Итай Талгам, Лари Блума

Несведущий маэстро. Принципы управления шести великих дирижеров XX века

Издано с разрешения Portfolio, an imprint of Penguin Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC и Andrew Nurnberg Literary Agency

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form.

© Itay Talgam, 2015

© Перевод на русский язык, издание на русском языке, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2017

* * *

Посвящается моим детям Имри, Ассафу и Альме. Я признателен всем троим за уроки, которые они, каждый по-своему, мне преподали, и за то, что благодаря им моя жизнь полна радости

Часть первая. Музыка бизнеса

Место за дирижерским пультом – а для дирижеров это что-то вроде личного кабинета – рассчитано лишь на одного. Но сегодня я приглашу вас в свой «офис»: нам предстоит изучение музыки лидерства.

Только без паники. Не страшно, если в перечень ваших достоинств не входит абсолютный слух и вы не отличаете звучание английского рожка от гобоя. И вам совсем не обязательно знать, что такое глиссандо или рубато. Однако, встав на место дирижера, вы сами увидите, что в работе оркестра и в коллективной, командной работе много общего. Хороший дирижер, как и хороший руководитель, поощряет развитие индивидуальных способностей каждого из участников оркестра-команды, поскольку именно это способствует более эффективной работе всего коллектива. То, чем занимается за своим пультом дирижер, помогает по-новому взглянуть на самые распространенные проблемы, с которыми сталкиваются все руководители, и подсказать решения, актуальные не только при исполнении произведений Моцарта или Стравинского.

Вот уже двадцать лет я не только руковожу оркестром, но и консультирую профессионалов в бизнесе и других важнейших областях человеческой деятельности. Я применял свой дирижерский опыт в работе с самыми разными руководителями, хотя не имею ни малейшего представления о специфике их сфер деятельности. Среди них были и политики мирового масштаба, и начинающие предприниматели, ученые, руководители подразделений по борьбе с терроризмом, директора рекламных агентств и агентств по делам беженцев. Моими клиентами были президенты компаний из списка Fortune 100 и обычные родители. Двадцать лет я был и учителем, и учеником, и эти знания легли в основу моей книги.

Дирижерский опыт позволяет сделать немало неожиданных открытий. Дирижер постоянно прислушивается к окружающему миру, он воспринимает людей и то, что они делают, «на слух», и в общем звучании он различает отдельные мелодии. У него возникают идеи, которые на первый взгляд кажутся абсурдными и в чем-то даже пугающими. К примеру, само название этой книги говорит о том, что я выбираю незнание! Считается, что такой выбор несовместим с профессиональной деятельностью, что с незнанием, невежеством нужно бороться, иначе скатишься по корпоративной лестнице вниз и окажешься на дне. Но если вы возьмете на себя труд меня выслушать, то поймете, что сознательное неведение, своего рода невинность, способно привести на самый верх. Вы увидите, почему лучшие руководители не только лелеют собственное неведение, но и убеждены, что это единственно правильный выбор, и поймете, каким образом такое свойство руководителя помогает команде добиваться блестящих результатов.

От вас, читателей этой книги, потребуется быстрота и гибкость мышления. К тому же иногда за пультом будет становиться тесновато: к нам присоединятся величайшие дирижеры всех времен, в том числе мой наставник – легендарный Леонард Бернстайн.

У всех дирижеров, известных и не очень, имеется нечто общее: мы пользуемся дирижерской палочкой. Это тоже музыкальный инструмент, но он не издает звуков и не требует для транспортировки дорогого футляра. В одних руках палочка может оказаться никчемной деревяшкой, но в правильных руках она обретает невероятную силу. Как говорится в старой пословице: «Посмотри на ноль и увидишь ноль. Посмотри сквозь ноль и увидишь бесконечность». Дирижерская палочка и есть ноль, сама по себе она ничего оркестру не дает, даже если размахивать ею с исключительным изяществом. Мы можем говорить о дирижерском искусстве, лишь когда музыканты научатся смотреть сквозь нее и различать все краски, все оттенки музыки. У искусства дирижера и искусства руководителя секрет один. И его следует знать всем, кто за стенами концертных залов управляет корпорациями и другими важными институтами.

Далее мы с вами в компании величайших дирижеров минувших времен посмотрим, как вершится это чудо. Мы увидим, как паузы, моменты тишины становятся источником творческой энергии и новых открытий. Превратимся из талантливых исполнителей в талантливых слушателей и одним лишь умением слушать изменим ход дел.

В качестве примера мы возьмем организации, для которых музыка никогда не была основным родом деятельности. Goldman Sachs, Merck, Kraft Foods, армейский штаб в буферной зоне на израильско-сирийской границе – лидерской стратегией великих дирижеров вдохновлялись профессионалы в самых разных областях. И я своими глазами наблюдал, как восхищение их искусством сменялось пониманием.

Чтобы разобраться с тем, что написано в этой книге, не нужно быть знатоком классической музыки. Музыкой пропитано все наше существование, и на самом деле вы многое о ней знаете. Просто вы никогда не думали о происходящем в музыкальных терминах.

* * *

Музыкальность присуща абсолютно всем – ведь нас постоянно окружают звуки. Но я имею в виду не ту музыку, которая звучит в лифте, по радио или в вашем плейлисте. Я имею в виду последовательный процесс осмысления окружающих нас звуков. Всем, кто хочет улучшить свои лидерские качества, следует прежде всего научиться обращать внимание на эти звуки.

Допустим, вы едете на работу электричкой. Монотонный стук колес, их песня успокаивает, укачивает вас. Вероятно, вы даже не понимаете, откуда взялось это ощущение покоя и защищенности, но возникло оно благодаря именно этим звукам: поезд ритмично уверяет вас, что вы приближаетесь к пункту назначения.

А теперь представьте, что вы вышли из электрички и поймали такси. Машина резко трогается с места и тут же тормозит, водитель нервно перестраивается и кричит на других автомобилистов. Во всем этом тоже присутствует музыка, но она хаотична, она слишком громкая, и ваша нервная система реагирует соответственно: такая музыка вас раздражает. Или, допустим, вам повезло и вы из тех счастливчиков, кто ездит на работу на велосипеде: тогда вы становитесь участником совсем другой, более гармоничной музыкальной пьесы. Движения вашего тела и скорость, с которой вы едете, естественным образом синхронизированы и подчиняются изменениям рельефа. Движение действует успокаивающе.

Но вот вы наконец попадаете на работу: какая музыка вас окружает? Войдите и прислушайтесь, а потом спросите себя: где основной источник ритма? То есть куда нужно заглянуть, чтобы понять, какой день вас ждет, – на ресепшен? В НИОКР? В отдел персонала? Имеется ли здесь дирижер, человек, к которому все прислушиваются? Это может быть генеральный директор, а может быть и кто-то другой. Кто-то, кто стоит на должностной лестнице гораздо ниже. Музыка, которую вы слышите, вас вдохновляет или, напротив, отнимает у вас силы? Отвлекают ли вас громкие звуки? Кто-то играет фальшиво? Вынуждены ли вы, чтобы сосредоточиться, вставить беруши и закрыться в кабинете, или с радостью вливаетесь в общий хор и присоединяетесь к коллективному труду? Что вы слышите на совещаниях – гармоничный дуэт или трагический оперный речитатив? А какую партию в оркестре ведете вы? Ваша игра слышна? Дают ли вам возможность солировать, исполнять красивые мелодии, или вы только подыгрываете, отбиваете ритм? Как воспринимается ваша музыка со стороны? Поступали ли жалобы от соседей? А что говорят слушатели – ваши клиенты? И главное: можно ли сыграть это произведение по-другому?

* * *

Утро понедельника. Вы сидите за рабочим столом. Обычное начало рабочей недели, с одним отличием – что-то лампа на потолке мигает. Это вас на секунду отвлекает, но потом вы вспоминаете, что нужно найти важный для клиента документ. Открываете ящик, ищете. А подняв голову, застываете от удивления.

Куда-то исчез компьютер! Впрочем, стола тоже нет, как и книжного шкафа, и стеллажа. Пропала вся офисная мебель! Вместо таблички с надписью «старший менеджер по инвестициям» – пюпитр с нотами. Не с квартальным отчетом, а с нотами: Моцарт, «Маленькая ночная серенада». И тут вы слышите, как находящиеся вокруг люди принимаются настраивать инструменты. Вы оглядываетесь и видите, что очутились где-то на задах скрипичной секции симфонического оркестра, среди вторых скрипок. В руках у вас скрипка, и, кажется, сейчас начнется репетиция… Как такое возможно?

Но вскоре растерянность сменяется радостью. Ведь вы всегда любили музыку, и хотя никогда в жизни не брали уроков игры на скрипке, играете как настоящий профессионал. Видели бы вас коллеги из офиса – им-то сейчас приходится вести скучные подсчеты, обзванивать раздражительных инвесторов и жаловаться на невозможность проявить себя в этой компании. Да по сравнению с ними вы просто везунчик! Вот бы вас сейчас видел этот зануда, Шварц из бухгалтерии!

Минуточку. А это не он, случаем, сидит в первых скрипках? Шварц? Да разве такое может быть? Но времени на размышления нет: дирижер подает знак, и игра начинается. Вы играете виртуозно, вам очень хочется затмить этого выскочку из бухгалтерии. Неужели непонятно, что он не на своем месте? Дирижер во что бы то ни стало должен заметить, как вы стараетесь. И он замечает.

Смерив вас взглядом, он сурово произносит:

– Что вы делаете? Вы должны играть в унисон. Мне нужно, чтобы все вторые скрипки играли как одна. Мне ни к чему шестнадцать выскочек, каждый из которых требует внимания.

Вы раздавлены. Вы смотрите на Шварца из бухгалтерии. А тот сияет.

Чуть позже за кулисами вы понимаете, что никого из новых коллег не заботят ваши жалобы на суровость дирижера. Их самих хлебом не корми, дай пожаловаться: каждый, по его мнению, старается больше других. «У меня слишком длинная партия», – заявляет один. Второй вспоминает недобрым словом перкуссиониста, играющего на треугольнике: «Звонит в свой колокольчик раз в полчаса, а получает больше нас. Тоже мне солист!» Кларнетист – гобоисту: «Как же меня бесят эти струнные! Вечно фальшивят. Если мне и дальше придется слушать их по четыре часа в день, от моего абсолютного слуха ничего не останется!» Гобоист поддакивает: «А я на них вообще внимания не обращаю. Уже много лет». К хору жалоб присоединяется трубач: «Сколько можно терпеть этого дирижера? Он же полный идиот! Мы сыграем нормально только тогда, когда перестанем обращать на него внимание».

Звенит громкий звонок – перерыв окончен. Но оказывается, что это звонит телефон на вашем столе. Пюпитр с нотами исчез, вместо него перед вами опять монитор с последними данными по доходам и расходам. Шварц из бухгалтерии по-прежнему занимает ближний к начальству офис. Вот ведь подхалим! Короче, все возвращается на круги своя. И вы думаете: неужели так везде? Неужели недовольство работой свойственно сотрудникам всех организаций – от инвестиционных банков до научных институтов и симфонических оркестров?

В глубине души вы сопротивляетесь такому пессимистичному настрою. Бывают же люди, довольные своей работой! Это ведь возможно, не так ли? Неужели, уходя по утрам и целуя на прощание супругу и детей, вы оставляете дома свое сердце? Или работа тоже может быть «домом для души», тем, без чего вы не мыслите жизнь? Конечно, может, думаете вы. Вы точно это знаете. И понимаете, что все зависит не от блестяще сведенного дебета с кредитом и даже не от выдающегося исполнения шедевров Моцарта. Секрет – в музыке нашей рабочей жизни, в музыке, которую мы исполняем, и в звучании нашего голоса на фоне голосов окружающих.

А теперь представьте идеальную ситуацию: вы изменили «звучание» вашего рабочего окружения, теперь оно стало таким, каким вы хотите его слышать. На первый план выходит мелодия, которая приведет вас с коллегами к самой вершине. Вы можете задать верный темп и обеспечить структуру, способствующую гармоничному звучанию. Если нужно, оставить простор для индивидуального самовыражения, чтобы никто не чувствовал себя обделенным. Сделать вашу игру предсказуемой или, напротив, удивлять ею. Одним словом, все зависит от вас: вы сами выстраиваете свою организацию, вы – автор оркестровки, и вы – дирижер.

Поначалу вам, вероятно, захочется, чтобы музыка была приятной и расслабляющей. Но соответствует ли такая музыка вашей цели? Коллеги приходят сюда не просто приятно провести время: работать тоже нужно.

Музыка уже не раз оказывала на всех вас желанное воздействие. Она побуждала к действию, придавала сил и помогала наладить гармоничное сотрудничество. Что это была за музыка? Какая музыка бодрит, вдохновляет на перемены, объединяет? Будь вы лучшим руководителем в мире, что вы предложили бы сыграть своим сотрудникам?

Может, задорный марш Сузы «Звезды и полосы навсегда»[1]? Отличная идея! Все шагают в такт барабанам и литаврам. Эта музыка полна оптимизма, она ведет вперед. У людей в вашей организации нет иного выбора, кроме как прислушаться к ней и маршировать в ногу. Клиенты выстроились на тротуаре, они ликуют и приветственно машут флажками с логотипом компании. Но что, если вам понадобится приостановиться и подумать? Оказывается, это невозможно – большой барабан не умолкает. А если тамбурмажор поведет оркестр не в ту сторону и, как в фильме «Зверинец»[2], ряды марширующих врежутся в кирпичную стену? Получается, марширующий оркестр – это не так уж и здорово. Ни шагу влево, ни шагу вправо. Может, попробовать что-то менее напористое и очевидное? К примеру, хорал.

И вот вы переноситесь в собор. Мягкий свет пробивается сквозь витражные окна. Все наполнено красотой и гармонией. Хор исполняет старинное церковное песнопение, голоса безупречны, а дирижер так выразителен, так страстен, что, кажется, вокалисты вот-вот вознесутся к небесам. Боже мой, думаете вы, вот бы так запел наш отдел маркетинга и продаж! Вы слышите бас, задающий тон, ведущий остальных, и думаете – ах, а вот и наши надежные айтишники. И воображение рисует картину идеального рабочего места. Но тут вы спохватываетесь и понимаете, что прошел уже час, а вы совершенно забыли про время и утратили всю связь с внешним миром. С такой-то красотой могут пройти века, и мир может перевернуться, но музыка останется неизменной. Она вечна, но опасна, если вы хотите идти в ногу со временем и придумывать новое. Такая музыка несовместима со стремительно меняющимися обстоятельствами нашего общества. Конечно, всем нравится слышать, как его сотрудники работают в безупречной гармонии. Но как же текучка? Люди приходят и уходят, кто-то не хочет подстраиваться под звучание вашей компании, а отделу персонала некогда обучать всех новичков. И идеальная гармония расстраивается. Необходимо другое решение. Может, что-то более энергичное? Как насчет джаза?

И вот ваша компания превращается в классический новоорлеанский джаз-банд. Визжат трубы, каждый импровизирует от души – и, как ни странно, получается хорошо. Под эту музыку святые действительно маршируют. Клиентам мелодия знакома, и они чувствуют себя в безопасности, даже когда музыканты пускаются в отчаянную импровизацию. Разве найдется кто-нибудь, кто не захочет, чтобы его работа и жизнь были похожи на джазовый концерт? Проблема в том, что в конце концов оркестр, играющий классический диксиленд, всегда возвращается к исходной теме. Какой бы инновационной и творческой ни была игра, главная тема постоянно повторяется, ею все и заканчивается. Она не может стать чем-то еще; общий настрой тоже не меняется. Через некоторое время мелодия утратит прежнее очарование для клиентов, и недовольство будет расти. Ощущение новизны от ансамблей-диксилендов лишь поверхностное, ведь структура остается неизменной. Что же делать? Может, стоит рискнуть, сойти с проторенной дорожки и обратиться к звукам другой культуры? Как насчет этнической музыки?

В ближневосточной музыке базовая тема обычно одна: все в оркестре играют или поют одну мелодию. По крайней мере, так кажется поначалу. Но если прислушаться внимательнее, услышишь кое-что неожиданное. Оказывается, у каждого из исполнителей свой вариант мелодии. Попробуйте открыть дверь одного кабинета и послушать, что делает сидящий там человек. Он наигрывает небольшие трели, украшая основную тему; его маленькие вариации обогащают ее. А женщина из офиса напротив берет ноту выше, но ее мелодия проще. Одна общая волна звучания, но сколько индивидуальных вариаций! Есть чувство общности, но и ощущение свободы творчества. Разве не такую атмосферу вы хотели бы создать в своем офисе? Клиенты слышат основную мелодию, а не хаос, но вариаций достаточно, чтобы угодить любому вкусу. Однако у этой музыки тоже есть свои особенности. Допустим, вы обращаетесь в банк за кредитом. Менеджер выслушивает вас как положено, но в кредите отказывает. Тогда вы идете к другому менеджеру того же банка; он рассматривает ту же заявку и одобряет кредит. Почему же вы получили два разных ответа? Все дело в том, что правила в этом банке подобны ближневосточной музыке – они допускают разночтения. В восточном нотном строе больше нот, чем в европейской гамме, здесь все построено на микроинтервалах. Отсюда и бесконечное множество причудливых микровариаций. Эта музыка словно одновременно означает и «да» и «нет». Двусмысленность может быть прекрасной, но в системе, рассчитанной на достижение долгосрочных результатов, это отвлекает. А как же последовательность? Как же надежность? Такая музыка тоже накладывает ограничения на бизнес. И что же? Попробуем другой жанр? Как насчет симфонии? Прибегнем к классическому методу.

Итак, старая добрая классика. К примеру, симфония Бетховена. Это масштабное произведение: в нем есть постоянство и мощь, но есть и огромный простор для интерпретации. Симфоническая музыка отнюдь не всегда внушает желание пуститься в пляс: чаще она наводит на размышления. При написании симфонии используются техники объединения кратких фрагментов для создания единого общего впечатления в процессе постоянного развития отдельных тем. Симфоническая музыка основана на интенсивном взаимодействии оркестровых секций. Ударно-духовая секция по звучанию существенно отличается от струнной, но они взаимозависимы, отлично слышат и поддерживают друг друга. Результат, на который можно рассчитывать? При условии слаженной совместной работы ваша компания получит фантастическую прибыль года через четыре. Это превосходит все ваши надежды. Но есть проблема: даже в течение нескольких месяцев в целой отрасли индустрии могут произойти существенные изменения. Вспомните восьмидорожечную магнитофонную пленку: как это было здорово, но она устарела. Пленка Kodak? Почила в бозе. Пишущие машинки? С их помощью создавались великие литературные произведения, но кто пользуется ими сейчас? Никто. При всем вашем мастерстве и глубине вам может не хватить маневренности отреагировать на изменения рынка. Вы можете разрабатывать великолепную идею, которой, по вашему замыслу, предстоит совершить революцию в автомобильной промышленности, но если через четыре года цены на нефть резко скакнут вверх, она окажется ненужной. Работа симфонического оркестра всегда ориентирована на долгосрочный результат, и проблемы тоже будут возникать долгосрочные. Увы, как и другие, это решение не идеально и не всем подходит.

Так существует ли универсальное звучание, подходящее всем организациям на каждой стадии развития? Скорее всего, нет. Даже если вы найдете такую музыку, модификации и изменения неизбежны, так как в нашем мире все быстро теряет актуальность. Хороший руководитель должен уметь переключаться с одного звучания на другое и вести за собой всю организацию. Нам нужно научиться сочетать различные модели и музыкальные формы, создавать что-то новое и актуальное. Какие качества помогут руководителю не бояться выйти из зоны комфорта и стать более эффективным в постоянно меняющемся мире?

Мы предлагаем вам провести непростой самоанализ. От вас потребуется полная сосредоточенность и открытость, которая не всегда легко дается тем, кто наделен властью. Однако я надеюсь, что вы уже поняли: музыка – не только форма искусства и красивая метафора. Это призма, через которую можно увидеть проблемы внутри организации, и язык, при помощи которого можно обсудить эти проблемы. Я также надеюсь, что вы готовы начать собирать собственную коллекцию мелодий, которая с каждой прочитанной страницей этой книги станет более индивидуальной и приспособленной к конкретным нуждам вашей компании. Так появится на свет уникальное творение вашего чуткого музыкального слуха.

Часть вторая. Три мелодии лидерства

Неведение, паузы-пустоты, мотивационное слушание: три пути, иные из которых кажутся сомнительными, но которые приводят к весьма положительным результатам

Знания, навыки и опыт – одним словом, достоинства, указанные в вашем резюме, – всего лишь половина вашей ценности, хотя и важная половина, в которую вложено много труда. Другая половина не менее важна, но в резюме о ней писать не принято. Мы пишем: «Я привнесу в команду новые знания», но никогда не скажем: «Я привнесу в команду неведение и буду постоянно подталкивать своих людей узнавать больше, чем знаю я, и достигать больших высот». Мы говорим: «У меня хорошо получается объединять людей и налаживать рабочий процесс», но никогда не напишем: «Я вижу “дыры” и пустоты в рабочем процессе, акцентирую на них внимание и учу извлекать из них преимущество». Мы пишем: «Я умею четко формулировать свои требования», но никогда не скажем: «Я предпочитаю слушать команду, а не давать указания; мое умение слушать – залог всеобщего успеха».

Вы наверняка интуитивно чувствуете, что три вышеупомянутых элемента взаимосвязаны. Все они предполагают наличие некоего свободного пространства, которое и дает нам возможность двигаться вперед. Незнание связано со стремлением исследовать неизученное. Пустоты ждут, чтобы их обнаружили. А способность к мотивационному слушанию – это умение уступить собеседнику место, то есть дать ему возможность полностью выразить себя в диалоге.

Именно готовность забыть обо всем, что вы знаете, и ступить на неизведанную территорию может стать важнейшей поворотной точкой в формировании новых ценных лидерских качеств. Чтобы совершить этот прыжок, вы должны быть уверены в том, что ваша главная задача как руководителя – научиться распознавать и использовать пустоты и стать мотивационным слушателем.

Глава первая. Блестящее неведение

Я понял, как важно быть «незнайкой», примерно двадцать лет назад. Это открытие оказалось весьма многообещающим. За двадцать лет я пришел к выводу, что новые и неожиданные прорывы совершаются, когда мы соединяем существующие знания, волю и осознанное желание оставаться в неведении, не знать ответов и даже не пытаться их предугадать. Далее я описываю случай, который расскажет, как эта идея пришла мне в голову. Вы заметите, что в истории о том, как я научился ценить неведение, ключевую роль сыграли именно «пустоты», то есть различия и несоответствия между мной и моими собеседниками.

Летом 1996 года я с двумя сыновьями строил песчаные замки на пляже в Тель-Авиве. Казалось, каникулы никогда не кончатся, а до начала концертного сезона еще куча времени. Однако мой летний отдых прервал необычный телефонный звонок.

Звонил мой друг Ювал Бен-Озер, дирижер хорового ансамбля. Он рассказал, что его знакомая, глава отдела персонала государственного банка, попросила прочесть руководящему составу лекцию о классической музыке. Это показалось ему странным, особенно учитывая, что, по словам знакомой, руководители банка совсем не интересовались классической музыкой. Так зачем навязывать им этот интерес, спросил Ювал. Она ответила, что немного культурного просвещения никогда не повредит, хоть и не была уверена, какая именно от него польза.

Ювал попросил, чтобы я провел лекцию вместе с ним, и я был рад ему помочь. Но как донести ценность классической музыки до столь специфической аудитории? Ценность, которая для нас, музыкантов, является неоспоримой. Я почувствовал, что между нами и крупными банковскими шишками пролегает огромная пропасть. Представил, как приезжаю на лекцию на своем ржавом велосипеде и паркую его рядом с их «мерсами». Меня пугала такая разница в статусе. Но потом я почувствовал еще одно несоответствие, совсем другого рода: когда я вспоминаю об этом сейчас, мне становится немного стыдно. Где-то в глубине души я ощущал культурное превосходство над этими людьми. Я знал, что, какими бы талантливыми ни были эти финансовые гении в своем материалистическом мирке, они никогда не станут ровней мне, человеку искусства. Я цеплялся за это преимущество, чтобы компенсировать свой явный проигрыш в финансовой сфере.

И вместе с тем меня поражало, как мало мне известно о сути их деятельности. Я и помыслить не мог, каково это – отвечать за миллиардные вложения или провести увольнения в крупной организации и отправить тысячи человек на биржу труда. Как мне почувствовать себя увереннее в их мире? Может, почитать что-нибудь о банковской системе? Попытаться изменить свои политические и этические взгляды на капитализм? А главное, чему я смогу их научить, если музыка их совершенно не интересует? Они были старше меня и, безусловно, обладали более обширным опытом руководства большими группами людей. В банке десять тысяч сотрудников; что такое по сравнению с этим мои семьдесят шесть музыкантов из Симфонического оркестра Тель-Авива? Какая от меня может быть польза? Что я могу им рассказать, чего они еще не знают?

У меня не было ответов на эти вопросы, но я страстно любил музыку и хотел поделиться своей страстью. Кроме того, у меня был свой козырь: классическая музыка считается серьезным и уважаемым занятием. Особая аура «маэстро» (хотя мне никогда не казалось, что я заслуживаю этого титула) обеспечила бы мне хотя бы несколько минут внимания – из чистого любопытства. Но не больше. Я должен был чем-то зацепить банкиров и удержать их интерес.

И вот что я решил: вместо лекции я проведу демонстрацию. Я не стану бояться своего невежества в вопросах бизнеса и их неискушенности в музыке, своего предвзятого отношения к толстосумам и их презрения к таким, как я, богемным типчикам. Чем акцентировать внимание на всем, что нас разделяет, я лучше продемонстрирую им что-то прекрасное. Тогда я смогу просто выслушать их реакцию, и, возможно, это приведет к дискуссии. В качестве такого предмета нужно было взять что-то, что мне действительно нравится и что вызовет отклик у них без нужды в дополнительных объяснениях («да, дирижеры – это лидеры и руководители со стопроцентной эффективностью!»). Они всё смогли бы увидеть своими глазами.

Я перерыл свою видеотеку в поисках образцов исключительного дирижерского мастерства, вершин этого великого искусства. Всего за пару часов я нарезал материал из коротких роликов с участием пяти-шести великих дирижеров. Показал эти ролики Ювалу, и мы с ним попытались объяснить работу дирижеров не в музыкальных терминах, а с точки зрения управления оркестром. К какому типу руководителей они принадлежат? Чему у них можно научиться? Определившись с основной идеей, мы ринулись в бой.

В конференц-зале собралось около тридцати человек. Мы расставили стулья камерным полукругом, напоминающим рассадку небольшого оркестра. Директор отдела персонала представила нас, сказав следующее: «Двое наших гостей принадлежат к другому миру и говорят на другом языке, но я знаю, что им есть что нам рассказать, и это всем очень пригодится».

Итак, выступление началось.

– Вспомните последний раз, когда вы были на симфоническом концерте, – попросил я. – Вот вы заняли свое место. Музыканты разыгрываются: играют разные мелодии на своих инструментах, каждый свое, не обращая внимания на соседей. В результате зал наполняется какофонией…

Поскольку каждый хоть раз бывал на выступлении оркестра, вызвать эту картину в памяти им оказалось легко.

– А в вашей профессиональной деятельности вам приходилось сталкиваться с такой какофонией? – спросил я.

– Постоянно! – рассмеялись банкиры.

– Но что происходит дальше? – продолжаю я. – Музыканты настраиваются. Кто-то из них встает и задает ноту – тон, после чего все пытаются подстроиться под нее. Есть параллели с банковской работой?

– Конечно, – ответил кто-то. – У нас есть правила, и все обязаны им следовать. Но сомневаюсь, что все это делают…

– Сходство в том, что игра в оркестре, как и игра в команде, тоже процесс двойственный. С одной стороны, ваши качества самостоятельного исполнителя очень важны. Вы разыгрываетесь, не обращая внимания на других музыкантов, потому что в организации с такой прозрачной структурой, как оркестр, лишь вы один отвечаете за свое исполнение, и вы должны сыграть качественно. Но в то же время вам нужно продемонстрировать полную готовность соответствовать определенному стандарту, которого придерживается вся группа. Так что в оркестре существует тесный баланс между сольной игрой и необходимостью сотрудничать. Такой же баланс необходимо наладить в бизнесе, где важно поощрять и индивидуальные достижения, и командную игру.

Стоило мне вскользь упомянуть о дирижере, перед которым стоит трудная задача по координации нескольких десятков капризных музыкантов, каждого со своим немаленьким эго, как лица банкиров зажглись любопытством и они принялись перешептываться. Похоже, им тоже было что рассказать о капризах и эго.

В этот момент я расслабился. Пропасть между нами все еще имелась, но не это было теперь главным. Мы смогли взглянуть на общие для всех особенности человеческого поведения, что позволило нам спокойно отнестись к различиям между нами и к тому, что мы описываем эти особенности каждый своим языком.

Для начала я попытался с помощью примеров из мира музыки охарактеризовать такой трудно поддающийся описаниям феномен, как гармония (в широком смысле слова). Идет ли речь о больших организациях или же маленьких (например, о браке), я никогда не считал, что гармония – это состояние полной нирваны, конечное, вечное и неизменное блаженство. Гармонию не следует принимать как должное. В музыке и в жизни, в том числе и в бизнесе, гармония – не что иное, как непрерывный поток тщательно скоординированных действий и постоянно меняющихся отношений. Порой участники вступают в диссонанс, но это приводит лишь к более тесному согласию, вызывает радость и чувство удовлетворения от достигнутой цели.

Мы посмотрели традиционный заключительный номер новогоднего концерта Венского филармонического оркестра «Марш Радецкого». Перед моими банкирами предстал счастливый пританцовывающий дирижер. Музыканты играли прекрасно, а две тысячи слушателей Венской филармонии, где обычно царит очень сдержанная и консервативная атмосфера, хлопали в такт музыке. Поскольку ритмичные хлопки заразительны, кое-кто из присутствующих в конференц-зале тоже начал аплодировать. Возникло ощущение гармонии, к которой мы оказались каким-то образом причастны: я понял это, потому что все в комнате улыбались.

– Как, по-вашему, это успех? – спросил Ювал.

Все хором ответили «да».

– А эта гармоничная игра – чья заслуга?

Реакция меня удивила: у каждого нашлось, что сказать. Многие начинали ответ со слов: «Я не разбираюсь в классической музыке», но далее, противореча самим себе, рассказывали о своих наблюдениях и довольно точно анализировали саму суть работы оркестра. Им удалось определить вклад отдельных людей в успех общего предприятия (в том числе композитора и даже аплодирующих зрителей).

– Эти люди, – заметил я, – так хорошо разбираются в «товаре» – в музыке – и находятся с ним в столь близком взаимодействии, что им хочется, пусть и символически, стать частью оркестра и процесса игры. Разве не о таких отношениях с клиентами вы мечтаете? Чтобы они внимательно слушали вас, профессионалов, и точно понимали, когда нужно вас поддержать, то есть захлопать в такт? А что, если вы сможете заслужить их искреннюю благодарность, и утром, когда приходите в офис, они уже будут ждать вас и аплодировать вашему появлению?

Банкиры снова заулыбались. Неудивительно, ведь потребность в признании универсальна, а наши человеческие потребности влияют на все, что мы делаем. В глубине души мы это понимаем, но каким-то образом в процессе специализированного обучения и профессионального роста сфера наших интересов сужается настолько, что мы об этом забываем, пока что-нибудь не разбудит нашу память. Такие моменты пробуждения уже существующего знания напомнили мне старую историю, которую любят рассказывать раввины. Говорят, что младенцы в утробе знают Тору наизусть, но когда рождаются, ангел постукивает их по голове, и они забывают. И всю оставшуюся жизнь заново учат то, что им уже известно.

Итак, стоило участникам семинара обнаружить общность наблюдений, как различия между нами уже не казались препятствием к общению. Напротив, они стали способом взглянуть на ситуацию другими глазами. Мы перестали рассматривать наши столь отличные друг от друга сферы деятельности как престижные или непрестижные в некой иерархии; напротив, разница между нами стала поводом для обмена идеями, которые все могли обсудить и оценить, глядя в корень, а не на поверхность.

Далее я предложил банкирам сыграть в игру – что-то вроде American Idol. По моему замыслу, все участники семинара становились членами жюри, и перед ними «выступали» кандидаты. Я попросил присутствовавших на семинаре руководителей выбрать дирижеров, с которыми они согласились бы работать в банке, назначив их на руководящие должности.

Участники семинара ничего не знали о предложенных мной «кандидатах», и это незнание оказалось очень кстати: их ассоциации были свободными и непредвзятыми. Мы начали смотреть ролики. Сначала в комнате стояла тишина, но это длилось недолго. Кто-то зааплодировал, потом раздался смех, последовали замечания, свидетельствовавшие о том, что между происходящим на экране и в повседневной жизни банкиров было много общего, хотя они проводили дни не в концертном зале, а за столами из красного дерева. «Помните старика Берковица из инвестиций? Вылитый этот парень». «Видели, как он на них посмотрел? Меня аж передернуло. Кому-то придется искать работу».

Когда началось голосование, участники принялись более аргументированно обосновывать свой выбор: ведь игра – дело серьезное. Игра – безопасный способ отстраниться от происходящего на работе, от реальности, а в нашей игре присутствовала дополнительная страховка: ошибиться было невозможно, ведь все соискатели были великими дирижерами. Члены моего «жюри» могли рисковать, высказывать предположения и ошибаться. А главное, всем было весело. При этом сам факт, что они смогли играть – то есть сумели аргументированно высказать свои «за» и «против», – свидетельствовал о том, что происходящее действительно имело отношение к их работе.

Вскоре центром обсуждения стали они сами. Мы заговорили об их принципах, ценностях и приоритетах, симпатиях и антипатиях. Они по-прежнему расспрашивали меня о различных дирижерах и высказывали свои замечания. Сколько разных тем для осмысления и интерпретации у нас нашлось! Например, что общего у дирижирования и танца? Какие звуки возникают в ответ на краткие, резкие движения рук, а какие – на плавные, «округлые»? Они видели параллели со своей деятельностью, применяли увиденное к своей работе. Даже шутки стали музыкальными, доказывая, как все совпало: один из участников не дал другому договорить, и тот сказал: «Дай закончить! Не дирижируй мной, как этот диктатор!»

