородную базу, где закупил десяток листов сухой штукатурки, привез ее на грузовике и сложил перед подъездом. Но как поднять эти огромные листы на девятый этаж? На помощь пришли солдаты-стройбатовцы, бездельничавшие во дворе. Весело матерясь, они внесли штукатурку в квартиру, — и всего за пять кружек пива. Появился плотник и уже без водочного антракта воздвиг промежуточную стенку, рассекшую комнату на две длинные щели. В правом стеллаже пришлось прорубить отверстие, наподобие лаза в пещеру. Поверх сухой штукатурки плотник набил дранку и оштукатурил, а Алексей наклеил обои. Чудо-комната! Правда, высохнув, штукатурка слегка отстала от потолка, да и у оконных стекол был проемчик, отчего звуки проникали из комнатки Алексея в Ленину щель. Но он горделиво чувствовал себя Робинзоном, построившим прочное убежище. Подражая Человеческому Коту, Алексей купил в Детском мире недорогой рижский гарнитур — платяной шкаф и столик-бюро. Торшер мягко освещал комнатенку; «Штерн» ловил музыку со всех концов света. Сам Волошин небось не радовался так, построив свой замок, как ликовал Алексей, оказавшись в отдельной, своей комнатке…

7

Стекляшка, верная Стекляшка! Она помогла Алене в ее беде, хоть сделать это было непросто.

— Пришла ко мне хорошенькая, как ангел!..

Они сидели с Алексеем в фойе кинотеатра «Москва». Стекляшка уплетала пирожное, запивая яблочным ситро, и преданно глядела на Алексея.

— Ты уж не скрывай, сознайся, что согрешил…

Бог мой! Да она никак убеждена, что в несчастье с Аленой повинен он!

— Доедай, был второй звонок, — ответил Алексей, замечая кровавые от помады крошки в уголках ее рта.

— Мне ребята-медики очень хвалили фильм, — болтала Стекляшка. — Обязательно, говорили, посмотри «Козленок за два гроша».

«Что ж, если фильм хороший, приглашу Алену», — думал Алексей, подталкивая Стекляшку ко входу в зал.

— Я сегодня могу приехать к тебе. На всю ночь… Отпрошусь с дежурства… Ты хочешь? — сказала Стекляшка, касаясь его щеки своей, когда они сели.

«Почему я раньше не видел, какие у нее щеки? Словно мукой присыпаны… А ведь она не пудрится…» — думал Алексей и механически ответил:

— Конечно, хочу… — но тут же спохватился: — Только не сегодня. Сегодня я занят.

— Тогда я приеду попозже… Ведь надо же нам с тобой наконец серьезно поговорить.

Вот еще не хватало! По своей дурацкой мягкости Алексей не мог отказать как отрезать — жалел Стекляшку. Но как тягостно было объяснение, которое угрожающе приближалось!

— Все-таки не приезжай… У меня срочная работа, — буркнул он под вступительные фанфары киножурнала «Новости дня».

Однако Стекляшка с неожиданным упрямством замотала головой.

После кино, проводив ее, как обычно лишь до троллейбуса, Алексей долго бродил по улицам, пока не оказался на Зацепе. У Алены.

Он отворил дверь в подвал, откуда пахну́ло кислым коньячным духом. Но коньяка тут не пили, предпочитали вино фруктовое или сучок. Да тут и не жили раньше: обитаемым считался бельэтаж, а внизу плавили серебряные ложки, и кислый запах въелся в древние, метровой толщины стены.

Дома была и Алена, и ее мать, крепкая украинка-чистоплотка. Он посидел, поговорил о незначащем и дождался, когда мать вышла в кухню.

— Алена, мне очень нужно, чтобы ты поехала сейчас ко мне. Понимаешь, очень… — сказал он.

Она внимательно поглядела на него и спокойно ответила:

— Хорошо, я одеваюсь.

— Куда же ви так бистро? — с порога спросила Алексея Прасковья Никоновна, зорко оглядев их и пытаясь понять, что произошло. — А ты, Аля? Провожать идешь?..

— Есть дело мама. Я скоро вернусь, — так же спокойно сказала Алена.

После одиннадцати лифт выключался, и они поднимались пешком. На площадке между седьмым и восьмым этажом стояла Стекляшка. Она все поняла, услышав их голоса, и теперь, отвернувшись к окну, беззвучно плакала. Когда Алексей и Алена оказались на одной с ней площадке, Стекляшка, не показывая лица, быстро пошла вниз.

Алена в шубке села на старенькую тахту, у которой вместо ножек были подложены книжные тома, и ровным голосом осведомилась:

— Ну, что будем делать теперь?

Алексей предложил ей яблоки — она отказалась. «Ты даже не догадался их помыть…» — объясняла она потом.

— Алена! Я так больше не могу, — сказал он, чувствуя, что сам попадает в положение Стекляшки. — Мы с тобой знакомы больше года. А ты словно отодвигаешься от меня все дальше и дальше…

Он положил руку ей на плечо.

— Не трогай меня! Мне неприятно! — Она отодвинулась. — Ты обещал проводить меня домой. Кажется, я сделала все, что ты хотел…

— Хорошо, — бледнея, сказал Алексей. — Но я тебя провожаю в последний раз.

Молча шли они через всю Москву пешком — пустой в эти ночные часы улицей Горького, Красной площадью, Большой Якиманкой. Падал мягкий, трогательный своей чистотой снежок, от которого ночь была светлой, а старенькие замоскворецкие дома-развалюхи — нарядными. Молча довел Алексей Алену до ее дома на Зацепе и, не оборачиваясь, зашагал назад.

8

Вечером здания турбазы в Планерском внезапно осветились изнутри теплым, жилым светом. На танцверанде хлопотал культурник, втаскивая на эстраду старенькую радиолу. Девочки в ватниках сновали между забитых ларьков и киосков. Как обычно, на позднюю уборку винограда со всего Крыма свезли молодых работниц, учащихся ПТУ и студенток техникумов.

Одевшись потеплее, Алексей Николаевич завернул на асфальтированный, огражденный решеткой пятачок, где под рваную музыку по-журавлиному топтались девушки. Две подружки — маленькая и высокая, с одинаковым свекольным румянцем — зябли на лавочке. Они курили, часто затягиваясь, — старались согреться.

— У вас такая тесная компания, что хочется ее разбить, — сказал Алексей Николаевич маленькой. — Разрешите пригласить вас?

Та подняла дерзкие глаза:

— Меня приглашаете, а у самого небось такая, как я, дочь…

Алексей Николаевич поежился. Он-то считал, что выглядит гораздо моложе своих сорока лет. Но давно уже испытывал тайную робость от возраста, которую преодолевать с каждым годом было все труднее.

— Да что ты, Таня, на мужчину накинулась! — неожиданно заступилась за него подруга.

Она встала, оказавшись только чуточку ниже Алексея Николаевича, доверчиво подала ему маленькую ручку, и он ощутил в своей ладони жесткость ее ладошки. Повернув ладошку к себе, Алексей Николаевич едва различил на ней узор судьбы: стертая, она блестела янтарными бляшками мозолей.

Стараясь не выпадать из особенной, неуловимо мягкой, молодежной манеры ее танца, он услышал, как девушка тихонько подпевала музыке, выпуская при выдохе клубочки пара:

Остался у меня…

На память от тебя…

Портрет, твой портрет…

Работы Пабло Пикассо…

Алексей Николаевич не выдержал и хрюкнул.

— Вы чего? — не поняла девушка.

— Вспомнил смешной случай…

— Так расскажите!

Механически прокручивая бородатый анекдот про японца, он представил на миг, что у девушки в самом деле хранится портрет любимого, исполненный Пикассо, и хрюкнул снова. На память пришла прочитанная история, приключившаяся с композитором Стравинским. В первую мировую войну он вез через границу собственный портрет кисти Пикассо — набор трапеций и треугольников, — а австрийские пограничники задержали его, убежденные, что это шпионский план…

Боковым зрением, ищущим все время кого-то среди девичьих лиц, Алексей Николаевич заметил, что Таня уже танцует с симпатичным чернявым моряком, ее ровесником.

— Да это жених ее, — ответила его новая знакомая. — Они уже месяц, как встречаются. А она — моя двоюродная сестра.

— А у вас есть жених? — стараясь придать тону игривость, сказал Алексей Николаевич.

— У меня сын есть. Три года. Живет у мамы на Алтае.

— Простите, а муж… — переменил тон Алексей Николаевич.

— Меня ищет… А я от него бегаю…

— Почему?

— Ревновал очень. Горячий он, грузин. А я ревности его вынести не могла. Завербовалась и уехала в Крым. И адреса ему не сказала…

Песенка про портрет Пикассо кончилась.

— Прогуляемся по набережной? — предложил Алексей Николаевич.

— Можно. Только холодно очень. А вы здесь отдыхаете? Где?

— В Литфонде. Вас как зовут?

— Валя. А вас?

Он назвал себя. Звуки музыки постепенно слабели, заглушаемые ворчанием моря. Но навстречу резкими, грубыми толчками стала долетать музыка другая. Уже появился черный силуэт волошинской башни. В комнате отдыха Дома творчества танцевали шахтеры. Вот один из них выстрелил дверью, и вместе с банным паром похоронным аккордом вырвался такт вальса.

— Водки, водки надо выпить, — буднично сказал Алексей Николаевич.

— А у вас есть? Я бы погрелась.

— Этого добра хватит.

— А вы с кем живете. Ваши не заругаются, что мы придем?

— Не заругаются, потому что со мной никто не живет. Я этого не люблю, — ворчливо ответил Алексей Николаевич и вдруг спросил:

— А вы знаете, кто такой Пикассо?

— Знаю. Писатель. Я все знаю. Работаю в Симферополе маляром.

Она почувствовала, что сказала невпопад.

— Какой вы насмешливый. Но добрый. Вон у вас какие волосы мягкие.

9

Новый, пятьдесят девятый, год Алексей встречал у Никандра Афанасьевича.

Сразу после двенадцати телефон начал трезвонить: старые товарищи поздравляли Никандра Афанасьевича, желали ему книг. Один звонок заставил его улыбнуться, разгладил морщины на лице.

— Очень-очень рад, — гудел он. — И вам счастья. Давайте чокнемся рюмками о трубку…

— Звонила моя новая секретарша, — объяснил он гостям. — Откуда-то из своей компании…

— Мне и встречать Новый год было негде, — рассказывала потом Алена, — сидела у себя в подвале. А после двенадцати выбежала к автомату.

— А чокнулась как?

— Постучала трубкой об аппарат…

Никандр Афанасьевич после этого звонка сделался еще более любезен и предупредителен с Алексеем. А когда гости расходились, морщась, сказал ему в коридоре:

— Алексей Николаевич, не отнимайте ее у меня… Вы еще себе найдете…

Алексей каждый час думал об Алене, страдал, искал выхода. Как всякий безвольный человек, он десятки раз решал и перерешал: что делать?

Как всякий безвольный? А был ли он безвольным? Конечно, его можно было всегда уговорить, убедить во всем, что касалось быта, поездки в дружескую компанию или в ресторан. Зато в других случаях он упирался как осел, стоял на своем и был непоколебим. А в работе, порою по десять — двенадцать часов, разве не проявлялась его воля? У него был свой характер, только характер как бы жидкий, текучий: вода. Казалось, ее легко заключить в любые берега, придать любую форму, — налей в бутылку или в стакан. Но попробуй сожми! И разве в его упорном стремлении к Алене — вопреки житейской логике, вопреки всем и вся, — не проявлялась его воля?

«Жениться нужно тогда, когда нельзя не жениться», — не понимая до конца этой истины, Алексей следовал ей. Он уже не мог без Алены, хотя и отдавал себе отчет, чем рискует. На чем строить жизнь? Ведь она не любит и, очевидно, никогда не полюбит его.

Алексей пытался забыться, искал случайные знакомства, пока однажды утром Мудрейший не сказал ему с неодобрительным восхищением:

— Ты что это, брат? Третий день подряд — новенькая…

Просьба Никандра Афанасьевича подтолкнула его к прямо противоположному решению, приняв которое, Алексей ощутил облегчение. Его охватила радость: как только он не догадался сделать это раньше?

«Жениться нужно тогда, когда нельзя не жениться». Эта фраза вертелась в его голове, пока он ехал до Зацепы, пока шел маленькой заснеженной улочкой! Вот он вошел в жалкий дворик, спустился в подвал и, миновав кухню, где всегда дежурила у плиты одна из соседок, постучал в дверь их комнаты. Алены не было. Ее мать встретила его приветливо. Но маленькие глазки глядели растерянно, на лице с выбегающим вперед жевалом царило смущение.

— Прасковья Никоновна… Пойдет за меня Алена? — спросил Алексей чужим голосом, желая только одного, чтобы поскорее кончился этот стыдный разговор.

— Не-а. Не пойдеть, — сказала та тихо.

— Почему?

— Ви образо́ванние…

И когда он на тяжелых ногах шел из сырости подвала к солнцу, свету, белому январскому снегу, навстречу по ступенькам спустилась Алена в своей черной собачьей шубке, купленной по знакомству в ГУМе, свежая, румяная, с розами на носу и на щеках. И тут же, загородив ей дорогу, Алексей сказал противным, жалким голосом:

— Алена! Будь моей женой…

Она поглядела на него, расширив и без того огромные глаза, и заплакала, вся обмякнув, откинувшись к неровной, слабо беленной мелом стенке. Она плакала, а он тихо гладил ее волосы, боясь, не смея поцеловать ее и уже поняв, что она согласна…

Потеряв Алену, Алексей Николаевич изредка встречался с ней, уже замужней, ставшей матерью. Как-то, гуляя втроем с ее двухлетней дочкой, они оказались рядом с домом Никандра Афанасьевича, которому крепко перевалило на девятый десяток. На звонок долго никто не отзывался, наконец дверь отворилась, и перед ними предстал горбатый карлик в заношенном сюртуке. Глядя снизу в упор, равномерно и страшно мотая головой, он долго ничего не мог произнести, а потом убежденно сказал:

— Я вас не знаю.

10

Пора было возвращаться из Крыма в Москву, и Алексей Николаевич в последний раз вышел к морю.

Захолодало. Вода спала на отмелях, стала прозрачной и чистой. Небо млело в бледной синеве. По традиции, Алексей Николаевич швырнул с берега несколько монеток. Спокойное море отливало тусклой яшмой. Где-то на дне лежало обручальное кольцо, смытое однажды летом с Алениной руки.

В комнате уже хозяйничала уборщица, ловкая пожилая болгарка с темным живоглазым лицом.

— Вы оставили в столе письма… Да как много!.. Забыли отправить?

— Нет, — сказал Алексей Николаевич. — Отправлять я их не собирался. Да их и некуда отправлять. Их надо выбросить…

Так же вот ехал Алексей в Москву из Крыма в памятном семьдесят втором году.

Часть третья

1

Сюжет в духе бульварного романа или нет — дешевого анекдота: муж вернулся из командировки на день раньше срока…

Правда, командировка была не простой, а творческой, и уезжал Алексей надолго. Больше месяца работал над биографией Суворова. Как обычно, с удовольствием вырвавшись от жены, он под конец начал жестоко скучать по ней и в последние две недели засы́пал Алену письмами. Но никакого ответа, к удивлению, не получил.

Вся узкая улочка, которую запирал их дом, тонула в тополином пухе. Пух налетел и в комнату. И Алексей вспомнил, как в детстве жгли этот пух и вдоль булыжной мостовой и разбитых тротуаров бежал веселый, бесцветный огонек…

Побродив по пустой, почему-то неприбранной квартире, он, все более недоумевая, принялся обзванивать Алениных подруг. Никто не мог толком сказать, куда она подевалась. Уже поздно вечером молчавший весь день телефон зазвонил.

— Можно Алену? — услышал он низкий женский голос.

Это была еще одна подруга жены, телефона которой он не знал. Тоже манекенщица. Крупная, породистая тридцатипятилетняя женщина, которой очень шла ее фамилия: Царева.

— А вы почему приехали на день раньше? — полушутя укорила она Алексея. — Нехорошо, нехорошо…

— Отчего же нехорошо? — удивился Алексей.

— Мало ли что! Жену не предупредили. Еще найдете какую-нибудь дрянь. Окурок сигареты или чужой носовой платок…

Алексей смешался. Он смутно начал подозревать, что вовсе не Алена нужна была Царевой. Уж не проверяла ли она, где он сам?

К двенадцати Алексей выпил обе бутылки новосветского шампанского, предназначавшиеся для торжественного семейного ужина, и прикорнул на своем диванчике в кабинете.

Алена появилась внезапно, когда он начал задремывать. Она быстро вошла и остановилась на пороге комнаты. Ей очень шел синий плотный костюмчик с золотыми пуговками.

— Ты что, совсем спятила! — сказал он дрожащим от обиды голосом. — Ни стыда, ни совести!..

— Подожди, я тебе объясню… — спокойно начала она.

— Чего объяснять! Все ясно! — распаляя себя, повысил голос Алексей. — Половина второго! Я, дурак, старался для тебя, писал, геморрой зарабатывал, а ты…

Он схватил бутылку из-под шампанского и, целясь мимо жены, пустил с силой в стену.

Алена, сохранявшая равновесие духа в самые драматические минуты, прошла к балконной двери и притворила ее: не хотела, чтобы соседи слышали скандал. Ничего не выражало ее лицо с милой родинкой на подбородке.

Как он желал ее!

— Не подходи ко мне! Слышишь? — уже тише сказал Алексей и отвернулся к стене.

2

Перед женитьбой Алексей получил подарок: сиамского котенка. Это было дикое и злобное существо, которое никак не хотело привыкать к нему, хотя он несколько месяцев выкармливал зверя через соску рыбьим жиром с витаминами. Кота и прозвали «Соска», или «Сос». Признавал он только облитую кипятком камбалу. И вся квартира быстро провоняла рыбой, огрызки которой утаскивались котом за сундук или переносились подошвами по комнатам.

Дикий кот любил сидеть в темном коридоре, уцепившись за одежду на вешалке. Из этой засады с красными от злобы глазами он бросался на проходящего. Вскоре кот начал признавать Мудрейшего, которого, видимо, принимал за огромного добродушного зверя. Он привык спать, пригревшись на его животе. Вечерами, напевшись досыта, Мудрейший рявкал на кота голосом немецкого конвоира:

— Шлафен! Спать!

Однажды, когда Мудрейший исполнял партию Мельника из оперы Даргомыжского «Русалка», дикий кот, дремавший у него на животе, проснулся и начал проявлять интерес к его богатой мимике. Особое внимание зверя привлек рот Мудрейшего, то сокращавшийся до размера красного бутона, то отворявший коту подобие глубокой норы. Ничего не подозревая, Мудрейший, зажмурившись, пел и пел. Он воображал себя сумасшедшим мельником, рыдал и хохотал, между тем как Сос начал собирать мышцы в комок, нацелился и, одним прыжком перелетев через богатырскую грудь, всеми четырьмя лапами вцепился в его нижнюю губу. После профилактического укола губа у Мудрейшего раздулась так, словно на его лице вырос второй нос. Теперь он не пускал к себе зверя и, отпихивая его, громовым голосом кричал:

— Ферботен! Шайзе!![1]

Алексей устроил Сосу гнездо из тряпок на сундуке в коридоре, но ночами дикий кот противным голосом орал и просился в комнату.

— Неужели тебе его не жалко? — спросила Алена.

Она пришла на другой день после того, как Алексей сделал ей предложение. То, о чем он так мечтал и чего безуспешно добивался, произошло быстро и буднично, Алексей неловко поцеловал ее в губы и начал снимать с нее кофточку, но Алена остановила его:

— Я сама…

Странным, неподвижным взглядом следил за ними со шкафа Сос. И тогда, расширив и без того огромные глаза, Алена сказала Алексею:

— Выгони кота… Я его стесняюсь…

3

Он забылся только под утро, а очнувшись, не мог сообразить, что же произошло, хотя и чувствовал, что произошло нечто непоправимое. Пустая бутылка из-под шампанского, валявшаяся в углу, мгновенно напомнила обо всем. Он встал, оделся и, проходя коридорчиком, легонько толкнул дверь в ее комнату. Дверь была не заперта. Алена спала, открыв безмятежное, невинное лицо. Что она думала вчера, что чувствовала и как (по-своему?) понимала? Или просто вела себя, как птичка, которая, капнув на шляпу, не знает за собой вины? Выслушала его ругань, пришла к себе, легла.

Когда-то, в начале их женитьбы, она долго приучала Алексея спать вместе. Он мучился, никак не мог привыкнуть, а когда наконец привык, она так же решительно стала убеждать его спать порознь. Отвыкать оказалось еще труднее, и с тех пор Алексей не мог заснуть, если под боком у него не было подушки, дававшей хотя бы слабую иллюзию того, что он не один…

Раннее утро встретило его свежестью, хотя день обещал быть жарким. Бесцельно таща себя по двору с чувством странной пустоты и наполнявшего его звона от неспанья, Алексей остановился. Дорогу ему медленно пересек ленивый и сытый кот. Он шел важно, с сознанием исполненного долга. А за ним с жалобным, молящим стоном ползла кошка, выгнув спину.

Ленинградский проспект был пуст — машины и пешеходы встречались одинаково редко. Алексей бездумно перебирал ногами и только у метро «Динамо» вдруг поймал себя на том, что повторяет два слова:

— Ненавижу!

И через несколько шагов:

— Женщин!

4

На что, на какие средства они будут жить с Аленой, женившись, об этом Алексей не задумывался. Он по-прежнему числился аспирантом в Институте изящной словесности, писал разбор последних произведений о деревне. Научный руководитель Алексея молодился, был черняв, бодр, нет, суетлив в движениях и постоянно потирал кисти коротковатых рук, точно умывался. Лицо его имело ложно мужественное выражение и, если посмотреть в профиль, сбегало уступами от невысокого лба к длинноватому носу и далее к подбородку, словно кости лица слегка сдавили пассатижами. Ходил он, несколько вывернув ноги в ступнях, по-чаплински и как бы пританцовывая.

Насмешливым тенором, — он почитал себя первым остроумцем в институте, — руководитель говорил:

— Ну что вы все о бабках пишете! Дались вам эти вонючие старухи…

Алексей почти с ужасом посмотрел на него. «Вонючие…» Да была ли у тебя когда-нибудь бабка?

Его бабушка если и страдала чем, так это старческой чистоплотностью, бесконечно мыла свои жиденькие черные волосы, пахла лежалым бельем, хозяйственным мылом и ладаном. В ней, казалось, уже не было, чему тлеть — сидела на одном чаю.

За стенкой Мудрейший распевал голос на шуточной песне:

Е-ехал па-арень молодой,

Е-ехал па-арень мо-олодой,

Ну что ж, кому дело, молодой

И кому какое дело — молодой…

— Нет, — раскачиваясь, говорила бабка, — не так эту песню надо петь…

— А как, бауш?

— «Е-ехал, е-ехал ахфицер…» — громко и чисто выводила она.

— Да ты, бауш, настоящая певица!

Поджав беззубый рот, она отворачивалась, скрывая довольную улыбку:

— Мине все барин в город звал — учиться петь… Не поехала! Раз, не хуже, тащу из лесу мешок шишек — барин едет на коляске. А я была чижолая Миколаем. Он и предлагает подвезти до деревни. Не-а! Гордая была!

Только потом, когда ее не стало, Алексей понял, как много значат в России эти бабки. Не только для своих, но и чужих внуков. Как был счастлив Пушкин, имевший Арину Родионовну, и как жалел Лермонтов, что не было у него русской нянюшки!

Алексея удивляло, как много вещества жизни, живой воды дала бабушке природа. И в девяносто лет она не знала, что такое очки, сохранила прекрасный слух, откликалась по-своему на все, что творилось вокруг.

— «Где дочь моя? Ах! Отдайте дочь! Велите дочь мне возвратить!» — благим матом заливался Мудрейший.

— Да вот она, дочкя-то, — мгновенно отзывалась бабка. — Нику́да не денется! Ленка! Ле-енка! Ходи сюды, деука, отец тебя кличет…

Лена была уже совершенно невеста, к тому же прехорошенькая, несмотря на унаследованный отцовский нос уточкой. От мамы она получила живость, женственность, вкрадчивое обаяние. И отчим, не знавший, чем занять себя дома, кроме кухни, являлся к бабке сватать внучку: напяливал драную соломенную шляпу, выворачивал старый плащ и надевал картонный нос с усами. Бабка в крайнем волнении бежала известить Мудрейшего: «Опеть приходил… сватается…» — «Дура! — рокотал Мудрейший, не отрываясь от чтения «Популярной астрономии» Фламмариона. — Тебя обманывают!» — «Не-а! — сердилась она. — Унучку сватает. Богатый! Иностранец! Наверное, яврей!»

Ее уже начали посещать странности. Раз, пройдя в мамину комнату, она долго разглядывала свое отражение в стареньком зеркальном шифоньере, а потом радостно сказала:

— А-а-а… И ты здесь живешь? Какая хорошая старушка…

Но по-прежнему была добра, совсем по-детски делилась с Алексеем — десяткой от пенсии, свежим батоном или стаканом кагора, — появлялась в его закутке с ярко-вишневым ободком вокруг впалого рта и протягивала вино:

— Алькя! Ходи сюды! На-а! Бабе ничёво не жалко!

Когда Алексей напечатал в толстом журнале первую статью, он весь гонорар угрохал на дорогой магнитофон. Мама точила его, упрекая, что не купил костюм. Мудрейший равнодушно отнесся к появлению музыкального соперника, а бабка приходила в закуток слушать Шаляпина. Из далекого Парижа, из церкви на улице Дарю доносился бессмертный бас:

«Еще молимся о богохранимой державе Российской

И о спасе-е-нии е-я!..»

С благоговейным восторгом бабка быстро и мелко крестилась:

— Господи, помилуй! Господи, помилуй!..

Ветшала она незаметно, но неуклонно — становилась суше, легче, казалось, могло ее унести сквознячком. Однажды, вернувшись из института, Алексей вошел в ее комнату и онемел. Бабка висела на левой, согнутой под прямым углом руке, которая попала в щель между верхней форткой и рамой. Залезла на подоконник, принялась затворять форточку, защемила руку, повисла и потеряла сознание. Он так испугался, что закричал и бросился в комнату отчима, который, к счастью, оказался дома. Вдвоем они сняли ее, положили на лоскутное одеяло. Ничего, отошла и к вечеру уже пила свой чай, а в ночь отправилась на дежурство.

Летом Мудрейший уехал в военный дом отдыха, бабка спала в комнате одна в свободные от дежурства ночи. Спала так беззвучно, что Алексей иногда входил в комнату и с затаенным ужасом тихо спрашивал:

— Бауш, а бауш?

И успокаивался, слыша в ответ почти немедленно:

— Что, аюш?

6

Помирились они с Аленой довольно быстро, через три дня, и все пошло как будто бы по-прежнему. Правду сказать, за тринадцать с половиною лет их брака такие срывы случались. Раз, так же вот вернувшись из Крыма, Алексей случайно прочел выдавленные на чистом листе буквы: «Милый Страус! Вот и пришла пора нам расстаться…» Последнее «прости» завершившегося романа, о котором он мог только догадываться. Кто был этот Страус? Бог весть! Да, слишком часто и подолгу оставлял он ее одну, такую хорошенькую, что она подвергалась непрерывным приставаниям — на улице, в магазинах, в метро. А с кем она общалась? С подружками-манекенщицами, сплошь нарциссами, у которых в голове были только наряды да кавалеры.

Постой-ка, а сам он? Тоже хорош гусь!

Первые дни в Коктебеле Алексей не работал, а пил-гулял. Так что, пожалуй, негодования его на Алену могли бы быть и менее горячими…

Наступила суббота — прошла неделя с его приезда. Алексей отправился навестить сестру, у которой был день рождения. Алена, не искавшая близости с его родными, сказала, что позвонит из Дома моделей. И позвонила, как обещала, в пять:

— Алеша! Я выезжаю домой.

Ему бы, дураку, тут же сказать: «И я еду. Встретимся на полпути». Но было неловко покидать так быстро Лену, а добытое сестрой специально для него «Кинзмараули» приятно туманило мозг, и он ответил:

— Можешь особенно не торопиться. Приезжай часа через два…

Ему хотелось показать ей, что он уже не помнит зла, что все забыто, что он ей доверяет. У метро, возвращаясь, Алексей купил три тюльпана.

Уверовав, что все неприятности позади, он ожидал Алену с легким сердцем и спохватился, когда увидел, что на часах уже полночь. Она явилась снова в половине второго, возбужденная, радостная, не знающая за собой никакой вины.

— Ты же сам мне сказал, что не надо торопиться… — объяснила ему. — Вот я и поехала к Светке Царевой. Заговорились, гляжу — могу на метро опоздать…

— Алена, — сам удивляясь своему спокойствию, ответил Алексей, — а ведь еще одно такое возвращение, и мы разойдемся…

— Неужели ты тринадцать наших лет забудешь из-за какого-то дурацкого опоздания, — пожала она плечами.

На другой день, в воскресенье, он опять отправился в гости — к Тимохину. Поведение Алены было ему совершенно непонятно. Алексей не мог допустить, что какая-то постоянная мощная сила отрывала ее от него, что эти дни решающие и, если она ему дорога, он должен за нее бороться. Отношение к ней как к собственности, которая уже никуда не денется, преобладало над всеми прочими чувствами. И впервые, грозно и больно, он ощутил, что она действительно потеряна, когда вернувшись, снова оказался в пустой квартире. Теперь уже он позвонил Царевой, найдя ее телефон в Алениной записной книжке.

— А вы не считаете, что ваш брак изжил себя? — вдруг сказала Царева.

— Но ведь мы привыкли друг к другу! — только и пролепетал он.

— У вас не было главного, — тоном врача, ставящего тяжкий диагноз, ответила манекенщица. — Она была всегда к вам холодна, не чувствовала вас, а вы не чувствовали ее. Она мне многое говорила о вашей жизни…

Алексей медленно вошел в Аленину комнату: ее белозубое лицо на календарике за 1972 год, немецкая хельга, купленная еще на Тишинке, зеркальный трельяж с огромным количеством флакончиков и коробочек, широкая тахта… И сотни мелочей и безделушек, которыми обрастал их семейный корабль за тринадцатилетнее плавание. Плавание куда, в какую гавань? Возбуждение начало сменяться злобой, яростью. Маленький будильник показывал первый час ночи. Опять она явится в половине второго! Что же делать? Прощать ее больше невозможно! Но как и чем можно ее наказать? В час ночи он начал стаскивать ко входной двери все тяжелые предметы из комнат: шкафчик, кресла, стулья, трельяж. Ровно в половине второго в замке завозился ключ, еще и еще. Затем прозвучал робкий звонок.

— Алена! — сказал Алексей в темноту заваленного вещами коридора. — Ты знаешь, я не могу, не способен тебя ударить… Хотя очень бы хотел избить тебя… Но я тебя не пущу. Делай что хочешь!

Ответа не последовало. Прошло еще несколько мучительных секунд, загудел лифт, а там слабо хлопнула дверь подъезда.

6

Она не просто нравилась ему, — она была лучше всех, кого он встречал, ревниво сравнивая с ней (отсутствующей или находящейся рядом). А память на тех, кто хоть мельком понравился ему, своей остротой пугала его самого. И сейчас, через двадцать лет, он мог бы узнать ту поразившую его девушку, которая несколько остановок ехала с ним в одном троллейбусе. Вот она вышла, гордо неся маленькую, равнодушно-красивую голову, в юбке-колоколе, мерцая длинными ногами; переломилась в изящном движении, поправляя туфель; и скрылась навсегда в арке неприметного каменного дома на улице Чехова в далеком фестивальном пятьдесят седьмом году…

Только дважды за время супружества испытал он укол зависти, когда облик Алены вдруг потускнел и на короткое время утратил свою привлекательность. Раз в тишинскую аптеку ввалилась шумная компания — несколько ребят и девушка, овалом лица и легкой курносостью напоминающая Алену, но более яркая, зеленоглазая, рыжеватая, с длинной змеиной талией. И Алексей тут же возненавидел всю компанию, пока девушка брала крем для загара, и только старался прочесть глазами, кто из них счастливец. В другой раз он бессмысленно влачился улицей Воровского и еще издали увидел худую брюнетку в неправдоподобно-модной шляпке, смуглое лицо которой что-то сладко напоминало ему, как если бы они не раз встречались. Лицо приближалось, усиливая это впечатление и одновременно удивляя обаянием, мягкостью красоты. Оставаясь внешне таким же расслабленным, Алексей внутренне напрягся, как бы решая немыслимо трудную задачу. Но незнакомка была слишком хороша, слишком нравилась ему, чтобы он мог с ней заговорить. И только пройдя еще шагов двадцать, Алексей вспомнил, узнал ее: это была популярная киноактриса, один из фильмов с участием которой он недавно смотрел. Обычно получалось иначе — увидев героиню фильма, Алексей с тайной, эгоистической радостью убеждался, что там, на экране, она выглядела гораздо привлекательнее.

Что это было — испорченностью мужской породы или его собственным пороком, — он не знал, но, непритворно любя свою Алену, был нацелен на измену, постоянно думал о «других». Когда оказывался на улице один, откровенно пялил глаза, а когда она находилась рядом, поглядывал тайком. Иногда, спеша куда-нибудь по делу, тотчас менял маршрут, если замечал впереди тоненькую фигурку. Догонял и с облегчением переводил дух, видя, что лицо обманывало его фантазию: можно было спокойно отправляться в журнал, где начал работать, или на заседание литературного кружка, который он вел на Дорхимзаводе.

Он не мог, не умел переломить себя, да и его жизненный распорядок по-прежнему оставался таким же, как и до женитьбы. Все приятели — Эдик Храпов, Митя Гурушкин, Павел Тимохин, даже Додик Левин и, уж конечно, Смехачев, — не думали о браке, по-разному заявляя свои права на Алексея. Вечерами, когда он сидел с Аленой в своей клетушке, восхищаясь женой и томясь бездействием, внезапно перед ними возникала в облаке хорошего мужского одеколона роскошная голландского шевиота тройка: сине-зеленоватый в мелкий рубчик пиджак, жилет и брюки — от лучшего портного из ателье ГУМа. Облако рассеивалось, являя Человеческого Кота, чистенького, довольного собой, работающего специальным корреспондентом в центральной газете.

— Такси внизу… — коротко говорил он. — Канаста в сборе. Не хватает только тебя…

Он, как гвоздь из доски, выдирал Алексея из семейной каморки, иногда уговорив Алену, иногда вопреки ее возражениям, даже слезам, и утаскивал его к Гурушкину, который привез из Будапешта азартную заморскую игру. Алексей со спокойной душой оставлял Алену одну, потому что относился уже к ней, как к дорогой, но безусловно ему принадлежащей вещи, которую никто не отнимет. Алена же, как могла, боролась с ним, стремясь хотя бы вызвать его ревность. Часа через два после того как Алексей появлялся у Гурушкина, раскладывал карты, выпивал две-три рюмки «Выборовой» или польской «Зубровки» с торчащим в бутылке зеленым стебельком, обычно звонил телефон. Хозяин звал Алексея. Мягкий мужской голос корил его:

— Нельзя оставлять такую хорошенькую жену одну, да еще в субботний вечер…

Алексей благодарил за напоминание, понимая, что рядом с говорящим стоит Алена и слушает его, его слова. Затем он возвращался к столу, к разложенным картам, к канасте, которая затягивалась заполночь. Алена обычно не спала, ожидая его. «Как мне надоело, — сказала она потом, — лежать и вздрагивать от стука дверцы каждого такси…» Раза два, возвращаясь, он заставал Алену в подъезде их дома на Тишинке со смазливым блондином и, делая равнодушное лицо, бросал на ходу:

— Уже поздно… Пора спать… Пойдем…

Ревновал ли он ее к этому Радику, давнему ее приятелю, сыну известного актера и, как полагается, неудачнику, кропавшему декорации в том театре, где играл отец? Да нет же! Слишком явно ловила его Алена на эту удочку, да и ее наивное стремление всеми средствами повлиять на него не настораживало, а успокаивало. Алексей чувствовал, как сильно хочет она прочной, основательной жизни, как страшится вернуться в подвал на Зацепе и как ценит поэтому их союз.

Быт у них был неправдоподобно легкомысленным по отношению ко всему, что касалось будущего Алексея, его литературной карьеры, его общественного роста. Приведя на Тишинку Алену, он скоро с облегчением бросил работу в журнале, отказался от положения и постоянных денег в неопределенной надежде на случайные заработки. Она же полгода как ушла из ГУМа, немного снималась на Мосфильме в эпизодах (он видел ее промелькнувшее лицо в «Девушке с гитарой»), а теперь забросила и это, отдавшись маленькому хозяйству и нехитрым, но милым женщине заботам.

Они просыпались в двенадцатом часу, подолгу валялись в постели, слушая музыкальные передачи. Затем кто-то шел за завтраком, покупал калачи, масло, двести граммов белужьего бока, а оставшийся молол и варил кофе. Потом они гуляли, забредали в какой-нибудь кинотеатр, болтали о пустяках и возвращались на Тишинку.

Единственное, чего он добился — заставить ее ходить в вечернюю школу: проверял тетрадки, спрашивал о заданиях. И чем дольше они жили, тем меньше думал о загсе, считая, что и так все ладно; Алена, к его удивлению, тоже не заговаривала об этом.

Однажды он проводил ее на занятия, а сам отправился в Лужники, где на катке уже собрались все его приятели — даже Смехачев прикатил. Возвращаясь с приятной ломотой в ногах, Алексей нашел записку: соседка, у которой был телефон, сообщала, что Алену увезла «скорая помощь» с переломом руки. Он побежал к соседке, стал обзванивать, начиная с института Склифосовското, все пункты «Скорой помощи» — Алены нигде не было. Снова позвонил в Склифосовского, попросил еще раз проверить. Ему ответили:

— Все совпадает, кроме фамилии: Елена Константиновна… Девятнадцать лет… Перелом запястья… Но не Паталах, а Егорова…

Бедная! Она назвалась  е г о  фамилией, рискуя, что Алексей не разыщет ее! Так ей хотелось того, чего он не предлагал.

Примчавшись на такси, он увидел в коридоре хирургического отделения ее подурневшее от слез, но еще более милое, родное лицо. Алена сидела после рентгеновского снимка, прижимала левой рукой к груди огромную от гипса правую и рыдала, рыдала. Ей не совсем точно соединили косточки запястья, и теперь хирург увещевал ее:

— Все прекрасно срастется… Вам же не придется профессионально играть на фортепьяно…

Нет, ей это было необходимо! То есть, конечно, она и не помышляла о карьере пианистки, но самая мысль, что в только что начавшейся молодой жизни, представлявшейся ей бесконечной по возможностям, для нее что-то уже закрыто и навсегда, — потрясла ее.

Ночью Алексей проснулся от странного, никогда не слышанного им звука. В темноте, в углу, где стояла тахта (он лег на раскладушке) тоненький голос выводил бесконечное:

— И-и-и… И-и-и…

— Алеша! Это ты? — с ужасом спросил он в темноту.

