Лемони Сникет

Тридцать три несчастья. Том 2. Небывалые неприятности

Изуверский интернат

Посвящается Беатрис

Ты навсегда останешься в моем сердце,

в моей памяти —

и в своей могиле

Дорогой читатель,

если вы ждете рассказа о жизнерадостных ребятишках, которые весело проводят время в интернате, то обращайтесь за этим куда-нибудь еще. Вайолет, Клаус и Солнышко Бодлер – дети умные и находчивые, и можно было бы подумать, что в школе у них все пойдет хорошо. Но нет. Школа для Бодлеров обернулась еще одним горестным эпизодом в их несчастливой жизни.

Если быть точным: на протяжении всех глав, составляющих эту ужасную повесть, дети имеют дело с крабами, щелкающими острыми клешнями, с жестокими наказаниями, капающей плесенью, общеобразовательными экзаменами, скрипичными концертами, ОСПА и метрической системой.

Я считаю своим священным долгом не спать ночами, расследуя и описывая историю трех незадачливых детей, но вам ничто не мешает вести более приятный образ жизни и ночью крепко спать. Но тогда надо выбрать для чтения другую книгу.

Со всем подобающим почтением,

Лемони Сникет

Глава первая

Если бы вам довелось награждать золотой медалью какого-то наименее симпатичного представителя человечества, медаль пришлось бы отдать особе по имени Кармелита Спатс, а если бы не отдали, то она все равно у вас бы ее вырвала – уж к такой породе людей она принадлежала. Кармелита Спатс была грубая, она была агрессивная, и она была грязная. По правде говоря, мне и самому досадно, что я вынужден описывать ее; в этой истории столько всего огорчительного, что лучше бы обойтись без упоминания столь неприятной особы.

Но, слава богу, герои этой истории – бодлеровские сироты, а не отвратительная Кармелита Спатс, и если бы золотую медаль захотели дать Вайолет, Клаусу и Солнышку, то она причиталась бы им за стойкость перед лицом превратностей судьбы.

«Превратности судьбы» означают здесь «невзгоды», и мало найдется в мире людей, которым на долю выпало бы столько превратных невзгод, они повсюду преследовали этих троих детей. Невзгоды начались в тот день, когда, играя на пляже, они получили горестное известие о гибели родителей во время страшного пожара, в результате чего их отослали жить у дальнего родственника, Графа Олафа.

Если бы вам захотелось наградить золотой медалью Графа Олафа, пришлось бы спрятать ее под замок до церемонии награждения, потому что Граф Олаф, алчный злодей, попытался бы украсть ее до этого события. Золотой медали у бодлеровских детей не было, но они обладали огромным состоянием, доставшимся им в наследство от родителей, это состояние и пытался присвоить Граф Олаф. Детям пока удалось уцелеть, хотя и с невероятным трудом, но Граф Олаф следовал за ними повсюду, да еще в сопровождении одного или нескольких зловещих и уродливых приспешников. Кто бы ни становился опекуном Бодлеров, там каждый раз объявлялся Граф Олаф и творил такие гнусности, что и перечислять-то их тяжело: киднепинг, убийство, угрожающие звонки по телефону, переодевания, яд, гипноз и отвратительная еда – вот лишь некоторые из невзгод, которые по милости Графа Олафа претерпели бодлеровские сироты. Что еще хуже, у него была дурная привычка каждый раз избегать ареста, поэтому он неизменно объявлялся снова. Поистине ужасно, что вся история повторяется опять и опять, но уж что есть, то есть.

Я рассказываю о том, как именно разворачивается эта история, лишь потому, что сейчас вам предстоит познакомиться с грубой, агрессивной и грязной Кармелитой Спатс, и если вам невыносимо читать про нее, лучше отложить эту книгу в сторону и почитать что-нибудь другое, поскольку дальше все пойдет еще хуже. Очень скоро Вайолет, Клаусу и Солнышку достанется столько невзгод, что тычок, полученный ими от Кармелиты, покажется им походом в кафе-мороженое.

– Прочь с дороги, кексолизы несчастные! – крикнула грубая, агрессивная и грязная девчонка, отпихивая бодлеровских сирот.

Вайолет, Клаус и Солнышко так оторопели от неожиданности, что никак не реагировали. Они стояли на пешеходной дорожке, выложенной кирпичами, очень старой, судя по тому, что повсюду пробивался густой темный мох. С обеих сторон дорожки простиралась лужайка такого бурого цвета, что ее, казалось, никогда в жизни не поливали. На лужайке сотни детей бегали во всех направлениях. Иногда кто-то спотыкался и падал, но тут же вскакивал и опять принимался бегать. Беготня эта казалась изнурительной и бессмысленной, а того и другого лучше избегать, но Бодлеры едва взглянули на бегающих детей, они не отрывали глаз от поросших мхом кирпичей.

Застенчивость – странная штука. Она возникает вдруг, как зыбучие пески, и так же, как зыбучие пески, вынуждает своих жертв смотреть себе под ноги. Бодлерам предстоял первый день в Пруфрокской подготовительной школе, и всем троим вдруг захотелось смотреть на лезущий между кирпичами мох, а не на то, что их окружало.

– Вы что-то уронили? – осведомился мистер По, кашляя в белый носовой платок.

Бодлерам в первую очередь не хотелось смотреть на мистера По, идущего позади них. Мистер По был банковским служащим, которому после страшного пожара поручили заботиться о делах Бодлеров, и хуже нельзя было придумать. Намерения у мистера По были хорошие, но и у банки с горчицей тоже, вероятно, намерения хорошие, и, возможно, она лучше справилась бы с задачей защитить детей от опасности. Вайолет, Клаус и Солнышко давно уже знали: в отношении мистера По на одно только можно твердо рассчитывать – он непременно закашляется.

– Нет, – ответила Вайолет, – мы ничего не роняли.

Вайолет, старшая из бодлеровских сирот, как правило, не отличалась застенчивостью. Она любила изобретать. Ее часто заставали глубоко задумавшейся над каким-нибудь изобретением, и при этом волосы у нее были высоко подвязаны лентой, чтобы не лезли в глаза. Когда изобретение было закончено, она любила показать его своим знакомым, на которых ее мастерство обычно производило большое впечатление. В данный момент она созерцала кирпичи, обросшие мхом, и обдумывала идею машины, которая не давала бы дорожке зарастать, но говорить об этом ей не хотелось, потому что она нервничала. А вдруг никого из учителей, учеников или администрации не заинтересует ее изобретение?

Словно прочитав ее мысли, Клаус положил ей руку на плечо, и Вайолет улыбнулась. За свои двенадцать лет Клаус уже усвоил, что на старшую сестру рука на плече действует успокаивающе (в том случае, конечно, если рука дружеская). При обычных обстоятельствах Клаус еще и сказал бы какие-то успокаивающие слова, но на сей раз он оробел, как и его сестры. Клаус по большей части проводил время за любимым занятием, а именно за чтением книг. Порой утро заставало его спящим с очками на носу, – значит, он читал до поздней ночи и до того устал, что забыл их снять. Глядя себе под ноги, Клаус вспомнил, что читал книжку под названием «Тайны мха». Но сейчас из робости ничего не сказал о ней. А вдруг в Пруфрокской подготовительной школе нет интересных книг?

Солнышко, младшая из Бодлеров, подняла голову и поглядела на старших. Вайолет улыбнулась и взяла ее на руки. Сделала она это без труда, так как Солнышко, совсем почти младенец, была чуть больше каравая хлеба. Она тоже слишком нервничала, чтобы говорить, хотя ее вообще было трудно понять в тех случаях, когда она говорила. Сейчас, например, не оробей Солнышко, она вполне могла бы открыть рот, обнаружив свои четыре острых зуба, и произнести «Маримо!», что, возможно, означало бы: «Надеюсь, в школе найдется что кусать, ведь кусать предметы одно из моих любимых занятий!»

– Я понимаю, отчего вы все притихли, – сказал мистер По. – Вы взволнованы, и я вас не осуждаю за это. В детстве я всегда мечтал учиться в школе-интернате, но мне не представилось такого случая. Признаюсь, мне даже немного завидно.

Бодлеры переглянулись. Именно то, что Пруфрокская подготовительная школа оказалась интернатом, и заставляло их особенно нервничать. Если изобретения там никого не интересуют, если читать там нечего и кусать запрещено, то скучать им придется не только днем, но и ночью. А если мистеру По в самом деле так завидно, вот бы и учился в Пруфрокской школе, а они бы служили в банке.

– Вам очень повезло, что вы попали сюда, – продолжал мистер По. – Мне пришлось обзвонить четыре школы, пока я нашел именно эту, где приняли всех троих вместе, причем не потребовав подать заявление заранее. Пруфрокская подготовительная – отличный интернат. Все учителя с учеными степенями. Спальни прекрасно обставлены. А главное, там имеется усовершенствованная компьютерная система, которая поможет уберечь вас от Графа Олафа. Завуч Ниро сообщил мне, что полное описание внешности Олафа – от единственной длинной брови и до татуировки в виде глаза на щиколотке левой ноги – внесено в компьютер, так что на ближайшие несколько лет вы здесь в полной безопасности.

– Каким образом компьютер может уберечь нас от Графа Олафа? – с недоумением спросила Вайолет, по-прежнему глядя в землю.

– Но ведь компьютер усовершенствованный, – сказал мистер По таким тоном, будто это все объясняло, хотя речь шла просто о компьютере нового поколения. – Не забивайте себе голову мыслями о Графе Олафе. Завуч Ниро пообещал мне не спускать с вас глаз. В конце концов, в таком продвинутом заведении не допустят, чтобы по территории свободно разгуливали чужие.

– Прочь с дороги, кексолизы! – И мимо них опять промчалась грубая, агрессивная, грязная девчонка.

– Что значит «кексолизы»? – шепотом осведомилась Вайолет у Клауса, который располагал богатейшим запасом слов благодаря чтению книг.

– Не знаю, – признался Клаус, – но явно не очень приятное.

– Какое очаровательное слово. Кексолизы… – проговорил мистер По. – Не знаю, что оно значит, но напоминает мне о чем-то вкусном. Ну вот мы и пришли.

Поросшая мхом дорожка кончилась, они очутились перед школой. Бодлеры наконец подняли глаза и ахнули от удивления, увидев свой новообретенный дом. Если бы они не смотрели себе под ноги, пока шли через лужайку, то давно бы увидели, как выглядит интернат. А впрочем, может, и к лучшему было не смотреть на него как можно дольше. Тот, кто проектирует здания, называется архитектором, но в данном случае автора Пруфрокской подготовительной школы уместнее было бы назвать «архитектор-меланхолик». Школа состояла из нескольких зданий – все как одно из гладкого серого камня, – выстроившихся неаккуратной линией. Чтобы попасть внутрь зданий, следовало пройти под громадной каменной аркой, отбрасывающей на лужайку изогнутую тень, похожую на радугу, у которой все цвета заменили на серый или черный. На арке чернела огромная надпись «Пруфрокская подготовительная школа», а ниже, помельче, стоял девиз школы «Memento mori»[1]. Но не здания и не арка заставили детей ахнуть, а форма зданий: высокие, прямоугольные, с закругленным верхом. Сиротам сразу пришло в голову нечто имеющее именно такую особенную форму. Каждое здание выглядело точь-в-точь как надгробие.

– Довольно странная архитектура, – заметил мистер По. – Дома торчат, как большие пальцы. Так, а теперь вы должны немедленно представиться завучу Ниро. Кабинет на девятом этаже главного здания.

– Разве вы не подниметесь с нами, мистер По? – спросила Вайолет. Конечно, ей было уже четырнадцать, достаточно, чтобы самостоятельно явиться в чей-то кабинет, но как-то страшновато без сопровождения взрослых входить в здание такого зловещего вида.

Мистер По покашлял в платок и одновременно взглянул на часы.

– Боюсь, я не успеваю, – ответил он, справившись с кашлем. – Рабочий день в банке уже начался. Я ведь уже обговорил все детали с завучем Ниро, и, если возникнут какие-то сложности, помните, вы всегда можете связаться со мной или с любым моим сотрудником в Управлении Денежных Штрафов по телефону. Желаю вам чудесно провести время в Пруфрокской подготовительной школе.

– Надеюсь, так и будет, – отозвалась Вайолет с напускной храбростью. – Спасибо за все, мистер По.

– Да, спасибо вам, – повторил вслед за ней Клаус, пожимая руку мистеру По.

– Терфант, – сказала Солнышко, что заменяло ей «спасибо».

– Всегда к вашим услугам, – отозвался мистер По. – До свидания.

Он кивнул Бодлерам, и Вайолет с Солнышком провожали его взглядом все время, пока он шел по мшистой дорожке, стараясь не столкнуться с бегающими детьми. Но Клаус не смотрел ему вслед – он не сводил глаз с громадной арки.

– Может, я и не знаю, что значит «кексолизы», – сказал он, – но я берусь перевести девиз нашей новой школы.

– Как-то не похоже на английский. – Вайолет задрала голову кверху.

– Рачо, – согласилась Солнышко.

– Это не английский, это латынь, – подтвердил Клаус. – Девизы почему-то часто пишутся на латинском. Я точно помню, что прочел эту фразу в книге о Средних веках. Если она значит то, что я думаю, девиз, прямо скажем, странный.

– И что же, ты думаешь, он значит? – поинтересовалась Вайолет.

– Если не ошибаюсь, – а Клаус редко ошибался, – «Memento mori» означает «Помни, что ты умрешь».

– Помни, что ты умрешь, – тихонько повторила Вайолет, и трое сирот сделали шаг поближе друг к другу, как будто им стало холодно.

Разумеется, каждый человек рано или поздно умрет. Цирковой артист умрет, и кларнетист умрет, и мы с вами умрем, и, возможно, человек, живущий в одном квартале с вами, как раз сейчас не посмотрел в обе стороны, переходя через улицу, и умрет через несколько секунд под автобусом. Словом, всех людей ожидает смерть, но никому не нравится, чтобы ему все время об этом напоминали. И детям тоже не хотелось об этом помнить. Тем более в тот момент, когда они проходили под аркой Пруфрокской подготовительной школы. Сиротам незачем было напоминать об этом в их первый день на гигантском кладбище, ставшем отныне их домом.

Глава вторая

Стоя перед дверью в кабинет завуча Ниро, бодлеровские сироты вспомнили кое- что из сказанного отцом за несколько месяцев до смерти. Как-то вечером родители Бодлер отправились на симфонический концерт, а дети остались одни в большом фамильном доме. У них в таких случаях сложилась определенная традиция: сперва Вайолет и Клаус садились сыграть несколько партий в шашки, а Солнышко в это время рвала старые газеты. Потом все трое читали в библиотеке и засыпали прямо там, на уютных диванах. Вернувшиеся с концерта родители будили детей, немножко разговаривали о проведенном вечере и отсылали их спать. Но в тот именно вечер родители вернулись домой рано, когда дети еще читали (вернее, читали старшие, а Солнышко рассматривала картинки). Отец остановился в дверях библиотечной комнаты и сказал следующее, что не забылось до сих пор.

– Дети, – сказал он, – нет худших звуков на свете, чем звуки скрипки, когда на ней играет человек, который не умеет играть, но упорно продолжает это делать.

Тогда дети только хихикнули, но сейчас, когда они стояли перед дверью завуча, они оценили, насколько прав был их отец. Сперва им показалось, будто там, за толстой деревянной дверью, какое-то мелкое животное закатило истерику. Но, прислушавшись, они поняли, что кто-то, не умеющий играть на скрипке, упорно продолжает это делать. Скрипка визжала, шипела, скрипела, стонала и производила всякие другие ужасающие звуки, не поддающиеся описанию. Наконец Вайолет не выдержала и постучалась. Стучать пришлось очень громко, чтобы за дверью услышали, несмотря на неумолкающий отвратительный концерт. Наконец деревянная дверь со скрипом отворилась, и показался высокий разгневанный мужчина со скрипкой, прижатой к щеке.

– Кто смеет прерывать гения, когда он репетирует? – провозгласил он таким рокочущим голосом, что любой бы оробел, услышав его.

– Это мы, Бодлеры, – тихо ответил Клаус, глядя в пол. – Мистер По велел нам идти прямо в кабинет завуча Ниро.

– Мистер По велел нам идти прямо в кабинет завуча Ниро, – передразнил мужчина высоким пронзительным голосом. – Ну так входите скорее, у меня и другие дела есть.

Дети вошли в кабинет и тут смогли получше разглядеть человека, который их передразнил. На нем был помятый коричневый костюм, к пиджаку что-то прилипло, галстук пестрел изображениями улиток. Нос был такой маленький и красный, как будто в середину лица, и без того покрытого какими-то пятнами, влепили мелкий помидор. На почти лысой голове торчало четыре пучка волос, которые он заплел в косички и перевязал резинками. Бодлерам еще никогда не приходилось видеть человека такой наружности, и на него и смотреть-то не очень хотелось. Но кабинет был настолько тесный и пустой, что поневоле взгляд все время попадал на него. В комнате стоял только небольшой металлический столик, небольшой металлический стул рядом и сбоку на столе – небольшая металлическая лампа. На единственном окне висели занавески такого же рисунка, что и галстук. И еще одно: в углу комнаты, точно жаба, сидел сверкающий компьютер. Экран был пустой, серый, а кнопки красные, как и нос у человека с косичками.

– Дамы и господа! – громко провозгласил тот. – Завуч Ниро!

Наступило молчание, дети оглядели комнатку, недоумевая, где может скрываться Ниро. Затем они снова обратили взгляд на мужчину с косичками, который поднял обе руки вверх, так что скрипка и смычок почти касались потолка. И тут они догадались, что Ниро, которого он так величественно представил им минуту назад, он сам и есть. Ниро помолчал немного и обратил суровый взор на Бодлеров.

– Есть такая традиция, – сказал он осуждающим тоном, – аплодировать, когда представляют гения.

Разумеется, традиция еще ни к чему не обязывает. Пиратство, например, тоже можно назвать традицией, оно существовало сотни лет, но это не значит, что мы все должны нападать на суда и грабить их. Однако завуч Ниро так рассвирепел, что дети почли за лучшее соблюсти традицию и зааплодировали. Они хлопали до тех пор, пока Ниро, несколько раз поклонившись, не уселся на стул.

– Благодарю вас, добро пожаловать в Пруфрокскую подготовительную школу, и ла-ла-ла. – Этим он хотел показать, что ему просто лень как следует заканчивать фразу. – По сути, я делаю мистеру По одолжение, принимая трех сирот так сразу. Он заверил меня, что вы не причините особых хлопот. Но я и сам провел некоторые расследования. Вас посылали от одного законного опекуна к другому, и всякий раз за этим следовали невзгоды. Кстати, невзгоды – это означает «несчастья».

– В нашем случае, – сказал Клаус, не указывая на то, что он сам знает значение слова «невзгоды», – они означают «Граф Олаф». Именно он был причиной всех несчастий, постигавших наших опекунов.

– Именно он был причиной всех несчастий, постигавших наших опекунов, – передразнил противным голосом Ниро. – Откровенно говоря, меня не интересуют ваши проблемы. Я – гений и, кроме скрипки, ни на что не могу тратить время. Достаточно удручает уже то, что мне пришлось взять на себя обязанности завуча, но как быть, если ни один оркестр не оценил моего таланта. И я не собираюсь еще больше удручать себя выслушиванием проблем трех сопляков. Как бы то ни было, в Пруфрокской подготовительной школе вам не удастся свалить собственные недостатки на так называемого Графа Олафа. Глядите.

Ниро шагнул к компьютеру и стал жать на две кнопки. Экран засветился светло-зеленым светом, как будто страдал от морской болезни.

– Это усовершенствованный компьютер, – продолжал Ниро. – Мистер По сообщил мне необходимые данные о человеке, которого вы именуете Графом Олафом, и я внес их в программу. Видите? – Ниро нажал еще одну кнопку, и на экране возникло небольшое изображение Графа Олафа. – Теперь, когда усовершенствованный компьютер о нем знает, вам нечего беспокоиться.

– Но каким образом компьютер может не подпускать к нам Графа Олафа? – спросил Клаус. – Что бы ни появлялось на экране, Графу Олафу ничто не помешает объявиться тут и устроить неприятности.

– Я не собираюсь утруждать себя объяснениями, – заявил Ниро. – Все равно таким невеждам, как вы, не понять гения. Ну ничего, Пруфрокская подготовительная позаботится об этом. Уж тут вас заставят получить образование, даже если придется применить насилие. Кстати говоря, надо вам все показать. Подойдите к окну.

Бодлеры подошли к окну и взглянули вниз, на бурую лужайку. Отсюда, с высоты девятого этажа, бегающие внизу дети казались муравьями, а пешеходная дорожка выглядела как брошенная лента. Ниро стоял позади детей и указывал на все скрипкой.

