Александр Мещеряков

Модернизация японского тела: от патернализации к национализации

К середине XIX века европейское присутствие в Азии было практически повсеместным. Япония, которая в течение двух с половиной веков проводила политику добровольной самоизоляции, оставалась одним из немногих регионов (островков?), свободных от прямого воздействия Запада. Однако в 1854 году сёгунское правительство под напором западных держав (прежде всего США, России, Англии и Франции) было вынуждено пойти на открытие нескольких портов “для свободной торговли”, а уже в 1868-м сёгунат Токугава пал, и на его место пришел режим, формально возглавляемый императором Мэйдзи (на троне c 1867-го по 1912 год). Общество и государство эпохи Токугава отличались высочайшей степенью стабильности; за все время существования сёгуната страна не вела никаких войн — ни внешних, ни внутренних. Однако система сёгуната была выстроена таким образом, что она хорошо работала в условиях закрытости и автаркии, когда она располагала достаточной гибкостью и ресурсом для самоподстройки в случае возникновения внутренних проблем. Технологии управления и хозяйствования обладали достаточной эффективностью для поддержания в стране высокой численности мирного населения. Однако малейшее внешнее вмешательство в деятельность хорошо отлаженной системы грозило, как оказалось, катастрофой. За долгие годы мира приходилось платить — Япония не обладала управленческим, научно-техническим, а следовательно, и военным потенциалом для того, чтобы предотвратить вмешательство западных держав в ее дела.

Психологический шок, вызванный этим вмешательством, был огромен, и для того, чтобы сохранить независимость и встать вровень с Западом, Япония приступила к серии решительных реформ: управленческих, образовательных, военных, экономических. И в их осуществлении Япония добилась немалых успехов[1]. Модернизация носила всеобъемлющий характер, и невозможно найти область, которую она не затронула. Отношение власти к демографическим проблемам, требования к “качеству” тела японца так же изменились коренным образом.

В эпоху Токугава (1603–1868) мы имеем дело с “патернализацией” человека и его тела. Ведущий конфуцианский мыслитель Экикэн Кайбара (1630–1714) так поучал молодое поколение:

“Тело человека появляется благодаря отцу и матери, оно имеет своим истоком Небо и Землю. Человек рождается благодаря Небу и Земле, отцу и матери, а потому и взращиваемое им тело не является его собственностью. Тело, дарованное Небом и Землей, тело, полученное от отца с матерью, следует взращивать с почтением и тщанием, не принося ему вреда. Жизнь должна быть долгой. В этом и заключен сыновний долг перед Небом с Землей, перед отцом с матерью. Если потеряешь тело, то и служить станет нечем. Поскольку внутренности, кожа и тело, волосы достаются нам от родителей, то содержать их в беспорядке и уродовать — сыновняя непочтительность. Какая же это непочтительность по отношению к Небу и Земле, отцу и матери: великое предназначение считать делом личным, пить-есть и желать-алкать по своему хотению, портить здоровье и привечать болезни, сокращать дарованные Небом годы и умирать до срока!”[2]

Так обосновывалась высокая необходимость заботиться о своем теле, его “качестве” — ведь предназначением его является неустанная забота о родителях. В токугавской Японии широчайшей популярностью пользовались “24 рассказа о сыновней почтительности”. Это произведение было написано в Китае, что в то время лишь подтверждало авторитетность текста. В одном из этих рассказов повествуется о мальчике У Мэне. Поскольку комары нещадно жалили его нищих родителей (у них в доме не было даже занавесок), он на ночь набрасывал свою одежонку на них, а сам подставлял свое голое тело кровососам, отвлекая их внимание от отца с матерью. В другом рассказе пасынок, выполняя просьбу мачехи накормить ее рыбой, раздевается догола и растапливает лед жаром своего тела — рыбины сами выпрыгивают к нему через образовавшуюся полынью[3]. Подобных рассказов японская словесность токугавской эпохи породила великое множество.