— Завел меня… — так же тоненько выводил голос. — А теперь жениться не хочет… И-и-и…

Наутро, встав с твердым решением немедля отправиться в загс, Алексей готовил на кухоньке завтрак. В коридоре он наткнулся на Мудрейшего, который сунулся без стука в каморку и теперь, извинившись, пятился назад, загородив необъятной плоской спиной проход.

— Папа, пропусти… — нетерпеливо сказал Алексей, балансируя кофейником и двумя тарелками.

Медленно поворачиваясь и освобождая вид на каморку, на тахту, на бледную от страданий Алену с огромной рукой в бинтах, Мудрейший промурчал:

— Ты ее не обижай… Она слабенькая, как воробушек…

В загс они шли молча, молча спустились в бедный подвал, где их встретила пожилая женщина с усталым лицом. Оформление счастья было стремительным: они заполнили две бумажки; женщина пригласила их в кабинет, сама поставила грампластинку, и сквозь шип заезженной иглы сытый голос заворковал: «Не слышны в саду даже шорохи. Все здесь замерло до утра…» Затем женщина крепко, по-мужски встряхнула им руки: ему правую, Алене — здоровую, левую:

— Поздравляю с законным браком.

7

Никогда ничего подобного в жизни Алексей не переживал, что могло бы пойти в сравнение с тем, что ощутил он, оставшись один. Не спал несколько ночей, то напивался до бесчувствия, то бессмысленно сидел часами в кабинете, не смея даже заглянуть во вторую — е е  комнату. И при этом все равно не мог исчерпаться весь — чувствовал, что на дне души продолжают жить другие желания. Да, но ведь он страдал, рыдал, рвал зубами угол подушки, похудел за неделю на десять килограммов и так изменился, что приехавший навестить его брат только покатал несколько раз глазами слева направо. И все-таки… И все-таки даже в минуты, когда горе казалось бесконечным, невыносимым, не переставал играть, театральничать сам с собой. Он и страдал, мучился, и принимал позы, хотя переживал искренне, глубоко. Когда от ужаса происшедшего в рассеянности сунул палец в дверь лифта и захлопнул ее, когда треснул пополам ноготь и после бесчувствия началась адская боль, даже радовался ей — она отсасывала боль другую. Ночами мог спать, лишь держа руку, согнутую в локте, кистью вверх — кровь не приливала и можно было терпеть. Когда ехал куда-нибудь, то все сердился: как медленно — в метро, в такси, в автобусе. А приезжал — не находил себе места. Скорее бы домой! Возвращался к себе, отворял ключом дверь, и его окатывал ужас: все, как в музее, оставалось на своих местах. В иные дни он начинал лихорадочно прибираться в квартире, хватал тряпку, стиральный порошок, мыл полы, желая доказать что-то себе и Алене, а потом равнодушно смотрел, как все зарастает пылью, как нанесенная подошвами грязь покрывает всегда блестевший лаком пол в прихожей.

— Мы с мамой боялись, что ты свихнешься… — признался ему брат.

Они отправились в Елисеевский магазин, набрали закусок и бутылок полную спортивную сумку и возвращались к Алексею на троллейбусе. Невидящим взглядом скользя по улице Горького, ее домам, пешеходам и автомобилям, Алексей схватил брата за толстое плечо:

— Коля! Смотри! Алена!

— Где? Где? Да тебе показалось!

Но белые «Жигули» уже медленно обошли троллейбус. И мимо, понизу проплыл гордый от счастья курносый профиль, милое глупое лицо в рамке кремового платка, при виде которого он сразу, до дрожи остро почувствовал запах ее пудры, ее духов, аромат ее до скрипа чистенького и знакомого ему во всех малых подробностях тела.

8

Ненормальность их брака заключалась уже в том, что они не заводили ребенка. В маленькой клетушке и вдвоем казалось тесно. «Значит, для себя хотите пожить?..» — со скрытым неодобрением сказала Алексею соседка. «Что за пошлая банальность!» — подумал он тогда, по младости своей не понимая, что банальность — это всего-навсего уставшая от повторений истина. Появления ребенка очень хотела теща — Прасковья Никоновна, но не из одного желания стать бабушкой. Она всеми силами стремилась закрепить их брак, пуще болезни страшилась возвращения Алены на Зацепу. Видно, хлебнула с ней горя. К тому же у самой Прасковьи Никоновны появился жених, и в трезвом виде он, и во хмелю кротко встречал брань и даже побои невесты. Прасковья Никоновна не смела наставлять Алексея и потому в его присутствии вела воспитательные беседы с бабушкой.

— Я би нянчила, — заискивающе говорила она, — завсегда би с Зацепи приехала би и нянчила…

Бабушка, думавшая о своем, полагала, что разговор ведется о котах.

— Ваш жа йись усё, — отвечала она, — а наш жа не жхрёть ничёво… Тока рыбу!

Слушая их, Алексей посмеивался. Он всерьез полагал, что способен, идя против течения традиций, создать особенную, не похожую на другие семейные союзы жизнь.

Щадя Алену, Алексей ее и растлевал: не хотел ребенка, не хотел, чтобы она служила, — хватит, постояла четыре года за прилавком в ГУМе! И с наступлением лета повез ее на Оку, в Тарусу. Они прихватили с собой и Соса, который с непривычной кротостью вел себя, пока они ехали в электричке до Серпухова и потом в автобусе до самой Тарусы.

Еще ловилась в Оке стерлядка, еще стоял густой синей стеной лес на другой стороне реки до Разбойничьей пещеры, еще висела на калитке у низкого, скрытого зеленью дома непременная бумажка, где было напечатано:

К. Г. ПАУСТОВСКИЙ БОЛЕН И НИКОГО НЕ ПРИНИМАЕТ

В местной библиотеке на самом видном месте стоял шеститомник Паустовского. Пожилая заведующая, благоговея, сказала Алексею:

— О н и  к нам заходят…

За копейки Алексей снял хорошую комнату на самом берегу Оки. Правду сказать, и эти гроши могли подорвать их тощий бюджет, но он наивно рассчитывал на небольшой гонорар из журнала «Октябрь».

Соседний дом принадлежал переводчице, коротконогой, ярко-рыжей, похожей на хорошо сваренного и вставшего на хвост рака. Они с Аленой сидели у нее, пили чай с земляникой и слушали страничку ее перевода из нового английского романа. Прибежала хозяйка: Сос успел задушить нескольких цыплят. С тех пор они брали его с собой — в долгие прогулки на другую сторону Оки.

…Они бежали бескрайним полем, приминая высокую траву, а бедный Сос, потеряв их из виду, принялся, словно кенгуру, подскакивать на сильных задних лапах. Увидев, где они, он стремглав нагонял их, а они снова убегали. Алексей остановился, обернулся к Алене, которая в своем легком дешевом платьице набегала на него, раскинул руки и прижал, чувствуя, как бьется под платьицем ее сердце.

Неужели все это было с ним? Неужели речь идет не о каком-то другом, чужом человеке, историю которого он подслушал или прочитал?..

Когда они возвращались, разомлевшие от зноя, солнца, запахов цветов и трав, переводчица встретила их у дома и всплеснула клешнями:

— Бог мой! Какая красавица! Да как же она пошла за вас!

Через неделю деньги кончились, а гонорар все не высылали. Они забрали из библиотеки крошечный залог и перешли на молоко с черным хлебом. А потом Алексей засобирался в Москву. Алена с Сосом проводила его до Серпухова и, когда электричка дала сигнал, заплакала:

— Я одна не останусь…

Она прыгнула с Сосом в тамбур и, пока поезд набирал скорость, прижалась к Алексею, прошептала:

— Я, кажется, беременна…

9

Теперь Алексей не прятал, как раньше, телефон в холодильник, а постоянно держал его при себе, у тахты: а вдруг она позвонит, попросит прощенья, вернется? С каждым днем он мучился все сильнее, все острее ощущал, как прочно, намертво срослись они за тринадцать лет брака. Он стал более суеверным, раскладывал пасьянсы, верил в сны. После легкого сердечного приступа — невроз, стал принимать седуксен, отчего сны сделались долгими, добрыми. «Я вернулась! — говорила Алена. — Ты рад? Ты улыбаешься? Ты счастлив?» Он обнял ее, мягкую и покорную, и проснулся в слезах… Да, он стал слезлив, часто вечерами, сидя перед телевизором, чувствовал, как начинало щипать в носу, когда фильм кончался благополучно. Происходили в нем и другие перемены. С детства Алексей боялся одиночества, темноты, хотя стыдился в том признаться. Когда Алена уезжала в редкие командировки, иной раз не спал до рассвета. А теперь детская фобия вылетела из него разом. Ночами он продумывал тысячи способов, как найти, вернуть Алену, днем надоедал Тимохину и Гурушкину, жалевшим его. А Смехачев при встрече сказал:

— Ты должен радоваться, что получил свободу после тринадцатилетнего одиночного заключения!

Как раз теперь он чувствовал себя в одиночном заключении, хоть и старался держаться на людях.

Однажды ему позвонил знакомый священник, посочувствовавший его несчастью.

— Отец Иоанн! — сказал Алексей. — А вы не могли бы попросить бога, чтобы он вернул Алену?

Помолчав, священник отозвался:

— Что ж, я приду… но что я могу? Я могу лишь отслужить молебен о возвращении блудной жены…

Отец Иоанн — жесткая черная шевелюра, кроткие глаза, смоляная борода, — явился в черном цивильном костюме, и только маленький крестик в петлице указывал на его сан. С того момента, как он вошел, принялся что-то раскладывать, попросил миску для воды, Алексей уже ничего не видел от слез.

Отец Иоанн ходил по комнатам с книжкой и крестом, что-то напевая и кропя углы водой, а за ним тенью следовал Алексей, плакал и целовал ему руки.

От вознаграждения отец Иоанн отказался. Они сидели на кухне и пили шампанское.

— Теперь вы не должны ничего предпринимать, — говорил отец Иоанн. — Ее судьба в руках божьих, и только от бога зависит, вернется она или нет…

После двух бокалов он захмелел и потребовал выпить на брудершафт.

— Не смею, отец Иоанн, — лепетал Алексей.

Но все же они выпили, поцеловались, а затем Алексей проводил священника.

Когда он вернулся, в квартире зазвонил телефон.

— Алеша! — странным и чужим голосом сказала  о н а. — Это я. Мне нужно зайти, забрать кое-какие вещи…

10

Что-то непременно должно было случиться, их странный брак не мог длиться благополучно. Алена сдавала экзамены за десятый класс. Алексей, сидя во дворике школы, быстро написал за нее сочинение о романтических произведениях молодого Горького и уехал на дачу к Гурушкину — играть в канасту. Картеж затянулся, он остался ночевать, а там и снова засиделся. Когда Алексей вернулся на Тишинку, сиреневые тени лежали на улицах. Кажется, их источал остывавший камень. Алены не было. Алексей прождал ее до темноты и заснул. Сон его был недолгим: казалось, закрыл глаза, и тут же в комнату вошло ярко-голубое Зло. Он закричал и сел на тахте. Горел свет. Алена в ярко-голубой кофточке стояла посреди их каморки с уродливой вазой.

— Я была у Веры… Ты помнишь ее? Смотри, что она мне подарила! Какое чудо…

Алексей молча лег и натянул одеяло до подбородка. Неясные подозрения закопошились в нем. Она только усилила их, когда, сев на тахту, протянула к нему руки, по-детски капризно попросила:

— Урюка хочу…

— Ложись на раскладушке! — сказал он со злобой.

Наутро Алексей был на Зацепе, у Веры.

Какую роль она играла в жизни Алены до него? Что они делали в редакции «Комсомолки»? Почему она выглядела заводилой? Ничего этого он не знал, но сразу почувствовал, что Вера за что-то зла на Алену.

— Лучше всего расстанься с ней, — говорила она, пока они шли Зацепой к станции метро. — Не такая уж она красавица. А когда начнет плакать, и вовсе делается страшной…

— Значит, никакой вазы ты не дарила? — повторял Алексей в слабой надежде, что Алена все-таки не обманывала его.

— Дарила — не дарила! Хочешь знать правду? Я с ней виделась позавчера. Ты еще уехал куда-то с ночевкой… А у Радика был день рождения, и мы пошли к нему. А когда немножко выпили, обе разделись.

Алексей удивился тому, что дома и люди вытянулись и оказались где-то далеко вверху. Он не сразу понял, что сидит на низкой ограде, поставленной перед метро для кормления голубей. Подавшись вперед, Алексей с трудом поднялся. Увидав, каким он оказался нежным, Вера торопливо заговорила:

— Ты ее оставь… Прогони… Она тебя не достойна…

«Как же она поступит в университет? Без меня? И куда денется?» — тупо думал Алексей. Он понимал, что не может простить, вернее, не должен прощать ее после случившегося. Но мысль о том, что он должен расстаться с Аленой, была еще невыносимее того, что он услышал.

Алексей отправился к Человеческому Коту, сокрушенно все рассказал.

— Скажи этой твари, чтобы собирала вещи и смыливалась, — категорично отрезал Эдик. — А пока поживешь у меня…

Затем Алексей заехал на Тишинку. Родные ничего не знали, но были какие-то пришибленные, тихие. Тихо сидела и Алена, сжавшись под своим портретом: нежное лицо, невинно удивленные глаза, голое плечо.

— Уходи! — сказал он. — Я буду ждать, пока ты уйдешь!

Она выбежала в ванную и скоро вернулась, крича, с кровавой пеной на губах:

— Я выпила уксусную эссенцию!

Алексей глядел на нее и молчал.

Тогда Алена села на тахту, их бедную тахту, и проговорила с бесконечным отчаянием:

— Опять… надо… к кому-то… привыкать…

Он не мог этого выдержать и, схватив свою спортивную сумку, выбежал вон.

У Человеческого Кота он не спал всю ночь. Утром они играли в Лужниках в теннис, днем Алексей несколько раз звонил соседке, снова требуя, чтобы Алена ушла. Вечером он напился, а на другой день Эдик вызвал двух девиц, и все отправились в ресторан «Москва».

Алексей чувствовал себя разъятым надвое. Один ел и пил за столиком ресторана, что-то отвечал пухлой блондинке, даже танцевал с ней; другой исходил неслышным, но несмолкающим криком: «Как же так? Как это может быть? Неужели все это не во сне?» Блондинка прижималась к нему, и он чувствовал, какая у нее мягкая грудь.

— Ты живешь с мамой? — спрашивала блондинка. — Ты совсем молоденький. Сколько тебе лет?

И снова Алексей ощутил разъятость, раздвоенность души. Никто не давал ему его двадцати шести лет: небольшая коротко стриженая голова, мелкие черты скуловатого мальчишеского лица, маленькие монголоидные глаза. Он отвечал ей механически и в то же время подыгрывал и солгал:

— Девятнадцать…

— А я старуха, мне двадцать пять… У тебя уже были девушки?..

Когда он пошел провожать ее, блондинка сказала, что живет неподалеку, на улице Горького и совершенно одна.

— Может быть, зайдем ко мне? Я угощу тебя чаем…

Но у самого ее дома Алексей круто повернулся и на пьяных ногах побежал к троллейбусной остановке. Он ворвался в квартиру, когда все уже давно спали, вбежал в свою каморку, страшась только одного — что она ушла, и, плача хмельными слезами, упал в темноте на одеяло, под которым едва дыша, затаилась слабая, бедная, легкомысленная и любимая плоть.

11

Ожидая ее нового звонка, ее прихода хотя бы и за вещами, Алексей не сводил взгляда с телефонного аппарата, таскал его на длинном шнуре за собой в кухню и ванную. Звонки шли густо, но звонки все не те. Прорезался Додик.

— Писатель! — как обычно, пришепетывая, оказал он. — Как поживаем?..

— Плохо, брат! — вздохнул Алексей, прижимая мембрану к уху. — Алена от меня ушла и, кажется, насовсем…

— Ну, это все ерунда, — тотчас отозвался Додик. — Я лучше расскажу тебе, что у меня тут на работе случилось…

Природа устроила его так, что по серьезности характера он имел право обидеть и оскорбить другого, так как делал это невольно, не по злобе. А другой не имел права обидеть и укорить его: кратность ответного удара получилась бы слишком велика. И Алексей смолчал.

Потом позвонила Прасковья Никоновна.

— Алексей, — обычным, несколько заискивающим тоном начала она, — что ж там у вас? Где Аля?

— Если бы я знал! — вздохнул он в ответ.

— А я все плачу, — сказала Прасковья Никоновна и в самом деле всхлипнула.

Она могла вот так заплакать и сразу же засмеяться, так что он никогда не понимал, где ее искренность переходит в хитрость, выработанную долгой и трудной жизнью. Впрочем, плача и тут же смеясь, она могла оставаться вполне искренней, так как смех и слезы были более механическими, чем душевными движениями — защитными приспособлениями.

Поплакав несколько секунд, Прасковья Никоновна деловым гоном сообщила:

— Я знаю, где Аля… У проклятой Светки!

— Царевой?

— У ней! Она ее и держить у себя. Я хочу в милицию заявить… — И Прасковья Никоновна заплакала снова. — И-и-и… Я уже ей звонила — сказала, у меня начальник отделения знакомый…

Может, Алена и в самом деле попала в какую-то западню, запугана и боится вернуться? А Царева угрозами держит ее у себя, использует, как наживку, насадку, чтобы привлечь кого-то и к себе?

Как только он увидел Свету, ему сразу бросилось в глаза, что рядом с ней, крупной и яркой брюнеткой, Алена выглядит, как дочка. Заметно было, что она уступает Царевой в жизненном опыте, умении владеть собой, интеллигентности, начитанности, что верит ей к наверняка способна подпасть под ее влияние. И когда телефон зазвонил снова, необъяснимым, редко посещающим его чувством Алексей угадал, кто будет говорить с ним, и не удивился, услышав голос Царевой:

— Алена будет у вас через час… Не пытайтесь только давить на нее, и тогда она останется…

— Умоляю, объясните, в чем дело! — задохнулся он.

— Я и так сказала слишком много…

Последовали частые гудки. Алексей, не выпуская трубки, кинулся к балконной двери, откуда открывался вид на дорогу к метро, и, только услышав за спиной грохот, понял, что разбил телефонный аппарат — его единственную связь с  н е й.

Алены не было видно. Он соединил отскочившую и треснувшую крышку с пластмассовыми потрохами, и изуродованный телефон заработал. Не отрывая глаз от дороги, позвонил Тимохину.

Алексей нуждался в том, чтобы постоянно рассказывать о себе, о своих переживаниях. Даже не от потребности в сочувствии: выговорившись, выплеснув все, он хоть на некоторое время чувствовал облегчение.

— Ну что ж, — жалеючи и не одобряя Алексея, сказал Тимохин, — явится, кинется в ноги, будете оба плакать, просить друг у друга прощения, и все начнется сызнова…

Нет, не такой пришла Алена — натянутая, как струнка, суховатая, настороженная, ничуть не желавшая каяться и виниться.

Она показалась еще лучше, еще краше, чем в день его приезда. Ее платье, в котором она осталась в ту ночь, белое с крупными черными цветами (в лоскуток от него он переплел парижское издание «Темных аллей» Бунина), было чистеньким, отглаженным. Сама она, казалось, расцвела, помолодела. И Алексей не мог сдержаться — вместо объяснений и слов начал целовать, а там схватил на руки и понес в ее комнату.

Через несколько минут, когда она принимала душ, он крикнул сквозь дверь ванной:

— Алена! Я сбегаю, куплю поесть и чего-нибудь выпить!

Радость обладания ею мгновенно вернула ему обычную беззаботность — словно и не было целой недели непрерывных страданий. Он набрал закуски, вина и пива. И, проходя двором, вдруг поймал себя на том, что с аппетитом посматривает на щебечущих девушек.

12

В двадцать пять лет любовные страдания сильные, но не глубокие. Простив Алену, Алексей в вознаграждение получил длительное и безмятежное счастье, которое надо бы удержать, закрепить, обратить в обыденность. Но для этого ему не хватало опыта и житейского ума.

Каждый брак имеет свою странность, только у большинства странность эта скрыта в глубине, а у них с Аленой она бросалась в глаза, лежала на поверхности: слишком они были непохожи, не имели ничего общего. Но и к этому все привыкли, привыкли к тому, что в кругу знакомых Алексея Алена больше молчит, живет чем-то своим, внутренним. Не мог смириться с их семьей лишь верный друг детства Додик Левин. Не зная толком, что произошло в те дни, когда Алексей уезжал к Гурушкину на дачу, Додик все же догадывался, что Алена чем-то крепко обидела друга, и прочно ее невзлюбил.

Алексею нравилось бывать у него дома, в его бедной и дружной семье, где верховодила мать — маленькая, бесцветная, но сильная духом женщина, сумевшая после смерти мужа вытянуть двоих сыновей. Она родилась и выросла в белорусском местечке, не имела никакого специального образования и даже была не шибко грамотна. Додик, любивший ее без памяти, показал однажды Алексею оставленную ею записку: «Дети на обед кушайте рибу и грыби». «Ах, я всегда путаю твердое и мягкое «и», — с улыбкой признавалась она.

Ей приходилось браться за любую работу — киоскера, счетовода, уборщицы, секретарши, — и она трудилась без устали: ради детей. Но, боготворя их, в гневе, когда они особенно огорчали ее, могла обрушить на них самые грозные проклятия, с библейской высокопарностью восклицала:

— О! Лучше бы из меня падали камни!..

Алексею нравилось и ее кулинарное искусство, блюда, порою приготавливаемые «из ничего» — например, фальшивая фаршированная рыба, сотворенная из тертых овощей с добавлением каких-то пряностей. Нравились шумные сходки бесчисленных родичей, где каждый, будь он даже седьмая вода на киселе, знал о другом все и всегда готов был прийти на помощь. В день рождения Додика они обычно устраивали складчину, сдвигали в единственной комнате столы и громкими разговорами, шутками, песнями радовались празднеству.

Алексей явился поздравить друга без Алены, зная их растущую неприязнь друг к другу. За богатым, обильным всевозможной рыбой, зеленью, овощными и мучными блюдами столом, где мало было только спиртного, вскоре разгорелся обычный, шумный, немного бестолковый разговор, когда каждый слушал себя или, в лучшем случае, ближайшего соседа.

— Писатель! — сказал Додик, любивший порассуждать на литературные темы. — Я вот недавно «Преступление и наказание» прочел. Как оно тебе?

— Отличная вещь.

— Ну вот, — пришептывая, продолжал друг. — Прочел роман, подошел в цеху к своему инженеру и спрашиваю: «Ты мне скажи: Достоевский — великий писатель или выдающийся?» Тот: «Конечно, выдающийся». — «Нет, великий!» Я ему: «Великий!» — он мне: «Выдающийся!» Тогда, — Додик торжественно поднял указательный палец, — я ему — хлоп! — листок из отрывного календаря. Он посмотрел и говорит: «Ну, брат, усёк ты меня. И в самом деле, не выдающийся, а великий!»

— А по-моему, так это страшная скука, ваш Достоевский, — вмешался дядя Наум, маленький и круглый человечек, который считался в семье большим ценителем музыки, но охотно высказывался и о литературе. — Все это не наше, не советское. И зачем нам Достоевский, когда у нас есть свой Достоевский — Илья Эренбург!..

За столом заговорили о Эренбурге, а там перешли и на международную политику, в которой каждый проявил себя крупным знатоком. С обильным поглощением пищи умственные разговоры начали мало-помалу затухать. И тогда вниманием собравшихся снова завладел дядя Наум, почитавший своей обязанностью не упускать минуты и часа для целей просвещения. Он приобрел по случаю хорошо сохранившийся, блестящий вишневым лаком рояль, правда, без деки и струн, но зато с клавишами — и всего-то за триста дореформенных рублей. И хотя в его комнатке было так тесно, что четвертому ребенку приходилось спать под роялем, дядя Наум повторял: «Зато вид благородный… Все время думаешь о музыке».

— А я очень люблю оперное пение, — громко сказал он. — Особенно Лемешева. А почему? А потому, что он хорошо поет. Вы слышали, как он поет Ленского? Я слышал. Замечательно! А почему он может спеть Ленского, а Онегина спеть не может? Вы можете ответить? — Он победно оглядел притихших родных. — А я вам отвечу: потому что он маленького роста! А Онегин должен быть высокого роста!..

Додик, впрочем, не дал Алексею дослушать дядю Наума. Захмелев от нескольких рюмок сладкого вина, он таинственно поманил его на кухню, где все — стол, стулья, плита и даже подоконник — было заставлено кастрюлями, мисками, тарелками, и торжественно объявил:

— Я все понял, писатель!

— Да что такое, Додик?

— Про Алену. Она про тебя что-то знает. И ты боишься ее прогнать! Я же все вижу!

Потрясенный открывшейся ему новостью, Алексей только и спросил:

— Что же она может знать?

13

Когда Алексей, еще аспирантом, купил первоклассный радиоприемник и ловил чисто и сочно звучавшую джазовую музыку, ему мало было ее слушать, наслаждаться одному. Он хотел, чтобы ее услышали все, восхищались и завидовали ему. Живя у соседки, иногда нарочно приотворял дверь на площадку, заполняя джазом лестничные пролеты. Он уже читал о греческом царе Кандавле, который так сильно любил свою жену, считал ее столь прекрасной, что не мог устоять перед точившим искушением похвастаться ею. Хотя бы перед собственным рабом Гигом, которому — тайком от жены — показал ее обнаженную.

Тогда, по младости, Алексей не постигал всеобщего смысла этой легенды.

Восхищаясь Аленой, он желал видеть ее известной — все равно, с помощью ли белой простыни киноэкрана или подмостков Дома моделей, которые на профессиональном жаргоне манекенщиц и художников именуются «языком». И в этом проявлялась та же глупая сила, которая точила Кандавла. Пусть увидят  в с е, какая красивая у него жена. Алена довольно успешно закончила подготовительные курсы для поступления на филфак университета. Но, мучимая страхом и неуверенностью, в решающий час наотрез отказалась сдавать вступительные экзамены: Алексей, как мог, занимался с ней, читал стихи, записывал на магнитофон ее голос: «Как не похожи на объятья прикосновенья этих рук…» И когда со студии «Мосфильм», где в картотеке хранились ее фотографии, Алену пригласили попробоваться в небольшой роли для фильма «Високосный год», разделял радость с женой. Не понимал, распираемый тщеславием тишинского Кандавла, что надо не поощрять ее стремление к успеху, а подавить, пресечь его.

Тут еще, конечно, многое значило и то, что Алена была девочкой из неблагополучной семьи, существом, зажавшимся от ударов судьбы. Находясь в постоянном напряжении, боясь и не понимая людей, она в то же время желала утвердить себя, доказать себе и другим, что со своей внешностью не оценена по достоинству.

14

«Милый пупс!

С нетерпением ожидала твоего письма и вот наконец получила. Очень мало пишешь о себе. Был ли в Баку? Там могут продаваться кофейнички (медные), очень хорошие. Они не сравнимы с той алюминиевой дрянью, которую предлагают в наших московских магазинах.

Я писала, что 8 Марта провела нудно и скучно. Все-таки надо чем-то скрашивать жизнь, хотя бы в мелочах — приятной музыкой или даже яркими обоями. Иначе можно подохнуть.

Вчера видела фильм «Девять дней одного года» со Смоктуновским. Фильм очень плохой и скучный. Спасает только актерская игра. Кроме «Високосного года», Смоктуновского я нигде не видела. И поэтому удивилась, что все ценят его как актера. Теперь я тоже присоединяюсь к обожателям Смоктуновского. Актер он, правда, великолепный. Среди московских он, пожалуй, займет чуть ли не первое место. Я говорю о киноактерах.

Все о тебе спрашивают, а ты мало пишешь. Не знаю, что им говорить.

Сейчас в Москве продаются импортные костюмы мужские из лавсана (69 руб.), можно было б купить, если бы деньги были. Мать моя купила дяде Мише, и мне очень понравилось.

Миленький, целую тебя крепко и очень жду…

Алена».

15

Алексей возвращался из командировки в день полета первого — советского, русского — человека в космос. По Москве шел средний фильм по среднему роману Веры Пановой «Високосный год», и от вокзала до Тишинки его встречала, улыбаясь со всех рекламных щитов, сероглазая, слегка курносая блондинка с очень большими и очень пухлыми губами. Алене стали предлагать другие роли, замелькали сценарии, которые она читала: «Кавказская пленница», «Здравствуй, это я!» — но уже появилась новая сладкая приманка: Всесоюзный дом моделей. Поступив туда, она сразу обрела внешнюю уверенность, начала порою подшучивать над Алексеем:

— Какой же ты мужчина! Даже не можешь никого себе завести…

Летом она решила поехать в молодежный лагерь в Ниду, на Балтийском море. Словно предчувствуя, что ее поездка обозначит новую веху в их жизни, страшась ее и желая ее приближения, Алена в автобусе горько расплакалась, готовая, кажется, в последний момент выскочить и остаться с Алексеем.

А он, проводив Алену, отправился на свидание со Смехачевым, ожидавшим его в вестибюле Библиотеки Ленина.

В этом человеке, великом знатоке живописи, кино, поэзии, легко и красиво писавшем свои злые статейки в газете «Московский комсомолец», таилась притягивающая загадка. Позднее Алексей понял, что у Смехачева, как ни парадоксально, было нечто, роднившее с Аленой. Находясь на несоединимых, разделенных километровыми толщами культуры глубинах жизни, они сходились в одном и непреложном: что их не оценили по достоинству. Смехачев уже готов был вступить в тяжбу с природой и обществом, считая, что его дарования не находят должного выхода; Алена неколебимо полагала, что не обрела достойного себя избранника.

Подводя итоги своей нескладной супружеской жизни, Алексей понял, что потерял Алену задолго до того, как она ушла от него, — именно тогда, когда отпустил ее в молодежный лагерь. Она вернулась иным человеком — счастливая, гордая, уверенная в себе. И в широком разрезе ее простенького платья Алексей увидел на тоненькой цепочке розовый янтарь, выточенный природой в форме женской ножки.

— Меня избрали мисс Нидой… — со снисходительной важностью объяснила она.

Алексей в волнении глядел, как Алена с доверчивостью и покорностью жены открывает стройное, крепкое тело, покрытое не шоколадным крымским загаром, а нежной позолотой, похожей цветом на морской песок Прибалтики. Подобного счастья он никогда не испытывал в жизни. В помрачении, близком к обмороку, движимый инстинктом, он хотел сделать что-то необычное, чтобы выразить этим свою любовь и восхищение ею. Не зная и не умея этого, Алексей начал целовать ее плечи, потом небольшие груди, живот, покрытый нежным золотистым пушком. Но Алена остудила его порыв, спокойно сказав:

— Торопись, сейчас приедет сестра…

С этого мига он почувствовал, как холодна Алена с ним, и только копил горькие приметы. Сколько раз он пытался раскрыться перед ней, мучился, ждал, что она откроется тоже, что падет наконец какая-то невидимая преграда, разделявшая их. Рвался домой из командировок, мечтал, как обнимет ее, как долго и нежно будет ласкать. А приезжал и не встречал никакого понимания.

Но любил он только ее.

Теперь, после Ниды, Алена с царственным высокомерием делила человечество на большинство, недостойное того, чтобы любить и быть любимыми, и избранное меньшинство, властью природы имеющее право на любовь. Теперь, когда с ней заговаривали, пытаясь познакомиться, в метро или на улице, она уже не терялась, спокойно отвечала:

— Какое право вы имеете приставать ко мне! Поглядите лучше на себя в зеркало!..

В греческой легенде оскорбленная жена потребовала, чтобы раб, видевший ее обнаженной, убил Кандавла, иначе она умертвит его самого. Гигес выполнил приказ, стал ее мужем и царем Лидии.

Многоголовый Гигес, которому Алена показывала себя в кино и на языке Дома моделей, отнял ее у Алексея и убил их брак.

16

Невероятно, но другой день после возвращения начался с того, что Алена стала жаловаться Алексею на  н е г о, того, о ком Алексей не знал ничего, кроме того, что  о н  существует.

— Ты не представляешь, какой он грубый! Настоящий солдафон. Деспот. С отвратительным упрямым характером… Меня за человека не считает, называет дикаркой! И все смеется над моей профессией.

Алексей не понимал, как себя вести, что отвечать.

— Быть хорошей манекенщицей — прекрасно… — чужими губами выговорил он.

Алена только недавно перешла в областной Дом моделей. До тридцати лет она демонстрировала наряды невест в главном, всесоюзном — белоснежные платья, спортивные костюмчики, легкие шубки. Ее фотографировали часто и охотно — в «Вечерке», на обложке журнала мод, карманном календарике. А одна коммунистическая английская газета назвала Алену в репортаже из московского Дома моделей «маленький лорд Фаунтельрой». «Ты дождешься того, что тебя сфотографируют в полный рост только в семьдесят лет», — пошутил Человеческий Кот, передавая ему вырезку из этой газеты.

Алексей сказал ей о статье.

— А что такое «лорд Фаунтельрой»? — с живостью спросила Алена.

Она старательно записала объяснение, сделав грамматическую ошибку в фамилии маленького лорда, героя известной детской книжки. И Алексей понял: писала для  н е г о…

Необходимо было что-то сделать, как-то повлиять на нее. Может, проявить силу, твердость? Притвориться непреклонным, и тогда она одумается?

— Ты должна обещать, что не будешь больше с ним встречаться… — дрожащим голосом сказал Алексей.

Алена молчала.

— Или ты все прекращаешь, или мы сегодня же подаем на развод! — продолжал он тверже.

Она подумала, а потом ответила тихо, но непреклонно:

— Я не могу тебе этого обещать.

Алексей чувствовал, что поступает неверно, что в который раз проигрывает от собственной непоследовательности, но уже не был способен остановиться:

— Тогда собирайся, и пойдем. Не забудь паспорт!

Загс находился всего лишь в одном квартале, на их улице, той самой, куда они приходили с Тишинки каждую неделю — смотреть, как растет их дом, как приближается день и час въезда в  и х  квартиру, а потом, где они гуляли каждый вечер перед сном. Она была в том же платьице, белом с крупными черными цветами, под которым он до дрожи остро чувствовал ее все еще молодое, крепкое и стройное тело.

Алена, не переставая, плакала. Плакала она и потом, когда они заполняли форменные бланки, обещавшие им развод ровно через три месяца. Алексей каждую секунду готов был порвать заявление, кинуться перед Аленой на колени, крикнуть ей: «Что мы делаем! Мы с ума сошли!» Но, движимый посторонней и чисто механической силой, написал: «Прошу развести меня с женой, так как у каждого из нас давно уже сложилась другая личная жизнь…» Плакала она и когда они возвращались, когда подымались на лифте. Но, переступив через порог квартиры, словно отрезав что-то, повеселела, послала Алексея за пивом.

Вернувшись, он застал на кухне Прасковью Никоновну, которая глядела на смеющуюся Алену и причитала по-украински. На столе лежал великолепный вяленый лещ. Алексей достал три глиняных кружки, привезенные в незабвенные времена из Риги, и тоже начал смеяться, словно самое страшное миновало. Только спросил:

— А рыба, рыба откуда?

— Это тебе подарок… От Царевой…

Потом Алексей узнал, что это была  е г о  рыба.

Ничего толком не уразумев, Прасковья Никоновна, однако, успокоилась, а успокоившись, скоро уехала.

— Ты не будешь возражать, — осторожно спросила Алена, — если вечером ко мне приедет Вера?

Вера? Он не видел ее тысячу лет. Какие могут быть возражения! Через старую атаманшу он, возможно, сумеет подействовать на жену. А не пригрозить ли ей с помощью Веры, что уедет куда-нибудь и не один, если Алена не перестанет встречаться с этим загадочным солдафоном?

Но вечером Вера пошушукалась с Аленой в ее комнате и появилась у Алексея, деликатно сидевшего с притворенной дверью.

— Завтра утром она уедет к нему…

О боже! Он ожидал чего угодно, только не этого. Или верно то, что, не послушавшись Царевой, Алексей своими руками подготовил все для ухода Алены? Пожалуй, сама она не решилась бы подать на развод! А теперь, когда заявления в загсе, Алена может сказать  т о м у, что пожертвовала всем, даже тринадцатилетним супружеством ради их любви!

— Она жалуется на тебя, — хладнокровно продолжала Вера. — Вот, дескать, говорит, что меня любит, а ведь я сижу без копейки… Не могу же я целиком зависеть от Бориса…

Имя названо!

Алексей выдвинул ящик секретера, где лежал гонорар. Первый огромный гонорар в его жизни!

— Сколько?

— Хватит двадцати пяти… И еще она просила взять несколько книжек…

— Ну, конечно, — не выдержал Алексей, — хочет доказать этому Борису, что не дикарка! Ах, да пусть берет, что хочет…

— Ты меня не выдавай, — наклонилась к нему Вера носатым лицом. — Борис уже снял квартиру… Где-то в новом районе… Кажется, в Дегунино…

— Да кто же он такой? — мог наконец спросить Алексей.

— Военный переводчик… Моложе ее на шесть лет… Я видела его, но только один раз… И Алена умоляла меня не говорить тебе о нем…

— Где же он служит?

— Понятия не имею. Знаю только, что часто летает за рубеж.

Когда Алена зашла за книгами, Алексей отвернулся. Но тайком не переставал наблюдать за ней. Немного поколебавшись, она взяла том Куприна, рассказы Юрия Казакова и американский роман Фицджеральда с прекрасным названием «Ночь нежна», который Алексей так и не прочитал…

Говорят, от любви не умирают. От любви — нет. А от ее последствий? Умер же Катулл от горя после того, как его бросила любимая!.. Когда утром Алена готовила на кухне завтрак, как всегда, на двоих! — Алексей поставил ее любимую пластинку — сладкого кларнетиста Экера Билка. Она бросила сковородку, убежала в свою комнату, а когда он зашел туда, подняв зареванное лицо, сказала:

— Неужели ты не можешь и сейчас без театра?..

Да, театральности в его натуре было предостаточно. Он и мучился, слушая ее, и глядел на свои мучения со стороны, подмечая смешные и нелепые поступки.

— Я зашла к Царевой, — рассказывала Алена с детским простодушием, — и уже собиралась уходить домой… И надо же случиться, задержалась на пяток минут… А тут и  о н  появился с приятелем, возлюбленным Царевой. И так мне сперва не понравился — я все за лампу пряталась. А он на меня все глядит и глядит… Потом стал караулить у Дома моделей…

— Я вернусь, вернусь, — твердила она в коридоре, подвигая к двери тяжелый чемодан и сумку, стучащую стеклом, железом и фарфором. — Ты меня извини, если я вернусь и застану тебя с женщиной! Дай мне только месяц! Нет — две недели!

И, раздавленный, жалкий, противный сам себе, Алексей мог только пролепетать в ответ:

— Алеша! Я буду ждать тебя!

От слез он уже не видел ничего. А когда ушел лифт, побежал, вытирая лицо оброненным ею фартуком, в ее комнату, выходившую окном на улицу. И ясно разглядел прямо под собой, сразу испытав легкое, с тошнотой головокружение, крышу белой машины и плотного, в сером костюме человека, который взял у Алены чемодан и сумку и положил в багажник.