– Итак, здание, в котором вы сейчас находитесь, является административным. Вход сюда учащимся строго воспрещен. Сегодня вы тут впервые, так что я вас прощаю, но если появитесь еще раз, вам запретят пользоваться за едой серебряными вилками и ложками. Вон в том сером здании находятся учебные классы. Ты, Вайолет, будешь учиться у мистера Реморы, в классе номер один, а ты, Клаус, будешь заниматься в классе номер два у миссис Басс. Способны запомнить? Класс номер один и класс номер два? Если нет, тогда я напишу вам это на руке несмываемым фломастером.

– Мы способны запомнить, – торопливо ответила Вайолет. – А где классная комната для Солнышка?

Завуч Ниро выпрямился во весь свой рост, а именно один метр семьдесят восемь сантиметров.

– Пруфрокская подготовительная школа серьезное учебное заведение, а не детский сад. Я говорил мистеру По, что ей найдется где жить, но для младенца в школе места нет. Солнышко будет выполнять для меня секретарские обязанности.

– Агрегг? – недоуменно спросила Солнышко. «Недоуменно» здесь означает «не веря своим ушам», а «агрегг» – «Как?! Не могу поверить».

– Но Солнышко совсем маленькая, – возмутился Клаус. – Маленькие дети не работают.

– Маленькие дети не работают, – передразнил Ниро и продолжал: – Но маленькие дети и не живут в школах-интернатах. Маленьких детей научить ничему нельзя, поэтому она будет работать на меня. Ей всего лишь придется отвечать на телефонные звонки и выполнять канцелярскую работу. Это не так уж трудно, к тому же работать на гения – большая честь. Дальше. Если кто-то из вас опоздает на урок или Солнышко опоздает на работу, вам свяжут руки за спиной во время еды и вам придется брать пищу ртом, как едят собаки. Ну и конечно, Солнышко вообще лишат привилегии пользоваться серебряной ложкой и вилкой, потому она что будет работать в административном здании, куда ей вход запрещен.

– Но это несправедливо! – не удержалась Вайолет.

– Но это несправедливо! – пропищал завуч Ниро. – Вон в том каменном здании – столовая. За завтраком, ланчем и обедом блюда подаются быстро. Если опоздаете, у вас отберут чашки и стаканы, и тогда питье вы будете лакать прямо с подноса. Вон то прямоугольное здание с закругленным верхом – большой зал. Каждый вечер я даю там шестичасовой скрипичный концерт, присутствие считается обязательным. Слово «обязательный» означает, что в случае отсутствия вам придется купить мне большой кулек карамелей и наблюдать, как я их съем. Лужайка служит спортивным залом. Наша постоянная учительница гимнастики мисс Тенч несколько дней назад нечаянно выпала из окна третьего этажа, но мы нашли замену, и учитель вот-вот прибудет. А пока я распорядился, чтобы дети взамен уроков гимнастики просто бегали как можно быстрее туда-сюда по лужайке. Вот, пожалуй, и все. Есть вопросы?

«Что может быть хуже всего этого?» – хотела спросить Солнышко, но хорошее воспитание не позволило ей задать такой вопрос. «Что за жестокие, несусветные наказания и правила? Вы, наверное, шутите?» – хотелось спросить Клаусу, но он и так знал, что ответ будет: «Нет, не шучу». Одна Вайолет придумала вопрос, который стоило задать.

– У меня есть вопрос, завуч Ниро. Где мы будем жить?

Ответ Ниро был настолько предсказуем, что они все могли произнести его хором вместе с этим никчемным администратором.

– Где мы будем жить? – пропищал он издевательским тоном. После чего все-таки соблаговолил ответить: – У нас в Пруфрокской подготовительной великолепное общежитие. Вы не могли не заметить серого здания, построенного целиком из камня и имеющего форму большого пальца. Внутри есть большая общая гостиная с кирпичным камином, комната для игр и большая библиотека, где выдают книги учащимся. У каждого ученика отдельная комната, и каждую среду туда ставится ваза со свежими фруктами. Ну как, нравится вам это?

– Кииб! – крикнула Солнышко, желая сказать что-то вроде: «Я люблю фрукты!»

– Рад это слышать, – продолжал Ниро. – Но только вам все это видеть почти не придется. Чтобы жить в общежитии, вы должны иметь разрешение с подписью кого-то из родителей или опекуна. Но родители у вас умерли, а мистер По говорит, что все ваши опекуны или убиты, или отказались от вас.

– Но разрешение наверняка может подписать мистер По, – высказала предположение Вайолет.

– Нет, наверняка не может, – отрезал Ниро. – Он не родитель и не опекун. Он банковский чиновник, который занимается вашими делами.

– Но ведь это почти одно и то же, – запротестовал Клаус.

– Но ведь это почти одно и то же, – передразнил Ниро. – Надеюсь, после нескольких семестров в Пруфрокской подготовительной вы усвоите разницу между родителями и банковским чиновником. Боюсь, вам придется жить в небольшой лачуге, сделанной целиком из жести. Там нет ни гостиной, ни комнаты для игр, ни библиотеки. Спать вы будете каждый на своей кипе сена, и – никаких фруктов. Место мрачноватое, но, поскольку, по словам мистера По, вам не раз приходилось испытывать неудобства, я решил, что вам не привыкать.

– А вы не могли бы сделать исключение? – вежливо попросила Вайолет.

– Я скрипач! – завопил вдруг Ниро. – Мне некогда делать исключения! Я должен упражняться на скрипке! Так что будьте добры, покиньте мой кабинет и дайте мне работать!

Клаус открыл было рот, желая сказать что-нибудь еще, но, взглянув на Ниро, понял, что без толку уговаривать этого упрямца, поэтому Клаус с хмурым видом последовал за сестрами к выходу, не произнеся больше ни слова. Но когда за ними закрылась дверь, словечко сказал сам завуч Ниро и притом повторил его трижды. Выслушав эти три слова, дети поняли, что он им нисколько не сочувствует: едва они покинули кабинет, как Ниро, считая, что его никто не слышит, сказал: «Хи-хи-хи».

Правда, завуч Пруфрокской подготовительной, конечно, не сказал именно так: «Хи-хи-хи». Когда вы читаете в книге слова «хи-хи-хи», или «ха-ха-ха», или «хе-хе-хе», или даже «хо-хо-хо», это просто означает, что кто-то смеется. Однако в данном случае слова «хи-хи-хи» даже приблизительно не могут описать смех завуча Ниро. Смех был визгливый, смех был скрипучий и какой-то шершавый и даже хрустящий, будто одновременно Ниро жевал жестянку. Но что хуже всего, смех был жестокий. Вообще жестоко смеяться над людьми, хотя и трудно бывает удержаться, если на них, скажем, уродливая шляпа. Но ни на ком из Бодлеров не было уродливой шляпы. Они были просто дети, которые только что услышали неприятные новости, и если бы Ниро испытывал такую уж сильную потребность посмеяться над ними, ему следовало сдержаться, пока они не окажутся вне пределов слышимости. Но завуч Ниро и не собирался сдерживаться, и вот, слыша его смех, бодлеровские дети поняли, что сказанное их отцом в тот вечер, когда родители рано вернулись с концерта, неверно. Есть на свете звук хуже, чем звук скрипки, когда на ней играет не умеющий на ней играть. Визгливый, скрипучий, шершавый, хрустящий и жестокий смех завуча, смеявшегося над детьми, вынужденными жить в лачуге, был гораздо, гораздо хуже. Поэтому, когда я пишу сейчас, скрываясь в горной хижине, слова «хи-хи-хи» и когда вы, где бы вы ни скрывались, читаете слова «хи-хи-хи», знайте, что «хи-хи-хи» – худшие звуки из всех, слышанных Бодлерами.

Глава третья

Выражение «делать из мухи слона» попросту значит преувеличивать что-либо, когда оно вовсе не заслуживает преувеличенного внимания. Легко понять, откуда взялось это выражение. Муха – маленькая, ее можно не заметить, если только она не будет к вам приставать. Чего нельзя сказать о слоне. Он не будет к вам приставать, если оставить его в покое, но не заметить его невозможно, и он в самом деле заслуживает большого внимания. Он очень высокий, и если на него залезть, то можно свалиться, а если его разозлить, то он может напасть и покалечить или даже убить множество людей. И если кто-то делает из мухи слона, он притворяется, будто столкнулся с чем-то таким же опасным, как разъяренный слон, когда на самом деле его просто пощекотала муха.

Когда бодлеровские сироты добрались до лачуги, где им предстояло жить, они сразу увидели, что завуч Ниро вовсе не делал из мухи слона, когда назвал лачугу мрачным местом. И он никоим образом не делал из слона муху. Лачуга и вправду, как он говорил, оказалась маленькой и была сделана из жести, и там действительно не было ни гостиной, ни комнаты для игр, ни библиотеки. Там и в самом деле было три кипы прессованного сена вместо кроватей и абсолютно никаких свежих фруктов. Но завуч Ниро опустил кое-какие детали, и именно эти детали делали лачугу еще хуже. Первое, что заметили Бодлеры, были мелкие крабы, каждый величиной с коробок спичек. Хижина буквально кишела ими, они бегали по дощатому полу, щелкая в воздухе своими маленькими клешнями. Дети зашли внутрь, уныло уселись на сено и с огорчением увидели, что крабы тут же принялись отстаивать свои территориальные права, то есть в данном случае «очень расстроились, застав детей в своем жилье». Крабы столпились вокруг Бодлеров и угрожающе защелкали клешнями. К счастью, с меткостью у крабов обстояло неважно, а также, к счастью, маленькие клешни могли разве что сильно ущипнуть, не более того. Однако несмотря на их относительную безвредность, крабы не способствовали уюту в лачуге.

Усевшись на сено, дети подобрали под себя ноги, чтобы избежать щелкающих клешней, и посмотрели вверх, и тут они увидели еще одну деталь, которую не счел нужным упомянуть Ниро. На потолке росла какая-то плесень в виде светло-коричневой и мокрой шишки. Каждые несколько секунд сверху капала влага, издавая «плюх», так что детям приходилось увертываться. Как и мелкие крабы, плюхающий нарост был, видимо, довольно безвреден, но так же, как и крабы, делал лачугу еще неуютнее.

И наконец, сидя на кипе сена с поджатыми ногами и увертываясь от падающих капель, дети увидели еще одну безвредную, но отталкивающую деталь, которая делала лачугу даже хуже, чем они заключили из слов Ниро, а именно – окраска жестяных стен. Все стены были ядовито-зелеными, с рисунком из крошечных розовых сердечек, как будто лачуга – открытка на Валентинов день, а не жилое помещение. Бодлеры решили, что уж лучше смотреть на кипы сена, или на мелких крабов на полу, или даже на светло-коричневую плесень на потолке, чем на безобразные стены.

В общем и целом лачуга не годилась даже под хранилище банановой кожуры, что уж говорить о домашнем приюте для троих невзрослых детей. Признаюсь, если бы мне сказали, что отныне это мой дом, я бы, наверное, бросился на кипу сена и закатил истерику. Но Бодлеры давным-давно усвоили: как ни весело закатывать истерики, они редко разрешают возникшие проблемы. Поэтому, посидев некоторое время в унылом молчании, сироты сделали попытку взглянуть на ситуацию с хорошей стороны.

– Комнату, конечно, не назовешь приятной, – проговорила наконец Вайолет, – но если как следует подумать, уверена, я что-нибудь придумаю, чтобы прогнать крабов.

– А я почитаю что-нибудь про светло-коричневую плесень, – добавил Клаус. – Может, в библиотеке общежития найдется информация о том, как добиться, чтобы с потолка не капало.

– Ивозер. – Солнышко хотела сказать что-то вроде: «Поспорим, я соскребу моими четырьмя зубами краску со стен, чтоб они стали менее безобразными».

Клаус поцеловал младшую сестру в макушку.

– По крайней мере, мы хоть в школу будем ходить. А то я уже соскучился по настоящим занятиям.

– Я тоже, – сказала Вайолет. – И по крайней мере, мы познакомимся с кем-то нашего возраста. А то мы давно имеем дело только со взрослыми.

– Уоник, – добавила Солнышко, что, возможно, значило: «И овладеть секретарскими навыками для меня волнующая возможность, хотя на самом деле мне бы следовало ходить в детский сад».

– Все верно, – подытожил Клаус. – Как знать? А вдруг усовершенствованный компьютер способен не пустить сюда Графа Олафа, а это самое важное.

– Ты прав, – согласилась Вайолет, – мне хорошо в любом помещении, где нет Графа Олафа.

– Оло, – докончила Солнышко, что означало: «Даже если это помещение безобразное, сырое и полно крабов».

Дети вздохнули и немножко посидели не двигаясь. В лачуге было тихо, если не считать пощелкивания мелких крабов, плюханья какой-то жидкости с потолка да вздохов Бодлеров, когда они оглядывали безобразные стены. Как ни старайся, у них никак не получалось сделать из слона муху. Сколько бы они ни воображали себе настоящие классы, детей своего возраста или волнующую возможность освоить секретарские навыки, новый дом все равно казался им гораздо, гораздо хуже, чем самая приставучая муха.

– Ну ладно, – через некоторое время проговорил Клаус, – мне кажется, время близится к ланчу. Помните, если мы опоздаем, у нас заберут чашки и стаканы, так что лучше пойти.

– Дурацкие правила. – Вайолет уклонилась от очередного «плюх». – У ланча нет определенного времени, откуда мы знаем, когда у них тут ланч.

– Ты права, – поддержал ее Клаус. – А как тебе нравится, что Солнышко накажут, если она войдет в административное здание? Она же обязана туда ходить как секретарша Ниро. Вот уж полный бред!

– Кальк! – Солнышко положила маленькую руку брату на колено. Она имела в виду нечто вроде: «Не беспокойся. Я маленькая и еще не умею пользоваться как следует ложкой и вилкой. Не важно. Пускай забирают».

Какими бы нелепыми ни казались здешние правила, детям совсем не хотелось, чтобы их наказали, поэтому все трое, ступая с крайней осмотрительностью (здесь это означает «стараясь не наступать на отстаивающих свою территорию крабов»), двинулись к выходу и скоро вышли на бурую лужайку. Должно быть, урок гимнастики закончился, бегающие дети исчезли, что заставило Бодлеров ускорить шаг в сторону столовой.

За несколько лет до происходящих событий, когда Вайолет было десять лет, Клаусу восемь, а Солнышка еще и в помине не было, семейство Бодлер отправилось на ярмарку их округа посмотреть на свинью, которую дядя Элвин выставил на конкурс. Конкурс свиней показался им довольно скучным, но зато в соседней палатке проходило другое состязание, которое очень заинтересовало семейство Бодлер: конкурс на самую большую лазанью, что, как известно, род запеканки. Эту лазанью испекли одиннадцать монахинь, она завоевала синюю ленту и выглядела как большой мягкий матрас. Быть может, оттого, что брат с сестрой находились тогда во впечатлительном возрасте (имеется в виду десять и восемь лет от роду), Вайолет с Клаусом запомнили лазанью на всю жизнь и не сомневались, что такой огромной они больше никогда не увидят.

Но они ошибались. Войдя в столовую, они увидели, что их ждет лазанья величиной с танцевальную площадку. Она покоилась на громадной подставке, чтобы не сжечь пол, а особа, раздававшая запеканку, была в предохранительной металлической маске, так что в прорезях виднелись только глаза. Ошеломленные Бодлеры встали в длинную очередь и начали ждать, когда особа в металлической маске бухнет им на уродливые пластиковые подносы по ломтю запеканки. Что она и сделала совершенно молча. Получив лазанью, сироты прошли дальше и взяли на конвейере зеленого салата из таза размером с пикап. Рядом с салатом возвышалась гора чесночного хлеба, а в конце конвейера поджидала еще одна особа в металлической маске, раздававшая серебряные столовые приборы тем учащимся, кто не заходил в административное здание.

Бодлеры сказали «спасибо» особе, и в ответ им был медленный кивок металлической головы. Потом они оглядели битком набитый зал столовой. Сотни детей уже получили свои порции лазаньи и теперь сидели за длинными прямоугольными столами. Бодлеры увидели нескольких детей, которые явно побывали в административном здании, – серебряных ложек и вилок у них не было. Увидели Бодлеры и нескольких учащихся со связанными за спиной руками, очевидно опоздавших на урок. Было там еще несколько человек с печальными лицами, как будто им уже пришлось купить кое-кому карамелей и наблюдать за их поеданием. Сироты предположили, что эти учащиеся не присутствовали на шестичасовом концерте завуча Ниро.

Но не созерцание этих наказаний заставило бодлеровских сирот застыть на месте – просто они не знали, где им сесть. Столовая вообще такое место, которое может озадачить человека, потому что в каждой из них свои правила и не всегда ясно, где можно пристроиться поесть. Обычно Бодлеры садились рядом с кем-нибудь из своих друзей, но сейчас друзья остались далеко-далеко от Пруфрокской подготовительной школы, и поэтому Вайолет, Клаус и Солнышко без конца оглядывали зал, полный незнакомых людей, опасаясь, что им так и не удастся куда-нибудь поставить свои уродливые подносы. Наконец они встретились взглядом с девочкой, которую видели на лужайке и которая дала им такое странное прозвище, и сделали несколько шагов в ее сторону.

Мы-то с вами знаем, что эта противная девчонка не кто иная, как Кармелита Спатс, но Бодлеров с ней никто должным образом не знакомил, и они не представляли себе, до какой степени она противная. Правда, едва они успели подойти поближе, как она тут же просветила их на сей счет.

– И не думайте тут садиться! – заорала Кармелита Спатс, и несколько ее грубых, грязных, агрессивных друзей согласно закивали. – Не хватало еще сидеть со всякими из Сиротской лачуги!

– Мне очень жаль, – сказал Клаус, хотя вовсе не сожалел. – Я не хотел вам мешать.

Кармелита, очевидно ни разу не побывавшая в административном здании, схватила свои ложку с вилкой и начала колотить ими по подносу – ритмично, но раздражающе. «Сироты-кексолизы из Сиротской лачуги! Сироты-кексолизы из Сиротской лачуги!» – кричала она нараспев, и, к огорчению Бодлеров, многие к ней присоединились. Как нередко бывает с грубыми, агрессивными, грязными людьми, вокруг Кармелиты Спатс сплотилась целая команда, члены которой всегда с радостью помогали ей кого-нибудь мучить, – возможно, чтобы не трогали их самих. В одно мгновение, казалось, вся столовая стала выкрикивать нараспев: «Сироты-кексолизы из Сиротской лачуги!» Трое Бодлеров прижались друг к другу, высматривая, куда бы скрыться и спокойно поесть.

– Да оставь ты их в покое, Кармелита! – прорвался сквозь громкий ритмичный шум чей-то голос.

Бодлеры обернулись и увидели мальчика с темными волосами и широко раскрытыми глазами. Он выглядел немного старше Клауса, но немного моложе, чем Вайолет. Из кармана толстого шерстяного свитера у него торчала зеленая записная книжка.

– Сама ты кексолизка, никому в здравом уме есть рядом с тобой не захочется. Пойдемте. – Мальчик повернулся к Бодлерам. – За нашим столом найдется место.

– Спасибо большое, – с облегчением проговорила Вайолет и последовала за мальчиком к столу, где было вполне свободно.

Мальчик сел рядом с девочкой, как две капли воды похожей на него. Примерно того же возраста, с очень темными волосами, широко раскрытыми глазами и записной книжкой, засунутой в карман толстого шерстяного свитера. Разница заключалась только в том, что ее книжка была черной как смоль. Странное ощущение возникало оттого, что видишь перед собой людей, до такой степени похожих, но смотреть на них было куда приятнее, чем на Кармелиту Спатс, поэтому Бодлеры уселись напротив и представились.

– Я – Вайолет Бодлер, – сказала Вайолет Бодлер, – это мой брат Клаус и наша младшая, Солнышко.

– Приятно познакомиться, – сказал мальчик. – Меня зовут Дункан Квегмайр, а это моя сестра Айседора. А девочку, которая на вас кричала, как ни странно, зовут Кармелита[2] Спатс.

– Кажется, она не слишком приятная, – заметил Клаус.

– Это еще мягко сказано, – вступила в разговор Айседора. – Кармелита Спатс грубая, грязная и агрессивная, и чем меньше вы будете с ней общаться, тем лучше для вас.

– Прочти Бодлерам стихи, которые ты про нее написала, – посоветовал Дункан.

– Ты пишешь стихи? – спросил Клаус. Он много чего прочел про поэтов, но никогда их не встречал.

– Так, немного, – скромно ответила Айседора. – Я записываю их в записную книжку. У меня это потребность.

– Сафо! – выкрикнула Солнышко, что означало нечто вроде: «Я с удовольствием послушаю твои стихи!»