Семинар продлился дольше запланированного, и когда мы уходили, зал все еще гудел. Все разговаривали, обменивались идеями, улыбались. Мы поняли, что сделали все правильно, нашли подход, но как развить эту тему? Если бы нам удалось превратить один урок в систему, успех можно было бы повторить. Однако это случилось лишь через пятнадцать лет. Тогда мой сын Имри, ставший концертирующим пианистом и увлекающийся философией, показал мне книгу, которая стала ответом на загадку и началом моей новой карьеры.

Оказалось, на том семинаре я, сам того не зная, играл роль «невежественного учителя»: именно поэтому занятие так понравилось и мне, и моим подопечным. Позвольте объяснить, что это значит.

В своей книге «Невежественный учитель»[3] французский философ и наш современник Жак Рансьер рассказывает об эксцентричной теории французского педагога XVIII–XIX веков Жана-Жозефа Жакото, высказавшего следующую парадоксальную мысль:

Невежда может научить другого невежду тому, чего не знает сам.

Я считаю, что это утверждение необходимо перечитать минимум два раза, и тогда (по крайней мере, так случилось со мной) оно непременно вызовет отклик, в котором неверие смешаются с изумлением и восторгом. Неужели такое возможно? Если утверждение Жакото истинно, ценность его открытия сравнима с изобретением вечного двигателя. Получается, каждый из нас может научить другого всему, чему угодно! В рамках привычного нам процесса обучения само собой разумеется, что учитель знает предмет. И, конечно же, никто не может знать всего на свете. А здесь нам предлагают способ приобретения безграничных новых знаний!

Но как? Как неграмотные родители могут научить ребенка читать? Мы должны понять, что «не знать» и «быть глупым» – не одно и то же, пишет Жакото. В основе его философии лежит понятие о «равном интеллекте», согласно которому интеллект безграмотного крестьянина, знающего все о выращивании сельскохозяйственных культур, ни в чем не уступает интеллекту хорошего адвоката или ученого. Их интеллекты не просто равны; Жакото утверждает, что, разбираясь в чем-то одном, вы автоматически разбираетесь во всем, так как одно-единственное знание доказывает, что вы способны овладеть другими (Жакото считал, что способность человека овладеть родным языком является достаточным доказательством). Поэтому учителя можно назвать невежественным лишь в контексте того, чему он учит. Хороший учитель, даже обладая «нужным» знанием, способен дистанцироваться от этого знания. Он передает ученикам не свое знание.

Так что же делает учитель и как стать хорошим учителем? Рансьер отвечает на этот вопрос в довольно живописных терминах:

Он велит им [ученикам] зайти дальше в чащу леса, а потом рассказать, что они там увидели и что думают об увиденном[4].

Другими словами, хороший учитель поощряет учеников давать собственную интерпретацию собственных открытий. Его задача – помочь ученику, если тому не хватает силы воли (а не интеллекта) и учение кажется непосильно трудным делом. Учитель должен следить, чтобы ученики не отвлекались. Таким образом он обеспечивает процесс обучения, но никак не результат. Учитель-невежда не хочет знать о том, какое знание в итоге приобретет ученик касательно того или иного феномена. Мастерство учителя заключается в том, чтобы помочь ученику узнать то, чего он сам, возможно, не знает.

А теперь давайте представим, что все это относится не только к педагогам, но и к руководителям. По моему мнению, радикальную теорию Жакото о роли учителя можно трансформировать в не менее радикальную и перспективную теорию о роли руководителя. Для начала необходимо понять, что так же, как любой из нас может быть учителем и учеником, любой может быть ведущим и ведомым. То, что лидерские качества свойственны какой-то особой категории людей и недоступны остальным, – неправда.

Далее нам нужно понять, какую роль играют знания в становлении руководителя. Все мы тратим неимоверные усилия на приобретение интеллектуального багажа. Так что же делать с нашим ценным опытом, накопленным с большим трудом? Как быть с профессионализмом? Неужели эта теория призывает меня отбросить все это и стать невеждой, спросите вы?

Тут я повторю, что невежество, незнание, о которых идет речь, не равноценны обычной глупости, которая проявляется, например, в том, что человек отрицает вред курения или не может показать Небраску на карте США. Естественно, всем хочется, чтобы их руководители хорошо разбирались и ориентировались в своей профессиональной сфере, имели представление о прошлых и нынешних разработках в рамках своей дисциплины и даже были в целом эрудированными людьми. Чтобы направить людей в ту самую «лесную чащу», о которой говорил Рансьер, нужно обладать знаниями в самых разных областях. Высокопоставленным политикам и руководителям не надо «забывать» обо всем, что они знают. От них требуется лишь дистанцироваться от собственных знаний в момент «начала поисков», – другими словами, в тот момент, когда они сделают первый шаг в будущее. Они должны быть готовы к прыжку в неизвестность, где на знания полагаться уже нельзя, как нельзя и предсказать исход. Предсказывая, мы лишаем себя возможности сделать новое открытие.

Каким образом знания и осознанное неведение приводят к созданию нового? Вспомним одного из величайших новаторов всех времен – Людвига ван Бетховена. Можно ли сказать, что он был «невеждой», когда писал симфонию? Разумеется, для написания симфонии необходимо было обладать обширными знаниями. Например, Бетховен должен был понимать технические возможности всех инструментов оркестра, в совершенстве владеть техникой написания музыки в классическом стиле своей эпохи, а также предыдущих эпох. Все это входило в программу обучения композиторов: они должны были освоить «музыкальный язык». Однако разница между Бетховеном и другими композиторами не в том, что он превосходил их знанием этих основных техник, а в его способности шагнуть за пределы этого знания и добиться столь непредсказуемого результата, чтобы самому удивиться. Он сделал это, несмотря на реакцию профессионалов (один из его коллег говорил, что ему «пора в сумасшедший дом»). В начале работы у Бетховена, несомненно, был замысел, и тем не менее он искал неизвестное и не знал, куда заведет его процесс. Он экспериментировал, писал и переписывал много раз, пока произведение не принимало законченный вид.

Когда исполнитель берется за Бетховена, он должен тщательно изучить финальный вариант рукописи симфонии, но вместе с тем увидеть в нем много непонятного. Общепринятый способ записи нот неспособен с точностью передать все аспекты музыки, то есть музыкальный текст оставляет исполнителю достаточно большую свободу для интерпретации. Указания, которые композитор записывает на бумаге, довольно общие: громко, тихо, быстро, медленно. Таким образом, от умелого и творческого исполнителя требуется оперировать не только известными данными. Звучание, которое возникает в итоге, – то есть музыка, которую мы слышим, – всегда содержит элементы, не предусмотренные композитором.

Если мы требуем от руководителя предоставить организации план действий, по гениальности сравнимый с симфонией Бетховена, само собой разумеется, что этот план должен быть составлен человеком, который отлично осведомлен в своей сфере. В то же время мы не хотим, чтобы в рамках этого плана будущее жестко предопределялось прошлыми событиями. Естественно, прошлые ошибки нужно учитывать, однако динамика рынка, условия ведения бизнеса и способности персонала не всегда в точности отражают прошлое, поэтому сделанные выводы не следует принимать и применять автоматически. Руководитель должен создать ситуацию, отличную от прошлой, а для этого нужно шагнуть в неизвестность. Другими словами, руководитель должен признать, что есть вещи, которых он не знает, и есть несколько вариантов будущего, один из которых можно выбрать. Исход ситуации не должен предопределяться привычным образом мышления.

Приведу пример руководителя, который в равной степени «незнайка» и «знайка». Мой наставник в невежественном ведении бизнеса Йосси Варди считается в Израиле общепризнанным гуру индустрии высоких технологий. Он сделал состояние, продав компанию ICQ – производителя одной из первых программ для мгновенного обмена сообщениями. В 1998 году Йосси и еще трое юных гениев-изобретателей продали ее AOL и выручили за это 400 миллионов долларов.

Это дало ему возможность посвятить себя двум параллельным увлечениям, причем в обоих он фактически ничего не смыслил. Первым были инвестиции в сферу высоких технологий. Йосси стал бизнес-ангелом стартапов. По его словам, принимая решение инвестировать в стартап, он никогда не руководствуется предполагаемым успехом продукта, поскольку предсказать успех невозможно. Короче говоря, он признает, что, инвестируя в компанию, не имеет понятия, будет ли его вложение успешным. Но как в таком случае он выбирает стартапы? Оценивая человеческие качества. Если перед ним хорошие люди – мотивированные, инновационно мыслящие, достойные доверия, целеустремленные, – то в случае неудачи он может быть уверен, что они смогут взять первоначальную (оказавшуюся неудачной) идею и развивать ее до тех пор, пока все не получится.

Второй сферой применения своего незнания Йосси избрал неконференции. Впервые этот термин прозвучал в связи с FOO Camp Тима О’Рейли.

Йосси начал свою серию неконференций с израильской Kinnernet, и сейчас его успешную модель в различных вариантах копируют по всему миру. Для своего главного мероприятия Kinnernet Йосси собирает около трехсот бизнесменов, изобретателей, деятелей искусства, музыкантов, ученых и прочих творческих людей и устраивает «конференцию», не имеющую ни плана, ни расписания, ни темы (жилищные условия для участников тоже довольно неприхотливые). Идея в том, что контент будут создавать сами участники: предлагать идеи для обсуждения, устраивать концерты, создавать технологические проекты и так далее – даже вместе готовить всякую необычную еду. Единственные инструменты, предоставленные организаторами этого самоорганизующегося сообщества, – большие белые доски, на которых участники могут записать тему своей сессии и попытаться привлечь к ней участников. У неконференций практически отсутствует структура, ими никто не руководит, и они работают! Участники поднимают действительно интересные темы и высказывают самые разные точки зрения. В ходе неконференций рождаются новые союзы и инициативы, которые впоследствии реализуются в «обычном мире». Ни Йосси, ни другие волонтеры, организующие подобные лагеря, не могут предсказать, чем все обернется. Они даже не пытаются, понимая, что это бесполезно, и радуются этому незнанию. С точки зрения управления формат неконференции предусматривает, что Йосси в какой-то момент должен отпустить все бразды – но лишь после того, как обеспечена надежная структура, платформа, на основе которой незнание будет творить чудеса. Помимо логистики, все участники обязаны соблюдать строгие правила поведения: нельзя вести бизнес, критиковать вклад других людей («Хлопайте, даже если считаете идею дурацкой!»), «пить чужой кислород» (время неконференции ограничено, а поучаствовать хочется всем). Благодаря неукоснительному соблюдению этих правил неконференция становится обителью доброй воли, местом, временно свободным от проявлений эгоизма. Чтобы добиться непредсказуемого результата, «незнайкам» тоже нужна структура, правила и умение слушать.

В последние годы я пытался свести свои педагогические наработки в единую систему, научиться пользоваться своим незнанием структурированно, но даже когда мне кажется, что я точно знаю, что делаю, понимание, что я «ничего не знаю», настигает меня неожиданно, и я осознаю, что цель всегда неизвестна.

Я хорошо помню случай, произошедший в конце 1990-х годов в Атланте на семинаре для руководителей духовных общин. Участники этого семинара уделяли много внимания своим коммуникативным навыкам, стремились наладить взаимопонимание и были хорошими слушателями. И еще они очень красиво пели.

Как-то вечером в программе опять было пение, и, окрыленный энергией участников, я понял, что пение – отличный способ улучшить взаимопонимание. Я не знал, как применить это открытие, но энергия группы вдохновляла меня, и я сказал: «Вы очень красиво поете. А что, если начать двигаться, ходить по комнате, петь и слушать других?» Они так и сделали, и вдруг словно открылась дверь в новое измерение. Как будто фотография вдруг превратилась в фильм. Это напоминало огромный калейдоскоп. Я заметил, что, слушая эти прекрасные меняющиеся звуки, люди вели себя так, будто находились внутри собственного «пузыря» и любовались красивой игрой света на его поверхности. Тогда я сказал: «Обращайте внимание на других, попытайтесь узнать их. Останавливайтесь друг перед другом, задержитесь ненадолго, взгляните друг на друга и пожмите руки, прежде чем идти дальше».

Стоило им последовать моему совету, как нас ждало открытие: в зале одновременно ощущались и гармония всей группы, и моменты единения между отдельными людьми. Однако главный сюрприз ждал меня впереди. Я был взволнован происходящим, благодарен участникам и произнес: «Это было замечательно. Спасибо!» – дав понять, что практика закончена. Но люди начали перешептываться, и все двести человек взглянули на меня, будто говоря: «Мы хотим продолжать». Они продолжали петь еще полчаса. И я понял, что нужно перестать руководить и позволить им это. Вместе мы создали что-то новое на основе прежней практики группового пения, но этого бы не произошло, если бы мы не стремились к неизведанному. Я задал вопрос, не имея понятия, к чему это приведет, то есть руководил, не имея понятия, что делаю, – одним словом, был несведущим руководителем. Однако выбор в итоге сделали участники. Они же отклонили мое предложение прекратить, так как лучше меня понимали, насколько важно для них все происходящее.

Осознанное невежество – это позитивная линия действий, которая выбирается не потому, что руководитель устал, отчаялся или просто не хочет больше искать нужную информацию. Он делает этот выбор, так как понимает, что для создания платформы с участием переменной «незнание» понадобятся глубокие знания и предыдущий опыт. В случае с групповым пением мы пели очень хорошо, и этого не удалось бы добиться без индивидуального мастерства и знаний и длительной совместной практики. Это был наш фундамент, но главное – мы решили им не ограничиваться. Чтобы продвинуться дальше, нам нужно было выбрать невежество: лишь человек, который не знает, способен научиться чему-то неожиданному и добиться непредсказуемого.

Как же выстроить фундамент, который позволил бы руководителю в определенный момент отпустить бразды контроля? Как понять, что настал тот самый момент, когда нужно отбросить знание и стать своего рода невеждой, и какими должны быть действия руководителя в этот момент? В следующих главах мы попытаемся ответить на эти вопросы. В разделе «Шесть музыкальных вариаций на тему лидерства» мы проанализируем работу великих дирижеров и рассмотрим степень и методы применения незнания в качестве инструмента управления командой.

Глава вторая. Не бойтесь пустот

Музыка научила меня не бояться пауз. По сути, исполнение музыкального произведения целиком зависит от умения обращаться с паузами, пустотами: они могут быть выразительными, их можно по-разному интерпретировать и использовать себе во благо. Как сказал один из величайших пианистов ХХ века Артур Шнабель, «я умею играть ноты не лучше и не хуже других пианистов, но паузы между нотами – ах, вот где искусство»[5].

К паузам можно относиться как к пустотам, то есть отсутствию чего бы то ни было, а можно – как к источнику контекста и смысла для окружающих их звуков. В бизнесе, как и в музыке, перед руководителем стоит сложная задача превратить бессмысленные пустоты в многозначительные паузы. Мы привыкли воспринимать пустоту как что-то негативное, недостающее, то, что должно было случиться, но не случилось. С пустотами связано чувство беспомощности. «Руководство никогда не дает нам ответы – они сами ничего не знают». «Снова на службу поддержки покупателей выделили недостаточно средств: так мы потеряем и клиентов, и работу».

Но ведь можно воспринимать те же пустоты как свободное пространство, подталкивающее к творчеству и исследованию. «Руководство никогда не дает нам четких указаний; мы сами должны предложить следующий шаг и рассказать о своей идее на еженедельном собрании». «Снова на службу поддержки покупателей выделили недостаточно средств. К счастью, один из наших ребят поделился ссылкой на лекцию о краудсорсинге на TED, и теперь мы формируем новую модель клиентской поддержки – менее дорогостоящую, но более эффективную».

Что же такое пустоты и как их распознать? Когда возникает ощущение, что «что-то не сходится», это они и есть. Эти расхождения могут касаться восприятия, ожиданий, желаний, идей и способов их выражения.

Различия сами по себе не есть пустоты: у нас может быть разное представление об одном предмете, но пропасть возникает лишь тогда, когда мы пытаемся применить наши различные представления к одной и той же реальности и они оказываются несовместимыми. Коммуникативные пустоты могут возникать, когда один текст (план, проект) по-разному интерпретируется двумя людьми, пытающимися работать сообща.

Также пустота присутствует, когда мы воспринимаем что-то как должное, но оказывается, что это не так. Другими словами, нарушается привычная картина мира. Наше представление о себе или определенном аспекте жизни может не совпадать с реальностью; тогда нам начинает казаться, что «что-то не так», мир выглядит странным и даже смешным. На таких пустотах-несоответствиях часто основан юмор.

Почему мы не любим пустоту

Сильные эмоции – любовь, желание, утрата, даже сильные амбиции – всегда связаны с острым ощущением нехватки чего-то, пустотой, которую нужно заполнить. Чем сильнее это ощущение, тем больше энергии оно создает. Влюбленные пойдут на что угодно, чтобы быть ближе к предмету своей любви. То же можно сказать об амбициозных предпринимателях, стремящихся к успеху.

Очевидно, для того, чтобы ощутить пустоту между собой и кем-то (или чем-то), нужно быть заинтересованным в этом ком-то. Нет интереса – нет и пустоты.

Этот интерес всегда связан с проекцией на будущее, с нашими целями – как мы собираемся его реализовывать? То есть пустоты – это призыв к действию. Нужно лишь их почувствовать.

Но, как правило, они кажутся досадной помехой, и, скорее всего, вы именно так рассматриваете вышеописанные ситуации. Для обычного человека наличие пустоты сигнализирует о том, что что-то не так, о несоответствии. Зачем же они нужны?

Скорее всего, образование и опыт внушили вам, что пустот нужно избегать. Об этом предупреждают даже в метро: пустота между платформой и поездом представляет опасность, и лучше бы ее вообще не было. Есть дыры во времени и пространстве, дыры восприятия – пустоты повсюду, их огромное множество. Красный свет светофора по дороге на работу – какая досада! Несоответствие между обещаниями кандидатов и их действиями после выборов – какая непорядочность! Различие между тем, что мы увидели в меню и заказали, и тем, что принес официант, – ничто так не раздражает! Мы считаем, что эти несоответствия не имеют права на существование, что эти прорехи нужно устранить, закрыть, запечатать и забетонировать.

Нам кажется, что без пустот мир стал бы лучше. Но так ли это? Попробуем представить мир без пустот, с которыми мы ежедневно сталкиваемся. Просто забавы ради. Например, представьте, что люди научились добираться из пункта А в пункт Б мгновенно, как в «Звездном пути», и больше не надо тратить время на дорогу. Скажете, заманчивая перспектива? Но как же вы успеете перестроиться из рабочего режима в домашний? И при таком раскладе уже нельзя будет забежать по пути домой в кафе, чтобы выпить чашечку эспрессо и посидеть у окна, глазея на прохожих и отключив мозг на пару минут. Уже передумали? А что если вы уедете в отпуск, а начальник решит «заскочить на минуточку», чтобы задать вопрос?

А не хотите ли сходить на выставку Ван Гога, где все картины «улучшили», включив в них детали реального пейзажа, которые художник «не увидел»? Что важнее – некоторые пропущенные художником детали или его уникальное видение?

Понравится ли вам путешествие по вашей любимой живописной местности среди виноградников, холмов и сменяющих друг друга пейзажей, если все проселочные дороги – то есть отсутствие нормальных дорог, то есть пустоты – ликвидируют, проложив шоссе, по которому можно ехать быстрее и столь же резво наслаждаться видами по обеим сторонам? Обрадуетесь ли вы? Возможно, на первых порах виды будут казаться удивительными, но воображение подпитывается расстоянием и препятствиями между вами и желанным видом – другими словами, существованием пустот. Без пустот вид потеряет все прежнее очарование. Лучшие образцы мировой любовной поэзии создавались в разлуке с возлюбленными. Эту пустоту тоже ликвидируем?

В жизни организации пустотам обычно никто не рад. Вряд ли вы хоть раз видели девиз компании или надпись на мотивационном постере, которая звучала бы так: «Мы гордимся своими дырами в обслуживании клиентов!» Большинство руководителей стремятся к тому, чтобы сотрудники компании работали как один, к единству, тесному сотрудничеству, совместному продвижению навстречу четко сформулированным целям и своевременному их достижению. Вот она, идеальная картина: пустоты в ней отсутствуют как класс. Если где-то и возникает «дыра» или несоответствие, это однозначно плохо и воспринимается как угроза единству. «Дыра» в организации – всегда проблема, «баг», ошибка.

Именно поэтому все делают вид, что их не существует. Пустота – это пугающая, лишенная смысла дыра в рабочем процессе и коммуникации, но никто ничего не делает: все надеются, что она просто исчезнет. Если дыра серьезно угрожает единству, ее пытаются заполнить предметами, жесткими процедурами или привычным поведением.

Самая распространенная «заплатка» – рутина. Автоматическое, привычное использование бессмысленных фраз («надо как-нибудь сходить куда-нибудь вместе»), пустые жесты, ставшие стандартным поведением (улыбка на камеру), инструменты, которые используются только по инструкции, с запретом других функций (покупка приложений только в App Store), обезличивание людей и навешивание ярлыков («уборщица») – все это попытки избежать пустот. Это удобно. Ведь стоит отклониться от рутинного поведения, и сразу возникнут вопросы: например, почему я не могу купить приложение в другом магазине? Чему могла бы научить меня, руководителя, эта явно неглупая женщина, которая убирается в нашем офисе? Опасаясь, что пустоты нарушат наш привычный упорядоченный уклад, мы либо игнорируем их (если это небольшое неудобство), либо подавляем (если речь идет о травматическом или пугающем опыте). Таким образом мы цепляемся за прошлое. Если в основе нашей деятельности лежит рутина, жизнь кажется практичной и удобной. Но у этого удобства есть цена: в такой жизни нет места творчеству. Заполняя пустоты рутиной, мы отказываемся от возможности интерпретировать их иначе, в зависимости от контекста, и придумывать им смыслы. Мы также отказываемся анализировать причины их появления, а следовательно, пресекаем всякую возможность развития и разрешения данной ситуации. Чтобы выйти из этого порочного круга, нам нужно научиться мыслить с учетом пустот.

Пустоты – это хорошо

Что будет, если мы перестанем делать вид, что пустот не бывает, и порадуемся их существованию? Джазовые музыканты говорят: «Сегодня я отлично выступил – ошибался как раз где нужно!» «Правильные» ошибки не так легко не заметить или скрыть. Именно они таят возможность новых открытий, инноваций и перспектив. Именно они подталкивают к позитивным изменениям. Готовы ли вы и ваша организация отказаться от этого источника инноваций? Если ваш ответ «нет», тем лучше для вас! Вы только что поняли, что пустота – это хорошо.

Творчество в любой сфере – в искусстве, бизнесе или повседневной жизни – зависит от нашей способности видеть и использовать пустоты. Пустоты дают возможность играть с интерпретациями и изменчивыми смыслами. «Пустотное мышление» допускает многое из того, что предметное мышление отвергает: к примеру, сосуществование противоречий.

В отличие от предметов, пустоты нематериальны, и именно поэтому они становятся такой плодотворной средой для инноваций. Они существуют в наших умах, воспоминаниях и эмоциях. Реальность предполагает, а не предопределяет их существование.

Каждому руководителю, который хочет научиться использовать пустоты, следует присмотреться к примерам из мира искусства. Анализируя произведения искусства в любой сфере (в прозе, поэзии, живописи и даже промышленном дизайне), можно прийти к выводу, что шедевры всегда выделяются на фоне стилевых условностей своего времени, то есть авторы шедевров создают дистанцию (пустоту) между своими произведениями и стандартом эпохи. Без такой пустоты они были бы всего лишь стандартом. Еще сильнее впечатляют различия между шедевром мастера и его более ранними работами. Каждая последующая симфония Бетховена заимствовала из предыдущих, но при этом содержала некий непредсказуемый элемент, который ставил ее особняком и делал уникальной. Именно поэтому сотни симфоний, написанных примерно в то же время менее талантливыми композиторами, давно забыты: они были созданы в соответствии со стандартными требованиями модного в то время позднеклассического стиля, но им не хватало того, что можно назвать эстетической пустотой, – необходимого элемента, делающего симфонию великой. Никто, даже сам Бетховен, не мог предсказать, что именно это будет за элемент, прежде чем он материализовался в процессе творчества. В этом смысле Бетховен был образцовым несведущим маэстро.

Произведения искусства, приводящие к возникновению подобных пустот, часто встречают непонимание и даже неприятие у аудитории. Когда Чайковский представил публике свой Скрипичный концерт – любимое произведение миллионов, – объявились критики, посчитавшие его «антимузыкой». В эпоху зарождения французского импрессионизма критики и влиятельные граждане вообще не считали эту мазню искусством, что не помешало импрессионизму стать самым популярным живописным направлением в современной истории.

«И это хорошо: настоящее искусство на первых порах должно вызывать недоумение, – говорит художник Яир Гарбуз[6]. – Вы смотрите на работу нового художника и спрашиваете: что это за бред? Любой может так нарисовать! Потом проходит десять лет, и новая манера становится общепринятой в искусстве»[7]. А все дело в том, что за это время пустота наполняется смыслом. Хотите пример из промышленного дизайна? Вспомните, как издевались над первым айпадом. Насмешки вызывало все, вплоть до названия гаджета; его окрестили «айфоном-переростком» и так далее. Креативная пустота была настолько велика, что возникло место для совершенно новой категории. Многие люди просто не понимали, для чего этот новый гаджет.

Таким образом, отвержение нового сменяется принятием, когда пустота получает смысл. Мы чувствуем необходимость наделить смыслом то, что воспринимается как «дыра». А когда это сделать не получается, опускаемся до отрицания и критики. Именно в этот момент ключевая роль отводится руководителю. Он поможет найти этот смысл и поддержать процесс поисков, когда остальным участникам будет не хватать на это волевых усилий. То же самое делает «невежественный учитель» у Рансьера.

Но как же руководителю выполнить эту функцию повивальной бабки, помогающей новым идеям появиться на свет? Поиск нового смысла для пустот – инклюзивный процесс, в котором на равных участвуют множество голосов и авторов, считающих идею своим детищем. Но чтобы запустить процесс обсуждения, руководитель должен предложить основную концепцию, лейтмотив, который послужит своего рода каркасом. При этом желательно использовать метафору, которая описывает, но не называет. К примеру, обсуждение конфликта между двумя членами команды можно начать с различных метафор: сравнив команду с семьей, отрядом или командой корабля. Руководитель должен дать участникам дискуссии «ориентировку», чтобы наметился прогресс в обсуждении, но не прописать все шаги, что ограничивает поступление новых самостоятельных идей. Основная метафора в ходе обсуждения тоже может измениться, но предложить ее необходимо. Удачная базовая метафора будет принята и приведет к плодотворному обсуждению. В определенном смысле эта первая попытка создать платформу для коммуникации – не что иное, как стремление обозначить границы пустоты, выстроить вокруг нее каркас. Каркас – временная структура, позволяющая участникам рассмотреть пустоту со всех сторон. Пусть вы еще даже не начали размышлять над смыслом пустоты, все равно очень важно использовать правильные инструменты для ее описания и обозначения ее границ.

В качестве примера приведу историю об одной из таких пустот, с которой столкнулась американская промышленная компания, открывшая свой первый завод еще в 1836 году. В первые полтора века своего существования компания Ensign-Bickford производила плавкие предохранители для взрывчатки – необходимая мера безопасности для шахтеров.

Впоследствии технология стала применяться в аэрокосмической индустрии: компания создала взрывчатое вещество, используемое НАСА при запуске ракет. На этих ракетах в космос отправляли космонавтов, метеорологические спутники и оборудование для спутниковых радиостанций. Но наступил XXI век, горнодобывающая промышленность столкнулась с экологическими и экономическими трудностями, а расходы на космическую программу НАСА сократили. Тогда компания Ensign-Bickford стала искать другое применение своим наработкам.

Один из руководителей компании Дейв Мэлсбери много времени проводил в командировках и в одну из таких поездок познакомился с ученым со Среднего Запада. В ходе экспериментов в своем гараже тот случайно изобрел новую добавку для собачьего корма. Проведенные им неофициальные испытания (он просто позвал в гараж соседских собак) показали, что девять из десяти барбосов предпочитают его корм кормам известных брендов.

Тогда Мэлсбери предложил совету директоров переориентироваться на выпуск собачьего корма. Один из членов совета отреагировал коротко: «Ты спятил?» Другой заметил, что Ensign-Bickford – компания, построившая репутацию на производстве взрывчатки и сопутствующих товаров. Как переориентировать такое производство на собачью еду? Одним словом, предложение Мэлсбери привело к возникновению довольно большой пустоты. Эта «дыра» была связана с несоответствием ожиданий, профиля компании и имеющегося опыта предложенной идее, а также очевидным скептицизмом: как это компания, занимающаяся сложным производством, отринет все, начнет с нуля и нырнет в неизвестность? Что же сделал Мэлсбери, чтобы придать смысл этой пустоте, как он переформулировал проблему и ее решение, чтобы его слова прозвучали убедительно? Не мог же он просто сказать: «Это принесет прибыль». В компаниях по уборке снега тоже имеется своя прибыль. Идею нужно было преподнести так, чтобы стала очевидна не только ее прибыльность, но и целесообразность в рамках некоего глобального и очень надежного бизнес-плана, не вызывающего никаких сомнений.

И вот как он это сделал. Да, признал он, поначалу может показаться странным, что технологическая компания начала выпускать собачий корм. Но вот уже много лет компания процветает именно благодаря творческому подходу и открытости всему новому. Кто бы мог подумать, что производство взрывчатки позволит радиолюбителям слушать симфонии Бетховена или рок-музыку, исполняемую на других континентах? А все благодаря спутниковому радио. А какое влияние такое производство окажет на жизнь людей? Ensign-Bickford расширит сферу своего влияния с решений для узкоспециальной индустрии до улучшения жизни людей во всем мире. Мэлсбери заявил, что в некотором смысле EB уже причастна к производству собачьего корма, так как они выпускают товары, улучшающие жизнь людей, а домашние животные – важная часть этой жизни. Притянуто за уши? Возможно. Но совет директоров купился. В результате было решено инвестировать в производство собачьего корма, что обернулось громадной прибылью для компании. Мало того, начав выпускать еду для собак, компания вскоре расширила производство и стала выпускать «человеческие» продукты питания. Это также оказалось довольно прибыльным делом. Но все это стало бы невозможным, если бы Мэлсбери неправильно интерпретировал возникшую пустоту.

Пустоты можно наделить любым смыслом. Именно поэтому они несут столько возможностей, такую свободу выбора и безграничные перспективы. Человеку, работающему в структуре организации, такой подход может показаться слишком демократичным: что, если у разных участников процесса разные представления о будущем? Как обеспечить единство? Хорошая новость: в руках талантливого руководителя пустоты не только позволят достигнуть неожиданных результатов в будущем, но и сплотят коллектив. Причем на многих уровнях: корпоративном, личном, даже внутриличностном, поскольку вы перестанете разрываться между многочисленными интересами и противоречивыми обязательствами.

Как это происходит? История, которую я сейчас расскажу, занимает особое место в моем сердце по двум очевидным причинам: она о моем отце и связана с моим первым воспоминанием о музыке. Именно эта история навела меня на мысль о том, что единство складывается из несоответствий.

Мой отец родился в Иерусалиме в семье, имевшей сирийские и еврейские корни. Я рос в богатейшей культурной среде: с одной стороны, арабско-иудейское религиозное наследие и литература моих предков, с другой – любовь отца к европейскому антиквариату и японскому искусству, его прекрасная коллекция современного израильского искусства, которым они с матерью увлекались всю жизнь. Все это было для него не данью моде и не попыткой выпендриться; он был скромным человеком, и каждое из окружавших его культурных зеркал по-своему отражало грани этой скромности. Я часто задумываюсь о том, как такая гармоничная личность могла сложиться из столь разнообразных интересов и стольких несоответствий.

Чтобы понять это, во всех подробностях опишу одно свое детское впечатление. Однажды мы со старшим братом и отцом шли в сефардскую синагогу в Иерусалиме, куда ходил мой дед. Именно тогда я услышал странные звуки, которые и стали моим первым музыкальным впечатлением.

Приближаясь к синагоге, я отчетливо услышал молитву, которую пели собравшиеся. Это был мощный и непрерывный звуковой поток, такой прекрасный, что я бросился к двери и распахнул ее. Но очутившись внутри, я почувствовал, что плотная стена звука словно выталкивает меня наружу: это был шум, даже какофония, в которой улавливались лишь фрагменты мелодии.

Разрозненные голоса громко пели каждый свою вариацию мелодии. Они пели не в такт и не попадая в ноты, и каждый исполнитель добавлял свои вариации – пел, как было принято в его родном городе или деревне или же просто как ему захотелось.

При этом отнюдь не все собравшиеся были лишены музыкального слуха; мало того, они, похоже, прекрасно знали об этих несоответствиях. Они демонстрировали их с гордостью: это было проявление индивидуализма в рамках мощной традиции общины, верившей в инклюзивность. Молитва принадлежала всем, и каждый мог публично заявить свое на нее право.

Мне кажется, личность моего отца сформировалась под влиянием этой многоголосой общины. Ее инклюзивная логика стала для него второй натурой, позволила расширить границы своего «я» и естественным образом, с минимумом внутреннего сопротивления, примирить самые разнообразные интересы и увлечения, к каждому из которых он относился с равной долей уважения. Своей яркой личностью он был обязан именно несоответствиям ее компонентов, и эти несоответствия делали его таким гармоничным человеком – в точности как несоответствия между членами религиозной общины обеспечивали ее единство.

Вспоминая эту историю, я думаю о других дорогих моему сердцу членах нашей семьи – родне со стороны матери. Они принадлежали к общине, основавшей первые кибуцы в Израиле. Движимые благородной (и наивной) идеей коммунального сосуществования, они осуждали любое проявление индивидуализма в рамках нового общества. Все мыслили одинаково, ели одинаковую пищу, носили одинаковую одежду и придерживались одних принципов в воспитании. Единство пронизывало эту общину, и она достигла впечатляющих результатов. Однако спустя пару поколений эта философия обнаружила свою нежизнеспособность: идеология эгалитаризма не смогла заполнить пустоты между отдельными членами коммуны и оказалась неподходящей платформой для их преодоления в долгосрочной перспективе. Там, где пустотам уделяют внимание, они создают единство. Там, где их игнорируют, они разрушают единство.