Машина тронулась, увозя Алену. И, перегнувшись, глядя вслед белым «Жигулям», Алексей бормотал, борясь со сладким страхом высоты:

— Н о ч ь  н е ж н а…

17

Семьдесят второй год запомнился как один из самых яростных високосных лет.

Москва все лето была затянута пленкой дыма и гари: тлели торфяники, горели леса. На главных дорогах, у выезда из Москвы милицейские заставы возвращали праздных автомобилистов. По ночам Алексей не знал, куда девать от духоты свое тело. Душ давал лишь обманчивое, мгновенное облегчение. Сна не было. Алексей лежал, поставив на тумбочку рядом с тахтой телефон, и ждал, ждал.

Среди глубокой беззвездной ночи небо вдруг начало слабо светиться — фиолетовым и розовым. Алексей вглядывался в него, чувствуя, как наступает успокоение, словно этот рассеянный свет проник и в его душу. Но вот на горизонте вспыхнула одна зарница, другая, третья. Небо утратило кажущуюся кротость. Вспышки следовали теперь почта непрерывно, одна за другой — и все без грома. Алексей невольно сжался в уголку тахты, чувствуя собственную телесную и душевную связь с происходящим в бескрайних просторах над землей, ожидая, когда же ударит гром. И в этот момент раздался резкий телефонный звонок.

Женский голос неуверенно произнес:

— Это я… Ты слышишь, это я…

— Да! Да! Я слушаю! — кричал Алексей в трубку, но в ответ уже раздавались короткие гудки.

Едва он положил трубку, аппарат зазвонил снова.

— Я сейчас приеду… Я еду… — повторял голос, в котором Алексей уже без сомнений узнал Алену.

Только теперь страшной своей близостью, вспышкой блица молния осветила голубым, химически чистым светом комнату, и тотчас словно потолок раскололся над головой. И едва утихла последняя судорога грома, как с равномерным шорохом пошел тропически щедрый дождь. Алексей глядел на сплошную стену воды за окном и плакал от счастья. «Она вернется, вернется…» Выплакавшись, он быстро и крепко заснул, а проснувшись, долго гадал, не привиделся ли ему ночной разговор. Потом от Веры, исправно доносившей ему об Алениной новой жизни, узнал, что в гостях, далеко заполночь она поругалась с Борисом. И тот сам дважды набрал ей телефон: «Ну, звони своему Алеше…» Она позвонила.

И не приехала.

18

Без Алениного хозяйского глаза в квартире развелось множество черных жучков, лениво ползающих по полу. Когда утрами Алексей видел их в ванной, то бездумно смывал. А вот паука уже не мог, хоть и знал поверье о сорока снятых грехах. Ему казалось, что паук — животина умная, к тому же обещающая новость, известие. Алексей вытаскивал паука, не прикасаясь к нему руками, с помощью мочалки. А как-то, вернувшись домой заполночь из дружеской компании, обнаружил в ванне сверчка.

Стрекотание его, доносившееся вечерами из разных точек квартиры — из кухни, ванной, бывшей Алениной комнаты, — не раздражало Алексея. Напротив, он чувствовал успокоение, радовался, что не один.

— И провожать никого не надо… — бормотал Алексей, укладываясь спать с непременной таблеткой эуноктина.

Но отчего-то боялся увидеть сверчка. Может быть, потому, что его лет четырех напугал в детском театре здоровенный парень, наряженный в рогатую маску и панцирь, которого под видом говорящего сверчка спускали на толстых канатах на сцену в спектакле «Золотой ключик»? И теперь Алексей оторопело глядел на желтого кузнечика размером с небольшую мышь и пьяно приговаривал:

— Ну куда же ты заполз, дурачок…

Сверчок, что было мочи, улепетывал от него по дну ванны, а он, боясь поломать певуна, все старался накрыть его полотенцем.

Одно время сверчков в квартире оказалось столько, что Алена взялась за их выселение, участвовать в котором Алексей отказался. Ни травить, ни тем более давить она тоже не могла. Дело было летом, и Алена просто выпускала их во двор.

В ней в тот последний год жизни с Алексеем вообще стало проявляться больше мягкости, доброты. Он ощущал это по податливости ее худенького тела.

Приехав из командировки, Алексей, как всегда, сразу бросился к ней, увел в спальню. Алена сперва приникла к нему, а потом отстранилась, с виноватой, детской улыбкой тихо сказала:

— Подожди чуточку… Отвыкла…

Она стала проще относиться к его поздним приходам, если знала, где он был. А вот ревновать начала даже сильнее — не только к женщинам, но даже и к собственным снам, если по ним выходило, что он мог изменить.

Раз, явившись часа в два, Алексей вошел в ее комнату, как был, в шубе, мучимый виною, что не предупредил о позднем возвращении. И когда она принялась выговаривать ему свои обиды, беспомощно, но твердо ответил:

— Ты мне не веришь — я уйду!

Она нагнала его в коридоре, обняла за покатые отцовские плечи и, поворачивая к себе, с неожиданной нежностью сказала:

— Ну, раздевайся… Мишка!..

Он сквозь слезы радости, что она пожалела его, глядел на ее худенькую фигурку в ночной рубашке, целовал ее в шею и плечи.

Жалела, правда, Алексея Алена не часто. Она, очевидно, могла понимать и жалеть людей только через животных, которых чувствовала с недоступной мужчинам тонкостью, впрочем, как и все природное, что лишено дара человеческой речи. Алексей остро ощущал в ней это, можно сказать, нечеловеческое простодушие, проявлявшееся даже в мелочах, в словах, с какими она разглядывала утром неожиданно появившийся синяк на бедре:

— Нет, у нас в квартире домовой завелся. Совершенно точно. — И, без паузы: — Или я это об стол ударилась…

Став манекенщицей, Алена в первые годы красила свои скромные русые волосы в светло-желтый, почти белый цвет, отчего казалась еще ярче. Теперь, вернувшись к естественному оттенку волос, она подолгу «делала себе лицо», как говорили манекенщицы: подводила ресницы, подкрашивала губы, накладывала тона. Вернувшись из магазина, говорила Алексею с жалкой улыбкой:

— А сосед наш опять со мной не поздоровался. Не узнал — без лица…

Она часами держала маски, употребляя на них, кажется, все продукты близлежащего рынка: кислое молоко, свежие огурцы, клубнику.

— Умоляю, только не показывайся мне! — просил ее Алексей. — Ты словно индеец на боевой тропе — мне страшно.

Но, чувствуя близость увядания, начала торопиться, пропадала на частых вечерних показах. Иной раз мужской голос искал ее по телефону. А Алексей с какой-то удвоенной беззаботностью глядел на все сквозь пальцы, уверенный, что ходит по толстому льду.

Как любил он, оторвавшись от постылой работы, незаметно прокрасться, встать на пороге ее комнаты и несколько секунд просто глядеть на Алену — склоняющуюся над вязаньем или шьющую себе юбчонку из его старых брюк или читающую какую-нибудь ерунду, следить, как она с бессмысленной живостью водит глазами по строчкам шитья или книги. И, насладившись видом ее лица с милой родинкой на подбородке, так же тихо, на цыпочках уйти к себе, за свой пулемет, на котором он насобачился печатать (двумя указательными пальцами) с бешеной скоростью профессиональной машинистки…

Осенью семьдесят первого года врач по женским болезням осмотрев Алену, заявила:

— Голубушка! Пора заводить ребенка.

Алексей не очень настойчиво, но долго уговаривал ее. И не меняя невинного и милого выражения лица с родинкой на подбородке, Алена наконец резко ответила:

— Не хочу, чтобы у меня было тело в морщинах!

Больше они к этому разговору не возвращались.

19

Алена появилась в квартире, чтобы забрать очередную партию вещей. Алексей уже страшился ее — не хотел видеть, сидел в своей комнате и ждал, когда она уйдет. Прошло полчаса, час, полтора. В ее комнате было тихо. И Алексей решился: подошел к двери, отворил ее.

Алена крепко спала на своем стареньком диванчике, повернувшись лицом к стенке.

Алексей подошел ближе, наклонился: она улыбалась во сне, кротко и безмятежно, словно хотела сказать: «Вот наконец я и дома. Как я счастлива!» Он постоял, услышал телефон и на цыпочках побежал к себе.

Ну, конечно, Царева.

— Алена у вас? — спросила она без всяких околичностей.

— Давно ушла… — тотчас ответил он.

— Неправда! Борис мне сейчас звонил. Он ждал ее у вашего дома два часа.

— Ничего не понимаю, — удивился Алексей, наклеив на лицо одну из своих лучших китайских улыбок. И боковым зрением увидел, что Алена стоит в дверях и слушает его.

Механическим движением передал ей трубку.

— Я сейчас еду к тебе, — сказала Алена.

Алексей показал на себя.

— С Алешей… — добавила она и тут же бросила трубку на рычаг: — Борис уже там!

— Вот и хорошо! — бодро отозвался Алексей. — Надо же мне познакомиться наконец с человеком, который отнимает тебя.

— Я еще ничего не решила… — медленно произнесла Алена. — Ничего…

Когда они вышли к метро, она, поколебавшись, сказала:

— Нет… нет… я в Дегунино… Ты сам лучше с ним поговори… Я вас… боюсь.

И они разъехались, поезд с гулом ушел, унося ее в противоположный туннель.

Поднимаясь в лифте, Алексей все гадал, как выглядит Борис: красив, худощав, темноволос. И не угадал. Борис совершенно не походил на тех, кто мог нравиться Алене. Среднего роста, даже с животиком, но плотный, широкоплечий, самоуверенный. Небольшие зеленоватые глазки остро смотрели через стекла модных очков. На кухонном столе стояла открытая бутылка «Кокура».

Поздоровавшись с Царевой и подавая Борису руку, Алексей сказал:

— Мой любимый напиток в Коктебеле. Массандра? Конечно! Я даже стихи сочинил в честь этого вина: «Такова моя натура — жить не может без «кокура»…» И еще: «Что нам клей и политура, дайте лучше нам «кокура»…»

— Вот вы какой? — не то удивляясь, не то огорчаясь, сказал Борис. Его верхняя губа не закрывала неправильные зубы. — Впрочем, от Алены я о вас знаю все…

— А я о вас ничего не знаю, — ответил Алексей.

Царева, выпив изрядную рюмицу, деликатно вышла.

— Что же мы будем делать? — спросил Борис.

— Увы, мне остается ждать, — бодро сказал Алексей. — Знаете, есть такие стихи: «И нам, кроме ждать, ничего не осталось…»

— Стихов я знаю мало, — серьезно ответил Борис. — А вот зачем вы так вцепились в Алену, не понимаю. Она вас не любила и не любит, а любит меня. Разве это нормально — ждать возвращения женщины, которая вас не любит?

— А разве нормально, что любящая женщина говорит вам, что она до сих пор ничего не решила? — вопросом на вопрос отозвался Алексей.

— Вы правы… — Борис повел длинноватым носом, точно принюхиваясь. — Она держит и меня и вас. Но ведь до вашего развода осталось совсем немного — месяц… Тогда все и решится!

— Что ж, подождем развода. — Алексей хотел выдержать бодрый тон. — Пусть будет так, как будет.

Появилась Царева, стрельнула черными глазищами:

— Ну как, мужья, договорились до чего-нибудь? Я ведь тоже имею право на Алену. Считаю себя почти третьим мужем. Как-никак, она жила у меня месяц…

Алексей, все время изучавший Бориса, подметил, что тот остался недоволен этой репликой, хоть и постарался прибрать лицо.

— У каждого свои сроки, — усмехнулся Алексей. — У меня тринадцать лет, у вас — месяц. А у Бориса и того меньше…

— Дело не в количестве, а в качестве, — отпарировал Борис, явно желая уколоть Алексея. — Мы живем с Аленой душа в душу.

Алексей неслышно застонал, но миролюбиво ответил:

— Фейерверки обычно быстро гаснут и оставляют только кучку пепла. И ничего больше.

— То, что кажется вам фейерверком, просто нормальная семья. Нормальные отношения между мужем и женой, — понесся Борис.

— Но вы еще не муж, а она не жена, — поднялся Алексей.

«Для первого раза хватит. А то еще не выдержишь, ляпнешь что-то лишнее и уж тогда проиграешь…»

Они вышли вместе. Борис предложил подвезти его на «Жигулях», белых «Жигулях», уже знакомых Алексею.

— Лично мне вы симпатичны, — сказал Борис, высаживая его у метро «Аэропорт». — Мне очень жаль, что так получилось… Искренне говорю.

— Что делать! — в тон ему отозвался Алексей. — Что делать!

Домой он не пошел, а завернул в чебуречную, где пахло прогорклым маслом, несвежим мясом, пережаренным луком. Все столики были заняты, лишь один, в глубине, под зонтом табачного дыма укрывал одинокого посетителя.

Алексей попросил разрешения присесть. Седой мужчина с резкими морщинами загорелого лица кивнул. Слово за слово завязался разговор. Сосед предложил стакан сухого вина — пока принесут заказ.

— Черт знает, что попадает женщине под хвост. Живет-живет, а потом как взбрыкнула — и не поймать… — вздохнул Алексей, рассказывая незнакомцу об Алене. — Я, кажется, ее на руках носил.

— Надо носить то, что под силу, — потушил «Беломор» сосед. — Но успокойся. Она к тебе вернется.

— Вернется? — недоверчиво переспросил Алексей, заказывая бутылку вина. — Вы так считаете?

— Знаю, — уверенно ответил сосед.

Они выпили еще по стакану. Алексей потыкал вилкой чебурек. Еда не лезла в глотку.

— И когда же это произойдет?

— Могу ответить точно. Сколько ей сейчас?

— Тридцать три…

— Последний шанс… Все правильно. А вернется она года через три.

20

Алена разбудила его внезапным телефонным звонком рано утром. В голове плавали чаинки сна. Он едва разбирал, что она ему говорила, но вдруг словно о стекло порезался.

— Алеша! Увези меня. Куда хочешь. Только поскорей!

— Ты где? — со странной пустотой в душе спросил он.

— Я в Дегунино. Приезжай за мной. Сейчас я тебе дам точный адрес…

Он о чем-то говорил с шофером, улыбался ему, поддакивал и сам рассказывал, — но все шло, как на автопилоте. И одновременно сильно и чисто работавшее сознание листало перед ним книгу его переживаний — за этот год.

Такси повернуло к новому кварталу, который Алексей узнал по описаниям Алены. И в который раз, бессмысленно глядя на пелену дождя, с которым тщетно боролись механические дворники, он поймал себя на чувстве: будто он — не совсем он, а только часть (и не главная), что главное где-то над ним и вне его — в этом бездонном небе, откуда сыплется и сыплется вода, в этом уже по-осеннему резком ветерке или даже еще дальше, среди скрытых сейчас облаками кротких и прекрасных звезд.

— Кажется, здесь, — сказал шофер, подвозя его к подъезду.

И Алексей, озираясь, думал о том, что вот оно, место, где Алена прожила два счастливых месяца и откуда почему-то спешит уехать. Почему? Он, чувствуя легкую тошноту, поднялся на десятый этаж, позвонил в новенькую дверь. Алена открыла ему почти тотчас, словно видела, что он уже здесь. Проходя коридорчиком, он вынужден был придержаться за стену. В маленькой кухне, на столе, среди неприбранной посуды, консервных банок увидел знакомые темно-красные рюмки, и х  рюмки с остатками вина.

Алена быстро собирала вещи в полупустой комнате, где матрац был брошен прямо на пол, а в углу, около проигрывателя лежали блоки американских сигарет. Алексей в который раз поймал себя на том, что и страдает искренне, и еще подыгрывает этому страданию, словно рассчитывает на какого-то, неизвестного ему зрителя.

Из комнаты Алена перешла в обширную лоджию и снова заставила его пережить подступившую тошноту, когда снимала сушившиеся полотняные простыни с такой знакомой двойной каймой.

Они почти не разговаривали: молча Алексей принял узлы и снес под сыпавшим дождем к машине, затем поднялся еще и еще раз. «Да, много успела Алена перетаскать в этот улей… — подумал он, завершая эвакуацию. — Только куда увезти ее? На юг? Да, на юг!..»

Тимохин отговаривал его от этой затеи:

— Вот увидишь, она все равно к нему вернется. Сейчас ты для нее — растопка. Костер стал гаснуть, надо подбросить дровишек, возбудить Бориса…

— Но я не могу ей отказать… — лепетал Алексей в телефонную трубку.

Все было готово к отъезду — они летели в Сочи.

Вспоминая затем месяц, прожитый с Аленой, Алексей не мог восстановить никаких подробностей — все слилось в одно напряженное ожидание: а что будет дальше? потом? Он видел, что и Алена живет на взведенных нервах, ночами пишет какие-то длинные письма, и напрасно пытался превратить этот месяц в праздник, состоящий из морских прогулок, обедов в ресторанах, походов в кино. Чувствовал, что Алена загипнотизирована, что она едва владеет собой, все время думает о Борисе.

— Он силен, как бык, и все давил на меня. Я потеряла волю…

— Как неуправляемая овца! — бросил Алексей, исходя злобой.

Они сидели высоко над городом, в сочинском ресторане «Старая мельница». В темном и прохладном зале было пусто. Низкорослые дубы подступали к самому окну. А в разрыве зелени, сливаясь с небом, сплошной голубой стеной стояло море.

— Ах, зачем вы оба так вцепились в меня… — сказала Алена и взяла сигарету. — И что я перед вами сто́ю!

«Кто я и кто он? — мучился Алексей. — Я начинал с нуля. А он? Сын генерала, белоручка, пришедший на все готовое! Мальчишка! Ничего еще не сделал, не нашел себя. А для нее мы оба равны. И как, значит, она ослеплена, если может говорить так!..» Но сказал только:

— Ужас какой! Ты начала курить, — и зажег ей спичку.

Официант, наглый, сильный парень, принес счет. Так и есть, обсчитал на пятерку. По бережности, с какой Алексей относился к Алене, он, видимо, наметанным глазом решил, что это не супруги, а любовники. Алексей безропотно заплатил — Алена вспыхнула и выбежала из ресторана.

— Как ты мог ему позволить! — негодовала она, когда они спускались лесной петляющей дорогой к морю.

«А  о н, конечно, не позволил бы, отчитал жулика, показал бы себя настоящим мужчиной», — устало думал Алексей и вяло ответил:

— Что тебе эти дурацкие четыре рубля…

— Не четыре, а пять, — поправила она его.

— Я вижу, Алеша, что все время раздражаю тебя. Но уже скоро Москва…

Однако билетов до Москвы он так и не сумел добыть, хоть и ходил спозаранку к кассам Аэрофлота. Шел массовый отлив отдыхающих с юга: конец сентября. Пришлось лететь до Тулы. Пока ехали автобусом до Адлера и потом, в салоне самолета, Алексей думал о том, что развязка близится. Прав был Тимохин: ему ее не удержать.

Самолет ускорил разбег. Алексей безучастно глядел в иллюминатор — на край крыла и обожженное сопло двигателя. Вдруг салон качнуло, и на взлетную дорогу побежала черная густая жидкость. Из-за занавески выглянула растерянная стюардесса, кто-то из пассажиров отстегнул ремень и вскочил. И тогда в порыве, где его проклятая театральность соединилась с непритворством, Алексей обнял Алену за плечи:

— Если уж суждено, бабуля, тебе уйти, то не лучше ли нам обоим сейчас шлепнуться! Чтобы никому не было обидно…

Она испуганно прижалась к нему. Самолет резко затормозил, сбрасывая на головы портфели и сумочки, и остановился перед самым концом взлетной полосы. Уже спешила машина спецслужбы и аварийный автобус.

— Считайте, что вы выиграли «Жигули», — сказал молчавший все время сосед в форме морского летчика. — Двигатель вышел из строя еще до взлета.

Через семь часов они все-таки поднялись в воздух и попали в Тулу глубокой ночью. Бежали под снегом от автобусной остановки к железнодорожному вокзалу, штурмом взяли какой-то транзитный поезд. Алексея поразило, как быстро Алена нашла общий язык с проводницей, пожилой бабой, неграмотной, сметливой, возможно, и не без уголовного прошлого. «Кого она мне напоминает? — мучительно думал Алексей, разливая себе и проводнице пиво. — Кого же? Ах, да! Ну, конечно, Прасковью Никоновну!..»

Телефон в их квартире трещал, не умолкая, как только они вынули его назавтра из холодильника. Звонили подруги, прося ее встретиться для последнего объяснения с Борисом. Сам Борис уже дежурил с утра «на «Жигулях» за углом дома.

— Нет! — повторяла Алена в трубку. — Я же сказала — нет! Я все ему написала из Сочи…

И опять Алексей ловил себя на том, что в решающие часы сражения — сражения за Алену, — вел себя так, словно исход его был для него безразличен. Бесконечная усталость, вялость мышц и сознания подавили его. Самому подходить на звонки и пресекать просьбы? Незаметно разъединить телефонный шнур? Но он не сделал и этого. Под вечер кто-то настойчиво трезвонил: десять раз, пятнадцать, двадцать… Алексей взял трубку. Это была Царева.

— Скажите вы Алене, что так расставаться неудобно… Надо объясниться по-человечески, а не прятаться, — убеждала она.

И он передал Алене трубку, ушел к себе. Она вошла осторожно и вернула Алексея из его невеселых размышлений.

— Ты не сердись на меня, Алеша. Но мне, правда, придется выйти на десять минут. Я все объясню и вернусь…

Она стояла уже одетая — в новенькое серое пальто, чуть приталенное, самого модного фасона.

— Не буду же я тебя запирать, — устало сказал он.

Алена появилась ровно в половине второго. «Обычное время», — горько отметил он, отпирая дверь. Снял с нее пальто, прошел в кухню.

— Что ж ты все молчком да молчком, — улыбнулась она.

Алексей отвечал голосом дрожащим и жалким:

— Я так больше не могу. Сил моих нет. Выбирай: или я, или он…

Лишь секунду помедлив, она решила:

— Тогда он!

— И уходи поскорей. Не могу тебя я видеть…

Алена пожала плечами:

— Разреши уж мне переночевать. На улице дождь, а Боря уехал.

Он, не отвечая, прошел к себе. Не спалось. Посидел, разложил старые записи о Суворове, — не подходил к столу два месяца. Открыл пишущую машинку и вспомнил, что чистая бумага в комнате у Алены. И, войдя к ней без стука, убежденный, что она давно уже спит, вдруг увидел ее в темноте с телефонной трубкой, доборматывающей какие-то фразы. Сообщала, что все решилось — и окончательно в  е г о  пользу…

— Не пугайся, — как можно мягче сказал он. — Я не к тебе.

Взял с подоконника пачку, вернулся к машинке, но работать не мог. Какая работа! Так, полежал на тахте до утра, громко зевая, как это делал Мудрейший.

Знакомая художница из Дома моделей говорила об Алене:

— До чего была хорошенькая! Но и до чего легкомысленная!

А почему, сам не ведая того, он тянулся к «легкомысленным»? В них его волновала женская дерзость, утробная сущность, не искаженная культурой, воспитанием, дипломами. В Алене эта сущность таилась до времени туго сдавленной пружиной. Зажатая прежней подвальной жизнью, Алена готова была совершенно внезапно, с дерзким недуманьем распрямиться, совершить поступок неожиданный для всех, в том числе и для самой себя.

— Я с самого начала нашей жизни искала кого-то другого! Ты не сумел поразить меня… — выговаривала она Алексею наутро, уже собрав чемоданы. — А женщину необходимо поразить, удивить. Может быть, не сразу. Учти это на будущее. Знаешь, у меня было знакомство с одним югославом. С первого взгляда он мне страшно не понравился. И представь, через три часа я уже думала: неужели я его не знала раньше? Откуда он взялся? Мы провели с ним только тридцать шесть часов, но это были прекрасные часы…

Наивность, с которой она вываливала все это  е м у, еще раз подтверждала ее природную, вернее первородную, женскую дерзость — от недуманья.

Алексей глядел на нее со страхом, чувствуя, как ее слова отбивают что-то внутри — намертво, навсегда. Он донес до лифта три тяжеленных чемодана и сказал:

— Что ж, твой-то не мог подняться, помочь тебе? Или меня боится? Заставляет тебя таскать такую тяжесть…

Сразу после ухода Алены позвонила Царева.

— Ну, вы довольны, Алексей? — спросила она. — Они объяснились? Дайте-ка мне ее на минутку…

— Алене теперь надо звонить не по этому телефону, — тихо ответил он.

На другом конце провода замолчали. Потом раздалось звонкое ругательство. И тут же, не разъединяя их с Царевой, послышался голос Мудрейшего:

— Аленька… Совсем ты меня забыл… А ведь сегодня по телевизору «Спартак» показывают… Я к тебе приеду, ладно?

— Приезжай, папа! — быстро ответил Алексей, слушая, что же еще скажет Царева, чем обнадежит его.

Но их было уже только двое: два одиноких — отец и сын.

Часть четвертая

1

Казалось, не будет, не может быть износу ни Мудрейшему, ни его голосу. Казалось, это будет продолжатся вечно — бесконечные сольные концерты, прерываемые лишь короткими походами в кафе «Момент», где он съедал два полных обеда.

Правда, очень редко, раз в полгода, Мудрейший жестоко простужался. С утра он тщетно норовил оседлать свой голос, срывался на верхней ноте. Из форточки кухонного окна высовывался отчим:

— Николай! Ты ведь без голоса останешься, ей-богу! — радостно кричал он, вытирая тарелки.

— Ерунда! — отвечал Мудрейший и снова принимался за свое.

Выпустив стаю петухов, он обиженно замолкал — на сутки.

Тишинская мансарда пустела постепенно. Сперва уехала Лена с мужем и дочкой, затем — в построенный кооператив — Алексей с Аленой. А там и мама с отчимом и братом получили отдельную квартиру. И, оказавшись один в трех нелепых комнатах, Мудрейший начал сдавать с волшебной быстротой.

Лет до шестидесяти пяти Мудрейший сохранял чудовищную природную силу и очень долго не мог расстаться с представлением о себе прежнем. Когда услышал, что дочку Лену побивает муж, решительно сказал:

— Поеду-ка ему смажу! Я ему смажу!.. — Мудрейший задумался, глядя в опревший потолок маленькими, как у медведя, добрыми глазками. — Да вот беда — челюсть у меня вставная. Даст по челюсти — три месяца жевать не смогу… Да. А то бы я ему смазал…

Старость напоминала о себе дрожанием рук, еще большей, чем прежде, неряшливостью, крепнущим склерозом. Теперь он не мог сам забраться в ванну, завязать шнурки ботинок, сесть в кабину такси, подняться с низких кресел. Все это было следствием чего-то, нарушившего привычный механизм безалаберной тишинской жизни. Как ни противоестественным могло показаться постороннему, что Мудрейший, после тринадцатилетнего брака оставался в одной квартире с бывшей женой, но возникли и укрепились новые и очень прочные родственные связи. Мудрейший любил, по-своему, по-медвежьи, не только Алексея и Лену, но в неменьшей степени и сына отчима, названного в его честь Николаем. Он возился с ним, рассказывал ему придуманные сказки, читал книжки, пел смешные песни. И родителям пришлось много потрудиться, чтобы заставить Колю называть Мудрейшего на «вы».

Конечно, Валентина Павловна страдала оттого, что ее бывший муж находится рядом, напоминая о прожитых годах и самим своим существованием вызывая пересуды соседей. Сколько раз пыталась она женить Мудрейшего с помощью опытных свах, а то и сама приводя вдовушек — полковниц и генеральш. Но ни их женские прелести, ни бытовые блага, роскошные квартиры и дачи — ничто не могло поколебать его.

— Если бы я и мог жениться, то снова только на тебе, — сказал Валентине Мудрейший.

Правда, однажды показалось, что неприступный холостяцкий бастион дрогнул и падет. Валентина устроила музыкальный вечер. Невеста, смешливая, яркая полтавчанка, с огоньком спела «Карамболину». Мудрейший громко хвалил ее, хлопал в ладоши и тут же вызвался исполнить с ней дуэт Карася и Одарки. Он оживился, непритворно подмигивал, воздевал руки, моля Одарку не бросать его: «Хоче, хоче развестись… Ой, Одарка, бог з тобою! Ну, бо годи гомонысь…» Аккомпанируя им, Валентина бросала многозначительные взгляды на мужа, который, осклабившись, махал рукой. Но как выяснилось, переживания Мудрейшего были вызваны не достоинствами невесты, а магией музыки. Когда, напудрившись и надушившись, невеста явилась назавтра для решающего объяснения и ожидала его в комнате Валентины, Мудрейший на все увещевания и мольбы бывшей жены ответил, не подымая головы от подушки:

— А ну ее к черту…

Теперь Алексей навещал его в тишинской квартире.

Он долго давил на звонок, слушал шлепанье босых ног, непременный вопрос: «Кто там?», звяканье отпираемых замков. Потом проходил в комнату, садился на табурет и молчал. Молчал и Мудрейший, с беспокойством глядел на сына, раздражавшегося по любому поводу. Он был единственным из родных, кто не спрашивал Алексея о семейных делах, об Алене.

— Это не ты вчера в дверь звонил? — говорил наконец Мудрейший.

— Да когда, папа? — заранее раздражался Алексей.

— Утром… Часов в пять…

— Ну сам посуди, зачем я припрусь к тебе в такую рань! — уже сердился сын.

— А я думал — ты… Пока до двери дошел, спросил — никого…

Он лежал на старой продавленной кровати в пустой комнате, где с потолка свисала лампочка на оскорбительно голом шнуре с липучкой от мух. Даже Соса давно уже не было: погиб, как погибают в России обезьянки, простудившись, осенью, от воспаления легких.

Неужели это была та самая комната, в которой жили дедушка и бабуся, в которой не смолкало пение, смех, разговоры и все — персидские ковры и текинские паласы, дорогие безделушки, тисненные золотом нотные клавиры, фотографические портреты — говорило о довольстве, вкусе и уюте? В белом, сильно декольтированном платье, в белых перьях, подымавшихся из пышной прически, с этой стены глядела на маленького Алешу молодая красавица Нина Александровна — знаменитое колоратурное сопрано, непревзойденная Царевна Лебедь:

Ты, царевич, мой спаситель,

Мо-ой могучий и-и-избави-и-итель…

В последний раз Алексей встретил ее на станции метро «Площадь Свердлова». В вестибюле, на скамеечке под уродливой бронзовой головой зашевелилась куча тряпья, он невольно замедлил шаг и вдруг узнал: ну конечно, это она, Нина Александровна! Совсем высохшее лицо и жалкий пучок крашеных волос.

Не сразу поняв, кто заговорил с ней, она отвечала, не жалуясь, со спокойной обреченностью:

— Невестка заела… Зажилась я… Домой не хочется идти…

— Давайте я вас отвезу к маме, — сказал Алексей, представляя себе, как будет ворчать отчим.

— Да нет, невестка идет работать во вторую смену… Вот я и жду. Теперь уж недолго…

Что стрела упала в море —

Это горюшко не горе…

Неужели в этой комнате Нина Александровна пела с Мудрейшим дуэты под бабусин аккомпанемент, а сам Алеша веселил гостей чтением пушкинского «Гусара»: «Скребницей чистил он коня…»?

Нет уже ни дедушки, ни бабуси, ни Нины Александровны, и ни единым намеком ничто не напоминает о них — отсыревшие обои, грязная посуда на колченогом столе, окно без занавесок, старая продавленная кровать.

— Ты знаешь, — не поднимая головы, сказал отец. — Я только теперь понял, что призвание мужчины быть холостым…

2

Алексей был убежден, что если и женится, то лишь тогда, когда сам набредет на кого-то. Не так полагали окружающие. Его сестра, невестка, тетка, мама, знакомые и знакомые знакомых — все стремились помочь ему, уверенные в безошибочности своего выбора. Свахи и невесты падали и падали — неотвратимо, как марсиане Уэллса. И Алексей уступал напору. Правда, уступая, он в последний момент успевал обдурить всех. Притворно соглашаясь со свахами, обещая им непременно продлить знакомство и проявить настойчивость, Алексей только дивился тому, как же мало понимают женщины, что нужно мужчине.

В роли непонятливой свахи оказался и Смехачев, который начал осаждать его телефонными звонками и неожиданными посещениями.

Вечером, отворяя дверь и недоумевая, что это за поздний визитер, Алексей увидал перед собой ярко раскрашенную брюнетку.

— Скажите, это вы нуждаетесь в утешении? — спросила она, готовясь переступить порог.

Алексей заколебался, не зная, пускать ли ее или вежливо отослать вон, но в этот момент из-за ее плеча с сатанинским хохотом выскочил Смехачев.

Это уже был настоящий житель преисподней — гном, тролль, кобольд! Пьяные глазки, неопрятная рыжая борода и огромное пивное брюхо, — ничего не осталось от хорошенького Смехачева прежних времен. Он проводил и вечера, и дни в молодежном кафе «Ивушка» и «Лира», перерабатывая, как бактерия — и совершенно новая, — всю городскую гниль, весь резиновый, ржавый утиль в жизнь. И все более и более теряя себя.

Неловко доставая одной рукой мятую десятку, Алексей другой преградил путь рвавшемуся в квартиру кобольду. Завязалась горячая борьба. Алексей был сильнее Смехачева, но тот, как все психически неуравновешенные люди, в минуты нервного подъема испытывал удвоенный, утроенный прилив энергии. Они молча пыхтели, тесня один другого. Наконец мокрый Алексей просунул в дверь десятку со словами:

— Мне никого не нужно. Ты слышишь? Никого…

— Ты помешался на этой кривоногой обезьяне! — в сердцах бросила Алексею сестра, не менее Смехачева оскорбленная за свою красавицу.

Правда в ее словах была: Алексей искал девушку, непременно похожую на Алену. «Не там ищешь!» — вздыхала мама. А он обрадовался, когда позвонила Царева и, посетовав на его одиночество, предложила:

— Хотите, я вас познакомлю с очень милой манекенщицей. Кстати, работает на Аленином месте. Да они и внешне схожи, только фигура у нее, поверьте, лучше, чем у вашей бывшей жены…

Они договорились о встрече — дома у Алексея.

— Если что-то изменится, я вас предупрежу, — пообещала Царева. — А Алену выбросьте из головы. Ей-богу, просто мелкая хищница!..

Он ожидал гостей, когда по телефону объявилась Прасковья Никоновна.

— Алексей! — сладко сказала она. — Как вы живете один? Я все плачу! Вспоминаю вас и плачу. А этому идолу говорю: «Зачем семью разрушил! Зачем влез!» А он молчит и только улыбается…

Она рассказывала, как всегда, долго и бестолково, горячо сочувствуя Алексею, что не помешало ей несколько раз назвать его Борей.

«Может быть, что-то у них треснуло? — с надеждой подумал он. — Но нет, скорее всего Прасковья Никоновна выясняет про запас, звонит, с чуткостью волчицы ощутив опасность. Держит меня в резерве…»

Ожидая Цареву, Алексей еще раз оглядел достойно украшенный стол: армянский коньяк и божоле, салями и холодная фаршированная утка, зелень, маслины, сыр. И когда в дверь позвонили, пошел открывать с шаткой надеждой, что его судьба может повернуться. И вслед за крупной брюнеткой в лиловом костюме вошла, кукольно тараща с деланным и как бы навсегда застывшим удивлением свои дымно мерцающие прекрасные глаза, стройная двадцатипятилетняя женщина с длинной талией и темно-русыми волосами в свободной прическе.

Понимая умом, что Инна хороша собой, что она лучше всех, кого приводили к нему на смотрины, Алексей внутренне все время протестовал, искал недостатки в ее внешности. Глядя на нее, он видел Алену и отмечал, что и носик у Инны погрубее, и зубы хуже, и рот она кривит, и курит, курит. Однако из кожи лез вон, стараясь быть любезным, веселым хозяином, правда, больше разговаривал со спутником Царевой, тем самым приятелем Бориса, который некогда привел его с собой и послужил косвенной причиной ухода Алены.

Больше всего в Инне раздражало ее деланное щебетанье, желание быть ребенком — капризным и прелестным. Детское выражение навсегда застыло на ее милом личике.

— Ах, Алешечка, дорогой, если бы вы знали, как я люблю музыку, особенно французов. Их песенки, правда, прелесть?

— Честно сказать, предпочитаю американскую эстраду, — осторожно ответил Алексей, понимая, что бедняжка, наученная Царевой, старается выглядеть как можно более развитой и интеллектуальной.

— Ну, что вы? А Жильбер Беко? Вы слышали Жильбера Беко?

А Алексей глядел на Инну, слушал ее щебет и думал: «Интересно, каким тоном ты говоришь искренне?» Узнал он это позже, эпизодически встречаясь с Инной, которая то появлялась, то внезапно и надолго исчезала, но с женской самонадеянностью, обнаруживаясь, разговаривала с Алексеем по телефону так, словно они расстались вчера. Перед Новым годом, в суете, в лавине поздравлений какое-то незнакомое существо позвонило ему и стало жаловаться на свалившую ее ангину. Выражая полагающееся сочувствие, Алексей, чертыхаясь про себя, пытался установить, кто же говорит с ним. Он, кажется, поймал знакомую интонацию, назвал имя и после паузы услышал негодующий голос, глубокий и красивый:

— Кстати, меня зовут Инна!

И почувствовав, как жар стыда заливает лицо, Алексей стал выкручиваться, объяснять, что заболела его племянница, звонка которой он ожидал.

В день их знакомства Инна продемонстрировала Алексею не только безусловную интеллигентность, но а дар хорошей хозяйки. Узнав, что ожидается еще жареная индейка, она вызвалась приготовить ее по своему, особенному рецепту. Когда Инна вышла в кухню, перевязавшись Алениным фартуком, Царева между прочим сказала Алексею:

— У нее с мужем примерно то же самое, что было у вас с Аленой…

— А чем занимается муж, — живее, чем полагается, поинтересовался тот.

— Играл в футбол за какую-то команду мастеров. А сейчас сам тренирует.

Из полуосвещенной комнаты, через коридорчик, небольшая, но уютная кухонька была открыта вся. И, присев перед духовкой, где уже томилась индейка в сметане, Инна вдруг поразила Алексея женственностью и грацией сильного, плотного и длинного тела.

Индейка удалась, и Инна с удовольствием принимала комплименты. Она вообще не могла жить без комплиментов — непрерывных комплиментов своей внешности, уму, вкусу, кулинарным способностям. За столом выпила немного, хотя казалось, что участвует со всеми на равных. Царева от мужчин не отставала.

Ее приятель заговорил о трудном искусстве любви, о необходимости воспитывать, даже преподавать — как математику — умение в любви, которое избавит множество семей от трагедии спальных.

— Ах! Большинство женщин в России, даже народив кучу детей, до конца своих дней остаются невинными, — криво усмехнулась Царева, играя алмазным перстнем на пальце.