Клаус объяснил Квегмайрам, что́ имеет в виду Солнышко, Айседора улыбнулась и раскрыла книжечку.

– Стихи очень короткие, – пояснила она. – Всего две рифмованные строки.

– Двустишие, – вставил Клаус. – Я вычитал это слово в одной литературоведческой книге.

– Да, я знаю, – отозвалась Айседора и прочла стихи, пригнувшись над столом, чтобы не услышала Кармелита Спатс:

Летучих мышей наглотаться досы́та

Приятней, чем час провести с Кармелитой!

Бодлеры захихикали, но тут же прикрыли рот рукой, чтобы никто не подумал, что они смеются над Кармелитой.

– Здорово, – похвалил Клаус. – Мне очень понравилось про летучих мышей.

– Спасибо, – поблагодарила Айседора. – Мне бы хотелось почитать литературоведческую книгу, про которую ты говорил. Ты мне дашь ее ненадолго?

Клаус опустил голову.

– Нет, – сказал он. – Книга принадлежала моему отцу и сгорела во время пожара.

Квегмайры переглянулись, глаза их раскрылись еще шире.

– Мне очень жаль это слышать, – сказал Дункан. – Мы с сестрой пережили страшный пожар и знаем, что это такое. А ваш отец тоже погиб в пожаре?

– Да, – ответил Клаус, – и мама.

Айседора отложила вилку и, потянувшись через стол, похлопала Клауса по руке. При обычных обстоятельствах это смутило бы Клауса, но сейчас этот жест показался ему совершенно естественным.

– Очень сочувствую вам, – сказала Айседора. – Наши родители тоже погибли во время пожара. Ужасно, их так не хватает, правда?

– Блони. – Солнышко кивнула.

– Долгое время я боялся любого огня, – добавил Дункан. – Я даже на плиту не мог смотреть.

Вайолет улыбнулась:

– Мы жили некоторое время у одной женщины, Тети Жозефины, она тоже боялась плиты. Боялась, что плита взорвется.

– Взорвется! – поразился Дункан. – Даже я этого не боялся. А почему вы сейчас не живете с нею?

Наступила очередь Вайолет потупить взгляд и очередь Дункана потянуться через стол и взять ее за руку.

– Она тоже умерла, – ответила Вайолет. – По правде говоря, Дункан, в нашей жизни уже довольно давно все идет шиворот-навыворот.

– Мне жаль это слышать, – отозвался Дункан. – Хотелось бы сказать, что здесь ваши дела пойдут лучше. Но если учесть завуча Ниро и его игру на скрипке, Кармелиту Спатс с ее дразнилками и отвратительную Сиротскую лачугу, то Пруфрокская подготовительная школа место довольно скверное.

– По-моему, «Сиротская лачуга» – звучит ужасно, – заметил Клаус. – Там и без того плохо, а еще такое обидное название.

– С сожалением должна сказать, – проговорила Айседора, – этим мы обязаны Кармелите. Нам с Дунканом пришлось там жить три семестра, потому что у нас не было ни родителей, ни опекуна, чтобы подписать письменное разрешение.

– То же самое и с нами! – воскликнула Вайолет. – А когда мы попросили Ниро сделать исключение…

– …Он ответил, что ему некогда, он упражняется на скрипке, – закончила Айседора, качнув головой. – Он всегда так говорит. Ну, в общем, Кармелита прозвала лачугу Сиротской, когда там жили мы, и, похоже, она и дальше будет ее так называть.

– Ладно. – Вайолет вздохнула. – Как называет Кармелита лачугу – это полбеды. А вот как вы боролись с крабами, когда жили там?

Дункан отпустил ее руку и достал из кармана записную книжку.

– Я делаю заметки, – пояснил он. – Собираюсь стать газетным репортером, когда вырасту, и считаю, что стоит начать практиковаться уже сейчас. Вот, пожалуйста: «Заметки о крабах». Понимаете, они боятся громких звуков, поэтому у меня тут список способов, которыми мы их отпугивали.

– Боятся громких звуков, – повторила Вайолет и подвязала волосы лентой, чтобы не лезли в глаза.

– Когда она вот так завязывает волосы, – объяснил Клаус Квегмайрам, – значит, она обдумывает изобретение. Вайолет у нас настоящий изобретатель.

– Как насчет шумных башмаков? – внезапно сказала Вайолет. – Что, если взять кусочки металла и приклеить их к подошвам? Когда мы будем ходить по полу, башмаки будут громко стучать и крабы разбегутся.

– Шумные башмаки! – воскликнул Дункан. – А мы с Айседорой столько прожили в Сиротской лачуге и не додумались до них! – Он достал из кармана книжечку и записал: «Шумные башмаки». – Если хотите справиться со светло-коричневой дрянью на потолке, то у меня есть список книг о плесени, которые можно взять в школьной библиотеке.

– Затвал! – радостно крикнула Солнышко.

– «Нам очень хочется побывать в библиотеке», – перевела Вайолет. – Какая удача, что мы с вами, двойняшками, познакомились.

Лица у Дункана и Айседоры вдруг вытянулись, то есть это не значит, что их лица стали длиннее, а просто на них появилось печальное выражение.

– Что случилось? – спросил Клаус. – Мы сказали что-то обидное?

– Двойняшки, – ответил Дункан таким тихим голосом, что Бодлеры еле расслышали.

– Но ведь вы двойняшки, верно? – смущенно сказала Вайолет. – Вы совсем одинаковые.

– Мы – тройняшки, – грустно ответила Айседора.

– Я что-то запуталась, – проговорила Вайолет. – Ведь тройняшки, это когда одновременно рождаются трое, так?

– Нас и родилось трое, – сказала Айседора, – но наш брат Куигли умер во время пожара, тогда же, когда и родители.

– Как грустно, – сказал Клаус. – Пожалуйста, простите, что мы назвали вас двойняшками. Мы не хотели оскорбить память Куигли.

– Конечно не хотели, – со слабой улыбкой проговорил Дункан. – Откуда вам было знать. Давайте, если вы кончили есть лазанью, мы вам покажем библиотеку.

– И может, нам удастся найти какие-нибудь железки для шумных башмаков, – добавила Айседора.

Бодлеровские сироты улыбнулись, и все пятеро отнесли на место свои подносы и вышли из столовой. Библиотека оказалась очень приятным местом, и не только удобные кресла, высокие деревянные полки и тишина, соблюдаемая читателями, доставили Бодлерам радость. Бесполезно было бы описывать подробно бронзовые лампы в форме разных рыб или пробегавшую по ярко-синим занавескам на окнах рябь, когда их колыхал ветерок. Все это было прекрасно, но не из-за этого улыбались трое Бодлеров, и тройняшки Квегмайр тоже улыбались, и хотя я не так хорошо изучил историю их жизни, как бодлеровскую, я могу достаточно определенно предположить, что Квегмайры улыбались по той же причине.

Большое утешение, когда в тяжелое, полное страхов время вдруг обретаешь надежных друзей. Именно это чувство испытывали все пятеро, когда Квегмайры водили Бодлеров по библиотеке. В обществе друзей мир становится более уютным и менее гнусным, чем он есть на самом деле, тем более если у этих друзей есть общий с вами жизненный опыт, то есть в данном случае, если близкие у них тоже погибли во время пожара и они тоже жили в Сиротской лачуге. Дункан и Айседора тихонько рассказывали Вайолет, Клаусу и Солнышку, как устроена библиотека, и постепенно неприятности, связанные с условиями их новой жизни, отступали все дальше, а к тому времени, как Дункан с Айседорой начали перечислять свои любимые книги, советуя их прочитать, Бодлерам и вовсе показалось, что их неприятности подходят к концу. Они, конечно, ошибались, но в данный момент это не имело значения. Бодлеровские сироты нашли себе друзей, и сейчас, когда они стояли с квегмайрскими тройняшками в читальном зале, мир казался им более уютным и безопасным, каким давно-давно не был.

Глава четвертая

Если вы в последнее время заходили в какой-нибудь музей посмотреть новую выставку живописи или спрятаться от полиции, то, может быть, заметили там род картин, называемый триптих. Триптих состоит из трех картин, и на каждой нарисовано разное. Мой друг профессор Рид, например, написал для меня триптих: на одной доске он изобразил пожар, на другой пишущую машинку, а на третьей – красивое и умное женское лицо. Триптих называется «Что случилось с Беатрис», и, глядя на него, я не могу удержаться от слез.

Я писатель, а не художник, но если бы я попытался нарисовать триптих под названием «Злополучная жизнь бодлеровских сирот в Пруфрокской школе», я бы изобразил на одной доске мистера Ремору, на другой – миссис Басс, а на третьей – коробку со скобками для пробивания бумаг, и в результате мне стало бы так грустно, что, глядя целыми днями то на триптих Беатрис, то на бодлеровский триптих, я бы плакал не переставая.

Мистер Ремора, учитель в классе у Вайолет, был так страшен, что Вайолет предпочла бы оставаться все утро в Сиротской лачуге и есть с завязанными сзади руками, только бы не спешить в комнату номер один и не учиться у такого отталкивающего человека. У мистера Реморы были густые черные усы, как будто ему под нос прилепили отрубленный большой палец гориллы, к тому же мистер Ремора беспрерывно жевал бананы. Банан весьма вкусный фрукт и содержит много калия, но, наблюдая, как учитель запихивает в рот банан за бананом, роняет на пол кожуру и размазывает мякоть по усам и подбородку, Вайолет возненавидела бананы. Между жевками мистер Ремора рассказывал всякие истории, а дети записывали их в записные книжки и время от времени сдавали тесты. Рассказы были очень короткие и сыпались как из рога изобилия, причем на все мыслимые темы. «Однажды я пошел в магазин за коробкой молока, – рассказывал он, жуя банан, – потом вернулся домой, налил молока в стакан и выпил. Потом стал смотреть телевизор. Конец». Или: «Как-то в середине дня человек по имени Эдвард сел в зеленый пикап и поехал на ферму. На ферме держали гусей и коров. Конец». Мистер Ремора рассказывал историю за историей и ел банан за бананом, и Вайолет все труднее было слушать. Чтобы совсем не соскучиться, Дункан садился с ней рядом и в особенно невыносимые дни они обменивались записками. Но что ухудшало положение, так это Кармелита Спатс, которая сидела прямо за Вайолет и каждые несколько минут пригибалась вперед и тыкала Вайолет в спину прутом, подобранным на лужайке.

– Сирота, – шипела она и тыкала Вайолет в спину, и Вайолет отвлекалась и забывала записать какие-то детали последнего из рассказов мистера Реморы.

По другую сторону коридора в комнате номер два Клаусу преподавала учительница миссис Басс. Ее черные волосы были такими длинными и спутанными, что она тоже смахивала на гориллу. Учительница она была слабая, что в данном случае означает не то, что у нее «слабо развиты мышцы», а то, что она «помешана на метрической системе». Метрической, как вы, возможно, знаете, называется система, с помощью которой большая часть человечества производит измерения. Так же как никому не возбраняется съесть пару бананов, так никому не возбраняется заниматься измерениями. Клаус вспоминал, как лет в восемь, соскучившись сидеть дома в дождливый день, он измерил ширину всех дверей в бодлеровском доме. Но миссис Басс независимо от погоды хотела одного: измерять все подряд и записывать цифры на доске. Каждое утро она входила в класс номер два с сумкой, полной самых заурядных предметов: сковородка, рамка для картины, кошачий скелет – и клала по одному предмету на парту каждому ученику. «Измеряйте!» – кричала миссис Басс, и все доставали линейки и принимались измерять, что кому досталось. Потом они выкрикивали каждый свою цифру, и миссис Басс записывала их на доске, а затем по ее команде учащиеся менялись предметами. Класс занимался этим все утро, и глаза у Клауса постепенно стекленели, что в данном случае означает «слегка ныли от скуки». По другую сторону комнаты глаза Айседоры Квегмайр тоже постепенно стекленели, и порой они с Клаусом смотрели друг на друга и высовывали язык, вероятно желая сказать: «Миссис Басс жуткая зануда, правда?»

Солнышку, однако, вместо школы приходилось идти на работу в административное здание, и, должен сказать, ее положение из всех троих было, пожалуй, наихудшее. Как секретарю завуча Ниро, ей надлежало выполнять многочисленные обязанности, которые просто не под силу маленькому ребенку. Например, она должна была отвечать на телефонные звонки, но не все люди, звонившие завучу Ниро, понимали, что «Зелтепия!» – Солнышкин способ сказать: «Доброе утро, вы звоните в офис завуча Ниро, чем могу помочь?» Уже на второй день Ниро взбеленился оттого, что Солнышко привела в замешательство кучу его деловых знакомых. На Солнышке также лежала обязанность печатать на машинке, пробивать скобками разные бумаги и отправлять почтой письма завуча Ниро, то есть она должна была уметь пользоваться пишущей машинкой, степлерами и марками, хотя все это предназначено для использования взрослыми. В отличие от многих малышей Солнышко имела некоторый опыт по части тяжелой работы, как-никак вместе со своими старшими она трудилась на лесопилке «Счастливые запахи». Но теперешние орудия производства совершенно не соответствовали ее крохотным пальчикам. Ей с трудом удавалось нажать клавиши машинки, а когда удавалось, все равно она не знала, как пишется большинство слов, которые диктовал ей Ниро. Она никогда прежде не пользовалась степлером, то есть машинкой, скрепляющей бумаги скобками, поэтому иногда она нечаянно прокалывала себе пальцы, и они потом болели. А порой марка приклеивалась у нее к языку и никак не отлипала.

В большинстве школ, даже в самых плохих, учащиеся имеют возможность восстановить силы в конце недели, в так называемый уик-энд, когда можно отдохнуть и поиграть, а не только сидеть на несносных уроках. Бодлеровские сироты с нетерпением ждали случая сделать перерыв в созерцании бананов, линеек и секретарских принадлежностей. И они очень огорчились, когда в пятницу Квегмайры сообщили, что в Пруфрокской подготовительной школе уик-энда не бывает, а суббота и воскресенье, вероятно в соответствии с девизом школы, дни обычных школьных занятий. Хотя, в сущности, смысла в этом было мало: помнить, что вы умрете, одинаково легко и когда отдыхаешь, и когда сидишь на уроках. Но уж так здесь повелось, и Бодлеры скоро стали путаться в днях недели, настолько однообразен был распорядок дня. Поэтому, уж извините, не могу сказать, в какой день недели Солнышко заметила, что запас скобок на исходе, однако могу сказать, какова была реакция Ниро: поскольку на обучение секретарским навыкам у нее ушло слишком много времени, он не станет покупать новые скобки, когда они кончатся. Солнышко сама должна изготовить их из тоненьких металлических проволочек, хранящихся у него в ящике стола.

– Какая нелепость! – воскликнула Вайолет, услышав от Солнышка о требовании Ниро.

Обед уже кончился, и Бодлеры вместе с Квегмайрами обрызгивали солью потолок в Сиротской лачуге. Вайолет раздобыла несколько обрезков металла позади столовой и сделала пять пар шумных башмаков: три для Бодлеров и две для Квегмайров, чтобы их тоже не беспокоили крабы, когда они будут навещать Сиротскую лачугу. Однако проблема светло-коричневой капающей плесени еще не была решена. С помощью Дункана Клаус нашел в библиотеке книгу о разных видах плесени и вычитал, что от соли именно этот вид сморщивается и засыхает. Квегмайры отвлекли работников столовой, уронив свои подносы на пол, и пока Ниро орал на них, ругая за устроенный кавардак, Бодлеры сунули себе в карман каждый по солонке с дырочками. Сейчас, во время короткой послеобеденной передышки, все пятеро, сидя на кипах сена, старались забросать снизу вверх плесень солью и обсуждали прошедший день.

– В самом деле возмутительно, – поддержал Клаус сестру. – И без того нелепость, что Солнышко работает секретаршей, но еще и делать самой скобки!.. С большей несправедливостью я в жизни не сталкивался!

– По-моему, скобки делаются на фабриках, – заметил Дункан, листая свою зеленую книжку в поисках записей на этот счет. – Не думаю, чтобы начиная с пятнадцатого века люди делали скобки для скрепления бумаг вручную.

– Если б ты сумела утащить несколько металлических проволочек, Солнышко, – сказала Айседора, – мы все помогли бы тебе делать скобки в послеобеденное время. Впятером хлопот будет меньше. Кстати, о хлопотах. Я сейчас тружусь над стихотворением про Графа Олафа, но пока мне как-то не хватает страшных слов для его описания.

– И наверное, трудно подобрать рифму к слову «Олаф», – предположила Вайолет.

– Нелегко, – подтвердила Айседора. – Пока я придумала только «пилав», это такая еда из риса. Да и то рифма не совсем полная.

– Может, когда-нибудь тебе удастся напечатать стихи про Графа Олафа, – сказал Клаус, – и тогда все узнают, какое он чудовище.

– А я напишу про него статью в газете, – вызвался Дункан.

– Думаю, я сумею соорудить печатный станок, – сказала Вайолет. – Может быть, позже, когда достигну совершеннолетия, я смогу использовать часть бодлеровского состояния для покупки нужных материалов.

– Мы и книги сможем печатать? – оживился Клаус.

Вайолет улыбнулась. Она знала, что брат уже представляет себе, как напечатает целую библиотеку книг.

– И книги, – ответила она.

– Бодлеровское состояние? – переспросил Дункан. – Значит, ваши родители тоже оставили вам наследство? Нашим родителям принадлежали знаменитые квегмайрские сапфиры, и они уцелели при пожаре. Когда мы достигнем совершеннолетия, драгоценные камни будут принадлежать нам. И мы все вместе откроем печатное дело.

– Замечательная идея! – воскликнула Вайолет. – Мы назовем его Объединенное акционерное общество Квегмайр – Бодлер.

– Мы назовем его Объединенное акционерное общество Квегмайр – Бодлер!

Издевательский голос завуча Ниро раздался так неожиданно, что дети растерялись и выронили солонки на пол. В одно мгновение крошечные крабы подобрали их и утащили, так что Ниро не успел ничего заметить.

– К сожалению, должен прервать ваше важное деловое собрание, – проговорил Ниро, хотя дети видели, что он ни капли не сожалеет. – Приехал новый учитель гимнастики и хотел бы познакомиться с сиротской командой до начала моего концерта. Оказывается, сироты отличаются особо удачным строением костей или что-то в этом духе. Так вы, кажется, выразились, учитель Чингиз?

– Именно так, – отозвался высокий тощий мужчина, входя в лачугу, чтобы представиться детям. Он был в спортивных брюках и свитере, какие носят учителя гимнастики. На ногах – дорогого вида высокие кроссовки, на шее болтался блестящий серебряный свисток. Голову обертывал кусок ткани, заколотый спереди сверкающим красным драгоценным камнем. Такие головные уборы именуются тюрбаном, и некоторые носят их по религиозным мотивам. Но Вайолет, Клаус и Солнышко с одного взгляда поняли, что этот человек носит тюрбан по совершенно иной причине.

– Именно так, – повторил он. – У всех сирот ноги удивительно подходят для бега, мне не терпелось посмотреть, что за образчики ждут меня в этой лачуге.

– Дети, – приказал Ниро, – встаньте и поздоровайтесь с учителем Чингизом.

– Здравствуйте, учитель Чингиз, – сказал Дункан.

– Здравствуйте, учитель Чингиз, – сказала Айседора.

Тройняшки Квегмайр пожали костлявую руку учителю Чингизу, а затем со смущенным видом обернулись к Бодлерам. Их явно удивило, что те по-прежнему сидят на сене и во все глаза смотрят на учителя Чингиза, вместо того чтобы выполнить команду завуча Ниро. Но будь я тогда в Сиротской лачуге, я бы наверняка не удивился, и, готов поспорить на мой удостоенный премии триптих «Что случилось с Беатрис», вы бы тоже не удивились. Потому что, вероятно, как и Бодлеры, уже догадались, почему человек, называющий себя учитель Чингиз, носит тюрбан. Тюрбан закрывает волосы, что сильно меняет облик, а если к тому же надвинуть тюрбан пониже, на лоб, как сделал новый учитель, то складки ткани закроют даже брови, а в данном случае – бровь. Но тюрбан не может скрыть блестящих-блестящих глаз или их алчного зловещего выражения, с каким мужчина в тюрбане смотрел на троих, в сущности, беспомощных детей.

То, что называющий себя учителем Чингизом человек сказал про ноги сирот – будто они на редкость хорошо приспособлены для бега, – естественно, полная чепуха. Но в тот момент, когда Бодлеры глядели вверх на нового учителя гимнастики, им очень хотелось, чтобы это не было чепухой. Видя устремленные на них блестящие-блестящие глаза, бодлеровские сироты больше всего на свете хотели, чтобы ноги унесли их далеко-далеко от этого человека, который на самом деле был Граф Олаф.