Показательно, что “зеркальных” историй, когда родители жертвуют собой и своим телом во имя детей, сохранилось намного меньше. Продление жизни объяснялась необходимостью заботиться о родителях, а не о детях (современное общество предпочитает второй вариант в качестве более весомого аргумента). Это, разумеется, не означает, что японские отцы и матери не заботились о детях, но этот тип отношений был объективирован культурой в меньшей степени. Показательно, что в медицинском трактате Экикэна Кайбары уходу за стариками посвящена отдельная глава, о детях же не говорится ничего.

Население Японии к началу XVIII века достигло огромной величины в 30 миллионов человек (в России в первую четверть XVIII столетия жили около 15 миллионов человек, население Франции оценивается в 16 миллионов, Англии — в 6). После этого оно длительное время почти не росло, но мы не встречаем сетований по этому поводу. Почувствовав, что при сложившемся типе хозяйствования достигнут демографический оптимум, население активно прибегало к инфантициду (по некоторым оценкам его жертвами становилось около 80 тысяч младенцев в год). Семья была нуклеарной, ее численность составляла всего 4–5 человек.

Государство не проводило сколько-нибудь активной демографической политики, гораздо больше его заботило “качество” населения — прежде всего соблюдение им конфуцианских норм общежития с упором на необходимость почтения старших по возрасту и положению. Считалось, что это является наилучшим средством для поддержания спокойствия и мира в государстве. Убеждение в желательности долгой жизни находило конкретное проявление в широчайшем распространении медицинских трактатов, гигиенических практик (частое мытье, чистка зубов и корня языка, употребление только кипяченой воды, повсеместное распространение зубочисток, туалетной бумаги, одноразовых бумажных носовых платков и так далее), руководств по здоровому образу жизни.

Ответственность за здоровье возлагалась на самого индивида. Считалось, что благодаря Небу и родителям почти все дети рождаются здоровыми. Однако в дальнейшем забота о сохранении дарованного потенциала здоровья возлагалась на самого человека.

“Годы жизни, дарованные Небом, обычно длинны. Дарованные Небом годы жизни редко бывают короткими. Однако многие люди, которые рождаются здоровыми, все-таки умирают рано (прожив менее 50 лет) — они растрачивают изначальное здоровье, не ведают искусства пестования жизни, утром и вечером вредят изначальному здоровью, днем и ночью растрачивают силы, не берегут данные им с рождением годы… Жизнь человека находится не в ведении Неба, а самого человека”[4].

Средняя продолжительность жизни в то время составляла около 40 лет, то есть не отличалась от европейской. Однако по количеству долгожителей Япония явно превосходила Европу.

Спокойное отношение к стагнации численности населения страны решительно меняется со второй половины XIX века. Перед японцами ставится задача: плодиться. Ибо только страна с большим населением способна противостоять Западу. Таким образом, государство рассматривало человека как ресурс для обеспечения модернизации. Одной из главных составляющих процесса модернизации было создание сильной и боеспособной армии. Лозунг этого времени — “богатое государство и сильная армия”, где не находится места самому человеку, — как нельзя лучше свидетельствует о стиле мышления. При любом удобном случае власть демонстрировала, что тело подданного не есть его личное дело, тело — ценность, на которую распространяется контроль государства. Это было начало процесса по “национализации” тела японца. Ему предписывалось быть здоровым ради процветания государства.

Улучшение (на европейский лад) медицинского обслуживания в Японии эпохи Мэйдзи не вызывает вроде бы сомнений. За это время удалось значительно увеличить количество клиник и воспитать плеяду квалифицированных врачей. Однако, несмотря на значительное увеличение численности населения (за период Мэйдзи оно выросло до 50 миллионов человек), это было достигнуто за счет увеличения рождаемости, а не из-за увеличения продолжительности жизни. Несмотря на все нововведения, она практически не увеличилась.