— Может быть, и большинство мужчин тоже, — добавил Алексей. — И, пожалуй, ко всеобщему счастью. Познание тут не благо, а зло. Неизвестно, до каких пределов оно увлечет. Вы полагаете, техника любви сделает людей счастливыми? Они захотят идти все дальше и дальше. Ну, перепутаются семьями, захотят полной свободы отношений, коллективной любви…

— Не надо трогать такие темы, — с видимым отвращением защебетала Инна. — Я ужасно не люблю, чтобы говорили о чем-либо грязном или неприятном…

Да, эта двадцатипятилетняя девочка с прелестным личиком и фигуркой-карандашиком не желала слышать ни о чем серьезном.

— Говори мне приятное… Как можно чаще! — твердила она затем Алексею. — Ведь женщины любят ушами…

На улице Инна пыталась отказаться от провожания, но Царева и приятель-офицер помогли Алексею переубедить ее. Жила она неблизко, в новом районе и еще издали показала на светящиеся окна в пятиэтажном блочном доме:

— А вот и мое гнездышко.

— Почему там горит огонь? — спросил Алексей.

— Ах, какой вы дурачок! — ответила она, быстро коснувшись его щеки пахнущей французскими духами ладошкой. — Меня ждет муж.

И, уже потянувшись к ней губами, Алексей почувствовал мгновенное отвращение к себе и только поцеловал ее маленькую гадкую ладошку. А потом, мучась виной перед этим незнакомым футболистом, глядел, как быстро и весело бежит Инна пустырем к своему дому.

3

Оказавшись один, Мудрейший старался почаще набиваться в гости — к бывшей жене на площадь Курчатова, к Лене, обитавшей с мужем и дочкой в новом районе, на самом краю Москвы, к Алексею. Глядя в экран телевизора, внезапно начинал говорить о чем-то своем, далеком. О том, как украл однажды с поля несколько картофелин и здоровенный бауэр гнался за ним с лопатой («А догнал бы, так и пришиб»). О том, как у них в бараке, в теплые дни метровым фонтанчиком танцевали по полу блохи.

Как у всех стариков, была у Мудрейшего полная дальнозоркость — и глаз и души. Ближнюю жизнь он уже видел совсем худо, а вот прежнюю, дальнюю — рядом.

Алексей вышел на кухню готовить чай и услышал в комнате глухой и тяжелый удар. Он вбежал с заварным чайником. Отец лежал на спине, беспомощный, как перевернутая гигантская черепаха. Он пожелал сам подняться с кресла, но не удержался на ногах и завалился через спинку, ударившись затылком о тяжелую буковую дверцу шкафа. Теперь отец лежал, огромный и жалкий, под собственной фотографией в простой деревянной рамке: молодое открытое лицо, добрые глаза, Георгиевский крест на клапане гимнастерки.

Когда Алексей поднимал его, Мудрейший тихо попросил:

— Плюгаш… Возьми меня к себе…

«Куда я его дену? — беспомощно думал Алексей. — Я и себя-то еле терплю. Нет, надо ехать к Ленке, просить, чтобы присматривала за отцом. А еще лучше — вернулась бы на Тишинку…»

Он только и мог сказать отцу:

— Если бы я был женщиной! А то ведь бобыль…

— Вот-вот, — поддержал его тотчас Мудрейший, словно ожидал отказа. — Оба мы с тобой прожили в браке по тринадцать лет. И оба одиноки…

Но та же мысль продолжала точить и грызть его. И, поднимаясь двумя последними маршами в свою мансарду, Мудрейший остановился передохнуть со словами:

— Вот я и стал всем в тягость!

Он уже страшился возвращаться к себе один, и Алексей, привезя его на Тишинку, должен был вместе с ним обойти все три комнаты, а затем проверить, не сидит ли кто в длинном стенном шкафу, предмете его собственных детских страхов. Шкаф этот — черная сырая щель — тянулся вдоль всей квартиры, имея дверцы в ванной и последней, бывшей маминой комнатой.

Только убедившись, что нигде никого нет, отец успокаивался, ложился на кровать. Но, прежде чем закрыться на два замка и подпереть дверь палкой от щетки, еще долго не отпускал уже томившегося Алексея.

— Когда я умру, сразу звони в военкомат. Получишь на похороны деньги. Мне положено, — говорил он.

— Папа, перестань, — фальшивым тоном возражал Алексей. — Никто не знает, кто когда умрет.

— Я знаю: скоро. Помоги-ка мне снять носки… Да срежь ногти, уже мешают, ножницы на подоконнике.

И Алексей стриг, стыдясь чувства брезгливости, огромные ногти на ногах у отца, слушал, как он поет неверным и слабым голосом:

Лейся да лейся, белое вино!

Ты на радость нам дано!

Лейся да лейся, белое вино!

Ты на радость нам дано!

Ах, как женщин я люблю,

Жить без женщин не могу —

Женщины, женщины, вы мой идеал,

Ах, черт возьми, какой скандал!

Это была любимая песня отца Мудрейшего, волостного писаря села Михайловского Вяземского уезда Митрофана Буянова. Большой любитель выпить, писарь бывал во хмелю буен, а протрезвев, страдал и от собственных безобразий, и от фамилии, эти безобразия оправдывавшей. После одной из особенно шумных попоек, мучимый раскаянием, он уговорил волостное начальство и справил себе паспорт с новой фамилией: Егоров. Умер он молодым, и отец с тех пор возненавидел вино.

Лейся да лейся, белое вино…

…Отец лежал на новенькой никелированной кровати босиком, в галифе и майке. Рядом, на кресле была брошена гимнастерка с двумя шпалами на петлице и фуражка с малиновым околышем. От отца исходил запах здоровья и силы: он пахнул медведем. Заложив за голову руки и зажмурившись, отец пел песню из новой кинокомедии «Волга-Волга».

Пятилетний Алеша привычно внимал раскатам его баса, перекрывающего звон и грохот трамваев. Окна были распахнуты, и московское жаркое лето заполнило комнату запахом разогретого асфальта, городской пыли, бензина. С последнего, девятого, этажа, пребыванием на котором Алеша страшно гордился, открывался вид на Москву: море деревянных домиков с зелеными дворами, дальше — серебрящиеся окна электричек Белорусской дороги, полоска Бегов, где крошечными катышками, мелькали лошади, за ней уже невидимое поле Аэропорта, куда изредка садились с жужжанием самолеты.

Алеша полз по отцовской ноге, вытянутой неподвижным бревном, по твердому, сотрясаемому толчками диафрагмы животу, по необъятной груди. Вот он остановился и со сладким ужасом, с замиранием стал глядеть на зажмуренное, напряженное лицо, на огромный рот, в глубине которого, за прекрасными белыми зубами, когда прижимался язык, слабо шевелился другой — маленький и загадочный язычок…

Это давнее воспоминание, этот восторг от песни и от глубокого рубинового цвета крупной командирской звезды на отцовской фуражке странным, волшебным образом связано с другим и уже необъяснимым. Был летний день, отец крепко спал на кровати, а из стенного шкафа, из ванной комнаты, перейдя коридор из двери в дверь, вышла собака на человеческих ногах. Алексей видит ее и сейчас: высокая и сухопарая, гладкая рыжая лоснящаяся шерсть, длинные вислые уши, большие орехового цвета глаза. Не в силах пошевелиться, охваченный ни с чем не сравнимым ужасом, сидел Алеша на детском стульчике. Собака медленно подошла, наклонилась, жарко дыша ему в лицо, и укусила в шею.

Алеша очнулся от морока и дико закричал. Вскочил отец, поднял его на руки, бегал по комнатам, напевая: «Лейся да лейся, белое вино…» А он все искал, куда же девалась, где спряталась собака. И несколько месяцев после того его мучили кошмары, каких не мог бы придумать ни один сказочник: из стенного шкафа по ночам выползали немыслимые, чудища, заполняя собою квартиру, подбираясь к его кроватке.

Вот когда приобрел Алексей страх темноты и одиночества, преследовавший его до той поры, пока не бросила Алена…

4

«Алеша!

Это моя первая и последняя просьба. Пожалуйста, выслушай меня. Я пишу не потому, что мне тут плохо. Просто я знала (но была упрямой) и наконец поняла, что мы должны быть вместе. Наш развод был ошибкой, необъяснимой никем. Мне не хватает наших разговоров, прогулок перед сном и всей той жизни, которая была раньше. А я все еще живу ею.

Подумай серьезно, может быть, нам объединиться — для спасения друг друга. Но надо начать новую, совсем другую жизнь, полную уважения, снисхождения и понимания в отношении друг к другу.

Может быть, тебе хочется (тайно) начать новую жизнь? Это, конечно, заманчиво, но помни: и страшно. Ты снова будешь идти вслепую. Я вспоминаю рассказанный тобой сон, когда я шла, не видя, что впереди пропасть. Вот это и есть новая жизнь. Ведь надо привыкать к совершенно чужому человеку из непонятного тебе окружения, и в конечном итоге — нет ничего общего. Так получилось у меня.

Я готова снести все и заново переделать нашу с тобой жизнь. Но тут действовать возможно лишь вместе и сообща, а сначала все хорошо и серьезно продумать. Для себя я уже все решила. Я хочу быть только с тобой.

Твоя бабуля».

Он читал это письмо, удивляясь странной пустоте: ни радости, ни удивления.

Вечером ожидались гости. Сестра наконец переехала с семейством к Мудрейшему, и они хотели у него отметить это событие. Алексей взял авоську, вышел на улицу и, когда возвращался, нагруженный продуктами и пивом, его окликнула соседка по подъезду.

— Тебя можно поздравить, Алеша!

— Да с чем же? — не удивился, а испугался он.

— Ты же скоро станешь отцом!

— Это еще что за чудеса?

— Не притворяйся. Твоя Алена была у врачихи в поликлинике. И я сама от нее слышала: все идет прекрасно. Давно пора! Поздравляю от всей души!

5

Алексей сидел с мамой на лавочке, в курчатовском парке, ожидая появления всего тишинского семейства.

Теперь, оставшись один, он стал чаще и охотнее навещать мать и отчима, боль постепенно отпускала, — они переставали раздражать его. Правда, все еще торопился куда-то: ехал к ним — злился на шофера автобуса: «Чего чешется?»; приезжал и через десять минут не находил себе места, его снова тащило, но куда? Мама с детским простодушием старалась развлечь его, занять разговорами. Лена с мужем, дочкой и даже собачкой ездили на юг, оставив на Тишинке Мудрейшего, и теперь мама интересовалась:

— Как ты думаешь узнает нас Деська или нет?

Он механически отвечал, удивляясь тому, как улыбаются вокруг люди, как звонко раздается по парку детский смех, как ярко светит солнце, не давая тени даже пенсионерам, игравшим под липами в неизбежные шахматы.

— Смотри, идут! — преувеличенно радостно сказала мама.

Впереди трусила Деська — почтенная старушка в бакенбардах. За ней рассеянно шла длинноногая племянница Алексея, помахивая коробкой с тортом. Вышагивала Лена под ручку с гигантом-мужем, оба загоревшие, веселые.

А сзади, отстав шагов на десять, что было сил, бежал Мудрейший.

Отец! Он галопировал, сцепив за спиной руки и уронив голову на грудь. Уже не только пальцы, а все его тело содрогалось, мучимое болезнью Паркинсона. И аллея тотчас же явила Алексею чреду умирания плоти: от наивного и доброго поручика, украшенного боевым «Георгием», к мужчине в расцвете сил, военному инженеру второго ранга, который называл Алешу плюгашом, таскал на сильной шее и вызывал благоговение новенькой, пахнувшей кожей кобурой и тяжелой литой командирской пряжкой и уже — ближе! ближе! — высокий и еще стройный подстарок в английской рыжей шинели у паровоза, провожавший Алешу из отпуска в Курск, в Суворовское училище; наконец, беспомощный старец с полупотухшим взглядом. Он медленно бежал через парк, неся в себе все прежние образы, словно некий неумолимый фотограф раз за разом вытаскивал из ванночки с проявителем снимки одного и того же лица через промежутки в двадцать лет. Исхудав до девяноста килограммов (таким он был только в плену, работая в каменоломнях), отец утратил сходство с медведем.

В маминой квартирке, в большой комнате с очень низким потолком, где от прежней, довоенной тишинской жизни остался лишь портрет прабабки, написанный маслом каким-то крепостным мальчиком, по преданию ставшим затем знаменитостью. Мудрейший долго приземлялся, подобно аэростату, переливаясь плотью в тонкой старческой оболочке. Он скатывался с низкого дивана, его обкладывали подушками, и вот уже гигантским младенцем, с подвязанным слюнявчиком, он принимался за обед. Ленин муж, как всегда, поражал отчима количеством съеденного, а Алексей с Колей опорожняли бутылку «Московской», вызывая неодобрительное мурчание Мудрейшего:

— Да вы стали настоящие пьяницы…

Он оживлялся только, когда разговаривал с ухаживающей за ним Леной, начинал вспоминать:

— Неужели забыла? Как я привез мешок продуктов? Да не может быть! Ведь голодали. Помнишь в тридцать третьем?..

— Папа! — корила его Лена. — Ведь меня еще на свете не было…

— Тьфу, черт! — виновато улыбался Мудрейший. — Это я тебя с Валентиной спутал…

После чая полагался домашний концерт, в котором участвовал Коля со своей молоденькой женой, Ленин муж, испускавший неуправляемые звуки чудовищной силы. Мудрейший рассеянно следил за ними и, казалось, отсутствовал. Сострадая ему, Валентина отзывалась из-за пианино:

— Николай! Ты нам споешь что-нибудь?

Теперь  е г о  просили спеть!

— А что? — слабо, даже с недоумением произносил он.

— Да хотя бы «Птичью свадьбу»…

Она взяла один знакомый аккорд, другой: «В лесу стоял и шум и гам, справлялась птичья свадьба там! Тир-лим-пам-пам, тир-лим-пам-пам, справлялась птичья свадьба там…» Когда-то это была коронная шуточная песенка отца. Мощный голос и дар характерного актера позволяли с блеском разыграть беззаботный мюзикл. Слушателю являлись грач-жених и невеста — утка с хохолком, курица, которая всю ночь мечтала, «как грач амурится», соловей, ревновавший утку, дрозд-остряк, любитель коньяка; танцевали вальс кулик и томная гагара, а затем — гвоздь номера, — отец исполнял с пением за чижика и невесту моднейший танец двадцатых годов: шимми-шимми.

Мадмуазель, прошу я вашей чести,

Шимми протанцуем с вами вместе…

Отец вздрогнул, дернулся, исчез туск в его глазах. Он приподнялся, тут же откачнулся на диван, но могучая рука Коли снова утвердила его на ногах. Он с надеждой оглядел всех, подался вперед.

Нет, даже не голос, а слабое дребезжание, в котором не угадывалось ни единой музыкальной ноты, вырвалось у него. С немой мольбой посмотрел он на Валентину, та взяла аккорд тоном ниже, Мудрейший снова не попал в такт, как в уходящий поезд, и вслед ему испустил жалобный и безнадежный стон. Он беззвучно плакал, колеблясь своим все еще большим телом. Коля и его жена отвернулись. И с приступом внезапной нежности, жалости и сострадания к отцу Алексей увидел, что плачет и отчим.

Они нашли друг друга, два старичка, и отчим повел отца к дивану.

— Ну перестань, Николай, перестань, — уговаривал его отчим, а Мудрейший бормотал в ответ:

— «Тир-лим-пам-пам, тир-лим-пам-пам… Справлялась птичья свадьба там…»

И уже не было ничего, разделявшего их: все соперничество отпало в этот миг, и тринадцать лет брака одного, и тридцать лет другого слились в единую и двойную нить жизни, которая, истончаясь, готова была прерваться.

Устроившись на диване, Мудрейший неподвижно сидел и, казалось, снова отсутствовал, был где-то далеко-далеко. И разговор, было потухший, постепенно затлел, вырвался и закружился над столом, как пламя, таившееся под пеплом. Мама вспомнила Смоленск и как отец прекрасно пел ямские песни: «Аль опять не видать доброй красной доли…», «Устелю твои сани коврами», «Ну, быстрей летите, кони…»

Она взгрустнула, помянув умершего в нежном возрасте сына, а там перескочила на детские годы Алексея, порадовалась тому, какой он был спокойный, послушный и какой одаренный.

— Вот только в любви не повезло, — вздохнула она. — Я уже и не мечтаю, что понянчу от тебя внука…

И началось неприятное Алексею и неизбежное обсуждение его бед, в которое включились все — все, кроме Мудрейшего.

— Мужик! Как ты можешь так переживать! — кричал Ленин муж.

— Неужели ты ее примешь? — с нескрываемой злобой к Алене спросил брат.

Алексей только вертелся, отбиваясь от расспросов.

— Я бы ее за ноги повесила! — сказала Колина жена.

И тогда отозвался Мудрейший:

— Наверное, мы с тобой, Аленька, оба однолюбы…

6

Каждый человек всегда и прежде всего загадка, но Тимохин для Алексея оставался загадкой особой.

Нет, не его скрытая ото всех интимная жизнь, — тут Алексей видел его хорошо, рентгенно, а таинственная работа мысли, поражавшей тем, что она вдруг открывает что-то новое — «из ничего». Не производная от мысли другой, на ее плечах, но взорвавшаяся ослепляющим светом в пустоте. Вот только что, миг назад не было этой мысли. И до Тимохина нигде, ни в какой книге нельзя было ее прочесть, ни от кого услышать, а, на тебе, она родилась лишь благодаря ему, Тимохину.

Большинство людей думают словами — Тимохин думал мыслями.

Хотя мускульно он был силен (крепкие сухие мышцы придавали красивый рельеф его торсу, имевшему нечто звериное от обильных волос, дымными крыльями возникавших даже на плечах), сил физических отпущено ему было немного. Желудок, поджелудочная железа, печень — все плоховато еще со времен студенчества. Его постарение произошло неожиданно, разом: подсох лицом и из прелестного юноши, пленявшего однокурсниц, стал мальчик-старичок. Седоватые мягкие волосы казались так легки, что Алексей думал: подует ветер, и от этого одуванчика останется один гвоздь.

Приехав в Коктебель, Алексей первую ночь провел с ним в одной комнате — пока не отбыл сосед и, проснувшись, увидел его во тьме молча лежащего, заложив руки за голову, думающего. О чем? Бог весть! Почувствовав шевеление на соседней кровати, Тимохин мгновенно смежил веки, притворился спящим. Видно, не хотел и даже боялся, что его застигнут врасплох.

Вечерами приятели собирались на веранде у Алексея, пили шампанское, говорили о литературе, спорили. Тимохин запаздывал, и Алексей внезапно заметил его идущего в полутьме, уверенного, что он еще не попал в полосу наблюдения. И даже вздрогнул. Нет, это был уже не мальчик-старичок, а просто старик, почти колдун — с опустившимся лицом и погасшими глазами, скорбный и страшный. Две неудачные женитьбы, потеря близких, чувство прожитой жизни — все отложилось на этом лице, когда-то таком чистом и юном. И еще что-то прочитывалось смутно, что можно бы определить словами старой книги: «В многия мудрости многия печали…»

Они стояли с Тимохиным на балюстраде, возле огромного гипсового Ломоносова и разглядывали первокурсниц.

— Вот эта, видишь, у колонны? — говорил Алексей, неловко поправляя очки, к которым никак не мог привыкнуть.

— Ну что ты! Цыганка какая-то!.. Лучше посмотри мою.

Оба были невинны, оба грешили против правды, употребляя слово «моя», и каждый знал это о другом. Но было приятно участвовать в игре, где дозволялось называть «моей» любую, самую хорошенькую студентку…

Давние университетские безалаберные годы, когда все еще было впереди, когда ты не понимал, что будешь обманут.

Но вот Тимохин оказался в конусе света, понял, что может быть увиден, и тотчас преобразился: глаза весело заблестели, сам подтянулся, защебетал, зачирикал и через десять минут был веселей всех, шутил, смешил, тормошил словами. Он снова был тем, давним, университетским.

— А ведь не выпил ни глотка! — изумился друг-издатель.

— Я могу выключиться, — спокойно и насмешливо отозвался Тимохин.

Друг-издатель несколько струхнул и переместился на Алексея, ругая его, его образ жизни, его девиц.

— Эх, братец! Жаль, что теперь не прежние порядки! Как ты живешь? Как живешь? Моя воля, я бы тебя подверг телесному наказанию, чтоб не повадно было. Ты, братец, декадент, развратник!

— Какой же я развратник… — устало сказал Алексей. — Ведь не лгу: ни перед одной невинной греха на душу не взял.

— И это показатель, — вмешался Тимохин. — К кому же, значит, тебя влекло? Ты плохо разбираешься в хорошем… — и помолчав: — Но зато в плохом разбираешься очень хорошо!

Алексей почувствовал, что задет за живое.

— Не знаю толком, какие женщины хорошие, а какие плохие, — сдерживаясь, ответил он, — но скажу честно: твои дамы не вызывали у меня никаких эмоций. Ни одна.

Тимохин добродушно рассмеялся его горячности:

— Тебе я не могу ответить тем же: кое-кто из твоих знакомых мне нравился… Но ведь сознайся, все они были для тебя игрушкой, забавой.

— Наверно, так… Зато теперь я хочу нормальной семьи, ребенка…

— Ты? — Тимохин поднял брови. — Какого еще ребенка? Ты же законченный современный человек, чадо асфальта.

Алексей сделал протестующее движение.

— Впрочем, — сказал Тимохин, — я не совсем прав. В тебе привычные нравственные ценности расщеплены. Твой эгоизм иногда просто чудовищен. И тут же — ты вечный заступник, хлопотун. Жертва собственной благотворительности. Вот оно в чем дело. В тебе два самостоятельных центра: из одного рождается твой «Суворов», а другой тянет тебя к порочному, например к этим манекенщицам. И книги твои страдают от спешки, торопливости. Что тебя так гонит по жизни? Мешает остановиться, оглядеться? Ведь на то, чтобы думать, надо время.

Алексей не знал, как ответить.

Казалось бы, ни жены, ни детей, ни семейных обязанностей. Пиши себе в удовольствие! Пиши о самом сокровенном. Куда там! Вскакиваешь с постели в возбуждении, с болью в затылке, давишься завтраком, держишь в голове десятки фамилий, проводишь день в вечной спешке, когда заботы, как в ледоходе, сталкиваются, нагромождаются и крошат друг друга. Если бы страдать за идею или жечь себя на костре творчества — куда ни шло. Но подохнуть от халтуры, спешки, всегда ощущать, как тебя подгоняет невидимый кнут обязательств — и даже не ради денег и уж не из-за святых хлопот о семье и детях, — вовсе обидно.

«В меня ты, Аленька, — печально сказала ему мама, — никому не можешь отказать…»

Это была правда, но правда не вся или даже полуправда. Одновременно в нем жила прекрасно осознаваемая им самим склонность к внезапному негодяйству и еще — страсть к актерству, позе, игре, — перед другими и самим собой. Но этими качествами его наделила природа не для того, чтобы атаковать жизнь, а только для защиты от нее. И было еще наследованное от отца чувство вины перед людьми. Словно он всем и всегда что-то должен.

— Да! — пробормотал Алексей.. — Мы так легко судим о других или даже пишем о них. А поди сперва разберись-ка в себе самом!

И тогда Тимохин, посерьезнев, отозвался:

— Знаешь, как сказал какой-то французский острослов: «У того, кто пристально вглядывается в себя и в других, сердце должно разбиться или окаменеть…»

7

Они договорились, что Алена вернется к нему, когда Алексей был в своем Коктебеле.

Открыв ключом дверь, он застыл в немом изумлении. В квартире царил полный разгром. Всю комнату загромождали тюки, чемоданы, узлы, и посреди, беспомощно глядя на сына, сидела его старенькая мама с крошечной толстоносенькой голубоглазой девочкой. Девочка непрерывно дрыгалась, не желая неподвижной жизни, и мама была уже на пределе слабых своих сил.

— Алена с Прасковьей Никоновной перевозят мебель, — передавая ему девочку, объяснила она.

Появились грузчики, начали втаскивать огромную полированную стенку, за ними вошла Прасковья Никоновна с новыми узлами, а шествие завершила Алена.

Алексей глядел на нее, узнавал и не узнавал. Куда подевалась ее узкое податливое тело! Головка, личико — все вроде бы ее. Но она так огрубела, раздалась, переменилась телом, налилась такой грушей, что он поспешно отвел глаза, бегло поцеловал в щеку и, стараясь поменьше думать, занялся хозяйством. Мама и Прасковья Никоновна уехали. Алексей с Аленой трудились до ночи: все его вещи перетащили в кабинет, где теперь и повернуться было негде, кое-как расставили мебель, потом быстро попили чаю и разошлись: он к себе на диванчик, она — к Галочке.

Алексей лежал и мучился тем, что полностью, напрочь утратил аппетит к Алене как к женщине: и боялся и не хотел ее. Теперь его черед задать ей ее же вопрос: «Как же мы будем жить?» Но он не мог, не в силах был сделать это.

День походил на другой: Галочка, просыпаясь, рвалась к нему. Алена, сколько могла, удерживала ее, щадя скверный сон Алексея, а там и отпускала. Приходилось подыматься и занимать резвого младенца, требовавшего, чтобы его подбрасывали к потолку, качали на ноге, таскали на шее, пели, рисовали, танцевали.

При всех бытовых трудностях, невозможности работать, неспанье Галочка не только не казалась обузой, но, пожалуй, и была тем единственным, что примиряло Алексея с новым и необычным положением. Даже сходство с Борисом не вызывало к ней ничего враждебного. Слыша, как пробуждается и захлестывает его отцовское чувство, Алексей испытывал одно стремление: защитить беспомощное и безгрешное существо. Он гулял с ней, помогал Алене ее купать, бегал за детскими продуктами. И Галочка быстро привыкла к нему, стала называть его «папа», «папка», преследовала как хвостик. А он холодел от ужаса, видя, сколько острых углов у мебели, пуще Алены страшился, что Галочка упадет, ударится.

Зашедший к нему Тимохин и тот растрогался:

— А я и не знал, какая у тебя пчелка завелась!

Алексей ни о чем не расспрашивал Алену, не желая ее обидеть. Но жили они как брат и сестра: вечерами расходились — до следующего утра.

Так прошла неделя. Тревожные нотки прозвучали довольно скоро. Еще с лестницы Алексей услышал отчаянный детский плач. Алена с застывшим злым выражением на лице внесла девочку.

— Что с ней? — кинулся Алексей.

— Спроси сам! — отрезала Алена.

— Да что она мне скажет!

А Галочка повторяла сквозь рыдания:

— Папы ма!.. Папы нет!

— Сидим в садике, — нехотя рассказала Алена, — а тут и Борис является. Вцепился в нее. Она, конечно, в рев. Я еле вырвала…

— Алеша! — только теперь понимая, что, кроме его собственных сложностей, возникают не предусмотренные и не менее тяжкие, ужаснулся Алексей. — Ведь он же родной отец. Имеет же он право видеться с дочкой!

— Сказал, что украдет ее. Увезет на своей машине.

Алексей ушел к себе и притворил дверь. Какая же это жизнь! Любви нет, нет и права на ребенка, к которому он привязывался все сильнее. Но чем больше думал, тем меньше понимал, где выход.

Когда Галочка успокоилась, Алексей с Аленой решили назавтра навестить Прасковью Никоновну.

— Я пойду закажу такси… — шепнул Алексей, видя, что Галочка засыпает.

Он провозился с заказом добрых полчаса и сперва не слышал, что в дверь начали звонить — все настойчивей и настойчивей. Алена с пятнами на щеках вбежала к Алексею:

— Не открывай! Это он!

— Да как же я могу не открыть! — возмутился Алексей.

Алена метнулась в свою комнату и затаилась.

— Извини, что я нахалом, — сказал Борис, не показывая глаз.

— Заходи, — ответил Алексей, в который раз отмечая: «Как похожа на него Галочка…»

Борис снял шляпу, пальто, вынул из бокового кармана бутылку «старки». Перешли на кухню. Алексей пошарил в холодильнике, нашел соленых помидоров, капусту, холодное пюре. Молча выпили по рюмке.

— Алексей, ты взялся за безнадежное дело, — тихо начал Борис, вытирая платочком большие стекла очков в красивой оправе. — У тебя на руках ни одного козыря для жизни с Аленой. Они все — у меня…

— Ты снова забываешь о главном, — перебил его Алексей, — о силе привычки. Алена приросла ко мне, пойми ты. И это начало сказываться, а чем дальше — тем больше. Она переехала ко мне надолго. Вон и старые метки переменила на белье на новые… Не тяни ты ее!

— Чувство у нее ко мне, а не к тебе, — словно не слыша его, продолжал Борис. — Девочка от меня, и я от нее не откажусь. А метки, к твоему сведению, у нас уже два года с тобой одинаковые… Что тебя ждет? Воспитывать мою дочку и терпеть меня в качестве любовника?

— По-моему, ты над Аленой уже не властен, — отозвался Алексей, наливая по второй рюмке. — Прошу тебя, пойми! Девочку я воспитаю, не беспокойся, и буду любить, как родной отец. А вот ты Алену погубишь.

— Ну хорошо, — спокойно ответил Борис, наклонив лысеющую крупную голову. — Предположим, меня не будет. Появится кто-то другой. Ты что же, полагаешь, что Алена откажется от прежней жизни? Я знаю о ней все и скажу, что тебе не завидую, и если нужны примеры…

— Нет, не нужны!

— Тогда, — попросил Борис, — разреши мне, по крайней мере, поговорить с ней.

— Ни разрешать, ни запрещать этого я не могу. Я просто спрошу у Алены, хочет ли она говорить с тобой. Запомни одно: она сейчас качается, как маятник, и с тобой не останется.

Алексей прошел в комнату, где спала Галочка, и передал слова Бориса. К его удивлению, Алена тотчас вышла в кухню. Через минуту она заглянула к Алексею:

— Можно, я поговорю с ним на улице?

— Смотри, Алена! — медленно и уже безучастно сказал Алексей. — Ты достаточно наделала ошибок. Может быть, хватит?

— Я очень ненадолго.

И на смену ей в комнату просунулась голова Бориса. Он улыбался, открывая неправильные зубы.

— Обещаю, что больше никогда не приду к тебе, — сказал он мягко.

— Ой, не зарекайся! — слабо усмехнулся Алексей.

В ответ Борис торжественно произнес:

— Маятник остановился! Навсегда!

Алексей подождал, пока лифт поехал вниз, и открыл дверь в комнату Галочки — мало ли что, а он не услышит. Затем вернулся к себе, лег на диванчик и стал читать первую выхваченную с полки книгу. Время текло медленно, и все же Алексей изумился, когда от соседки сквозь стенку донесся бой: двенадцать. Вот тебе и Алена! Ревновал ли он ее? После всего пережитого ревность казалась ему уже смешным детством. Нет, он чувствовал лишь обиду, боль и желание пожаловаться кому-то. Но кому? На что?

Телефон зазвонил в час.

— Это я, Алексей! — не скрывая торжества, сказал Борис. — Алена просила передать, чтобы ты ее не ждал.

— А ну дай ее сюда! — задохнулся Алексей и, поражаясь спокойствию ее голоса, закричал в трубку: — Быстро домой!

И услышал:

— Я стесняюсь лифтерши…

Алексей бросил трубку. Как быть? Он не может, ему противно ложиться в  е е  постель, а отсюда — услышит ли он, когда проснется девочка? И Алексей почувствовал, как неслышно, на цыпочках к нему подкрадывается сердечная боль. Ревматической слизью она потянулась от суставов, захватила тройничный нерв и потекла из-под лопатки к середине груди. Он лежал, сжав кулаки, моля только об одном — чтобы не проснулась, не закричала Галочка, оставшись без матери. А он отлежится, все пройдет, успокоится.

И был час, и другой, и четвертый. И он лежал недвижно, только вращал глазами, слушая боль. И она отступила так же медленно, как и вошла в него. И скоро заплакала Галочка.

Алексей сволокся с дивана, поднял кричащее мокренькое тельце. Рождалось утро. Дворники скребли лед с асфальта. Первые прохожие прятали в воротники носы. Переодев Галочку и напоив тепленьким чаем, он подбрасывал ее на слабых, но требовавших непрерывного движения ножках, приговаривая:

— А вон собачка бежит: ав-ав!

И ребенок бессмысленно повторял за ним:

— Ав-ав…

Так и застала их Алена, ворвавшаяся в квартиру, подбежала к Алексею со словами:

— Бедный ты мой старичок! Совсем я тебя замучила!

А он, не чувствуя себя, молча лег на свой диванчик.

Алена хлопотала в кухне, когда в дверь позвонили. Она впустила вовсе заиндевевшего Бориса, который с порога возмущенно сказал:

— Мы же договорились, что ты заберешь Галочку и немедленно выйдешь!

Алена появилась у Алексея, села на диванчик и твердо ответила:

— Я отсюда никуда не уйду!

И они начали спорить, приводить доводы, убеждать друг друга, меж тем как Алексей безучастно лежал и глядел в потолок, не имея ни сил, ни желания ввязываться в их диспут. «Говорят обо мне, как о мертвом», — слабо усмехнулся он.

Приползла Галочка и ловко, привычно забралась на диванчик. Алексей нашарил под собой игрушечный грузовичок, всю ночь мешавший ему, и начал возить его с фырчанием:

— Д-р-р-р…

И Галочка, улыбаясь ему Борисиной улыбкой, повторяла:

— Д-л-л-л…

Убеждая друг друга, Алена и Борис перешли в ее комнату. Как будто бы там завязалась даже легкая борьба: слышно было, как падают разнимаемые части детской кроватки. Алексей испытывал только одно чувство: бесконечной жалости к живому комочку, который возился у него под мышкой.

В соседней комнате все стихло, затем Алена с распухшим от слез лицом вбежала к Алексею, схватила мгновенно заплакавшую Галочку и выбежала вон. Загромыхало, запрыгало по коридору что-то тяжелое, стукнула входная дверь — раз-второй.

Алексей через силу выполз на балкон.

Внизу стояли знакомые белые «Жигули», и к ним плотный мужчина нес детскую кроватку и узел с бельем. А сзади шла Алена с Галочкой на руках. Она обернулась и слабо помахала Алексею. Он ей ответил.

Через два дня, когда Аленины вещи были вывезены, Алексей, передвигая диван, нашел пластмассовый грузовичок. Он механически протащил его по дивану: «Д-р-р-р…» — и внезапно для себя заплакал. Сидел на диване с грузовичком в руках и плакал.

8

«Здравствуй дорогой мой, единственный родной мне человек!

Ты уж извини меня за то, что я пишу. Но я так одинока (по своей глупости), что некому просто слова сказать, кроме тебя. Да и поймет ли кто меня сейчас? Весь день занимает Галочка, а вечерами жуткие мысли приходят в голову. Последний месяц ты мне снишься — через день. Наверно, думаешь обо мне, но, конечно, плохо. Да и как же думать обо мне хорошо, если я делаю такие страшные поступки, жалея кого угодно, только не себя. Не понимаю, как это у меня получается. И никто не поймет этого, а сочтут за скрытую корысть.

Просто ты слишком меня баловал и не давал возможности столкнуться с другой жизнью, другими людьми. Я не научилась поступать правильно — ведь ты всегда за меня думал. А жизнь очень сложная, и не знаешь, где сделать верный шаг, а где подстерегает опасность.

Я раньше была тверже и решительнее и очень злилась на тебя за то, что ты такой мягкий, а теперь сама стала тряпкой, наверно, уже сил нет бороться. А безотказность не красит человека, если его окружают люда тупые и грубые.

Алеша, Алеша, какие мы с тобой дети! Всегда боялись чего-то и всегда недоговаривали друг другу, не выясняя до конца все те простые и важные вещи, с чего начинаются нормальные семьи. А в итоге — ты один, жизнь разбита, никого нет, кто бы понял тебя в твоей работе, и я как на краю пропасти. Ведь верно говорят: умные учатся на ошибках других, дураки — на своих. Золотое правило. Я ведь только сейчас поняла и почувствовала, что нас связывает тринадцать лет и очень многое, родное, когда уже нет тебя и ты вряд ли захочешь меня слушать — после того, что произошло.

Ведь я просила твоей помощи, заступничества. Надо было бороться друг за друга. А я осталась беззащитным ребенком, сопротивляясь, что было сил. А могли бы мы жить очень хорошо, два старичка, и чудо — Галочка. Она на самом деле — чудо!

Очень тебя прошу, не верь той, кто сейчас хочет быть с тобою. Пойми, я пишу тебе это не из желания оскорбить тебя или ее: просто я знаю, что тебе не место среди ей подобных. Не стоишь ты всей этой грязи! Не торопись с выбором, проверяй и будь осторожен.

Может быть, в минуту одиночества и тоски ты захочешь мне ответить и тебе будет мешать самолюбие оскорбленного — пересиль себя, прости меня, напиши! Нас ведь столько связывает! Я ведь теперь только этим и живу, больше у меня ничего не осталось, а ты для меня самый близкий и родной человек.

Кто не делал (и не делает) ошибок! Ведь мы с тобой (особенно я) жили изолированно от всех, от жизни. И плохо, хорошо ли, но мы находили общий язык, верили друг другу, жалели друг друга. Я и сейчас, когда хожу в магазин, ловлю себя на том, что покупаю не тебе, — и мучаюсь от этого.

Я оставила некоторые мне нужные вещи:

1. Доска для теста (за колонкой слева под подоконником).

2. Два мелких белых противня (или в духовке, или под ней).

3. Желтую кастрюльку.

4. Ванну.

Пиши мне о себе, потому что я думаю о тебе все время и хочу тебе только хорошего и корысти у меня к тебе никогда не было. Просто я еще ребенок, жила и воспитывалась без родителей и добрых воспитателей. А того, что я получила от тебя, оказалось мало в этой жизни. Тут нужны острые клыки или крепкие кулаки.

Не надо нам отказываться друг от друга. Уметь прощать — этому тоже нужно научиться. Дай тебе бог здоровья. Целую тебя.

Твоя бабуля.

Береги себя! Меня нет, и некому тебя защитить. Да и мне приходится очень туго. Болит голова. Галочка спит. Сейчас приму таблетку.

Кто варит тебе бульон?

Алеша, дорогой, как же мне без тебя плохо! Я только сейчас поняла, что могла быть только с тобой. Сколько глупостей я наделала.

Прости.

Алеша.

Не сердись».

9

Друг Алексея Николаевича, занимавший крупный издательский пост, пригласил его и Тимохина в гости.

Он жил одиноко, был учен, неглуп, воспитан, не умел только одного — долго общаться с женским полом и всегда приятельски корил Алексея:

— Как это ты, братец, можешь с ними часами разговаривать? Ведь скучное дело, братец! О чем говорить!