Глава пятая

Слово «копировать» совсем не такое простое, как кажется. Оно необязательно значит, что вы собственноручно снимаете копию с чьей-то картины или подражаете для смеха походке своего профессора. «Копировать» – значит делать то, что до вас только что сделал другой, то есть следовать его примеру. Если, скажем, все ваши приятели решили спрыгнуть с моста в реку или океан, а вы прыгаете в ледяную воду следом за ними, вы их копируете. И можно понять, почему копировать небезопасно: можно ведь и утонуть только из-за того, что кому-то до вас пришла в голову такая идея.

Вот почему, когда Вайолет вдруг встала и сказала: «Здравствуйте, учитель Чингиз», Клаусу и Солнышку ужасно не захотелось копировать ее. Младшим Бодлерам казалось непостижимым, чтобы старшая сестра не узнала Графа Олафа, не вскочила на ноги и не открыла немедленно глаза завучу Ниро на происходящее. Клаус и Солнышко даже на миг вообразили, что Вайолет загипнотизировали, как было с Клаусом, когда они жили в Полтривилле. Но глаза у Вайолет оставались нормальными, нисколько не расширились и «Здравствуйте, учитель Чингиз» она произнесла совсем не тем тусклым голосом, каким говорил загипнотизированный Клаус. И все-таки хоть младшие Бодлеры и недоумевали, они полностью доверяли своей сестре. Ей удалось избежать брака с Графом Олафом, когда он казался неминуемым (в данном случае это означало «сулил жизнь, полную ужаса и горя»). Она, когда срочно понадобилось, изобрела отмычку, а также благодаря ее изобретательскому таланту дети спаслись от очень голодных пиявок. Вот почему Клаус и Солнышко, хотя и не понимали поведения старшей сестры, все равно верили, что у нее имеется веская причина вежливо поздороваться с Графом Олафом, а не разоблачить его на месте. Поэтому, чуть помедлив, они «скопировали» ее, иначе говоря, последовали ее примеру.

– Здравствуйте, учитель Чингиз, – сказал Клаус.

– Джифидио! – выкрикнула Солнышко.

– Приятно с вами познакомиться. – И учитель Чингиз ухмыльнулся. Бодлеры поняли, что он воображает, будто перехитрил их, и очень доволен собой.

– Ну, как по-вашему, учитель Чингиз? – осведомился Ниро. – Имеет кто-нибудь из этих сирот ноги, какие вы ищете?

Учитель Чингиз почесал тюрбан и посмотрел с высоты своего роста на детей с таким хищным выражением, будто перед ним стоял ряд вкусных блюд в салат-баре, а не пятеро сирот.

– О да, – сказал он скрипучим голосом, который до сих пор слышался Бодлерам в кошмарных снах. Костлявым пальцем он показал сперва на Вайолет, потом на Клауса и под конец на Солнышко. – Вот эти трое подходят мне как нельзя лучше. А эти двойняшки мне ни к чему.

– Мне тоже. – Ниро даже не удосужился упомянуть, что Квегмайры – тройняшки. Затем он посмотрел на часы. – Так, пора на концерт. Все идите за мной в зал, если только у вас нет желания купить мне кулек карамелей.

Бодлеровские сироты надеялись, что им никогда не придется покупать какие бы то ни было подарки своему завучу, а уж тем более карамели, которые они и сами любили и не ели давным-давно. Поэтому они пошли за Ниро через лужайку в большой зал. Квегмайры последовали их примеру и по дороге, задрав голову, разглядывали похожие на надгробия здания, которые при лунном свете выглядели еще более зловещими.

– Сегодня, – объявил Ниро, – я буду играть скрипичную сонату моего сочинения. Она продолжается не больше получаса, но я сыграю ее двенадцать раз подряд.

– Прекрасно, – одобрил учитель Чингиз. – Осмелюсь признаться, завуч Ниро, я большой поклонник вашей музыки. Ваши концерты – одна из главных причин, почему мне захотелось работать в Пруфрокской подготовительной.

– Что ж, очень приятно это слышать, – проговорил Ниро. – Не много найдется людей, которые ценят мой талант.

– Я вас понимаю, – подхватил учитель Чингиз. – Вот я, например, лучший учитель гимнастики в мире, и тем не менее в мою честь не устроили ни одного парада.

– Безобразие. – Ниро покачал головой.

Бодлеры и Квегмайры, шедшие позади взрослых, переглянулись: все эти хвастливые речи вызывали у них отвращение, но они не смели и словом обменяться, пока не добрались до зала и не сели как можно дальше от Кармелиты Спатс и ее противных друзей.

Имеется одно, и только одно преимущество у тех, кто, не умея играть на скрипке, упорно продолжает это делать. Оно состоит в том, что они зачастую играют очень громко и не слышат, как переговариваются слушатели. Конечно, весьма невежливо разговаривать во время концерта, но если игра бездарная, исполнитель никуда не годится, а концерт длится шесть часов, невежливость простительна. Так было и в тот вечер, когда завуч Ниро вышел на сцену и после короткой вступительной хвастливой речи заиграл свою сонату.

Когда слушаешь классическое музыкальное произведение, бывает забавно разгадывать, что вдохновляло композитора написать то или иное сочинение. Иногда композитор вдохновляется природой, и тогда в своей симфонии он подражает трелям птиц и шелесту деревьев. В других случаях композитора вдохновляет город, и тогда сочинение подражает звукам городского транспорта и людским шагам и голосам. Сочиняя же свою сонату, Ниро, очевидно, вспоминал, как при нем кто-то мучил кошку: музыка была громкой и визгливой, что позволяло разговаривать во время ее исполнения. Пока Ниро пиликал на скрипке, ученики Пруфрокской подготовительной школы начали переговариваться между собой. Бодлеры заметили даже, что мистер Ремора и миссис Басс, которым полагалось следить, кто из учеников должен купить для Ниро кулек карамелей, хихикают в заднем ряду и делят банан на двоих. Только учитель Чингиз, сидевший в середине переднего ряда, казалось, внимательно слушал.

– От нашего нового учителя гимнастики мурашки по коже бегают, – заметила Айседора.

– Уж это точно, – согласился Дункан. – Наверное, из-за его вороватого взгляда.

– Вороватый взгляд у него потому, – Вайолет и сама бросила вокруг вороватый взгляд, желая удостовериться, что учитель Чингиз не слышит, – потому, что на самом деле он не учитель Чингиз. И он вообще не учитель гимнастики. Он – замаскированный Граф Олаф.

– Я знал, что ты его узнала, – обрадовался Клаус.

– Граф Олаф?! – воскликнул Дункан. – Какой ужас! Как он напал на ваш след?

– Стьюк, – мрачно заявила Солнышко.

– Сестра хочет сказать что-то вроде: «Он нас везде находит», – разъяснила Вайолет. – Она права. Но не важно, как он нас разыскал. Главное – он здесь, и несомненно у него уже готов новый план, как украсть наше наследство.

– А почему ты сделала вид, что не узнала его? – спросил Клаус.

– Да, – подтвердила Айседора. – Если бы ты сказала завучу Ниро, что Чингиз на самом деле Граф Олаф, Ниро прогнал бы этого кексолиза, извини за грубое слово.

Вайолет покачала головой в знак того, что не согласна с Айседорой, но ничего не имеет против слова «кексолиз».

– Нет, Олаф слишком хитер, – возразила она. – Я знала: если я попытаюсь сообщить Ниро, что он не учитель гимнастики, он все равно сумеет выкрутиться, как в случае с Тетей Жозефиной, и с Дядей Монти, и с остальными.

– Верное рассуждение, – согласился Клаус. – Плюс если Олаф подумает, что одурачил нас, больше останется времени, чтобы раскусить его замыслы.

– Лерт! – дополнила Солнышко.

– Сестра имеет в виду, что мы за это время успеем осмотреться – нет ли тут его помощников, – перевела Вайолет. – Очень правильная мысль, Солнышко. Я об этом не подумала.

– У Графа Олафа есть помощники? – возмутилась Айседора. – Несправедливо, чтобы такой плохой человек имел помощников.

– И помощники не лучше, чем он сам, – добавил Клаус. – Среди них две женщины с напудренными лицами, они заставляли нас участвовать в олафовском спектакле. Потом тип с крюками вместо рук, он помог Олафу убить Дядю Монти.

– И, кроме того, не забудь, лысый, он помыкал нами на лесопилке, – напомнила Вайолет.

– Эгину! – Солнышко хотела сказать что-то вроде: «А еще помощник – не то мужчина, не то женщина».

– Что значит «эгину»? – Дункан достал записную книжку. – Я хочу записать все подробности, относящиеся к Олафу и его труппе.

– Зачем? – спросила Вайолет.

– Зачем? – переспросила Айседора. – Мы собираемся вам помочь, вот зачем! Неужели вы думаете, мы будем сидеть сложа руки и смотреть, как вы пытаетесь избежать его когтей?

– Граф Олаф очень опасен, – предупредил Клаус. – Если вы попробуете нам помочь, вы подвергнете свою жизнь опасности.

– Ну и что? – заявил Дункан, хотя, с сожалением должен сказать, Квегмайрам как раз следовало бояться, и еще как бояться. Дункан с Айседорой вели себя очень храбро и жаждали помочь бодлеровским сиротам. Но храбрость часто обходится дорого, и за нее приходится платить. Речь идет, разумеется, не о каких-нибудь пяти долларах. Речь идет о гораздо, гораздо более высокой цене, такой страшной, что я даже не хочу сейчас об этом говорить, а хочу вернуться к описываемой сцене.

– Не беспокойтесь, – сказал Дункан. – Сейчас нам нужно выработать план. Мы должны доказать завучу Ниро, что учитель Чингиз на самом деле Граф Олаф. Как нам это сделать?

– У Ниро есть компьютер, – задумчиво произнесла Вайолет. – Ниро показывал нам на экране небольшое изображение Олафа, помните?

– Да. – Клаус покачал головой. – Он сказал нам, что усовершенствованная компьютерная система не допустит сюда Олафа. Вот вам и компьютер.

Солнышко закивала в знак согласия. Вайолет подняла ее и посадила себе на колени. Ниро дошел до особенно визгливой части сонаты, и детям пришлось пригнуться друг к другу поближе, чтобы продолжать разговор.

– Если пойти к Ниро прямо с утра, – сказала Вайолет, – мы успеем поговорить с ним наедине, без Олафа. Мы попросим его заглянуть в компьютер. Нас Ниро может не послушать, но компьютер-то должен хотя бы убедить его проверить личность учителя Чингиза.

– Может, Ниро заставит Олафа снять тюрбан, – предположила Айседора, – и тогда обнаружится одна-единственная бровь.

– Или снять дорогие кроссовки, – добавил Клаус, – и тогда обнаружится татуировка.

– Но если вы поговорите с Ниро, – заметил Дункан, – учитель Чингиз будет знать, что вы его подозреваете.

– Да, и поэтому нам надо быть сверхосторожными, – сказала Вайолет. – Необходимо, чтобы Ниро узнал про Олафа, но Олаф не узнал про нас.

– А пока, – заявил Дункан, – мы с Айседорой проведем свое расследование. Может, нам удастся обнаружить кого-то из олафовских помощников, которых вы описали.

– Это очень бы пригодилось, – одобрила Вайолет, – но только если вы твердо уверены, что хотите нам помочь.

– Не будем больше об этом говорить. – И Дункан похлопал Вайолет по руке. И больше они об этом не говорили. Они не говорили о Графе Олафе в продолжение всей сонаты Ниро, и потом, когда он играл ее во второй раз, и в третий, и в четвертый, и в пятый, и даже в шестой, и тем временем стало совсем-совсем поздно.

А бодлеровские сироты и тройняшки Квегмайр просто сидели и наслаждались теплом дружеского общения. У слов этих много смыслов, но все имеют отношение к счастью. Хотя, казалось бы, трудно быть счастливым, когда слушаешь жуткую сонату, вновь и вновь исполняемую человеком, который не умеет играть на скрипке, когда находишься в жутком интернате, а неподалеку сидит злодей, без сомнения замышляющий что-то злодейское. Но счастливые моменты в жизни Бодлеров случались редко и к тому же неожиданно, и дети научились ценить это. Дункан не снимал своей руки с руки Вайолет и рассказывал ей о невыносимых концертах, на которых бывал когда-то, при жизни родителей, и Вайолет была счастлива, слушая его рассказы. Айседора начала сочинять стихотворение про библиотеку и показала Клаусу то, что успела записать в свою черную книжку, и Клаус был счастлив внести кое-какие поправки. А Солнышко, прикорнув на коленях у Вайолет, кусала подлокотник кресла и была счастлива оттого, что кусает что-то по-настоящему твердое.

Не сомневаюсь, вы и сами догадываетесь, без моего предупреждения, что у Бодлеров скоро все пойдет еще гораздо хуже, но я хочу закончить эту главу в момент дружеского общения и не стану забегать вперед, к неприятным событиям следующего утра, или к дальнейшим тяжким испытаниям, или к ужасному преступлению, знаменующему конец пребывания Бодлеров в Пруфрокской подготовительной школе. Разумеется, впоследствии все это будет иметь место, и ни к чему притворяться, будто этого не случилось. Но давайте на минутку забудем об отвратительной сонате, о кошмарных учителях, о противных учениках, любящих дразниться, и о еще более злосчастных событиях, которые скоро произойдут. Насладимся этим кратким мгновением душевного тепла, испытываемого Бодлерами от дружеского общения с тройняшками Квегмайр, а что касается Солнышка – от общения с подлокотником. Давайте насладимся в конце этой главы последним счастливым моментом, какой еще очень, очень не скоро выдастся всем этим детям.

Глава шестая

Ныне Пруфрокской подготовительной школы не существует. Ее закрыли много лет назад, после того как миссис Басс арестовали за ограбление банка. И если бы вам довелось заглянуть туда сейчас, вас встретили бы пустота и тишина. Если бы вы дошли до лужайки, то не увидели бы бегающих детей, как в день прибытия Бодлеров. Если бы прошли под стенами здания, где помещались школьные классы, то не услышали бы монотонного голоса мистера Реморы, рассказывающего одну из своих историй, а если бы приблизились к зданию, где находился большой зал, то не услышали бы визга и скрежета скрипки, на которой играл завуч Ниро. И если бы вы встали под аркой и взглянули вверх на черные буквы, из которых складывалось название школы и ее изуверский (слово, означающее здесь «суровый и жестокий») девиз, то услыхали бы только шелестящее «ш-ш-ш» ветерка, пробегающего по бурой клочковатой траве.

Короче говоря, если бы вы посетили Пруфрокский интернат сегодня, он выглядел бы примерно так же, как в то раннее утро, когда Бодлеры проснулись, встали и отправились в административное здание поговорить с Ниро об учителе Чингизе. Дети так хотели поговорить с ним, что специально встали как можно раньше, и когда пересекали лужайку, вид у нее был такой, будто остальное население интерната ночью сбежало и оставило сирот одних посреди похожих на надгробия зданий. Ощущение от всего этого было жутковатое, и потому Вайолет и Солнышко прямо вздрогнули, когда Клаус рассмеялся, внезапно нарушив тишину.

– Что тебя так насмешило? – осведомилась Вайолет.

– Мне вдруг пришло кое-что в голову. Мы ведь идем в административное здание без разрешения. Значит, нам придется есть без ложки и без вилки.

– Что тут смешного! – запротестовала Вайолет. – А если на завтрак дадут овсянку? Будем есть руками?

– Уут, – успокоила ее Солнышко. Она хотела сказать: «Поверь мне, не так уж это и трудно». Отчего обе сестры присоединились к хохочущему брату.

Ничего веселого в жестоких наказаниях, назначаемых Ниро, конечно, не было, но при мысли о том, что они будут есть овсянку руками, всем троим стало ужасно смешно.

– Или яичницу! – высказала новое предположение Вайолет. – А вдруг дадут глазунью с жидкими желтками?

– Или блинчики в сиропе! – добавил Клаус.

– Суп! – выкрикнула Солнышко, и все трое опять покатились со смеху.

– А помните пикник? – сказала Вайолет. – Мы собирались на реку Рутабага, и папа до того захлопотался, что забыл взять ложки, вилки и ножи!

– Конечно помню, – подтвердил Клаус. – Мы потом ели кисло-сладкий соус из креветок руками.

– Липко. – Солнышко вытянула руки ладонями кверху.

– Еще бы, – подтвердила Вайолет. – Мы ходили к реке мыть руки, и я нашла чудное место, чтобы испробовать удочку, которую я сама изобрела.

– А я собирал с мамой чернику, – вспомнил Клаус.

– Эру-у, – добавила Солнышко, что значило примерно: «А я кусала камешки».

Как только они стали вспоминать тот день, им расхотелось смеяться. В сущности, это происходило не очень давно, но уже казалось далеким прошлым. После того как случился пожар, дети, разумеется, знали, что родителей нет в живых, но им чудилось, будто те куда-то уехали и скоро вернутся. Но сейчас, когда они вспоминали, как солнце играло на поверхности реки Рутабага, как родители потешались над ними, когда все трое перемазались кисло-сладким соусом из креветок, тот пикник отошел в такую даль, что они поняли наконец: родители не вернутся уже никогда.

– Но может быть, нам удастся вернуться туда, – тихонько проговорила Вайолет. – Может, мы еще побываем на той реке и будем опять удить рыбу и собирать чернику.

– Возможно, – согласился Клаус. Однако все Бодлеры знали: если когда-нибудь они и вернутся на реку Рутабага (кстати, у них не получилось), все равно это будет уже не то. – Возможно, и вернемся. Но сейчас главное – поговорить с Ниро. Вот и административное здание.

Бодлеры со вздохом вошли внутрь, пожертвовав своим правом пользоваться серебряными ложками и вилками. Они поднялись по лестнице на девятый этаж и постучались в дверь кабинета Ниро, удивляясь, что не слышат звуков скрипки.

– Входите, раз уж очень надо, – послышался голос, и сироты вошли.

Ниро стоял спиной к двери и, глядя в свое отражение в оконном стекле, перевязывал резинкой одну из косичек. Покончив с этим занятием, он поднял обе руки вверх.

– Дамы и господа! – провозгласил он. – Завуч Ниро!

Дети послушно зааплодировали. Ниро резко обернулся.

– Я ждал аплодисментов только одного человека, – сурово сказал он. – Вайолет и Клаус, вам входить сюда не полагается. И вам это известно.

– Просим прощения, сэр, – произнесла Вайолет. – Нам необходимо с вами поговорить кое о чем важном.

– Нам необходимо с вами поговорить кое о чем важном, – как всегда, передразнил Ниро в своей противной манере. – Наверное, это действительно что-то очень важное, если вы пожертвовали своим правом пользоваться серебряными столовыми приборами. Ну, давайте же говорите. Мне надо готовиться к следующему концерту, не тратьте мое время попусту.

– Мы не займем много времени, – пообещал Клаус и остановился. Иногда бывает полезно остановиться, когда нужно подбирать слова с большой осторожностью. – Нас беспокоит, – продолжил он, очень, очень осторожно подбирая слова, – не пробрался ли уже Граф Олаф в Пруфрокскую школу.

– Чепуха, – отрезал Ниро. – А теперь уходите и дайте мне репетировать.

– Не обязательно чепуха, – не отступала Вайолет. – Олаф – мастер перевоплощений. Он может быть тут, у нас под носом, а мы и не догадываемся.

– Лично у меня под носом только мой рот, – возразил Ниро, – и он велит вам уйти.

– Графом Олафом может оказаться мистер Ремора, – высказал предположение Клаус. – Или миссис Басс.

– Мистер Ремора и миссис Басс преподают здесь больше сорока семи лет, – отмахнулся Ниро. – Я бы уж знал, что кто-то из них замаскирован.

– А как насчет работников столовой? – спросила Вайолет. – Они никогда не снимают металлических масок.

– Они носят их в целях безопасности. У вас, у сопляков, какие-то все дурацкие идеи. Ты, чего доброго, скажешь, будто Граф Олаф выдает себя за твоего дружка, ну, как его, тройняшку.

Вайолет покраснела.

– Дункан Квегмайр вовсе не мой дружок, – ответила она, – и он не Граф Олаф.

Но Ниро так увлекся своими идиотскими шутками, что не слышал.

– Как знать? – сказал он и опять засмеялся. – Хи-хи-хи. Может, он выдает себя за Кармелиту Спатс?

– Или за меня! – раздался у дверей голос.

Бодлеры резко обернулись и увидели учителя Чингиза с красной розой в руке и свирепым выражением глаз.

– Или за вас! – подхватил Ниро. – Хи-хи-хи. Вообразите, что этот тип Олаф притворяется лучшим учителем гимнастики в стране.