С точки зрения модернизации население рассматривалось как важнейший ресурс. Какую же заботу проявляло о нем правительство? Следует сказать, что понятие “ценный ресурс” имело отношение прежде всего к детям, а также половозрелым, фертильным и трудоспособным (главным образом, в физическом отношении) особям обоего пола. В этом смысле по отношению к старшему поколению понятие “ценный ресурс” было применимо лишь в ограниченной степени. Япония была страной, безусловно, геронтократической, решения там принимали люди пожилые, но их политика по обеспечению здоровья нации была выборочной и имела своим главным объектом молодежь. Такая политика имела целью не столько продление жизни, сколько увеличение количества носителей жизни. Система пенсионного обеспечения по старости находилась в зачаточном состоянии, никаких специальных программ помощи старикам не существовало.

“Ювенифильная” политика государства представляла собой решительный пересмотр ценностей традиционной Японии, когда главным объектом заботы являются старики. Разумеется, стариков в Японии продолжали почитать, но забота о них возлагалась исключительно на семью. Государство же предпочитало думать о будущем. Причем не столько о будущем каждого отдельного японца, сколько о судьбе страны. В дебатах, предшествующих принятию того или иного закона о здравоохранении, неизменно подчеркивалось: болезнь ведет к тому, что больной будет производить слабое потомство, что плохо не для самого человека, а для государства в целом.

В мае 1927 года при кабинете министров был создан Департамент ресурсов, целью которого являлась выработка политики по лучшему контролю над “человеческими и материальными ресурсами”. Чего здесь было больше — очеловечивания материи или материализации человека? Одной из основных задач департамента признавалось увеличение населения и его “качества”, под которым понималось здоровье молодого поколения. В заявлении одного из высокопоставленных чиновников провозглашалась цель создания “тела, способного с успехом выполнять задачи по обороне страны и производительному труду”, в то время как больные и умственно неполноценные люди таких задач выполнить не в состоянии[5].

Как и всюду в мире, вместе с урбанизацией страны рождаемость в Японии стала постепенно падать. Пик рождаемости был достигнут в 1920 году, после этого она начала уменьшаться с каждым годом. Правительство с большой подозрительностью относилось к призывам к ограничению рождаемости и противозачаточным средствам, оно никогда не поощряло “планирования” семьи, аборты и инфантицид были запрещены, публичные лекции поборников контроля над рождаемостью отменялись, их печатные произведения подвергались цензуре.

Несмотря на распространение западной медицины, детская смертность оставалась на чрезвычайно высоком уровне и даже росла (в конце 1920-х годов она составляла приблизительно 150 смертей на 1000 новорожденных), побочный продукт модернизации — туберкулез — побежден не был и превратился в общенациональную проблему. В обществе получило определенное распространение мнение, что в отношении больных проказой, венерическими заболеваниями и умственно неполноценных допустима стерилизация. В пользу этой идеи свидетельствовали соответствующие евгенические законы, принятые в демократической Америке и нацистской Германии. Проблема стерилизации “больных элементов” активно обсуждалась и в парламенте, но поначалу не нашла поддержки в правительстве. В качестве весомого аргумента против принятия такого закона служило соображение о том, что стерилизация противоречит идее семьи, которая служила основой того же самого японского государства.

Для исправления ситуации со здоровьем нации был выработан комплекс мер, включавший в себя совершенствование гигиены, здравоохранения, охраны материнства и детства, планировалось строительство яслей, более широкое вовлечение населения (в особенности, юношей и девушек) в занятия физкультурой. Однако предпринимаемые шаги были явно недостаточны и не приносили ощутимых результатов. Каждый год от туберкулеза умирали около 130 тысяч человек, количество инфицированных составляло 1 миллион 200 тысяч. Если во второй половине 1920-х годов 25 % призывников признавались негодными для службы, то в 1930-х их число возросло до 35–40 %. Основными причинами освобождения от армии являлись слабое телосложение и туберкулез. Обе эти причины стали во многом следствием социальных факторов — скученности и плохого питания. Средняя продолжительность жизни составляла в первой половине 1920-х годов 42,06 (мужчины) и 43,20 (женщины) года и даже имела какое-то время тенденцию к понижению. Уровень начала 1910-х (44,25 и 44,73) был существенно перекрыт только в 1935-1936-м (46,92 и 49,63)[6]. Эти показатели значительно уступали развитым странам Запада, что служило предметом для нервических переживаний, — не в последнюю очередь потому, что Япония не желала уступать никому и ни в какой области.