Любил свой пост, работу, книги по истории, дружеский казачий круг, но пуще всего — коллекцию, украшавшую всю стену в его однокомнатной квартире. Тут были подписные венские пистолеты XVIII века и персидские щиты XVII века с пробоинами от стрел, сабли дамасской стали и ятаганы, по кривому лезвию которых бежали арабской вязью изречения из Корана, георгиевское оружие, короткий самурайский меч для харакири, острый, как бритва, и — даже! — увесистый английский топор, которым, по преданию, Петр Великий прорубил окно в Европу. Однако главное богатство коллекции заключалось в ином — в сверкающих золотом, серебром, финифтью и белой эмалью старых русских орденах: разнообразных Аннах, Станиславах, Владимирах, Белых Орлах, полном Георгиевском банте и отдельно, на специальном стенде — офицерском белом «Георгии».

Осмотром новых приобретений, аханьем и оханьем обязаны были начинаться все посещения, после чего гостям дозволялось перейти в просторную кухню, где уже их ожидали пива, коньяки, джины и водки — с вяленой рыбой, зеленью, кабанятиной и непременной жареной уткой с яблоками.

— Угадай-ка, братец, что у меня в ванне? — встретил друг Алексея.

— Раки! — без промедления ответит тот.

— Какой же ты, право, негодяй, братец! Ничего от тебя не укроешь! — умилился друг, поцеловал его и повел смотреть на черную, суетливо копошащуюся массу, которой очень скоро предстояло усмириться в соленом кипятке с кореньями и стать лучшей в мире закуской к пиву.

За приготовлением раков их и застал Тимохин — легкий, насмешливый, остроглазый, душа компании, хотя сам был крайне умерен в еде, позволял себе глоток шампанского и то не всегда.

— Павлуша! Ты, конечно, нам поможешь, — предвидя отказ, пригласил его к плите издатель.

— Нет уж, мой милый, в вашем гастрономическом палачестве я участвовать не намерен, — ответил Тимохин и ушел к книгам.

— А? Ну, каков! — восхитился друг.

И они с Алексеем выпили здоровье Тимохина бутылку белого грузинского вина и заели сыром.

— Великий человек! — оказал издатель. — Вот, братец! А ведь за всю жизнь и выпустил всего-то одну книжку в мизинец толщиной…

— Ну зато мы с тобой восполняем пробел, — вставил Алексей. — По книжке в год печем…

— Но что ни скажет — драгоценность! — не слыша его, продолжал друг. — Алмаз, братец! Диамант! И ведь как беспощаден! Только от него и можно услышать о себе правду. А кто сегодня выдержит эту полную, последнюю правду о себе? Только мы с тобой, братец… Я ведь за ним все записываю. Знаешь, что он о тебе недавно сказал?

— Что же?

— Только ты не обижайся, братец!

— Чудак ты, право! Когда ж я мог обидеться на него!

— «Алексей может писать, только бегая по краю помойки!..» А? Каково, братец? Да другой на нашем месте после таких слов пошел бы и повесился! А мы?..

— Только не мы с тобой, — подыграл ему Алексей, уже чувствуя приближение душевного всплеска, когда искренность и театральность, соединившись, давали ему тот разбег и полет, за который его так любили в застолье. — И что, скажи на милость, наша с тобой писанина перед этим чудесным столом, перед этими свежими раками! Да я и Рафаэля на них не сменяю!

— Ах, братец, до чего я тебя люблю за твое проклятое бытовое декадентское обаяние! — поцеловал его издатель. — Так еще по стаканчику?

— Пора звать Павлика, — возразил Алексей, извлекая из кастрюли красные хитиновые гроздья и посыпая их травкой.

— Так и есть, уже не удержались! — появился в кухне Тимохин. Он стоял в любимой позе, заложив руки в кармашки жилета и слегка расставив короткие крепкие ноги.

— Если здоровье позволяет, отчего же сдерживаться, — мутно улыбнулся издатель. — Говорят, голова болит, сердце стучит. Я, братцы, и не знаю, что такое сердце, и где у меня печень! Это мне ни к чему!

— Ну, если Алексей здоров, то ты, мой милый, патологически здоров, — устраиваясь за столом, сказал Тимохин. — Настоящее бегающее бревно!

— Вот это сказал! — привстал с табуретки друг. — Нет, сегодня же, как проклятый Акакий Акакиевич, все запишу! Как гвоздь забил! Правда, истинная правда!

— Так уж вы нуждаетесь в правде, — усмехнулся Тимохин, чуть выпятив нижнюю губу. — Человек чаще всего способен понимать о себе правду лишь в форме самой грубой лести.

Издатель поперхнулся, высасывая рачью клешню, и отхлебнул для успокоения пива из немецкой глиняной кружки.

— А как же тогда писать? — задал риторический вопрос Алексей уже приятно затуманенный вином и пивом. — И нужно ли писать обо всем. Я знаю о близких людях такое, что, кажется, бумага не выдержит этого, задымится, затлеет…

— Жизнь и страшнее и прекраснее, чем ее изображают, — лениво сказал Тимохин, положив себе на тарелку ломтик швейцарского сыра. — Ты, например, танцевал с манекенщицей, а твой отец лежал в морге. Что ты, злодей? Нет, обыкновенный человек. Ты и любил его не больше и не меньше, чем другие дети своих отцов…

— Ты жесток, потому что говоришь правду, — ответил Алексей и задумался.

Когда отец умер? Не тогда, когда Алексей увидел его лежащим с подвязанной челюстью. Н а ч а л о  умирания было много раньше: ветшая и разрушаясь, отец приучал к мысли что скоро умрет. И все-таки, все-таки физической способности сразу воспринять его смерть у Алексея не оказалось. Нехватка отца, ощущение того, что его уже никогда не будет пришли потом, вместе с осознанием своей неоплатной вины перед ним, когда долгими ночами, тщетно пытаясь заснуть, Алексей шептал: «Прости, прости меня, и дай тебе бог царство небесное…» Только тогда он начал мучить и казнить себя за все — и за то, что отказался взять старого отца к себе, и за то, что пьянствовал в дни после его кончины. 5 марта отец умер, а 8-е, женский праздник, Алексей провел с Инной в шумной и веселой компании. Он казался себе необыкновенно ловким, сильным, крутил манекенщицу, пьяно улыбался, но где-то на дне сознания ясно различал отца, лежащего на холодном каменном столе, так что, потом, придя в морг, вспомнил, что видел его именно таким: со странными трещинами, идущими от заушин к затылку — от трепанации, проделанной студентами-практикантами. Никаких орденских знаков у отца не нашлось, все куда-то подевалось в безалаберной тишинской квартире. И к дешевому суконному пиджаку прицепили единственную сохранившуюся медаль — «За победу над Германией» с профилем Сталина. Друзья не дали Алексею нести гроб, мама с отчимом и родными шла позади.

— А что, у вас тут еще маленький был похоронен? — с пьяной веселостью спросил у Алексея могильщик, когда процессия достигла ямы.

— Мой брат… Умер еще до войны…

— Ничего не осталось, — с той же интонацией продолжал могильщик. — Ни щепки гробовой, ни косточки. Вот только!

И он подбросил на лопате две новенькие, лоснящиеся резиной подошвы детских ботиночек.

— Что там такое, Аленька? — спросила, подходя, заплаканная мама.

И, загораживая могильщика, Алексей торопливо ответил:

— Да вот монетку старую нашли…

И медленно возвращаясь в квартиру издателя, в просторную кухню, к столу под огромным сувенирным отлакированным лангустом, привезенным из какой-то Южной Америки, он сказал:

— Значит, это нельзя доверить странице?

— Бывают не только неправильные ответы, но и неправильные вопросы. Литература все-таки не жизнь, а перед жизнью, природой ты — ничто со своими жалкими силенками. Может быть, это для литературы  н е п о д ъ е м н о…

Издатель между тем заскучал от их разговора и незаметно удалился.

— Пошел к своим орденам, — помолчав, сказал Алексей. — Как он, в сущности, одинок.

— А ты?

— Я ищу, все хочу жениться, да никак не получается. Почему? Не могу понять! Колеблюсь перед решением, хоть и знаю, что дальше медлить нельзя, некуда…

— Идеал разрушен, — холодно ответил Тимохин, — а другого уже не можешь создать.

Алексей налил себе водки:

— Грязь отпугивает.

Тимохин быстро возразил:

— Любовь всегда в грязи. Но грязь-то живая, она и пачкает только сверху. Оттого и о любви живой писать стыдились, то есть, стыдились писать ее в грязи, как будто для любви это страшно. Так когда-то лакировали войну. Писатель за столом превращался в романтического барана, который любил уже не женщину, а собственные ощущения. И потому лгал. А  о н а  уходила от него загадкой…

— Да-да! — подхватил, трезвея, Алексей. — Вот именно, Алена, с которой я прожил тринадцать лет (роковое для моей семьи число), ушла от меня еще менее понятная, чем тогда, когда я на ней женился. А теперь страдает, раскаивается…

— Ничего! — отрезал Тимохин. — Получила именно то, что хотела.

— А все-таки я ее жалею! — тихо, но твердо сказал Алексей.

— Нет! — медленно произнес Тимохин. — Скорей всего ты жалеешь не ее, а себя самого. Понимаешь?

— Братцы! Умоляю! Прекратите философию!

Перед ними возникло странное существо, где знакомая голова хозяина с радостными оловянными глазами была навинчена на высокий, богато расшитый золотой канителью ворот темно-зеленого генеральского мундира столетней давности с орденами Белого Орла и Станислава с мечами.

10

Последние несколько месяцев Мудрейший приучал других к тому, что умрет. Он еще двигался, разговаривал, даже пытался петь. И уже стоял  т а м, на самом гребне, где слева было все глуше и отдаленнее шумевшее море жизни, а справа — темная и все менее ужасавшая его пропасть смерти. Жизнь вытекала из него не только неуклонной потерей физического вещества, но и утратою интереса к ближнему, живому, конкретному. Его волновало теперь только далекое, слабо знакомое — не живописное, а геометрическое. И когда Алексей вез его после операции из госпиталя, Мудрейший с неожиданной живостью сказал:

— Никак не дождусь двадцать восьмого февраля…

— Да что такое будет, папа? — недоумевая, воскликнул Алексей.

Он поглядел на сына со строгим осуждением.

— Как же ты не помнишь? Выборы в Англии!

А через пять дней после этих самых выборов Алексею днем позвонила плачущая соседка:

— Скончался!.. Николай Митрофанович!.. Только что…

Он кинулся на Тишинку.

Оказалось, когда Лена была на службе, Мудрейшему стало плохо с сердцем, он, видимо, пытался дотянуться до телефонного аппарата, разбил его и потерял сознание. Соседка, которую Лена попросила навещать отца через каждые два часа, пришла, когда он был еще жив. Она перевернула его на спину, начала растирать грудь, и лицо у Мудрейшего порозовело. Но «скорая помощь» спешила сорок пять минут — ровно академический час, — и врач констатировал смерть: за пятнадцать минут до их приезда.

Мудрейший строго лежал на кровати, подняв острый подбородок с подвязанной челюстью, быстро обрастая седой щетиной. Плакала безутешная Лена, кляня себя, что оставила отца без призора именно в этот день.

— Я с работы прибегаю, а  о н и  ему зачем-то челюсть подвязывают… — говорила она. — Я-то, думаю, чтобы чем-то помочь ему, что он еще жив… Как же я не почувствовала, что с ним должно случиться…

И тогда ее десятилетняя дочка сказала:

— Мама! А ты помнишь, что говорил дед вчера ночью?

И она  в с п о м н и л а…

Ночью их разбудил громкий разговор в соседней комнате. Лена встала, накинула халат и со смешанным чувствам ужаса и любопытства вошла к Мудрейшему.

— Дед! Ты с кем это тут беседуешь?

— Как с кем? — бодро откликнулся Мудрейший. — Да с отцом!

— С чьим еще отцом? — не поняла Лена.

— С моим.

— Да где же он?

— Вон, на шкафу сидит, зовет к себе…

Теперь она без конца пересказывала разговор — соседям, Алексею, маме. Валентина Павловна, проведшая подле Мудрейшего трое суток после госпиталя, все повторяла:

— Как он просил меня: «Не уезжай! побудь со мной!» Но ведь у меня своя семья…

— Он уже этого не помнил, мама, — утешал ее Алексей.

— Да-да, но если бы я знала, что все произойдет так скоро…

— Бабушка! — воскликнула племянница, страшившаяся войти в комнату, где лежал Мудрейший, но теперь заглянувшая туда, не переступая порога. — Смотри! Дед улыбается!

Мудрейший лежал преображенный. Лицо разгладилось, рот еще больше запал и нос уточкой опустился, стал прямым, красивым. Губы слегка раздвинулись в явной — слабой и как бы виноватой улыбке. Валентина Павловна почти прошептала, словно боясь спугнуть ее:

— Он так улыбался всегда, когда видел что-то доброе…

11

Еще стояла долгая московская зима. А он ночами мечтал о дожде и, если засыпал, видел Коктебель, розоватую пену тамариска в свежей майской зелени, станицы чаек и дымящееся жемчугом море. Но сон переносил его в московскую квартиру на Тишинку. Ему снились говорящие собаки, и каждый раз он удивлялся тому, что так поздно завел собаку и как теперь будет хорошо и неодиноко. Наконец он пробуждался среди ночи, смотрел из глубины в окно и неясно бормотал:

— В темном кубе комнаты, распростертая на тахте лежит кукла. Она смотрит моими глазами, говорит моим ртом. Но сказать, что я — это она, будет неверно. Чем-то, мною до конца не понятым, я больше и шире ее. Я заключен в ней, но я же могу смотреть на нее со стороны, смеяться над ней и ей сострадать. И когда мысль, родившись в мозгу, смутно блуждает и не может найти выхода, когда на бумагу ложатся жалкие слова — слабое и уродливое подобие того, что волновало и мучило меня, я сержусь на нее, я требую:

«Дайте мне  д р у г у ю  куклу!»

12

«На первую платформу станции Курск-пассажирская прибывает скорый поезд Симферополь — Москва. Стоянка три минуты…»

Он выбегал из спального вагона на перрон перед тяжелым серым зданием вокзала и покупал, вспоминая вокзал другой, временный, деревянный, у темноликих в опрятных платочках старух холодные вареные картошки, сочный белый налив, жареные рыжики в газетных кулечках.

В том далеком, в том бедном суворовском детстве Алексея так волновали гудки паровозов, долетавшие с одной окраины города на другую, сладко напоминая о Москве, обо всем, что было «до»…

— Надо, надо поехать в Курск, — твердил он себе.

Но всякий раз лишь из окна вагона видел зубчатую полоску города на холмах — далекую громаду костела, пышное красное здание обкома, разлинованный стадион. И, медленно сворачиваясь, Курск гасил огни далекой Галактикой, до которой не долететь…

Воспоминания о суворовском, отступая, уходили в толщу снов, возникали мгновенным порезом пальца при виде редкого в московской толпе шкета в брючках с лампасами и фуражке с морковным околышем. Но тут, на переходе от площади Дзержинского к Ногина Алексей ощутил под ногами качку: прямо на него шел грузный рябоватый мужчина в фетровой шляпе и тяжелом пальто.

Он пропустил прохожего, дивясь сходству, затем вернулся, обежал его раз-другой. Наконец вполголоса сказал:

— Товарищ капитан… Петр Андреич…

И тот резко повернул голову, и тотчас грубое лицо его осветилось изнутри:

— Алексей? Сынок!..

Мызников лишь отяжелел, но гак мало изменился, словно не двадцать пять лет, а каких-нибудь два года прошло со времени расставанья. В жалком плавучем ресторанчике они пили теплую желтоватую водку, заедали зелеными, в разведенной сметане помидорами я говорили, говорили…

— А Гуляев, товарищ капитан? Гуляев? — перебирал Алексей однокашников. — У него еще ногти не росли…

— Был пограничником на западной границе, — со своей милой русской картавостью, произнося «р» как «рл», рассказывал Мызников. — Демобилизовали. Сейчас работает на Украине. Шофер. Трудяга. Трое детей. Да ты разве не знаешь, отчего у него ногтей нет?

— Верно, от рождения?

— Если бы! — с доброй улыбкой продолжал бывший офицер-воспитатель. — Он в Туле беспризорничал. В сорок втором. Попал к ворам. Они ему и выдрали ногти…

— Зачем? — изумился Алексей.

— Готовили из него карманника. У них разработана целая наука. Нет ногтей — чувствительность у пальцев тоньше. Когда воров поймали, Гуляева отправили к нам в Курск… Трудных ребят у меня было много. И не всех удавалось выправить… Помнишь Шахова?

— Еще бы! — Алексей невольно потрогал макушку.

— С ним пришлось расстаться. Исключили из офицерского училища. Живет где-то здесь, в Москве. Я его искал, не отзывается. Боюсь, похвастаться нечем…

Мызников вздохнул. Алексей, разливая остатки водки, сказал было: «А помните…» — и задумался. Молчал и Мызников. Наверное, вспоминая то же самое, что я Алексей: Курск конца войны, суворовское…

Он пришел к ним с фронта в сорок четвертом и сперва вызвал дружное неприятие — преувеличенной строгостью, с которой обрывал после отдачи приказа: «В армии не спрашивают!» — мелочной требовательностью в соблюдении уставных норм и даже особенностью взгляда, неподвижного и холодного. Его побаивались, а после того, как Мызников строго наказал Шахова с его дружками за драку, решили отомстить. Наметили в дежурство Мызникова подкрасться к нему после отбоя, когда он заснет, открыть кобуру и высыпать из пистолета патроны. Осуществление операции поручили Гуляеву.

Никто в отделении не спал: все ожидали, чем кончится дерзкое дело. Гуляев вернулся, против обыкновения, смущенный.

— Где патроны? — кинулся к нему Шахов.

— Нету, — виновато развел тот руками.

— Как нету? А ты кобуру открыл?

— Открыл…

— Ну и что?

— Да ложка там, а не пистолет…

— Какая еще ложка? — не понял Шахов.

— Обыкновенная. Деревянная. Какой кашу едят…

Перемена произошла незаметно и прочно. Оказалось, что и взгляд у Мызникова неподвижный, потому что видит одним глазом, а у другого перебит нерв, и что строгость у него напускная, и что за каждого из своих воспитанников он готов заступиться и защищать их, как собственных детей. Правда, сам офицер-воспитатель приписывал улучшение дисциплины воздействию методов Макаренко, чья «Книга для родителей» всегда лежала в его полевой сумке. Тогда же к ним в училище назначили нового начальника — боевого генерала…

— Закажем еще? — спросил Алексей у Мызникова.

— Нет, — ответил тот. — То есть давай закажем. Я ведь совсем не пью. Но сегодня случай особый. Жена простит, и сын не осудит…

— Товарищ капитан, — сказал Алексей, — а что делает наш бывший начальник училища? Генерал Алексеев?

Мызников покачал головой.

— Умер, и давно. Там же, в Курске, похоронен…

Шла вечерняя самоподготовка. Большинство ребят закончили домашние задания, и теперь они задавали вопросы сидевшему за кафедрой Мызникову — о положении на фронте, о международной политике. А Алексей попросил воспитателя объяснить, что такое «корифей».

— Корифей, — глуховатым эхом откликнулся Мызников, — это человек, обладающий неисчерпаемыми познаниями. Корифеями в военном деле были Суворов, Кутузов…

Тут с треском распахнулась дверь класса, и Алексей еще толком ничего не успел понять, как Мызников прекрасным военным голосом рявкнул:

— Встать! Сми-р-рнаа!..

Все училищное начальство стояло в классе — замполит, начальник учебной части, начальник по строевой подготовке, секретарь комсомола. А впереди высился громадный генерал в парадной форме, вдруг осекший Мызникова на первых словах рапорта:

— Продолжайте занятия.

Но все — и офицеры и воспитанники, — заметили, как продолжительно задержал руку Мызникова в своей огромной красной пятерне генерал.

— Проведите диктант, — наконец сказал он и оглядел класс.

О, ужас! Лишь Алексей сидел один на парте — его сосед Ашихтин лежал в санчасти с приступом малярии. И вот тучной громадой генерал приблизился к нему и с трудом, пыхтя, втиснулся за парту. Алексей, весь окаменев от напряжения, писал под диктовку Мызникова и все косился на перетянутую золотым поясом, в голубом, шитом канителью мундире громаду генерала.

— Товарищ капитан! Как фамилия этого воспитанника? — зычно возгласил генерал.

— Егоров, товарищ генерал! — мгновенно отозвался Мызников.

— Почему воспитанник Егоров сделал уже три орфографические ошибки?

И Мызников ответил твердо и строго!

— Не могу знать! Он у нас первый ученик в отделении…

В самом деле, никто не мог знать — ни капитан Мызников, ни новый начальник училища, ни стоявшие у стены и почтительно внимавшие ему офицеры, — никто, кроме самого Егорова, того, что сажал он ошибку за ошибкой от одной близости огромного генерала, наделенного, как ему казалось, нечеловеческой властью…

— Как нравились ему твои сочинения на свободные темы, — прервал молчание Мызников, глядя в черный иллюминатор, за которым стыла ледяная мартовская вода Москвы-реки. — А ведь я его знал на фронте…

— Воевали вместе? — тихо сказал Алексей.

— Нет, встретил один раз. Но запомнили друг друга на всю жизнь. Выходил я с одним лейтенантом из окружения. Осенью сорок первого. И наткнулись в лесу на полковника. Обе ноги перебиты. Полз, пока силы были. Не ел двое суток, патроны кончились. А до фронта ох как далеко! «Пристрелите, ребята», — говорит. Мой лейтенант что-то замялся. А я на полковника как закричу: «Да как вам не стыдно!..» Тяжелый был. Тащили попеременки, пока не валились от усталости… Вытащили!

Внизу, у гардероба, где хлюпала невидимая вода, Мызников растроганно сказал:

— Читаю тебя, Алексей. Горжусь тобой, сынок…

— Полноте, — чистосердечно ответил Алексей. — Ведь ерунду пишу. Вот погодите, выйдет мой «Суворов». Я его посвящу вам — и лично вам, и офицерам-воспитателям, и воспитанникам Курского суворовского училища.

Мызников достал маленький тяжелый значок с профилем старичка, что стоял в комнате у Алексея:

— Это тебе за «Суворова». И еще — мое отцовское спасибо!

13

Тимохин навестил Алексея, как всегда, внезапно, в тот неизбежный час, когда он готовил, понуждал себя к работе.

Еще с порога, проходя в комнату, быстро заговорил:

— Вот типичнейший Егоров: на столе, в вазе флоксы, а сам слушает Вагнера… Кажется, колыбельная Зигфрида?

Алексей, стыдливо натянув пониже на бедра ночную рубаху, ретировался за халатом и из ванной услышал:

— Ба! Вот главная новость: «Суворов»!

Да, под телевизором, в нишах стенки, на подоконнике, — повсюду лежали одинаковые нарядные, красно-бело-синие увесистые книги с портретом того самого худого старичка, который глядел невозмутимо и чуть насмешливо из угла комнаты.

В это утро Алексей, еще окончательно не проснувшись, ощутил обжигающее нетерпение — как суворовец на каникулах, — что же такое случилось? Что-то прекрасное! Ну конечно, конечно, вышел его «Суворов»! Дома полторы сотни книг!

Тимохин листал «Суворова», одобрительно хмыкая, и, словно про себя, говорил:

— Как ты пишешь и когда? У тебя удивительная способность падать и подниматься, падать и подниматься снова…

Далеким и даже ближним знакомым Алексея могло показаться, что он — баловень судьбы, легко и непринужденно марающий бумагу: из-под пера так и вылетали статьи, рецензии, очерки, книжки.

Все было по-другому.

Работа не отступала от него никогда. Порою среди ночи он просыпался от тревожного чувства и, чертыхаясь, зажигал на тумбочке лампу, надевал очки и бежал босой к ручке с бумагой. Мозг и в час отдыха готовил строчку. В толпе, в метро, на пляже его настигало пришедшее сравнение, и Алексей искал карандаш, просил у соседей, записывал на чем попало, случалось, на ресторанной салфетке, а потом долго, порою безуспешно пытался расшифровать — да что же такое означают первые слоги непонятных слов? Какая мудрость за ними?

Начало «Суворова» не давалось ему долго. Рукопись окончена, а первой главы нет. Выходило плоско, как ни высиживал: юный Суворов и арап Петра Великого. Но сколько раз книги о генералиссимусе открывались именно так! А уж разматывать клубок чужой жизни монотонными оборотами: «Такого-то числа, там-то, в такой-то семье родился…» — и вовсе стыдно.

Алексей нашел начало, вернее, оно нашло его, неожиданно. Измучившись бессонницей, выпил еще одну таблетку и, когда мозг размягченно погружался в парное молоко сна, вдруг понял: начинать надо с коронации дочери Петра Елизаветы, когда все — и отец Суворова, строгий прокурор, и его будущий тесть, чванный князь Прозоровский, и сам он, тринадцатилетний, оказались в одном месте, у зимнего дворца Аннингоф. Где-то глубоко, за глазными яблоками, на внутренней стороне черепа, словно на кинополотне, с головной болью проступило название древней книжицы, «Торжественное вшествие Ея величества Елизаветы Петровны в Москву 1742 году» — из отдела редких книг Исторической библиотеки. И Алексей мучительным усилием разорвал густеющий туман и успел накарябать на листочке: «Елизавета… из Кремля… на Яузу…»

— Суворов! — Тимохин любовно вертел книжку. — О нем у нас не писали так давно, что только из библиографии можно узнать, когда это было! А между тем, сколько пишется и переиздается о Наполеоне, даже Чингиз-хане и Батые!

— Русский военный гений… — вставил Алексей в монолог друга.

— Нет, гораздо больше! — поправил Тимохин. — Представь. Нам пришлось бы рекомендовать наш народ какому-нибудь пришельцу из незнакомого мира и называть по одному представителю каждого дела: Пушкин, Ломоносов, Глинка, Шаляпин, Алехин… Суворов непременно явился бы одним из первых. В таких людях сосредоточено представление народа об идеале. В них отложены усилия и искания веков. Это ориентиры движения.

— Даже и для нас, малых, — заметил Алексей. — Помнишь, какими смешными мы были… Лет двенадцать назад… Что́ искали и где…

— Положим, не «мы», — быстро возразил Тимохин. — Ты, верно, был либеральным мальчиком, сочинял легковесные статейки.

— Нет худа без добра, — улыбнулся Алексей. — После того я уже бесповоротно шел к Суворову. И к самому себе. Мне и нужен был резкий поворот. Чтобы расстаться с собой прежним.

— И ты дал «Суворова». — Тимохин мечтательно глядел на бронзового полководца. — Он один из тех немногих, кто стал образцом личности и нормы для очень далеких друг от друга по времени и специальности людей. И заметь: его демократизм был ничем не похож на нередкое, увы, стремление завоевать, рискуя жизнью, так как ставка высока, расположение «пушечного мяса». Поэтам и композиторам, посвящавшим ему свои произведения, не приходилось эти посвящения уничтожать: в его походном ранце не пряталась императорская корона. Какой огромной властью был наделен! И ни разу не злоупотребил ею, не воспользовался для личного возвышения. Хотя его и подозревал в этом, загоняя в ссылку, Павел. Ведь он вел борьбу с верхами не для того, чтобы их заместить. Борьба шла у всех на виду. Она точно передавала народное мнение о паразитах, временщиках и тартюфах, которыми был так богат екатерининский век. Народ признал Суворова неподдельно своим. Таким он останется навсегда…

Алексей любил эти редкие минуты, когда Тимохин, словно очнувшись от спячки, задетый близкой мыслью, начинал говорить. Его не переставал восхищать — от студенческой скамьи и до седых волос — этот блестящий русский талант. Он слушал и наслаждался, не желая уже и прервать, остановить вспышку.

— А ум Суворова? — рассуждал Тимохин, листая страницы. — Обширный и одновременно резкий, емкий, проявляющийся только в необходимости. Это народный ум. Он сыплет пословицами, прибаутками, очень часто самодельными. Уклоняется от лобовой встречи с властью, но, обегая ее вокруг, показывает ей ее же глупость. Внешне покоряется и внутренне совершенно свободен! Вступает в союзы лишь с теми, кто разделяет его понятия чести и истины. Потешается, но так, что его невозможно поймать! Типично по-русски Суворов был мыслителем, не делая из этого философии. Вся она запрятана у него внутри дела. Но для того, кто захочет, всегда покажет связь, продуманность и глубину.

Он показал на эпиграф, избранный Алексеем к книге. Эпиграфом этим Алексей очень гордился. Живописцу, рисовавшему его портрет, Суворов сказал:

«Ваша кисть изобразит черты лица — они видны; но внутреннее человечество мое сокрыто. Итак, скажу, что я проливал кровь ручьями. Содрогаюсь. Но люблю своего ближнего; во всю жизнь мою никого не сделал несчастным; ни одного приговора на смертную казнь не подписал: ни одно насекомое не погибло от руки моей. Был мал, был велик; при приливе и отливе счастья уповал на бога и был неколебим».

— Какое напряжение! — потряс Тимохин книжкой. — Какое огромное противоречие сжато в одну мысль и человеческое лицо. Одновременно, обрати внимание, как сильна каждая сторона этой мысли и как она перекликается с великими умами. Тут тебе и Сковорода — «мир меня ловил, но не поймал». И Державин: «Я раб, я царь, я червь, я бог». А по слогу, энергии выражения, так, пожалуй, где-то близок уже и Пушкину. Да-да! Суворов значил многое и для нашей литературы. Его «быстронравие», несомненно, предварило Пушкина. Возможно, даже подействовало на него через головы Жуковского и Карамзина, несколько опьяненных литературой своего времени. Помнишь, у Пушкина в письмах есть строчка: «Коли делать нечего, так и говорить нечего». Это очень близко суворовскому пониманию слова, всегда бывшего делом…

Алексей слушал Тимохина и радовался тем мыслям, которые мощно шли на него, понуждая думать о том, сколько не досказано им самим в этой книге и как прекрасна способность таланта дарить миру «из ничего», создавать новое на глазах. Самая бескорыстная на свете радость!

— А с чисто военной точки зрения? — говорил Тимохин. — Суворов также представлял целое, опирающееся на связь будто бы несовместимых понятий.

— Еще бы! Опередил военное искусство на сто лет! — решился подать Алексей реплику.

— Если бы только это, — мгновенно, по-суворовски парировал Тимохин, — его вскоре опередил бы кто-то другой, оставив позади. Нет, Суворов создал принципы боя, которые, развивая начинания Петра, дали централизованное общее выражение русскому военному искусству и его вкладу в военное искусство мировое. Не тебе напоминать страницы «Войны и мира», где высмеивается доктринер Пфуль с его «erste Kolonne marschiert» — то есть идея все предусмотреть, спланировать, высчитать и торжествовать. А ведь это Суворов первый высказал и на практике доказал идею противоположную. Без него она, может быть, наружу бы и не вышла. Это он ответил пленному французскому генералу Серюрье на замечание, что победоносная атака на Адде была слишком смелой: «Что делать, мы, русские, воюем без правил и тактики. Я еще из лучших…» Это его обвиняли всю жизнь в партизанщине, нерегулярности, несуразности диспозиций — и не глупцы, а люди высокого военного образования и даже опыта. Это его победы с точки зрения «систем» казались чистым везеньем и счастьем, которое можно правильно опровергнуть «в следующий раз». Даже Наполеон, выдвинувший вскоре после Суворова сходный принцип: «Ввяжемся, а там посмотрим», разгромивший им десятки Пфулей, попав в Россию, начал жаловаться на неправильные, с его точки зрения, даже не военные действия ведения войны и в конце концов, бросив армию, позорно бежал. За всем этим — Суворов, его открытия, его воспитание русской армии в духе, как выражались в восемнадцатом веке, «ее собственной идиомы». Смешно сказать: и через полтораста лет бывшие гитлеровские генералы также жаловались и возмущались: дескать, согласно всем правилам, мы могли бы выиграть. Вот почему, как говорил без малейшего национализма Суворов, «русские прусских всегда бивали».

Он спросил Алексея:

— Ты проводишь параллель с Бонапартом?

— Я просто напоминаю позабытую нами точку зрения русских военных историков, — немного подумав, ответил тот. — Да вот: «Они отмечали, что трудно сравнивать почти независимого Бонапарта (а впоследствии самовластного Наполеона) с подневольным главнокомандующим. Однако по широте взгляда, остроте ума, по силе железной воли Суворов, конечно, не уступал французскому полководцу, а по глубине образования, знанию военной истории, ясности суждений, насколько это видно из письменных источников, был наравне с Наполеоном, в некоторых случаях даже превосходя его…»

— Очень хорошо. Ведь утверждают иногда, что подобные сопоставления невозможны, что Наполеон был порождением другого, несомненно более передового общественного уклада. Учитывать это действительно необходимо. Но подумай! Оба великих полководца были, хоть недолго, современниками, могли встретиться… А главное, помимо предположений, существуют факты, к сопоставлению которых не может не возвращаться мысль.

— Ты имеешь в виду войну двенадцатого года? — спросил Алексей.

— Не только. Обрати внимание: Суворов не проиграл ни одного своего сражения. С каждым шагом его воинская доблесть и слава только возрастали. Он ушел в бессмертие, прожив полную жизнь и оставшись не фигурально, а фактически непобедимым. А Наполеон? Он был сокрушительно (и не раз) разгромлен. Далеко не лучшим образом кончил свою жизнь. И его несомненное величие осталось в памяти народов смешанным с авантюризмом и стремлением к мировому господству. Наполеону не удалось выиграть сражения против учеников Суворова, в то время как Суворов разбил наиболее способных его генералов. Не трудно видеть, что это было Наполеону предупреждением, которому он не внял. Суворов был солдат. Наполеон — император в полном значении этого слова, то есть повелитель.

Тимохин развел руками:

— Это, конечно, разные дороги, но выбор между ними тоже может существовать…

Алексей еще жил тем, что сказал Тимохин, а тот уже смотрел пластинки, отпускал замечания о дирижерах и исполнителях.

— Могу угостить хорошим сыром, — предложил Алексей. — Ты ведь ценишь сыр не меньше, чем Бен Ган из «Острова сокровищ»…

— Мое любимое произведение! Какие характеры! Какие подробности! — воскликнул Тимохин и тут же полупритворно сморщился: — Знаем, какой у тебя сыр. Ты ведь декадент в быту и любишь все острое. Сознавайся! Рокфор? Латвийский? Камамбер?

— Нет-нет, самый лучший швейцарский по три девяносто кило, из лучшего магазина на улице Горького.

— Тогда я, пожалуй, выпью у тебя чайку, — напустил на лицо мальчишескую гримасу Тимохин.

Как все люди, которые не курят и никогда не употребляют спиртного, он был особенно восприимчив к качеству еды, утверждал, что различает три десятка оттенков вкуса вареного мяса. Боготворил земляничное варенье, свежую рыбу, грибной суп — все, что дается крепкой семьей, налаженным тылом, который обеспечивала ему мама.

С удовольствием, даже преувеличенным, Тимохин поедал сыр, сметая последние крошки своих мыслей о Суворове:

— Вот пример для подражания: личность, сверкнувшая в идеал, в реальность…

— И как несчастен в семейной жизни, — горько усмехнулся Алексей.

— Что делать! Пушкин сказал: «Особенность нашит нравов — нещастие жизни семейственной. Шлюсь на русские песни».

Он вспомнил последнее письмо Алены: «Читаю твоего «Суворова» и думаю: неужели ты относишься теперь ко мне, как Суворов к своей Варваре Ивановне…» Нет, он думал о ней каждый день и час, видел постоянно во сне, но уже без боли и страдания. Было все это с ним или не было, он уже не помнил; он только знал, что это было. Осталась жалость, одна голая жалость.

«Читаю твоего «Суворова»… Когда книга еще писалась, в год их разлуки, Алексей как-то дал Алене главку, которая нравилась ему самому — пир у Потемкина. Утром, за завтраком он спросил: «Понравилось?» — «Ой, Алеша, — призналась она, — только начала читать первую страничку, сразу в сон потянуло. Так и на прочла…»

— Только все слишком поздно, — поднял Алексей глаза на Тимохина, с аппетитом доедающего сыр. — Желание семьи, детей…

Алексей и сам чувствовал, что отец и мать остались в нем странными, несоединившимися началами, что надежды на новую любовь и семью слабы. Ну что ж, осталась возможность работать. Остались друзья, общие интересы, привязанности и цели.

— Как долго мы из разных точек леса кричали друг другу: «Ау! ау!» — через силу улыбнулся он.

Тимохин карикатурно заурчал, скрывая серьезность тона:

— И все-таки сошлись все вместе на одной поляне.

14

Алексей с другом-издателем сидел в огромном и полупустом в эту пору загородном ресторане.

Над зеленой стеной сосняка, у самого горизонта поднимался гордый шпиль старого дворца князей Юсуповых. А странно близко, отделенные лишь громадным невидимым стеклом, лежали колотым сахаром синие мартовские сугробы.

Поедая бледно-розовые ломти медвежатины, которая появлялась здесь лишь в мертвый сезон, запивая нежное мясо шампанским, друг восклицал:

— Ах, братец, как хорошо мы живем! Какие мы с тобой счастливые, братец! Никогда не были с женщинами, которых не любили, никогда не дружили с несимпатичными нам людьми, никогда не занимались делом, которое нам не по душе. Какие мы счастливые!

15

Когда просохло, Алексей с братом навестил Мудрейшего на Ваганьковском кладбище.

Глядя на осевшую могилку с простым, быстро ржавеющим крестом, брат сказал, глотая слова (дикцию он унаследовал от своего отца):

— Добрый Мудрейший! Он никому сознательно не сделал в жизни зла!..

16

За окном шел дождь, а Алексей спал и не видел снов.

Новеллы

Особняк с фонариками

1

Из давнего детства, почти небытия, вспоминаю.

Милая моему сердцу Васильевская улица, еще сплошь заставленная двухэтажными бревенчатыми, реже — кирпичными домами. Палисадники с сиренью и цветами «табак». Дворы с голубятнями. Булыжная мостовая, уходящая далеко, к воротам Тишинского колхозного рынка.

Там крашенные зеленой краской ряды ломятся от парного мяса, битой и живой птицы, крупной и чистой картошки, яблок, меда, солений. Там черные радиорупоры исходят женским криком: «Розы белые упали со стола, я надену свой бордовый сарафан, я ударница колхозного труда!..» Там шум, гам, перебранка. В самом веселом ряду торгуют фанерными, дергающимися за нитку человечками с балалайкой, грубо расписанными матрешками, восковыми лебедями, надувающимися пузырями «уйди-уйди!», стеклянными, писающими водой чертенятами, пищалками, дудками, леденцовыми петухами.

А здесь, на Васильевской, — тишина. Сидят на скамейках у калиток старухи — разбухшие или ссохшиеся — и провожают редкого прохожего добрыми, бесцветными от больших слез глазами. И красуется в середине улицы старый барский особняк с пустым геральдическим щитом — ампир середины ушедшего века.

Перед особняком — четыре фонарика на столбах.

Мы — я и Зина — по тайному сговору одновременно вырываемся из рук наших мам, которые замирают от ужаса (а вдруг, не дай бог, грузовик!), и мчимся наперегонки. Кто скорее добежит до первого фонарика? Зина постарше, выше ростом, ее длинные ладные ноги в белых гольфах уже мелькают впереди — я опять проиграл.