Клаус смотрел на учителя Чингиза и перебирал в уме все беды, которые тот причинил в обличье Стефано, ассистента Дяди Монти, и в обличье Капитана Шэма или Ширли и под всеми другими фальшивыми именами. Клаусу нестерпимо хотелось сказать: «Вы и есть Граф Олаф!» Но он понимал, что, если они притворятся, будто ему удалось их одурачить, им легче будет раскрыть его планы, какими бы они ни были. Поэтому Клаус прикусил язык, то есть попросту промолчал. Он не стал кусать себе язык, а раскрыл рот и рассмеялся.

– Вот смех! – солгал он. – Представляете, если бы вы и вправду были Графом Олафом! Забавно, да, учитель Чингиз? Ведь тогда ваш тюрбан был бы маскарадом!

– Мой тюрбан? – переспросил учитель Чингиз. Свирепое выражение глаз исчезло, он решил (и, разумеется, был не прав), что Клаус шутит. – Маскарад? Хо-хо-хо!

– Хи-хи-хи! – вторил ему Ниро.

Вайолет и Солнышко сразу смекнули, куда клонит Клаус, и решили ему подыграть.

– Ой, правда, учитель Чингиз, – воскликнула Вайолет, как будто тоже шутила, – снимите тюрбан, покажите вашу единственную бровь, не прячьте ее! Ха-ха-ха!

– Ну вы и шутники! – вскричал Ниро. – Да вы все трое прямо профессиональные комики!

– Воносок! – выкрикнула Солнышко с деланой улыбкой, обнажившей все ее четыре зуба.

– Ах да, – поддержал ее Клаус. – Солнышко права! Будь вы действительно переодетый Граф Олаф, ваши кроссовки закрывали бы татуировку!

– Хи-хи-хи! – засмеялся Ниро. – Ну прямо три клоуна!

– Хо-хо-хо! – произнес Граф Олаф.

– Ха-ха-ха! – Вайолет даже стало подташнивать от своего ненатурального смеха. Глядя вверх на Чингиза и улыбаясь изо всех сил, так что зубы заныли, она привстала на цыпочки и потянулась к тюрбану. – Сейчас возьму и сорву, – сказала она, притворяясь будто шутит, – и покажу вашу единственную бровь!

– Хи-хи-хи. – Ниро затряс косичками от смеха. – Вы прямо как три дрессированные обезьянки!

Клаус присел на корточки и схватил Чингиза за ногу.

– А я сейчас сниму с вас кроссовки, – сказал он как будто по-прежнему в шутку, – и покажу татуировку!

– Хи-хи-хи! – закатился Ниро. – Вы прямо как три…

Бодлерам не пришлось узнать, кто они такие на этот раз: учитель Чингиз вытянул свои длинные руки и схватил одной рукой Клауса, а другой – Вайолет.

– Хо-хо-хо, – сказал он и внезапно перестал смеяться. – Я, разумеется, не могу снять кроссовки, – голос его вдруг сделался серьезным, – я только что бегал, и ноги у меня вспотели. А тюрбан я не могу снять по религиозным причинам.

– Хи-хи… – Ниро оборвал смех и тоже посерьезнел. – Ну что вы, учитель Чингиз. Мы бы ни за что не заставили вас нарушить религиозные обычаи, а запах от ваших ног мне в кабинете совершенно ни к чему.

Вайолет сделала еще одну попытку коснуться тюрбана, а Клаус потянулся к кроссовке зловредного учителя, но тот крепко держал их обоих.

– Черт! – выпалила Солнышко.

– Шутки кончены! – заявил Ниро. – Спасибо, дети, за то, что развлекли меня с утра пораньше. До свидания, желаю приятного завтрака без серебряных ложек и вилок! Так, а вы, учитель Чингиз? Чем могу служить?

– Ничем, Ниро, – проговорил Чингиз. – Мне просто захотелось поднести вам розу вместо подарка от благодарного слушателя за вчерашний чудесный концерт!

– Ах, спасибо. – Ниро принял розу и с наслаждением втянул аромат. – Вчера я действительно был в ударе, не правда ли?

– Само совершенство, – отозвался Чингиз. – Когда вы играли сонату первый раз, она меня глубоко растрогала. На второй раз у меня на глазах выступили слезы. На третий я рыдал. На четвертый я просто не мог совладать с обуревавшими меня чувствами. На пятый…

Что произошло дальше, Бодлеры не услышали, потому что за ними захлопнулась дверь. Дети обменялись удрученными взглядами. Они чуть-чуть не разоблачили учителя Чингиза, но чуть-чуть не считается. Молча они побрели в сторону столовой. Очевидно, Ниро уже успел позвонить работникам в металлических масках, так как Вайолет и Клаус не получили серебряных ложек и вилок, когда подошла их очередь. В Пруфрокской подготовительной школе, правда, не давали на завтрак овсянку, но и перспектива есть яичницу-болтунью руками тоже не порадовала Вайолет и Клауса.

– Пусть тебя это не волнует, – утешила ее Айседора, когда Бодлеры с унылым видом уселись рядом с Квегмайрами. – Мы с Клаусом будем есть по очереди моей вилкой, а ты, Вайолет, можешь меняться с Дунканом. Расскажите, как там все происходило у Ниро в кабинете.

– Не очень удачно, – призналась Вайолет. – Слишком скоро появился учитель Чингиз, и мы старались не показать вида, что на самом деле узнали его.

Айседора достала из кармана записную книжку и прочла вслух:

Какой бы был прекрасный миг —

Чингиз попал под грузовик.

– Я только что написала. Толку от этого, наверное, мало, но я подумала, что вам будет приятно послушать.

– Очень приятно, – заверил ее Клаус. – И это вправду была бы большая удача. Но рассчитывать на это не приходится.

– Ничего, придумаем что-нибудь другое. – И Дункан протянул вилку Вайолет.

– Надеюсь, что придумаем, – согласилась Вайолет. – Граф Олаф имеет привычку быстро приводить в исполнение свои злодейские планы.

– Козбал! – крикнула Солнышко.

– Солнышко хочет сказать: «У меня есть план»? – спросила Айседора. – Я пытаюсь понять, на каком принципе основана ее манера говорить.

– Я думаю, она скорее хочет сказать: «Вон идет Кармелита Спатс». – Клаус кивком указал на другой конец столовой.

И в самом деле, прямо к ним направлялась Кармелита Спатс, самодовольно улыбаясь во весь рот.

– Привет, кексолизы, – сказала она. – Передаю поручение от учителя Чингиза. Теперь я буду его личным посыльным, потому что я самая сообразительная, самая хорошенькая и самая приятная девочка в школе.

– Ох, перестань хвастаться, Кармелита, – оборвал ее Дункан.

– Тебе просто завидно, что учителю Чингизу я нравлюсь больше, чем ты, – огрызнулась Кармелита.

– Меня совершенно не интересует учитель Чингиз, – сказал Дункан. – Давай говори, какое поручение, и исчезни.

– Такое: трем бодлеровским сиротам следует явиться сегодня вечером на лужайку сразу после обеда.

– После обеда? – удивилась Вайолет. – Но ведь после обеда мы обязаны идти на скрипичный концерт.

– Ну а приказ учителя Чингиза такой, – настаивала Кармелита. – Он сказал, если не явитесь, вас ждут большие неприятности. Так что будь я Вайолет, я бы…

– Но ты, слава богу, не Вайолет, – прервал Дункан. Конечно, прерывать говорящего не очень-то вежливо, но иногда, если говорящий вам очень не нравится, удержаться трудно. – Спасибо за сообщение и до свидания.

– Полагается, – не отставала Кармелита, – дать личному посыльному на чай, когда он доставляет сообщение.

– Если ты сейчас же не оставишь нас в покое, – вмешалась Айседора, – я тебе яичницу нахлобучу на голову.

– Ты просто завистливая кексолизка, – фыркнула Кармелита, но отстала от Бодлеров и Квегмайров.

– Не волнуйтесь, – ободрил Дункан Бодлеров, удостоверившись, что Кармелита уже не может их слышать. – Сейчас еще утро. У нас весь день впереди, что-нибудь придумаем. Давай, Вайолет, возьми еще яичницы.

– Нет, спасибо, – отозвалась Вайолет. – У меня что-то нет аппетита.

И это было понятно. Ни у кого из Бодлеров не было аппетита. Они вообще не очень-то жаловали яичницу-болтунью, особенно Солнышко, она предпочитала твердую пищу, в которую можно вонзить зубы. Но сейчас отсутствие аппетита не имело отношения к яичнице. Оно, естественно, имело отношение к учителю Чингизу и полученному приказу. Детям не давали покоя мысли о предстоящем свидании с ним на лужайке после обеда, причем абсолютно наедине. Дункан был прав, говоря, что сейчас утро и впереди у них целый день и можно успеть что-то придумать. Но Бодлеры чувствовали себя совсем не по-утреннему. Вайолет, Клаус и Солнышко сидели за столом, не в силах проглотить ни кусочка, и им казалось, что солнце уже село. Им казалось, что уже наступил вечер и учитель Чингиз ждет их. Было еще только утро, но бодлеровским сиротам казалось, что они уже в его лапах.

Глава седьмая

Тот день в школе был особенно изуверским. В данном случае это означает, что рассказы мистера Реморы были особенно скучны, одержимость миссис Басс метрической системой особенно невыносима, а административные требования Ниро особенно трудны. Но всего этого Вайолет, Клаус и Солнышко как-то не замечали. Всякий, кто, не зная Вайолет, увидел бы, как она сидит за партой с подвязанными лентой волосами, чтобы не лезли в глаза, мог бы решить, что она внимательным образом слушает. Однако мысли ее бродили далеко-далеко от скучных историй мистера Реморы. А завязала она волосы, конечно, для того, чтобы сосредоточить свой острый изобретательский ум на стоящей перед ними проблеме, и ей не хотелось уделять ни капли внимания жующему бананы человеку, который болтал тут перед ними.

Миссис Басс принесла в свой класс коробку карандашей и заставила учеников сравнивать – какой из карандашей короче или длиннее других. Если бы миссис Басс не была так занята хождением по комнате с криком «Измеряйте!», она могла бы, взглянув на Клауса, решить, что он разделяет ее страсть к измерению, – так сосредоточен был его взгляд. Но в то утро Клаус работал на автопилоте, что в данном случае означало «измерял карандаши машинально, не думая». Прикладывая к линейке один карандаш за другим, он перебирал в уме прочитанные им книги, которые могли бы оказаться полезными в теперешней ситуации.

И если бы завуч Ниро перестал упражняться на скрипке и бросил взгляд на свою малолетнюю секретаршу, он бы счел, что она трудится изо всех сил, запечатывая продиктованные им письма в разные кондитерские фирмы с жалобами на плохое качество карамелей. Но хотя Солнышко печатала на машинке, пробивала степлером бумаги и наклеивала марки со всей возможной быстротой, думала она совсем не о канцелярских принадлежностях, а о предстоящей вечерней встрече с учителем Чингизом и о том, что бы им такое еще предпринять.

Квегмайры, непонятно почему, отсутствовали во время ланча, так что Бодлерам пришлось все-таки есть руками. Отправляя в рот пригоршнями спагетти и стараясь есть как можно опрятнее, трое детей так напряженно думали, что почти не разговаривали. Но и без разговоров было понятно, что им не удалось разгадать план учителя Чингиза и они не изобрели никакого способа избежать встречи с ним на лужайке, а встреча между тем все приближалась с каждой горстью спагетти.

Вторую половину дня Бодлеры провели примерно так же: игнорируя рассказы мистера Реморы, карандаши миссис Басс и убывающий запас скобок для скрепления бумаг. И даже во время гимнастического часа (один из Кармелитиных хвастливых друзей оповестил Бодлеров, что уроки Чингиза начнутся со следующего дня, а пока все будут бегать как обычно) трое Бодлеров носились по лужайке в полном молчании, сосредоточив все свои умственные силы на поисках выхода из создавшегося положения.

Бодлеры так притихли и так глубоко задумались, что за обедом, когда Квегмайры неожиданно уселись за стол напротив них и одновременно выпалили: «Мы решили вашу проблему», Бодлеры испытали испуг, а не облегчение.

– Ух, – проговорила Вайолет, – как вы меня напугали.

– А я думал, вы почувствуете облегчение, – сказал Дункан. – Вы не расслышали? Мы решили вашу проблему.

– Мы испугались, но одновременно почувствовали облегчение, – ответил Клаус. – Как это – решили проблему? Мы с сестрами весь день над ней бились, но ничего не придумали. Мы же не знаем, что именно затевает учитель Чингиз, хотя ясно: что-то затевает. И мы не знаем, как избежать свидания с ним после обеда, хотя уверены, что он выкинет что-то ужасное.

– Сперва я подумала, что он просто хочет похитить нас, – сказала Вайолет, – но тогда зачем ему маскироваться?

– А я сперва подумал, не позвонить ли все-таки мистеру По, – подхватил Клаус, – рассказать, что здесь происходит. Но если Графу Олафу удалось одурачить усовершенствованный компьютер, то что ему стоит одурачить обыкновенного банковского служащего?

– Ториша! – согласилась Солнышко.

– Мы с Дунканом тоже весь день ломали себе над этим голову, – сказала Айседора. – Я исписала в записной книжке пять с половиной страниц – все идеи, которые приходили в голову, а Дункан исписал три страницы.

– У меня почерк мельче, – объяснил Дункан, протягивая свою вилку Вайолет, чтобы она в свой черед съела кусок мясного рулета, который они получили на обед.

– Перед самым ланчем мы сверили записи, – продолжала Айседора, – и у нас совпала одна идея. Тогда мы потихоньку ускользнули и привели наш план в действие.

– Поэтому нас и не было за ланчем, – добавил Дункан. – Как видите, у нас лужицы питья на подносах вместо стаканов.

– Можете воспользоваться нашими, – Клаус протянул стакан Айседоре, – вы же делитесь с нами ложками и вилками. И в чем состоит ваш план? Как вы привели его в действие?

Дункан и Айседора с улыбкой переглянулись и пригнулись поближе к Бодлерам, чтобы никто не под-слушал.

– Мы заклинили заднюю дверь зала, чтобы она не закрывалась, – торжествующе выпалил Дункан, и они с сестрой, довольные, откинулись на спинки стульев.

Однако Бодлеры не разделяли их торжества. Они пришли в замешательство: им не хотелось обижать обоих друзей, которые ради них нарушили правила и пожертвовали стаканами, но и не могли взять в толк, каким образом заклиненная дверь решает их проблемы.

– Извините, – сказала, помолчав, Вайолет, – но все-таки как заклиненная дверь может избавить нас от неприятностей?

– Как? Тебе не понятно? – удивилась Айседора. – Мы сегодня сядем в заднем ряду и, как только Ниро заиграет, выйдем на цыпочках из зала и прокрадемся на лужайку. Таким образом мы сможем наблюдать за вами и учителем Чингизом. Если случится что-то нехорошее, мы бросимся назад и оповестим завуча Ниро.

– Замечательный план, правда? – сказал Дункан. – Я очень горжусь собой и сестрой, хоть и нескромно так говорить.

Бодлеры с сомнением посмотрели друг на друга. Им не хотелось огорчать друзей и критиковать их план, тем более что сами Бодлеры ни до чего не додумались. Но Граф Олаф был таким хитрым и таким злобным, что бодлеровская троица не сочла заклиненную дверь и тайную слежку за Олафом лучшим способом защиты от его коварных происков.

– Мы очень ценим, что вы стараетесь решить наши проблемы, – мягко сказал Клаус, – но Граф Олаф коварен, как никто. У него всегда что-то есть про запас. Мне бы не хотелось, чтобы вы из-за нас рисковали.

– Не говори ерунды, – твердо сказала Айседора, сделав глоток из стакана Вайолет. – Рискуете вы, а мы обязаны вам помочь. Мы не боимся Олафа. Я уверена, что план наш очень удачен.

Бодлеры снова переглянулись. Довольно храбро со стороны Квегмайров было не бояться Олафа и быть уверенными в своем плане, но трое Бодлеров очень сомневались, правильно ли проявлять такую храбрость. Олаф был настолько подлым субъектом, что благоразумнее представлялось бояться его. При этом он сорвал столько бодлеровских замыслов, что быть до такой степени уверенными в своем плане в данном случае казалось не очень умно. Однако Бодлеры были так признательны друзьям за их старания, что не стали больше ничего говорить на эту тему. В последующие годы бодлеровские сироты не раз жалели, что не стали тогда больше ничего говорить, но сейчас они закончили с Квегмайрами обед, попеременно передавая друг другу вилки и стаканы и стараясь разговаривать о чем-нибудь другом. Они обсудили разные проекты по улучшению Сиротской лачуги, и какие еще исследования можно провести в библиотеке, и как быть с проблемой скобок, запас которых быстро иссякал, и не заметили, как прошел обед. Квегмайры поспешили на концерт, пообещав ускользнуть при первом удобном случае, а Бодлеры покинули столовую и направились к лужайке.

В закатном солнечном свете перед детьми на бурую траву ложились их длинные-длинные тени, как будто Бодлеров растягивал какой-то страшный механизм. Они глядели на свои тени, казавшиеся плоскими, как листки бумаги, и с каждым шагом все сильнее становилось желание делать что-нибудь другое, все, что угодно, только не встречаться на лужайке с учителем Чингизом наедине. Лучше бы идти все дальше и дальше, под арку, через лужайку, наружу, в мир. Но куда им деваться? Трое сирот были совершенно одиноки. Родители умерли. Банковский попечитель чересчур занят, и ему не до них. Единственные их друзья – двое таких же, как они, сирот – сейчас, как очень надеялись Бодлеры, уже успели улизнуть из зала и следят за тем, как Бодлеры приближаются к одинокой фигуре учителя Чингиза, нетерпеливо поджидающего их на краю лужайки. Угасающий закатный свет (слово «угасающий» означает здесь «неясный, делающий все вокруг особенно зловещим») превратил тень от учительского тюрбана в огромную глубокую дыру.

– Опаздываете, – проскрипел Чингиз.

Подойдя ближе, дети увидели, что он держит обе руки за спиной, как будто прячет что-то.

– Вам было велено явиться сюда сразу после обеда, а вы пришли позже.

– Извините нас, – сказала Вайолет, вытягивая шею и пытаясь подглядеть, что там у него за спиной. – Без ложек и вилок мы ели дольше.

– Будь вы посообразительнее, – проворчал Чингиз, – одолжили бы у ваших друзей.

– Нам это не пришло в голову. – Когда приходится отчаянно лгать, в желудке от чувства вины нередко начинается дрожь, и сейчас Клаус почувствовал, что у него внутри все дрожит. – Какой вы все-таки умный, – добавил он.

– Я не только умный, – поправил Чингиз, – но и очень сообразительный. Итак, за работу. Даже такие тупицы, как вы, наверняка не забыли, что я говорил про сирот – что у них строение костей отлично подходит для бега. Вот почему вам предстоит выполнять Особые Сиротские Пробежки Аллюром[3], или, сокращенно, ОСПА.

– Уладу! – вскрикнула Солнышко.

– Моя сестра хочет сказать: «Как увлекательно!» – разъяснила Вайолет, хотя на самом деле «уладу» означало: «Хорошо бы знать, Чингиз, что вы на самом деле затеваете».

– Меня радует ваш энтузиазм, – одобрил Чингиз. – В некоторых случаях он восполняет нехватку мозгов.

Он вынул из-за спины руки, и дети увидели, что он держит большую жестянку и длинную колючую кисть. Из открытой банки струилось белое призрачное сияние.

– Так, прежде чем начать ОСПА, требуется сделать дорожку. Это фосфоресцирующая краска, то есть она светится в темноте.

– Как интересно, – пробормотал Клаус, который уже два с половиной года знал, что значит «фосфоресцирующая».

– Ну раз тебе так интересно, – глаза у Чингиза светились не хуже краски, – получай кисть. Держи. – И он сунул длинную колючую кисть Клаусу в руки. – А вы, девицы, держите банку с краской. Вы должны нарисовать на траве большой круг, чтобы видеть беговую дорожку, когда побежите. Ну, давайте, чего вы ждете?

Бодлеры переглянулись. Ждали они, естественно, того, чтобы Чингиз объяснил, для чего вся эта затея с краской, кистью и нелепыми Особыми Сиротскими Пробежками Аллюром. Но они рассудили, что лучше поступать, как велит Чингиз. Нарисовать большой светящийся круг на лужайке казалось вроде бы не очень опасным, поэтому Вайолет взяла банку с краской, а Клаус окунул в нее кисть и начал рисовать большой круг. Солнышко на время оставалась, если можно так выразиться, пятым колесом в колеснице, иначе говоря, «ничем, собственно, не могла помочь», но она поползла рядом с братом и сестрой, оказывая им моральную поддержку.