Итог: задача руководителя

Итак, прежде всего руководитель должен идентифицировать самые перспективные пустоты – те, которые при условии правильной работы с ними приведут к значительным позитивным изменениям в организации. Это нелегко: ведь к самым перспективным пустотам обычно страшнее всего подступиться, и они наверняка «залеплены» несколькими слоями привычного поведения, рутины и прочих «мы всегда так делали, и ничего».

Когда вы идентифицируете пустоту, ее нужно продемонстрировать и донести до коллег сам факт ее существования. Это не формальность и не простой технический вопрос: отрицание и боязнь пустот свойственны всем людям, не только руководителям. Демонстрируя пустоту, не стоит пытаться критиковать, стыдить или осуждать кого-либо из участников команды, так как последующий процесс зависит от их конструктивного вклада.

Следующий шаг – установка и обсуждение «каркаса», который обозначит границы пустоты, чтобы ее можно было изучить и понять. После этого пустоте нужно придать смысл. Этот смысл должны понимать и разделять все участники, потому и создавать его нужно вместе, в рамках диалога. Если все участники считают пустоту бессмысленной, ее можно устранить: ликвидируйте ее, чтобы она не мешала. Таким образом, вы сможете сосредоточиться на более перспективных пустотах. Но обычно разные люди наделяют пустоту разным смыслом: ведь у каждого с ней связана особая история. Соответственно, видение будущего тоже может быть разным. Здесь на плечи руководителя ложится самая сложная задача: он должен возглавить процесс, в котором все участники признают, что их мнение не является безусловной истиной, что, по сути, они ничего не знают. Цель такой деликатной балансировки – создать новые условия, новую перспективу, в которой различные смыслы соединятся в общее представление о будущем и все участники смогут сдвинуться с мертвой точки, вызвать изменения и начать работать сообща.

Слишком сложно? Но альтернатива куда хуже: это когда каждый упирается, гнет свою линию, и противоречивые мнения так и не удается свести к общему знаменателю. Мрачная перспектива, не так ли? И веская причина проанализировать пустоты и начать относиться к ним иначе. Однако для успешного завершения этого процесса потребуется еще один навык: мотивационное слушание.

Глава третья. Мотивационное слушание

Мотивационные спикеры используют такой прием: перед выступлением рассказывают анекдот или смешной случай. Например, шутят на тему последних местных новостей или припоминают случившееся в такси по дороге из аэропорта. Что бы это ни было, аудитория всегда рада. Слушатели настроились на серьезное выступление, но с облегчением понимают, что перед ними живой человек, который даже не поленился придумать шутку на актуальную тему. Выигрывают и слушатели, и оратор: первые убеждаются, что небезразличны человеку на сцене, последний завоевывает симпатию. По сути, это взаимовыгодный обмен. Вся деятельность мотивационных спикеров основана на механизме прямого обмена. Обязательный анекдот перед выступлением – гарантия того, что все роли распределены, как задумано: активный остроумный оратор, пассивная (и польщенная, так как ее считают не лишенной юмора) аудитория, которая хочет, чтобы ее развлекали. Безопасная и предсказуемая схема – которая, увы, очень ограничивает ваши возможности.

Если вы хотите, чтобы люди в зале стали вашими партнерами, принимали активное участие в обсуждении, сами отвечали за процесс обучения и, возможно, научились даже тому, чему вы их научить не можете, – другими словами, воспользовались бы не только вашими знаниями, но и незнанием, – эта схема не пройдет. Чтобы добиться всего этого, вам придется стать не только мотивационным спикером, но и мотивационным слушателем.

Последний мотивирует не хуже спикера, но использует для этого иной механизм. Главное для него – не передача знаний, а создание диалога. Мотивационный слушатель знает, что результат любого взаимодействия будет разным для всех участников. Поэтому диалог – единственный способ эффективно осмыслить услышанное, сформировать собственные идеи на основе услышанного и поделиться ими с окружающими. Мотивационный слушатель руководит площадкой для диалога и собирает разные идеи на благо всех участников. Как и «невежественный учитель», он контролирует процесс, а не результат. По сути, от несведущего руководителя требуется лишь одно – слушать. И главное здесь – умение пребывать в настоящем моменте.

В мотивационном слушании участвует не только слух, но и другие органы чувств. Чтобы в этом убедиться, отправимся в Национальный конференц-зал Будапешта. 2012 год, я собираюсь выступить с лекцией и дирижировать Будапештским филармоническим оркестром. Я стою за кулисами, приглаживаю свою неуправляемую шевелюру, думаю об Иоганне Штраусе, музыку которого мы будем исполнять, о семи тысячах человек в зале, прокручиваю в уме вступительную часть своей лекции. Разумеется, та начинается с рассказа о смешном случае – реальной истории про мою венгерскую няню, случившейся лет пятьдесят назад.

Мне подают сигнал, я выхожу на сцену, улыбаюсь и кланяюсь. Но, собравшись говорить и делиться воспоминаниями о своей няне-венгерке, замечаю нечто необычное: лицо концертмейстера. Точнее, выражение глубокого изумления на его лице. Концертмейстер – первая скрипка, невысокий тучный человек, который очень помогал мне на репетиции и казался дружелюбным. Работать с ним было легко. Но сейчас вместо обычного предвкушения начала концерта на лице его смесь серьезной целеустремленности и безумного веселья, что весьма странно. Его лицо словно сделано из резины: он улыбается мне, музыкантам и зрителям странной полуулыбкой (а все происходящее в увеличенном масштабе показывается на большом экране, так что зрителям прекрасно все видно). Я не понимаю, что именно он хочет мне сказать, но не могу отвести от него взгляд, как и все присутствующие в зале. Встревоженный внутренний голос велит не обращать на него внимания и начинать заготовленную речь, но любопытство берет верх. «Что смешного?» – спрашиваю я, в искренней растерянности обращаясь и к нему, и к зрителям. Вопрос не предусмотрен сценарием, но я не паникую: я полностью в настоящем моменте, и это внушает мне уверенность. Я доверяю зрителям, верю, что они мне подыграют; пустота, только что образовавшаяся в запланированном выступлении, затягивает меня и подсказывает, что делать. И зрители действительно активно вовлекаются в происходящее. Это задает тон всему выступлению.

Почему это работает? Потому что люди в зале, на которых и направлены все наши усилия, наиболее благодарны, когда к ним относятся как к участникам происходящего, то есть они перестают быть наблюдателями, а становятся вовлеченными в процесс. Единение с настоящим моментом вызывает восторг. А задача мотивационного слушателя – напомнить об этом моменте, о том, что жизнь может быть непредсказуемой, об эффективности живого диалога.

Вы можете спросить: разве возможен диалог между одним человеком на сцене и семью тысячами в зале? По опыту могу сказать, что такое «общение» требует от человека забыть обо всем, что он знает, настроиться определенным образом и полагаться на невербальные сигналы, даже если это всего лишь не более чем намеки. Так влюбленные улавливают настроение друг друга или родители «считывают» состояние ребенка: с чрезвычайным интересом и повышенной чувствительностью.

Но чтобы понять важность заинтересованности и повышенной чувствительности и начать улавливать эти сигналы, аудитория в семь тысяч человек совсем не обязательна. В повседневной жизни мы постоянно сталкиваемся с трудностями, которые создаем себе сами, так как недостаточно внимательно слушаем. И все же от привычного поведения трудно отказаться.

Представьте, что вы гость на званом приеме. Здесь особенно легко увидеть, как глубоко укоренилась в нас привычка слушать, но не слышать. Мы не используем слух для того, чтобы понять или попытаться обнаружить более глубокий смысл. Представьте, например, что хозяин начинает рассказывать о своей недавней поездке в Париж. При этом как минимум трое из гостей, продолжая есть суп, только и ждут, чтобы поведать о том, что приключилось в Париже с ними. Вместо того чтобы забросать хозяина вопросами о поездке и выяснить подробности, они мысленно репетируют свои рассказы и маются: ну когда же хозяин наконец замолчит и можно будет вещать о себе.

Какой разительный контраст с этическим кодексом прошлых времен, когда семьи были гораздо менее обеспеченными! Это и заставляло их слушать. Тогда из всех многочисленных родственников лишь кто-то один имел возможность посетить дневной спектакль, сходить в цирк или в оперу. А остальные переживали этот опыт с его слов. Они не только внимательно слушали, но и задавали вопросы, обсуждали, а в конце у всех возникало такое чувство, будто они сами побывали в театре, цирке или опере!

Выбирая позицию «невежественного руководителя», вы подталкиваете своих сотрудников самостоятельно овладевать новыми знаниями и поддерживаете их в независимых открытиях. Навык мотивационного слушания создает и регулирует пространство для обмена мнениями. А поскольку вы знаете, как полезны могут быть пустоты, вы ищете и создаете их или отправляете других на их поиски, а после используете обнаруженный потенциал для дальнейших исследований и обсуждений.

Это, и только это поможет наладить прочный контакт с аудиторией. И неважно, кто они, ваши «зрители»: скептически настроенные члены совета директоров, акционеры, подчиненные или требовательные начальники. Чтобы понять, как функционирует процесс, рассмотрим недавний пример из крупной промышленности.

В 2013 году молодой человек по имени Франческо Пагано пригласил меня провести семинар в европейской штаб-квартире компании Mondelez International в Цюрихе (Mondelez – крупный европейский производитель продуктов питания примерно одного уровня с Kraft Foods). По его словам, он и его коллеги, молодые менеджеры среднего звена, задумали изменить корпоративную культуру в своей компании, пока они полны сил и их заботит что-то еще, кроме пенсии и выплат (поскольку руководители предпенсионного возраста зарубают на корню любые новые идеи, если те представляются им слишком рискованными).

Когда Франческо пришел в Mondelez из небольшой фирмы, его поразила открытость и демократичность нового коллектива. Работать здесь было бы здорово, если б не одно существенное «но»: его тревожило, что компания не сможет быстро отреагировать на требования рынка, ставшего гораздо более конкурентоспособным и спонтанным. Он удивлялся: почему в крупной корпорации все должно делаться так медленно? Что, если он сможет научить людей быстрее реагировать на постоянно изменяющиеся рыночные условия?

На словах у старшего руководства все было правильно. Даже лозунги звучали правильно: «Веди себя как хозяин», «Обсуждай, решай, действуй», «Говори как есть», «Открытость и непредвзятость», «Руководи умом и сердцем». Но на практике эти воодушевляющие призывы применялись отнюдь не всегда. Среднее звено явственно ощущало несоответствие между словами и действиями. Подобные несоответствия – не редкость в корпоративном мире: возвышенные идеалисты в душе, на деле руководители принимают повседневные и долгосрочные решения совсем из других побуждений. В компании Франческо принято было делать вид, что этой пустоты не существует, но поскольку все прекрасно знали о ее существовании, это вызывало цинизм. А нет худшей отравы для организма всей организации, чем цинично настроенный персонал.

К счастью, Франческо оказался не циником, а хорошим слушателем. Он услышал официальные лозунги и предпочел им поверить. Он добросовестно начал следовать лозунгам и демонстрировать руководству, что для него это не просто слова. Одно лишь это возымело действие.

Затем Франческо почувствовал, что в компании существует внутреннее недовольство, и понял, в чем его источник. Дело было вовсе не в высшем руководстве. Тех все устраивало. Недовольны были менеджеры среднего звена, которые слышали фальшь – расхождение между тем, что есть, и тем, что могло бы быть. Франческо разглядел в них потенциал, так как они не жаловались и не ныли, а просто хотели, чтобы компания отвечала за свои слова. Он понял, что для эффективных действий им нужно объединиться. Он привлек всеобщее внимание к пустоте, продемонстрировал ее, чтобы его начальство и коллеги смогли вместе что-то предпринять.

А дальше было легко. «Верхушка» согласилась созвать на конференцию молодых инновационных менеджеров со всего мира. Инициатором и куратором конференции стала молодежь, и конференция превратилась в общее детище всех ее участников, а не стала очередной обязаловкой для поднятия корпоративного духа.

Конференция была призвана вдохновить средний менеджмент (а значит, и всех, кто с ним взаимодействует) отбросить привычное «не могу», свойственное любой бюрократии. Франческо сумел сделать так, чтобы лозунги перестали быть просто словами и обрели смысл.

Конференция не прошла даром для всей компании, но особенно ощутимыми были перемены в отделе Франческо: «Теперь мы устраиваем регулярные презентации, где рассказываем о том, что значит быть инновационной компанией, обладать гибкостью, реагировать на требования рынка, не делать акцент, как прежде, на многолетних испытаниях и абсолютной стабильности, а больше рисковать, быстрее соображать и действовать».

Сейчас инновационная философия Франческо внедряется в подразделениях компании по всему миру. А знаете, что самое поразительное? Как-то раз ему позвонили из одной из самых инновационных корпораций на планете: Google. Да-да, люди из Google попросили разрешения нанести ему визит и поучиться на его опыте.

Упорство Франческо и его решимость не игнорировать пустоту, обнародовать ее и создать что-то новое на основе открывшегося диалога (для которого он создал платформу) – все это привело к глобальным изменениям. При этом он ничего не изобретал, не продвигал новый продукт и даже не знал, к чему приведут его усилия. Он просто сосредоточился на диалоге, а не на конечном результате. Если описать его действия в музыкальных терминах, он сделал так, чтобы все секции оркестра играли достаточно громко и можно было расслышать все фальшивые ноты и ошибки и исправить их. Он слушал так внимательно, что другие тоже услышали, и на смену фальши пришло гармоничное исполнение. В этом смысле проделанная им работа похожа на работу дирижера.

Один из главных плюсов мотивационного слушания для руководителя в том, что оно вдохновляет людей и говорить, и слушать. Когда человек чувствует, что его внимательно слушают, его голос меняется. Он больше не стремится подогнать свои слова и мысли под рамки существующих категорий, якобы понятных слушателю; воспользовавшись предоставленной ему свободой, он ступает на неизведанную территорию, так как чувствует себя в безопасности. Мотивационный слушатель создает для говорящего безопасное пространство, в котором ошибкам только рады: их вместе анализируют и используют, чтобы чему-то научиться. Выражаясь иначе, слушатель признает вас равноправным и равноценным участником диалога. Одно лишь это многое меняет, как покажет моя следующая история.

Мой отец Моше Талгам был старшим судьей окружного суда Тель-Авива. Он выносил приговоры многим закоренелым преступникам. Среди них были те, кто получил длительные сроки за убийство, изнасилование или вооруженное ограбление.

Одним из самых сложных случаев, с которым пришлось столкнуться системе правосудия, было знаменитое дело семьи Альперон. Альпероны основали безжалостную криминальную организацию, которая славилась своей жестокостью: одного упоминания их имени было достаточно для вымогательства денег, а если имя не срабатывало, в ход шло насилие – от ножей до взрывчатки. Представ перед судом, Альпероны своим поведением неимоверно усложняли ход процесса. Они отказывались вести себя тихо, постоянно шумели, пели и кричали: было невозможно допрашивать свидетелей. А судить Альперонов в их отсутствие было нельзя из-за серьезности обвинений. Они никак не шли на сотрудничество, и судьи один за другим отказывались от дела, не в силах продолжать процесс.

Наконец дело передали моему отцу. Тот не стал угрожать Альперонам новыми санкциями. Он даже не велел им слушать его, а просто выслушал их сам. Он дал им столько времени, сколько нужно. Он услышал их слова, но главное – услышал их внутреннюю мотивацию, понял, что они воспринимали себя людьми, раздираемыми многочисленными противоречиями. Он проявил эмпатию, но не симпатию, отставил в сторону свои понятия о том, что допустимо при даче показаний в зале суда, и дал им рассказать свою историю так, как они хотели. Он понимал, что им необходимо сказать, а ему – услышать гораздо больше, чтобы не только добиться справедливости, но и сделать так, чтобы люди, которых предстоит наказать, согласились, что с ними поступили справедливо. К всеобщему изумлению, суд прошел спокойно, без стычек и провокаций. Судья уважает нас, и мы отнесемся к нему с равным уважением – такова была вполне естественная реакция Альперонов. Они оценили стремление моего отца судить и вынести приговор, помня о том, что перед ним люди, а не отбросы. Суровость приговора не имела значения – главное, что их воспринимали как участников процесса.

Отец использовал мотивационное слушание не как тактический ход: с такими искушенными и умными людьми, как Альпероны, этот номер бы не прошел. Лидер всегда остается лидером, и мой отец просто слушал их, как слушает всех, – для него это было естественно. Его умение слушать меняло поведение окружающих. В этом смысле он был истинным мотивационным слушателем.

В историческом контексте великий лидер способен, внимательно прислушавшись к нуждам своего народа в трагический период, мирным путем привести его к лучшему будущему. Все мы знакомы с историей апартеида в ЮАР и борьбой Нельсона Манделы против этой системы.

Среди героических борцов за свободу Мандела стоит особняком. Его отличает выбор, сделанный им по окончании борьбы. «По пути к двери, за которой меня ждала моя свобода, я понял, что если не оставлю за этой дверью свою злобу и ненависть, то в душе останусь заключенным»[8], – сказал он.

Возглавив нацию после падения апартеида, он имел полное право восстановить справедливость, наказав угнетателей и воздав угнетенным. Таким образом он и символически, и на практике ликвидировал бы пустоту, вызванную несправедливостью, – уравнял бы достижения и потери.

Но он поступил иначе. Да, с концом апартеида граждане получили равные политические права, но тяжелый исторический груз никуда не делся, и эту пустоту нельзя было игнорировать или забыть. Мандела понимал, что попытки «залатать» эту пустоту в умах людей возмездием и компенсациями ни к чему не приведут: «заплатки» окажутся бесполезными, потому что не было справедливого наказания за содеянное. Долгие десятилетия миллионы людей страдали, их жизни рушились. Как это компенсировать? Он понимал, что эту пустоту нельзя ничем прикрывать, что нужно показать ее и проанализировать, выслушав истории людей из обоих лагерей. С этой целью была создана Комиссия по выяснению истины и примирению. Эта организация даровала амнистию гражданам, которые соглашались предстать перед ней и признаться в преступлениях, совершенных по политическим причинам. (В особо серьезных случаях в амнистии могло быть отказано.) У жертв преступлений также появилась возможность рассказать свои истории. Так представители обоих лагерей начали слушать. Думаю, никто, включая самого Манделу, не мог предсказать исход этого предприятия. Однако по прошествии лет стало очевидным, что работа Комиссии оказалась ключевым фактором, обеспечившим успешный переход ЮАР к новой политической системе. Своим поступком Мандела подал благородный и запоминающийся пример всему миру: он не стал игнорировать зияющую трагическую пропасть, а повел себя как внимательный слушатель и заставил людей слушать друг друга в сложнейших обстоятельствах, доверившись их человеческой сущности, хотя не знал, к чему это приведет.

Часть третья. Шесть музыкальных вариаций на тему лидерства

Предлагаю вам внимательно прочитать два совершенно разных описания работы дирижера.

Вот что пишет Элиас Канетти: «Зорким взглядом он охватывает весь оркестр. Каждый оркестрант чувствует и знает, что он его видит, но еще лучше слышит… Он, так сказать, в каждой голове. Он знает, что каждый должен делать и делает. Он, как живое воплощение законов, управляет обеими сторонами морального мира. Мановением руки он разрешает то, что происходит, и запрещает то, что не должно произойти… Он развертывает перед оркестром весь опус в его одновременности и последовательности, и, поскольку во время исполнения нет иного мира, кроме самого опуса, все это время он остается владыкой мира»[9].

А вот слова дирижера Андре Превина[10]: «Для чего нужен дирижер? Прежде всего, для выполнения простейшей задачи регулировщика: он следит, чтобы все играли с одинаковой скоростью и громкостью»[11].

Когда в описании одной и той же профессии встречаются пафосное «владыка мира» и банальное «регулировщик», это кажется противоречием. Однако оба портрета точно характеризуют одно важное несоответствие, связанное с лидерством дирижера.

С одной стороны, он должен следить за соблюдением правил, регулирующих технические аспекты игры. Настройка инструментов, интонация музыкантов, координированная игра, одновременное и одинаковое по громкости вступление, развитие темы, завершение… В симфоническом произведении миллион таких деталей, которые под правильным руководством складываются в качественное исполнение. В целом это довольно похоже на работу регулировщика уличного движения или, если использовать более масштабное сравнение, задачу по управлению сложной логистикой конвейерной цепи, где тысячи деталей должны поступить на конвейер в свое время, чтобы обеспечить беспрерывное производство.

С другой стороны, помимо функции надзирателя, следящего за выполнением правил, дирижер в некотором смысле выполняет работу творца. У него есть высший замысел, и он пытается донести этот замысел до музыкантов. Многочисленные элементы складываются не просто в нечто большее, чем сумма составляющих (этому требованию удовлетворял бы любой сборный механизм), но приобретают совершенно новое качество: становятся не машиной, а живым организмом. Поскольку сборка машины отличается от создания организма, живое существо – оркестр – развивается согласно свойственным живым организмам принципам взаимозависимости и роста. Руководитель здесь играет роль скорее заботливого садовника, чем управляющего.

Координация множества одновременных событий – сложная задача как для руководителя, так и для дирижера. Если попытаться управлять всеми многочисленными аспектами выступления, подавать сигналы о начале партии нескольким десяткам инструментов и давать качественную обратную связь в реальном времени, дирижеру придется гоняться за музыкой, как Чарли Чаплину за деталями на увеличившем скорость конвейере в классической киноленте «Новые времена». С другой стороны, если он полностью уйдет в свой великий замысел и забудет о приземленной функции обеспечивать качественное исполнение, он тоже потеряет контроль – на этот раз подобно герою Микки Мауса в отрывке «Ученик чародея» из мультфильма «Фантазия», где заколдованные помощники бедняги Микки устраивают потоп и мышонок чуть не тонет.

Чтобы не утонуть в деталях и не затеряться в мире грез, нужен лидер, обладающий и высшим замыслом, и вполне земными навыками регулировщика.

Итак, хороший руководитель должен понимать, в чем высший замысел, и знать, как этот замысел донести. Одно не бывает без другого. Часто случается так, что главный замысел становится ясен лишь тогда, когда пытаешься его сформулировать. Но несоответствие формы и содержания приводит к возникновению пустот. Любая пустота может быть полезна, если лидер понимает причины ее возникновения и рассматривает ее как повод иначе сформулировать свои намерения. Однако в ней нет никакой пользы, если из-за нее последователи начнут сомневаться в ваших лидерских способностях.

Формулировка, то есть внешнее выражение основной идеи, во многом зависит от так называемой «индивидуальной манеры» руководства. Манера руководства всегда представляет собой нечто большее, чем сумму своих компонентов, и очень узнаваема – подобно тому, как вы с первых аккордов узнаете звучание любимой рок-группы, даже не успев понять, что за песню они исполняют. Именно поэтому профессиональные оркестровые музыканты говорят, что хорошего дирижера можно узнать по походке. Возможно, это преувеличение, но манера дирижера распознается сразу. Если она эффективна, можно говорить об индивидуальности. Если приводит к блестящим результатам, речь уже о харизме. Харизмой обладал дирижер Леонард Бернстайн. Харизматичными лидерами были Ли Якокка, бывший председатель правления Chrysler; покойный Стив Джобс и бывший генеральный директор General Electric Джек Уэлч. Билл Гейтс не столь харизматичен, но компенсирует недостаток харизмы другими качествами.

У индивидуальной манеры множество проявлений: от многочисленных аспектов языка тела (наиболее очевидные – осанка, выражение лица, жесты) до особенностей вербальной коммуникации. К последним относятся не только подбор слов, но и «музыка речи» – тон, темп, паузы. Кроме того, манера проявляется во взаимодействии с физической и социальной средой.

Что до такого важного аспекта, как оригинальность, то определенные проявления стиля, безусловно, можно сымитировать. Вы можете научиться авторитетной речи и сексуальной походке, но, как правило, копирование годится лишь для того, чтобы смешить окружающих. Когда имитация безупречна, становится еще смешнее, потому что расхождение между манерой и сутью очевидно. Порой имитация превращается для имитатора во вторую натуру, он сам начинает верить в иллюзию и использует те же гештальты в речи, структуры построения диалога, что и его «образец». А иногда даже окружающие воспринимают имитатора как «подлинник».

Однажды, когда я учился дирижированию в пригороде Парижа Фонтенбло, наш класс под руководством глубокоуважаемого Леонарда Бернстайна наблюдал за работой одного из студентов. Помню, я с растущей завистью смотрел, как тот дирижирует оркестром. Он делал те же жесты, что и Бернстайн, он безупречно копировал его манеру: подпрыгивал, постанывал, корчил гримасы, тяжело дышал. Мне казалось, что я смотрю на реинкарнацию самого маэстро. И вот, мучаясь от зависти и жалости к себе, я увидел, как сидевший передо мной Бернстайн повернулся к нам и произнес – негромко, но достаточно отчетливо, чтобы его можно было услышать: «Он думает, что похож на меня. Но я не имитатор».

Манера некоторых корифеев бизнеса впечатляет, и, впечатлившись, легко поддаться искушению и попытаться следовать их примеру. Джек Уэлч, чья работа в General Electric и книги по лидерству сделали его иконой бизнеса, прославился манерой личного общения: он помнит по именам всех, с кем встречался хотя бы раз. Это производит впечатление: собеседник сразу начинает чувствовать свою важность. Кто не захочет последовать такому примеру? Однако скопировать такой редкий дар нелегко. Суть успешного руководства в том, чтобы не жалеть о том, что вы – это вы (как говорил Вуди Аллен, «в жизни я жалею лишь об одном: что я – не кто-то другой»). Попробуйте разыграть свой главный лидерский козырь. Этот раздел книги как раз и посвящен тому, как определить свое место в системе различных стилей руководства и понять, как уникальное сочетание ваших талантов поможет вам как организатору. Есть лишь один элемент, который непременно должен присутствовать в вашем руководстве, и это индивидуальность.

Манера руководителя неотъемлема от его личности. Сомнений в ее подлинности ни у кого возникать не должно. Если вы попытаетесь стать вторым генералом Паттоном или Линдоном Джонсоном, то непременно потерпите неудачу, как бы искренне вы ими ни восхищались. Однако вы можете использовать пример великих лидеров как основу для личностного роста и перестать ориентироваться на этот пример, когда вам будет уже нечему у них учиться. Вспомните карьеру комиков Рича Литтла и Сэмми Дэвиса – младшего: оба умели копировать знаменитостей. Но Литтл затерялся среди сотен других таких же пародистов: у него не было собственной яркой индивидуальности. А вот Сэмми Дэвис спустя много лет нашел свою манеру, свой способ самовыражения, и ему уже не приходилось выдавать себя за другого.

Хотите донести свой замысел до окружающих и сделать так, чтобы те им прониклись? Тогда они не должны ни на секунду усомниться в вашей «подлинности». Без аутентичности ваше послание будет встречено с цинизмом или недоверием, а его смысл – искажен до неузнаваемости.

Что касается дирижирования, проблема аутентичности здесь стоит особенно остро еще и потому, что оркестр отличается от других организаций. Работа оркестра делится на репетиции и выступления. Присутствие зрителей может повлиять – и влияет – на дирижерскую манеру. Степень влияния весьма индивидуальна и тоже зависит от манеры. Лидерская аутентичность дирижера проверяется тем, как эта разница воспринимается музыкантами, которые видят дирижера в обеих ситуациях. Если они осознают, что разница в руководстве вызвана внутренними причинами, а не попыткой дирижера покрасоваться перед зрителями, сомнений в его лидерских качествах не возникает. Репетиции оркестра часто становятся поводом для зависти руководителей, далеких от мира исполнительского искусства.

«У нас нет времени на репетиции – приходится играть как умеем!» Я часто слышу это утверждение от самых разных руководителей. Как бы им хотелось иметь время, чтобы лучше подготовиться самим и подготовить свою команду, прежде чем приступать к выполнению сложных задач, многие из которых приходится выполнять впервые в присутствии требовательных клиентов или критически настроенного начальства! Я понимаю их желание, потому что репетиция оркестра – всегда сложная проверка для дирижеров. На репетиции музыканты оценивают дирижеров по многим параметрам. Для исполнителей репетиция тоже испытание, ведь они должны заранее разучить сложные партии и явиться подготовленными. А дирижер оказывается в невыгодном положении, так как не может подготовиться к репетиции: для него это всегда событие, происходящее в реальном времени. Разумеется, кое-какую подготовку провести все-таки можно: например, симулировать определенные аспекты, подобно проигрыванию в голове сценариев разговора. Но все же дирижирование оркестром, как и дирижирование бизнесом, – это всегда и репетиция перед следующим выступлением, и самостоятельный концерт.

Наблюдение за знаменитыми дирижерами

В этом разделе я делюсь результатами своих наблюдений за работой шести великих дирижеров и проецирую их методы руководства на любую, не только концертную деятельность. Поскольку речь идет о моих наблюдениях, не стану отрицать, что на них повлияли мои убеждения и даже личные предпочтения. И все-таки в их основе лежит двадцатилетний опыт просмотра концертных записей и обсуждения этих записей с десятками тысяч людей.

Я выбрал именно этих дирижеров, так как все они – ярчайшие звезды современного дирижирования, и их работа заснята на видео. В музыкальном мире их считают образцами профессионализма. И, что важнее для моего замысла, каждый из них воплощает тот или иной лидерский архетип. То есть все они обладают ясным и отчетливым видением и четкой системой убеждений, которые воплощаются в основном рабочем принципе. Этот принцип и лежит в основе их деятельности, способности влиять на людей и добиваться успеха.

Манера этих дирижеров формировалась не в каком-то вакууме – на нее повлияла культура, обусловленная временными и географическими факторами, национальностью, школой, языком, экономикой и политикой. Но впоследствии эти талантливые руководители в свою очередь оказали влияние на культуру своей организации, и во многих случаях оно оказалось гораздо шире, стало зеркалом для общества и способствовало его развитию.

В моей подборке дирижеров есть один большой пробел: в ней отсутствуют женщины. К сожалению, женщины среди звезд дирижерской профессии, за исключением некоторых необычайных талантов, были и остаются большой экзотикой, так уж сложилось исторически. И хотя причины этого, безусловно, имеют самое прямое отношение к пониманию природы лидерства, в этой книге мы не будем рассматривать гендерные вопросы. Однако мы обязательно поговорим о моделях поведения, которые принято считать «мужской» и «женской».

Глава четвертая. Доминирование и контроль: Риккардо Мути

Когда необыкновенно элегантный Риккардо Мути шагает к оркестровой яме оперного театра, кажется, будто он заключен в стеклянную капсулу, лицо его серьезно и сосредоточенно. Аплодисменты и приветственные возгласы публики не оказывают на него никакого воздействия; занимая место за пультом, он, кажется, слышит лишь свой внутренний пульс. Его безупречная, как у многих итальянцев, осанка подчеркивает и словно заявляет о его праве на это центральное место, на которое устремлены взгляды оркестрантов, тех, кто находится на сцене, и тех, кто сидит в зале.

Громогласная увертюра к опере Моцарта «Дон Жуан». Оркестр вступает со всей мощью; эти звуки вызывают в воображении публики призрак убитого Командора. Чтобы добиться такого звучания, нужна мощнейшая энергия. Риккардо Мути черпает эту энергию не из предвкушения музыкантов или напряженной тишины зала: он сам – источник этой энергии, это его энергия питает оркестр.

Он начинает дирижировать резкими, сильными движениями. В его жестах – все нюансы игры; он сообщает музыкантам о меняющемся тоне задолго до того, как им предстоит перестроиться. Мути контролирует каждый шаг каждого исполнителя; никто и ничто не остается без внимания. А обрывает звук так резко, что даже после того, как оркестр прекратил играть, его руки дрожат от напряжения, как будто он переживает некую внутреннюю борьбу.

Наблюдая за этой картиной, мы задаемся вопросом: что это за борьба и чему мы можем научиться у Мути в этот напряженный момент? Быть может, ему не дает покоя сложность технического характера – оркестр замолк, но звук еще резонирует? Или он обдумывает смысл этих звуков и переживает драму схватки с Командором? А может, таким образом он заявляет о своем контроле над оркестром? Представьте, что ваш новый начальник похож на Мути. Уже в первую неделю после вступления в должность он так погружается в эту борьбу, что невольно возникает вопрос: а его вообще-то интересует, как мы работаем? Станет ли он задумываться об улучшении нашей мотивации? Или его заботит лишь захват властной позиции в корпоративной политической игре?

Ответ на этот вопрос станет очевидным, если мы продолжим смотреть оперу. Проходит примерно два с половиной часа: Мути дирижирует финальную сцену, в которой все радуются, что наконец избавились от бунтовщика, убийцы и сердцееда Дона Жуана, но на лице его все то же выражение, что и в начале, а жесты по-прежнему резкие и властные, хотя теперь уже не продиктованы сюжетом. По всей вероятности, эти жесты – суть его дирижерской манеры, они не результат технической необходимости или визуализации характера персонажа. Они – воплощение того, в чем, по мнению Мути, состоит основная обязанность дирижера: полный контроль.

Он осуществляет контроль сверху вниз, но и сам получает приказы сверху: по его словам, Мути рассматривает себя как орудие «музыкального законодателя» и в отступлении от буквы закона видит преступление. Он чувствует, что его постоянно судит некое безжалостное супер-эго – вполне возможно, призрак Моцарта или какого-то иного композитора, чью музыку он исполняет. Этот высший судия возлагает на Мути полную ответственность за надлежащее исполнение своей партитуры. Как генеральный директор компании, находящийся под постоянным прицелом совета директоров, Мути публично демонстрирует стремление угодить совету. Для выполнения этой задачи Мути пользуется прозрачной лидерской формулой, работая, по его словам, в дирижерской традиции Тосканини. В этой традиции дирижер всегда обладает абсолютной властью, будучи главным воплощением воли композитора. Эта роль остается за ним даже в постановке опер, где многие аспекты не связаны с музыкой (сценография, свет, костюмы). Он предлагает четкую и ясную схему: он берет на себя полную ответственность, но требует и полного контроля, возможности влиять на все детали в процессе исполнения, где его интерпретация признается единственно правильной.