Нет уже этих фонариков, перестроен и дом, потерявший свой фасад и ставший частью гигантской остекленной мышеловки. И мы с Зиной уже не те, совсем не те. Но, встречаясь, случайно сталкиваясь с ней, когда она спешит на репетицию или на спектакль в Государственный академический Большой театр, я вижу ее не теперешней. Нет, не сорокалетней, узкоплечей, с длинной жилистой шеей и выпирающими ключицами, в платье, жалко, самодельно повторяющем фасон модного журнала «Вог» — с голой спиной, немыслимыми оборками и огромным искусственным цветком на груди. Я вижу ангелоподобную девочку с двумя русыми косичками. В матроске и белых гольфах. Быструю, голенастую, беззаботную.

Через полтора часа она выйдет на сказочно освещенную электриками сцену в ином наряде — каком-нибудь белом, пенном от кружев платье, расшитом поддельным жемчугом, в рыжем шиньоне, и, обмахиваясь страусовым веером, будет с искусственной медленностью ходить взад и вперед в глубине, среди таких же бутафорски богато разряженных дам и господ, в то время как на авансцене, в тончайшем согласии с волшебными узорами музыки, закружится, то разлетаясь, то соединяясь, сплетаясь, знаменитая пара. И сотни людей в зале, и сотни тысяч у телевизоров будут следить за каждым движением этих воздушно порхающих танцоров, воспринимая дальнюю толпу и Зину с веером как часть искусно расписанных декораций, как продолжение фанерного замка и нарисованных гор на заднике.

После спектакля Зина первая успеет снять наряд фрейлины, смыть грим и побежать к выходу, сказав артисткам:

— Я домой! Запретила Грише приезжать за мной на мотоцикле… Он такой отчаянный!..

Ее худая, нескладная фигура мелькает в вечерней московской толпе, исчезает в освещенной норе метрополитена, чтобы появиться на Васильевской новой, перестроенной. Скорее, скорее к себе в квартирку, на третий этаж старого огромного дома, когда-то единственного на всю округу девятиэтажного. Скорее домой!

Она была старше меня на полгода, но взрослее — на несколько лет. В эвакуации, в далеком Далматове, приказала однажды:

— Проследи, с какой девочкой дружит этот мальчик!

Мальчик, надменный, изящный ленинградец с капризным ртом, казался мне существом совсем взрослым, загадочным. Я с бессмысленной добросовестностью шпионил за ним, пока не указал Зине на белобрысую пятиклассницу, дочь местного военкома.

И Зина подстерегла ее с пучком крапивы и натолкала ей крапивы под платье.

Вспоминает ли она Далматово? Старый, видевший пугачевцев монастырь над Исетью, котлеты из конины, лепешки из картофельной шелухи, похожего на большую побитую собаку с опущенной мордой и хвостом волка, которого мы встретили с ней на лесной опушке? Вряд ли.

Все ее помыслы о Грише, только о нем.

Зину встречает кастрированный кот, толстый и ленивый. Она быстро проходит в кухоньку, готовит ужин и завтрак, а затем долго стирает мужское белье — на машину все не хватает денег — и развешивает его в кухне, ванной и даже коридоре. Устав, намаявшись, валится на тахту с книжкой — она читает все подряд: роман венесуэльского модерниста, румяный отечественный детектив, интервью со знаменитым негритянским трубачом и сухую, дерущую горло статью из последнего журнала «Вопросы литературы», который зачем-то выписывает, несмотря на скудный бюджет.

Утром к ней забегают подруги или — чаще — просто соседки по дому. Кому позарез нужно два билета в Большой — хоть на самый верхний ярус, кто по старой памяти интересуется, не будет ли массовки на Мосфильме, а кто приходит так, от нечего делать. И каждую гостью Зина встречает с преувеличенной радостью, тащит в кухню, кормит тушенными по-грузински баклажанами или рыбой в томате, — и все для того, чтобы пожаловаться, излить душу. Показывая на развешенные рубашки, кальсоны, майки, с театральной томностью говорит:

— Это становится невозможным! Требовательность Гриши растет день ото дня! Белье недостаточно чистое, еда слишком острая… И потом, — она доверительно наклоняется к гостье, — он так темпераментен… Я ужасно устаю…

А проводив соседку, идет опять к тахте, к книгам, к венесуэльскому модернисту.

2

Ее жизнь связана с Большим театром, со сценой, с музыкой, которой то громово, то нежно дышит оркестровая яма. Но музыкальна ли Зина? Нисколько. На домашних детских вечерах, которые любила устраивать моя мама, Зина даже не пела, а только открывала и закрывала рот, тогда как мы, остальные, старались во всю полноту своих легких:

Ходят волны кругом вот такие,

Вот такие большие, как дом!

Мы бесстрашные волки морские,

Смело в бурное море плывем!

Я хорошо представлял себе, что такое морские львы. В Уголке Дурова меня поразили ловко плавающие, гладкие черные звери, которые подбрасывали усатыми мордами большой цветной мяч. Морских волков я видел такими же, только размером помельче, и если бы мне сказали, тогда, что это — пираты, я бы только разочаровался.

Я пел, вдохновенно ощущая себя морским львом — живой черной торпедой, несущейся в воде:

Поплывем мы в далекие страны,

Где блестящие звезды видны,

Где на ветках висят обезьяны

И гуляют большие слоны…

Вообще если я был заводилой и фантазером, то Зина — практиком, воплощавшим мои фантазии в действие. Во дворе, в нашем прекрасном дворе большого дома, мы разыгрывали с ней сказочные путешествия, готовились бежать на остров Святой Елены, чтобы раскопать могилу Наполеона и добыть его оружие. Идею предложил я, но как осуществить ее? Все наши маршруты были ограничены двумя садиками с фонтанами и роскошными цветочными клумбами, спортивной площадкой для взрослых — с перекладиной, кольцами и настоящим теннисным кортом. Но по аллейкам садиков крейсировал строгий комендант, бывший царский генерал, как мы почему-то считали, а на площадке до темноты упражнялись верзилы в трусах до колен. В нашем распоряжении оставался только задний двор, где под навесом покоились тяжелые, тускло блестящие глыбы антрацита, предназначенного для котельной.

Там, на каменной лесенке, ведущей к забитой двери, я и воображал себя капитаном корабля, который держит курс на Святую Елену.

Команду набирала Зина, зачисляя в матросы всех сверстников, включая и слабоумного Юру Пурвина. Большеголовый, с навсегда застывшим радостно-удивленным выражением на лице, очень добрый, Юра, с сухим — как козье блеяние — смехом, исполнял любой приказ. Зина поступала жестоко, обычно отправляя его на разведку местности, иными словами, заставляя лезть на кучу угля. Игра завершалась появлением Юриной мамы, которая под рев разведчика уводила его смывать антрацитовую пыль.

Талант администратора, проявившийся в детстве, Зина сохранила и приумножила. В свободные от театра дни она часами не расстается с телефонной трубкой. Договариваясь с кем-то, уже листает толстую алфавитную тетрадь, ища следующего клиента:

— Нужны мужчины для «Бориса Годунова»… Фильм-спектакль… Три рубля за съемочный день… Сбор перед Киевским вокзалом, у часов…

— Только девочек приводите, девочек. Не старше пятого класса… Да, студия Горького… Встречаемся у метро «ВДНХ» рядом с автоматами газированной воды…

— Приезжает «Ла Скала»… На той неделе начинаются репетиции… Статисты требуются молодые… Получат пропуска в Большой театр…

Нет, не бескорыстная любовь к искусству движет ею. Она точно знает, кого и куда приглашать. И обожатели бельканто, которые смогут много дней подряд видеть и слышать маленького пузатого человечка, от бровей заросшего жестким черным волосом и знаменитого своим феноменальным «до», с готовностью приплатят ей за это счастье.

Жесткость, напористость жили уже в ней, пятилетней. И когда я нашел двугривенный, — целое состояние! — Зина приказала, чтобы кто-то из нас, я или Юра Пурвин, нарушив строжайший запрет родителей, перебежал через Большую Грузинскую улицу, туда, где под щитом кинотеатра «Смена» стояли мороженщицы и лоточницы с конфетами.

Весна, острый апрельский воздух, первая пыль на мостовой. И звон, и гудки, и белый шлем милиционера, машущего посреди улицы жезлом. У ворот мы все трое с остервенением жуем еще горячий вар, который плавился в железной бочке на заднем дворе. Зина подбрасывает монетку. Я, потея от страха, говорю:

— Орел…

Юра радостно кричит:

— Решка!

Конечно, отправляется бедный Пурвин! На мгновение мы с Зиной теряем его из виду, когда мимо с грохотом проносится краснобокий трамвай. Долгая минута, и вот запыхавшийся Юра стоит рядом с нами. В руке у него ребристый новенький карандаш.

Я разглядываю матовые лиловые грани и, выплюнув вар на ладошку, медленно читаю давленую золоченую надпись: «Пионер… Сакко… и Ван-цет-ти… 1938 год…»

Подражая кому-то из взрослых, я говорю:

— Подумать только, уже тридцать восьмой год!

На нашем девятиэтажном доме по полукруглому фасаду укрепили огромного Ворошилова на коричневой лошади; комендант руководил развешиванием красных флагов. Утром Первого мая нас, ребятишек, собрали в клубе домоуправления. Зина в новеньком пестром платье и я в зеленом френчике уселись на первом ряду. Военный политработник рассказывал, как плохо живется детям в странах капитала:

— Для них кусочек сахара — огромная радость…

— Кусочек сахара! — удивляюсь я и толкаю Зину.

Я даже слегка не верю этому политработнику, так как сахара у нас — колотого, пиленого, песку — никто не считает. Я не могу помнить голодные годы, когда ввели карточки, а теперь я так избалован, что и конфеты для меня не подарок, не говоря уже об одежде. Подарками, по моему понятию, могут быть только игрушки: тяжелый заводной танк, около сотни солдатиков, каска и сабля, педальный автомобиль…

Затем мы смотрим фильм о девочке, голодной и несчастной, которая случайно перешла нашу западную границу, была обогрета, накормлена и обласкана, а потом возвращена на ту, капиталистическую, сторону. Девочку мне жалко до слез.

Из темноты кинозала мы возвращаемся в майский день. И свежий ветерок с солнцем, праздничная радиомузыка, движение, смех, шутки взрослых живо поднимают мое настроение. В каменном колодце двора еще прохладно, сыро, а на Тишинской площади — теплынь, тротуар и стены нагрелись, сверкают оконные стекла. Наши отцы — оба высокие, ладные, с двумя шпалами на малиновых петлицах — шествуют впереди, беседуя о своем. Мы с Зиной отданы на попечение мамам и, пока идем бывшей Живодеркой, ныне улицей Красина, вертимся, все норовим вырваться, убежать, а у Садового кольца затихаем. Там море голов, лес транспарантов и портретов Сталина, там ровный и мощный гул гасит медь оркестров и пение.

После демонстрации Зинины родители приглашают нас к себе. Квартира у них блестит чистотой и так отличается от нашей, безалаберной и захламленной. Тут в ванной комнате на полочке лежит цветное душистое мыло — в форме рыбки, зайца или слоника. Тут посреди Зининой комнаты стоит метровой высоты дом с зеленой крышей, с отворяющейся дверью и окнами из слюды. Если включить электричество — зажигаются маленькие лампочки в четырех комнатках. А когда поднимешь зеленую крышу, увидишь, как искусно меблирован дом, какие там кроватки, буфет, кухня с тарелочками и кастрюльками. Его построил сам Зинин отец.

3

Этот дом и сейчас в ее квартире. Но как потускнело, постарело и сжалось все — и детский карликовый дом, и обстановка: письменный стол, тахта, кресло, в котором сидит Зина против соседки-полковницы, добродушной рыхлой дамы неопределенного возраста, и, мучаясь мигренью, умоляет:

— Ну, в последний раз! Римма, милая, в последний!

— Ладно, ладно! — проклиная свою бесхарактерность, соглашается наконец Римма.

Ей торжественно вручается крупная южная луковица, небольшой шмат сала и искусно запечатанная в домашних условиях чекушка с перчиком. В чекушке-то вся хитрость. Горилка заговорена ворожеей, к которой, далеко за город, ездила Зина накануне.

Римма честит себя на чем свет стоит — и в лифте, и в троллейбусе, и у небольшого домика в Скатертном переулке, где она долго стоит, не решаясь войти. Потом, как на казнь, подымается деревянной лесенкой, идет узким, пахнущим кошками коридором и стучит в последнюю дверь. И почти тотчас высовывается крупный телом носастый малый со слегка выпученными глазами.

— А… Опять ко мне причесала? — с наигранной, добродушно-оскорбительной интонацией говорит он, громко, в расчете на любопытство соседей. — Вишь, как втюрилась!.. Ну проходи, проходи… — и пропускает ее в тесную и полутемную комнатенку.

Полковница, не снимая пальто, не садясь, раскладывает на холодильнике известные нам предметы и лепечет:

— Вот мне с Украины гостинцев прислали… Я-то сама не пью, так решила с тобой поделиться…

Гриша хохочет, обнаруживая избыток здоровья:

— Опять эта дура тебя намылила! Вот ведь…

И он сочно и необидно ругается.

Могу заверить, что Гриша — человек незлой, компанейский и не дурак выпить. У него такое устройство раковин крупного носа, при котором почти непременно бывает гайморит. (Я это проверял на десятках знакомых и всегда угадывал.) От этого Гриша немного гнусавит. Но пустяковое хроническое воспаление носовой полости не мешает ему быть очень спортивным: в Институте инженеров транспорта — регби, позже — самбо, а теперь — мотоцикл. От Гриши всегда слегка пахнет бензином и машинным маслом: почти каждый день его «Ява» чистится, смазывается, отлаживается.

Если существует юмор ученых (есть даже такая рубрика в одном журнале), то Гриша воплощает в себе юмориста-технаря, набитого анекдотами, остротами, хохмами. Работа не мешает ему участвовать — и очень активно — в веселом ансамбле Дома журналиста «Верстка и правка».

Где и как он познакомился с Зиной, не знаю. Но однажды, когда я посетил ее по просьбе сестры, мечтавшей подработать на ночных киносъемках, меня встретил Гриша. Он был в свободной пижаме, самоуверенный, сильный. За Гришей я увидел небольшой холодильник, которого у Зины раньше не было, а уже за холодильником — саму Зину. Я едва узнал ее, такую радость, такой восторг источала она. Зина улыбалась с непривычным добродушием, разговаривала милостиво и спокойно-снисходительно.

С Гришей мы сошлись сразу, с первой же его ответной фразы:

— Да ты, парень, молоток! В общем — железо, сталь и другие сплавы…

Он был всегда заведен на юмор — как со мной, тогда, так и теперь — с Риммой.

Выпроваживая ее, пунцовую, по коридору, он громогласно говорит:

— Вопрос: что раньше сотрется — противоречие между умственным и физическим трудом или — между мужчиной и женщиной?

И добродушно и гулко хохочет. Не помня себя от стыда, полковница убирается восвояси.

— Ну как? Удалось? Выпил? — бросается к ней Зина.

Римма молча выкладывает на кухонный столик луковицу, кусок сала, ставит чекушку.

Поздно за полночь Зина, похудевшая от слез, пишет письмо, которое отправит с уведомлением о вручении и оплаченным ответом:

«Дорогой товарищ Вольф Мессинг! Читала Ваши воспоминания, не раз с восхищением следила за Вашими выступлениями. Обращаюсь теперь к Вам за экстренной помощью, так как я оказалась в совершенно необычной ситуации. Очень надеюсь на Ваш талант и Ваши знания. Дело в том…»

Письмо получается длинным, переполненным доказательствами. Приводятся возможные варианты причины происшедшего. Дается подробная характеристика Грише. Не забывается его биография, увлечения, круг знакомых, домашний и служебный адреса, телефоны…

Недели через три, по возвращении письма нераспечатанным с указанием: «Адресат выбыл…», Зина зовет к себе меня.

Я у нее, признаться, давно уже не вызываю интереса. Впрочем, нет, была очень короткая пора, когда Зина обратила на меня внимание: после восьмого класса я поступил в специальную школу Военно-Воздушных Сил. Летная фуражка с блестящим от асидола латунным «крабом», серая офицерская шинель с курсантскими погонами, гимнастерка, специально по неписаной моде подрезанная понизу, расклешенные брюки — все это хоть и не могло придать не имевшейся от природы мужской неотразимости, но преобразило и выделило меня.

Зина же к той поре, учась классом старше, чем я, сделалась матерым театральным «сыром» — завсегдатаем премьер у вахтанговцев на Арбате и в Театре киноактера на Воровского. Когда не имелось пропуска или денег на билет, она дожидалась первого антракта и проникала в зал с вышедшими покурить на свежий воздух. А денег теперь недоставало: вскоре после войны отец оставил семью. Матери, разбухшей от лежания и чтения романов, пришлось все перестраивать, резко менять стиль жизни. И поразительно, как быстро эта сонная, вялая женщина, без профессии, без образования, приспособилась к новым условиям.

Нужно ли снять квартиру для тороватых гостей с Кавказа, отыскать комнату на месяц одинокому иногороднему аспиранту или предоставить желанный ночлег загулявшему работнику торговой сети, устроиться приезжему из Магадана в гостинице, добыть мурманчанину билеты на заморскую знаменитость, — Зинина мама тут как тут. Зинина мама была закоперщиком, бригадиром, помрежем.

А дочка? Она легко проходила за кулисы, держала себя накоротке с молодыми звездами, и уже отставники видели ее на «Мосфильме» под ручку с прошумевшим киноактером. Но то ли ей на время приелась актерская среда, то ли ее киноактер уехал на очередные съемки, только Зина, встретив меня во дворе, долго не отпускала, восхищаясь моим мужественным видом, и просила непременно зайти в гости.

— Мама скоро ложится на обследование сердца… Так что я буду скучать… И очень долго… — с томностью сказала она.

От невинности я был суров, категоричен, говорил резко и далее смеялся особенно — отрывисто и почти беззвучно, стесняясь своего смеха, самого себя. Это потом я изобрел смех добродушно-открытый, военный, хотя военным так и не стал.

Пообещав навестить Зину, я не собирался делать этого и только подумал: «Как вся изломалась! Какая стала кривляка!»

Я сторонился девушек, хотя в спецшколе почти у каждого уже была подруга, к которой будущий авиатор относился с подчеркнутым вниманием, даже рыцарством, а вот за глаза, еще по-мальчишески стыдясь женщин, мог с напускным цинизмом сказать о ней друзьям любую сальность и называл не иначе как «спецухой».

4

Попал я в спецшколу сразу на второй год обучения и считался новичком, носил унизительное прозвище «хазарин», то есть оказался существом второсортным, еще нуждающиеся в том, чтобы доказать свое благородство. «Хазарам» чаще давали наряды, и всегда самые неприятные — подметать школьный двор, сторожить на физподготовке фуражки и шинели, пока остальные ученики играют в футбол около строящегося гигантского крытого стадиона ВВС.

По субботам «спецы» ходили с девушками к памятнику Пушкина, где их встречали воспитанники Артиллерийского подготовительного училища — МАПУ. Слово за слово завязывалась легкая перепалка.

— Вентиляторы! — задирался какой-нибудь краснощекий юноша в артиллерийской фуражке. — Не видать вам неба, как своих ушей! Быть вам на аэродроме мотористами.

И читал обидные самодельные вирши:

Вечно пьяный, вечно сонный

моторист авиационный…

— Ах ты фитиль, коптилка! — огрызался, распаляясь, «спец». — Ответь лучше, с какой стороны пушку заряжают? С дула или с казенника? Небось не знаешь? Так спроси у своей девушки.

Хотя в кодексе «спецов» самым почетным словом было «сачковать», то есть уклоняться от обязанностей, и за доблесть почитались разные мелкие нарушения, вроде ношения шинели по-офицерски, с отвернутыми лацканами, в их существе, в подлинной натуре жило нечто иное, романтическое: влечение к небу, к профессии летчика. И недаром из спецшкол вышли и знаменитые испытатели, и прославленные космонавты, и незаметные герои, охраняющие наше небо.

Заводилой среди спецшкольников, их вожаком, истово хранящим неписаные традиции, по праву считался Феликс Лодыжкин, учившийся со мной в одном отделении. Почему — Феликс? Конечно, в честь знаменитого руководителя ВЧК. Отец Феликса, заслуженный чекист-отставник, боготворил Дзержинского и имел браунинг, лично подаренный им, что удостоверялось надписью на рукоятке.

У Феликса и гимнастерка была обрезана короче, чем у остальных «спецов», и брюки — самые расклешенные. Он обожал танго «Брызги шампанского», ценил мастерство ударника Лаци Олаха, выступавшего в ресторане «Спорт», пользовался, хоть и не был красив, безусловным успехом у девушек и даже имел любимый персональный напиток, название которого звучало для меня романтически и загадочно: «Шерри-бренди». Ученый-педант мог бы определить его как тип классического «стиляги» конца сороковых годов. Только стиляги-интеллектуала.

Крепко сбитый, с несколько оплывшим лицом, толстоносый, с маленькими внимательными глазками, Феликс нес в себе множество счастливых задатков: имел первый разряд по шахматам, замечательно легко решал математические задачи, превосходно рисовал, увлекался романсами Вертинского, любил читать и читал много. Хотя частенько не успевал в своей рассеянной жизни подготовить домашние задания.

На уроках литературы его выручал ловко подвешенный язык. Не останавливаясь, нанизывал он одну на другую гладкие и бессмысленные фразы:

— Тургенев с огромной художественной силой запечатлел социальные ужасы и язвы русской действительности той поры. В своих бессмертных романах, повестях, рассказах он показал необыкновенно яркую и сочную галерею передовых людей своего времени, гневно заклеймил дворянско-буржуазных эксплуататоров, воспел чистоту и мощь, нерастраченные силы родного народа — творца истории, на высокий нравственный пьедестал поставил русскую женщину…

Молодая — почти наша ровесница, — то и дело краснеющая выпускница пединститута, неловко носившая офицерскую форму, долго ставила Феликсу ровные пятерки, хотя то, что он говорил о Тургеневе, потом с небольшими вариациями повторялось о Некрасове, Льве Толстом, Чехове. Она завороженно, даже со страхом глядела на Лодыжкина, который, сохраняя невероятную серьезность, тараторил:

— Великие русские революционные демократы глубоко и проникновенно проанализировали творчество Тургенева и дали нам ряд замечательных статей, отмеченных показом самой сердцевины его многогранного таланта…

Зато на уроках танца он был истинным богом. Даже наша метресса — закатившаяся звезда Мариинки — удивлялась ему, его врожденному чувству ритма, умению подчинить музыке все мускулы тела, чистоте и щегольской отделке каждого па.

Идя в падекатре в паре с закатившейся звездой, Феликс преображался, становился стройным, изящным. Добавлю, что при всем том он был начисто лишен музыкального слуха, безбожно врал, напевая своего Вертинского: «Я не знаю, зачем и кому это нужно…» Или верно то, что в нас существуют центры памяти, раздельно руководящие ритмом и мелодией? По крайней мере, при составлении самодеятельного хора Феликса забраковали тотчас.

Готовился школьный вечер, который для «спецов» был событием особым. Все, что должно было произойти на нем, — и торжественная часть с вручением грамот отличникам спорта, и концерт самодеятельности, и, конечно, танцы, — подчинялось одному: демонстрации взрослости.

Мы с Феликсом возвращались с уроков обычно вместе, так как жили рядом — он в Волковом переулке, я на Тишинке.

— Так не хочется никого приглашать из старья, — немного рисуясь, говорил он. — Давненько не случалось ничего романтического…

А я был в отчаянии. Чем мог похвастаться я? Разве что воспользоваться благосклонностью Зины и позвать ее? При моем идущем от невинности максимализме она, признаться, вызывала во мне не больше чувств, чем наша учительница танцев. Но было совершенно необходимо доказать, что я достоин перейти из низкого сословия «хазар» в благородную корпорацию «спецов».

Зина согласилась пойти со мной на торжество, как только я позвонил ей, и спросила:

— А народ у вас интересный?

В ответ я рассказал о светском льве Феликсе Лодыжкине, нашем соседе.

— Что, если его разыграть? — оживилась Зина. — Вызвать на свидание. А ты пойдешь и проверишь…

Затея увлекла меня и, признаться, из побуждений довольно низменных. Мне было приятно околпачить Феликса именно там, где он знал больше меня. Я дал Зине телефон Лодыжкина и перезвонил ей через пяток минут.

— Побежал как миленький! — торжествовала Зина. — Назначила встречу на Георгиевской площади. Назвалась червонной дамой, которую он покорил по гроб жизни. В общем, сказала, что его будет ожидать в сквере знойная женщина…

При входе в сквер меня обогнал запыхавшийся Феликс. Он был павлин павлином: гимнастерка увешана всевозможными побрякушками, среди которых выделялся огромный латунный бомбардировщик на цепочке. Из блестящей латуни, в нарушение формы, была изготовлена и окантовка погон.

— Куда так чешешь? — крикнул я.

— Потом расскажу! — сбивая дыхание, бросил он. — Необыкновенное приключение!..

Я дал ему помучиться полчаса, а потом подошел, присел рядом с ним на скамейке и невзначай обмолвился:

— Кстати, тебе привет от червонной дамы, она же знойная женщина…

Феликс надулся и сузил без того свои маленькие глазки, а потом сказал:

— Если бы это сделал кто-нибудь другой — схлопотал бы он у меня по тыкве!..

Меня он, правда, выделял с первых же дней учебы в спецшколе, и скоро завязалась у нас, при всем нашем несходстве, что-то вроде дружбы. Я не бывал ни разу в его компаниях, но заходил к нему в гости в Волков переулок, мы обменивались книгами, спорили о Стефане Цвейге и Фейхтвангере, которыми тогда увлекались, и читали друг другу свои стихи: он — ницшеански дерзкие, я — байронически мрачные:

Москва молчит, объята сном,

Дома темнеют ровным строем,

Томимый горькою тоскою,

Стою перед распахнутым окном.

. . . . . . . . . . . . . .

О, как я в жизни одинок!

Отвергнут многими и многое отвергнув,

Я превращусь в урода, верно,

И не спасет меня ни гений, ни порок.

Когда б я мог

В мечты свои безумные поверить

И идеалом жизнь измерить!

Напрасно. Тот же я. Я одинок…

И моя мировая скорбь, и горделивое его ницшеанство, и наши стихи — все это было неизбежной данью юношескому романтизму и шло от чистоты душевной и душевной невинности. Ибо и Феликс, с его романами, Вертинским и «Шерри-бренди», был чист и девствен душой, как и я. И все наши скорби развеялись очень скоро, легко и бесследно вместе с первыми испытаниями жизни.

5

А вечер удался на славу. Ведущий торжественной части отслужил свою обедню, комсорг прочел отрывок из романа «Как закалялась сталь», а старшина роты спел «Сормовскую лирическую»: «И скажет: «Немало я книжек, читала, но нет еще книжки про нашу любовь…»

В просторном фойе пробовали инструменты, готовились к самой ответственной части вечера музыканты — наши же ученики. У стен скапливались парочки. Феликс в своем парадном наряде, сверкая латунью, стоял в обособленной группе — вместе с другими «асами», крашеной брюнеткой и бледным молодым человеком в хорошем гражданском костюме. Присутствие штатского было уже вопиющим нарушением спецовских законов, но, видно, львам, только не морским, а светским, дозволялось все.

Я подошел к Феликсу, держа под руку Зину, в лице которой теперь можно было прочесть лишь смутное воспоминание об ангелоподобной девочке в матроске и белых гольфах. Теперь это была долговязая, разбитная особа, казавшаяся старше своих семнадцати лет благодаря взрослой прическе и платью с накладными плечиками.

— Та самая червонная дама… — пояснил я.

Как прекрасно, что под солнцем есть место всем вкусам! Феликс просиял:

— Ради вас я готов каждый день бегать на Георгиевский сквер!

Он познакомил нас со своими приятелями. Штатский назвал свою фамилию, которая потом нашумела в знаменитом фельетоне «Плесень».

Когда заиграла музыка, я через силу оттанцевал с Зиной первый вальс и сделал вид, что мне ужасно интересно говорить с друзьями Феликса. Ни моя дама, ни танцы, в которых я особенно не блистал, меня не увлекали. Лодыжкин немедленно подхватил Зину и начал с ней настоящий танцевальный марафон. Его девушка, оценив обстановку, обратилась ко мне:

— У вас тут есть фоно́?

— Рояль? Да, в библиотеке, — обрадовался я, так как немножко играл.

Я привел их в зал, куда лишь отдаленно, толчками долетали стоны оркестра. Брюнетка спросила:

— А вы играете?

— Так, для себя, — небрежно сказал я и перечислил свой репертуар, которым очень гордился: — Первую часть «Лунной сонаты», кое-что из шумановского «Карнавала», один прелюд Шопена…

Брюнетка сложила малиновые губки в капризный треугольничек:

— А фокстроты?

Я смешался, потому что лишь начал разбирать с маминой помощью один фокстрот, и то — давний, времен ее юности: «Бабочки под дождем».

— Только один? — пожал плечами будущая «плесень», сын академика.

Он сел за рояль и ловко начал «лабать» синкопы, а один из «спецов» привычно, как берется гимнаст за коня, взял брюнетку за талию и пошел о ней тем лисьим шагом, который и дал название танцу. Обо мне позабыли. Я кое-как дождался конца вечера и, лишь только появился Феликс, увел Зину.

Когда мы подошли к дому, она сказала:

— Зайдем ко мне?

Удрученный своим провалом, я кивнул головой. Мы сидели в ее комнате, увешанной открытками с изображением киноактеров. Я разглядывал многочисленные Зинины рисунки: неверным, частым женским штришком был начертан во всех видах Демон. Он очень смахивал на бесполую куклу с глазами на пол-лица: то с такой же кукольной Тамарой на руках, то парящий, как стрекоза, над карандашно-острыми пиками, изображающими Кавказ, то повергнутый в ущелье, среди лилипутских замков…

Внезапно в комнате погас свет. Еще ничего не понимая, я почувствовал на своей шее потные руки. В панике, в страхе я отбросил Зину и выбежал вон, успев крикнуть:

— Как тебе не стыдно!

А Лодыжкин встречался с ней потом — недолгое время. Как-то я очень смутил Феликса, столкнувшись с ним вечером нос к носу у Зининого подъезда…

6

— Чего же ты от меня хочешь? — спросил я Зину.

— Извини, Гриша тут разбросал свою пижаму… — еще по инерции солгала она, оборвала себя и резко переменила тон:

— Как его вернуть? Как?

Я только вздохнул.

— Поговори с ним… Он тебя уважал… Убеди… Не может же быть, чтобы он ушел от меня просто так…

Просто так?

Все случилось за короткую летнюю неделю и как раз тогда, когда в отпуск из южного городка, где базировалась его часть, приехал Лодыжкин.

Феликс стал, как и стремился, летчиком-истребителем, хотя в качестве золотого медалиста имел право на поступление в Академию Жуковского. Я — стыдно сказать — срезался на сочинении, получил по любимому предмету четверку и остался с серебряной медалью. Он пошел в летное училище, я — на восточное отделение университета, зубрил «зебане форси» — персидский язык. Время от времени от Феликса приходили весточки с нарочито грубоватыми подковырками:

«Здра-жла, господин аспирант! Подпоручик Лодыжкин, щелкнув каблуками, просит извинить, что потревожил ваше полукандидатское существование! Начинаю поздравлять с наступающим и желаю всяческих благ: пробраться в кандидаты, переползти в докторский ранг, вскарабкаться в академики, жениться на уродливой дуре (для лучшего ощущения полноты жизни), взять бразды правления Парнасом в свои длани и воссиять на литературном небосклоне.

Преамбула моя закончена, теперь дела житейские.

Штаб-квартира моя опять переместилась, за это время дали мне очередной чин: старшего летчика и 3-й класс. Живу на частной квартире».

Он страстно любил свою профессию, гордую и опасную, но за бравадой и иронией скрывалась, прорываясь то и дело, тоска по Москве, по театрам, музеям, редким книгам, собеседнику.

«Помнишь, у Дудинцева: «Мысль необходимо скрещивать, иначе она вырождается». Идея, конечно, не его, но подано хлестко. Поверь, я достаточно хорошо знаю, как необходимо скрещивать мысль. Но с кем? Итог: радуюсь, когда в магазинах появляется хорошее вино, выписываю 16 журналов (в основном дойч) и иногда предпринимаю очередную безуспешную попытку найти столяра, дабы он, стервец, соорудил стеллажи…»

«Ну-с, авиационная моя «кальера» пребывает, как всегда, в положении неустойчивого равновесия. Недавно слетал с одним чином в облаках — получил благодарность. Затем приехал еще один чин, чином повыше, так сказать, чин нумер раз. Я в это время дежурил. Поднял этот чин меня и еще одною горемыку в эдакую есенинскую метель. Тоже хорошо. Делают меня опять командиром звена (в который-то раз!), а с получением 1-го класса сотворили из меня инструктора. Начинаю сам учить летным премудростям великовозрастных вьюношей, кои именуются молодыми летчиками. Действительно, стареем…

Купил я тебе здесь «Мелкого беса» Сологуба. Книжку эту тиснуло Кемеровское издательство, может, в Москве ее не было. Кстати, выясни, вышел ли 3-й том Монтеня? Когда станешь кандидатом? Черкни».

Как говорится в графоманских романах, «шли годы…». И когда Феликс объявился в Москве, я нашел его переменившимся, и очень: под гедэеровским модного покроя пиджаком угадывался крепкий, словно спелая дыня, животик. На мой вопрос Лодыжкин коротко ответил:

— От сидячего образа жизни. Как у бухгалтера…

Он растолстел в кабине новейшего для тех времен истребителя, со сверхзвуковой скоростью уносившего его то к южным, то к западным нашим границам. По намекам и недомолвкам я понял, что Феликсу приходилось бывать в лихих переделках, выслеживать воздушных шпионов, не раз ставить жизнь на ребро…

Пока мы шли, он обильно потел и у каждого киоска пил газированную воду.

— Как же ты танцуешь? — спросил я не к месту.

— Какие теперь танцы! — отмахнулся Феликс и даже посмотрел на меня с сожалением.

Воспоминания о танцах перенесли меня в мир спецшколы, я увидел наш вечер, Зину…

— Помнишь ее? Она, похоже, вышла замуж…

— Так надо поздравить! Сегодня суббота, супруги должны быть дома. — И Феликс щелкнул по циферблату заморских часов с диковинным тогда миниатюрным календариком.

Щадя мою зарплату младшего научного сотрудника, он сам заплатил за пару «гранат» по два восемьдесят семь, за бутылку мускатного шампанского и килограмм марокканских апельсинов. И через полчаса все это было выставлено на кухонном столике у Зины.

— Как? Принимается программа? — обратился Феликс к хозяевам.

— Абзац! — одобрительно отозвался Гриша.

Он прошел к буфету и вытащил бутылку коньяку.

— Не много ли? — охваченный легкой паникой, спросил я.

— Комплект, — улыбнулся Феликс.

— Да ты, парень, молоток! — начал Гриша, а я закончил:

— В общем — железо, сталь и другие сплавы…

7

— Не надо было тебе посылать его к матери… После такого надера! — сказал я Зине, ожидавшей моего ответа.

— Кто знал! Кто знал! — прошептала она.

Даже Феликс усомнился, когда в разгар нашей гульбы Зина объявила, что завтра утром Грише придется отвезти на мотоцикле передачу в больницу. Мать ее болела все чаще, лежала в кардиологических отделениях все дольше, а в квартире никак не выветривался стойкий въевшийся запах валерьяны.

— Кстати, передашь ей несколько детективов. Не будет же она читать в больнице классику…

— Еще бы! — отозвался я уже в веселом настроении. — Классику читают в метро. Льва Толстого читают только в метро!

— А я и твоим детективам, и вашей классике предпочту «Двенадцать стульев»! — добродушно признался Гриша. — У лейтенанта Шмидта было три сына: двое умных, а третий дурак. Придется мне завтра ехать!

Чувство несчастья может со временем только обостриться в душе, сильнее тревожить ее и бередить, а вот ощущение счастья быстро притупляется, душа словно заветривается. Человек привыкает и уже не замечает, что ему хорошо. Чтобы оценить счастье, надо сперва его утратить. Зина обращалась теперь с Гришей, как с своей собственностью, — уверенно и даже несколько свысока, помыкала им:

— Передай маме, что я взяла часть отпуска и слетаю на недельку в Грузию…

Да, в последние годы, перед Гришей, у Зины появились друзья с Кавказа, которые останавливались у нее, привозили хорошее вино, киндзу, чурчхелу. В летнюю московскую жарынь Зину можно было видеть идущей по двору в сопровождении маленького горделивого брюнета в черном строгом костюме, нейлоновой сорочке, парчовом галстуке и огромной белой кепке, называемой в просторечье «аэродром»…

На другой день, когда я лежал пластом, проклиная вчерашнее легкомыслие, ворвалась Зина и еще с порога крикнула:

— Гриша! Разбился!

— Насмерть? — подскочил я с тахты.

— Живой. Так и не доехал до мамы. Растяпа! Налетел на «Волгу», прямо у Института Вишневского…

Я почувствовал в ее голосе раздражение.

Навестили же Гришу мы с Лодыжкиным лишь через два дня.

Забинтованный, с синячищем под глазом, он лежал на тахте и мрачно острил. Феликс обыграл его в шахматы, а я, в утешение Грише, проиграл.

— А Зина где? На репетиции? — спросил Лодыжкин.

— В Грузии. Скоро вернется, — буркнул Гриша. — Оставила меня на этого евнуха!

И он поддел ногой забравшегося на тахту жирного кота.

Лодыжкина я проводил в часть. Несколько раз набирал Зинин номер, желая справиться о Гришином здоровье, но телефон молчал. О новостях нашего двора обычно сообщала любознательная сестра, сказавшая за завтраком:

— Ты знаешь, Зина серьезно захворала…

— Что за невезуха! — удивился я. — Мать в больнице, Гриша разбился, а теперь Зина туда же?

— Да нет! Все из-за Гриши…

Она вернулась с Кавказа, долго звонила в дверь, а потом, шепотом ругаясь, стала искать в сумочке ключи. Когда же вошла, то закричала громко, истерически: «Холодильника нет!» — и упала. Нашла ее Римма, соседка-полковница, вызвала «неотложку». После укола Зина пришла в себя. Она обвела всех взглядом, потом нахмурилась, набрала воздуха, словно собираясь чихнуть, и с криком: «Холодильника нет!» — снова потеряла сознание. Позднее уже могла сказать больше: «Я вошла, гляжу — нет холодильника… И все сразу поняла…»

Беспокоились и за ее жизнь, и за ее рассудок. Но постепенно Зина совладала с собой, снова стала ходить на репетиции и спектакли и тщательно скрывала от посторонних, что Гриша ее покинул…

— Да… Что ж теперь себя ругать! Поздно… — сказал я Зине. — Конечно, я поеду.