– Больше! – заорал Чингиз из темноты. – Шире!

Следуя его указаниям, Бодлеры стали рисовать круг больше и шире и всё удалялись от Чингиза, оставляя на траве светящуюся кривую линию. Они вглядывались в вечерний полумрак, думая, где же прячутся тройняшки Квегмайр и удалось ли им вообще сбежать с концерта. Но вот солнце зашло, и единственное, что они видели, был ярко светящийся круг на лужайке, неясная фигура Чингиза и белевший в темноте тюрбан, который казался плывущим в воздухе черепом.

– Больше! Шире! Впрочем, ладно, хватит, и так большой и широкий. Заканчивайте здесь, где я стою. Поторопитесь!

– А что мы в действительности делаем? – шепнула Вайолет брату.

– Не знаю, – ответил Клаус. – Я прочел всего пару книг про краску. Знаю, что краска бывает ядовитой и может вызвать осложнения при родах. Но ведь Чингиз не заставляет нас есть краску, и ты не беременна, так что не представляю, что все это значит.

Солнышку хотелось добавить: «Гаргаба!» – что означало: «Может быть, фосфоресцирующая краска служит каким-то световым сигналом?», но Бодлеры уже завершили круг и оказались так близко к Чингизу, что разговоры пришлось прекратить.

– Пожалуй, достаточно, сироты. – Чингиз выхватил у них кисть и жестянку с краской. – Так, теперь займите места на стартовой линии и, когда я свистну в свисток, бегите по кругу, пока я не скомандую «Стой!».

– Что-о-о?! – вырвалось у Вайолет.

Как вам, я уверен, известно, на свете существует два типа «что?». Первый просто означает: «Простите, я не расслышал. Будьте добры, повторите». Второй тип более сложный и означает что-то вроде: «Простите, я расслышал, что вы сказали, но не могу поверить своим ушам». Вот этот тип «что?» и употребила Вайолет. Она стояла рядом с Чингизом и несомненно слышала, что изрек вонючий рот этого гадкого субъекта. Но ей не поверилось, чтобы Чингиз собирался просто тренировать их на беговой дорожке. Он был до такой степени подлый и гадкий, что старшая из Бодлеров просто не могла допустить, чтобы злодейский план состоял всего лишь в обыкновенных гимнастических упражнениях.

– Что-о-о?! – повторил издевательским тоном Чингиз. Он, видимо, копировал Ниро, иначе говоря, «позаимствовал у того манеру передразнивать, чтобы посмеяться над детьми».

– Я знаю, знаю, сиротка, ты меня слышала. Ты же стоишь рядом со мной. Так, займите места, все трое, и бегом, как только я подам сигнал.

– Но ведь Солнышко еще совсем маленькая! – запротестовал Клаус. – Она не умеет бегать, во всяком случае квалифицированно.

– Значит, пусть ползет как можно быстрее, – ответил Чингиз. – Так, на старт, внимание, марш!

Чингиз поднес к губам свисток, свистнул, и бодлеровские сироты побежали, стараясь держаться рядом, хотя длина ног у них была разная. Они проделали один круг, потом второй, и еще один, и еще, а потом еще пять и еще один, а потом семь и еще один, и три, и два, и еще один, и еще один, и еще шесть, а дальше они сбились со счета.

Учитель Чингиз продолжал дуть в свисток, а иногда выкрикивал что-то скучное и бесполезное: «Дальше!» или «Еще круг!». Дети глядели под ноги, чтобы не отклониться от светящейся линии, взглядывали на Чингиза, который то становился неясной фигурой, а то, когда они заканчивали круг, опять делался отчетливым, и они вглядывались в темноту – не мелькнут ли где Квегмайры.

А время от времени Бодлеры поглядывали друг на друга. Но все это молча, даже когда удалялись от Чингиза и он не мог их подслушать. Одной из причин молчания была необходимость экономить энергию. Хотя они и находились в неплохой физической форме, им все-таки никогда в жизни не приходилось столько бегать, они довольно скоро запыхались, и уже было не до разговоров. А другой причиной являлось то, что Вайолет уже высказалась за всех, задав вопрос второго типа: «Что-о-о?!» Учитель Чингиз продолжал дуть в свисток, дети продолжали бегать и бегать по кругу, и в голове у них крутился тот, второй, более сложный вопрос. Они расслышали приказ учителя Чингиза, но никак не могли поверить, чтобы его злодейские планы ограничивались Особыми Сиротскими Пробежками Аллюром. Бодлеровские сироты бегали по светящемуся кругу, пока первые лучи восходящего солнца не начали отражаться в драгоценном камне на тюрбане Чингиза, а в голове у них звучало только одно: «Что? Что? Что?»

Глава восьмая

– Что-о-о? – переспросила Айседора.

– Я сказал: «Наконец, когда встало солнце, Учитель Чингиз разрешил нам прекратить пробежки и отпустил спать», – повторил Клаус.

– Сестра не то что не расслышала твоих слов, – объяснил Дункан, – она слышала, но не поверила своим ушам. По правде говоря, я тоже с трудом этому верю, хотя все видел своими глазами.

– Я и сама не могу поверить. – Вайолет поморщилась, беря в рот лист салата, полученный в качестве ланча от кухонных работников в масках.

Дело происходило на следующий день. Трое бодлеровских сирот беспрерывно морщились, иначе говоря, «хмурились от боли, страха и страданий». Когда учитель Чингиз назвал их ночные занятия ОСПА, он просто использовал начальные буквы слов Особые Сиротские Пробежки Аллюром, но дети сочли это сокращение как нельзя более уместным. Ведь оспа – болезнь, а после целой ночи пробежек они весь день чувствовали себя больными. От ночной беготни у них сильно болели ноги. От усталости им даже не хватило сил надеть шумные башмаки, когда они наконец добрались до Сиротской лачуги и легли спать. Вот поэтому пальцы на ногах детей пострадали от клешней маленьких крабов, отстаивающих свою территорию. Голова раскалывалась, что естественно, когда не выспишься. Кроме того, сироты всю ночь мучились, пытаясь догадаться, зачем учитель Чингиз заставил их делать эти пробежки. У Бодлеров болели ноги, болели пальцы на ногах, болели головы, и неудивительно, если бы у них вскоре заболели мышцы лица вокруг глаз – ведь они весь день морщились.

Пятеро детей сидели за столом во время перерыва на ланч, и Бодлеры пытались обсудить с тройняшками Квегмайр прошедшую ночь. У тех ничего не болело, и они не так устали, как Бодлеры. Причина состояла, во-первых, в том, что Квегмайры прятались за аркой и только подглядывали за Чингизом и Бодлерами, а не бегали круг за кругом вдоль светящейся линии. Во-вторых, Квегмайры занимались подглядыванием поочередно. После того как Бодлеры пробежали первые несколько кругов и явно не думали останавливаться, тройняшки решили чередоваться: Дункан спит, Айседора подглядывает, потом подглядывает Дункан, а спит Айседора. Они договорились: если подглядывающий заметит что-то подозрительное, он разбудит спящего.

– Я дежурил последним, – объяснил Дункан, – поэтому сестра не видела окончания ОСПА. Но это не имело значения. Ведь учитель Чингиз просто велел вам прекратить пробежки и отправил спать. Я думал, он не отпустит вас, пока не заставит отдать ему наследство.

– А я думала, что светящийся круг послужит взлетно-посадочной полосой для вертолета, – добавила Айседора, – а управлять им будет кто-то из помощников. Вертолет упадет камнем вниз и унесет вас. Единственное, чего я не могла понять, – это зачем нужно столько бегать до появления вертолета.

– Но вертолет не появился, – заметил Клаус и, глотнув воды, сморщился. – Ничего не произошло.

– Может, пилот заблудился, – предположила Айседора.

– Или учитель Чингиз устал, как и вы, и забыл потребовать наследство, – высказал предположение Дункан.

Вайолет покачала головой.

– Никакая усталость не помешает ему отобрать наше наследство, – сказала она. – Нет, он что-то затевает, это ясно, но что – никак не могу разгадать.

– Конечно не можешь, – сказал Дункан. – Ты очень устала. Хорошо, что мы с Айседорой придумали дежурить поочередно. И теперь мы все наше свободное время посвятим расследованию. Просмотрим наши записи, пороемся в библиотеке. Должно же найтись что-то, что поможет нам догадаться.

– Я тоже займусь поисками. – Клаус зевнул во весь рот. – Я это хорошо умею.

– Я знаю. – Айседора улыбнулась. – Но не сегодня, Клаус. Мы поработаем над раскрытием планов Чингиза, а вы немного поспите. Вы такие усталые, что сегодня от вас совсем не будет пользы – ни в библиотеке, ни где-то еще.

Вайолет с Клаусом взглянули друг на друга, затем на маленькую сестру и поняли, что Квегмайры правы. Вайолет устала настолько, что записала самую малость из невыносимо скучных историй мистера Реморы. Клаус устал настолько, что неправильно измерил почти все предметы, принесенные миссис Басс. Солнышко не сообщила, что делала этим утром в офисе Ниро, но она едва ли проявила себя очень усердным секретарем, во всяком случае в столовой заснула прямо за столом, щекой в тарелке, как будто это была мягкая подушка, а не листья зеленого салата и ломтики помидора в густом сливочно-горчичном соусе с маленькими гренками, которые делают это блюдо особенно хрустящим.

Вайолет тихонько приподняла голову сестры и стряхнула с ее волос несколько гренков. Солнышко сморщилась, издала слабый стонущий вздох и заснула снова, как только Вайолет взяла ее к себе на колени.

– Наверное, ты права, Айседора, – согласилась Вайолет. – Мы как-нибудь уж дотянем вторую половину дня, а зато поспим как следует ночью. Если нам повезет, может, завуч Ниро будет сегодня играть что-нибудь тихое, тогда мы и на концерте подремлем.

Видите сами: последняя фраза свидетельствует, насколько устала Вайолет. Выражение «если нам повезет» и она, и ее младшие брат с сестрой употребляли не очень часто. И причина, конечно, ясна: бодлеровские сироты не были везучими. Сообразительные – да. Обаятельные – да. Способные вынести суровые испытания – да. Но – невезучие, и поэтому фраза «если нам повезет» звучала в их устах так же нелепо, как фраза «если мы станем стеблями сельдерея», потому что обе фразы им не подходят. Будь бодлеровские сироты стеблями сельдерея, они не попали бы в беду, а если бы они были везучие, около них не возникла бы в этот именно момент Кармелита Спатс с новым неприятным сообщением.

– Привет, кексолизы, – сказала она. – Хотя поглядеть на вашу девчонку, так вам больше подойдет «сливколизы». У меня к вам новое поручение от учителя Чингиза. Я теперь его личный посланец, потому что я самая умная, самая хорошенькая и приятная девочка во всей школе.

– Если б ты была самая приятная, ты не насмехалась бы над спящим ребенком. Ладно. Какое поручение?

– Да в общем, такое же, как в прошлый раз, могу повторить, если вы по глупости не запомнили. Трое бодлеровских сирот обязаны явиться вечером сразу после обеда на лужайку.

– Что? – переспросил Клаус.

– Ты глухой? Мало того что кексолиз? – осведомилась Кармелита. – Я сказала…

– Да Клаус слышал тебя, слышал, – перебила ее Айседора. – Он не потому сказал «что?». Хорошо, мы приняли сообщение, Кармелита. А теперь, будь добра, уходи.

– Вы мне уже два раза на чай должны, – огрызнулась Кармелита, но все-таки убежала.

– Не могу поверить, – проговорила Вайолет. – Какие могут быть еще пробежки! У меня ноги еле ходят, куда тут бегать!

– Кармелита ничего не сказала о пробежках, – заметил Дункан. – Может, учитель Чингиз именно сегодня собирается привести свой план в исполнение? В любом случае мы опять выскользнем из зала и будем следить.

– Поочередно, – добавила Айседора, кивая в знак согласия. – Я уверена, к вечеру картина происходящего уже станет ясна. У нас для расследования вся вторая половина дня. – Айседора помедлила, а потом раскрыла свою черную записную книжку на нужной странице и прочла:

Спокойно, друзья, отдыхайте смело —

Тройняшки Квегмайр взялись за дело.

– Спасибо. – Клаус устало улыбнулся Айседоре. – Я и сестры очень благодарны вам за помощь. Мы тоже попробуем поразмыслить над проблемой, хотя на расследование у нас сейчас не хватает сил. Если нам повезет, мы, работая все сообща, победим учителя Чингиза.

Вот, опять эта фраза «если нам повезет» из уст Бодлера, и опять она кажется столь же уместной, как «будь мы стеблями сельдерея». Разница лишь в том, что бодлеровские сироты не желали быть стеблями сельдерея. Правда и то, что, будь они стеблями сельдерея, они не стали бы сиротами, поскольку сельдерей – растение, а значит, о родителях тут говорить как-то неуместно, да и Вайолет, Клаусу и Солнышку вовсе не хотелось быть волокнистым низкокалорийным овощем. Конечно, неприятности могут приключаться с сельдереем с такой же легкостью, что и с детьми. Стебель сельдерея можно нарезать кусочками и обмакивать в соус из моллюсков на какой-нибудь модной вечеринке. Его могут намазать арахисовой пастой и подать в качестве закуски. Сельдерей может просто сидеть себе в поле и гнить, если посадившие его фермеры лентяи или уехали в отпуск. Все эти неприятные вещи вполне могут приключиться с сельдереем, и сироты об этом знали, и если бы вы спросили Бодлеров, хотят ли они быть стеблями сельдерея, они бы, разумеется, ответили «нет». Им просто хотелось, чтобы им повезло. И необязательно повезло как-то особенно, например как счастливцу, нашедшему карту с обозначением, где спрятан клад, или как выигравшему на состязании пожизненный запас мороженого, или как тому, кому посчастливилось (увы, не мне) жениться на моей обожаемой Беатрис и прожить с ней беспечально оставшийся ей недолгий отрезок времени. Нет, Бодлерам хотелось обыкновенной удачи. Хотелось, чтобы им удалось додуматься, как избежать когтей учителя Чингиза. А спасти их, похоже, могла только удача. Вайолет слишком устала, чтобы изобретать, Клаус слишком устал, чтобы читать, а Солнышко, все еще спящая на коленях у Вайолет, слишком устала, чтобы кусать что-либо или кого-либо. И даже несмотря на прилежание Квегмайров, что означает здесь «их способность усердно делать полезные записи в темно-зеленой и черной как смоль книжке», бодлеровским сиротам требовалось большое везение, чтобы остаться в живых. Трое Бодлеров тесно прижались друг к другу, как будто в столовой стоял отчаянный мороз, и морщились от боли и тревоги. Им казалось, что никогда еще они не испытывали такого сильного желания, чтобы им повезло.

Глава девятая

Порой происходящие в чьей-то жизни события становятся внятнее, когда смотришь на них сквозь призму жизненного опыта, а проще говоря, все становится яснее с течением времени. Например, только родившийся младенец не имеет представления о шторах, и первые месяцы уходят у него главным образом на то, чтобы понять, зачем мамочка и папочка повесили на окна в детской большие куски материи. Но с возрастом, сквозь призму жизненного опыта смысл занавесей проясняется, младенец постигает слово «занавески» и замечает, что с их помощью удобно затемнять комнату, когда наступает время спать, а также украсить скучное пространство окна. Со временем он полностью принимает идею занавесей и даже сам покупает шторы или жалюзи, и все это благодаря призме жизненного опыта.

Однако чингизовская программа ОСПА ничуть не становилась яснее сквозь призму жизненного опыта Бодлеров. Если на то пошло, понять ее делалось все труднее и труднее, поскольку Вайолет, Клаус и Солнышко все больше выбивались из сил по мере того, как шли дни, а особенно ночи. Получив второе послание Чингиза через Кармелиту Спатс, они провели остальную часть дня, теряясь в догадках – что заставит их делать учитель Чингиз на этот раз. Тройняшки Квегмайр терялись в догадках вместе с ними, и поэтому все они удивились – Бодлеры, которые снова встретились с Чингизом после обеда на лужайке, и Квегмайры, которые опять выкрались из зала и подглядывали поочередно, прячась за аркой, – когда Чингиз дунул в свисток и приказал бодлеровским сиротам бежать. Все пятеро детей полагали, что Чингиз наверняка изобрел что-то гораздо более страшное, чем пробежки.

Но если ничего зловещего в этом втором туре и не оказалось, то Вайолет, Клаусу и Солнышку это было все равно – настолько они выдохлись. Они едва слышали пронзительные свистки Чингиза и возгласы: «Продолжайте! Еще один круг!» – из-за собственного тяжелого дыхания, когда они шумно хватали воздух ртом. Они так вспотели, что отдали бы, казалось, все бодлеровское состояние за возможность принять как следует душ. А ноги у них ныли так, что они припомнить не могли, даже сквозь призму жизненного опыта, как бывает, когда ноги не болят от бедра до кончиков пальцев.

Бодлеры делали круг за кругом, почти не отрывая глаз от фосфоресцирующей линии, по-прежнему ярко светившейся на темной лужайке, и, пожалуй, это было самое тяжкое. Когда вечер перешел в ночь, Бодлеры видели уже только этот ярко светящийся круг, который отпечатался в их глазах так прочно, что никуда не исчезал, даже когда они с отчаянием всматривались в окружающую темноту. Если когда-нибудь вас фотографировали со вспышкой и яркое пятно света еще несколько мгновений стояло у вас перед глазами, вы поймете, что ощущали Бодлеры. С той только разницей, что светящийся круг настолько основательно запечатлелся у них в мозгу, что сделался зримым символом. Слово «символ» здесь означает, что светящийся круг перестал быть просто беговой дорожкой и превратился в нуль. Фосфоресцирующий нуль впечатался в их сознание и стал для них символом, иначе говоря, воплощением создавшейся ситуации. Их знания о том, что затеял Чингиз, были равны нулю. Их знания о том, зачем они бегают круг за кругом, тоже были равны нулю. И у них оставался нуль энергии, чтобы об этом размышлять.

Наконец показались первые лучи солнца, и учитель Чингиз отпустил сиротскую команду бегунов. Бодлеры, спотыкаясь, ничего не видя перед собой, побрели в Сиротскую лачугу. Они до того устали, что даже не заметили, когда Дункан или Айседора улизнули из-под арки в общежитие после конца подглядывания. Трое Бодлеров опять слишком устали и не переобулись в шумные башмаки, поэтому пальцы на ногах у них болели вдвойне, когда они проснулись всего через каких-то два часа, чтобы провести еще один день как в тумане. Но то был – и я с содроганием говорю вам об этом – не последний такой день, который Бодлеры провели как в тумане. Мерзкая Кармелита Спатс доставила им во время ланча новое, ставшее уже привычным послание. Они и так все утро продремали на уроках и за секретарскими обязанностями и, получив приказ, уронили головы на стол, потому что пришли в отчаяние при мысли об еще одной ночи пробежек. Квегмайры пытались их утешить, обещая удвоить свои изыскательские усилия, но Вайолет, Клаус и Солнышко утомились так, что не могли разговаривать даже со своими ближайшими друзьями. К счастью, ближайшие друзья все прекрасно поняли и не сочли молчание Бодлеров невежливым или обескураживающим.

Невозможно, кажется, поверить, что Бодлерам удалось пережить еще один вечер ОСПА, но в периоды крайнего напряжения у человека обнаруживается скрытая энергия, таящаяся в самых изможденных уголках его тела. Я сам понял это, когда меня посреди ночи разбудила и со злобными собаками гнала шестнадцать миль разъяренная толпа, вооруженная факелами и мечами. Бодлеровские сироты обнаружили это свойство, совершая пробежки, и не только этой ночью, но еще шесть ночей подряд. Это составило внушительную сумму в девять туров ОСПА, хотя слово «внушительный» совсем не подходит для определения бесконечных ночей, заполненных одышкой, по́том и ноющими ногами. Девять ночей Бодлеров терзал символический фосфоресцирующий нуль, он светился в их мозгу, точно гигантская баранка, – знак полного отчаяния.

И все то время, пока страдали бодлеровские сироты, страдали их школьные занятия. Как вы, несомненно, знаете сами, стоит как следует выспаться ночью – и вы с блеском проявляете себя на уроках. Поэтому учащимся рекомендуется хорошенько высыпаться, если только вы не дошли до самого интересного места в книге, которую читаете, ну тогда читайте себе всю ночь, а школьные уроки можно и побоку, иначе говоря, ими можно пренебречь.