Как инструмент контроля Мути внушает трепет. Он словно надзиратель в паноптикуме[12] или старший инспектор в корпоративном офисе, разделенном стеклянными перегородками: он постоянно следит за вами. У него уверенная осанка, энергичные движения рук, высоко поднятая голова: он не упускает ни малейшей детали. Жесты властные и четкие, они не оставляют исполнителям ни единого шанса истолковать их неправильно.

Представьте, что у вас состоялся короткий и очень определенный разговор с начальником по поводу конкретного раздела вашей работы. Вы выходите из его кабинета и тут же получаете СМС с напоминанием о вашем разговоре; потом письмо по электронной почте; потом вам звонит его секретарь; а вернувшись на рабочее место, вы обнаруживаете на столе факс. Похоже, начальник не очень-то вам доверяет, думаете вы. Инструкции Мути всегда поступают заранее: он стремится контролировать следующий шаг, а не направлять музыкантов в реальном времени. Он вкладывает в формулировку своих инструкций столько усилий, что невольно задумываешься: а что случится, если инструкции вдруг перестанут поступать? Если бы Мути был директором компании и взял трехдневный отпуск, рухнула бы без него фирма? Полагает ли он, что, оставшись без присмотра, его музыканты смогут хоть как-то играть? Такое ощущение, что, какого бы мнения ни придерживался Мути по поводу способностей своих музыкантов, страх потерять контроль, за которым неизбежно последуют ошибки, одерживает верх. Ошибки недопустимы: они означают нарушение обязательств перед «буквой закона» – то есть перед композитором.

Поскольку Мути не верит в способность своих музыкантов к самоорганизации, он считает необходимым формулировать свои инструкции с превеликой четкостью. Именно поэтому он всегда отбивает такт и всегда у всех на виду. Он словно ведет за собой марширующий оркестр или бьет в большой барабан, заставляя всех играть вместе. Однако у этой синхронности есть цена: за ней теряются более тонкие аспекты игры. Мелодию можно сравнить с прекрасной линией, нарисованной мастером живописи: у нее есть жизнь и характер, это никак не готовый «рисунок по точкам», которые нужно соединить. Музыканты тоже пытаются добиться этой непрерывности, придать характер и направление своему исполнению. Мути же так увлечен «точками», что, кажется, забывает о том, что лежит между ними; он смотрит на хронометраж, не замечая прекрасного вида за окном.

Счастлив ли он, когда дирижирует? В одном из интервью его назвали «величественным, как король на троне», что фактически привело Мути в ужас. «По-вашему, этот дирижерский пульт – трон? Для меня это необитаемый остров, где властвует одиночество»[13].

Не стоит удивляться такому безрадостному ответу. Ведь нам уже понятен сизифов труд, который требуется от любого, кто пытается устранить пустоты. Доминирующий лидер не терпит пустот, а чтобы устранить их, требуются постоянные усилия. Он обречен на неудачу и справляется с этим при помощи подавления или отрицания. Мути – яркий пример этой фундаментальной проблемы. Руководитель такого типа может игнорировать расхождения между «буквой закона» (композитором) и своей интерпретацией, так как, признав существование этой пустоты, он признает и возможное несовершенство своей интерпретации, а это ставит под угрозу его авторитет. Он стремится устранить эту пустоту, раздавая бесконечные указания, детально контролируя все аспекты работы, он не предоставляет подчиненных самим себе даже на короткое время. Это приводит к тому, что лидер ограничивает пространство подчиненных и, как ни парадоксально, свое собственное пространство. Потребность все контролировать и повелевать не знает пауз, и такой руководитель сам не в состоянии сбросить с себя обязанность постоянно держать руку на пульсе.

Большинство из нас, как и Мути, не любят ошибок, ведь ошибки – это несоответствие между тем, что мы хотели получить, и тем, чего добились; знак, что что-то вышло из-под контроля. Но что, если ошибка приведет к результату, во многом превосходящему наши ожидания? Этот важный парадокс доступен пониманию лишь тех, кто видит в ошибках потенциальную возможность. Александр Флеминг не открыл бы пенициллин, если бы выбросил загрязненную чашку Петри, как делали его предшественники. Когда Мути ликвидирует пустоту, которая, при соблюдении всех параметров, могла бы стать безопасным пространством для творчества и поисков способов самовыражения (и в этом смысле ошибкам были бы только рады), он ограничивает свой оркестр, не давая музыкантам возможности полностью реализоваться. Манеру Мути прекрасно описывает старый анекдот. «Как прошел ваш концерт с Мути?» – спрашивает приятель у концертмейстера. Тот отвечает: «Могли сыграть лучше, но он нам не разрешил».

Вам наверняка знаком обескураживающий эффект, который оказывает такое руководство на повседневную деятельность компании. Плохо, когда мантрой сотрудников становится: «Так хочет босс, и точка». Но еще хуже, когда сотрудники думают: «Боссу это не нравится – значит, так делать нельзя». В газетном деле «Человека покусала собака» – это не новость. А вот «Человек покусал собаку» – это новость так новость! Но что, если издатель укусит редактора?

В начале 1970-х годов газета Akron Beacon Journal считалась одним из ведущих региональных изданий в США. Это была первая из газет, которую возглавлял легендарный журналист Джон Найт (впоследствии основавший медиаконцерн Knight-Ridder[14]). Репортер старого образца, он носил фетровую шляпу, двубортный костюм и занимал угловой кабинет. Найт был уже в годах и обладал огромным влиянием.

Однажды на первой полосе газеты появился снимок собаки. Найт заметил редактору, что фотография ему не понравилась. Редактор тут же собрал заведующих отделами и заявил, что отныне на первой полосе нельзя публиковать фотографии собак. Даже если это будет фото римского папы, который кусает своего шнауцера. Собаки под запретом.

Разумеется, великий Джон Найт имел в виду вовсе не это. С другой стороны, ответственность за случившееся отчасти лежит и на нем. Он навел шороху на своих подчиненных. Для редакторов его мнение было голосом свыше. Им казалось, что он передал им волю богов журналистики – «бороться за правду, справедливость, американскую мечту и никогда не помещать на первой полосе фото собаки». В этом смысле Джон Найт напоминал Риккардо Мути. У него было много достоинств, но способность радоваться пустотам к ним не относилась. Можно выразиться и иначе: какой смысл держать в своей организации образованных, талантливых людей, если у них нет возможности мыслить самостоятельно и воплощать свои идеи в жизнь? В данном случае пустоты просто необходимы; их нужно увидеть или даже создать, чтобы высвободить новые идеи и вызвать позитивные изменения.

Когда это удается Мути, он прикасается к величию. Как ни парадоксально, пустоты порой возникают именно из-за того, что, будучи авторитарным фанатом дисциплины, он их терпеть не может. Однажды мне довелось побывать на генеральной репетиции Мути с Израильским филармоническим оркестром. Вот как это было.

Израильский филармонический оркестр – прекрасный коллектив, однако его стиль работы во многом обусловлен не только славной европейской традицией, но и особенностями средиземноморской и ближневосточной культур. Полагаю, сыграло свою роль и индийское происхождение музыкального руководителя оркестра Зубина Мета. В результате такого смешения культур оркестр определенно хромает по части формальной дисциплины и совершенно не приемлет иерархию. Уроженец Бомбея Мета как-то в шутку заявил: «У нас в оркестре я один – простой индус. Остальные – гуру!» В добавление к пламенному темпераменту музыкантов, израильские зрители – не специалисты по части концертного этикета. Например, кашляющие слушатели – это глобальная проблема, но в Израиле это просто катастрофа! Знаменитый пианист Артур Рубинштейн как-то сказал: «Во всем мире принято, что больные люди ходят к врачам. В Тель-Авиве они ходят на мои концерты».

Я шел на первую встречу Мути с оркестром, сгорая от любопытства: чем кончится столкновение двух культур? И должен признать, Мути одержал блестящую победу. Музыканты были в курсе его репутации, и, взойдя на сцену, он увидел около сотни обращенных к нему ангельских лиц. Это был первый признак его триумфа. Никто не занимался посторонними делами: не пользовался смартфоном, не разговаривал, что само по себе удивительно для оркестра, почти полностью состоящего из людей, которые следуют только своим правилам.

Мути поднял палочку (этот жест для оркестра означает полную готовность), и в тот самый момент в напряженной тишине один из музыкантов решил подвинуть стул (ему, видимо, было плохо видно невысокого дирижера). Раздался громкий скрип. Рука Мути замерла на полпути вверх. Он взглянул в ноты, затем на музыкантов и тихо, но очень отчетливо произнес: «Господа, не вижу в своей партитуре слов “скрип стула”. Этого оказалось достаточно. С той самой минуты тишина была абсолютной. На протяжении всей репетиции оркестранты вели себя так идеально, что, пожалуй, впервые за все время существования Израильского филармонического оркестра слышали свою игру. За десять минут они достигли уровня исполнения, которого не могли добиться годами. Мути дал им то единственное, чего не хватало, чтобы именоваться великим оркестром. Он дал им тишину.

Мути создал мощную пустоту между привычным, рутинным, бессознательным поведением оркестра и чем-то новым, неизведанным – ключом к совершенству, который в итоге принес радость и оркестру, и его кашляющей аудитории.

А вот сам он, наверное, считал, что закрыл пустоту между своими представлениями о дисциплине и «нормальным» для оркестра поведением. Но для оркестра он создал новую реальность и, следовательно, пустоту в восприятии. Можно предположить, что если бы Мути стал постоянным дирижером оркестра, эта пустота бы исчезла – как и его магическое влияние. В ту первую встречу манера лидера и нужды последователей идеально совпали. Но нужды меняются и должны провоцировать изменения в манере. Для того чтобы улавливать эти изменения и учиться подстраиваться под них, руководитель должен уметь слушать.

На семинарах для управляющего персонала я показываю ролики выступлений Мути, а потом спрашиваю: «Хотите, чтобы у вас был такой начальник?» Поднимают руки 1–2 процента присутствующих. Такой же ответ дают люди других профессий: Мути ни у кого не пользуется популярностью. Но что любопытно, на вопрос: «Эффективно ли его руководство? Заставит ли он подчиненных делать работу?» – почти 90 процентов отвечают: «Да». Причина этого несоответствия не в том, что большинству людей не нравится, когда из них «выбивают» результат. Основная проблема в том, что от строгости и дисциплины легко перейти к давлению и запугиванию. Так неужели Мути – тиран?

Я так не считаю. А кому, как не мне, об этом знать, ведь я учился и работал под начальством дирижера-тирана (подробнее об этом в следующей главе). Что до Мути, мне удалось немного пообщаться с ним в неформальной обстановке, и он мне понравился. Я увидел человека, знающего о своих недостатках, постоянно сомневающегося в себе и не лишенного чувства юмора, – одним словом, человека, полного пустот. И я восхищаюсь им как дирижером, обладающим музыкальностью и харизмой и добивающимся таких поразительных результатов. Однако за пультом Мути находится в ловушке своей манеры лидерства, которую многие люди, будь у них выбор, не стали бы копировать. О нем часто говорят: «Да, его манера эффективна, но мы же не в армии!» Видимо, они имеют в виду армию как метафору организации, построенной на принципах жесткой иерархии и дисциплины, где нет места терпимости и непослушанию. Но соответствует ли такое описание манере Мути? Опыт моей военной службы – а я служил тридцать пять лет назад – свидетельствует об обратном.

Израиль – государство, которое с момента своего основания находилось и по-прежнему находится в конфликте с соседними странами. Служба в армии – часть жизни каждого гражданина. Военная служба обязательна для всех, и армия представляет собою огромный плавильный котел, где бок о бок сосуществуют представители всех социальных слоев. Именно в армии многие израильтяне, в том числе и политические лидеры страны, впервые попробовали себя в роли лидеров; армия стала колыбелью многих инновационных высокотехнологичных производств, благодаря которым Израиль получил прозвище «нация стартапов». Моя первая проба в качестве руководителя тоже состоялась в офицерском училище. Я был лейтенантом боевого взвода в период относительного затишья на границе, и у меня оставалось достаточно свободного времени, которое я проводил за чтением (нашей библией в то время была «Уловка-22»). Изредка эту идиллию нарушали приказы из штаба батальона. Впрочем, большинство приказов я считал необязательными к выполнению и даже контрпродуктивными. К счастью, в отличие от того, что происходило в безумном иррациональном мире романа Джозефа Хеллера, в израильской армии (во всяком случае, в полевых подразделениях) командиров принято было звать по имени, воинское звание почти никогда не упоминали, а команды не выполнялись слепо. Все можно было обсудить, причем правом этим пользовались не только младшие офицеры вроде меня. Мои солдаты тоже свободно высказывали мнение по любому поводу, и если им казалось, что оно не учитывается, в ответ они игнорировали мои команды. Я понимаю, что такое описание армейской жизни может удивить и даже шокировать, но все было именно так – по крайней мере, в моем взводе. Разумеется, у «непослушания» был предел, и офицерам приходилось принимать решения, в том числе непопулярные, иначе мы просто потеряли бы уважение солдат. Но мы обязаны были выслушать их волю и учесть ее – это было не формальное слушание. Уважение и подчинение следовало заслужить.

Как жилось в такой среде людям вроде Мути? Мне такие встречались, и, прямо скажем, они не пользовались особым уважением у подчиненных – за исключением тех командиров, кто прославились боевыми заслугами, да и то при условии, что на мирное время их жесткая манера руководства не распространялась. Когда же дисциплину начинали требовать во всем, включая дресс-код и прическу, тут же возникали конфликты и неподчинение.

Мне пришлось вспомнить армейский опыт в начале 2013 года, когда ко мне обратились двое генералов северного подразделения израильской армии. Пустота, которую они описали, была связана с противоречиями в восприятии функции руководства штабными генералами и боевыми офицерами.

Как мне объяснили, боевые офицеры хотели быть кем-то вроде джазовых солистов: в основном играть импровизации, почти не опираясь на содержащиеся в нотах инструкции. А генералы из штаба видели себя скорее в роли дирижеров большого, или даже марширующего, оркестра: минимум пространства для импровизации, все спланировано заранее, чтобы извлечь максимальную пользу из скоординированного использования ресурсов. Очевидно, проблема была в стиле руководства, и мои клиенты понимали, что санкции против «непослушных» командиров не решат проблему. Меня попросили найти решение, которое позволило бы взглянуть на ситуацию под иным углом, чтобы все участники конфликта задумались и попробовали изменить свое поведение. Никто не знал, что именно я предложу, и это добровольное незнание глубоко меня восхитило. Генералам действительно хотелось добиться новой расстановки сил, и они отдавали себе отчет в том, что не могут предложить и даже предположить стратегию действий. Это поручили мне, и через неделю я наметил четырехчасовую сессию с участием обеих сторон.

Мой самолет из Тель-Авива приземлился на маленьком аэродроме на Голанских высотах, где собрались генералы северной группировки сил обороны Израиля. Один из генералов подошел ко мне прямо на взлетной полосе и сказал, что на занятия не пойдет, так как всегда засыпает на лекциях, отчего ему становится стыдно, а лектору – неприятно. Я заверил его, что мои лекции не похожи на традиционные, и я даже не лектор в общепринятом смысле слова и не собираюсь ничему его учить. Я просто хочу ему кое-что показать. Он пришел в некоторое замешательство, но все же решил остаться.

Вот что я придумал: продемонстрировать им непростую лидерскую модель, которая основана на не менее сложной модели командной работы. То есть обрисовать такую манеру руководства, которая целиком и полностью зависела бы от тесного сотрудничества сторон.

Теперь представьте сюрреалистическую картину. Всего в нескольких километрах от тех мест, где свирепствует гражданская война[15], высшие чины израильской армии сидят и чинно внимают звукам струнного квартета, исполняющего произведения Брамса и Моцарта. Эти четверо молодых талантливых исполнителей – мои гости, их появление – сюрприз для армейских командиров.

Зачем я их привез? Ради того, чтобы наглядно продемонстрировать аналогию между классическим струнным квартетом и высшим военным руководством. Дело в том, что каждый участник струнного квартета – одновременно и солист, и руководитель. А успеха можно добиться, лишь работая в тесном контакте.

Функции каждого из четырех музыкантов постоянно меняются. В ходе выступления каждый играет соло и вторую партию, выступает аккомпаниатором, а в какой-то момент замолкает. Может показаться, что при исполнении сольной партии музыкант сам задает ритм, но это не так: источником основного ритма является сопровождение (как в рок-группе гитарное соло отталкивается от пульсирующего ритма барабанов). Разные исполнители также могут задавать интонацию (тон) и тембр (качество звука). Как в гигантском калейдоскопе, где все постоянно меняется, участники квартета должны уметь быстро определять свою позицию и роль, руководствуясь не только тем, что написано в партитуре, но и живой игрой в реальном времени. Они должны реагировать на смену интонации и тембра, заданную другими музыкантами в рамках некоей интуитивной договоренности. В нотах тоже прописаны эти меняющиеся обязанности, но нюансы исполнения все же зависят от самих музыкантов. Исполнение – это совместная интерпретация индивидуальных представлений.

В ходе беседы с двумя коллективами – музыкантами и военными – мы сделали два открытия. Обе группы описывали и анализировали совместную игру музыкантов и сравнивали свои выводы, пользуясь различной терминологией. К счастью, им не показалось, что две дисциплины схожи во всем, иначе ничего нового мы бы не узнали. Мы изучили пустоты, то есть расхождения между «языком военных» и «языком музыкантов». К примеру, взаимоподдержку мелодии и аккомпанемента сравнивали с аналогичными отношениями между силами наступления и поддерживающей их логистикой. Мы нашли много общего, но и много различий, и сделали немало открытий. И вот как описал результат наших занятий тот самый «сонливый» генерал: «Это было настоящее откровение. В работе этих музыкантов я увидел себя, словно отражение во множестве зеркал».

Напоследок я спросил музыкантов, хотят ли они, чтобы их направлял дирижер. И услышал очень эмоциональный отказ: «Он встанет между нами и музыкой. Нам не нужно указывать, что делать». Но что, если бы он не указывал, а наблюдал и предлагал внести коррективы? Эта мысль пришлась им по душе, но «при условии, что он сам будет выдающимся музыкантом». А если речь идет о более многочисленном коллективе, например оркестре? Тогда дирижер «определенно нужен – чтобы направлять обсуждение и принимать решения». Кажется, моим генералам такая перспектива пришлась по душе, хотя подобная манера руководства не имела ничего общего с классической «армейской», в стиле Мути.

Думаю, Мути иногда сам жалеет, что он Мути, – особенно если вспомнить, пожалуй, худший момент в его карьере. Он девятнадцать лет прослужил музыкальным директором самого прославленного оперного театра в Италии – миланского «Ла Скала». В 2005 году у него произошел конфликт с вышестоящим руководством (как это всегда бывает в Италии, по политическим причинам). В итоге Мути заявил, что отказывается дирижировать до тех пор, пока его требования не будут выполнены, надеясь, что оркестр встанет на его сторону. Но вместо этого и оркестр, и персонал оперы заявили об «утрате доверия музыкальным директором». Потрясенный предательством собственной «армии», Мути подал в отставку.

Почему музыканты его не поддержали? Под его руководством они играли блестяще, однако им казалось, что он использует их как инструменты, а не партнеров, имеющих право на самостоятельное мнение. Им не нужно было понимать музыку – достаточно было следовать его инструкциям. При таком раскладе даже самая горячая любовь к музыке со временем гаснет, нанося музыкантам и театру непоправимый вред.

Один из ведущих современных знатоков дирижирования Норман Лебрехт сказал: «Мир оперы уже привык к ограниченному арсеналу Мути: в его эмоциональном лексиконе отсутствует понятие компромисса. С Мути можно работать лишь одним способом: так, как он велит»[16].

Он по-прежнему остается одним из самых популярных дирижеров в мире. Но задумывался ли он об изменении собственной манеры после того, как его оркестр его предал?

Вот монолог Риккардо Мути, произнесенный в ходе репетиции с Лондонским филармоническим оркестром. Кажется, он не только полностью отказывается от своей диктаторской манеры, но и отрицает саму необходимость в дирижере.

Оркестр играет пьесу Дворжака. Мути останавливает музыку: «Этот пассаж – от до мажор к ля-бемоль мажор – очень важен, e molto importante: вы, музыканты, должны сами найти тембр… (Пропевает пассаж, который они репетируют, потом взмахивает рукой, показывая, что необходимо изменить тембр.) Я вам здесь не помощник… Могу только сделать красивое лицо – но боюсь, это невозможно (оркестранты смеются). Я ничего не делаю, это вы делаете, вы стараетесь изо всех сил (опять поет, глядя на музыкантов). Трубы, скрипки… Я попытаюсь не делать ничего, а вы, пожалуйста, – от Do maggiore к La bemolle maggiore (аплодисменты музыкантов)».

Как прекрасно и как печально. Прекрасно – потому что Мути признает важность индивидуального поиска верной интерпретации каждым музыкантом. Он не считает их простыми исполнителями, узаконивает их старания и наделяет равными правами – пусть даже за счет потери контроля со своей стороны. А почему печально? Потому что он по-прежнему воспринимает мир черно-белым: все или ничего. Или я приказываю вам, что делать (как обычно и происходит), или становлюсь ненужной и жалкой фигурой, годной лишь на то, чтобы корчить гримасы на камеру. Третий вариант – возможность руководить, вдохновляя других на активную позицию, о чем говорится в его замечательном монологе, – для него по-прежнему невозможен. Чтобы музыканты спасли исполнение, он считает необходимым отказаться от своей руководящей роли.

Есть ли надежда, что люди вроде Мути когда-нибудь изменятся? Народная мудрость гласит, что величайшим препятствием на пути изменений является успех, в то время как неудача – главный мотиватор, побуждающий нас искать новые пути. Таких как Мути неудача может толкнуть на крайности: они становятся или гиперболизированной версией самих себя, или совершают символическое самоубийство. Но если помочь им одерживать небольшие победы и постепенно чуть отпускать бразды контроля, они станут более открытыми для изменений. Для тех, кому приходится работать под руководством похожих на Мути начальников, это лучшая стратегия: используйте любую возможность, чтобы сообщить руководителю о том, сколь многого можно добиться, став на путь изменений и развития. Да, разумеется, тирана всегда можно свергнуть. Но революции дорого обходятся.

Глава пятая. Крестный отец: Артуро Тосканини

Тосканини для дирижеров – как Эйнштейн для физиков: синоним самой профессии.

Он родился в Парме в 1867 году и стал первой мировой звездой дирижерского дела. С возрастом его известность росла. Он работал до восьмидесяти с лишним лет, был музыкальным директором «Ла Скала», Метрополитен-опера, Нью-Йоркского филармонического оркестра и специально созданного для него симфонического оркестра NBC. Оркестр NBC сделал классическую музыку доступной для всех жителей США, которые никогда не бывали на концертах, а все благодаря радио и, позднее, телевидению. Имя Тосканини и множество историй о нем вошли в популярную культуру, а известность распространилась далеко за пределы круга интеллектуалов-ценителей. Однако он был сложным человеком, и об этом свидетельствует разница в его поведении на репетициях и выступлениях.

На репетициях увертюры к «Травиате» Верди он распевал вместе со скрипками, и его грубый голос разносился по залу. Видимо, таким образом он хотел показать, что хочет, чтобы его музыканты тоже «пели», чтобы их игра обладала важнейшим качеством – sostenuto (выдержанностью)[17]. Он хотел, чтобы каждый миг был полон максимальной экспрессии, а дирижер и оркестр сливались в едином порыве. Но порою что-то шло не так. Он размахивал палочкой – «быстрее», а оркестр реагировал не синхронно, не как единое целое. И Тосканини орал: «Смотрите на меня! – а потом взрывался: – Контрабасы! – во весь голос вопил он, сразу определив виновников. – Ленивые свиньи! Быстрее, быстрее! Что вы там тащитесь в хвосте! (с отвращением) О, Madonna santissima! (дрожащим от нетерпения голосом) Быстрее!» Тосканини прославился своими истериками. Он полностью терял контроль над собой: изрыгал непристойности, кричал, обзывался, ломал и швырял все, что попадется под руку, грозился уйти (и уходил), и все из-за чистых, нескрываемых душевных мук. В потоке его ругательств самым частым было слово «vergogna!» – «позор» (он произносил его неизменно срывающимся голосом). И чей это был позор? Главным образом, его собственный. «После этого я никогда больше не смогу появиться на публике», – жаловался он после очередного разочарования. На карте стояла честь семьи: ведь Тосканини рассматривал себя как padre de famiglia – отца семейства.

Человек множества незакрытых пустот, Тосканини обладал манерой лидерства, сформированной под действием времени – эпохи великих диктаторов. При этом он был яростным борцом против фашизма и угнетения во всех формах.

Музыканты уважали Тосканини и часто боялись его. А еще любили. Вероятно, потому, что он был требователен не только к ним, но и к самому себе. Малейшую оплошность он воспринимал как катастрофу, терзался и винил себя: «Я полный идиот!» Когда он кричал на музыкантов, это никогда не воспринималось как личное оскорбление. Он не пытался никого унизить, а просто злился, что люди не выкладываются на полную. «Я отдаю все!» – кричал он и ждал, что другие будут поступать так же. Нулевая терпимость к ошибкам музыкантов, от которых он ожидал безупречного исполнения, свидетельствовала о том, что он верил в их талант, и для него не существовало ничего важнее идеального результата. Когда он кричал, это был крик боли за «искореженную» музыку, которую он считал общей ответственностью.

Но Тосканини не всегда был несдержанным: буйный на репетициях, на концертах он вел себя гораздо более собранно. Мы видим две стороны Тосканини. Во время концерта его лицо выражает чрезвычайное напряжение: он бдительно следит за каждым шагом музыкантов. Он доверяет им, но все же обеспокоен – как отец, следящий за тем, как его дети выполняют сложное и в каком-то смысле даже опасное задание. Когда у детей все получается, мы видим его гордость. У него напрочь отсутствует супер-эго тирана, желающего наказать того, кто допустил оплошность (это скорее свойственно авторитарным типам вроде Мути). Именно поэтому отеческая несдержанность Тосканини стала темой для анекдотов, а не поводом для судебных исков и обвинений в психологическом насилии. (Был лишь один такой случай: Тосканини в гневе сломал дирижерскую палочку и швырнул обломки в оркестр, попав одному из музыкантов в голову. Тот подал в суд, но итальянский суд оправдал дирижера, признав его поступок проявлением «священной ярости».)

Тосканини, в некотором роде, вырос в оркестре: он был виолончелистом в оркестре гастролирующей оперной труппы. В какой-то момент коллеги в отчаянии попросили его заменить некомпетентного дирижера. Он спас их заработок и южноамериканское турне. Рассматривая сложившиеся в дальнейшем отношения Тосканини с оркестром, основанные, как мне кажется, на семейной модели, нужно понимать, что он попал в музыкальный мир совсем юным (ему было девятнадцать), пережил все невзгоды жизни в «трудной» семье и вынужден был взять на себя роль отца. С тех самых пор подвести семью для него стало сродни преступлению, и он делал все возможное и даже больше, чтобы этого не допустить, требуя от остальных той же отдачи.

Отцовская, заботливая манера руководства создает в компании атмосферу доверия, сплоченности и безопасности. Тосканини был строг, но справедлив. На репетициях он добивался полной дисциплины, но его требования никогда не были простой прихотью. Он ждал от музыкантов безраздельного внимания и концентрации и не терпел, когда рабочему процессу что-то мешало. В ответ он с глубоким уважением относился к чужим стараниям, никогда не опаздывал – всегда приходил за пятнадцать минут до начала репетиции или выступления – и не требовал для себя привилегий.

Желание хорошо работать «для отца» – сильнейший мотиватор, вдохновляющий людей на исключительные свершения. Вот трогательное воспоминание о Тосканини: «Тосканини, как кнутом, ударяет палочкой, и репетиция симфонического оркестра NBC внезапно прерывается… Музыканты смотрят в ноты, их головы опущены – все в ожидании взрыва. “Сыграйте еще раз”, – велит маэстро Уильяму Беллу, только что завершившему соло тубы-баса. На лице Белла – удивление и испуг. Тосканини это замечает.

“Нет, нет, нет, – произносит он с мальчишеской улыбкой. – Все в порядке. Сыграйте еще раз, прошу – сыграйте для меня. Это было прекрасно. В первый раз слышу этот отрывок, сыгранный в таком чудесном тоне”[18].

Как прекрасно! Но что случается, когда личность отца и личности остальных членов семьи становятся настолько неразрывными, что отцовские проблемы и недостатки препятствуют развитию остальных или нарушают их права? Вот еще одна история, говорящая о том, насколько смазаны были границы между самим Тосканини, его настоящей и музыкальной семьей. Однажды Тосканини вернулся домой после провального, по его мнению, выступления в опере, сильно недовольный собой. Родные ждали его к ужину. Увидев накрытый стол, Тосканини взорвался: «Что?! После такого выступления?! О нет, вы не посмеете. Моя семья не смеет ужинать после такого отвратительного концерта!» Всей семье пришлось поддержать самобичевание Тосканини и отправиться спать голодными.

В большинстве семей в обеспечении сплоченности группы и допустимых моделей поведения определенную роль играют стыд и вина. В традиционных обществах эти эмоции лежат в основе послушания, а источники авторитета стары как мир и вечны: духи предков, традиции и даже «голос свыше». Подозреваю, что и Тосканини не шутил, восклицая: «Бог говорит мне, как это должно звучать, а вы мешаете!»

С другой стороны, если закрыть глаза на перегибы чрезмерной близости, семейный подход дарит сотрудникам чувство безопасности и благополучия. Именно поэтому он становится популярным в периоды, когда руководители ощущают угрозу извне. В книге 2001 года «Корпорация как семья»[19] Никки Мэнделл рассказывает о том, как отношение, подобное отношению Тосканини, когда коллектив приравнивается к семье, помогает в самые трудные времена: «В период укрепления влияния профсоюзов крупные компании использовали для защиты своих интересов политику «Мы одна семья»: улучшали рабочие условия, давали сотрудникам возможность получить дополнительное образование, обеспечивали соцпакет – все, чтобы не допустить вторжения профсоюзов».

Такой получивший широкое распространение подход основан на викторианской модели семьи: начальники выполняли функцию «отцов», сотрудницы отделов соцобеспечения – «матерей», а персонал был «детьми». В компании верили, что если бизнес вдруг окажется под угрозой, «старик» обо всем позаботится. «Старик» заботится обо всех, не только о руководстве. Ему важна фирма в целом. В его видении фирма – не только товар, который она производит, но и корпоративные пикники и прочие «бонусы», демонстрирующие, что начальник хоть и носит сшитые на заказ костюмы, не прочь переодеться в шорты и сыграть в волейбол с работниками из третьей смены.

Покойный Гарри Квадраччи, основатель крупной полиграфической компании Quad/Graphics из Милуоки, ежегодно устраивал на корпоративных мероприятиях постановки отрывков из оперетт Гилберта и Салливана. Мелодии оставались прежними, а слова писались новые – про сотрудников фирмы и актуальные события. В главной роли всегда был сам Гарри, прочие раздавались руководящим менеджерам, вынужденным перевоплощаться в комедийных персонажей на глазах подчиненных и их семей. Смысл затеи был в том, чтобы показать: начальники тоже люди, они несовершенны и нуждаются в признании и аплодисментах даже за ужасную игру (это и было самое смешное). Эти представления разрушали бюрократические барьеры и отчетливо, даже гротескно, в свете сценических прожекторов, демонстрировали, что «все мы варимся в одном котле».

Уровень успеха в такой семейной организации напрямую зависит от личности главного игрока – «отца» или «матери».

Как-то раз меня познакомили с человеком, который много лет был президентом крупной семейной корпорации на Востоке США. Он рассказал о первом годе на этом посту, который до него занимал его отец, а еще раньше – дед, основатель фирмы.

Тогда ему еще не исполнилось и тридцати, и он боялся, что сотрудники станут потешаться над его неопытностью. Чтобы как-то утвердиться, он решил вести себя, как отец и дед: принялся покрикивать на подчиненных.

Но одно он упустил из виду: его предшественников ценили прежде всего за преданность делу и глубокие знания, подобно тому, как оркестранты ценили Тосканини. Поэтому редкие взрывы эмоций воспринимались как справедливая реакция на несоответствие высоким стандартам. Если бы президент-новичок вел себя как почтительный, готовый учиться молодой человек, опытные сотрудники могли бы проникнуться к нему расположением, но его диктаторская манера руководства уничтожила все зачатки такого отношения. К счастью, он быстро понял, в чем его ошибка. Сейчас он по-прежнему рассматривает себя в роли отца, но относится к сотрудникам, как к взрослым самостоятельным членам семьи, а не к детишкам, которых необходимо постоянно одергивать. Он признает, что остался «эмоциональным» руководителем, но ставит профессионализм выше собственных чувств. Если же и выражает негодование, то теперь это воспринимается как признак глубокой преданности бизнесу. Да и эмоции бывают не только отрицательными: начальник так же бурно радуется успехам команды.

Когда человек выходит из себя, граница между профессиональной критикой и личными нападками может быть очень тонкой. И очень плохо, если в компании у вас складывается репутация человека, который себя не контролирует, если все знают, что ваш темперамент свиреп и деструктивен и вы с легкостью переходите на личности. В 1987 году, еще до того, как о Стиве Джобсе узнал весь мир, в газете The New York Times опубликовали о нем очерк. «К началу 1980-х годов мистера Джобса в Apple ненавидели все, – писали авторы материала. – Старшему руководству приходилось терпеть его срывы, сотрудники презирали его за то, что он заводил себе любимчиков, а остальных оскорблял и порою доводил до слез. Он и сам часто рыдал после ссор со своими менеджерами»[20].

Мне это очень хорошо знакомо. Я и сам пролил немало слез, пока учился на дирижера. Этот опыт чуть не подорвал мою уверенность в себе и показал, как никогда не должен вести себя учитель и руководитель.