В связи с малоуспешной деятельностью Департамента ресурсов в 1938 году было учреждено Министерство благосостояния и здоровья с намного большими полномочиями и материальными возможностями. Ухудшение качества здоровья призывников сыграло в его основании огромную роль: армия решительно настаивала на создании такого министерства. В дискуссии, развернувшейся непосредственно перед учреждением министерства, влиятельный военный врач Коидзуми Тикахико подчеркивал недопустимость ситуации, когда “народ Ямато [древнее название Японии], этот венец человечества, которому Небом дарованы наилучшие качества здоровья, впал в такое болезненное состояние, которое является следствием халатности властей”[7].

Работа Министерства благосостояния и здоровья характеризуется масштабными планами — и их невыполнением. В главные направления его деятельности входили: здравоохранение и гигиена, рациональное использование трудовых и пищевых ресурсов, контроль за качеством жилья и одежды. Однако с 1931 года Япония вступила в череду нескончаемых войн. Сначала это было завоевание Маньчжурии, с 1937 года Япония начала полномасштабную войну с Китаем, с 1941-го — с Великобританией и США. В суровой военной обстановке тех лет значительная часть деятельности министерства выливалась на практике в “рационально” (“научно”) обоснованное ограничение потребностей тела каждого отдельного японца (карточная система распределения, борьба с “роскошью” и за “бытовую скромность”). Таким образом, “благосостояние” фактически понималось не как повышение жизненного уровня японца, а как поддержание его физических и физиологических кондиций (минимального прожиточного минимума) с наименьшими издержками. Поэтому Министерство благосостояния и здоровья можно с полным основанием назвать Министерством выживания.

В военных условиях качество питания, уровень гигиены, санитарии и медицинского обслуживания неуклонно падали, так что все усилия Министерства благосостояния и здоровья кончились провалом. Так, в годы войны заболеваемость туберкулезом, который являлся едва ли не основной заботой государства, не только не понизилась, но значительно возросла. Система медицинского страхования к концу войны охватила около 90 % населения, но зато количество врачей резко уменьшилось: все они ушли на фронт, медицинские полисы стало некому предъявлять.

Чрезвычайно показательным примером сокрушительного провала деятельности Министерства благосостояния и здоровья можно считать тщательно разработанный план по увеличению численности населения. Несмотря на постоянные жалобы на малость Японского архипелага для проживания огромного количества японцев, государство и общество, несколько поколебавшись, сделали стратегический выбор в пользу программ не ограничения, а увеличения рождаемости.

Одним из этапов по осуществлению демографического плана стала “Евгеническая выставка японского народа”, проходившая в Токио в 1939 году. Евгенические выставки проводились и раньше, но их темы (гигиена, брак) имели отношение к здоровью и телу каждого отдельного человека. Теперь же в качестве объекта презентации выступал весь японский народ. Целью выставки было доказательство тезиса, что японскому народу, которому предназначено быть азиатским лидером в области материальной и духовной культуры, следует активнее размножаться. Основываясь на “строгих научных знаниях”, японский народ должен-де исполнить свою миссию по обеспечению вечного существования божественной японской империи (на выставке экспонировалась, в частности, диорама “Схождение синтоистских божеств на землю”). В соответствии с этими научными знаниями, Древняя Греция и Рим погибли из-за сокращения населения, упадка нравов, утраты бодрого и энергичного духа, вызванного смешением с другими народами, и роста населения в соседних “варварских” государствах. Таким образом, история учила: для выполнения своей исторической миссии японский народ должен плодиться и сохранять чистоту крови. Главным лозунгом выставки были слова: “Народ! Плодись и поддержи Японию!”