— Он был такой внимательный, предупредительный, — всхлипнула Зина и отвернулась, открыв мне худую шею с выпирающим позвонком.

8

Мы с Гришей чокнулись, и он с чмоком, не жуя, заглотал желтый соленый огурец. Молчание стало неловким, он спросил:

— Как Феликс Иванович?

— Пишет редко… Жалуется, давление подскочило. Возможно, ляжет в госпиталь на переаттестацию… Стареем, брат!

— Старость — это не болезнь, а большое свинство, — лучась здоровьем, изрек Гриша и налил по второй.

Чувствовалось, что он избегает даже упоминать Зину, а я не знал, с какого боку подступиться.

— А ты все никак не выберешься из этого гробика, — посочувствовал я, оглядывая узкую темную комнатенку с окошком во двор.

— На беду мою в этой халупе родилась какая-то музыкальная знаменитость середины прошлого века. Так что на снос рассчитывать не приходится. Вот женюсь, отхвачу себе отдельную квартиру со всеми удобствами… — скороговоркой ответил он и осекся.

Несколько секунд мы глядели, выпучив глаза, словно увидели друг друга впервые.

— Какого же черта ты бросил тогда невесту с прекрасной квартирой! — решился я наконец.

Гриша со свистом пустил воздух через ноздри.

— Ты так и не догадался? Зина была мне всегда неприятна как женщина. Да что там неприятна — противна!..

Я даже на спинку стула откинулся:

— Ну и чудеса! Как же тогда ты мог быть с ней вместе? Зачем?

Он улыбнулся снисходительно:

— Она же интересный человек… Дивная собеседница… Столько читает, столько знает…

Чужая душа — потемки. Чего-чего, а такого поворота я не ожидал.

— Мы с ней обсуждали прочитанное, так хорошо говорили за жизнь. Ах, да что там! Мне ее очень жалко!

— Постой, — осторожно сказал я, — но Зина рассказывала мне, как ты был с ней ласков…

Гриша выпил, не закусывая.

— Старался, насиловал себя. Невозможно быть самим собой всегда. Как это сказал поэт? «Бывает сам собой лишь только бык, идущий на убой…»

К Зине я не пошел, тем более что жил теперь не в одном с ней доме, на Тишинке, а далеко, на краю Москвы, в новой кооперативной квартире.

9

Со всех сторон к огромной остекленной мышеловке, на которую с фасада налеплена тяжелая металлическая плюшка, изображающая греческую маску с кричащим ртом, подъезжают отечественные, реже — иностранные автомобили. По толпе любителей киноискусства шорохом пробегает: «Евгений Леонов! Елизавета Соловей! Никита Михалков! О-о-о!.. Владимир Высоцкий!..» Отделенные от поклонников невидимой стеной популярности, слегка даже изнемогая от нее и лишь косясь взглядом, они идут, стараясь придать лицу выражение с оттенком демократичности, народности. Идут жены и подруги знаменитостей, демонстрируя всем своим гардеробом — курточками из обезьяны, крокодиловыми сумочками, парфюмерией от Элен Рубинштейн — наглядные преимущества детанта.

Зина тоже в толпе. Но пришла она не глазеть на идолов кино, а брать процент и под них и под зрелище, которое ожидает счастливчиков, проходящих сквозь строй свирепых, строго выдрессированных крашеных старух на контроле и скрывающихся в таинственных недрах мышеловки.

Двигаясь в толпе зигзагами, ходом шахматного коня, Зина как бы про себя бормочет:

— Есть два билета на «Нового Робинзона»… Один на «Невинного»… Абонементы в кинотеатр «Октябрь».

Вправе ли я судить Зину? Понимаю ли я ее? Быть может (хоть и знаю в течение всей своей жизни), не многим более, чем первого встречного.

Не суди, да не судим будешь. А то изобразил все так, что сам остался в стороне и вроде бы — лучше всех. На самом же деле то дрянное, что проявлялось в Зине явно, с беззащитной открытостью, во мне жило потаенно, скрываясь и театральничая. Еще в пятилетнем, почти младенческом возрасте.

Помню, тащил я задним двором саночки, а мимо пронеслась ватага ребят постарше. Кто-то вырвал у меня саночки и швырнул их за кучу угля, а другой поднял обломок антрацита, двинул в окно — и тягу. Я и моргнуть не успел, как навстречу метнулась разгневанная матрона, готовая поволочь меня к коменданту. Появиться перед строгими очами бывшего генерала я боялся безмерно и, видя ее приближение, не рассудком, а инстинктом все высчитал и громко запричитал: «Саночки, саночки отняли», хотя они и лежали в нескольких метрах. Грозная дама рванулась вослед обидчикам, которых, конечно, след простыл, и повела к коменданту Зину с Пурвиным. Кстати, потом я узнал, что отставной царский генерал был до святости добрым вдовцом, который жил на мизерную пенсию, а свое жалование раздавал нуждающимся во дворе…

А наши споры с Лодыжкиным в спецшколе?

Он, при всей своей бытовой распущенности, смутившей бы любого моралиста, был, наверно, чище и лучше меня. Я подсмеивался — и над чем? — над святым его желанием стать летчиком, говорил, что куда надежнее и вернее идти в науку, уже зараженный книжным цинизмом. Правда, цинизм мой был отвлеченным, никому до времени вреда не приносящим, но все равно это был цинизм.

10

«Салют, старина! Таинство свершилось; недра бюрократической машины, проскрипев два месяца, извергли приказ: я — цивильный. 38 лет + безнадежно испорченная шлемофоном шевелюра + безнадежно испорченный брюзжанием характер + пенсион…»

Все шло по предсказанному — и у Феликса и у меня. Я пробрался в кандидаты, теперь переползаю в доктора, хотя об академике мечтать не приходится (слишком высоко). Вообще же почти вся программа, которую предначертал мне Лодыжкин, понемногу сбывается вместе с приходом спокойствия, довольством жизнью, благополучием внешним и внутренним.

И лишь временами, внезапными, резкими толчками, отдающимися сперва в висках, а затем в затылке тупой болью, меня тревожит вопрос, от которого некуда деваться: где моя Васильевская улица? Где четыре фонарика на столбах? Где пятилетняя ангелоподобная девочка с двумя русыми косичками?

Где?..

Запятая

1

Он встретил ее и узнал тотчас, хоть и виделись они в последний раз добрых пятнадцать лет назад. И где встретил? На Новом Арбате…

Там спозаранку и до конца ночи шумит, сменяя в себе разные, донные и верхние, холодные и теплые течения, человеческий поток. Есть время шоферов, подгоняющих тяжелые грузовики, и время рабочих, перетаскивающих ящики, контейнеры и тюки в гигантские складские чрева, таящиеся под проспектом; есть время торопящихся к труду уборщиц, продавщиц, парикмахерш; время приезжих, командировочных, экскурсантов; время служащих, возвращающихся домой из многочисленных канцелярий, которые лепятся в стеклянных многоэтажных надгробиях; время ресторанных посетителей; время влюбленных; наконец, время ночных и совершенно особливых людей, с которыми лучше не сталкиваться. И только одни иностранцы не имеют своего времени и шастают всегда — группами и в одиночку: молодые в нарочито драных, а затем латаных джинсовых костюмах и платьях, пожилые в натуральных мехах, золотых браслетах, перстнях и кольцах.

Там автомобилю так же сложно приткнуться к обочине, как в каком-нибудь провинциальном американском городишке, чьи обитатели давно уже задыхаются от техники, техники, забензинивающей, заникотинивающей, замарихуанивающей их бедную душу.

Там образуются многочисленные водовороты и завихрения: библиоманов у двухэтажного Дома книги, собирателей дисков у магазина «Мелодия», пиволюбов у бара «Жигули».

Там во всю мощь электрических плит и официантских ног работают экспресс-буфеты, шашлычные, кафе; там две тысячи гурманов одновременно садятся за столики ресторана «Арбат».

Там…

Там по теории вероятности в слитной человечьей массе сложнее всего выделить какое-нибудь знакомое лицо.

Но теория вероятности, очевидно, и существует прежде всего для того, чтобы жизнь ее все время опровергала. На Новом Арбате Николай Константинович встретил Запятую.

2

Он живет одиноко, близорук и играет на театре, никогда не видя лиц зрителей. Большого актера из него не вышло: Николай Константинович это прекрасно понимает, знает, что в лучшем случае получит под старость заслуженного РСФСР и что на его смерть «Вечерка» откликнется маленьким квадратиком: «Дирекция театра с глубоким прискорбием извещает, что после тяжелой и продолжительной болезни скончался…» Николай Константинович убежден, что болезнь будет тяжелой и продолжительной.

Он не любит свою среду, заученные шутки на вечеринках и песенки под гитару хорошо поставленными голосами, так неотразимо действующие на провинциальных девиц. Ему противны неизбежные романы, которые тянутся годами и превращаются во второй, параллельный брак. Он не участвует в интригах из-за распределения ролей и в борьбе, которая раскалывает любой театр, — доживающего последние дни старого главрежа с его молодым конкурентом. Но его до мурашек в теле волнует сцена, запах кулис; некрасивый в жизни, он, сняв очки и преображенный гримом, преображается внутренне: вдруг ощущает в себе того скрытого, потаенного, которым он и был. И вместе с первыми фразами роли: «Вы слышите, Серафима Владимировна? Я понял, что у них внизу подземелье… В сущности, как странно все это! Вы знаете, временами мне начинает казаться, что я вижу сон, честное слово!» — сам живет уже сказочным, нездешним сном…

Но надо просыпаться и идти к себе домой. Даже нет, не домой, а в свою квартирку, так как дом предполагает очаг, якорь, семью. Он не спешит. На раздевалке возле служебного входа сиротливо висит старенькая дубленка Николая Константиновича монгольской фирмы «Дайран». Он решительно надевает ее, прощается с усатой сторожихой, перебегает пешеходным тоннелем грохочущий, сверкающий огнями Новый Арбат и паутинными переулками бежит — к метро, к метро.

Он и одинок, и страдает от избытка общества, — как это часто бывает с подлинно одинокими людьми. Не то чтобы квартирка его превращается временами в забегаловку, нет. Но в те дни, когда Николай Константинович начинает тосковать, незнамо как и незнамо откуда являются один за другим разномастные дружки, длится бестолковое застолье, многочасовое и все более мучительное, пока он, как некий объевшийся человеческим планктоном кит, не уходит от них в сторону и не выбрасывается на берег. Тоску сменяет непонятное ему самому леденящее чувство собственной малости.

На одной площадке с Николаем Константиновичем живет писатель. Он мал, сух, декоративен, стрижен благородным седым ежом, преувеличенно интеллигентен, говорит с утрированным старомосковским произношением, хоть и родился очень далеко от Москвы, где-то в восточной Польше. Его «шыги», «аатменно», «гварят», «гаалубчик», вызывают у Николая Константиновича мгновенный прилив мизантропии. И вместе с тем сосед притягивает — притягивает к себе загадочностью писательской натуры.

Сколько помнит себя Николай Константинович, сосед уже был писателем. Как в юности, в незапамятные времена, выпустил двухтомный «Дневник писателя», так и затвердил в общем мнении, что он — писатель.

О чем он мог писать? — мучился Николай Константинович. — Какие бури потрясли его? Благополучно женился, народил детей, был аккуратен, не выпивал, курил трубку и рисовал — для себя — японской тушью тоже очень аккуратные рисунки. Ну, в юности еще могли быть увлечения, душа страдала, а теперь? Что он знает? О чем может поведать миру? О собачках и кошечках? Или о детях, которые на самом деле были уже внуками?

Собака, понятно, писателю полагалась (как и трубка). Не громадная — сенбернар требует забот не менее, чем ребенок. Но и не крошечная, наподобие тех такс на проволочных ножках, каких обожают старые девы и бездетные дамы в годах. У соседа был рыжий курчавый эрдельтерьер, похожий на его старшего сына и трижды на день выгуливающий своего хозяина.

Когда Николай Константинович был маленьким Колей и читал нравившиеся ему книжки, то жалел, и даже сердился на то, что их авторы давно умерли и думал: «Господи! Как несправедливо! Отобрать бы по годику у каждого из нас, да и дать им пожить еще хоть двести лет… Что бы они написали — нам и о нас!» И даже существование соседа-писателя не могло поколебать этого желания, ибо Николай Константинович, как и все люди, мало изменился с тех детских пор и продолжал оставаться ребенком…

К дому он приближается с одной мыслью: миновать знакомых с их неизбежными разговорами. Но эрдельтерьер узнает его и приветствует злобным тявканьем.

— Гаалубчик, Николай Константиныч, — покровительственно окликает его сосед. — Какой спектакль изволили играть?

«Вляпался! Наступил! Теперь не отдерешь от подошвы», — наливается желчью Николай Константинович, но кротко отзывается:

— «Бег»… Был в «Беге» Сергеем Павловичем Голубковьим — сыном профессора-идеалиста из Петербурга…

— Это что же, Шкваркина пьеса?

Николай Константинович задыхается, чувствуя, что желчь вот-вот брызнет у него из-под век и из ноздрей:

— Не совсем… Булгакова.

— Ах, да… Аатменная пьеса… Я сам написал несколько пьес… Для ТЮЗа… Для Кукольного театра…

Николаем Константиновичем на миг овладевает такое волнение, что у него запотевают очки. Сосед снова обволакивается для него облачным шлейфом загадки.

— А трудно писать?

— Что, гаалубчик?

— Ну, вообще — писать?.. Вот у меня сегодня возникла тема… Из жизни… Роман не роман… Нет, скорее, повесть… Или даже рассказ…

— Пааслушайте, гаалубчик, — журчит сосед. — И не пытайтесь! Литература — храм для посвященных… И тут, гаалубчик, нужна культура, культура и еще раз культура!

Николай Константинович, тихо матерясь, поворачивается и бежит к себе в подъезд.

3

Нечто лягушачье-тритонье было в ее скуластом, почти треугольном личике — от крупного рта с очень полной верхней губкой и больших серых (недоброжелатель сказал бы — водянистых) глаз. Это впечатление только усиливалось и от ее улыбки, открывавшей бледные десны и маленькие зубки, которых казалось гораздо больше, чем положенные человеку тридцать два, и от крохотности носика, и от недлинности, почти без талии, фигуры. И все это придавало Запятой неповторимую привлекательность, волновало и возбуждало Николая.

Как мило она тянула по телефону:

— Я вас слу-ушаю…

И он, набрав ее номер, зная, что подойдет только она (мать была на работе), говорил в трубке ее тоном:

— Я вас слу-ушаю…

Она навещала его вечерами, но не поздно (чтобы не ругалась мама). Смотрела с улицы, есть ли в окошке свет, и поднималась к нему. Лифт шел только до восьмого этажа, и последнюю лестницу она проходила, ритмично и быстро стуча кулачком в его стену, так что слабый, но явный звук прочерчивал трассирующую диагональ.

Он уже стоял у двери, слушал с колотящимся от желания сердцем близкие шаги и с первым же поворотом старомодного механического звонка распахивал дверь и, позабыв затвориться, прижимал Запятую к себе, бестолково тыкался губами в ее щеки, в глаза, в нос…

В жизни Николая она должна была появиться, не могла не появиться.

Как важно, если у тебя есть сестра, которая моложе, чем ты на целых шесть лет и у которой бессчетно подруг, однокашниц, ровесниц! Кажется, еще только вчера бегала, тряся жиденькими светлыми косицами, сопливая Верка, хулиганка и лентяйка.

Семья жила дружно и тесно: в одной комнате спали отец с матерью, Николай и Верка. Каждое утро, собираясь в университет, Николай наблюдал одну и ту же картину. Верка, веснушчатая, с бесцветными бровями и ресницами (в отца), безмятежно дрыхла, выставив поверх одеяла не расплетенную по лености косицу. Будильника она не слышала, зато слышал отец, который в полудреме добродушно мурчал:

Дети, в школу собирайтесь,

Петушок пропел давно…

Поскорее одевайтесь —

Смотрит солнышко в окно…

— Знаю! — хриплым басом отзывалась Верка, но детское эгоистическое здоровье брало свое, и она тут же безмятежно засыпала.

Полежав минуты с три, отец приподымался и, убедившись, что стихи не произвели желаемого педагогического воздействия, продолжал громче, выразительнее:

Человек, в зверь, и птаха —

Все берутся за дела.

Только Верка-замараха

Глаз своих не продрала…

— Я не замараха… — вновь просыпалась Верка.

— Вот будешь смазчицей… В школу ходить не хочешь — пойдешь колеса смазывать… На железной дороге…

— Сам ты будешь смазчиком, — втягивалась в пробуждение Верка.

— Я что ж, — искусно удерживаясь на грани дремы и бодрствования отец, собираясь нырнуть в глубокий сон тотчас же, как только уйдут дети. — Я две академии закончил, военную пенсию получаю. С меня хватит…

Она росла незаметно и незаметно сделалась налитой соком десятиклассницей, с прекрасной кожей, женственной фигурой, румяными щеками, живыми черными глазками, и уже провожали ее до подъезда, стесняясь себя, длинноногие угловатые подростки из соседней мужской школы.

А после выпускного вечера июньской ночью она заявилась домой с толпой подруг. Мама была в отъезде, отец, либерал в душе, с показным ворчанием ушел с раскладушкой на кухню. На столе появилась — одна на восьмерых — бутылка портвейна, и веселье продолжалось с новой силой.

Заводилой была Люба Белкина, дочь генерал-полковника, самоуверенная, сыпавшая словами. Она заявила, что подает документы в геолого-разведочный институт и на самый трудный факультет.

— Ай да наша Любка! Ай да Белка!

И Любка мгновенно отзывалась:

— Да, я такая! Я могу!

Николай робко возразил:

— Ваше ли это дело — геология? Еще попадете в переплет — в тайге, в пустыне… Это для мужчин…

Нагнув лобастенькую голову, Люба возразила:

— Лучше умереть стоя, чем жить на коленях!

Она любила цитаты, говорила цитатами, даже думала цитатами и не обязательно литературными. У нее были цитаты из самой себя, она постоянно себя цитировала. На каждый случай жизни существовала готовая фраза из небольшого набора, так что во второй и третий раз можно было уже предугадать, что она скажет и как ответит.

Когда портвейн был выпит, тосты произнесены, желания загаданы, Николай пригласил всех смотреть утреннюю Москву — с их крыши.

Крыша эта занимала в жизни Николая свое и не такое уж маловажное место.

4

Она была односкатной, обозначавшей девять этажей, которые выходили на улицу, и восемь — во двор. Ничем не огороженная, крыша, некруто подымаясь, таила затем внезапный обрыв. Николай однажды едва успел ухватить за пиджак университетского приятеля и модника Диму Печенкина, который уже готов был ступить в пропасть, полагая, что за коньком следует другая половина ската.

Жарким летним днем на крышу отправлялся отец, захватив с собой бидон с водою и первую попавшуюся книжку. Он по беспечности и недостатку средств дач не снимал, часами загорая на старом одеяле.

В отроческие годы Николай боялся высоты и, поднявшись по железной лесенке к люку крыши, выбравшись на ее ржавую поверхность, тут же бессильно садился. Дрожало под коленками, кружилась голова. Но постепенно он осмелел, стал подходить к самому краю и даже залезал на башенку, высившуюся посредине ската.

Башенка была этажа на два, непонятного назначения. Во время войны на ней стояла зенитная установка из счетверенных пулеметов. Туда вела полусгнившая деревянная лестница, но Николай предпочитал подниматься по ржавым металлическим скобам. Ни стекол, ни двери в башенке не было, и ветерок свободно гулял, шевеля обрывками старых газет на щелястом полу.

Город сразу приседал, принимал форму вогнутой окружности, открывал свои окраины. Николай плыл в воздушном море, разглядывая далекие берега — кирпичную трубу хлебозавода, мерцающий в темной зелени крест Ваганьковской церкви, четкий силуэт теплоцентрали.

Он набирал воздуха в легкие и декламировал любимых в ту пору поэтов — Маяковского и Гейне. На филфаке они оба были всеобщими кумирами, хотя Маяковский пересиливал Гейне: трое старшекурсников даже брили головы «под Маяковского»…

Девицы, боязливо хихикая, остались у люка, только Люба полезла с Николаем на башенку.

Ранняя московская летняя заря уже позволяла видеть далеко окрест: позади расстилались латаным грязно-красным полем крыши маленьких деревянных домиков многочисленных Тишинских и Грузинских переулков; правее кучно зеленели деревья зоопарка; прямо перед башенкой гигантским гвоздем торчал новый небоскреб на площади Восстания; за ним подымался зеленоватый коробок книгохранилища Ленинской библиотеки. И совсем близко, странно волнуя, стояли на золотых спицах, медленно поворачиваясь под ветром, рубиновые звезды Кремля.

Оглядев знакомый до мелочей и бесконечный новыми открытиями вид, Николай в юношеском восторге воскликнул:

— Жизнь прекрасна!

— И удивительна! — тотчас откликнулась Люба школьной цитатой из Маяковского.

После этого они — совершенно неожиданно для себя! — потянулись друг к дружке губами, неловко поцеловались и оба покраснели, не зная, как вести себя дальше…

Но, очевидно, событие это не осталось незамеченным, потому что и отец и, особенно, мама, оглядывая Николая, словно увидев его впервые, стали бормотать примерно такое:

— Прекрасная девушка!.. Семья чудная!.. Отец — знаменитый человек!.. А какая квартира, какая дача!..

— Перестаньте! — негодовал Николай. — Как вам не стыдно! Точно маленькие!

И все же, получив приглашение на день рождения Любы, не удержался, пошел.

Несколько робея, постоял перед одетым до третьего этажа в грубый гранит генеральским домом на Садово-Кудринской, поднялся на площадку, где было только две двери, поправил очки, нерешительно позвонил и тотчас оказался среди шумных молодых людей и девиц. Огромная квартира в этот вечер была отдана на растерзание новорожденной и ее друзьям. Анфиладой богатых комнат гости прошли к столу, ослепляющему белизной накрахмаленной скатерти, тяжелым мерцанием хрусталя, тусклым блеском серебра и непомерным, никогда не виданным Николаем обилием закусок и вин.

Устраиваясь, оглядываясь, Николай вдруг наткнулся на серые глаза бойкой девушки, сидевшей напротив, и уже весь вечер жил только ей, то и дело смотрел на нее, на ее треугольное личико.

— Здоровье нашей Белки!

— За окончание Белкой Библиотечного института! Такое же успешное, как и сдача вступительных экзаменов!

— За красоту и ум Белки! — подымались один за другим незнакомые ребята.

А она, нервно поглядывая на Николая, отвечала им:

— Да, я такая! Я могу!

Но и сероглазая девушка чуть не кожей почувствовала, что на нее обратили внимание, что она нравится, и после первой же рюмки коньяку (показавшегося Николаю совершенно отвратительным напитком) сама обратилась к нему:

— Чтобы не опьянеть, надо сделать так…

И, густо намазав маслом хлеб, положила сверху горку красной икры и передала ему бутерброд.

Тем не менее захмелел Николай с непривычки бистро и, испугавшись незнакомого состояния, сказал себе, что уйдет домой, как только будет разрешено вставать из-за стола. Но с удвоенным вниманием следил за девушкой напротив. А когда объявили перед чаем танцы и гости задвигали стульями, начали выходить в другую комнату, Николай увидел, как невысока, как трогательно мала вся она — ладная, с крошечным носиком, — и уже полупьяными губами умиленно выборматывал: «Запятая!.. Запятая!..»

5

Две недели театр был на гастролях, две недели Николай Константинович играл в приволжских городах роль Голубкова, сына профессора-идеалиста из Петербурга. Спектакль имел безусловный успех, собирал щедрую прессу и густые аплодисменты. Особенно хорош был Хлудов. Актер создавал образ крупный, трагический, правда — с перебором театральности, а временами, когда Хлудову является повешенный им солдат, — прямо копировал шаляпинского Бориса…

— Искренний человек, а? Ну, ваше счастье, господин Корзухин! Пушной товар! Вон!

— Умоляю вас допросить нас! Я докажу, что она его жена!

— Взять обоих, допросить!

— Забирай в Севастополь.

— Вы же интеллигентные люди!.. Я докажу!.. — молил страшного Хлудова Николай Константинович и, вдруг поглядев на актера с зоркостью, на которую способны близорукие, когда предмет у них перед самыми глазами, увидел и его старческие впадины за ушами и под нижней челюстью, увидел остатки седых волос, торчащие из-под черного, в косой пробор парика, увидел начавшее ссыхаться лицо, тусклость зрачков и подумал: «Да ведь прототипу Хлудова было в то время всего тридцать четыре года…»

Ночами Николай Константинович лежал без сна в хорошем номере старой губернской гостиницы, думал о том, как тихо было здесь когда-то: процокает редкая лошадка или простучат сапоги запоздавшего мастерового. А теперь до утра не стихал натужный рев самосвалов, сплошной лентой текущих туда, за Волгу, где в сказочных, помнящих разинские походы местах строился самый большой в Европе комбинат химии. Николай Константинович вставал, плотно притворял окна, опять ложился на узкую жесткую постель, прижимался щекой к плоской подушке. Но калорифер мгновенно наполнял комнату таким банным жаром, что пот теплыми слезами стекал с лица и даже набитая пером подушка начинала издавать острый запах куриного бульона.

Вернувшись в Москву, предвкушая отдых и покойный, в своей постели сон, Николай Константинович встретил на площадке соседа-писателя с неизменным эрдельтерьером на тугом поводке.

— Ну, как? Изучали жизнь, а теперь приехали у нас хлеб отбивать? Писать романы? — с легкой косоротостью от торчащей пустой трубки сказал тот.

— Нет, я раздумал, — просто ответил Николай Константинович.

Торжествуя, сосед стал катать трубку во рту, ища окончательный ответ, чтобы афоризмом закрепить свое превосходство, но тут раздался сухой треск. Злобный эрдельтерьер, нетерпеливо дергавший хозяина за штанину, ловким закройщицким приемом отхватил по шву полбрючины, открыв лиловую писательскую голяжку.

— О-о-о!.. — только и донеслось до Николая Константиновича. И, подхватившись, сосед кинулся к своей двери, а эрдельтерьер, распираемый малой нуждой, помчался вниз.

6

Как это расхожая литература и дурацкие стертые слова могут передать состояние влюбленности — бездумной, юношеской, невинной!

Николай шел с Запятой широкой аллеей ВДНХ, стараясь будто бы ненароком прикоснуться к ней, к ее легкому платьицу, плотно облегавшему девичье тело, и в то же время не переставал любоваться своими новыми, сверкающими шоколадным лаком чешскими туфлями.

— Опять шнурок развязался, — блаженно улыбался он и опускался на колено. — Шелковые… Вот и скользят…

— А ты их послюни… — так же улыбаясь, отвечала Запятая.

То, что они говорили друг другу было пусто для третьего и исполнено для них самих величайшего смысла.

— Ты работать пошла или учишься? — спрашивал Николай.

— Поступила в педучилище… Очень детей люблю… — улыбалась Запятая и сбоку косящими серыми глазами, не мигая, глядела на него.

Они прошли мимо золоченых, помпезных павильонов, мимо веселого зеленого стадиона, где по кругу водили тяжелых мохноногих першеронов, миновали белую узбекскую чайхану в облаке шашлычной гари, пруд, усеянный разноцветными лодками, и оказались в пустынном, почти девственном лесу останкинского имения Шереметевых.

— Я слышала, что у Веры ученый брат, — тихо рассказывала Запятая. — О чем-то умном пишет, декламирует стихи, получил премию на конкурсе чтецов… Думала, очень гордый… А ты — простуша… такая лапушка… — Она быстро погладила его по щеке, коснувшись очков.

Николай ощутил, что Запятая знает что-то такое, чего не знает он, взял ее маленькую крепкую ручку в свою и повел к скамейке, над которой шелестел, закрывая небо, древний годами, верно, видавший еще господ Шереметевых дуб.

Нечто таинственное и прекрасное — Николай чувствовал это — ожидало его.

Перед поездкой на Выставку они с Запятой зашли к нему, выпили по рюмке сладкого «Карданахи» и закусили шоколадными конфетами, щедро насыпанными мамой в синюю хрустальную вазу — семейную реликвию, пережившую все многочисленные переезды родителей.

Отец с матерью уехали к родным, на Смоленщину. Верка, поступившая вместе с Любой на клубный факультет Библиотечного института, отправилась до начала учебного года на уборочные работы в подмосковный колхоз, и Николай блаженствовал полным господином…

Усадив Запятую на скамейку, он показал ей две узкие полоски грубой голубой бумаги:

— Пойдем вечером в кино? Французский фильм… «Плата за страх»… Все хвалят…

— В каком кинотеатре?

— Да напротив моего дома, в «Смене».

— А кончится не очень поздно?

— Часов в одиннадцать… Пришлось взять на последний сеанс. Больше билетов не было, — солгал Николай.

— Хорошо, — рассудительно сказала Запятая. — Только тогда после кино — никаких приглашений. Сразу проводишь меня домой.

— Конечно, провожу, — разочарованно заторопился Николай, сокрушаясь, как легко разгадала Запятая его маленькую хитрость.

На самом деле фильм этот он уже смотрел и, скучая в тесном и душном зале, только механически следил за тем, как популярный шансонье, легкие эстрадные песенки которого звучали с пластинок почти в каждой московской квартире, нагнетая драматизм, везет горной дорогой взрывчатку на грузовике.

— Сейчас начнется самое страшное… Мне рассказывали… — прошептала в темноте Запятая, взяла Николая за руку и больше не выпускала до конца фильма.

От этой горячей маленькой ручки, от близости всей ее, он почувствовал озноб. Сдерживая крупную дрожь, Николай напрягся так, что противно запрыгала коленная чашечка. Сидеть было все более мучительно, физически нестерпимо. А Запятая, не догадываясь, какие страдания причиняет ему, стала слегка щекотать пальчиками его ладонь.

«Ах, так! — с мстительной решительностью думал Николай, будто хотел сделать хуже не ей, а себе. — Вот клянусь! Провожу домой, попрощаюсь и больше не позвоню!.. Никогда!..»

Шансонье вел и вел свой грузовик больше двух часов («Моя жена очень любит деньги», — признался он в одном из интервью). Фильм закончился далеко за полночь. Николай, колотя по полу онемевшей от мурашек стопой, заковылял к выходу первым. На Большой Грузинской он решительно, почти грубо взял Запятую под руку и зашагал прочь от собственного дома, даже не спросив, где она живет. Но у слабо освещенной старенькой булочной, за стеклом которой, мальчик из размалеванного папье-маше протягивал прохожим гигантскую конфету «Ну-ка, отними», Запятая остановилась.

— Ключ, — роясь в сумочке, растерянно проговорила она. — Ключ… Я, кажется, забыла его у тебя…

Поднявшись к нему, они долго и безуспешно искали — в прихожей, в кухоньке, на неприбранном столе.

— Придется допивать «Карданахи», — не скрывая радости, сказал Николай.

Позабыв все свои недавние клятвы, он налил в рюмки вина и потянулся к Запятой — она строго остановила его:

— Покажи, где я буду спать… И чтобы больше без приставаний…

Николай еще пытался что-то объяснить, уговаривал ее, неумело расстегивал кофточку…

— Если ты сейчас же не прекратишь эти гадости, я просто уйду! — Запятая вскочила, в ее серых глазах стояли слезы.

— Ну хорошо… Я больше к тебе не притронусь!..

Измучившись вконец от бесплодных попыток, Николай кинул на тахту пикейное одеяло, схватил в охапку ватное, со злобой сдернул, не расшнуровывая, шоколадные чешские туфли и плюхнулся на родительскую кровать.

Запятая тотчас погасила свет. Раздраженный, раздосадованный ее неуступчивостью и собственной неопытностью, он тем не менее быстро и крепко заснул.

Сколько времени прошло, Николай не помнил и не сразу сообразил, кто дергает его за край одеяла. Слабо светало. Рядом с кроватью стояла Запятая — босиком, в коротенькой комбинашке.

— Я замерзла, согрей меня… — бормотала она.

Возвращаясь из ванной, еще не оправившись от потрясения, Николай застыл в дверях: Запятая, в одеяле, накинутом вместо халата, доставала небольшой английский ключик, спрятанный под конфетами в вазе…

7

Он очнулся. Старенькие ходики показывали четверть десятого: надо было мчаться на Киевский вокзал. Провожать университетского приятеля Диму Печенкина, который уезжал на месячную практику — и куда! — в заманчивую, почти недоступную Братиславу.

Запятая лежала на животе, укрывшись с головой ватным одеялом. Сбоку, из щелочки торчал только ее маленький и живой, слегка подрагивающий от дыхания носик.

Николай осторожно и нежно провел рукой по одеялу. Будить Запятую он не решался, страшась, что она тотчас уйдет, исчезнет, а может быть, и рассердится на него за все, что так нежданно произошло. Он тихо оделся, запер снаружи дверь и с легкостью от неспанья, от переполняющей его радости побежал к «Белорусской кольцевой».

Дима Печенкин был его близким приятелем, и в то же время чужим, даже враждебным по духу человеком. И если бы раньше кто-нибудь сказал Николаю, что Печенкин станет его другом, он, верно, только бы рассмеялся в ответ: «Да что у нас общего?»

Печенкин умел жить и жил вкусно, с причмокиванием. Он выезжал обедать в рестораны «Крыша» или «Аврора», покупал в холле гостиницы «Москва» ароматные армянские сигареты «Маасис», через знакомую продавщицу в магазине Столешникового переулка следил за поступлением редких вин — мозельского, рейнского, «Молока богородицы», вечерами посещал Коктейль-холл на улице Горького или пил кофе в «Национале», где на первом этаже у него был свой столик, а по воскресеньям езживал играть по маленькой на ипподром…

— Друг мой! И тебе надо приобщаться к светской жизни, — поучал он Николая.

«Эх, барчук! Не понимаешь, что моя скромная по достатку семья не может мне дать и десятой доли того, что дают тебе твои родители…» — думал Николай и отделывался шуткой.

Печенкин жил в прекрасной отдельной комнате, которую вместе с полным содержанием оплачивал отец, служивший во Львове. Отец купил ему и красивый рижский гарнитур — тахту, шкаф, столик-бюро. Придя к Печенкину первый раз, Николай почувствовал, что от него не хочется уходить. Уют и довольство: маленький «Филипс» излучал тихую музыку; на столике расставлены позолоченные лафитнички (тоже подарок родителей); пахло крепким кофе, к которому полагался «Бенедиктин» или «Шерри-бренди».

На стене красовался чистый лист бумаги с прикрепленной к нему бутафорской ручкой в цепях из скрепок — многозначительный символ. Напротив висела собственная картина Печенкина, выполненная маслом. Если вглядеться в мешанину красок, то проступала некая женщина о трех лицах — розовом, зеленом и фиолетовом. Розовое лицо улыбалось, зеленое являло равнодушие, а фиолетовое было искажено гримасой гнева. У дверей на гвоздике покоились две пары боксерских перчаток и теннисная ракетка. Печенкин учился всему и умел все — понемногу.

Николая поражало бескорыстие друга. Но недолго. До первой сессии, которую Печенкин с грохотом завалил. А так как у него тянулись хвосты еще с прошлого года, модник был условно исключен. Замотанный своими зачетами и подготовкой к конкурсу чтецов, Николай столкнулся с Печенкиным у входа в аудиторный корпус на Моховой.

— Откуда и куда? — крикнул он на бегу.

Печенкин схватил его за пуговицу и уже не отпускал.

— Из деканата… Мать прикатила… Объясняет, уговаривает начальство… А те твердят одно и то же… Разрешение на пересдачу дано… Пока не ликвидирует хвосты, не может быть разговоров о восстановлении… А как я их ликвидирую, если на все мне дают десять дней! Одна курсовая по словацкому языку недели две отнимет… А тут еще висит прошлогодняя — по истории журналистики!

Печенкин готовился стать журналистом-международником и изучал западнославянские языки.

— Ну, история журналистики — дело понятное, — неосторожно откликнулся Николай. — Можно взять пушкинский «Современник» и такую курсовую откатать! А вот словацкий язык для меня темный лес. Впору к Зализняку обращаться…

Зализняк был признанным чудом лингвистики, уже на втором курсе филфака восхищавшим профессоров необыкновенными способностями к языкам.

Печенкин почмокал и уже бодрее сказал:

— Значит, так: сегодня вечером ты у меня в гостях — поговорим о прошлогодней курсовой.

Два дня безвылазно сидел Николай в уютной комнате Печенкина. Два дня, обложившись трудами Благого, Бонди, Бродского, Цявловского, Щеголева, он копил факты, цитировал, сопоставлял, выстригал все, что касалось Пушкина-редактора и его журнала. Два дня Печенкин заботливо ухаживал за ним — поил, кормил и даже забавлял, рассказывая в коротких антрактах сочные истории из своей жизни.

Трудясь над курсовой до соли в спине, Николай обратил внимание на одну особенность в лице друга: очень толстая верхняя губа, вместе с большой нижней составляли единую присоску. Он уже тогда начал постигать, что между лицом и характером существует непростая, но жесткая связь. Иногда ему даже казалось, что лицо если не определяет, то предопределяет характер. Перед ним был клейкий резиновый патиссон, цепко присасывающийся — не отдерешь. Печенкин блестяще подтвердил это, выдоив самого Зализняка. Он увез его к знакомым на дачу, спрятал на трое суток ботинки полиглота, и тому не оставалось ничего другого, как написать этюд о западнославянских языках.

За «Пушкина-редактора» Печенкин получил «хор», а вот курсовая по словацкому языку новизной и оригинальностью концепции покорила преподавателей и была признана лучшей. Его не только восстановили на факультете, но, принимая во внимание безупречность анкеты, поощрили поездкой на практику в Братиславу…

Однако и в недолгом марафоне к станции метро «Белорусская», и в путешествии на подземке, и в перебежке к Киевскому вокзалу Николай ни разу не позавидовал приятелю, думая только об одном: у него в квартире спит Запятая! Он ворвался на перрон счастливый, с глупой улыбкой, когда Печенкин уже озабоченно топтался рядом с проводницей, перед экспрессом с непривычными, горбатыми «Wagonlit».

Печенкин, пахнущий армянскими сигаретами и дорогим крепким одеколоном, обнял его и растроганно сказал:

— До встречи через месяц… Это будет напоминать тебе обо мне…

С наклеенной на картон фотографии на Николая глядел модник собственной персоной: велюровая шляпа, верблюжье пальто и томный полуоборот лица. Николай перевернул снимок и прочел: «Я твой вечный и благодарный должник…»

Пряча фотографию в карман, Николай наткнулся на ключ и снова заулыбался — глупо, во весь рот.

— Что с тобой? — подозрительно спросил Печенкин. — Ты излучаешь такую радость, словно в Братиславу едешь вместо меня!

— Что твоя Братислава, — отозвался Николай. — Если бы ты знал, какое чудо заперто у меня вот на этот ключ!

8

Главреж обновлял репертуар. Актерам была роздана машинопись пьесы «Урановый стержень».

— О чем? — спросил Николай Константинович.