Я учился в Иерусалиме у маэстро Менди Родана, много лет бывшего старшим преподавателем на кафедре оркестрового дирижирования. Родан был крепким профессионалом, а я – выпускником философского факультета Еврейского университета и смотрел на мир счастливым взглядом музыканта-любителя. Нас с моим наставником определенно разделяла пропасть, и он вознамерился избавиться от нее единственным известным ему способом – подогнать всех под свою мерку, не выражая при этом ни одобрения, ни поддержки. Я не вписывался в его рамки, но все же продолжал учиться под его руководством и получил магистерскую степень по дирижированию. В то время мне казалось, что чем больше я мучаюсь, тем большего достигну, и то, что у меня не получается ему угодить, – целиком и полностью моя вина. Мы сблизились, но странным образом – как два борца на арене, которые сцепились и никак не могут расцепиться. Иногда в конце уроков мы оба плакали. Все было точь-в-точь, как в неблагополучной семье: разорвать этот порочный круг казалось невозможным. Я не мог дать ему то, чего он хотел, – то есть не мог в одночасье стать крепким профессионалом. Он, в свою очередь, не мог опустить руки и перестать тратить на меня время – ему была невыносима мысль, что как учитель он терпит крах. Классическая ситуация: авторитарный учитель считает мерилом успеха соответствие ученика собственному уровню. Он даже не подозревает, что все учатся по-разному, и сосредоточен на программе, которую должен выучить «выпускник». Полная противоположность «невежественному учителю», который стремится дать каждому ученику знания, необходимые для того, чтобы он отыскал свой путь. Родан был способен довести студента до выпуска, но не мог дать ему то, что превратило бы ученика в творческую личность.

Менди Родан был отеческой фигурой и не желал нам зла. Его страсть к музыке и преподаванию не уступала увлеченности Тосканини. Однако в руках авторитарной личности, склонной к подавлению окружающих, страсть может стать ужасным инструментом.

Может ли семья существовать без чувства вины и угрызений совести? В современном деловом мире старая семейная модель утратила жизнеспособность по многим причинам: размер организации, бюрократические прослойки между высшим руководством и служащими, растущая разница в заработной плате, а в последнее время и мобильность менеджеров и персонала. И все же до сих пор во многих компаниях приходится слышать лозунг «мы все одна семья». Осталась ли надежда на сохранение семейной корпоративной культуры или эта концепция – такая интуитивная, мощная, сулящая стабильность, принятие, эмпатию и заботу, – обречена стать пустым слоганом, произносимым раз в год на корпоративном пикнике?

Возможно, у семейного типа организации есть новый потенциал, связанный с возникновением концепции так называемой «новой семьи». Это более открытая модель, в которой у ребенка может быть сколько угодно родителей (от одного до четырех, любого пола) и вдвое больше, чем обычно, бабушек и дедушек, не говоря уж о многочисленных братьях, сестрах и прочих родственниках. В матричных организациях инженер-программист может участвовать в деятельности нескольких команд разработчиков, работающих под руководством разных менеджеров и в разных подразделениях. Ясно, что в структурах такого типа семейная концепция старого образца будет ослаблена, изменена и лишена ряда былых преимуществ – в особенности прежней стабильности. Но гибкость такого варианта «семьи» может оказаться полезной новым организациям, которым все-таки хочется сохранить это ощущение «семейности». В «новой семье» роли и личностные модели распределены уже не так жестко; ее определяет не иерархия, а характер складывающихся между людьми отношений. Эти отношения не насаждаются структурно, а возникают в результате осознанного выбора и мотивируются представлениями сотрудников о наилучшей стратегии поддержания долгосрочных, качественных связей.

Окажись современный Тосканини в «новой семье», нашлось бы в ней место для столь глубокой эмоциональной вовлеченности? В новой семейной культуре лидер не навязывает другим свои эмоции и не ждет, что члены «семьи» станут непременно испытывать аналогичные чувства, потому что таков их семейный долг. Любые взаимоотношения возникают добровольно, так как все члены организации обладают автономностью. Основное условие – преданность компании, простирающаяся за грань чисто профессиональной деятельности и ежедневных побед и неудач, которыми наполнены профессиональные отношения.

Тосканини достиг этого, разрушив границы между собой и своей реальной семьей и внедрив ту же модель отношений в оркестр. В новой семейной модели лидер не может зеркально копировать свои семейные отношения: каждый из участников организации вносит в рабочую жизнь свой опыт и отдельные элементы своей семейной модели. Двух одинаковых семей не бывает: кто-то счастлив, кто-то нет, и от руководителя требуется создать пространство, в котором элементы разнообразного жизненного опыта сложились бы в уникальную корпоративную культуру. Эта культура непременно будет постоянно меняться и подвергаться критическому рассмотрению. Ее влиятельность зависит от искренности ценностей, эмоций, принципов всех участников. Эта семейная модель не насаждается, а создается совместными усилиями.

И все же разница между «рабочей» семьей и «настоящей» будет всегда. Но не думаю, что эта разница делает применение семейной модели менее оправданным. Мы уже знаем, что пустоты нельзя пытаться временно «залатать» или притворяться, что их никогда не существовало. Извлечь реальную пользу из пустоты можно, лишь осознав ее существование и выслушав людей, которых она затрагивает. Спросите себя, отдельного члена организации: каковы мои семейные ценности? Затем подумайте, до какой степени вы готовы внедрить эту модель в корпоративную жизнь. В длинном списке ценностей, из которых состоит мое понимание семьи, значится стремление создать для близких красивое жизненное пространство. Я верю, что без внимания к эстетике счастливая жизнь невозможна. Готов ли я следовать этому принципу на работе? Разумеется, его сопровождает целый набор практик и понятий, которыми мы руководствуемся дома, обсуждая, как сделать наш дом красивее. Могу ли я применить этот принцип свободного обсуждения, эту открытость мнениям других людей, в офисном пространстве?

Задача руководителя состоит в том, чтобы с помощью мотивационного слушания заставить каждого из членов команды переступить через индивидуальное восприятие и задуматься о нуждах организации. Спросите себя: готова ли моя организация принять основные принципы семейной культуры – стабильность, эмпатию, взаимоподдержку? Возможно, чтобы подготовить компанию к принятию этих ценностей, потребуется и прямое вмешательство руководителя. Семейная культура процветает в атмосфере эмпатии и уязвима к критике и цинизму. Если атмосфера в компании неподходящая, семейная модель не успеет повлиять на корпоративную культуру и отомрет, не сумев прижиться, даже если прямой негативной реакции и не будет. Задача лидерства – выслушать и откликнуться на личный вклад каждого, чтобы процесс принятия ценностей и их трансформации мог продолжаться. Вот куда следовало бы направить усилия современному Тосканини. Лучшим применением его бескомпромиссной решимости стало бы поддержание этого порой хрупкого и сложного процесса, изучение различий между разными моделями настоящих семей, чтобы в рабочей семье под его руководством сложилась аутентичная семейная культура. Более того, постоянно существующая пустота между настоящей и рабочей семьей может стать источником полезных открытий для всех, кто ее изучает: ведь новая информация, скорее всего, повлияет на обе семьи. Когда разглядываешь ситуацию под новым углом, тебе всегда открываются новые грани.

Глава шестая. Согласно инструкции: Рихард Штраус

В наше время, когда взлет и падение популярности политиков определяют выступления на ТВ, кажется, что внешность играет ключевую роль. Когда я показываю участникам семинаров записи выступлений Штрауса, у них складывается мгновенное и практически единогласное впечатление о его манере руководства. Она их смешит. Мало кто хотел бы иметь такого коллегу, а в начальники его готовы выбрать единицы, да и то по одной причине: он настолько неэффективен, что им кажется, будто они смогут делать что угодно, а он и не подумает вмешаться. Но что ускользает от наших глаз? Ведь современники Штрауса все как один считали его прекрасным дирижером. Хотя по нему этого не скажешь.

Рихард Штраус (1864–1949), безусловно, был одной из самых выдающихся фигур в музыке ХХ века. Больше всего он запомнился своими сочинениями, которые до сих пор входят в репертуар любого уважаемого оперного театра. Оперы «Электра» и «Саломея» расширили границы оперного искусства, привнесли в него новое оркестровое звучание и другие смелые новаторские черты.

Жизнь композитора и дирижера, особенно в поздние годы, сама могла бы стать сюжетом грандиозной оперы, особенно его сложные отношения с Третьим рейхом[21].

Но несмотря на драматичность его жизненного пути и музыки, дирижерская манера Штрауса была лишена какой-либо драмы. Те видеоматериалы, что до нас дошли (а нам повезло, что они сохранились, ведь записи относятся к началу 1940-х годов), показывают его уже восьмидесятилетним. Оркестр исполняет произведение самого Штрауса; веки дирижера опущены, он выглядит отстраненным, словно пребывает в каком-то полусне и лишь изредка бросает краткий сосредоточенный взгляд на ту или иную секцию оркестра.

Его руки совершают почти незаметные и монотонные движения, а если какие-то жесты и выделяются на общем фоне, они вызваны необходимостью отреагировать: например, его заставляет вздрогнуть громкий, оглушительный звон литавр, и он поднимает левую руку, словно говоря: «Потише». Его дирижирование не проактивно, не призывает к действию. Он лишь сдерживает оркестр. Его жесты словно говорят: «И так уже громко». Объясняется ли этот недостаток вовлеченности и энтузиазма преклонным возрастом? Он просто устал или такова его манера?

Ответ на этот вопрос дал сам Штраус в молодости, написав так называемые «Десять золотых правил юного дирижера». Памятка составлена в характерном для него полушутливом стиле, и, как часто бывало со Штраусом, не всегда можно определить, серьезен он или иронизирует, – возможно и то, и другое. В перечень правил, помимо всего прочего, входит указание «Не потеть!» и несколько озадачивающий совет никогда не смотреть на тромбонистов (и в сторону медных духовых в принципе), так как «это их только заводит».

Оба эти правила наводят на интересное открытие о том, как Штраус относился к музыкантам и к самому себе. Дело не во мне, объясняет он: это не я выступаю, не я выкладываюсь и не я прилагаю усилия, чтобы служить источником вдохновения для музыкантов и слушателей. Поэтому я и не потею. Но вы тоже ни при чем – вы, исполнители. Вам не стоит слишком рваться в бой, переигрывать или – упаси бог! – выступать с идеями или мнениями, которые потребуют изменений в привычном порядке вещей.

Тогда в чем смысл? Ответ становится ясен, если взглянуть на запись выступления Штрауса, на то, как он постоянно переворачивает страницы, хотя музыканты исполняют его собственное сочинение. Нет, он не забыл то, что сам сочинил: он смотрит в ноты, чтобы остальные понимали – вот он, самый авторитетный источник. Ноты, письменный текст – вот что ное. Подразумевается, что и сам дирижер подчиняется авторитету записанного нотного текста (и неважно, что он сам его сочинил).

«Не отклоняйтесь от партитуры!» – пишет Штраус. Никаких вольностей – только четкое исполнение. Дирижер и композитор всего лишь следит за воссозданием уже завершенного произведения: своей музыки, записанной в виде нот.

Что касается его коллег-оркестрантов, такой способ выполнения работы лучше всего подходит для спокойных профессионалов, доверяющих руководителю, но не лишенных добродушного сарказма. Это возможно благодаря тому, что руководитель в принципе отрицает наличие пустот. Расхождения между партитурой и ее исполнением априори невозможны, а какие-либо интерпретации исключаются.

В команде также не существует пустот личного характера, так как от музыкантов ждут профессионального поведения: все личные проблемы остаются за дверью. Штраус и сам демонстрирует в равной степени отстраненное, безличное отношение.

Пустоты, вызванные стилем руководства, также отсутствуют, так как он фактически отказывается от прямого контроля. Он полностью доверяет музыкантам и критикует их только за ошибки. Музыканты обретают уверенность в себе и самоконтроль.

Доверие обычно ассоциируется с недостаточным контролем и, следовательно, свободой. Нам внушают, что доверительные отношения – всегда благо. Но доверие может существовать лишь в определенном контексте и в определенных рамках. Штраус доверяет музыкантам только потому, что те играют по правилам: у него и в мыслях нет, что они могут подвергнуть их сомнению! Здесь я осмелюсь выйти из музыкального контекста и применить этот принцип к обстоятельствам жизни Штрауса в Германии 1930-х и 1940-х годов: какое ужасное время, чтобы следовать правилам, ничуть в них не сомневаясь!

Однако даже такое узконаправленное доверие – уверенность в том, что твои указания будут выполняться неукоснительно, – может вызвать позитивный отклик. Музыкантам Штрауса льстила уверенность маэстро в их профессионализме, особенно учитывая его славу великого композитора. Они терпели даже его саркастическую неприязнь энтузиазма – он считал его «неуместным», – поскольку и к себе он относился с не меньшим сарказмом. Его знаменитая цитата гласит: «Может быть, я не первосортный композитор, но я – первоклассный второсортный композитор!» И снова никаких пустот, никаких расхождений: много ли на свете гениев?

Так как же играл оркестр под руководством Штрауса? Неужели его бюрократическая парадигма «играй как в инструкции» и личная отстраненность лишали музыку всех жизненных соков?

На деле устранение излишней эмоциональности приводило к обнажению самой структуры музыкального произведения – подобно тому, как в современной архитектуре отсутствие декоративных элементов подчеркивает структурные особенности здания. Структура – объективная составляющая произведения, а эмоции – субъективные атрибуты, целиком зависящие от исполнителя. Как композитор, Штраус стремился уберечь свою музыку от чрезмерной интерпретации музыкантами. Он добивался успеха, но ценой того, что музыка начинала звучать отстраненно и ее полный эмоциональный потенциал редко бывал реализован. Руководителям, которые «сочинили» гениальный рабочий план и теперь стремятся увидеть, как он претворится в действие без сучка, без задоринки, следует поучиться на ошибках маэстро. Отказ от интерпретаций всегда имеет цену. Назначьте кого-нибудь еще ответственным за фазу исполнения: возможно, в чужой интерпретации ваши идеи «заиграют».

Плюсы манеры Штрауса неочевидны стороннему наблюдателю, и даже заинтересованный слушатель способен оценить структуру и последовательность лишь спустя некоторое время. Возможно, поэтому даже сотрудники компании Goldman Sachs, для которых я проводил семинар в Нью-Йорке, не прониклись к Штраусу симпатией. А ведь они высоко ценили структуру и последовательность, и их нельзя было упрекнуть в излишней эмоциональности, когда речь заходила о правильном применении их точных финансовых расчетов.

В день семинара 356 управляющих директоров, недавно получивших повышение, вышли из своих отелей на Манхэттене и сели на паром, который отвез их в конференц-центр Goldman Sachs в Джерси-Сити. Стоял ужасный холод, и паром немного задержался. Но мои подопечные даже не заметили этого неудобства: ведь накануне им пришлось проделать куда более долгий путь из Гонконга, Франкфурта, Токио и Лондона. Меня пригласили обсудить стратегии руководства в свете их новых обязанностей.

Итак, передо мной предстала группа чрезвычайно умных людей, и все они четко осознавали, как важно следовать правилам. Я понял это еще по нашей переписке и видеоконференциям. Подготовка заняла очень много времени, что было необычно: любая договоренность, любое предложение, даже встреченное с энтузиазмом, проверялось, перепроверялось и заверялось вышестоящим руководством. Я заметил, что мои партнеры осторожничали и старались не слишком распространяться по поводу личных предпочтений и интересов. На первом месте всегда было следование процедурам.

Утренняя сессия первого дня была посвящена интенсивному обсуждению корпоративной политики и этики. Многие выступавшие воплощали архетип Рихарда Штрауса в той или иной его разновидности. Позднее я опрашивал участников семинара, и мое мнение подтвердилось. Презентации были лаконичны и составлены «как по инструкции». В них четко излагалась стратегия ведения бизнеса компанией Goldman Sachs в XXI веке.

Атмосфера порядка и четкости – таким было мое первое впечатление от конференц-центра Goldman Sachs. Жесткая охрана, расписанный по минутам график, не допускающий никаких задержек. Даже само сверкающее здание воплощало традиционную корпоративную культуру и, казалось, сияло от гордости за себя. «Вы так и будете в джинсах?» – изумленно спросил организатор мероприятия, видимо, не ожидавший подобного нарушения. К моему облегчению, вмешался второй распорядитель: «Это станет наглядной демонстрацией различий между нашими мирами», – сказал он. У моей формы одежды появилось функциональное объяснение, и мы смогли продолжать.

Я поднялся на подиум и окинул взглядом море темно-синих костюмов, в котором изредка виднелись серые и черные пятна. Непростая задача – наладить контакт с мужчинами и женщинами, спрятавшимися за своей деловой униформой. Для начала я решил нарушить еще несколько правил – не только смеха ради, но и чтобы возникла необходимая пустота.

Моим первым достижением в Goldman Sachs была перестановка. Когда люди сидят за длинными столами, примерно трети участников приходится выгибать шею, чтобы увидеть выступающего. Я попросил тех, кто сидел неудобно или слишком далеко, взять стулья и придвинуться ближе к сцене. «Пожалуйста, садитесь ближе, – сказал я. – Так нам будет легче разговаривать. Весь зал в нашем распоряжении, так что мы можем сесть как угодно». Никто не пошевелился. Видимо, здесь действовало какое-то неписаное правило: сиди, где сидишь, и не высовывайся. То есть сиди там, где стоит табличка с твоим именем. Наконец один отчаянный парень взял стул и передвинул его поближе. Как ни странно, ни один начальник при этом не встал и не произнес: «Вы уволены за нарушение запрета на перемещение стульев!» Прочие последовали примеру храбреца, и вскоре стулья расположились у сцены уютным полукругом и мы смогли наконец начать.

Перестановка мебели немного разрядила атмосферу, и я приступил. Я изложил свою теорию о том, что мы все должны забыть все, что знаем, и стать «невежественными руководителями».

Когда я заметил, что это поможет угодить клиентам, менеджеры встрепенулись. Это их заинтересовало. «У вас же еще остались клиенты?» – пошутил я. Кое-кто в ответ рассмеялся. Другие начали переглядываться, словно решая, что разумнее – подавить базовую эмоцию или расслабиться и посмеяться вместе со всеми. Мы немного помузицировали, посмотрели выступления дирижеров, которые я подготовил, и обсудили их. Постепенно мои подопечные расслабились, и именно тогда я услышал самые интересные мнения за всю дискуссию.

В игре «какого дирижера вы бы хотели видеть своим начальником» никто из менеджеров не выбрал Рихарда Штрауса. «Ему как будто скучно», – отвечали они. «Как будто он ждет не дождется выхода на пенсию!», «Он не вдохновляет» – и так далее, и тому подобное (хотя ничто не сравнится с моим любимым перлом, прозвучавшим на конференции управляющих больницами: «Эта запись сделана до или после смерти Штрауса?»). Короче говоря, никто из 356 присутствующих не хотел бы работать под руководством человека, все делающего «по инструкции». Видимо, организаторы этого двухдневного семинара придерживались того же мнения и потому меня и пригласили. Они знали, что у меня, классического музыканта, тоже есть своя «инструкция», но мой успех зависит от способности рассматривать ее как начало, а не завершение миссии.

Отведенные мне час пятнадцать минут пролетели, как одно мгновение. Организаторы забеспокоились о распорядке – у них тоже была своя «инструкция». Я видел, что они очень волнуются из-за времени. Они подавали мне сигналы из зала. Сначала подняли табличку с надписью: «15 минут». Затем: «5 минут». Я невольно подумал об оркестровых литаврщиках, которые все выступление обычно дожидаются своего часа. Потом наступает момент, они ударяют в литавры и – ба-бах! – концерт окончен. Разумеется, литаврщики отличались от моих организаторов тем, что не следили за временем, за механическим тиканьем часов, не замечая хода выступления. Они активно слушали музыку, поэтому их вступление по тону и своевременности было кульминацией всего произведения. «Ба-бах» в неподходящее время испортил бы работу всего оркестра. Увы, мои организаторы с табличками подчинялись лишь одной логике – тиканью часов. Поэтому мне пришлось с виноватой улыбкой проигнорировать их сигналы и взять дополнительное время. Я решил, что завершить совместный мыслительный процесс важнее, чем успеть на запланированную групповую фотосессию и вечерний коктейль. И был рад, что мое решение встретили одобрительно – позднее даже организаторы с ним согласились. Они поняли, что я не пренебрег правилами, а лишь следовал линии, намеченной на семинаре: инструкция – всего лишь отправная точка.

Но был в моей практике и случай, когда мне самому пришлось настаивать на соблюдении правил, причем против своей воли и не в лучших интересах проекта.

Симфонический оркестр Тель-Авива, который я возглавлял, выступал вместе со знаменитой рок-группой (в 1980-е годы такие концерты были очень популярны). В то время одной из самых известных групп в Израиле были «Друзья Наташи» (Friends of Natasha). Мне нравилось их творчество, и я воспринимал совместный концерт как возможность сделать что-то стоящее в музыке, а не просто как «прикол». Увы, я не предусмотрел, чем чреваты различия между симфоническим оркестром и рок-группой с практической точки зрения. И это была катастрофа.

Репетиции симфонического оркестра обходятся очень дорого, и потому их время ограничено. В контрактах музыкантов оговорено максимальное количество часов, выделенных на репетиции, и число концертов в месяц. У исполнителя должно остаться время на индивидуальную игру и подготовку. В рок-группе совсем другая рабочая этика.

Я встречался с группой пару раз послушать, как они играют, и мы с нетерпением ждали совместных репетиций. Я специально напомнил о времени: «Увидимся завтра! В девять начало!» Музыканты кивнули в ответ. Репетиция была запланирована с девяти до двенадцати. Представьте мое недовольство, когда они явились в одиннадцать!

«Вы понимаете, что у нас осталось меньше часа?» – спросил я. Они решили, что я шучу: «Что значит “меньше часа”? Разве мы не будем репетировать, пока не добьемся нужного звучания?» Разумеется, они были правы. Но правила симфонического оркестра такого не предусматривали. У моих музыкантов были другие дела: кому-то надо было забрать детей из школы, кто-то преподавал в музыкальной школе. Ситуация сложилась безвыходная, и обе стороны чувствовали, что к ним отнеслись неуважительно. Нам как-то удалось провести функциональную репетицию в отведенный срок, но все остались недовольны.

Как музыкальный директор я оказался в безвыходном положении: правила оказались сильнее меня. Отчасти меня утешало то, что строгое выполнение часовой нормы – общепринятая практика во всех оркестрах мира. Я вспомнил, какое дикое недовольство у меня однажды вызвала репетиция Израильского филармонического оркестра. Уже пожилой Леонард Бернстайн дирижировал на пике эмоций, полностью погруженный в процесс, с закрытыми глазами. Исполняли финал симфонии Малера. Бернстайн подал сигнал для вступления медных духовых – последний драматический «крик», – но в ответ последовала тишина. Он потрясенно открыл глаза и увидел, что духовые ушли домой. Часы показывали 13.04. Репетиция заканчивалась в 13.00.

Так почему же менеджеры и сотрудники так часто делают все по инструкции, хоть и понимают, что буквальное следование правилам ни к чему хорошему не приведет? Почему бы не проявить здравый смысл и не использовать правила как отправную точку? Мне кажется, причина в страхе. Они боятся поскользнуться и упасть: ведь как только пустота обнаружится (пустота между правилами и их не совсем точным исполнением), вы больше не сможете ее контролировать. Пренебрежение правилами, даже небольшое, приводит к полному пренебрежению. Сотрудники компании, как и оркестровые музыканты, боятся, что их начнут эксплуатировать. Начальство, как Штраус, боится потерять контроль. Правила обеспечивают безопасность.

Но увы, эта безопасность не абсолютна. Она способна перекрыть кислород инновациям, а без них невозможны долгосрочный успех и устойчивое развитие.

Этот сложный момент хорошо иллюстрирует пример знаменитой компании Intel. В отделе научных разработок Intel работает около 82 500 человек. Компания, крупнейшая в своей области, занимается производством микропроцессоров. Ее миссия звучит так: «Радовать клиентов, сотрудников и акционеров, неустанно реализуя платформы и технологические достижения, ставшие неотъемлемой частью нашей работы и жизни». Но если вы думаете, что на пути этой реализации компания дает своим креативщикам полную свободу, вы очень ошибаетесь.

Недавно я проводил презентацию для молодых руководителей на израильском заводе Intel. Я поставил видеоролик и заметил, что из-за света ламп экран бликует. Я остановил презентацию, встал на стул и начал выкручивать лампочку. Каково же было мое удивление, когда мои слушатели закричали: «Вы что, нельзя!» – как будто я нашел сейф Intel, подобрал к нему код и собираюсь скрыться с выручкой. «За лампочки у нас отвечает специальный человек!» Понимаете? Нельзя просто так прийти в Intel и выкрутить лампочку, потому что за это отвечает специальный человек. Для всего есть специальные люди, сказали мне.

Почему это меня удивило? Дело в том, что мы в Израиле понимаем, что соблюдать правила важно, но почему-то считаем, что в каждом отдельном случае можно сделать исключение. Например, все должны стоять в очереди, но если тебе надо «просто спросить», можно и пролезть вперед. Если ты припарковался в неположенном месте, то можешь сказать полицейскому: «Да я на минутку, высадить маму – ей 82 года! Какой штраф?» К законам физики применяется тот же принцип: «Так, здесь написано – не использовать на улице. Но если завернуть прибор в пленку, его можно использовать и на улице. Тем более, этой зимой почти не было дождей». Естественно, при таком подходе время от времени случаются настоящие казусы. Но именно постоянная импровизация и умение найти лазейку в любой системе сделала нас «нацией стартапов» (впервые этот термин употребили в своей книге Дэн Сенор и Сол Сингер[22]). Открывая свой центр научных разработок в Израиле, Intel должны были понимать, с кем имеют дело. Креативность была нашим главным ресурсом, но в компании посчитали, что ее нужно сдерживать. В израильском филиале Intel Fab (фабрика по производству микропроцессоров) и даже в конференц-залах резко ощущается этот контраст между корпоративной атмосферой и израильским менталитетом. Здесь нет места импровизации: все только следуют правилам.

Intel гордится своими «дисциплинированными инженерами». Мне объяснили, что компании нужны «дисциплинированные инновации», то есть инновации, но только в соответствии с правилами. Таким образом обеспечивается слаженная работа всех групп, занимающихся одним продуктом, и его соответствие другим продуктам Intel.

Один из менеджеров Intel рассказал о своем друге, который придумал новый элемент для следующего поколения микропроцессоров. Идея была блестящей, и он разработал продукт в соответствии с потребностями заказчика (и совместно с заказчиком). Но, к сожалению, он не следовал правилам компании Intel, и из-за этого программа оказалась несовместимой с клиентскими машинами Intel. Мало того, что его блестящее решение не вошло в следующее поколение продуктов, – компании пришлось потратить дополнительное время на поиск другого решения, разработанного в соответствии с правилами. В этом случае «недисциплинированная инновация» убила саму инновацию: клиенты так и не увидели продукт.

Тогда в Intel придумали хитрое решение проблемы: не стали внедрять новые правила и заставлять инженеров им следовать, а создали новую позицию «консультантов». Их функцией в системе стало не управление людьми, а управление идеями: в их обязанности входит следить за внедрением и реализацией свободных инноваций и обеспечивать, чтобы те соответствовали правилам компании. Прекрасное решение: все в выигрыше. С одной стороны, в Intel по-прежнему все делают «по инструкции», с другой – создан вспомогательный канал для инноваций, и правила больше не препятствуют свободному творчеству инженеров.

По-видимому, правила все-таки нужны – как мы убедились на примере Intel и на примере Штрауса.

Но, строго говоря, делать все и всегда по инструкции невозможно: ведь все инструкции нуждаются в интерпретации. Другими словами, интерпретация – это не вольность и не удел эгоистов и индивидуалистов, а абсолютная необходимость. Лишь в редких случаях существует единственный способ что-то сделать, как в инструкции по сборке мебели IKEA. Даже тексты законов, созданные со специальным расчетом избежать двусмысленности, часто не выполняют свою функцию: реальная ситуация слишком сложна. Для интерпретации сложных замыслов и нужны суды и симфонические оркестры. И даже почтенные судьи порой расходятся во мнениях; для исполнения Пятой симфонии Бетховена Детройтскому симфоническому оркестру требуется тридцать две минуты сорок секунд, а Берлинскому филармоническому – на две минуты больше. Да, отклоняясь от правил, мы сознательно встаем на скользкую дорожку, шагаем к пропасти и вынуждены постоянно анализировать правильность нашей интерпретации. Но это лучше, чем отрицать всякую ее возможность.

В реальной жизни даже простая просьба купить два йогурта в супермаркете становится довольно сложной задачей. Ведь вариантов бесконечное множество: есть обычный йогурт, а есть обезжиренный, есть греческий, американский, французский. Как следовать инструкции и выполнить указание супруги, когда оно допускает столько парадоксов и противоречащих интерпретаций? Вы не знаете, что делать, и звоните домой. И – о счастье! – жена говорит, какой именно йогурт купить. Но что, если вы рискнете и сами примете решение? Конечно, тогда существует определенный риск ошибиться, но новые открытия всегда подразумевают риск. Даже если вашей организации совсем не свойствен дух авантюры, самый верный способ уменьшить риски – не оставлять без внимания пустоты, допускать возможность новой интерпретации и создавать в компании доверительную атмосферу, в которой каждый сможет поделиться новыми идеями и попробовать их внедрить. Если при этом новаторы потерпят неудачу, это произойдет скоро и относительно безболезненно. Даже «Штраусы» должны понимать, что подобный процесс приводит к рождению отличных идей – как бы трудно им ни было в этом признаться.

Глава седьмая. Гуру: Герберт фон Караян

Его называли императором Берлина и Вены – двух великих европейских столиц классической музыки. Он правил ими несколько десятилетий. Тридцать пять лет – срок беспрецедентный! – Герберт фон Караян возглавлял Берлинский филармонический оркестр, который иногда считают лучшим на планете. В мире продано 200 миллионов экземпляров его записей; этот рекорд не удалось побить еще ни одному классическому музыканту. Продажи пластинок принесли ему состояние: он стал первым дирижером, у которого была собственная яхта и собственный реактивный самолет. Он добился этого, воспринимая мир как продолжение самого себя. Мир был его фантазией.

За пультом он стоял, расправив плечи, и добивался эмоционально насыщенного звучания, не открывая глаз и не глядя на музыкантов. Те звали его «Магнит» и «Гуру». Среднего роста, с роскошной пышной шевелюрой, он держался чрезвычайно элегантно и всегда был в центре внимания. Даже больше: на сцене он смотрелся центром некоего ритуала. На ранних записях, еще в эпоху черно-белого телевидения, Караян рассаживал оркестр полукруглым амфитеатром, как зрителей древнегреческой трагедии, и главная роль отводилась ему. Он всегда настаивал на том, чтобы самолично контролировать все аспекты выступлений и записей.

На концертах Караян никогда не утруждал себя инструкциями и не объяснял музыкантам, чего он хочет. Он ждал, что те каким-то образом «считают» его желания, проникнут в его мысли и станут «продолжением его руки». Слегка наклонившись вперед, к музыкантам, он внимательно, сосредоточенно слушал. Поскольку веки Караяна почти всегда были опущены, зеркалом внутреннего состояния становился лоб: на нем отражались внутренние процессы, которые музыканты и считывали.

Жесты Караяна отличались от жестов других дирижеров. Обычно такты отсчитываются сверху вниз, а потом рука подпрыгивает вверх, как мячик для пинг-понга. Караян все делал наоборот: начинал отсчет снизу и продолжал движениями снизу вверх, создавая ощущение неопределенности, а не завершения. Часто его движения были плавными, закругленными, он почти не синхронизировал игру оркестра. Обычно исполнители считают отсутствие четких ритмических сигналов серьезным недостатком дирижера – это сбивает с толку и чревато ошибками. Но Караян таким образом умудрялся создавать потрясающую групповую динамику и добивался совершенства.

Как ему это удавалось? В чем причина успеха лидера, которого не заботят промежуточные фазы плана и выполнение сроков различными отделами организации, лидера, который не диктует ритм деловой активности?

Представьте Караяна своим руководителем. Он не будет отправлять вам памятки с перечнем задач. Его служебная записка с подведением квартальных итогов могла бы выглядеть так:

Сотрудникам: меня охватила глубокая радость, поскольку нам удалось приумножить наши доходы; мало того, мне известен секрет дальнейшего процветания, ведь я есть воплощение цели и пути этой фирмы. Следуйте за мной, и вместе мы добьемся большего! Не будет ни обсуждений, ни объяснений. Я закрываю глаза и верю, что вы пойдете за мной и сделаете все правильно. Вперед!

P. S. И не забудьте отрастить волосы, чтобы те блестели в свете прожекторов, но не слишком увлекайтесь, потому что главным воплощением нашей великой миссии всегда буду я, и только я. Не стоит сбивать клиентов с толку.

Полный бред, да? Но если вспомнить, как Караян вел репетиции, окажется, не такой уж и бред. Славу гуру он завоевал концертами, однако на репетициях был тщателен, даже педантичен, и объяснял музыкантам все тонкости, чтобы в подробностях донести свой музыкальный замысел. И когда на концерте те начинали угадывать его мысли, у них практически не оставалось возможности ошибиться. Кроме того, его дирижерская манера отчетливо передавала некоторые аспекты исполнения: например, мягкость и глубину звука, характерную черту оркестров Караяна. О нем говорили, что он может добиться полного, «сочного» звучания от любого оркестра.

И все же одного музыканты от Караяна не получали – четких временных указаний. Те, кто рассчитывал, что дирижер укажет им начало и конец игры, задаст ритм, не получали желаемого. Поскольку Караян не отбивал счет, музыканты вынуждены были синхронизироваться самостоятельно. Солистам секций приходилось смотреть друг на друга, как на камерных концертах, и самим становиться дирижерами, направляя и себя, и свои секции при помощи языка тела. Это позволяло добиться полной синхронности: за тридцать пять лет под руководством Караяна Берлинский филармонический оркестр добился совершенного, органичного звучания; его игра стала похожа на вдохи и выдохи гигантского живого организма.

Караян возложил ответственность на синхронное исполнение на самих музыкантов: его оркестр регулировал себя сам, подобно струнному квартету (помните, я рассказывал о струнном квартете, игравшем для генералов на сирийской границе?). Дополнительную сплоченность группы обеспечивала взаимозависимость участников: в этом коллективе возникло гораздо больше связей, чем между начальником и подчиненными.