В то же самое время другая часть экспозиции была направлена на обоснование тезиса, что плодиться следовало не всем японцам: душевнобольных, по мысли организаторов, следовало подвергать стерилизации, а носителям венерических и иных инфекционных заболеваний запрещать вступать в брак до достижения исцеления.

Закон, получивший “политкорректное” название “Об охране евгеники народа”, был принят в марте 1940 года. Согласно ему, допускалась не только добровольная, но и принудительная стерилизация (основным объектом являлись душевнобольные).

Однако это начинание фактически не было воплощено в жизнь. За время действия закона (с 1941-го по 1947 год) операции подверглись 538 человек (в нацистской Германии только за 1934 год было прооперировано 56 240 человек). Инициатива по стерилизации (подача соответствующего заявления) могла исходить как от самого человека, так и от его родственников и лечащих врачей. Однако моральные устои японского общества оказались таковы, что закон, скроенный по нацистскому образцу, на практике оказался неосуществим. Хирургическое вмешательство в жизнь японского тела принято обществом все-таки не было. Нацисты считали, что немецкую нацию следует очистить от нежелательных элементов, загрязняющих ее “чистоту”. Но в Японии господствовало мнение, что эта чистота и так присутствует в японском народе изначально, она уже достигнута, следует только поддерживать ее, избегая смешанных браков.

В 1941 году то же самое Министерство благосостояния и здоровья, которое инициировало закон о стерилизации, фактически пошло на попятную. Оно утверждало: последние научные исследования еще раз доказали непревзойденную чистоту крови японцев, среди которых страдают душевными заболеваниями всего-навсего 6 % населения. А вот в других странах — Германии, Италии, Великобритании и США — эта цифра составляет 20 %[8]. Таким образом признавалась неактуальность для Японии процедуры стерилизации, так как отклонений от психической нормы среди японцев намного меньше, чем где бы то ни было.

В марте 1940 года был принят закон “О физической силе народа”, который следует рассматривать в паре с евгеническим законом. Предполагалось, что его осуществление поможет воспитывать здоровых и сильных телом японцев, готовых достойно выполнять военные и экономические задачи. Подчеркивалось, что здоровье человека не является его личной проблемой, оно является основой для “мощи страны”. Главам местных администраций, предприятий, директорам детских садов и школ вменялось в обязанность проведение постоянных обследований здоровья и физического состояния своих подопечных в возрасте до 20 лет, ведение их медицинского паспорта. За неисполнение — крупный штраф (до 1 тысячи иен) или вычет из жалованья.

Показательно, что государство предполагало контролировать физическую силу и здоровье прежде всего той части населения, которая могла (должна) быть мобилизована для решения военных и производственных задач. Особое внимание следовало обращать на молодых людей в возрасте от 17-ти до 19 лет, то есть того контингента, которому в скором времени предстоит нести воинскую службу (призывной возраст составлял именно 20 лет), трудиться и размножаться на благо страны. Еще раз подчеркнем: “заботу” о молодежи следует интерпретировать не столько как заботу, сколько как попытку поставить ее под контроль. Ведь то же самое государство без тени сомнения отправляло эту молодежь на фронт, то есть на смерть. До этого времени ей следовало активнее заниматься физкультурой и выполнять нормы, аналогичные советскому комплексу ГТО.

Заявления чиновников Министерства благосостояния и здоровья, сделанные во время обсуждения закона о физической силе, дышат неподдельной гордостью за всемогущество государства, которое осуществляет контроль над подданными не только на социальном, но и на телесном уровне. Замалчивая “достижения” нацистов по “очищению” немецкого народа, мощную систему по охране здоровья и развитию физкультуры и спорта в Советском Союзе, они не обинуясь утверждали, что создаваемая ими система контроля является “уникальным” японским достижением, целью которого является увеличение физической силы японца и улучшение его здоровья[9].