В последние дни Бодлеры чувствовали себя гораздо более усталыми, чем те, кто читает ночь напролет, поэтому они не просто пренебрегали школьными уроками, они их полностью забросили. И для каждого из них это слово имело разное значение. Для Вайолет это значило, что она была сонная и не записывала ни одного слова из рассказов мистера Реморы. Для Клауса значило, что от усталости он не мог измерить ни одного предмета, принесенного миссис Басс. А для Солнышка значило, что утомление мешало ей вообще делать что-либо из порученного завучем Ниро. Вообще-то, бодлеровские сироты считали, что хорошо учиться в школе крайне важно, даже если школой заведует глупец и тиран, но они просто не в состоянии были выполнять школьные задания из-за ночных пробежек. Очень скоро светящийся круг стал не единственным нулем, который они видели. Вайолет видела нуль наверху пустой страницы, когда, сдавая тест, не могла вспомнить ни одного рассказа мистера Реморы. Клаус видел нуль в журнале с оценками, когда миссис Басс требовала сообщить точную длину гольфа, а Клаус, вместо того чтобы его измерить, заснул. Солнышко же видела нуль, когда открывала ящик со скобками и обнаруживала, что они кончились.

– Это просто смехотворно, – проговорила Айседора, когда Солнышко поделилась этой новостью с сестрой и братом в начале очередного нудного ланча. – Взять тебя, Солнышко. Тебя вообще неуместно было назначать помощницей администратора и уж совсем нелепо заставлять делать по ночам пробежки ползком и самой изготовлять скобки.

– Не смей называть мою сестру нелепой и смехотворной! – крикнул Клаус.

– Я не ее назвала смехотворной, – запротестовала Айседора, – я говорила обо всей ситуации!

– «Смехотворный» значит, что ты смеешься над нами. – Даже усталость не могла помешать Клаусу предаваться любимому занятию – толковать слова. – Я не желаю, чтобы ты над нами смеялась.

– Я не смеюсь над вами, – обиделась Айседора, – я пытаюсь помочь.

Клаус схватил свой стакан, стоявший на Айседориной стороне стола:

– Смеяться над нами – это не помощь, кексолизка ты, и больше ничего.

Айседора выхватила у Клауса из руки свою серебряную вилку:

– А обзываться тоже не поможет, Клаус.

– Мамдам! – выкрикнула Солнышко.

– Ох, перестаньте вы оба, – остановил их Дункан. – Айседора, разве ты не видишь – Клаус просто устал. А ты, Клаус, разве не понимаешь, что Айседора просто расстроена?

Клаус снял очки и протянул Айседоре свой стакан.

– Я так умаялся, что ничего уже не соображаю, – сказал он. – Извини, Айседора, это я от усталости такой сварливый. Еще несколько дней, и я стану противным, как Кармелита Спатс.

Айседора протянула вилку Клаусу и похлопала его по руке в знак прощения:

– Тебе никогда не стать таким же противным.

– Кармелита Спатс? – Вайолет подняла голову с подноса. Пока Айседора с Клаусом ссорились, она спала, но, услышав имя личного посланца учителя Чингиза, проснулась. – Она как будто не идет сообщать нам о новом приказе насчет пробежек.

– Боюсь, что идет, – произнес Дункан сокрушенно, что в данном случае означает «кивая на приближавшуюся грубую, агрессивную, грязную девчонку».

– Привет, кексолизы, – окликнула их Кармелита Спатс. – Сегодня у меня для вас два поручения, так что мне полагается дать два на-чая вместо одного.

– Брось, Кармелита, – отозвался Клаус. – Ты уже девять дней не получаешь на чай, не вижу смысла нарушать традицию.

– Не видишь потому, что тупица, – быстро отреагировала Кармелита Спатс. – Послание номер один обычное: встретиться с учителем Чингизом сразу после обеда на лужайке.

Вайолет в изнеможении застонала:

– А второе?

– А второе такое: вы должны немедленно явиться в офис завуча Ниро.

– В офис завуча Ниро? – переспросил Клаус. – Зачем?

– Сожалею, – откликнулась Кармелита с гадкой усмешкой, говорившей, что она ни капли не сожалеет, – но я не отвечаю на вопросы кексолизов, не дающих на чай.

Несколько детей за соседним столом засмеялись, услышав ее слова, и принялись колотить серебряными ложками и вилками по столу.

– Сироты-кексолизы из Сиротской лачуги! Сироты-кексолизы из Сиротской лачуги! Сироты-кексолизы из Сиротской лачуги! – распевали они.

Кармелита Спатс захихикала и убежала доедать ланч.

– Сироты-кексолизы из Сиротской лачуги! Сироты-кексолизы из Сиротской лачуги! – продолжали кричать нараспев сидевшие за соседним столом. Бодлеры вздохнули и поднялись на свои ноющие ноги.

– Пожалуй, лучше пойти к Ниро, – сказала Вайолет. – Увидимся с вами позже.

– Чепуха, – отозвался Дункан. – Мы вас проводим. Кармелита Спатс отбила у меня охоту есть. Пропустим ланч и дойдем с вами до административного здания. Внутрь заходить не станем, а то у нас на пятерых не будет ни одной вилки и ложки. Мы подождем снаружи, и вы нам сразу расскажете, в чем дело.

– Интересно, чего от нас хочет Ниро. – Клаус широко зевнул.

– Может, он уже сам обнаружил, что Чингиз в действительности Олаф? – предположила Айседора, и Бодлеры улыбнулись ей. Они и надеяться не смели, что именно в этом причина вызова в офис, но они высоко оценили оптимизм своих друзей.

Все пятеро отдали подносы с остатками еды работникам столовой, которые приняли их молча – только глаза блеснули в щелях металлических масок. После чего направились к административному зданию. Тройняшки Квегмайр пожелали Бодлерам удачи, и те начали с трудом взбираться по лестнице.

– Благодарю вас за то, что выкроили для меня время в вашем загруженном сиротском расписании. – С этими словами завуч Ниро распахнул дверь еще до того, как они постучали. – Поторопитесь, заходите скорей. Каждую минуту, потраченную на разговоры с вами, я мог бы потратить на занятия скрипкой. Когда речь идет о музыкальном таланте, таком, как я, каждая минута дорога.

Трое сирот вошли в тесную комнатку и устало захлопали в ладоши, а Ниро поднял кверху обе руки.

– Я хотел поговорить с вами о двух вещах, – произнес он, когда аплодисменты стихли. – Догадываетесь о каких?

– Нет, сэр, – ответила Вайолет.

– Нет, сэр, – передразнил Ниро. Он был явно разочарован тем, что не удалось получить более развернутый ответ, чтобы вдоволь понасмехаться. – Во-первых, вы все трое пропустили девять моих концертов и теперь каждый должен мне по кульку карамелей за каждый концерт. Девять кульков умножить на три составит двадцать девять. Кстати, Кармелита Спатс пожаловалась мне, что доставила вам десять посланий, включая сегодняшние два, а вы ни разу не дали ей на чай. Позор. Я считаю, что неплохие чаевые – парочка сережек с драгоценными камешками. Таким образом, вы ей должны десять пар сережек. Что вы на это скажете?

Бодлеровские сироты обменялись сонным-сонным взглядом. Им нечего было на это сказать, хотя думали они по этому поводу много чего: что пропускали они концерты Ниро только потому, что учитель Чингиз вынуждал их так поступать; что девять кульков карамелей, помноженные на три, будет двадцать семь, а не двадцать девять и что чаевые – вещь необязательная, и притом дают их деньгами, а не сережками. Но Вайолет, Клаус и Солнышко слишком устали, чтобы высказываться на эти темы. И это явилось еще одним разочарованием для завуча Ниро, который, поглаживая свои косички, ждал, чтобы кто-то из детей сказал что-нибудь и он мог повторить это своим противным издевательским тоном. После минутного молчания завуч перешел ко второму вопросу.

– Кроме того, – продолжал он, – вы трое стали худшими из учеников, с какими имела дело Пруфрокская подготовительная школа. Вайолет, мистер Ремора жаловался, что ты пренебрегла тестом. Клаус, миссис Басс жаловалась, что ты не отличаешь одного конца линейки от другого. А ты, Солнышко, как я заметил, не сделала пока ни одной скобки! Мистер По говорил мне, что вы умные и трудолюбивые дети, но вы оказались компанией кексолизов!

Тут Бодлеры не могли больше сдерживаться.

– Мы пренебрегаем уроками, потому что у нас нет сил! – закричала Вайолет.

– А сил нет потому, что мы каждую ночь делаем пробежки! – закричал Клаус.

– Галука! – выкрикнула Солнышко, желая сказать: «Так что ругайте учителя Чингиза, а не нас!»

Завуч Ниро осклабился, довольный тем, что наконец может ответить в своей излюбленной манере.

– Мы пренебрегаем уроками, потому что у нас нет сил! – пропищал он. – А сил нет потому, что мы каждую ночь делаем пробежки! Галука! Хватит, мне надоело слушать ерунду! Пруфрокская подготовительная школа обязалась дать вам превосходное образование, и вы его получите! А Солнышко получила превосходную работу помощника администратора. Я поручил мистеру Реморе и миссис Басс устроить вам завтра общеобразовательные экзамены – обширные тесты абсолютно по всему, чему вас здесь за это время обучали. Вайолет, советую тебе вспомнить все подробности рассказов мистера Реморы. Клаус, тебе советую вспомнить длину, ширину и высоту всех предметов, принесенных миссис Басс, иначе я исключу вас из школы. Кроме того, я нашел стопку бумаг, которые завтра надо скрепить. Солнышко, ты пробьешь их скобками, которые сделаешь вручную, или я тебя уволю. Первым делом завтра утром вам предстоят экзамены и скрепление бумаг. И если вы двое не заработаете «отлично», а Солнышко не изготовит достаточное количество скобок, вы покинете Пруфрокскую школу. На ваше счастье, учитель Чингиз готов вам дать домашнее образование. Это означает, что он будет вашим тренером, учителем и опекуном одновременно. Предложение очень великодушное, и на вашем месте я бы сделал подарок и ему тоже. Правда, в его случае сережки, на мой взгляд, неуместны.

– Мы не собираемся ничего дарить Графу Олафу! – вырвалось у Вайолет.

Клаус со страхом посмотрел на сестру.

– Вайолет хотела сказать «учителю Чингизу», – поторопился исправить дело Клаус.

– Нет, не хотела! – закричала Вайолет. – Клаус, наше положение настолько безнадежно, что невозможно дольше притворяться, будто мы его не узнали!

– Хифиджу! – подтвердила Солнышко.

– Да, ты, наверное, права, – согласился Клаус. – Что нам терять?

– Что нам терять? – передразнил Ниро. – О чем вы говорите?

– Мы говорим об учителе Чингизе, – ответила Вайолет. – На самом деле его зовут не Чингиз. И он даже не учитель гимнастики. Он – замаскированный Граф Олаф.

– Чепуха! – воскликнул Ниро.

Клаусу очень хотелось повторить «Чепуха!» точно таким же противным тоном, как Ниро, но он прикусил язык.

– Нет, это правда, – сказал Клаус. – Он надвинул тюрбан на свою единственную бровь и прикрыл татуировку высокими кроссовками, но он все тот же Граф Олаф.

– Тюрбан он носит по религиозным причинам, – возразил Ниро, – а кроссовки – потому что он тренер. Посмотрите-ка. – Он шагнул к компьютеру и нажал кнопку. Экран опять засветился зеленоватым цветом, точно страдал морской болезнью, и снова показал изображение Графа Олафа.

– Видите? Учитель Чингиз не имеет ничего общего с Графом Олафом, и моя усовершенствованная компьютерная система это доказывает.

– Ушило! – крикнула Солнышко, желая сказать: «Это ничего не доказывает!»

– Ушило! – передразнил Ниро. – Кому я должен верить? Усовершенствованной компьютерной системе или двум детям, пренебрегающим школой, и маленькой девчонке, которая так глупа, что не способна изготовить скобки для скрепления бумаг? Все, хватит тратить мое время попусту! Завтра я лично буду присутствовать на общеобразовательном экзамене, и происходить он будет в Сиротской лачуге! Советую вам показать отличный результат, иначе поездка за счет учителя Чингиза вам обеспечена. Сайонара, Бодлеры!

«Сайонара» по-японски значит «до свидания», и я уверен, все и каждый из миллионов жителей Японии сочли бы себя опозоренными, если бы услышали родное слово произнесенным столь отталкивающей личностью. Но бодлеровским сиротам некогда было предаваться международным размышлениям. Они пересказывали Квегмайрам последние новости.

– Какой ужас! – воскликнул Дункан. Все пятеро брели по лужайке и свободно могли обсуждать происходящее, не боясь быть услышанными. – Вам ни за что не получить «отлично» на экзаменах, тем более если бегать по ночам!

– Какой кошмар! – воскликнула Айседора. – И скобок вам тоже не сделать! Не успеете оглянуться, как вас заберут для домашнего обучения!

– Учитель Чингиз не собирается обучать нас дома, – сказала Вайолет, глядя вперед, где на лужайке их ждал фосфоресцирующий нуль. – Он учинит что-нибудь гораздо, гораздо более ужасное. Вы понимаете теперь? Для этого он и заставлял нас все ночи бегать! Он знал, что мы выбьемся из сил. Знал, что будем пренебрегать уроками и не сможем выполнять секретарские обязанности. Он знал, что нас исключат из Пруфрокской подготовительной и тогда мы попадем к нему в руки.

Клаус застонал:

– Мы всё ждали, когда откроется его план, и вот план раскрыт. Но, возможно, уже поздно.

– Нет, не поздно, – твердо сказала Вайолет. – Общеобразовательные экзамены состоятся не раньше завтрашнего утра. К тому времени мы должны выработать свой план.

– План! – повторила Солнышко.

– План будет непростой, – сказал Дункан. – Надо подготовить Вайолет к тесту мистера Реморы, а Клауса – к тесту миссис Басс.

– И надо изготовить скобки, – дополнила Айседора. – Но при этом Бодлерам еще предстоят пробежки.

– И бессонная ночь, – добавил Клаус.

Бодлеры посмотрели друг на друга, а потом на лужайку. Солнце стояло еще высоко, но дети знали, что скоро оно зайдет за дома-надгробия и наступит черед для ОСПА. Времени у них оставалось немного. Вайолет подвязала волосы лентой, чтобы не лезли в глаза. Клаус протер очки и снова надел их на нос. Солнышко поскрипела зубами, желая убедиться, что они достаточно остры для любой предстоящей работы. А двое тройняшек достали из карманов записные книжки. Злодейский план учителя Чингиза стал виден сквозь призму опыта Бодлеров и Квегмайров, и теперь им предстояло употребить свой опыт на то, чтобы выработать собственный план.

Глава десятая

Трое Бодлеров и двое Квегмайров сидели в Сиротской лачуге, которая еще никогда не выглядела менее непривлекательной. Все пятеро надели изобретенные Вайолет шумные башмаки, поэтому отстаивающих территорию крабов было не видать. Соль высушила капающую светло-коричневую плесень, превратив ее в твердую бежевую корку. Вид у корки был не слишком приятный, но, по крайней мере, детям не приходилось то и дело увертываться от плюхающей жидкости. Поскольку с появлением учителя Чингиза им пришлось сосредоточить свою энергию на борьбе с его коварством, пятеро сирот так ничего и не предприняли по поводу зеленых стен с розовыми сердечками. Но в остальном у Сиротской лачуги с заселением в нее Бодлеров несколько поубавилось слоновьего и прибавилось мышиного. До того, чтобы превратиться в уютное жилье, ей было еще далеко, но как место для разрабатывания в критическую минуту плана она вполне годилась.

А для Бодлеров критическая минута, несомненно, настала. Если они проведут еще одну изнурительную ночь, бегая по кругу, они не справятся с общеобразовательными экзаменами и секретарской работой, тогда учитель Чингиз увезет их из Пруфрокской подготовительной школы неизвестно куда, и при мысли об этом они буквально ощущали, как костлявые пальцы Чингиза выдавливают из них жизнь. Квегмайры так волновались за своих друзей, что тоже ощущали себя как в тисках, хотя им прямая опасность не угрожала – так они, во всяком случае, думали.

– Не могу понять, как мы не сумели разгадать план Чингиза раньше, – мрачно проговорила Айседора, перелистывая записную книжку. – Мы с Дунканом провели такое тщательное расследование и все-таки не сообразили, в чем дело.

– Не расстраивайся, – ободрил ее Клаус. – Мы с сестрами столько раз имели с ним дело, и всегда разгадать его умысел было очень трудно.

– Мы пытались выяснить биографию Графа Олафа, – добавил Дункан. – В Пруфрокской библиотеке накопилось большое количество старых газет. Нам пришло в голову, что, если мы узнаем про какие-то прежние его деяния, мы разгадаем и нынешний план.

– Неплохая идея, – задумчиво протянул Клаус. – Я о таком и не подумал.

– Мы исходили из того, что Олаф совершал злодейства и до встречи с вами, – продолжал Дункан, – поэтому и взялись за старые газеты. Подходящих статей нашлось не так много, ведь он, как вы знаете, каждый раз действует под новым именем. И все же мы нашли одного человека, похожего по описанию на Олафа, в «Бангкокской газете», его арестовали за то, что он задушил епископа. Но он тут же бежал из тюрьмы.

– Очень похоже на него, – подтвердил Клаус.

– И еще в веронской «Дейли ньюз», – продолжал Дункан, – какой-то тип сбросил со скалы богатую вдову. На щиколотке у него был вытатуирован глаз. Ему, однако, удалось ускользнуть из рук полиции. Потом мы нашли газету вашего родного города, там говорилось…

– Мне не хотелось бы тебя прерывать, – вмешалась Айседора, – но, по-моему, пора перестать думать о прошлом и начать думать о настоящем. Перерыв на ланч подходит к концу, нам до зарезу нужен план действий.

– Ты не заснула? – спросил Клаус старшую сестру, которая давно молчала.

– Нет, что ты, – ответила Вайолет. – Просто я сосредоточенно размышляю. Кажется, я могу изобрести кое-что для изготовления скобок. Но не могу сообразить, как мне одновременно сооружать приспособление и готовиться к экзаменам. С тех пор как начались ОСПА, я не записала как следует ни одного рассказа мистера Реморы, так что не имею возможности их вспомнить.

– Ну, об этом не беспокойся. – Дункан поднял вверх свою темно-зеленую записную книжку. – Я записывал все его истории. Тут у меня сплошь скучные подробности.

– А я записывала длину, ширину и высоту всех предметов, которые приносила миссис Бас. – Айседора показала свою записную книжку. – Ты можешь учить по моей книжке, Клаус, а ты, Вайолет, – по Дункановой.

– Спасибо, – сказал Клаус, – но вы кое-что забываете. Мы вечером должны делать пробежки. Мы не сможем читать ваши записи.

– Таркур, – подтвердила Солнышко. Что означало: «Ты, конечно, прав. ОСПА всегда продолжаются до рассвета, а экзамены начнутся прямо с утра».

– Вот бы нам помог кто-нибудь из великих изобретателей, – сказала Вайолет. – Интересно, как поступил бы Никола Тесла.

– Или кто-то из великих журналистов, – подхватил Дункан. – Как бы вела себя Дороти Паркер в этой ситуации?

– Интересно, чем бы помог нам древний вавилонянин Хаммурапи? – продолжил Клаус. – Он был одним из величайших исследователей.

– Или великий поэт лорд Байрон, – сказала Айседора.

– Акула. – Солнышко с задумчивым видом постучала зубами.

– Кто знает, как все эти люди или рыбы поступили бы на нашем месте? – подытожила Вайолет.

Дункан прищелкнул пальцами, но не потому, что подзывал официанта, и не потому, что вспомнил любимый мотив, а потому, что в голову ему пришла мысль.

– На нашем месте! – сказал он. – Вот оно!

– Что – оно? – осведомился Клаус. – Чем тебе понравилось наше место?

– Нет-нет, – ответил Дункан, – не об этом речь. Когда Вайолет сказала «на нашем месте», у меня возникла идея. Я знаю, ты имела в виду «в нашем положении». Но что, если действительно кто-то другой займет ваше место? Что, если мы выдадим себя за вас? Тогда мы стали бы делать пробежки, а вы готовиться к общеобразовательным экзаменам.

– Выдадите себя за нас? – удивился Клаус. – Вы двое – копия друг дружки, но вы совсем не похожи ни на кого из нас.

– Ну и что? – не сдавался Дункан. – Ночью будет темно. Когда мы следили за вами из-за арки, то видели только две бегущие темные фигуры и одну ползущую.

– Это верно, – подтвердила Айседора. – Если я возьму у тебя, Вайолет, ленту, а Дункан возьмет у Клауса очки, то, спорим, учитель Чингиз издали не различит, кто это.

– Мы даже обменяемся обычными башмаками, так что звук шагов по траве будет такой же, – добавил Дункан.

– А как быть с Солнышком? – спросила Вайолет. – Двое никак не могут выдать себя за троих.

Лица у Квегмайров вытянулись.