Достигнуть этого Караяну удалось, частично отпустив бразды контроля. Другими словами, он намеренно создал пустоту. Как далеко он готов был зайти? Иначе говоря, с каким расчетом он создавал это несоответствие? Хотел ли он, чтобы музыканты стали играть лучше? Или рассчитывал, что пустота окажется достаточно большой и приведет к более глубокому уровню интерпретации? Закрытые глаза Караяна – ключ к разгадке. Среди музыкантов ходит знаменитая история о нем. Однажды Караян дирижировал Лондонским филармоническим оркестром. Он подал знак флейтисту вступать, но жест был очень двусмысленным – долгое, протяжное горизонтальное движение руки, а не отрывистое «сейчас!». Растерянный музыкант поднял руку и спросил: «При всем уважении, маэстро, я не понимаю. Когда вы хотите, чтобы я вступил?» Караян ответил: «Вы вступаете, когда терпеть уже больше невозможно».

Что означал этот ответ? И что он может означать в другом, не музыкальном контексте? Караян мог бы ответить иначе, например, сказать: «Я не буду указывать вам – доверяю вашему профессиональному суждению». Или: «Смотрите на коллег». Но он предпочел более загадочный ответ. Где же источник напряжения, давления, которое в итоге приводит к тому, что «терпеть уже невозможно»? Все дело в ожидании сложной партии? Вряд ли, учитывая, что перед нами опытный профессионал, музыкант одного из крупнейших мировых оркестров. Нет, Караян понимал, что напряжение возникает в результате опасного несоответствия, которое давит на музыканта и заставляет его чувствовать себя в ловушке: несоответствие между обязанностями и отсутствием власти. С одной стороны, исполнитель обязан вступить в нужный момент, это целиком его ответственность; с другой, он не властен решать, когда этот момент наступит. Брать на себя ответственность за ситуацию, которой целиком не владеешь, – положение, которое выведет из себя любого человека в любой организации, и руководитель, который не обращает внимания на эту пустоту и не обсуждает ее открыто, не внушает уверенность своим сотрудникам, а демонстрирует пренебрежение. Караян проигнорировал эту пустоту, и его «подчиненный» – музыкант – почувствовал, что на его плечах лежит дополнительный груз. Это и помешало работе.

Как же найти правильный баланс между четкими инструкциями и свободой творчества? Разумеется, вопрос тут не в математике, а в интерпретации. Идеальный баланс достигается методом проб и ошибок: руководитель должен смириться с тем, что точный рецепт ему неизвестен, но при этом быть последовательным и ответственным и не бояться пустот. Хороший пример – отношения между начальником и подчиненным, сформировавшиеся в команде художника Сола Левитта, которого часто называют крестным отцом концептуального искусства. Левитт нанимал группы художников (в общей сложности их было несколько тысяч) и давал им указания – объяснял концепции, разработанные им в творческой студии в Коннектикуте. Художники затем реализовывали идеи в виде готовых продуктов. Как и Караян, Левитт в одиночку разрабатывал некий замысел, представлял его в виде диаграммы и прописывал конкретные инструкции. Но, в отличие от Караяна, предоставлял своим художникам огромную свободу и полностью доверял их суждению. Бывало, он даже не наведывался в студию в процессе работы.

В рамках этой модели настенная роспись Сола Левитта – это совместное творчество, где руководитель проекта зависит от исполнителей, поскольку те принимают существенное участие в создании конечного продукта. Для этого, разумеется, требуется не только доверие, но еще и способность донести свою мысль так, чтобы граница между инструкциями и свободной интерпретацией была абсолютно понятна. Если определить и соблюсти ее недостаточно четко, это может вызвать споры начальников и подчиненных.

Диаграммы картин Сола Левитта похожи на математические схемы, не допускающие неточностей. Однако неточности допускаются и даже приветствуются. Для Левитта отклонение от схемы – признак того, что его искусство создают люди, а не роботы, а одним из самых ценных качеств человека, даже если речь о идет высококвалифицированном специалисте, является недостижимость совершенства. Левитт словно сочиняет музыку, зная, что оркестр будет интерпретировать ее по-своему, и это не только допустимо, но и необходимо.

Как и других эффективных руководителей, Левитта прежде всего интересовал итоговый результат, а не следование правилам на промежуточных стадиях проекта. Разумный и мудрый лидер, он понимал, что совместное творчество лишь обогащает проект. Именно это сделало его самым выставляемым художником в мире: за всю жизнь он провел более пятисот персональных выставок.

Для творческого предприятия – а любой бизнес, как и искусство, является творческим предприятием – является определяющей способность к коммуникации; лидер, если он хочет разделить власть, прислушаться к мнениям других и таким образом поощрить самостоятельность и независимость, не может избегать общения. Если бы Караян открыл глаза и взглянул на того флейтиста, словно сообщая ему: «Меня интересует ваше мнение. Я слушаю и вас, для меня важны не только мои идеи, которые вы реализуете. Я понимаю вас», это послужило бы толчком и вдохновением не только для флейтиста, но и для всего оркестра. Каждый музыкант осознал бы, что придет и его время: не только голос его инструмента, но и его собственный голос будет услышан.

Но, разумеется, если бы Караян умел и руководить, и прислушиваться, это был бы уже не Караян. Он не открыл глаза и не взглянул на флейтиста, и тому оставалось лишь пытаться угадать, что у дирижера на уме. В представлении Караяна истинная музыка звучала лишь в его голове: все остальное, включая оркестр и производимые им звуки, было всего лишь внешним выражением внутренней музыки маэстро. Весь мир был воплощением его воли.

Караян во многом похож на Мути. Оба единолично воплощают видение своей организации и навязывают его, но совершенно по-разному. В то время как Мути стремится к максимальному контролю и дает каждому исполнителю четкие указания, Караян вовсе избегает четкости, рассчитывая, что исполнители восполнят этот пробел самостоятельно – как индивидуальные музыканты и в группе. Какая из двух манер более изматывает морально? Зависит от вас. В целях сохранения психологического здоровья я бы предпочел работать с прямолинейным Мути: что видишь, то и получаешь. Какая из двух манер приводит к более совершенному результату? Здесь я ставлю на Караяна: он доверяет музыкантам и предоставляет им больше свободы для творчества, отказываясь от контроля (хотя и в меньшей степени, чем Сол Левитт). В случае с Караяном мы получаем больше, чем видим, то есть больше, чем вкладывает сам Караян. Но какая из двух манер более живуча в рабочей деятельности? Сложно сказать: здесь нужно учитывать множество индивидуальных факторов. Они у каждого оркестра свои. Однако история на стороне Караяна: как-никак он тридцать пять лет прослужил музыкальным директором великого оркестра, а занимавшему столь же почтенный пост Мути указали на дверь спустя всего лишь девятнадцать лет. С другой стороны, неудивительно, что манипулятивное руководство Караяна, в котором сами подчиненные становились звеньями руководящей цепи, не провоцировало острого желания бунтовать. Мути, с его авторитарностью и прямым контролем, был гораздо более удобной целью для свержения.

Что происходит в организациях, где лишь одному человеку или маленькой группе людей известен истинный замысел деятельности? Какие последствия может иметь такая модель подчинения – непрозрачная коммуникация, где много места оставлено домыслам и догадкам? И что случается, когда эго препятствует диалогу?

Однажды мне повезло участвовать в престижном Авиньонском форуме на юге Франции. В ходе этого мероприятия, которое проводится уже несколько лет, президент Франции, премьер-министр и министр культуры обсуждают свое видение европейской культуры с новаторами и культурными светилами со всего мира. Идея – в продвижении культуры не как отдельного элемента общественной жизни, а как неотъемлемой части политики и экономики нации. Эта благородная и сложная миссия возможна благодаря сотрудничеству участников с разными интересами, взглядами и менталитетом. Различия между людьми таят в себе огромный потенциал, но для его реализации необходима тесная коммуникация.

Представьте же мое удивление, когда я увидел, как уважаемые люди – политики и философы, художники и журналисты – говорят на важные темы, блистая свойственным французам красноречием и остроумием, а большая часть аудитории при этом смотрит в телефоны или попросту дремлет в уютных высоких креслах конференц-зала! В стенах прекрасного зала старинного Папского дворца звенели красивые слова, настоящие вербальные фейерверки, до которых никому не было дела! Выступающие забыли о том, что речь – тоже форма диалога, обоюдное действие, и без активного участия слушателей она бессмысленна. Для успешного ведения диалога мотивационный оратор должен стать мотивационным слушателем. Руководители, забывающие о необходимости протянуть ниточку между своим блестящим умом и желаниями слушателей, рискуют оттолкнуть тех самых людей, которых хотят вдохновить и мобилизовать. Ну, если не оттолкнуть, то навести на них смертную скуку.

Однако не все ораторы попадают в эту ловушку. Привычка и умение слушать развиваются с опытом деловых переговоров. Как правило, люди, чья профессиональная деятельность зависит от непосредственной реакции окружающих, а эта реакция уже подсказывает, как им поступать далее, быстро овладевают таким навыком. Особенно хорошо это получается у стэндап-комиков. Владеют таким навыком, например, врачи и учителя – словом, все, кто напрямую общается с людьми. Руководителям высшего звена, которых отделяет от рядовых работников несколько ступеней иерархической лестницы, а также тем, чья работа связана с письменной речью, приходится прилагать больше усилий, чтобы развить навык мотивационного слушания.

Многие из нас хотели бы стать такими же, как Караян, яркими и харизматичными лидерами-наставниками. Но размечтавшись о том, какое влияние на мир окажет наша личность, не стоит забывать, что авторитет Караяна основывался на достижениях, которые и музыканты, и критики, и слушатели, и покупатели его записей могли увидеть и измерить. В этом смысле его работа была прозрачной, и у нее имелся конечный продукт. Он также четко заявлял о своих намерениях в ходе подготовки к выпуску конечного продукта – то есть на репетициях. Его указания были детальными, и музыканты в точности их исполняли. Так достигалось равновесие между «духовным» влиянием и «земной» подготовкой – равновесие, приводившее к заметному результату.

Но что, если такое равновесие утрачено, прозрачность отсутствует и никто не может объяснить, как протекает производственный процесс, и даже понять ценность конечного продукта? Невольно вспоминается Берни Мэдофф, инвестор-гуру, который добивался ежегодной 20-процентной прибыли. Никто не знал, как он это делал, и все следовали за ним до трагического конца – аферы с финансовой пирамидой, обернувшейся для инвесторов потерями 65 миллиардов долларов. Или Роберт Максвелл[23] – тоже своего рода Караян международных корпораций, одиозный персонаж, который одной силой своей личности и незыблемым авторитетом заставлял людей слепо ему верить. Его тайные методы и риск слепого доверия стали очевидными только после его смерти в 1991 году – в открытом океане при загадочных обстоятельствах.

История с Максвеллом привела к серьезным изменениям в корпоративном управлении по всему миру. Под впечатлением от его махинаций группа руководителей во главе с сэром Эдрианом Кэдбери, президентом Cadbury & Schweppes, выработала так называемый Кодекс корпоративного управления Cadbury. Кодекс до сих пор в действии, его цель – обеспечить надлежащее управление корпорациями. В нем прописаны процедуры, призванные защищать корпорацию от чрезмерного эго руководителей и доводить важную информацию до всех участников рабочего процесса.

К счастью, на моей совести нет афер, приведших окружающих к финансовому краху, но и в моей карьере был случай, когда я проявил поистине «караяновское» высокомерие, что обернулось неприятными последствиями. До сих пор воспоминания о том случае вызывают у меня самые тяжелые чувства. О чем я только думал?

Это произошло в первые дни существования Симфонического оркестра Тель-Авива, где я был музыкальным руководителем и дирижером. Мне, разумеется, хотелось громко заявить о себе, что называется, «поднять волну». Только я не рассчитал, что волна окажется такой огромной, что чуть не потопит и меня, и оркестр.

Я стремился создать что-то новое, чего, как мне казалось, не хватало культурной сцене Израиля. Я хотел, чтобы мой оркестр не просто жил в прошлом и играл «безопасную», традиционную, коммерческую музыку, – это было прерогативой другого израильского коллектива, старейшего в стране Израильского филармонического оркестра. И для нашего гала-концерта я выбрал Моцарта и малоизвестную симфонию великого русского композитора Сергея Прокофьева. Обе симфонии сложны для восприятия, и Прокофьев даже в меньшей степени, чем Моцарт, которого я намеревался преподнести в революционном исполнении. Но как добиться революционного звучания, исполняя Моцарта (читай: как испортить Моцарта)? На пике вдохновения, вооружившись своим видением и наплевав на видение остальных, я сделал следующее.

Мы репетировали Двадцать пятую симфонию, и в какой-то момент мне показалось, что струнным чего-то не хватает: их звучание казалось тяжеловесным, «протокольным». И я сказал: «Дорогие струнные, пожалуйста, возьмите ноты и найдите себе партнеров: мы разобьемся на струнные квартеты!» Струнная секция пересела, разбившись на группы, а духовые расположились между ними. Мне показалось, что так они будут играть симфонию, как камерную музыку, и каждый начнет воспринимать себя солистом. На репетициях мой новый метод казался эффективным: музыканты играли более увлеченно, хоть общее впечатление и было несколько хаотичным. Музыка звучала настолько необычно и живо, что я решил: выступать на концерте будем так же. Мы произведем небывалое впечатление на публику! К сожалению, так и вышло.

Когда в вечер гала-концерта зрители вошли в зал, ожидая увидеть знакомую рассадку, перед их глазами предстал не симфонический оркестр, а какой-то цыганский табор. Мы были не похожи на оркестр и, увы, не звучали как оркестр. Мало того, что зрители не поняли моего революционного замысла, поскольку никто ничего им не объяснил, музыканты тоже чувствовали себя неуютно, и это повлияло на исполнение крайне отрицательно. Дело в том, что если скрипач сидит в четвертом ряду струнной секции, со всех сторон окруженный еще шестнадцатью скрипками, ему кажется, что никто его не видит и не слышит. Но с новой рассадкой он вдруг становится солистом струнного квартета у всех на виду. Ему приходится быть лидером и налаживать коммуникацию с другими участниками квартета, а также с другими солистами квартетов, которых бесчисленное множество, да еще и со спятившим дирижером, которого он искренне ненавидит за это безобразие. Выступление обернулось катастрофой, и это видел не только я, но и критики, присутствовавшие в зале. Нас спас только Прокофьев, но нанесенный урон было уже не исправить.

Что же произошло? Что я сделал не так? Может, не стоило пытаться выделиться, заявить о себе как о новаторах? Но этот оркестр и возник, чтобы отличаться от других. Нет, проблема заключалась в том, что я, грубо говоря, вообразил себя Караяном. Я заставил зрителей в зале гадать, что же такое я задумал, решил, что имею право и возможность делать, что хочу, и все непременно последуют за мной. Я высокомерно заставил их напрягаться, чтобы они попытались проникнуть в глубины моего замысла. Я возомнил себя маэстро, гуру, который может не обосновывать свои решения: я не объяснил свой выбор музыкантам и даже не спросил, считают ли они его разумным и что думают по этому поводу. Но главное, я забыл о том, как тщательно Караян готовился к своим волшебным концертам. Будь у меня возможность сделать все сначала, я бы провел втрое больше репетиций и лишь после этого осмелился представить конечный продукт публике.

А еще я проигнорировал потребности аудитории. Мне нужно было сначала обратиться к слушателям и объяснить, что им предстоит стать свидетелями музыкального эксперимента. Тогда у них возникло бы предвкушение чего-то необычного, ощущение, что они находятся в «музыкальной лаборатории», а также чувство, что я пригласил их оценить, удачен ли мой замысел. Они бы стали участниками происходящего и в некотором роде музыкантами оркестра.

Если бы я все сделал так, то этот опыт – даже если бы мы потерпели неудачу – оказался бы для нас интересным и полезным. Но чтобы добиться этого, я должен был отказаться от подражания Караяну. Я должен был признать, что я не бог, которому все известно, и заявить зрителям: «В конце этого эксперимента мы проголосуем. Те, кому это понравилось, просто скажут «да», а те, кому не понравилось, скажут: «Возьмите своего нового Моцарта, маэстро, и засуньте себе в фагот!»

Можно ли представить себе скромного и самокритичного Караяна? Другими словами: было ли высокомерие Караяна основной составляющей его успеха?

Давайте вспомним одного очень скромного персонажа и задумаемся, чем объясняется его невероятный успех и как ему удалось собрать вокруг себя огромную толпу почитателей. Для этого нам придется снять деловые костюмы и смокинги и заглянуть в комиссионный магазинчик за углом, куда часто захаживал наш персонаж – герой актера Питера Фалька по имени Коломбо.

Возможно, вы помните старый полицейский сериал, главный герой которого был полной противоположностью Караяна (по крайней мере, внешне). Лейтенант Коломбо не следил за прической (и это еще мягко сказано), ходил в мятом заношенном плаще, а изо рта у него всегда торчал огрызок сигары. Другими словами, он больше напоминал бездомного, чем повелителя. Что до манеры общения, он вовсе не производил впечатление всезнайки. Напротив, казалось, что он вообще мало что понимает, он задавал такие вопросы, что выглядел простаком. «Вот дела…» – говорил он. Или: «Ничего не понимаю…» И повторял это столько раз, что его оппонент, самоуверенный преступник, совсем не чувствовал опасности и в итоге, отвечая Коломбо на его «бестолковые» вопросы, вываливал всю информацию. И тут Коломбо наносил последний элегантный удар. «О, еще кое-что», – говорил он, уже собираясь уходить, и, почесывая в затылке, задавал решающий вопрос, которым завершалась нарисованная самим убийцей картина преступления.

Коломбо отнюдь не был забывчивым простаком: он знал, какой информацией владеет и что нужно сделать, чтобы заполучить недостающие фрагменты. Он видел все детали – в точности, как Караян, тщательно прорабатывающий детали на репетициях. Затем делал ход, аналогичный караяновскому: завлекал собеседника путем создания пустот. Для Караяна такими собеседниками-помощниками становились музыканты, для Коломбо – преступники. Караян создавал пустоту, не давая музыкантам четких инструкций, Коломбо – притворяясь дурачком. Караян вынуждал музыкантов брать на себя инициативу и ответственность за детали исполнения. Коломбо вынуждал преступников выдавать информацию, которую те, возможно, утаили бы в разговоре с более «умным» следователем. Несмотря на различия этих двух типажей, оба обладают магнетизмом, вынуждающим оппонента сделать следующий шаг. Например, отказываясь отбивать четкий ритм, Караян фактически ведет себя как Коломбо: заставляет музыкантов самостоятельно заполнить возникшую пустоту. Что до зрительской популярности, обаянию героических лидеров вроде Караяна поддаются многие, но еще больше людей любят и идентифицируют себя с «маленьким человеком» Коломбо – скромнягой, который в итоге одерживает верх. Думаю, это происходит потому, что у каждого из нас есть похожая история. Воспоминания о неожиданных победах всегда греют больше, чем о ситуациях, в которых наш профессионализм воспринимается как должное. Неожиданные победы как раз и не дают нам спать по ночам. Мы мучаемся вопросом: а заслужили ли мы успех? Что, если нас раскроют, признают фальшивкой?

Я не предлагаю всем обзавестись мятым плащом. Этим примером я хочу показать, что порой, становясь уязвимыми, мы приближаем успех. Когда мы отказываемся от защитного механизма высокомерия, перестаем делать вид, что нам известно все на свете, и частично передаем контроль другим людям, мы тем самым разрушаем и их негативные защитные механизмы – удобную рутину, привычный цинизм и даже привычку лгать и недоброжелательность. Чтобы добиться этого, используйте свои сильные лидерские качества и обязательно налаживайте коммуникацию с подчиненными в своей индивидуальной манере.

Глава восьмая. Танец лидера: Карлос Клайбер

Этот день я запомнил навсегда. Участники моего семинара смотрели запись выступления Карлоса Клайбера. По окончании одна участница с улыбкой произнесла: «Да он танцует!» Действительно, многие замечали эту манеру Клайбера, но дело в том, что эта женщина была слепой. Она услышала, как он танцует. Он двигался так, что это можно было услышать. Клайбер дирижировал всем телом, совершая самые разнообразные движения: вытягивал свои длинные руки, наклонялся и раскачивался, восторженно улыбался, подпрыгивал, не в силах сдержать волнение. Но он мог быть и минималистом и дирижировать лишь кончиками пальцев, а бывало, просто стоял, почти не двигаясь, и слушал. Дирижерская палочка в его руках оживала, как кукла в руках умелого кукловода, и становилась его партнером в танце. Короче, Клайбер был мастером движения и непрерывности.

Его детская жизнерадостность и клоунская улыбка были полной противоположностью суровой манере диктатора Мути. Но что удивительно, даже Мути считал его величайшим из современных дирижеров. И не только Мути – многие дирижеры считают Карлоса Клайбера (он умер в 2004 году) лучшим из лучших.

«Он танцует» – второе, что обычно отмечают, когда речь заходит о Клайбере. Первое – его радость, заразительный восторг от пребывания в настоящем. Танцуя, он делится этой радостью и приумножает ее. Его танец – приглашение присоединиться к процессу движения, другими словами – к созданию формы.

Клайбер обладал четким видением формы и вел музыкантов за собой, но делал это скорее как солирующий танцор, а не главный сержант. Там, где Мути натягивал поводья, настаивая на своей интерпретации всех аспектов музыкального произведения, Клайбер ставил перед музыкантами непростую задачу, требуя их постоянного участия в интерпретации. Он делал это, создавая пустоты. Были моменты, когда он вовсе переставал дирижировать и просто стоял и слушал. А бывало, что его жесты четко указывали на звучание, которого он хотел добиться, – на легкость или на мощь. При этом детальные инструкции давать было вовсе не обязательно. Однако его подопечные не блуждали в потемках: пустоты возникали как часть общего процесса, логика которого была им понятна и близка. Опираясь на знакомую основу (а не на заученные тонкости исполнения, как в случае с Караяном), они могли создавать собственные интерпретации в реальном времени.

Клайбер создал уникальную разновидность свободного контроля: он управлял не людьми, а процессами. Музыкантов приглашали поучаствовать в процессе, который служил основой сотрудничества. Им предоставляли пространство для интерпретации и инноваций, они обретали автономию и могли не только реагировать, но и выступать инициаторами. Клайбер давал им власть и наделял гораздо большей степенью ответственности, чем дирижеры, которых мы обсуждали в предыдущих главах.

«Работа с Клайбером похожа на американские горки», – часто говорили о нем музыканты. Мне кажется, что суть этого сравнения не только в усиленной мотивации, которая возникает на подъеме чувств, и не в остроте ощущений. Сравнение с американскими горками символизирует процесс, логика которого ясна и понятна всем участникам. Это движение, диктуемое формой. Очевидным преимуществом организации, где люди вовлечены в процесс, является отсутствие парализующего страха ошибиться. В отличие от оркестра Мути и самого Мути, воспринимавшего ошибку как катастрофу, в такой организации ошибки не заводят в тупик (хотя, конечно, бывают исключения). Когда ошибку воспринимают как часть динамического процесса, она становится лишь временным отклонением, которое легко исправить и даже преобразовать в инновацию.

Сравнение с американскими горками также напоминает нам о двух других задачах руководителя. Первая – толчок, энергетическое вливание, необходимое, чтобы запустить процесс. Это всегда происходит вопреки гравитации и трению. Активная воля руководителя преодолевает застой. Причем эта роль не отмирает и после того, как процесс многократно отрепетирован и исполнен: ведь рутина лишь усиливает трение.

Вторая задача – обеспечение страховочной сети тем, кто в какой-то момент перестает понимать процесс и «выпадает» из него. В симфоническом оркестре – подобно большинству организаций – нет стального каркаса, внутри которого проигрываются процессы. Прежде чем обрести реальность и зазвучать, структура существует лишь в сознании музыкантов. Можно сказать, что в симфоническом оркестре мы катаемся на недостроенном аттракционе и продолжаем возводить его по мере продвижения. При работе в организации без жесткой структуры процесс каждый раз меняется. Органически взаимосвязанные индивидуальные действия влияют друг на друга, и отклонения от заложенной в сознании структуры превращаются в возможность улучшить работу и внести в нее что-то новое. Это значит, что всегда присутствует некая степень свободы, неопределенности, творчества, но для этого все участники процесса должны быть открыты изменениям. Как видите, Клайбер требовал от своих музыкантов очень многого и не терпел тех, по сути, добросовестных работников, которым нужно указывать, что делать. Работая с Клайбером, необходимо было иметь свои мозги, иначе человек просто терялся.

Такие высокие требования нуждались в вознаграждении, и Клайбер никогда не забывал хвалить музыкантов. Его признательность выражалась в том, с каким счастливым видом он их слушал. Их игра заводила его, и он начинал танцевать! Другим символом признания было доверие: у Клайбера оно проявлялось в том, что он старался не вмешиваться в игру музыкантов. Иногда в самой сложной части партитуры, когда от оркестра требовалась полная синхронность, он стоял совершенно неподвижно. В отличие от большинства дирижеров, считающих, что в столь сложные моменты необходимо активное участие, Клайбер доверял своим музыкантам и практиковал мотивационное слушание: молча и неподвижно, без каких-либо жестов, слушал, как они слушают сами себя. Это приводило к тому, что музыканты, освободившись от диктата дирижера, начинали внимательнее слушать коллег. Результат был блестящим – мотивационный оратор, то есть активно «говорящий» дирижер или руководитель, никогда бы не смог добиться ничего подобного. Развивать этот навык активного взаимного слушания просто необходимо.

В редкой записи одной из репетиций Клайбер обращается к оркестру: «Я всегда слышу, слушаете ли вы друг друга». Когда речь заходит о признании индивидуального исполнителя – музыканта, исполняющего сольную партию в оркестре, – Клайбер слушает еще внимательнее. Он вовлечен, он полностью присутствует здесь и сейчас, но никогда не дает указаний, на его лице – гордость и удовлетворение музыкантом, который вносит такой достойный вклад в общее дело. Клайбер не просто слушает, он и еще и предвкушает то, что предстоит услышать. Так он становится мотивационным слушателем и, не произнося ни слова, оказывает глубокое влияние на своих музыкантов.

Все это подводит нас к более широкому взгляду на его концепцию руководства: что делает ее уникальной? И как она работает?

Из повседневной жизни нам известно, что контроль над физической средой обеспечивается применением к предметам непосредственной силы. Мы поднимаем предметы, толкаем их, управляем механизмами, помогающими применить должную силу, даже даем приборам словесные инструкции, если те снабжены функцией голосовых команд. Часто прямой контроль связан со сложными, виртуозными действиями: великолепная подача теннисиста, пальцы скрипача, берущие правильные ноты в произведении Паганини, – все это достойные примеры осуществления прямого контроля. Применять прямой контроль к объектам очень заманчиво, так как нам кажется это простым – до тех пор, пока не выйдет из строя какой-либо элемент цепи. Машины, содержащие элементы, не поддающиеся прямому контролю оператора, сложнее в управлении. Например, парусная яхта: здесь ветер становится пустотой, препятствующей полному контролю над плавательным средством.

Когда люди контролируют других людей, приказывая им, что делать, они на самом деле применяют ту же разновидность прямого контроля, что и с неживыми объектами. При этом они игнорируют пустоту, которая всегда присутствует в человеческих отношениях: ведь человек, которому вы приказываете, может не подчиниться. Поэтому организации используют систему вознаграждений и наказаний как способ обезопасить себя. Метод кнута и пряника в той или иной мере используется всеми организациями, именно он обеспечивает эффективность прямого контроля применительно к «живым» сотрудникам.

Мути – яркий пример прямого контроля в музыке, причем двойного контроля. Во-первых, Мути контролирует музыку, разбивая ее на множество коротких сегментов и снабжая каждый конкретной инструкцией. Чувствуя, что контроль от него ускользает, Мути реагирует добавлением новых инструкций, дробит музыкальное произведение на еще более мелкие фрагменты. Кроме того, он применяет прямой контроль музыкантов, воздействуя на них, как на объекты (без физического контакта, разумеется). Подход Клайбера радикально отличается. Он воспринимает музыку как непрерывный поток, а своих коллег-музыкантов – как живых людей в потоке.

Клайбер стремился к непрерывности течения музыкального процесса, не хотел терять его потенциальной энергии, но при этом умудрялся его контролировать. Как ему это удавалось? Как управлять течением бурной реки? Это не контроль над объектом – никакого неподвижного объекта нет, только постоянно меняющееся нечто. Лишь один раз в жизни я слышал – кажется, от инженера – радикальное предложение заморозить реку: тогда можно порубить лед на куски и полностью контролировать течение реки. Вот вам прекрасный аналог мышления Мути, доведенный до абсурда! Но Клайбер предпочел совершенно иной подход. Он понял, что есть лишь один способ повлиять на «воду как процесс», повлиять на течение реки – изменить ландшафт, где она протекает, построить дамбу или вырыть канал. Пусть водный поток течет беспрепятственно, как свойственно его природе, но по выбранному вами маршруту.

Как и музыка, которую они исполняли, музыканты для Клайбера были не объектами, а процессами. Когда они играли, то находились в потоке, в движении. Поэтому все музыканты в оркестре Клайбера обладали полной автономией и сами контролировали свои действия, следовательно, активно участвовали в процессе, несли ответственность за свое исполнение, слушали, интерпретировали, получали признание руководителя и чувствовали, что он гордится их работой. При этом не только музыканты были наделены автономным контролем; сам Клайбер тоже полностью контролировал ситуацию, но его контроль распространялся не на каждого музыканта в отдельности, а на пространство, объединяющее индивидуальные вливания каждого. Творцом и художником этого пространства был дирижер; он налаживал взаимодействие со звуком, который в непрерывном потоке производили музыканты, и превращал его в музыку.

Чтобы описать это пространство музыкантам, Клайбер использовал язык тела. Например, он смотрел вверх, тем самым показывая, что музыкант должен «воспарить», приложить усилия, чтобы подняться на нужную высоту. Или «сдерживал» звук, намекая, что звучание должно стать более тяжеловесным, или отмерял пространство, показывая, что звук должен стать «объемным». Клайбер использовал и устные инструкции (видимо, на репетициях), но с той же целью – обозначить пространство, которое исполнитель должен был заполнить самостоятельно. Многие дирижеры прибегают к метафорам, чтобы точно описать звучание, которого хотят добиться. Но не все метафоры эффективны.

Например, если дирижер скажет: «Покажите мне звучание восходящего солнца», ничего путного из этого не выйдет. Даже если визуальная метафора окажется понятной, она лишь описывает качество, уже присутствующее в музыке, а не создает пустоты. Зато вот такое сравнение создаст сразу несколько пустот: «Представьте, что смотрите на солнечное затмение через кусок темного стекла». Необычное описание, контраст света и тьмы, любопытство против риска смотреть на солнце – вот это мощная метафора! Она создает в уме исполнителей пустоты, наполненные потенциальной энергией; эту энергию можно собрать и напитать ею исполнение. Но для этого метафора должна вызывать отклик. Например, работая с Венским филармоническим оркестром, тогда состоявшим из мужчин пожилого возраста, и стремясь к чувственному, проникновенному исполнению, Клайбер просил их представить «красивую женщину с длинными ногами, которая смотрит на нас свысока, но от этого она становится лишь более желанной». Так он создал атмосферу соблазна, вызвал в воображении музыкантов очень личные образы и ассоциации и четко обозначил процесс, который должен происходить в сознании каждого.

Но насколько применим метод Клайбера в реальном мире, вне музыкального контекста? Насколько эффективны его принципы: процесс как ключевой элемент, контролируемый поток, предоставление автономии коллегам?

Периодически я посещаю тренировочные лагеря разведывательных управлений, и каждый раз вспоминаю Клайбера. По понятным причинам я не могу упоминать названия этих организаций, скажу лишь, что они известны во всем мире и считаются авторитетными агентствами по борьбе с терроризмом, сбору разведданных и операциям под прикрытием. Возможно, вам покажется странным, что шпионаж связан с импровизацией или что в шпионской деятельности могут пригодиться уроки из мира музыки, но на самом деле импровизация – важнейший элемент подготовки агентов. Агенты, работающие «в поле», и их кураторы должны уметь приспосабливаться к меняющимся сценариям, при этом действуя как единый организм. Здесь на первом месте всегда процесс, а функциональная (а не формальная) иерархия – на втором. То есть младший агент, работающий в поле, может отменить приказ вышестоящего офицера лишь потому, что владеет более релевантной информацией в реальном времени. Как музыканты оркестра Клайбера, агенты должны хорошо понимать общую канву процесса и подготовиться к нескольким вариантам развития событий, чтобы их самостоятельные решения совпадали с общей стратегией.

Поэтому, если вам кажется, что ставки слишком высоки и вы не можете предоставить своим подчиненным значительную автономию, вспомните мой пример с разведкой – организацией, где ставки всегда высоки, ведь речь идет о жизни и смерти. Делегируя полномочия, наделяя сотрудников властью и предоставляя им автономию, начальники разведывательных управлений повышают шансы на успех в этой самой опасной и непредсказуемой сфере деятельности. Да, ответственность за итог операции по-прежнему лежит на них, но и на каждом участнике операции. Успехи и провалы делятся поровну.

Не только шпионам нужна дополнительная самостоятельность. Об этом свидетельствует, например, небезызвестная история японских автомобильных компаний, захвативших рынок и обогнавших «большую тройку» из Детройта. В то время ключевая роль в американской системе управления отводилась иерархии. Каждый отдел выполнял свою задачу, после чего сотрудники отдела контроля качества проверяли работу. Это была хорошая схема, но она не вызывала у рядовых сотрудников чувства повышенной ответственности, особенно в сравнении с японской моделью.

К примеру, в Toyota действовала перевернутая иерархия: каждый сотрудник управлял контролем качества и был наделен полномочиями и ответственностью останавливать производство, если обнаружена ошибка. Команды, работающие по системе самоуправления, гордились своей ежедневной работой и ее результатом. Это стало определяющим фактором успеха японцев. А в Детройте предпочли не замечать недостатков рабочего процесса и проблем традиционной иерархии, решив противопоставить конкурентам чисто механические улучшения и изменения. Однако без изменений в рабочих отношениях и без чувства общей ответственности компания никогда бы не смогла выйти на уровень Toyota.