25 января 1941 года кабинет министров утвердил грандиозную двадцатилетнюю программу по увеличению популяции этнических японцев. В преамбуле программы подчеркивалось, что увеличение населения необходимо для успешного строительства “сферы совместного процветания в Восточной Азии” под эгидой Японии. Будучи союзником нацистской Германии, Япония пристально следила за ее “достижениями”, в том числе и за эффективной демографической политикой, приведшей к появлению большого количества молодых и здоровых людей, что, как считалось, позволило ей одерживать легкие победы над “старыми” европейскими нациями.

Согласно программе, к 1960 году этнических японцев должно было стать 100 миллионов (на момент принятия программы население империи составляло именно 100 миллионов человек, но из них 25 миллионов были “инородцами”, в основном, корейцами и китайцами). Была развернута активная пропагандистская работа по снижению брачного возраста (на момент принятия программы он составлял 24 года у женщин и 28 лет у мужчин), сосредоточению женщин не на производственной, а на репродуктивной функции, увеличению количества детей (не меньше пяти на семью; реально этот показатель составлял 4,15). Японцев призывали отказаться от “роскошных” свадебных церемоний, расширялась сеть государственных семейных консультаций, предлагалась разработка конкретных мер по оказанию материальной помощи многодетным семьям, искоренению венерических заболеваний, туберкулеза, улучшению жилищных условий и питания. Поскольку в городах рождаемость падала особенно заметно, то ставилась задача, чтобы в деревне проживало не менее 40 % населения. Предлагалось расширить сеть дошкольных учреждений, платить пособия молодым семьям. Хотя это была программа по увеличению численности всего населения, из предлагаемых мер видно, что нацелены они были в первую очередь на увеличение рождаемости и сокращение детской смертности, то есть фактически интересы вышедшей из фертильного возраста части населения находились на втором плане.

Но все эти усилия не принесли чаемого результата. Военные, которые в то время определяли политический курс государства, хотели иметь больше будущих призывников и отправляли умирать нынешних. Все больше юношей и мужчин уходили в армию, все больше девушек и женщин оставались без брачных партнеров, развернувшаяся в стране пропаганда вступления в брак с инвалидами войны имела ограниченный успех. Отправленным на побывку домой солдатам командиры настоятельно советовали успеть за время отпуска вступить в брак, но получалось это далеко не у всех.

Все больше женщин занимали место мужчин на производстве. Обязанности по уходу за уже имевшимися детьми тоже никто не отменял — а количество яслей и детских садов было явно недостаточным. Японки оказались в трудном положении — им предлагалось больше рожать и больше работать.

Военные нужды диктовали потребность в развитии промышленности, военное время характеризуется дальнейшей индустриализацией, так что в 1944 году развернулась пропаганда, призывавшая женщин относиться к работе не как к временному занятию, целью которого является пополнение семейного бюджета, а как к “служению империи”. В том же самом 1944-м, когда японцы все еще надеялись достичь перелома в ходе войны, всерьез обсуждалось развертывание кампании под лозунгом “Ради победы на производственном фронте откажемся от заключения браков в этом году!”. Программа по повышению рождаемости перерастала в свою противоположность.

В результате, непосредственно после принятия программы уровень рождаемости несколько повысился, но затем тяготы войны сыграли свою роль, рождаемость резко упала, а смертность так же резко возросла (во время войны погибли около трех миллионов японцев). К этому времени государство окончательно национализировало тело японца и поступало с ним по своему произволу. К концу мировой войны в армию были мобилизованы около 7 миллионов трудоспособных мужчин, что вызвало нехватку рабочих рук. 7 миллионов — это чуть меньше одной десятой населения тогдашней Японии. В процентном отношении это значительно превышает долю самураев в токугавской Японии с доминированием в ней воинского сословия (приблизительно 1,3 %).