— Очень актуально по тематике, — ответил главреж. — О моральном климате на атомной электростанции. Представляете? Какой простор для сценического воплощения! Какая глубина психологического подтекста! Рутинер-директор отстал безнадежно от жизни и…

— …и на атомную станцию прибывает молодой инженер, который производит переворот, — вздохнул Николай Константинович.

— Хотя бы так! Ну и что? Автор специально выезжал за темой в Сибирь и насытил пьесу богатой технической фактурой. Вы скажете, язык газетный? Но в конце концов не можем же мы оставаться в стороне от энтеэр!

— А публика ходить будет? — кротко осведомился Николай Константинович.

— Если вы вложите душу в роль инженера, публика разнесет кассу, — не веря ни единому своему слову, сказал, как отрезал, главреж и спортивным шагом направился к себе в кабинет.

В дурном настроении Николай Константинович поехал домой.

Когда ему было плохо, он думал о женитьбе. Но, тоскуя по жене, по мягкой женской руке, Николай Константинович отрезвлял себя мыслью о том, что рядом с ним каждодневно и ежечасно будет неизвестное, чужое существо. Приглашая к себе в гости, он уже через час-два начинал томиться, гадал, как бы поскорее проводить свою знакомую, и никогда не оставлял у себя ночевать. Конечно, хотелось уюта, заботы, ласки, но без любви Николай Константинович жениться не мыслил, а на сделку с собой пойти не мог.

Решив наскоро приготовить холостяцкий обед, он не обнаружил в холодильнике ни пельменей, ни сосисок, ни тушенки. Пришлось чистить магазинную картошку.

Когда Николай Константинович собирался отобедать у себя на кухоньке, в дверь позвонили.

— Га-алубчик! — обратился к нему сосед-писатель. — Поздравьте меня. Предвидится а-атменный гонорар!.. И я задумал предпринять в квартире полный ремонт. Превратить ее в уютное гнездышко. Уже обещан самоклеющийся ситчик для кухни, черный кафель в ванную и унитаз «Лотос»… Не найдете ли мне старых газеток?..

Набрав толстую пачку, Николай Константинович почувствовал, что не удержит копившееся еще в театре раздражение.

— А брюки уже отремонтировали? — спросил он с театральной улыбкой, открыв свои тридцать два не знавших бормашины зуба.

— Вам впору не романы писать, га-алубчик, а сатиру. По вас «Крокодил» плачет… — благодушно отозвался сосед.

— Наверное, крокодиловыми слезами, — еще обаятельнее улыбнулся Николай Константинович.

— Ах! — горестно воскликнул писатель, принимая газеты. — Кто это из классиков сказал, что актеры отстали в своем развитии от общества на сто лет…

— Как не отстать! Ведь нам приходится играть все то, что пишете вы! — успел проговорить Николай Константинович прежде, чем за соседом захлопнулась дверь.

Он вернулся к своему остывшему обеду, к картошке, но аппетита не было. Новыми глазами увидел вылинявший, в белых разводах пластик на полу, копоть, лохмотьями свисающую с вентиляционной решетки, бастион грязных тарелок в мойке, жирное пятно на занавеси.

Или вправду капитулировать? Завести простую подругу, жену-экономку? Разве дождешься встречи с той, у которой может нравиться все — даже недостатки!

Хотя бы как у Запятой…

9

Она была врушка, фантазерка.

— Скоро мы будем переезжать с дачи. Хорошо, что у нас есть легковая машина… — похвасталась Запятая.

— Машина? Какая?

— «Победа»… Только мне родители не дают водить.

Николай промолчал, почувствовав даже легкую неприязнь к Запятой: у него не имелось и велосипеда. Легковых автомобилей было мало — довоенные «эмки» и ЗИСы, новые — «Победы», «Москвичи», ЗИМы. Они принадлежали директорам заводов, генералам, видным ученым и артистам, детей которых, своих сверстников, Николай недолюбливал. Но, как вскоре выяснилось, жила Запятая очень скромно, без отца, с матерью и братом, и никакого автомобиля у них, конечно, не было.

— Мою фотографию поместили на выставке в Доме журналистов, — сказала она в другой раз. — Портрет делал известный мастер — Бальтерманц…

Снимал ее брат на их садовом участке. Запятая, испуганно глядя в объектив, держала в руке сантиметр, которым они измеряли расстояние до фотоаппарата, Николай выпросил у нее этот снимок, который потом затерялся в переездах.

От подруг сестры он узнал, что Запятая рассказывает им: «Коля читает мне стихи… Маяковского, Блока, Бунина… Так красиво! Как настоящий артист». Стихи? Какая глупость! Им и на разговоры не хватало времени.

Они могли часами лежать молча, тихо касаясь друг друга, боясь спугнуть что-то, чего не скажешь словами. Или, наоборот, с шумом и криками бегали по квартире, опрокидывая вещи, отнимая один у другого какую-нибудь ерунду. Или слушали старенький радиоприемник, глядя, словно в затухающий костерок, в мерцающий зеленый глаз индикатора. Запятая любила лежать на животе, смешно, по-лягушачьи надувая его. Ее отзывчивость, способность чувствовать Николая возрастали день ото дня, она нравилась ему все больше. И он добился того, чтобы встречаться с ней каждый день.

Запятой, однако, рассудительность вернулась раньше, чем Николаю. Очень скоро он начал подмечать, что она ждет от него чего-то, подолгу молча смотрит в глаза, а там и скажет, как бы между прочим:

— Дурачок! А что же дальше? Вот вернется Вера… Приедут твои родители…

Николай понимал, куда клонит Запятая. Она-то, бедная, хотела прочности, постоянства. Но ему женитьба представлялась чем-то равносильным крушению всех надежд, добровольной каторге, близким концу жизни.

Тут первый раз пришло раздражение — он вдруг заметил, как неверно, фальшиво напевает Запятая знакомую мелодию, застилая постель. А потом все чаще и чаще стал ловить себя на том, что ему неприятно и то, как резко пахнут ее дешевые духи, и то, с каким невинным бесстыдством она жалуется на жесткость воды в душе, отчего появлялась гусиная кожа — «потрогай вот тут и вот тут…». Возможно, это было следствием простого человеческого свойства: приобретя что-то, скоро перестаешь его ценить.

С ее мамой он так и не встретился. Перед самым возвращением Верки, в их последнюю встречу, Запятая, прижавшись к Николаю, громко прошептала:

— Я, кажется, беременна…

10

Утром, спустившись взять газеты, Николай Константинович был атакован эрдельтерьером, за которым появился и сам хозяин — моложавый, сухой, с благородным седым ежиком.

Накануне Николай Константинович крупно поговорил с главрежем и теперь чувствовал себя легко, свободно, словно выбросил вон все, что его мучило.

— Признаюсь, — сказал он соседу-писателю, — что мои давешние остроты были не совсем уместны…

— Ах, что вы, га-алубчик, я ничего не помню, — прожурчал тот, придерживая кудлатого пса.

— Я не хотел вам говорить. Я сейчас нахожусь на творческом подъеме… Ваш театр ставит мою новую пьесу, и вы играете в ней главную роль.

— «Урановый стержень»? — тупо удивился Николай Константинович.

— Ну, ка-анечно… — устраиваясь с эрдельтерьером в кабине лифта, ответил сосед. — Я думал сделать вам сюрприз.

— Нет, друг мой, — безо всякого желания обидеть соседа твердо сказал Николай Константинович. — Я как раз вчера отказался от этой роли.

— Да почему же? — изумился сосед-писатель, приглашая его в лифт.

Николай Константинович покачал головой, плотно притворил дверцу и сквозь металлическую решетку отозвался:

— Ваш моральный климат меня не устраивает.

11

В панике, охватившей его, Николай не сразу сообразил, что спасение должно явиться из Братиславы в образе Димы Печенкина.

Он без конца звонил ему и был несказанно обрадован, когда услышал хрипловатый фальцет своего друга. После первых фраз о прекрасной Братиславе, о практике Николай не попросил, а взмолился помочь ему.

— Нет ничего проще, — тотчас отозвался Печенкин. — Приходи с ней ко мне завтра вечерком. Кстати, угощу вас отличной сливовицей…

И вновь Николай сидел в уютной комнате, которую украсила теперь люстра из чешского стекла, сделанная в форме букета каллов, и забавный ночничок у тахты: деревянный полуметровый гном с клинообразной бородкой держит в руках красный фонарик. Он слушал «Филипс», потихоньку тянул из золоченого лафитничка едкий сливовый самогон, меж тем как Печенкин, в роскошном кремовом пуловере деловито объяснял притихшей Запятой, что ей следует сделать.

— Я достану вам рецепт… Позвоните мне через два дня, и все будет в порядке…

Печенкин поднялся, подошел к бюро и извлек два больших, в ярких конвертах диска:

— А это, друже, тебе… Оркестр Карела Влаха исполняет «Серенаду солнечной долины»… Ты, помнится, любишь Гленна Миллера.

Два дня выдались у Николая на редкость суетными: решалась его судьба. Став лауреатом городского конкурса самодеятельных чтецов, он был приглашен в студию МХАТа и подал заявление об уходе из университета.

— Ну что ж! — сказал Николаю прекрасным от обилия обертонов баритоном руководитель драмкружка, старый неудачник-трагик, помнивший Вахтангова и друживший с Хмелевым. — Ларионова, затем Саввина… Теперь вы… Филологический факультет неплохо питает нашу сцену…

Его долго отговаривал декан, потом секретарь факультетского комсомольского бюро, — Николай был непреклонен. И вот в его кармане свидетельство об окончании трех курсов русского отделения филфака и заявление о приеме в студию. Только после этого Николай кинулся разыскивать Запятую, но — странное дело — не мог дозвониться ни ей, ни Печенкину. У друга телефон мертво молчал, а вместо Запятой подходил ее брат, сухо спрашивал, что передать, и вешал трубку.

Поздно вечером, возвращаясь от своего руководителя-актера, который давал ему последние напутствия, Николай, с легким хмелем в голове, сделал крюк и завернул к Печенкину. Он долго звонил в дверь — никто не отзывался. Но знакомое окно в бельэтаже было неясно освещено ночником, ронявшим красноватый, смутный свет. Кто-то двигался в глубине комнаты, отгибал угол тяжелой шторы, всматривался в черноту двора.

Николай хотел было окликнуть друга, но звук застрял, остановился в горле. Он почувствовал, что одно подозрение делает невозможным ни говорить с Печенкиным, ни видеть его. Николай медленно поднял с асфальта обломок кирпича, подбросил на ладони. А вдруг все его обвинения напрасны? Как тогда он будет глядеть Печенкину в глаза? Нет, нет!..

Он выронил кирпич и нехотя, непрестанно оборачиваясь, пошел прочь со двора, долгим путем на свою Тишинку. Как всегда, после одиннадцати ключу дверь не поддавалась: отец подпирал ее на ночь палкой. Николай долго вертел рукоятку механического звонка, пока не подошла с ворчанием Верка. Он прошел, не зажигая света, только ударился в коридоре о таз, оставленный отцом, лег на свою тахту и стал глядеть в черный потолок, пересекаемый тенями последних трамваев. Началась бессонница.

Голова жадно пила звуки — всю ночь. Напрасно Николай укладывал ее, делая вафельку, меж двух подушек. Напрасно забил в уши по ватному пыжу. Неотступно кувыркались имена наполеоновских маршалов, второстепенных героев Куприна, пушкинских любовниц и намертво вбитые в школе названия столиц Центральной Америки: Гондурас — Тегусигальпа, Никарагуа — Манагуа, Сальвадор — Сан-Сальвадор, Коста-Рика — Сан-Хосе… Голова пила звуки. И достаточно было проснуться одному из двух лифтов и с негромким скрежетом поползти вверх по своей шахте, как звук дрелью стал входить в ухо…

Наутро, оформив документы в студии МХАТа, Николай зашел в соседний дом, в свою парикмахерскую. Через стекло он увидел, что Судариков занят клиентом, а вглядевшись, узнал Печенкина — великолепного, в сером мышином шерстяном костюме и красном галстуке-бабочке. Николай вошел в парикмахерскую и закрыл рукой левый глаз, унимая задергавшееся веко. В кресле, рассматривая прошлогодний «Крокодил», сидела Запятая. Она успела поднять глаза в тот самый момент, когда он повернулся и не вышел, а выбежал на улицу.

Дня через три, когда Николай сидел один в квартире, он услышал очень тихий, но явный стук, так волновавший его, что уши мгновенно шевельнулись. Кулачок прочертил трассирующую линию вдоль стены, потом раздался журчащий звонок: раз, другой, третий… Николай, весь вытянувшись в струнку, стоял у двери. Запятая потопталась, не решаясь больше звонить, и тихо-тихо пошла вниз…

12

Николай Константинович встретил ее и узнал тотчас, хоть и не виделись они лет пятнадцать.

Она была миниатюрна, все еще хорошенькая, с крупными глазами, маленьким подвижным носиком и большим ртом. Рядом шли два пацана и крепкий муж-моряк. «Да, вот, может, она-то и дала бы мне то счастье, которого я не имел…» — подумал Николай Константинович.

Они незаметно кивнули друг другу и разошлись в бесконечном людском океане.

Маленькая Наташа

1

Она мала ростом, очень кругла лицом, полногруда, широкоплеча, но не толста. В улыбке, открывающей мелкие зубки, носик ее становится еще острее и еще округлее — подбородок. Работает она в административно-хозяйственном отделе какого-то управления с зарплатой семьдесят рублей, числится садовником, но выполняет обязанности курьера: бумаг год от года становится все больше, и штатные курьеры с ними не справляются.

Живет она за городом, тратит на дорогу в один конец полтора часа, занимает с мамой, больной сахарным диабетом, предпенсионной, одинокой, полдомика, выстроенного трудным честным путем. Раньше я удивлялся, как на скромные доходы железнодорожной служащей можно было отстроиться, но, когда увидел их жилище, все понял. По пестроте материала — кирпич, фанера, доски, жесть, по четкости границ пристроек видно было, как возникла сперва одна комнатка, как к ней затем, по прошествии почтенного времени, присоединили другую, поменьше, как, наконец, утеплили и обратили в кухоньку коридорчик.

Домик ее имеет трехзначный номер и стоит на бесконечной улице, протянувшейся вдоль железнодорожного полотна чуть не до самой Москвы. Зимой и летом, днем и ночью идут мимо составы: идут товарняки, электрички, поезда дальнего следования. Она уже не замечает их, их грохота, не просыпается от тепловозных свистков, а вот тиканье ходиков ее раздражает, и, когда мама в ночной смене, она идет в ее комнату и останавливает маятник. Если на дворе мороз, подтапливает дровами круглую печку, долго, остекленевшим взглядом смотрит на пламя, отсутствуя душой, — словно засыпает с открытыми глазами. Потом, спохватившись, что уже поздно, спешит к себе, на узкую, переделанную из топчана тахту, над которой висит нарисованное ею цветными карандашами изображение киноактера Олега Видова.

На работу опаздывает регулярно, и не из-за нерадивости, а по простодушию и рассеянности: то пропуск дома забудет, то кошелек в электричке потеряет, а то, замечтавшись, проедет троллейбусную остановку. Давно бы рассчитали, да выручает начальница Серафима Прокофьевна. Начальница командует десятком быстроногих девушек, которых рассылает во все концы Москвы, а сама отеклая, дышит часто, ходит с костылем. Конечно, отругает, пухлым кулаком по столу постучит: «Наталья! Чтоб в последний раз! Ты меня знаешь!» Но тем все и кончится.

Все нехитрые тайны подчиненных Серафиме Прокофьевне хорошо известны, с ней они обязательно знакомят своих ребят, а если что-то меняется, предупреждают ее, на чьи звонки подзывать к телефону, а от каких будут прятаться. Она всеобщая мать или, лучше сказать, бабушка. Наташу же выделяет и жалеет особо: без отца, росла в детдоме, мать инвалидка…

Вечерами Наташа ходит в драмкружок, где второй год репетируют пьесу о гражданской войне и где она увлеченно играет красного связного — мальчика Васю. Или навещает московских подруг, чаще всего Нину, которая работает на «Мосфильме» ассистентом режиссера и показала ей однажды у проходной актера Видова.

2

Нина эта — во всем противоположность Наташе. Высокая, худая, с постоянной, хотя и несколько вымученной улыбкой на подвижном, с ранними морщинками лице. Имеет на улице Маршала Бирюзова однокомнатную квартиру после раздела жилплощади с мужем, встает поздно, целый день принимает гостей, которые приносят выпивку и еду, бренчат на разбитом пианино, поют под гитару песни Ножкина и Высоцкого, заводят на кассетнике ансамбль «Бони М», много курят, еще больше острят и так же неожиданно, как приехали, исчезают…

Для Наташи Нина загадочна, как и ее квартира, где одна стена, отделяющая коридор от комнаты, разобрана вовсе, а другая сложена заново из красного кирпича, с нарочито оставленными просветами, точно бойницами в баррикаде. Придя в первый раз, Наташа подумала, что это декорация для фильма, который собираются снимать в Нининой квартире. Загадочны и ее посетители. Все разные, но чем-то неуловимым для Наташи схожие друг с другом. Может, своей таинственной принадлежностью к кинематографу?

Вот в квартиру не вошел, а вбежал, ворвался Черномором маленький, верткий бородач в темно-дымчатых очках, в перчаточной коже, джинсах, заполнив пространство криком, суетой, затопив комнату Ниагарой слов:

— Ста-руш-ка! Ба-буль-ка! Ба-бу-шен-ция! Как страшно я провел все это последнее время! Пятнадцать бутылок коньяка в три дня! Микроинфаркт! Отдельная палата! Капельница! И — водородный взрыв! Ночами два академика дежурили у моей постели! Я заставил их пить со мной «Перно»! На пятый этаж по пожарной лестнице ко мне приходила кинозвезда! Русская Милен Демонжо! Ты еще услышишь о ней и очень скоро, ста-руш-ка!..

Его гибкая фигура возникала в разных углах большой полупустой комнаты, но на Наташу, которая следила за ним со страхом и надеждой, он обращал не больше внимания, чем на стенку из кирпича.

— Я почти убил его, ста-руш-ка! Я страшно его избил! Кровь хлестала по прекрасной ватной груди его шинели! Он был красавец, вдвое, ровно вдвое выше меня! С торсом атлета…

Бородач снял очки, и Наташа в волнении обнаружила, что у него вовсе нет глаз. То есть на заросшем волосами лице, как у Адриана Евтихиева из учебника биологии, были условно обозначены две куриные точки.

Наташе стало так жутко, что она зажмурилась.

— Всю жизнь борись со злом! — гремело в комнате. — Я сею вокруг только добро! Отвечаю на зло добром! Я самый нежный человек на земле! У меня в квартире живут четыре бездомных собаки и молодой художник, работающий дворником. Я раздаю деньги! Я жалею людей! И вот почему я — гений, почему гениально все, что я делаю!..

Наташа медленно открыла глаза. В квартире было тихо, пустынно и даже как бы темно. Словно влетела в окно шаровая молния, ослепила, покружилась, покувыркалась, да и вырвалась неведомо куда и зачем.

— Кто это? — благоговея, спросила она.

— Режиссер, — закурив крепкую сигарету, кишиневский «Марльборо», объяснила Нина. — Необыкновенно одаренный… Поэтому публика не понимает его фильмов, неспособна постигнуть его исканий…

— Как бы я хотела познакомиться с интересным человеком… Как он, как Видов, — краснея, призналась Наташа.

— Ты? — Нина смерила ее ироническим взглядом. — Это невозможно. Да для этого ты сама должна быть богатой натурой — ярким собеседником, знатоком музыки, живописи, поэзии… А о чем ты можешь с ними говорить?

Наташа сморщила лицо, словно собиралась заплакать, улыбнулась и пожала плечами.

— Вот то-то. И потом — сколько ты сейчас стоишь? Вся. Не больше полстольника…

— Как это? — еще раз улыбнулась Наташа, открыв острые зубки.

— В смысле — пятидесяти рублей… Туфли — двадцатка, платье шила сама — пятнадцать, прибавь еще белье, колготки — и полстольника не наберешь. Сказать, что тебе совершенно необходимо для начала?

Наташа вся подалась вперед.

— Тебе нужны джинсы. Фирма. Не наши, конечно, а с хорошим лейблом. Знаешь, какие фирмы модно носить?

С того часа и появилась у Наташи мечта.

3

— Да что же в них такого особенного? — даже засмеялась Серафима Прокофьевна.

Начальница пила чай вприкуску, ухитряясь где-то доставать настоящий пиленый сахар — крупные, сероватые, неровные и очень сладкие кубики, которые она обгрызала боковыми, здоровыми зубами.

— Как вы не понимаете? — Наташа вскочила со стула, оказавшись вровень с сидящей Серафимой Прокофьевной. — Это подлинный коттон. Особая нитка! Крашенная натуральным индиго!

Она уже знала, видела и перетрогала все джинсы, разных расцветок — от нежно-голубой до чернильно-фиолетовой, могла бы перечислить все «лейблы», все наименования на кожаных или синтетических ярлыках. Она уже по нитке умела определить фирмы «Ли», «Врангель», «Левис», японскую перепечатку «Доллар» («Дубовый материал», — с похвалой отзывались знатоки, особенно о первом «Долларе»). Ниже ценились перепечатки английские, канадские, итальянские и уж совсем с малой наценкой шли индийские, югославские, болгарские «Рила», польские «Одра» и «Шарик», венгерская «Комла», не говоря о наших — «Спорте» и «Ну, погоди!..» Правда, существовала еще «Олимпиада», с кисточками сзади, московской фабрики. Это был признанный класс. Но в магазинах их достать было совершенно невозможно, а переплачивать вчетверо не имело смысла. Уж лучше фирма…

— А сколько они сто́ят? — поинтересовалась начальница.

— Все зависит от того, какие, — взволнованно ответила Наташа.

— Ну, эти… Самые качественные…

Наташа сокрушенно махнула маленькой ручкой:

— «Ли» или «Левис» — двести рублей…

— Сколько?

Серафима Прокофьевна засмеялась снова, теперь уж надолго. Она смеялась вся, мелко и часто — смеялось ее доброе лицо, ее щеки, похожие на два небольших живота, ее стекающие под мышки груди, ее пухлые натруженные руки, где на правой дрожало обручальное кольцо, которое на сантиметр вросло в палец. Утерев слезы, она наконец смогла сказать:

— Двести рублей! Три твоих зарплаты! И это за какие-то, прости господи, портки! — Но, поглядев на Наташу, со вздохами добавила: — Я, конечно, старая, ничего в этом не смыслю… Думай сама…

И Наташа думала. Во-первых, отказалась от обедов, заменив их сперва кофе с булочкой: стакан кофе двадцать две копейки, калорийная булочка десять, а потом заменив кофе чаем — стакан чая с сахаром всего три копейки. Во-вторых, выиграла в черную кассу. В-третьих, продала за сорок рублей свою единственную фирменную вещь — ярко-желтый батник, который, как утверждали все, необыкновенно ей шел. Начала было сдавать кровь, да при таких харчах пришлось скоро отказаться: стала кружиться голова, пришла в ноги дрожь, подкатывалась тошнота…

И все же ко дню своего рождения она собрала сто пятьдесят рублей. На большее не хватило.

Родилась Наташа в июле, под знаком зодиака Рак, что означало, если верить польскому журналу мод «Урода», исключительную загадочность и тонкость натуры, легкую ранимость и глубокую богатую потаенную внутреннюю жизнь. Словно в подражание своему гороскопу, Наташа и была в этот день задумчива, печальна, погружена в себя. В честь рождения она принесла «гранату» — бутылку портвейна «Ркацители» за один рубль сорок семь копеек. Когда же после конца рабочего дня портвейн был коллективно выпит, Серафима Петровна сказала ей:

— Это тебе… От всех нас… — И грубовато добавила: — На твои портки…

— Что вы, что вы, Серафима Прокофьевна! — испугалась Наташа, увидев девять трешниц и один четвертной билет, взяла деньги и заплакала.

4

Теперь Нина была совершенно необходима, но дозвонилась ей Наташа лишь через долгих три дня.

— Ну вот и прекрасно! — обрадовалась та за свою подругу. — Я сегодня же заеду к тебе с тем режиссером… Помнишь, такой симпатичный, в темных очках?..

В канцелярии режиссер держался не в пример скромнее, тише. Только оббегал соседние комнаты и внимательно оглядел робевших девушек, раскритиковав у одной лак для ногтей.

— Значит, так! — торжественно возвестила Нина, когда деньги были еще раз пересчитаны. — Пойдешь в женский дабл на углу Неглинной и Кузнецкого моста…

— Как это? — удивилась Наташа, показав зубки. — Куда?

— Есть такое маленькое подземное заведение, — с удовольствием вмешался режиссер. — Завсегдатаи называют его «Снежинка»… Там можно купить все. От прессованной американской пудры до «Фольксвагена»…

Когда они с Ниной ушли, Наташа спросила свою начальницу, понравился ли ей режиссер.

— Этот волосатик? — возмутилась Серафима Прокофьевна. — Да чистый пустограй… Глазами вокруг так и зыркает, так и зыркает. Всех облизал. Обезьяна…

В ответ Наташа поджала свой маленький ротик, завела глазки, как бы прикидывая что-то, и убежденно сказала:

— Нет, он не самец!

5

В ночь с пятницы на субботу она долго не могла уснуть. Все ворочалась, чувствовала то жар, то озноб, поднималась и проверяла, на месте ли деньги. А когда забылась, начали преследовать ее кошмары. В черное оконце, выходившее в крошечный палисадник, кто-то заглядывал, и она догадывалась: режиссер.

Он прислонялся к стеклу, снимал очки — становился безглазым, снимал бороду и бакенбарды, — делался безротым, снимал волосы — оказывался безголовым, стаскивал кожаную мягкую куртку, и оставались одни джинсы, которые легко пролезали через фортку в комнату. Под звуки «Бони М» джинсы приплясывали, выкидывали коленца, приседали, вихлялись, тряслись, а затем, словно поддразнивая, удалялись к входной двери. И тогда Наташа начинала понимать, что ее обокрали. «Отдайте! Это мои джинсы! Мои! Зачем вы их надели!» — кричала она и просыпалась. Но забывалась — все повторялось сызнова. Напрасно Наташа переворачивала подушку, напрасно шептала заклинание, которому научила покойная бабушка: «На море, на Кияне, на острове Буяне, там стоят двенадцать дубов, у каждого дуба двенадцать корней: под этими корнями лежит чугунная доска, под той доской лежит моя тоска…» Режиссер появлялся слова и снова — до самого света…

Похудевшая, уставшая от переживаний, Наташа долго стояла, обтекаемая праздной московской толпой, спешившей в ЦУМ, в Петровский пассаж, в магазины Кузнецкого моста, и с другой стороны улицы разглядывала «Снежинку». Все казалось будничным, как на вокзале. Обычные женщины спускались и довольно быстро выходили, растворялись в людском потоке. «Может, Нина и ее режиссер просто разыграли меня? Взяли на пушку?» — подумала она, набралась храбрости, перешла Неглинную и решительно направилась в «дабл».

…Было тесно, да так, как в воскресный вечер у них в Тайнинке, на танцверанде. Только тут могли танцевать лишь «голубой» танец — «шер» с «машер». От духоты, жара, спертости Наташе все это стало казаться продолжением сна, из которого надо было выскочить, очнуться. Но вот постепенно она стала ощущать жужжание приглушенных голосов:

— Фирменные пакеты… Отдам за файфок…

— Кому кенгуру? По дешевке… Кенгуру…

Выделялся резкий, с хрипотцой и почти детский голосок:

— Клевые блуевые трузера с двумя кокетами на боксайде…

Дама в годах, странно благоухая здесь духами «Клима», тронула Наташу за плечо, выводя из летаргии:

— Есть безразмерные фирменные лифчики… Франция…

— Мне нужны джинсы! Только хорошие! — громко сказала Наташа и тотчас увидала перед собой такую же, как она, маленькую белокурую девушку — очень хорошенькую, с мутными голубыми глазами и мокрым ртом.

— «Врангель»… Как раз твой размер… Ненадеванные… — Наташа узнала ее голос: это она предлагала «клевые трузера».

Не веря удаче, Наташа держала густо-синие джинсы с благородным «лейблом», фирменными швами и натуральной ниткой коттон. Просто из желания продлить удовольствие она спросила:

— За сто пятьдесят отдашь?

— Не бомби фирму, — равнодушно ответила блондинка, забирая джинсы. — И пристегни еще полкуска. Дорого — носи русские, с кисточкой…

Пробиться к кабинке, чтобы примерить, не было никакой мочи. Наташа просто прикинула размер: все подходило как нельзя лучше.

— Гляди, какой зип ломовой? — Блондинка несколько раз раскрыла и закрыла нарочито грубую металлическую «молнию». — Ну что, берешь? А то у меня времени нет тут тухнуть…

Наташа в волнении отсчитала двести рублей.

— Завернем, чтобы не схлопотать наверху, — девушка ловко упаковала джинсы в бумагу с гумовским клеймом. — Поздравляю с покупкой. Держи кость! — И протянула руку.

Когда счастливая Наташа выбиралась из толпы, блондинка оказалась рядом:

— Выйдем вместе…

На углу Кузнецкого моста к ним подошел парень в джинсовом костюме, с негритянски худой фигурой и большим, похожим на Южную Америку родимым пятном на левой щеке.

— Мой мэн, — представила его блондинка. — А я «Врангеля» ей отдала. За два куска.

— Кто тебе разрешил? Ба-ра-ни-на! — прошипел мэн. — А ну, верни ей бабки!

— Слушай! Ты меня совсем замучил, — ответила блондинка, но, к Наташиному ужасу, вынула ей двести рублей.

— Я вас умоляю! Не надо! — прошептала она, беря деньги и отдавая пакет. — Мне они очень нужны. Очень!

— Пожалей герла, — хрипловатым баском поддержала ее блондинка. — Что ты нас утюжишь!

Парень заколебался, почесал Южную Америку, прикинул что-то.

— Ну, ее счастье! Бери назад!

— Спасибо! Спасибо! — Наташа готова была расцеловать его, несмотря на страшную щеку.

Она долго еще смотрела, как девушка и ее мэн идут вверх по Кузнецкому мосту. Затем, распираемая радостью, побежала к метро. В дороге до вокзала и в ожидании электрички она все представляла себе, как придет в воскресенье к Нине, как повернется в ее комнате на одной ноге, как скажет:

— Ну, как? Идут? Класс!

В электричке она развернула пакет с гумовскими этикетками.

Это были тоже синие, но наши джинсы за двенадцать рублей пятьдесят копеек. С клеенчатой наклейкой «Ну, погоди!»

6

В светлом школьном спортзале одна за другой появляются девушки в белых свободных куртках и коротких брюках, с наклеенными на груди иероглифами. Они кланяются немолодому мордастому учителю и выстраиваются в шеренгу. Сэнсэй быстро говорит им что-то по-японски, резко делая отмашку правой рукой. Девушки быстро встают на колени и с возгласом «Ра!» опираются на костяшки кулаков — кинтасы. Сидя на корточках, они выслушивают очередное задание.

Большинство ходит сюда, чтобы похудеть. Кое-кто — от скуки. Но у Натальи своя, священная цель. Нет, она не желает достигнуть пятого дана, носить черный пояс. Ей только нужно отомстить ему, тому, худому, с Южной Америкой на левой щеке. Старушка уборщица в женском туалете — в том самом «дабле» — рассказывала ей, что часто видит эту блондинку, а наверху ее всегда встречает тот парень. Наташа будет ходить сюда, пока фаланги ее пальцев не приобретут твердость копыта у мула.

— Ра! — кричит она громче остальных по знаку сэнсэя и встает на кинтасы.

Бессонное окно

Ночами, когда от непрестанных ворочаний постель подо мною стонет и сбиваются в комок простыни, когда голова не может найти покойного места, когда кровь стучит в висках и мучают вины перед людьми, я беспомощно ищу себе союзника, свидетеля моих бесплодных страданий. Но некому пожаловаться и утром, за одиноким кофе, а к кому взовешь в этот безжизненный час?

Теперь все спит; двумя мертвыми утесами слева и справа отсекают соседние дома перспективу из моего окна, и лишь в конце громадного коридора над черными куполами деревьев слабо мерцает безлунное и беззвездное небо. Вот из глубины переулка звучат случайные голоса, тревожно-торопливые, приглушенные. Я приподымаюсь на локте. Быть может, это ко мне? Раньше я страшился заполночных гостей, берег свою ночь — для заработка, для дневных удовольствий, для будущего счастья. А теперь жадно жду — не позвонит ли в дверь загулявший приятель или девушка, меня позабывшая и рекою жизни вынесенная к моему порогу. Но нет, голоса затихают, тают, словно слабый свет во мраке. С сухим мягким шорохом упадает на землю редкий дождь.

Я встаю, выхожу на балкон, подставляю ладони теплым, щекочущим каплям. Смотрю вперед и вверх — завеса дождя бесконечна, и в этой таинственной, безлюдной ночи она, кажется, протянулась вместе с тьмой от моря и до моря, через всю великую русскую равнину. Вот дождь нарастает с грозным однообразным шумом, дробя черные пузыри на асфальте. Я плыву на балконе над мертвой хлябью — один.

И только оно, таинственное бессонное окно, как фонарь в далекой лодке, мутным пятном сопровождает меня.

Оно горит всю ночь — все мои бессонные ночи. И я привык к нему, ищу его, а найдя, испытываю радостное облегчение.

Кто этот фонарщик, поднявший с немым приветом свой близкий и далекий светильник? Беспокойный старик, день за днем, год за годом вспоминающий прожитую жизнь? Или больная нервами женщина, страшащаяся потемок, мрака? А может быть, одинокий чудак, которого писательский лунатизм притягивает к листу бумаги только после полуночи? Бог весть! Но я благодарен этому окну, потому что оно вселяет в меня не злобу и раздражение — от ломоты в висках, шума в голове, от неспанья, а острые, рвущие душу чувства, которых я не знаю днем.

В этот час мне жаль себя, свою молодость, бездарно и бездумно растраченные годы — самые плодотворные, утекшие впустую, в полулени, в суете недуманья. Я перебираю не имена женщин, а несостоявшиеся замыслы, неосуществленные планы, невоплотившиеся мечты.

Мне жаль моих родных и тех, что ушли в Ваганьковский город мертвых, оставив последний документ — серую книжечку с номерами и цифрами, ордер на новый въезд, на уплотнение их и без того тесной квартиры, и тех, кто еще со мной рядом.

Мне до слез, до содрогания жаль маму, неуклонно ветшающую, упускающую капля за каплей силы и здоровье. Днем, в деятельные часы бодрствования меня раздражают ее долгие телефонные разговоры, ее милые нелепые заботы обо мне и сказочные страхи за мою судьбу. Но ночами я точу и грызу себя за черствость, за бездушие, за неспособность хоть сотью ответить ей на ее любовь. И только тогда мне стыдно себя — себя дневного.

В этот час одиночества и суда над собой мне жаль людей.

Жаль друзей, доверяющих мне, преданных мною и меня предающих. Жаль тех, кого я развращал своей бесхарактерностью, понуждая обманывать и обворовывать, обсчитывать меня. Жаль серьезных исступленных графоманов с писательским билетом и без, сжигающих свои нервы ради выморочных, фальшивых книг. И жаль рабов каторжного труда, вымучивающих свое холодное мастерство. Жаль того, кто по ноздри зарос карьерным хитином, подчинил свою жизнь бедной цели и у кого бьется и не может найти окна в телесном чехле заблудившаяся душа. Жаль ищущего забвения в каждодневном припадании к бутылке, в монотонном пьянстве, имеющего только — завтра, но никогда — послезавтра. И жаль маньяка постели, поднявшего ее превыше всего — превыше мужской дружбы, кровного родства, отцовства, любви, — мозг его ушел через семя и не дал всходов. Жаль мозговика, живущего в столпе чистой истины, но — на диете, воздержании, на попрании и отвержении всего нашего, земляного. Жаль злопыхателя корыстного. И бескорыстного слугу своего аспидового языка, от самомнения, от гордыни жалящего и отравляющего других.

Мне жаль врагов — врагов вялых, налитых венозной кровью, отворачивающихся от меня на улице, жаль за то, что живут они чужим расхожим мнением, подчиняются нашептанному им, вдолбленному в их уши приговору. И жаль врагов резких, злых, свой живот положивших на то, чтобы каждую минуту, каждое мгновение быть готовым на удар, полемику, подлог, охулку в печати или хотя бы на поносный изустный навет. Жаль за преувеличенное внимание ко мне, за превозношение меня — пусть и хулою.

Приклоните ухо ваше во глаголы уст моих! В этот час расчета с собой мне всего более жаль женщин.

Жаль тех, кто готов предать нас — и не по врожденной порочности, не по своей вине, а от безвольного повиновения голосу природы, от которой оторвались мы, умствующие.

Жаль женщин холодных, бесстрастно отдающих мужу свое тело и способных испытать радость и восторг лишь в краткий миг наслаждения, переживаемего нравящимся человеком. И жаль страстных, легко воспламеняющихся, не управляющих собой в те мгновения, когда в лучшую сторону может повернуться их судьба. Жаль робких, зарывших свое чувство, как раб зарыл таланты, — от неверия в себя, в свои силы. И жаль дерзких, способных от недуманья, от зова глубинной женской утробы искалечить собственную и чужую жизнь. Жаль непоправимо заблудших, воспринимающих свое падение как норму. И жаль правильных, засушенных послушанием и догмами между страниц учебника педагогики. Жаль умных, пытающихся восполнить рассудком все, что недодала им щедрая к женщине природа. И жаль тех, у кого глупая голова помещена на очень умном теле. Жаль некрасивых, досадующих на то, что толстокожие мужчины не способны оценить их прекрасную душу, и живущих жизнью чужой — жизнью хорошеньких подруг. И жаль хорошеньких, к которым с нежных лет, как к сладкому прянику, тянутся жадные руки и для которых каждый день — поединок, испытание, соблазн. Жаль хитрых, мелко корыстных, природных врушек и фантазерок. И жаль простодушных, застенчивых, страдающих от непонимания, рожденных под знаком Рак…

Шумит, шумит моя головушка. В этот ровный гуд врывается резкий свистящий звук, охватывающий правое полушарие, точно включился авиационный двигатель. Давно утих дождь. Бледнеет, теряя свою колдовскую силу, свою власть надо мной и отступает под ударами утра ночь. Близко, в резком хохоте заходится одинокая ворона. Надсаживаясь до тошноты, до рвоты, она страстно кричит, выкаркивает, стремясь сообщить что-то мне. От Ленинградского проспекта, закрытого домами и зеленью, бормашиной входит в мозг рев раннего грузовика.

Окно гаснет. И постепенно, на положенный срок тускнеет, гаснет и мое сознание.

— Ты потушил свой фонарь! До свиданья, до завтрашней встречи!

Примечания

1

Запрещено! Дрянь! — (нем.) Verboten! Scheiße!

Content

Час разлуки

Час разлуки Роман

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Новеллы

Особняк с фонариками

Запятая

Маленькая Наташа

Бессонное окно

Примечания