Именно этот недосмотр стал причиной громкого трагического случая с отзывом продукции General Motors – бракованного выключателя зажигания. К 2014 году выключатель стал причиной тринадцати аварий со смертельным исходом; при этом один из инженеров компании обнаружил проблему еще в 2001 году. Тот факт, что высшему руководству не было известно о серьезной угрозе качеству, нанесло сильный урон репутации компании и ее финансовому положению, – яркий пример различий между двумя типами организации рабочего процесса. Один поощряет открытость и дает каждому возможность высказаться; второй базируется на жесткой иерархии «сверху вниз» и в результате не использует две важнейшие ценности любой организации: индивидуальный ум и чувство принадлежности общему делу.

Мне часто приходилось слышать, как сотрудники и менеджеры произносили слово «процесс», слегка кривясь от отвращения. На встрече с весьма неглупыми старшими менеджерами одной из крупнейших фармацевтических компаний в мире я услышал следующее: «В Merck мы постоянно твердим, что работаем с процессами, но эти процессы для нас – кошмар. Если старший менеджер хочет что-то изменить, он не может просто взять и сделать это: чтобы опробовать идею, нужно пройти пятнадцать бюрократических инстанций». Процесс для сотрудников Merck – это на самом деле несколько этапов, «рисунок по точкам», где требуется соединить несколько точек, чтобы получить готовую картинку. Но в случае с компанией Merck бюрократия препятствует инновациям: для того чтобы добиться одобрения проекта на разных уровнях, требуется потратить столько энергии, что проект и его инициаторы попросту выдыхаются, не достигнув последнего этапа принятия решений. У такой системы есть и долгосрочные негативные последствия: сотрудники постепенно убеждаются в том, что позитивные изменения «снизу» в этой компании невозможны. Ситуация наверняка покажется знакомой сотрудникам федерального правительства и госслужащим. Недостаточная личная вовлеченность в процесс улучшений и изменений расхолаживает любых, даже самых талантливых работников.

Система, в которой идея должна пройти через несколько восходящих ступеней руководства (при этом процесс вроде бы идет полным ходом), неизбежно препятствует прогрессу. Здесь мы пытаемся перепрыгнуть пустоту. Нельзя зависнуть в середине и оценить свои действия, но менеджмент требует от вас именно этого.

Популярный метод работы – разбить процесс на измеримые этапы. Это дает руководству ощущение контроля, но чревато тем, что внимание организации сместится с процесса на измерения и отчеты, а это, в свою очередь, станет оправданием бессмысленных действий. «Мы следовали процедуре» – даже если процедура не имеет значения. Оригинальная идея давно забыта, а процесс стал вещью в себе. Вот пример из жизни моего друга Лэри, напоминающий отрывок из «Уловки-22»:

Во Вьетнам я попал лейтенантом американской армии и по не совсем понятной мне причине был назначен заведующим продовольственным складом. В мои задачи входили учет и распределение продовольствия, рассчитанного примерно на 300 тысяч солдат, – довольно масштабная операция. На складе работало много вьетнамцев, и все знали, что они бессовестно воруют. Они работали за пару долларов в день, и чтобы урвать еще хоть что-то, кроме этих грошей, таскали банки, бутылки, фрукты – все, что можно было унести в кармане. Чтобы как-то справиться с воровством, пришлось разработать целый процесс.

Один умный генерал в Сайгоне придумал новые формы, которые мы должны были заполнять каждый день, неделю и месяц. Так в разгаре жестокой войны родилась Американская армейская система учета ананасов и бананов. Мы – я, сотрудники моего штаба, генеральский штаб в Сайгоне, сам генерал – тратили все наше время, считая арбузы.

В последние мои дни на посту главы продовольственного склада ко мне наведались двое из отдела криминальных расследований. Я с удивлением узнал, что, пока мы считали банки кока-колы, один из сержантов, работавших на складе, загружал целые грузовики сигаретами, конфетами, аспирином и консервами и по ночам отвозил все это в город, чтобы продать на черном рынке. Об этом никто не догадывался, и даже новая система учета почему-то не помогла его вычислить. Наши ежедневные и еженедельные процедуры привели к тому, что мы смотрели не в ту сторону: это было проще, чем найти правильное решение, ведь для этого потребовалось бы проявить любознательность и самостоятельность мысли, а не использовать чисто механический подход.

Итак, процесс, определяемый процедурами, лишен смысла и чреват утраченными возможностями. Ради усиления контроля его насаждать нельзя. Процесс должен внедряться с учетом опыта и интеллектуального вклада всех участников. Он должен быть живым, а не рутинным и механическим.

Применительно к бизнесу манера руководства Клайбера подразумевает, что все участники процесса с самого начала должны быть вовлечены в активную деятельность – от высшего начальства, принимающего решения, до ответственных за исполнение. Процесс запускает коллективная энергия преданных общему делу людей. Эта преданность достигается за счет осознания проекта как своего детища. В работе Клайбера это достигалось на репетициях, где каждому исполнителю предлагалось дать собственную активную интерпретацию музыкального произведения и поделиться ею. По аналогии, в ходе дискуссии, предшествующей запуску процесса в организации, должны быть услышаны все голоса. Лидер при этом внимательно слушает остальных участников и осознанно выбирает невежество, то есть не воображает, что знает все на свете. Он не игнорирует и не отрицает существование пустот между разными точками зрения.

После запуска процесса всем участникам необходимо постоянно подстраиваться, реагируя на пустоты между планом и исполнением. Эти пустоты не обязательно «плохие»: они могут, например, стать стимулом к самосовершенствованию для кого-то из сотрудников.

Воспринимайте совершенствование как непрерывный процесс, а не задачу, разбитую на несколько фиксированных отрезков (которые быстро теряют актуальность). Естественно, это потребует от вас большей прозрачности: вы должны будете в режиме реального времени делиться информацией с сотрудниками и доверять им. Этого не так-то легко достигнуть, и даже достигнув, не так легко понять.

Именно поэтому Клайбер стал отличной моделью для менеджеров компании Merck. Они видели, как он доверяет музыкантам, какую высокую планку для них устанавливает, видели его радость, когда все в равной степени участвовали в создании конечного продукта. Руководитель любой организации должен воплощать эти ценности, а у Клайбера они буквально отражались на лице. Но улыбки бывают искренние, а бывают и не очень, и люди прекрасно понимают, когда ими манипулируют. Поддельный энтузиазм не пройдет. Радость же Клайбера неподдельна. Он радовался не только за себя, но и за своих музыкантов и слушателей. Притворный энтузиазм попросту непрактичен. Но еще менее практично, даже убийственно для бизнеса, – неверно истолковывать процесс.

Давайте рассмотрим удачные совместные проекты в стиле Клайбера, в том числе применение его практики полного доверия партнерам, вовлечения их в работу путем постановки сложных задач непосредственно в процессе деятельности и предоставления возможности каждому сделать самостоятельный вклад. Вот история из моей жизни: рассказ о том, как мне пришлось работать со сложной аудиторией. Она наглядно демонстрирует, к каким положительным результатам приводит разделение ответственности.

Мы выступили организаторами программы «Знакомство с классической музыкой» для учеников средних и старших классов, подростков 13–15 лет. Короче, это были дети, пребывающие в самом сложном возрасте, те, с кем, как принято считать, совершенно невозможно общаться на тему классической музыки. Если привести в класс оперного певца, они просто покатятся со смеху. Что поделать – это же очень смешно! Вот я и стал ломать голову, как привлечь их внимание и подготовить к посещению запланированного полноценного концерта. Я решил познакомиться со всеми ребятами – со всей тысячей человек, – разбив их на группы по двести.

Я начал свое выступление со слов: «Послушайте, ребята, я провожу исследование разных стилей преподавания. Мы собираемся пригласить новых учителей в вашу школу, и мне нужны эксперты – люди, которые уже девять-десять лет по пять-шесть часов в день сидят за партой и наблюдают за работой учителей. Вы знаете таких людей?»

Они сразу смекнули, что для меня они – не детишки, которых я пришел поучать, а эксперты, чье мнение высоко ценится. Это были неглупые дети: если бы я попытался их обмануть, они не стали бы сотрудничать.

Я попросил учителей сесть в задние ряды, а не патрулировать проходы между партами. Если кто-то нарушал дисциплину, дети сами одергивали нарушителя, так как он мешал прежде всего им, а не учителю. Наступила тишина. При этом я вовсе не отрекся от своего авторитета: я все еще был там, заведовал платформой и пространством для дискуссии. Но поскольку я честно не имел понятия о том, что им нравится и не нравится, я с искренним интересом и признательностью выслушивал мнение каждого. Ответы ребят заставили меня задуматься. Кто-то сказал, что предпочел бы учителя вроде Мути для предмета, который им не нравится (скажем, алгебры), но который все равно нужно учить для поступления в университет. То есть учиться пришлось бы вопреки себе. Идея учиться у Мути не приводила их в восторг, но они понимали, что у обучения под его началом будут практические результаты. Один ученик заметил: «Если бы я учился у Мути, то улучшил бы успеваемость и повысил шансы поступить в колледж. Но сдав последний экзамен, я в ту же минуту сжег бы все тетради и никогда больше не вспоминал бы об этом предмете!» Большинство же сделали вывод, что если бы им пришлось изучать будущую профессию или предмет, которым они собирались бы заниматься всю жизнь, они бы выбрали Клайбера.

Через несколько дней те же ребята пришли в концертный зал, где я выступал с симфоническим оркестром Хайфы. Я снова попросил учителей не патрулировать проходы и не следить за учениками – в этом не было необходимости. Во время сложного первого акта Героической симфонии Бетховена, длившегося 16 минут, – как и на протяжении остальной части программы – никто не шумел и не смеялся. Ребят пригласили участвовать в решении проблемы, их опыт признали, к их вкладу отнеслись с уважением, и они отреагировали соответственно.

И напоследок – личная история о том, как «контроль потока» Клайбера можно применить в повседневной жизни. Вы наверняка обращали внимание, как небольшой сдвиг в восприятии влияет на общую картину. Много лет я ужасно злился на мотоциклистов в нашем местном парке: те маневрировали в толпе, ужасно шумели в тихом зеленом районе и представляли опасность для играющих детей. Я бросался им под колеса, вынуждал остановиться, кричал и спорил, однажды даже затеял драку, но все было бесполезно. Последнее слово всегда оставалось за ними: они просто уезжали, оставляя меня кипеть от злости в облаке выхлопных газов.

Как-то раз я увидел полицейского, прогуливающегося по парку, – редкое зрелище. И у меня возникла гениальная идея: когда я в следующий раз увижу мотоциклиста, то подам сигнал и со встревоженной и сочувственной улыбкой скажу: «Кажется, там, за деревьями, полицейские… И они устроили засаду на нарушителей дорожного движения». Мотоциклист сначала удивится, потом поблагодарит меня от всей души и поспешит убраться из парка. Если я сделаю это раз сто, слух о засаде распространится, и полный успех гарантирован. И действительно, меня ждал прекрасный результат: люди в парке были счастливы, так как я избавил их от опасности. Бывшие нарушители также остались довольны: они же знали, что по правилам не должны находиться в парке, и были рады, что на правила им указал не полицейский, который мог бы их оштрафовать. А главное, я был доволен, потому что действовал не из злости, а из дружелюбного желания помочь.

Эта маленькая победа примечательна, потому что все участники процесса руководствовались отнюдь не идеальной мотивацией. Люди меняют свое поведение вовсе не потому, что «узрели свет» и поняли, как вести себя правильно и красиво: все участники руководствовались эгоистичными интересами, и все в итоге остались довольны. Классическая беспроигрышная ситуация. Глядя на танцующего Клайбера, его увлеченных музыкантов и восторженную аудиторию (готов поспорить, даже призрак покойного композитора радовался, слушая, как исполняют его музыку), мы понимаем, что залог успеха любого совместного предприятия – общее звучание всех голосов и интересов, удовлетворение индивидуальных потребностей каждого и активная, хоть и не всегда осознанная, взаимная поддержка и поощрение. Это и есть высшее проявление таланта руководителя, за который так высоко ценят Клайбера.

Глава девятая. В поисках смысла: Леонард Бернстайн

В середине выступления он мог опустить палочку и продолжить дирижировать, а точнее, разговаривать с оркестром исключительно мимикой – движениями глаз и бровей, рта, носа, лба. Погруженный в диалог, радующийся взаимодействию, он не ограничивался толкованием музыки как процесса и отправлялся на поиски ее смысла. Этот поиск он воспринимал как мотивацию для личностного роста – индивидуального и коллективного – и обретения полной творческой самостоятельности. Для меня Бернстайн – образцовый пример лидера, который не только меняет организацию к лучшему, но и улучшает качество работы и жизни тех, кто в ней состоит.

Ленни Бернстайн стал первым дирижером, достигшим звездной славы: о нем знали далеко за пределами концертных залов, где исполнялась классическая музыка. (Разве какой-то другой дирижер стал бы героем «Радикального шика» Тома Вульфа[24]?) Он также был гениальным композитором, пианистом и педагогом и величайшим пропагандистом классической музыки всех времен. Первый музыкальный руководитель Нью-Йоркской филармонии, рожденный в Америке, и самый молодой руководитель за всю ее историю, Бернстайн был необыкновенным дирижером. Но даже если вы никогда не видели, как он спрыгивает с подиума и обнимает концертмейстера, вы наверняка хоть раз насвистывали его мелодии из бродвейских мюзиклов «Вестсайдская история» и «Увольнение в город». Держу пари, именно он и его серия телепрограмм «Концерты для юношества» заставили вас понять Пятую симфонию Бетховена.

Я познакомился с Бернстайном в День взятия Бастилии в 1987 году в окрестностях Парижа. Мы, студенты, собрались в обеденном зале шикарного отеля, где стоял рояль и прочие предметы роскоши. В течение недели нам предстояло попивать здесь cafe au lait, а сейчас мы ждали почетного гостя: Ленни. Так его все называли. Он присоединился к нам уже слегка навеселе, но все же держался молодцом и, ни разу не ошибившись, спел с нами «Марсельезу». Но во избежание чрезмерного пафоса все же завершил исполнение национального гимна, чуть слышно буркнув себе под нос: tas de cochons! – «стадо свиней!»

Потом он сел за рояль и, поставив поближе стакан со спиртным, сыграл несколько джазовых импровизаций на тему известных французских песен. Одновременно он умудрялся вести разговор со всеми тридцатью присутствующими, задавать свои вопросы и отвечать на миллион наших. Вскоре у нас возникло впечатление, что сам Дионис спустился с Олимпа и почтил своим присутствием Американскую консерваторию в Фонтенбло, а мы стали частью его мифологической свиты. Недельный дирижерский курс с Бернстайном вот-вот должен был начаться, и нас ждал нескончаемый пир чувственных удовольствий. Нам предстояло увидеть красоту музыки и человеческую красоту и продвинуться на пути личностного роста. И, естественно, мы стали лучше дирижировать, потому что поняли, как преобразовать личный опыт в творчество.

Вот что пишет о Бернстайне Джонатан Котт, автор книги «Ужин с Ленни: последнее большое интервью Леонарда Бернстайна»[25]: «Главным, что отличало Леонарда Бернстайна от других современных исполнителей классической музыки, было его страстное и порой противоречивое нежелание отделять собственные эмоциональные, интеллектуальные, политические, эротические и духовные устремления от музыки».

Для нас, его студентов, это был глоток свежего воздуха. Опыт обучения в консерватории, работа ассистентами дирижеров и учителями музыки, карьера начинающих дирижеров – все это научило нас, что есть огромная часть жизни – наши познания о мире, вкусы, увлечения, симпатии и антипатии, общественное сознание и политические взгляды, – которую нельзя мешать с работой, так как все это безотносительно и не должно соприкасаться с профессиональной деятельностью. Но в то же время нас учили, что мы, творческие люди, должны, чтобы суметь достучаться до аудитории, заглядывать глубоко в себя. Мы чувствовали явное противоречие. Нас словно пытались научить танцевать на поводке, сдерживая желание свободно двигаться. Ленни спустил нас с поводка.

Здесь я должен разъяснить: речь идет о профессиональном дирижерском курсе, то есть в центре нашего внимания всегда была музыка; на этом курсе не происходило никаких безумств, ничего неподобающего. Но Бернстайн предлагал нам дирижировать, ни на минуту не забывая о том, кем мы являемся, что представляем собой как личности. И это отношение распространялось на всех, с кем он сотрудничал и общался на сцене и за ее пределами. Он учил этому всех членов своей обширной аудитории, которые наблюдали за ним и слушали его в концертном зале или по телевизору.

Мути воспринимал своих музыкантов как инструмент или орудие; Тосканини – как детей под отеческим крылом; Штраус вынуждал их следовать своей политике «ни шагу влево, ни шагу вправо»; Караян поручал им реализовывать свое видение, и ничье другое; и даже Клайбер требовал от музыкантов исключительно профессионального вклада. Но Бернстайн приглашал к творчеству человека в целом: уБернстайна исполняет, слушает, сочиняет и дирижирует личность. Этот подход, не отделяющий личное от профессионального, определял его основной метод коммуникации: всеобъемлющий диалог сразу на нескольких уровнях – эмоциональном, интеллектуальном, музыкальном и даже моральном.

Для вступления в диалог нужен внимательный собеседник, и поскольку Бернстайну были необходимы партнеры, он не жалел усилий, чтобы это партнерство наладить. Оказавшись с ним один на один, вы, даже если это был совсем короткий разговор, все равно чувствовали, что владеете его безусловным вниманием. Вы оба целиком и полностью пребывали в настоящем, и в этот короткий момент ничего и никого, кроме вас двоих, больше не существовало. Такое концентрированное внимание производит мощнейший эффект, даже если длится недолго. Чтобы наладить двусторонний контакт, Бернстайну было достаточно обменяться взглядом с музыкантом на репетиции или концерте. У него была очень личная, интимная манера общения. Он действительно хотел узнать вас и запоминал все, чем вы с ним поделились. Возникало ощущение, что вы значите для него гораздо больше, чем должны согласно вашей функции: вы были ему небезразличны, он был внимателен к вам, как близкий друг. Еще в детстве я проникся этим стилем общения: в подростковые годы я часто тайком пробирался на репетиции Бернстайна с Израильским филармоническим оркестром и много раз наблюдал за маэстро издали, спрятавшись в глубине Концертного зала Манна.

Он приезжал к нам каждый год и в начале первой репетиции каждый раз делал одно и то же: целых полчаса драгоценного времени не репетировал, а ходил по рядам и здоровался с каждым музыкантом по имени. Кого-то похлопывал по плечу, кого-то обнимал, кого-то целовал. За это время он успевал поговорить с сотней людей, узнать семейные новости, вспомнить имена детей и события, о которых ему рассказывали год назад. Это был не просто формальный обмен любезностями, нет; у него действительно были дружеские отношения со всеми этими людьми, он искренне интересовался их жизнью, испытывал к ним эмпатию и доверие, которое было взаимным. Эти драгоценные полчаса становились основой для совместного музицирования.

На концертах, следовавших за этими репетициями, я видел продолжение этого диалога. Видел, как Бернстайн при помощи мимики и движений тела проецирует эмоцию или идею и как его эмоция переводится в музыку исполнителями, а он, в свою очередь, реагирует на их игру, словно полностью поддаваясь их влиянию. Это был полный цикл коммуникации, двусторонний канал почти одновременного говорения и слушания.

Позднее я слышал похожие отзывы о нем от музыкантов других оркестров: «Рядом с ним я наконец вспомнил, почему решил стать музыкантом… Он вернул мне мой голос». Это ощущение потери собственного голоса было мне хорошо знакомо: во многих оркестрах, где я работал, музыканты давно перестали пытаться выразить себя и превратились в инструменты, в простых исполнителей. Их личные голоса замолкли – остались лишь голоса инструментов. Ситуация характерна для любой профессии, где на смену радости открытий и творчества неизменно приходит рутина, ограничения – явные или подразумеваемые, убеждение, что жизнь во всех ее разнообразных проявлениях – это одно, а работа – совсем другое.

Бернстайну же удавалось вернуть музыканту его «человеческий» голос и узаконить его потребность в самовыражении. Для этого он убеждал музыканта взять на себя полную ответственность за участие в диалоге. Кажется, что в этом нет ничего сложного, но на самом деле это не так – человека нельзя заставить участвовать в диалоге, он должен сам этого захотеть. Я видел, как Бернстайн до седьмого пота пытался заставить музыкантов вступить в активный диалог, а те лишь ждали инструкций. «Почему вы просто не скажете мне, что делать? – казалось, спрашивали они. – Я готов подчиняться, я доброжелательно настроен!» Вот что мог бы ответить на это Бернстайн: «Я не могу объяснить вам, как играть соло на гобое из симфонии Брамса; я могу лишь сказать, какие эмоции это соло вызывает у меня, – оно прелестно, а дальше вы сами должны найти свои ассоциации со словом “прелестно”. Может, это образ вашей любимой собачки или трогательное детское воспоминание – все, что угодно! Добавьте к этой ассоциации все, что вы знаете о Брамсе, о его стиле, об игре на гобое, – другими словами, вспомните все, что знаете, всю вашу жизнь, и скажите мне, как должно звучать это соло! Тогда я смогу отреагировать. Вот это я называю диалогом».

В интервью 1955 года ведущему культурной телепрограммы «Омнибус» Бернстайн сказал: «Дирижер не просто заставляет оркестр играть: он делает так, чтобы музыкантам захотелось играть… При этом он не навязывает свою волю, подобно диктатору, а, скорее, проецирует свои эмоции, чтобы те достигли даже последней из вторых скрипок. И когда дирижеру это удается, когда сто музыкантов одновременно начинают испытывать в точности то же самое и, как один живой организм, реагируют на нарастание и снижение звука, начало и завершение музыкальной фразы, на каждое биение внутреннего пульса, – вот тогда можно говорить о единстве человеческого восприятия, которому нет равных. Это как любовь»[26].

Центральной темой диалога у Бернстайна всегда был смысл. Он стремился ответить на вопрос «зачем?». Зачем мы исполняем музыку? Зачем ее слушаем? Этот вопрос можно перенести и в другие профессиональные сферы. Зачем мы строим этот мост, делаем операцию этому пациенту? Зачем сражаемся в этой войне?

Вопрос «зачем?» гораздо глубже, чем «что?» – то есть «что мы делаем?» или «чем занимаемся?». Ответ на второй вопрос обычно дается существованием самой организации, поэтому редко ставится под сомнение (мы оркестр, армия, банк – значит, исполняем музыку, воюем, пытаемся заработать как можно больше денег). «Зачем?» также гораздо глубже вопроса «как?», который обычно обсуждается в среде экспертов – менеджеров, стратегов, музыкантов, инженеров-строителей, докторов медицины и генералов. Правда, в эпоху краудсорсинга мы привлекаем к работе не только профессионалов, но все же обсуждение этого вопроса – удел тех, кто, по крайней мере, считает себя экспертом.

Но для того чтобы ответить на вопрос «зачем?», экспертом быть не нужно. Этот вопрос охватывает весь спектр человеческого опыта, наши намерения и ценности, идеи и эмоции. Здесь каждый может быть экспертом, поэтому все участвуют в диалоге.

В любом диалоге неизбежно вскрываются пустоты между точками зрения участников. Обсуждения вопросов «что?» и «как?» закрывают эти пустоты и устраняют их, чтобы группа могла эффективно работать вместе. Ведь можно построить только один мост через реку, используя для этого только один строительный план. Напротив, обсуждение вопроса «зачем?» не должно привести к закрытию пустот: чтобы наладить совместную работу, ответ на этот вопрос не должен быть единогласным. В таком случае разные ответы становятся для группы источником энергии, который постоянно восполняется, пока члены группы делятся мнениями и узнают что-то новое. Задача лидера – создать платформу для обмена мнениями, комфортное пространство для диалога и организовать такой диалог между сотней музыкантов оркестра. При этом лидер должен предложить подходящую метафору, чтобы запустить обсуждение и анализ пустот, – своего рода временный мостик, с которого можно заглянуть в каньон.

Но ответ на вопрос «зачем?» – это не конец, а начало, отправная точка, как в процессе обратной разработки. Метод Бернстайна обозначает процесс и утверждает содержание. Бернстайн говорил, что стоит людям найти смысл, которым можно поделиться с другими, и они легко смогут самоорганизоваться. Его помощь при этом будет почти не нужна.

В основе мышления Бернстайна лежит необходимость предоставить каждому участнику рабочего процесса возможность высказаться, вспомнить свой личный «голос». Он считал это не только этическим вопросом, но и организационной необходимостью. На ум приходит определение самоактуализации, предложенное американским психологом Абрахамом Маслоу в рамках его знаменитой модели иерархии потребностей – пирамиды Маслоу. Эта пирамида описывает индивидуальные потребности человека. В основе ее идея о том, что высшие потребности – например в любви и признании – могут быть реализованы лишь после того, как удовлетворены базовые потребности, например в еде и крове. Самоактуализация – высшая ступень пирамиды Маслоу, символизирующая высочайшее достижение человека.

Одним из недостатков пирамиды Маслоу можно назвать отсутствие каких-либо связей между «самоактуализовавшимися» индивидами: каждый из них существует в своем «пузыре». Это и самому Маслоу казалось неправильным, и позднее он добавил к пирамиде еще один уровень, назвав его «самотрансцендентностью»: это способность человека выйти за рамки своего «я» и ощутить связь с чем-то большим, более важным. Не забывайте – и в этом гениальность модели Маслоу, – что этот уровень достижим только для тех, кто достиг самоактуализации. То есть индивидуальный успех не мешает успешному функционированию в обществе: эти два аспекта взаимозависимы.

Бернстайн поддерживает идеи Маслоу, отвергая ложную дихотомию между индивидуальным самовыражением и работой в команде. В оркестре Бернстайна невозможно стать членом команды, не имея собственного голоса. Нужно сперва заявить о себе, как о самостоятельном исполнителе, пройти эмансипацию. Выражаясь музыкальными терминами, чтобы стать членом ансамбля, нужно сперва стать солистом.

Слово «эмансипация» означает, что человек добровольно берет на себя ответственность за свое автономное поведение. Эмансипация всегда «само-»: ее нельзя дать, можно только заявить о ней. От лидера, будь то менеджер компании, учитель или дирижер, требуется лишь выдвинуть инициативу, поддержать желание сотрудника эмансипироваться и создать возможности для того, чтобы каждый мог стать самостоятельным.

Если говорить об организации в целом, добиться самостоятельности группы сложнее, чем автономности каждого из участников. Для этого все участники должны одинаково понимать причины существования самой группы, другими словами, смысл своей деятельности, а не только формальную организацию и процесс. В большинстве компаний вопрос «зачем мы это делаем?» обсуждается крайне редко: считается, что это непрактично и есть более насущные проблемы.

Мало того, высшее руководство, как правило, придерживается мнения, что рядовому сотруднику банка не стоит задумываться о смысле капитализма, как и рядовому музыканту оркестра ни к чему размышлять, зачем он играет Вагнера. Главное, чтобы они выполняли свою работу спокойно и эффективно и не тратили время на вопросы, не затрагивающие непосредственное поле их деятельности. И это работает, но только до поры до времени. Бернстайну удалось вывести свою организацию на совершенно новый уровень, применив противоположный подход: он дал музыкантам понять, что у их работы есть общий смысл, прикоснулся к самим основам организации и ее деятельности и добился этого посредством активного диалога, в который были вовлечены не только музыканты, но и слушатели, а это необходимое условие для обретения группой самостоятельности, без которой реализовать потенциал организации не представляется возможным.

В основе мотивации всегда лежит осознание смысла деятельности. У меня есть любимая притча. Дело происходит в Италии тысячу лет назад. Человек подходит к двум каменотесам, сидящим на площади. Он спрашивает первого: «Что ты делаешь?» Тот недоуменно отвечает: «Неужели не видишь – обтесываю камень». Второй же в ответ на тот же вопрос с гордостью отвечает: «Я строю храм». Эта притча всегда трогала меня до глубины души, потому что второй каменотес совсем не замечает пустоты между приземленностью своего ремесла и сложностью проекта; им движет не разум, а вера. Бернстайн своими диалогами стремился наладить сотрудничество путем совместного осмысления и понимания общей цели. Он хотел, чтобы все музыканты почувствовали: их объединяет вера в одно и то же.

Диалоги Бернстайна с оркестрами принимали различные формы, и каждый велся по-особому, в зависимости от индивидуальных особенностей оркестра. Основой каждого была какая-либо пустота, на которую указывал Бернстайн. Его целью было добиться максимальной вовлеченности всех участников на всех уровнях. При этом он всегда был очень сильным мотивационным слушателем.

Вспомним первый концерт Бернстайна с Венским филармоническим оркестром в 1966 году. Тогда ему впервые предстояло руководить (хоть и временно) самым высокомерным оркестром в мире. В Венский филармонический берут только тех, кто учился у музыкантов оркестра в течение нескольких лет и «унаследовал венскую ДНК». Практика, не имеющая аналогов ни в одном оркестре мира!

К тому времени Бернстайн уже успел зарекомендовать себя как талантливый дирижер и композитор, но все же он был молодым американцем, евреем и бисексуалом. Все это несколько усложняло ситуацию. Кроме того, предстояло играть Моцарта, которого жители Вены считают «своим» композитором. Будь в программе американская музыка, например Гершвин, Бернстайну было бы проще утвердить свой авторитет. Короче говоря, Бернстайн отдавал себе отчет в существовании пустоты и предчувствовал, что, несмотря на его опыт и триумфы, с Венским филармоническим оркестром могут возникнуть трения.

И он сделал то, что у него получалось лучше всего: взглянул на пустоту под другим углом. Для начала он притворился фанатом всего венского. Подтянул немецкий, украсив его венским акцентом и характерными словечками: вместо «привет», например, говорил: «Gruss Gott! Servus!» Он запомнил свою речь наизусть, конечно, потом позабыл несколько слов, но это лишь подчеркнуло его старания и мотивацию.

Он оставил свой модный гардероб дома и надел тирольскую куртку – своего рода национальный костюм. На первой репетиции, обнявшись с концертмейстером (Ленни всегда оставался Ленни), скромно признался оркестру (по-немецки), как лестно ему выступать на этой сцене и как бы ему хотелось услышать Моцарта именно в их исполнении. «Я считаю эту музыку своей, но у вас на нее больше прав», – сказал он. Другими словами, он просил у оркестра совета, искренне хотел познать дух Вены и ее традиции. Когда он закончил приветствие, музыканты увидели, с каким глубоким уважением он к ним относится, и поняли, что ничего против него не имеют, так как все свои недостатки он только что признал сам. Иначе говоря, он одновременно вдохновил и обезоружил их. Все улыбались. Он был готов начать.

Однако всего через несколько секунд после начала игры он попросил их играть «легче». А ведь Венский филармонический оркестр славится легкостью и изяществом исполнения и очень этим гордится. А Бернстайн, получается, ударил их по больному. Зачем? Он только что выказал свое огромное почтение оркестру и тут же дал понять, что он – босс, отрицательно отозвавшись об их игре. Резкая смена тона поразила меня, когда я впервые смотрел запись той репетиции. Было ли это запланированной тактикой с целью сбить с «противника» спесь, завоевать очки и заявить о себе? Если да, то результат не слишком обнадеживал: кратковременный авторитет ему завоевать удалось, но ценой потери дружеских отношений.

Зная Бернстайна, я пришел к выводу, что его замечание было непреднамеренным. Он искренне старался понравиться музыкантам, его уважение к оркестру и его культуре было неподдельным. Неподдельным было и разочарование их игрой, и он выразил его в соответствии со своими представлениями о дирижере и музыкантах как равноправных партнерах, ведущих диалог. У него была одна цель: он хотел попросить музыкантов стать его полноправными коллегами. Хотел, чтобы они выполнили свою часть сделки, и вместе им удалось бы достигнуть чего-то нового. И они сами не заметили, как выполнили его просьбу, а все потому, что он прислушался к их потребности в признании: подтвердил, что лучше них Моцарта не исполняет, пожалуй, никто. Он выступил как мотивационный слушатель. Если бы он пришел на репетицию с более властным настроем, предложил свою интерпретацию и с безразличием отнесся бы к великой истории оркестра, ни одна его уловка бы не сработала. Музыкантов не впечатлило бы даже то, что он выучил местный диалект и оделся как житель Вены. Если бы он притворился заинтересованным, сделал бы несколько поверхностных комплиментов, его обман бы разгадали. Ему удалось завоевать уважение музыкантов своей искренностью – в том числе искренним требованием играть «легче», которое последовало незамедлительно. Изменял ли он себе, одевшись иначе? Мне кажется, он оставался собой, как великий актер остается собой, играя Гамлета или Яго. Аутентичность – не значит однообразие; даже если у вас есть привычки и рутина, сколько бы раз вы ни следовали этой рутине в прошлом, в новых обстоятельствах вы можете (и должны) сделать все иначе просто потому, что они новые. Вы остаетесь собой, но все равно меняетесь, потому что меняющиеся обстоятельства не оставляют вам другого выбора.

Чтобы завязался диалог, необходимо заручиться уважением собеседника. При этом любой руководитель, который хочет наладить истинное партнерство с коллегами, понимает, как важно обладать сильным авторитетом. Эти два момента не противоречат друг другу. Секрет их успешного сочетания – в умении выслушать партнеров, понять их потребности и ожидания и напомнить о положительных качествах каждого из участников команды и всей команды – качествах, которые помогут вместе осуществить задуманное. В таком случае это будет похвала, но не лесть. Если коллеги знают, что ваша похвала идет от чистого сердца, они будут доверять и вашей критике.

Давайте сравним общение Бернстайна с Венским филармоническим оркестром и мои менее учтивые попытки наладить контакт с новым Симфоническим оркестром Тель-Авива, руководителем которого меня назначили в 1993 году. Я был учеником Бернстайна, находился под его непосредственным влиянием и был погружен в мир его идей. Но мне по-прежнему нужно было многому учиться, потому что я был недостаточно требователен к себе.

Симфонический оркестр Тель-Авива репетировал в доме культуры «Охел-Шем». Этот зал находится в старом квартале, где проживает богема и интеллектуалы, – своего рода тель-авивский Гринвич-Виллидж. «Охел-Шем» знавал славные времена, а знавал и забвение.