Невозможность решить реальные проблемы приводила ко все более частому отрицанию всего материального. С самых разных сторон раздавались утверждения, что достоинства японца состоят прежде всего в его духе, жертвенности, готовности к смерти. Предназначение человека состоит в том, чтобы отдаться служению и жертвовать своими эгоистическими интересами ради родины, государства, императора. Этот “жертвенный дискурс” был настолько внедрен в сознание, что распространялся даже на животных и растения. Некий молодой человек написал письмо в газету с вопросом: как следует вести себя, если ему по нравственным причинам претит есть рыбу и птицу? Газета отвечала: поскольку даже растения обладают душой, то, если быть последовательным, автору письма следует отказаться от любой пищи и умереть. Однако предназначением всего сущего в этом мире является принесение себя в жертву, а потому и животные, и растения, и человек должны неукоснительно следовать этому принципу[10]. В военной практике это приводило к осознанию желательности добровольно-обязательной смерти. Летчики-камикадзе являются наиболее концентрированным выражением такого отношения к жизни.

Тоталитарное государство позиционировало себя как одну большую семью. Во главе ее стоял император, именовавший себя “отцом и матерью” в одном лице. Он был жизнедавцем, без которого невозможно бытие любого другого японца. Этот император официально называл своих подданных “младенцами”. В обычной “человеческой” японской семье отец тоже пользовался непререкаемым авторитетом и распоряжался телами своих домочадцев, но его дети мужского пола со временем тоже становились главами семей. Таким образом, японская семья обеспечивала определенные возможности для вертикальной возрастной мобильности (по крайней мере, для мужской ее части). Что касается “семейной” (псевдосемейной) схемы, предлагаемой государством, то она вертикальной мобильности была лишена — “младенец” до самой своей смерти остается таковым, то есть существом зависимым, лишенным самостоятельности и, в сущности, неполноценным. Этот конструкт давал “законные” права государству, персонифицированному в фигуре императора, распоряжаться телами своих подданных.

Привела ли модернизационная “национализация тела” японца к решению поставленных задач? Ответ может быть только отрицательным. Японии не удалось победить болезни, планы по увеличению населения тоже окончились крахом. Эти проблемы удалось решить только после окончания Второй мировой войны, когда тело японца было “приватизировано” и стало принадлежать ему самому. Без принятия каких бы то ни было государственных планов по увеличению рождаемости рубеж в 100 миллионов человек был достигнут в 1967 году. Он покорился не за счет увеличения рождаемости (которая резко упала), а за счет целенаправленной политики по улучшению качества жизни. В настоящее время продолжительность жизни японцев является самой большой в мире. При этом следует помнить, что сегодня конфуцианские нормы семейного общежития оказались разрушенными и все больше стариков заканчивают свои дни не в кругу семьи, а под неусыпным оком медицинского персонала домов для престарелых.

Примечания

1

Подробнее см.: Мещеряков А.Н. Император Мэйдзи и его Япония. М.: Наталис, 2006; Он же. Быть японцем. История, поэтика и сценография японского тоталитаризма. М.: Наталис, 2009.

2

Кайбара Э. Ёдзёкун, вадзоку додзикун [Наставления по пестованию тела. Наставления по воспитанию]. Токио: Иванами, 1964. С. 24.

3

Гэндзи-обезьяна. Японские рассказы XIV–XVI веков. Отоги-дзоси / Перев. М.В. Торопыгиной. СПб.: Академический проект, 1994. С. 229.

4

Кайбара Э. Указ. соч. С. 26–27.

5

Фудзино Ю. Нихон фасидзуму то юсэй сисо [Японский фашизм и евгенические теории]. Токио: Камогава сюппан, 1998. С. 265.

6

Такэмура Т. Тайсё бунка. Сэкай-но ютопиа [Культура периода Тайсё. Мировая утопия]. Токио: Сангэнся, 2004. С. 136.

7

Синмура Т. Нихон ирё си [История японской медицины]. Токио: Ёсикава кобункан, 2006. С. 266.

8

Асахи симбун. 1941. 3 августа.

9

Фудзино Ю.Указ. соч. С. 321.

10

Тайсё дзидай-но ми-но уэ содан [Газетные консультации в газетах периода Тайсё]. Токио: Тикума сёбо, 2003. С. 72.

Content

Александр Мещеряков
Модернизация японского тела: от патернализации к национализации

Примечания