В этом зале великие маэстро двадцатого века дирижировали оркестром, который раньше назывался Палестинским филармоническим, а потом стал Израильским филармоническим. Разумеется, это была большая честь – работать в здании, где каждый уголок дышал историей, несмотря на то что помещение было в ужасном состоянии, а сиденья в туалете, казалось, не мыли со времен самого Тосканини.

Симфонический оркестр не считался элитным оркестром в Израиле и был создан вовсе не для того, чтобы соперничать с Израильским филармоническим оркестром. У последнего было гораздо больше ресурсов, в том числе финансовых, и это привлекало самых талантливых исполнителей. Зато у нас была оригинальная программа. Мы, например, выступали с концертами не только в зале. Мы часто играли в бедных кварталах, чтобы познакомить молодежь с музыкой, которую они иначе, возможно, никогда бы и не услышали.

Среди наших исполнителей были молодые израильские музыканты и множество выходцев из бывшего Советского Союза: создание оркестра совпало с большой волной эмиграции, которая подарила стране немало музыкальных талантов.

Среди эмигрантов было так много музыкантов, что про них даже придумали анекдот. По трапу самолета спускаются эмигранты из СССР. Как понять, которые из них пианисты? Ответ: те, кто не несет в руках футляр со скрипкой.

Музыка – язык универсальный, но русский, увы, нет. Мой родной язык – идиш, и, добавив к нему известные мне итальянские, английские и немецкие слова, я как-то умудрялся общаться со своими музыкантами, но… Во время одной из первых репетиций глубина непонимания стала очевидной, и дело было даже не в том, что до них не доходил смысл моих слов. Мы разучивали увертюру Мендельсона, и чем больше репетировали, тем хуже она звучала. Я остановил игру. «Что-то не так, – сказал я музыкантам. – Вот только не знаю что. Темп, интонация, что-то еще? Как думаете? Что можно исправить?» В зале повисла мертвая тишина. Спустя вечность встал один из наших пожилых музыкантов, лет семидесяти, в очень опрятном костюме из полиэстера, явно пошитом в Советском Союзе. «Там, откуда мы приехали, – проговорил он, показывая себе за спину, на восток, – дирижер не спрашивал нас, что делать. Он знал, что делать». И сел на место.

В его словах не было ни капли сарказма. Он был искренне и глубоко оскорблен, так как теперь вынужден был работать на идиота, который даже не знает, как руководить оркестром, то есть не в курсе, что дирижер всегда должен все знать. А я-то думал, что выказываю уважение своим музыкантам, потому что делюсь своими мыслями и даже сомнениями, доверяю им и прошу помочь. Я не заметил глубокой культурной пропасти, понадеялся, что милой улыбкой и просьбой о понимании смогу перечеркнуть семьдесят лет советской ментальности. Я не прислушался к своим музыкантам, а когда они высказали, что у них на уме, запаниковал.

В отличие от своего наставника Бернстайна, я не предвидел этой проблемы и не подготовился к ней. Бернстайн не оттягивал поиск решения до того момента, когда встанет за пульт. Он тщательно обдумал проблему, которая могла возникнуть в Вене, и мне нужно было последовать его примеру. Ведь я прекрасно знал, что многие мои музыканты не говорят на идиш и незнакомы с израильскими обычаями. Я почему-то решил, что уже на месте смогу сделать все необходимое, что мне хватит смекалки и подготовки, чтобы вдохновить музыкантов своим подходом. Но Бернстайн учил меня, что важно дать музыканту не только возможность высказаться, но и абсолютное право привнести в исполнение весь свой жизненный опыт. Я просто не ожидал, что опыт моих музыкантов окажется таким. Я проявил высокомерие.

Если бы я привел пример, не связанный с музыкой, который нашел бы у них отклик, воспринял их потребность в авторитетном руководителе с сочувствием и пониманием, я бы использовал пустоту и сделал первый шаг к изменению этой культуры. К примеру, я мог бы рассказать о собственном опыте столкновения с авторитарной культурой – службе в армии. О том, как на мое восприятие авторитетов повлияли боевые действия. Если командир вдруг пропадает в ходе боя – скажем, в хаосе на поле битвы, когда никто не знает, где их командующий офицер, – войска должны знать, что делать и как принимать самостоятельные решения. Кроме того, дирижер, офицер и любой руководитель могут признать, что сбились с пути, и при этом не потерять лицо. Гораздо хуже покрывать свои ошибки (которые неизбежны) и сваливать вину на своих людей. Я мог бы сказать: «Вам нужен “главный”. Но неужели вы верите, что главный всегда прав? И если нет, не лучше ли, когда руководитель прислушивается к своим подчиненным?» Тогда, возможно, мы смогли бы начать диалог. Но для этого я должен был рискнуть, допустить, что меня могут критиковать не только за неверно выбранный темп пассажа, но за манеру руководства в целом. Для этого нужно быть смелым. Вероятно, за моими словами последовала бы конфронтация, но конфронтация – не всегда плохо. В результате этой конфронтации я бы мог услышать не просто механическое звучание скрипок, а артистов, играющих на скрипках и других инструментах, – артистов, которые пришли к этому моменту каждый со своим жизненным опытом и понятиями и почувствовали, что в силах что-то изменить.

Реальность научила меня, что процесс привлечения музыкантов к конструктивному диалогу никогда не увенчается полным успехом. Увы, в любом коллективе всегда есть несогласные и скептики. Музыка – занятие для людей с большим эго. Вкупе с талантом часто идет раздутое самомнение и тенденция противоречить, настолько ярко выраженная, что порой ситуация кажется совершенно непреодолимой. Я нашел единственное эффективное решение проблемы: сосредоточиться на тех, кто делает положительный вклад, пытаясь тем самым перевесить негативные тенденции. Заставить пресыщенных циничных исполнителей сотрудничать и вести диалог непросто: необходимо постоянно прислушиваться к ним и без устали пробовать новые подходы, стараясь учесть все противоречивые потребности и мотивации группы.

Диалоги Бернстайна с каждой группой разворачивались по уникальному сценарию: один и тот же лидерский подход приводил к различным результатам. Например, международный юношеский оркестр, собранный всего на несколько недель для выступления на летнем фестивале, существенно отличается от Венского филармонического оркестра. Соответственно, отличаются и нужды музыкантов.

Бернстайн репетировал «Ромео и Джульетту» Берлиоза с оркестром Музыкального фестиваля земли Шлезвиг-Гольштейн. В составе оркестра были молодые люди от 16 до 24 лет, жадно ловившие каждое слово маэстро. Он не щадил их, желая добиться профессионального уровня исполнения сольных и групповых партий, но когда пришло время выступать, не стал указывать, что делать. Вместо этого он занял позицию «невежественного лидера».

Он сказал: «Ромео и Джульетте шестнадцать и тринадцать лет, и если уж вы их не поймете, то другой оркестр точно не поймет… Например, Гамбургский филармонический – им точно не понять, не говоря уж о Бостонском симфоническом…» Все рассмеялись. Другими словами, он предоставил им полную свободу. Позволил самим руководить, достучавшись до самой сути: представив их не неуверенной группой неопытных музыкантов, а самой реинкарнацией Ромео и Джульетты. Эти музыканты в силу своего возраста могли оценить, что в юности любой стимул воспринимается в сто раз сильнее. Любой взгляд парня или девушки воспринимается как самое значительное событие дня. Это понимали каждый парень и девушка в оркестре, как никогда бы не смог понять зрелый исполнитель. Так Бернстайн дал им возможность проявить самостоятельность. Он обыграл их преимущество – подростковая страсть, граничащая с одержимостью, была им понятна – и заставил зазвучать их голоса, сделать то, что даже он сам никогда бы не смог. Он предоставил им платформу для создания смысла, но они сами должны были создать этот смысл. Конечно, ноты тоже играли роль. И правильные акценты. И темп. И синхронность. Но без смысла все это не пригодилось бы. А для того чтобы публика прониклась этим смыслом, его сначала должен был прочувствовать сам оркестр.

Когда вы заходите в магазин или ресторан и с вами заговаривает продавец или официант, вы сразу чувствуете, выполняют ли они свою работу автоматически или искренне заинтересованы в вас как в клиенте и хотят, чтобы вы сделали правильный выбор – не купили некачественный продукт и не заказали лишнего, потому что впервые видите меню. Но никто не может приказать продавцам, официантам и музыкантам вести себя так. Для этого они должны воспринимать работу как неотъемлемую часть своей личности, то есть следовать подходу Бернстайна. Естественно, в контексте делового общения существуют другие, более узкие рамки, и «личный подход» нельзя навязывать людям, которые просто зашли купить пакет молока и хотят поскорее попасть домой. Но в целом такой подход вызывает положительную реакцию, улучшает отношения между людьми и выводит деловые отношения на новый уровень.

Как достичь такого уровня личной вовлеченности? Рассмотрим на примере репетиций Бернстайна с международным молодежным оркестром. Музыканты готовились к концертному турне и репетировали «Весну священную» Игоря Стравинского. Этот балет был написан более ста лет назад, но до сих пор звучит очень современно и представляет сложность для любого профессионального ансамбля.

В какой-то момент в ходе репетиции Бернстайн вдруг замахал руками, приказав оркестру замолчать, и произнес: «Вы слишком осторожничаете. Видимо, вы все очень хорошо воспитаны!» Он смягчил свое критическое замечание, как только мог. Это заставило музыкантов улыбнуться и открыться изменениям: они не обиделись и не закрылись. «Это дикая музыка, – пояснил Бернстайн. – Просто она записана самым утонченным и изящным языком». Бернстайн описал важнейшую пустоту музыкального произведения, приглашая музыкантов исследовать ее. Как стать диким, но утонченным, или утонченно диким? Они вместе пустились на поиски смысла, но поскольку музыкантов нужно было подтолкнуть к этой «дикости», Бернстайн пояснил, зарычав: «А-р-р-р!! Первобытная, необузданная – называйте, как хотите». Он почувствовал, что его описания все еще слишком абстрактны, и стал подыскивать нужное сравнение. Было очевидно, что он не отрепетировал эти метафоры заранее, и это расположило к нему музыкантов. «Это эпические воспоминания о России доисторической… Или – представьте себе царство зверей, носорога или буйвола… Или то чувство, которое возникает весной, когда хочется слиться с самой проснувшейся землей».

Обратите внимание на эволюцию его метафор: от исторической, интеллектуальной, возможно, понятной не всем, до сравнения с животным миром, где вы выступаете наблюдателем, и наконец личной эмоции, которую любой из нас хоть раз переживал.

Так семидесятилетний маэстро нашел общую почву для диалога с совсем юными музыкантами.

«Эти танцы исполняют подростки, так что вы всё и так знаете». Снова он превращает незрелость музыкантов в преимущество вместо того, чтобы рассматривать их неопытность как недостаток. Он оставляет пустоту открытой: ему действительно неизвестно то, что известно им. «Вы лежите под деревом, и вам хочется его обнять… а-а-ах… вот что значит этот ритм!» Музыканты смотрят на него и верят ему: он словно погрузился в насыщенную реальность, которую описывает. Мало того, они верят, что могут тоже оказаться в этой реальности. Искренность Бернстайна, его открытость подпитывает и вдохновляет их на прыжок в неизвестность, и вот они уже хотят попасть туда, где обнимаются с деревьями, и сыграть так, будто они там. «Но я слишком много болтаю», – говорит маэстро, обращаясь больше к самому себе. Его поиски закончены; ему поверили, и настало время услышать, как это воплотится в музыке.

Неслучайно вышеописанные истории связаны именно с молодыми оркестрами, а героями более сложной ситуации в Вене стали профессиональные взрослые исполнители. Подобные «прорывы» со взрослыми музыкантами случаются редко из-за рутины и финансовых проблем, которыми наполнена жизнь профессионала. Но тем ценнее они для музыкантов и публики.

Поразительным примером такого «прорыва» стало сотрудничество Бернстайна с Гленном Гульдом. В данном случае Бернстайн проявил себя как истинный «несведущий маэстро», мастер пустот и мотивационного слушания. Ему опять удалось развернуть пустоту под другим углом и тем самым превратить неловкую для всех ее участников ситуацию в замечательную возможность. Итак, в апреле 1962 года Бернстайн занимал пост музыкального директора Нью-Йоркского филармонического оркестра и пригласил Гленна Гульда сыграть соло в Концерте Брамса ре минор для фортепиано с оркестром. К тому времени у канадца Гульда сложилась репутация революционера в музыке, известного своими интерпретациями произведений Баха. Но Брамс тоже не ускользнул от его внимания. Мастер интеллектуальных интерпретаций, Гульд придерживался своей системы личных и профессиональных этических принципов. «Цель искусства, – писал он в своем манифесте Glenn Gould Reader[27], – не высвобождение краткосрочной дозы адреналина, а постепенная, продолжающаяся всю жизнь культивация состояния изумления и умиротворенности». В вечер, о котором пойдет речь, умиротворенности как раз не хватало, зато изумления было в достатке. Два лидера – дирижер и солист – никак не могли договориться об интерпретации. А без такой договоренности выступать с оркестром невозможно.

Гульд должен был выступать во втором отделении. В зале погас свет, и сопровождаемый овациями Бернстайн вышел на сцену – один. Обычно дирижер и солист выходят вместе, но Гульд не появился, и стало ясно: что-то пошло не так. Аплодисменты затихли, и тут Бернстайн продемонстрировал самый талантливый способ использовать пустоту, который я когда-либо видел, и, заняв позицию несведущего маэстро, превратил зрителей в мотивационных слушателей, тем самым сделав выступление уникальным личным опытом для всех присутствующих.

Поскольку вы уже хорошо знакомы с манерой Бернстайна, я просто процитирую вам его слова без сокращений.

«Не волнуйтесь, – сказал он. – Мистер Гульд сейчас к нам присоединится. Обычно я не выступаю с речами на концертах, но у нас возникла любопытная ситуация, и, полагаю, следует сказать пару слов. Сейчас вы услышите довольно оригинальное исполнение Концерта ре минор Брамса. Оно весьма отличается от всех интерпретаций Брамса, которые мне доводилось слышать, – по правде говоря, я даже не представлял, что можно сыграть Брамса так. Мы значительно изменили темп и сделали несколько отступлений от динамики автора. Не могу сказать, что полностью согласен с концепцией мистера Гульда, и тут возникает интересный вопрос: а почему я здесь? Я здесь, потому что мистер Гульд – серьезный и авторитетный исполнитель, и я должен внимательно относиться к любой его интерпретации. Его замысел настолько интересен, что вы тоже должны его услышать. Но один вопрос остается нерешенным: кто главный на концерте – солист или дирижер? Иногда солист, а иногда и дирижер, но обычно двое как-то умудряются уживаться: угрозами ли, убеждениями или в силу взаимной симпатии им удается достигнуть единого звучания. Прежде мне лишь раз доводилось уступать совершенно новой и чуждой мне интерпретации солиста, и с тех пор я поклялся никогда больше не аккомпанировать мистеру Гульду (смех из зрительного зала). Но на этот раз расхождения во мнениях столь серьезны, что я должен предупредить вас об этом. Так повторю вопрос: почему я здесь? Почему не устроил скандал, не пригласил другого солиста или не попросил ассистента дирижера заступить на мое место? Потому что мне жутко любопытно, что из этого выйдет, и я рад, что у меня есть возможность по-новому взглянуть на это часто исполняемое произведение. А еще в исполнении мистера Гульда есть очень свежие и убедительные ноты. И наконец, нам всем есть чему поучиться у этого выдающегося музыканта и думающего исполнителя. А главное, потому что в музыке всегда присутствует то, что Димитрис Митрополус[28] называл «спортивным элементом»: элемент любопытства, авантюры, эксперимента. И смею вас заверить, эта неделя и сотрудничество с мистером Гульдом обернулись для меня настоящей авантюрой. В духе авантюризма мы и представим вам результат нашей совместной работы».

Если бы Бернстайн начал дирижировать без всяких объяснений, кое-кто в зале наверняка бы остался в недоумении: «Великий оркестр, великий солист, великий дирижер… В чем же дело? Наверное, у них просто выдался неудачный день. Что ж, все мы люди – не все же звезды с неба хватать». Но Бернстайн пригласил зрителей стать участниками действия и выделил им важную роль. Он представил свою неудачную попытку достичь согласия как масштабный эксперимент; зрители были предупреждены и оттого слушали еще более внимательно. Слушать Гульда и его интерпретацию, быть свидетелем этой удивительной авантюры, исход которой не гарантировал никто, – каждый из присутствующих в том зале чувствовал, что на его глазах творится история музыки, и это было гораздо лучше, чем в восьмитысячный раз прослушать концерт Брамса в исполнении известного оркестра и известного солиста. Им предложили стать «несведущими слушателями», и каждый мог задать себе вопрос: чем для меня обернется это выступление? Возможно, оно откроет мне новые музыкальные горизонты? Позволит по-новому взглянуть на Брамса?

«Нас разделяют не различия, – писала поэтесса и общественная деятельница Одри Лорд в книге “Мертвые за нашей спиной”, – а неспособность увидеть эти различия, признать их и порадоваться им»[29].

Масштаб и разнообразие диалогов Бернстайна отчетливо свидетельствуют о глубинных принципах, лежащих в их основе, и о том, что он постоянно искал верное решение для каждой конкретной ситуации. Другими словами, у него не было единой применимой на все случаи жизни формулы, а были лишь осторожные ответы на новые вопросы, предположения, возникавшие в конкретных обстоятельствах. Как разделить власть, сохраняя авторитет? Как обернуть сложную ситуацию себе на пользу? Как интерпретировать и использовать пустоты, чтобы вдохновить группу к действию? В какой момент притвориться невежественным, чтобы открылись новые, неизведанные возможности? Как уступить в диалоге, не утратив авторитет? Как заставить людей прислушаться? Как обрести свободу, не потеряв контроль?

Наследие Бернстайна – в этих вопросах и его ответах на них. Внимательно слушайте, ведь каждая новая ситуация требует нового решения. Каждая новая пустота приведет к возникновению диалога, который откроет новые грани понимания. Не бойтесь нового, даже если вам кажется, что это новое никак не совместимо с вашими принципами. Не бойтесь вкладывать всего себя и принимать окружающих такими, какие они есть. Не бойтесь верить людям и не бойтесь, что они поверят вам.

Только будьте осторожны. Надеюсь, вы уже поняли, что достоинства великих лидеров следует копировать не буквально, а пропуская через себя. Берите на вооружение и развивайте то, что вам близко. Притворяться бессмысленно: аутентичность нельзя скопировать.

В конце дирижерского курса в Фонтенбло Бернстайн выбрал троих из нас для совместного выступления в Париже. Когда я репетировал Симфонию № 1 Прокофьева с Парижским симфоническим оркестром, я, само собой, очень нервничал и не мог сосредоточиться. Репетиция прошла ужасно – я просто не смог собраться. На следующий день мы репетировали снова, и на этот раз все прошло намного лучше. Я пошел к Ленни и сказал: «Видите, маэстро? Всё здесь», – и показал на свою голову. А он ответил: «Шутишь?» – и показал на сердце и живот. Я понял, что он хотел сказать: великодушие, смелость и любовь – вот что главное. Когда любишь что-то и готов поделиться этим, оно вернется к тебе с лихвой.

Оптимистическая кода: что дальше?

Еще не замерли последние отзвуки симфонии Бетховена или джазовой пьесы Арта Блэйки, а вы уже спрашиваете меня: что дальше? А я понятия не имею, как ответить на этот вопрос.

Видите ли, музыка не призывает к конкретным действиям. Послушав музыку, никто не мчится поджигать мэрию и не увольняется с работы. Отзвучав, музыка просто продолжает играть в голове, а пальцы по-прежнему отстукивают ритм. Мелодия запомнилась, и вы мысленно проигрываете ее раз за разом. Эти повторения постепенно и незаметно меняют вас. Они также могут изменить и сидящего рядом на концерте, но, скорее всего, воздействие будет другим. Вашему соседу запомнятся другие мотивы, и он начнет отстукивать другой ритм, потому что наши каналы восприятия различаются: на них оказывает влияние опыт, предпочтения и принципы. Музыкальное произведение не может одинаково повлиять на всех; разве что речь идет о поверхностной, манипулятивной музыке, аккомпанементе для текста, песенке из рекламного ролика, которая призывает всех покупать одно и то же.

Поэтому-то я и надеюсь, что эта книга продолжит «проигрываться» в уме даже после ее прочтения. Поэтому в ней ничего не говорится о том, что делать дальше. Не воспринимайте это как минус. Пусть это отсутствие четких указаний поможет вам и каждому, кто ее прочтет, сформировать свой, уникальный стиль руководства. Ваши качества и устремления неповторимы, вы – это вы, и лишь вы один знаете, в чем вам нужно совершенствоваться. Единой формулы просто не существует.

Однако я все же могу дать несколько подсказок, которые помогут вам стать на путь личностных изменений. Возможно также, что, вдохновившись прочитанным, вы попробуете изменить свою профессиональную деятельность и жизнь вашей организации.

Так к чему прислушаться, чтобы стать эффективным руководителем?

Прежде всего, к изменениям – внешним и внутренним. Поскольку люди и организации меняются все время, вы должны «услышать» эти изменения. Застой – это иллюзия (а иллюзиями успешно торгуют, например, косметические компании). Изменений нельзя избежать, как бы нам этого ни хотелось.

Итак, научившись прислушиваться к изменениям в вас и в окружающих, вы сможете слышать процессы. Помните: чем больше процессов и меньше неподвижных объектов вы замечаете вокруг, тем больше вам открывается возможностей. Ваше мышление и коммуникация обращаются к будущему. Это поможет вам стать мотивационным слушателем, подобным Клайберу. Вы сможете не просто услышать изменения, но и повлиять на поток; другими словами, изменить себя так, как вам этого хочется.

Вы наверняка уже увидели себя в манере одного из шести дирижеров, о которых мы говорили. А может, даже обнаружили сходство с каждым из шести. Порой очень полезно увидеть свое отражение во множестве зеркал, пусть даже это несколько сбивает с толку и не дает прямого ответа на вопрос «кто я?» Лучший совет, который я могу дать человеку, который хочет развиваться, – начать мыслить понятиями расширения и принятия, а не исключения и отказа от каких-либо качеств. Принятие наносит гораздо меньше вреда целостности самовосприятия и поддерживает процесс изменений. Другими словами, не пытайтесь отказаться от своей манеры руководства и перестать быть тем, кто вы есть, а постарайтесь расширить свои взгляды на лидерство и включить в свой арсенал более гибкие и разнообразные подходы. Это сделает вас более похожими на Бернстайна и Клайбера – поистине многогранных руководителей, обладавших каждый своим уникальным стилем. Другие четверо – великие дирижеры, но их отличает более узкий взгляд на лидерство. Не пытайтесь избавиться от качеств, которые сближают вас с ними (возможно, именно эти качества позволили вам добиться успеха), но постарайтесь расширить свой инструментарий. Помните: если вы Бернстайн, то иногда можете вести себя как Мути. Но если вы не в силах отказаться от авторитарной манеры руководства и стать ненадолго Бернстайном – вот это зря.

Итак, вы поработали над собой. Но как добиться того, чтобы внутренние изменения повлияли на реальный мир, где вы руководите и вами руководят? Прежде всего, не забывайте, что в тот самый момент, когда вы начнете прислушиваться к окружающим, мир уже начнет меняться: мотивационное слушание создает пространство для диалога и привлекает больше слушателей. Этот метод работает во всех направлениях иерархии: поверьте, не только ваши подчиненные готовы вас слушать. Изменения, о которых идет речь, распространяются в своего рода трехмерной сфере, где вы влияете на всех, кто вас окружает, – подчиненных, коллег и руководителей.

Что же мы пытаемся услышать? Определенно, не приказы! Мы слушаем пустоты. Подружитесь с пустотами, и вы сможете их использовать. Запомните: пустоты – источник неисчерпаемой энергии и идей, способствующих изменениям. Исследуя пустоты вокруг базовых принципов и идей вашей организации, вы прикасаетесь к этому источнику. Под «организацией» я имею в виду не только место работы, но и семью, и даже нацию. Этот подход применим на всех уровнях – от личных отношений до общества в целом.

Как же исследовать пустоты? Осознанно становясь несведущим и прислушиваясь к окружающим с позиции незнания. Помните: именно незнание, своего рода невинность, поможет вам услышать и узнать новую информацию. Мотивационное слушание вдохновит собеседников на глубокий самоанализ и побудит делиться новыми идеями.

Итак, осознанное незнание, пустоты и мотивационное слушание должны стать вашим личным «кодом», помогающим войти в желаемое состояние ума – спокойное светлое пространство, открытое новым идеям.

Теперь представьте, что ваш ум подобен прекрасной картинной галерее. В одном из залов на стенах висят портреты шести дирижеров. Они приглашают вас на прогулку, причем не как праздного посетителя, забежавшего в галерею на минутку, а как хозяина. Эти картины – ваши. Взгляните на них, и пусть они напомнят вам о том, кто вы есть и кем хотите стать. Пусть они станут вашими проводниками, когда вам понадобится разобраться в той или иной жизненной ситуации. Не восхищайтесь ими, а используйте. Привлекайте их в помощники, как эту книгу: читайте их, а не любуйтесь ими. Все, что вы узнаете на этом пути, останется с вами навсегда, и впоследствии вы сможете поделиться этим с окружающими, чтобы они совершали собственные открытия. Возможно, вы никогда не узнаете, что это будут за открытия, но одно будете знать точно: они родились благодаря вашему руководству. В этом гордость и заслуга несведущего маэстро.

Благодарности

Спасибо моим родителям Моше и Рут Талгам, чьи жизненные истории служат мне постоянным источником вдохновения. Мои родители незримо присутствуют на страницах этой книги.

Спасибо Ювалу Бен-Озеру, коллеге-дирижеру и старому другу. Вместе мы впервые провели и развили аналогию между дирижированием и лидерством, которая легла в основу моей нынешней деятельности. Спасибо Рине Тал гам за поддержку в период неопределенности, связанной со сменой карьеры, результатом которой и стала эта книга.

Спасибо моему литературному агенту Лизе Димона, которая, сидя в фойе гостиницы, не побоялась вместе со мной составить предложение для издателей. Она же познакомила меня со вторым ЛБ в моей жизни. Первым был мой наставник Леонард Бернстайн. Вторым стал Лари Блум, с которым мы очень сблизились в период написания этой книги. Искренне благодарю его за это. Мало того, он и его супруга Сюзанн Левин стали нам дорогими и близкими друзьями (а все потому, что мы так часто разговаривали по скайпу в самое разное время дня и ночи и в самой странной одежде). Далее я хотел бы поблагодарить редактора Марию Гальяно: ей блестяще удалось призвать к порядку двух строптивых стариков, ЛБ и меня. Нам казалось, что расшифровка наших записей – уже не наша проблема, но она неустанно требовала от нас совершенства.

Многие внесли вклад в создание этой книги: во-первых, увлеченные слушатели моих лекций и семинаров со всего мира, которые делились своими мнениями и мыслями. Некоторые согласились дать интервью специально для книги (например, Франческо Пагано). Спасибо за ценные рекомендации и идеи Стивену Дэвису, помощнику директора корпоративного управления Гарвардской юридической школы. Моим доверенным консультантом в этом проекте стал Джон Джослоу, руководитель, ответственный за оборот многих компаний.

Особая благодарность Саймону Синеку, который привлек к моей работе внимание своего (а теперь и моего) издателя – Эдриана Закхайма из издательства Portfolio Penguin. Я также благодарен Эдриану за его ценные замечания по поводу моей рукописи.

Я глубоко признателен моей жене Кэриэнн Вермаак за интеллектуальную и эмоциональную поддержку и подпитку в ходе работы над книгой. Ее мудрые советы превратили пугающие пустоты в блестящие открытия, а ее улыбка во время чтения очередной главы заставляла меня забыть о всех тяготах писательской профессии.

Лари Блум

Эта книга написана в сотрудничестве с Лари Блумом.

Сначала у нас с Лари завязались дружеские отношения. Я заручился его вниманием и безграничным доверием. Примерно год мы обменивались идеями и историями из жизни. Много смеялись. Затем наш диалог расширился, стал глубже и начал охватывать нерешенные жизненные проблемы, дилеммы, выход из которых был возможен лишь через наблюдение и обсуждение. Выражаясь терминами из этой книги, мы стали исследователями пустот.

Одной из важнейших пустот было несоответствие значительного литературного опыта Лари (он много лет работал редактором и писателем) моим неуклюжим попыткам что-либо написать. Лари совершил удивительную вещь: вместо того чтобы написать книгу за меня, он помог мне научиться писать лучше. Если провести аналогию с музыкой, он не спел за меня мою партию, а вступил вторым голосом, заставив меня по-новому услышать свой голос и улучшить свое исполнение, сделать его чище.

Лари не всегда знал, к чему мы идем (впрочем, как и я), но внимательно слушал и замечал, когда у меня рождались интересные идеи. Потом он помогал мне сформулировать эти идеи понятным для читателя языком. В этом смысле Лари Блум стал несведущим маэстро этой книги, а я – его счастливым учеником.

Эту книгу хорошо дополняют:

От хорошего к великому

Джим Коллинз

Большая игра в бизнес

Джек Стэк и Бо Берлингем

Открывая организации будущего

Фредерик Лалу

Культура для каждого

Роберт Киган и Лиза Лэйхи

Сноски

1

«Звезды и полосы навсегда» – марш композитора Джона Филиппа Сузы – был признан Конгрессом США национальным маршем страны. Прим. пер.

2

«Зверинец» (англ. National Lampoon’s Animal House, 1978 г.) – комедия режиссера Джона Лэндиса. Прим. пер.

3

Оригинальное название – Le maitre ignorant (1987), на русском не издавалась. Прим. пер.

4

Jacques Ranciere, The Ignorant Schoolmaster. Stanford University Press, 1991.

5

Из лекции Артура Шнабеля, прочитанной в Чикагском университете в 1945 году.

6

Яир Гарбуз (род. в 1945 г.) – известный израильский художник, эссеист и автор юмористических рассказов. Прим. пер.

7

Разговор автора с Яиром Гарбузом, 2012 год.

8

Nelson Mandela. The Long Walk to Freedom. Little, Brown, 1995.

9

Цит. по книге: Элиас Канетти. Масса и власть. М.: Ad Marginem, 1997. Прим. пер.

10

Андре Превин (род. 6 апреля 1929 г.) – американский дирижер, пианист и композитор. Обладатель нескольких премий «Оскар» за лучшую музыку, в частности за музыку к кинофильму «Моя прекрасная леди». Прим. пер.

11

Интервью телеканалу Mezzo, 1990 год.

12

Паноптикум – здесь: идеальная круглая тюрьма, придуманная в XVIII веке английским юристом Иеремией Бентамом. По его замыслу, надзиратель в такой тюрьме, находясь в центре разделенного стеклянными перегородками помещения, может постоянно наблюдать за всеми заключенными. Прим. пер.

13

Norman Lebrecht. The Maestro Myth. Simon & Schuster, 1992.

14

Долгое время это было второе по величине газетное издательство США. Прим. пер.

15

Гражданская война в Сирии идет с 2011 года, а Голанские высоты – это бывшая часть сирийской провинции Кунейтра, с 1967 года находящаяся под контролем Израиля. Прим. пер.

16

Norman Lebrecht. “Toppling the Tyrant at La Scala”. www.scena.org/columns/lebrecht/050323-NL-muti.html

17

Sostenuto – исполнительское обозначение, указывает на выдерживание каждого звука на одном уровне громкости (без затухания) до самого его окончания. Прим. пер.

18

Samuel Chotzinoff. Toscanini: An Intimate Portrait. Knopf, 1955.

19

Оригинальное название – Nikki Mandell, The Corporation as Family. На русском не издавалась. Прим. пер.

20

John Taylor. “Books and Business: Zen and the Art of Computing”. The New York Times, 25 октября 1987 г.

21

После Второй мировой войны Рихард Штраус был привлечен к суду по обвинению в связях и сотрудничестве с нацистами. Приговор был оправдательным. Прим. пер.

22

Дэн Сенор, Сол Сингер. Нация умных людей. История израильского экономического чуда. М.: Карьера Пресс, 2016. Прим. пер.

23

Роберт Максвелл – британский медиамагнат. Погиб при невыясненных обстоятельствах во время прогулки на морской яхте. Вскоре после этого выяснилось, что он мошеннически присвоил около 600 миллионов долларов из пенсионных фондов и капиталов дочерних компаний. Прим. пер.

24

«Радикальный шик» американского писателя Тома Вульфа – знаменитое эссе, посвященное заявлениям знаменитостей о своих радикальных политических взглядах ради повышения социального статуса; при этом истинная природа их политической активности остается сомнительной. Прим. пер.

25

Оригинальное название – Dinner with Lenny: The Last Long Interview with Leonard Bernstein. На русском не издавалась. Прим. пер.

26

Интервью Леонида Берстайна на телеканале CBS, 14 ноября 1955 г.

27

См. двухтомник «Гленн Гульд. Избранное». М.: Классика XXI, 2006. Прим. пер.

28

Димитрис Митропулос (1896–1960) – греческо-американский дирижер, пианист и композитор. Прим. пер.

29

Audre Lorde. Our Dead Behind Us. Norton, 1986.

Content

Итай Талгам, Лари Блума
Несведущий маэстро. Принципы управления шести великих дирижеров XX века

Часть первая. Музыка бизнеса

Часть вторая. Три мелодии лидерства

Глава первая. Блестящее неведение

Глава вторая. Не бойтесь пустот

Глава третья. Мотивационное слушание

Часть третья. Шесть музыкальных вариаций на тему лидерства

Глава четвертая. Доминирование и контроль: Риккардо Мути

Глава пятая. Крестный отец: Артуро Тосканини

Глава шестая. Согласно инструкции: Рихард Штраус

Глава седьмая. Гуру: Герберт фон Караян

Глава восьмая. Танец лидера: Карлос Клайбер

Глава девятая. В поисках смысла: Леонард Бернстайн

Оптимистическая кода: что дальше?

Благодарности

Эту книгу хорошо дополняют:

Сноски