– Если б только Куигли был здесь… – сказал Дункан. – Я точно знаю, он бы с радостью переоделся малышкой, чтобы помочь вам.

– А что, если взять небольшой куль с мукой? – предложила Айседора. – Солнышко ведь не выше куля муки. Не обижайся, Солнышко.

– Денада. – Солнышко пожала плечами.

– Мы украдем муку в столовой, – сказала Айседора, – и будем таскать куль за собой, когда будем бегать по кругу. Издалека он, возможно, сойдет за Солнышко и не вызовет подозрений.

– Все-таки выдать себя за нас – чрезвычайно опасный план, – с сомнением произнесла Вайолет. – Если он провалится, то не только мы попадем в беду, но и вы тоже. Кто знает, что с вами тогда сделает учитель Чингиз?

Именно этот, как позднее выяснилось, вопрос будет неотступно преследовать Бодлеров в течение долгого времени. Но Квегмайры почти не обратили на ее слова внимания.

– Об этом не беспокойся, – заявил Дункан. – Главное – чтобы вы не попали ему в руки. План, может, и рискованный, но только это мы и смогли придумать – занять ваше место. – И придумывать что-то другое времени у нас не остается, – добавила Айседора. – Надо спешить, если мы хотим стянуть в столовой куль муки и не опоздать в класс.

– Нам еще понадобится веревка или что-то вроде, чтобы тащить за собой куль, как будто это ползет Солнышко, – добавил Дункан.

– Мне тоже надо кое-что раздобыть, – сказала Вайолет, – чтобы сделать приспособление для выделки скобок.

– Нидоп, – заключила Солнышко, что означало нечто вроде: «Тогда пошли».

Дети вышли из Сиротской лачуги, предварительно сняв шумные башмаки и надев обычные, и двинулись через лужайку к столовой. Они шли и нервничали – прежде всего потому, что не полагается тайно прокрадываться в столовую и похищать разные предметы, и еще потому, что их план в самом деле был очень рискованный. Нервничать – неприятное занятие, и я не пожелал бы никаким маленьким детям нервничать больше, чем нервничали Бодлеры и Квегмайры, когда шли в столовую. Однако, должен сказать, нервничали они недостаточно. И это относится не к тому, что им предстояло прокрасться в столовую, что делать запрещалось, и не к тому, что им предстояло стащить разные разности, тем более что их не поймали. Нет, им следовало нервничать гораздо больше из-за своего плана и из-за того, что случится ночью, когда сядет солнце, на бурой лужайке станет темно и засветится фосфоресцирующий круг. Сейчас, когда каждый был на своем месте, им следовало здорово нервничать из-за того, что случится, когда они поменяются местами.

Глава одиннадцатая

Если вы когда-нибудь наряжались на Хеллоуин или были на маскараде, вы знаете, что, надев маскарадный костюм, испытываешь какое-то особое волнение, смесь возбуждения и предчувствия опасности. Однажды я попал на один из знаменитых балов, которые устраивала герцогиня Виннипегская, и то был один из самых опасных и волнующих вечеров в моей жизни. В костюме тореадора я незаметно проскользнул во дворец и замешался в толпу гостей, между тем как за мной гнались дворцовые стражники, переодетые скорпионами. В тот момент, когда я вошел в бальный зал, я почувствовал, что Лемони Сникет перестал существовать. На мне была одежда, какой я никогда прежде не носил: алая шелковая треуголка, шитый золотом жилет и плотно прилегающая черная маска. Мне казалось, что это уже не я, а кто-то другой. И оттого что я ощутил себя другим, я осмелился подойти к женщине, к которой мне запрещено было приближаться. Она стояла на веранде из полированного серого мрамора одна («веранда» – это такое модное слово вместо слова «балкон»), одетая в костюм стрекозы, в сверкающей зеленой маске, с огромными серебристыми крыльями. Пока мои преследователи сновали между гостями, стараясь опознать меня, я незаметно вышел на веранду и сообщил ей то, что безуспешно пытался передать последние пятнадцать долгих одиноких лет.

– Беатрис! – вскричал я в тот миг, когда скорпионы узнали меня. – Граф Олаф – это…

Не буду продолжать. Вспоминая тот вечер и последующие мрачные, беспросветные годы, я плачу. Да и вам наверняка хочется поскорее узнать, что происходило дальше с бодлеровскими сиротами и тройняшками Квегмайр вечером после обеда.

– Все-таки здорово интересно, – проговорил Дункан, надевая очки Клауса. – Я знаю, причины у нас серьезные, но все равно захватывает.

Айседора, завязывавшая на голове ленту Вайолет, продекламировала:

Быть может, все это не очень уместно,

Но ведь маскарад – это так интересно!

Стихи не безупречны, но в наших обстоятельствах сойдет. Ну и как мы вам?

Бодлеровские сироты отступили на шаг и внимательно оглядели Квегмайров. Только что закончился обед, все пятеро стояли перед входом в Сиротскую лачугу и поспешно приводили свой план в действие. Они ухитрились проникнуть в столовую и утащить из кухни куль муки размером с Солнышко, воспользовавшись моментом, когда кухонные работники в металлических масках стояли к ним спиной. Вайолет также стянула вилку, несколько чайных ложек протертого шпината и небольшую картофелину – все это ей требовалось для очередного изобретения. Оставалось всего несколько минут до того, как Бодлерам, вернее, Квегмайрам под видом Бодлеров надлежало явиться на лужайку. Дункан и Айседора отдали свои записные книжки Бодлерам, чтобы те могли готовиться к общеобразовательным экзаменам, и надели их обычные башмаки, чтобы шаги звучали, как у них. И теперь, когда оставались считаные секунды, Бодлеры осмотрели замаскированных Квегмайров. И тут же осознали, насколько опасен их план.

Айседора и Дункан были просто очень не похожи на Вайолет и Клауса. Глаза у Дункана не такого цвета, как у Клауса, волосы у Айседоры не такого цвета, как у Вайолет, хоть и завязаны так же. Будучи тройняшками, Квегмайры были одинакового роста, но Вайолет, как старшая, была выше Клауса. Жаль, сооружать маленькие ходули для Айседоры, чтобы увеличить ее рост, не оставалось времени. Но не эти мелкие физические детали делали маскарад таким неубедительным. Все дело в том, что Бодлеры и Квегмайры были совершенно разными людьми и лента, очки и башмаки не могли превратить их друг в друга, равно как женщина в костюме стрекозы не могла взлететь и тем избежать поджидающей ее гибели.

– Я знаю, мы не очень на вас похожи, – проговорил Дункан после того, как Бодлеры продолжали стоять, не произнося ни слова. – Но помните, на лужайке будет совсем темно. Свет исходит только от круга. Мы постараемся опускать голову пониже, чтобы лица нас не выдали. Мы не скажем ни слова учителю Чингизу, чтобы не выдали голоса. На нас ваши лента, очки и башмаки – они тоже не выдадут.

– Не обязательно осуществлять этот план, – тихо сказала Вайолет. – Мы ценим вашу помощь, но не обязательно одурачивать Чингиза. Мы могли бы просто взять и убежать, прямо сейчас. Мы стали такими хорошими бегунами, что успеем опередить учителя Чингиза.

– Можно позвонить мистеру По откуда-нибудь из автомата, – добавил Клаус.

– Зубу, – дополнила Солнышко, желая сказать: «Или поступим в другую школу под другими именами».

– Все ваши предложения никуда не годятся, – сказала Айседора. – Насколько мы знаем из ваших рассказов, от мистера По помощи мало. А Граф Олаф находит вас везде, куда бы вы ни поехали, так что другая школа не спасение.

– Да, наш план – единственная возможность, – заключил Дункан. – Если вы сдадите экзамены, не возбудив подозрения у Чингиза, вы спасены, и тогда мы займемся разоблачением мнимого учителя гимнастики.

– Наверное, вы правы, – согласилась Вайолет. – Просто мне не нравится, что вы ради нас подвергнете свою жизнь большой опасности.

– Для чего же существуют друзья? – задала вопрос Айседора. – Мы не собираемся сидеть на дурацком концерте, пока вы там бегаете, обрекая себя на гибель. Вы трое оказались первыми, кто в Пруфрокской школе не дразнил нас за то, что мы сироты. Ни у нас, ни у вас нет родителей, так что мы должны держаться вместе.

– Давайте мы хотя бы проводим вас до лужайки, – предложил Клаус, – а потом последим из-за арки, чтобы понять, удалось ли вам обмануть Чингиза.

Дункан покачал головой:

– У вас нет времени на подглядывание. Вам надо делать скобки из металлических проволочек и готовиться к двум общеобразовательным экзаменам.

– Ох! – спохватилась вдруг Айседора. – А как мы потащим за собой куль с мукой? Нужна веревка или что-то вроде.

– Можно подпинывать его ногой, – предложил Дункан.

– Нет-нет, – запротестовал Клаус. – Если учитель Чингиз увидит, как вы пинаете маленькую сестру, он заподозрит неладное.

– Знаю! – Вайолет протянула руку и пробежала пальцами по груди Дункана, по его толстому вязаному свитеру, и наконец нащупала то, что искала, – торчащую нитку. Вайолет потянула за нее, вытаскивая из свитера, пока у нее в руках не оказалась длинная нитка пряжи. Тогда Вайолет оторвала ее и обвязала одним концом куль с мукой. Другой конец она вручила Дункану.

– Это должно сработать, – сказала она. – Прости, что испортила тебе свитер.

– Ничего, ты наверняка сумеешь изобрести вязальную машину, когда мы все будем вне опасности, – отозвался Дункан. – Ну что ж, Айседора, нам пора. Учитель Чингиз будет ждать. Счастливо позаниматься.

Бодлеры смотрели на своих друзей во все глаза. Им вспомнился день, когда, помахав рукой своим родителям, они отправились на пляж. Тогда они, конечно, не знали, что находятся в их обществе последний раз, но впоследствии каждый из детей еще и еще возвращался мыслями к тому дню и жалел, что не сказал им на прощание какие-нибудь другие слова, кроме небрежного «пока». Вайолет, Клаус и Солнышко глядели на двух тройняшек и надеялись, что здесь этого не случится и люди, к которым они привязались, не исчезнут навсегда из их жизни. А что, если случится?

– Если мы больше не уви… – Вайолет замолкла, проглотила ком в горле и начала снова: – Если что-то пойдет не так…

Дункан взял Вайолет за обе руки и посмотрел ей прямо в лицо. Вайолет увидела за стеклами очков Клауса серьезный взгляд широко раскрытых глаз Дункана.

– Все пойдет как надо, – сказал он твердо, хотя, конечно, в эту минуту он ошибался. – Ничего не сорвется. Увидимся утром, Бодлеры.

Айседора с серьезным видом кивнула и последовала за братом и кулем муки. Бодлеровские сироты наблюдали, как они удаляются в сторону лужайки, до тех пор, пока они не превратились в два пятнышка плюс еще одно рядом.

– А знаете, – сказал Клаус, – издали, в неясном свете, они очень похожи на нас.

– Абакс, – подтвердила Солнышко.

– Хочу надеяться на это, – пробормотала Вайолет. – Очень хочу надеяться. А теперь перестаем думать про них и приступаем к нашей части разработанного плана. Надеваем шумные башмаки и идем в лачугу.

– Не представляю, каким образом ты собираешься изготовить скобки, – сказал Клаус, – из вилки, нескольких чайных ложек пюре из шпината и небольшой картофелины. Это больше похоже на ингредиенты для гарнира, а не на инструмент для выделывания скобок. Надеюсь, твои изобретательские способности не притупились от недосыпания.

– Думаю, что нет, – ответила Вайолет. – Поразительно, какая появляется энергия, когда в голове рождается план. И потом, мне необходимы не только утащенные предметы, но еще и краб из Сиротской лачуги и шумные башмаки. Так, надеваем башмаки, а дальше следуйте моим инструкциям.

Как ни были озадачены младшие Бодлеры, они привыкли полностью доверять старшей сестре, когда дело касалось изобретений. Не так давно она изобрела крюк, отмычку, сигнал бедствия, а сейчас во что бы то ни стало (здесь имеется в виду «с помощью вилки, нескольких чайных ложек пюре из шпината, небольшой картофелины, живого краба и шумных башмаков») она собиралась изобрести прибор для выделывания скобок.

Трое Бодлеров в своих шумных башмаках, следуя указанию Вайолет, вошли в лачугу. Как всегда, по полу шныряли маленькие крабы, пользуясь отсутствием хозяев и пугающего их шума. В большинстве случаев Бодлеры, войдя, сразу начинали дико топать, и крабы ныряли под кипы сена и в другие укромные места. Но на этот раз Вайолет распорядилась, чтобы брат и сестра ступали осторожно, в строго определенном порядке, так, чтобы загнать самого сердитого краба с самыми большими клешнями в угол лачуги. Остальные крабы разбежались кто куда, но этот оказался в ловушке, и, как ни боялся шумных башмаков, деваться ему было некуда.

– Отлично сделано, – одобрила Вайолет. – Не выпускай его из угла, Солнышко, пока я чищу картофелину.

– А зачем она нужна? – поинтересовался Клаус.

– Как мы знаем, – начала объяснять Вайолет, между тем как Солнышко топала ножкой около краба то с одной, то с другой стороны, чтобы он не удрал, – крабам нравится запускать клешни в пальцы ног. Я специально утащила картофелину, которая имеет форму большого пальца. Видите, она изогнута в виде овала, а вот тут бугорчик, похожий на ноготь?

– Ты права, – сказал Клаус. – Сходство поразительное. Но какое это имеет отношение к скобкам?

– Ну как же. Металлические стерженьки, которые нам дал Ниро, слишком длинные, их надо нарезать на кусочки размером со скобку. Пока Солнышко удерживает краба в углу, я машу перед ним картофелиной, и он… или, может быть, она? По правде говоря, я не знаю, как отличить краба-мальчика от краба-девочки.

– Этот – мальчик, – сказал Клаус. – Поверь мне.

– Ну вот, он решит, что это большой палец, – продолжала Вайолет, – и щелкнет клешнями. А я в этот момент отдерну картофелину и подставлю проволоку. Если я это буду делать аккуратно, краб постепенно прекрасно нарежет всю проволоку.

– А потом? – спросил Клаус.

– Всему свое время, – твердо сказала Вайолет. – О’кей, Солнышко, продолжай стучать ногами. Картофелина у меня наготове, первый стержень тоже.

– А мне что делать? – осведомился Клаус.

– Ты, естественно, начинаешь готовиться к общеобразовательным экзаменам. Мне за одну ночь не прочесть все записи Дункана и Айседоры. Пока мы с Солнышком делаем скобки, ты изучаешь записи Дункана и Айседоры, запоминаешь измерения в классе миссис Басс и прочитываешь мне вслух все истории мистера Реморы.

– Будет сделано, – ответил Клаус. Он, как вы, наверное, понимаете, нарочно употребил военное выражение, чтобы показать, что понял распоряжение Вайолет и будет действовать соответственно. И в течение последующих двух часов именно этим он и занимался. Пока Солнышко топала ногами и удерживала краба в углу, пока Вайолет использовала картофелину вместо пальца ноги, а клешни большого краба как кусачки, Клаус использовал записные книжки Квегмайров для подготовки к общеобразовательным экзаменам, и все шло как по маслу. Солнышко топала так оглушительно, что краб боялся двинуться с места. Вайолет так ловко орудовала картофелиной и металлическими стерженьками, что скоро почти все они были раскромсаны на мелкие отрезки нужного размера. А Клаус, хотя ему и пришлось щуриться, поскольку в его очках бегал Дункан, читал измерительные записи Айседоры так внимательно, что скоро запомнил длину, ширину и высоту почти всего на свете.

– Вайолет, спроси меня размеры темно-синего шарфа, – попросил Клаус, прикрывая записную книжку, чтобы не подглядывать.

Вайолет отдернула картофелину как раз вовремя, и краб отхватил еще кусочек металлической проволоки.

– Каковы размеры темно-синего шарфа? – спросила она.

– Два дециметра длиной, – начал перечислять Клаус, – девять сантиметров шириной и четыре миллиметра толщиной. Нудно, но точно. Солнышко, спроси меня размеры куска дезодорирующего мыла.

Краб нашел, что сейчас как раз удобный момент, чтобы улизнуть, но Солнышко оказалась проворней.

– Мыло? – вопрошающе произнесла она, топая при этом ногой, обутой в шумный башмак.

– Восемь на восемь на восемь сантиметров, – быстро ответил Клаус. – Легкий вопрос. Вы обе здорово справляетесь. Думаю, краб умается не меньше нашего.

– С него хватит, – отозвалась Вайолет, – выпусти его, Солнышко. Нам вполне достаточно отрезков. Я рада, что с этой частью процесса изготовления скобок покончено. Все-таки неприятно так мучить краба.

– Что дальше? – поинтересовался Клаус, когда краб удрал, чтобы поскорее забыть о самых страшных минутах своей жизни.

– Дальше читай мне истории мистера Реморы, – сказала Вайолет, – а мы с Солнышком будем сгибать металлические кусочки и придавать им нужную форму.

– Шабло, – проговорила Солнышко, что значило примерно: «А как мы будем это делать?»

– Смотри, – сказала Вайолет, и Солнышко уставилась во все глаза. Клаус закрыл черную записную книжку Айседоры и начал листать темно-зеленую, принадлежащую Дункану, а Вайолет тем временем взяла пюре из шпината и стала смешивать его с пылью и сеном, пока не образовалась клейкая масса. Потом она нацепила этот комок на острие вилки и прилепила к одной из кип сена, так что рукоятка вилки торчала наружу. Затем Вайолет стала дуть на эту шпинатно-пыльно-сенную смесь, пока она не затвердела.

– Мне всегда пруфрокское пюре из шпината казалось ужасно липким, – объяснила Вайолет, – вот я и решила употребить его вместо клея. Ну а теперь у нас есть отличное приспособление, чтобы превратить эти маленькие отрезки в скобки. Смотри, если я положу полоску поперек рукоятки вилки, то с обеих сторон будет торчать по маленькому отрезку. Эти кончики и вонзятся в бумагу, когда полоски станут скобкой. Если я сниму шумный башмак – что Вайолет и сделала – и постучу металлической пластинкой по концам металлических полосок, они согнутся по бокам рукоятки и превратятся в скобки. Видишь?

– Гиба! – воскликнула Солнышко. Она хотела сказать: «Ты – гений! Но я чем могу помочь?»

– А ты не снимай шумных башмаков и отгоняй от нас крабов. Клаус, начинай читать истории.

– Будет сделано! – отозвалась Солнышко.

– Будет сделано! – ответил и Клаус, и они опять-таки ответили так в шутку.

Они имели в виду, что поняли все сказанное Вайолет и будут действовать соответственно. И все трое Бодлеров действовали соответственно всю оставшуюся ночь. Вайолет стучала по металлическим полоскам, Клаус читал вслух записи в книжке Дункана, а Солнышко топала шумными башмаками. И вскоре на полу лежала кучка сделанных вручную скобок, в голове у Бодлеров скопились рассказы мистера Реморы со всеми подробностями, и ни один краб не посмел им досаждать. И хотя опасность, грозившая со стороны учителя Чингиза, никуда не делась, вечер начал казаться им довольно уютным. Он напомнил им о тех вечерах, которые они проводили в одной из гостиных их просторного дома с родителями, когда те были еще живы. Вайолет, бывало, возилась с каким-нибудь изобретением, Клаус, бывало, читал и делился прочитанным с окружающими, Солнышко, бывало, чем-нибудь гремела. Конечно, Вайолет тогда не трудилась как безумная над изобретением, которое должно было спасти им жизнь, Клаус не читал тогда столь скучных историй, а Солнышко не отпугивала громким топотом крабов. И тем не менее, по мере того как проходила ночь, Бодлеры все больше чувствовали себя в Сиротской лачуге как дома. А когда небо осветилось первыми лучами солнца, Бодлеры начали испытывать особое волнение при мысли, что их план, кажется, все-таки сработает и они в конце концов почувствуют себя в безопасности и счастливыми, как в те памятные вечера.

Глава двенадцатая

Делать предположения – вещь опасная и, как всякая опасная вещь, которую вы делаете (например, изготавливаете бомбу или бисквитный торт с клубникой), может навлечь на вас крупные неприятности, стоит только совершить малейшую ошибку. Делать предположения означает попросту испытывать уверенность в чем-то, хотя у вас мало или вовсе нет никаких доказательств вашей правоты. И вы очень быстро убеждаетесь в том, что это ведет к крупным неприятностям. Например, однажды утром вы просыпаетесь и делаете предположение, что ваша кровать стоит на своем обычном месте, хотя у вас, по сути, нет доказательств этого. Но стоит только вылезти из постели, как вы обнаруживаете, что кровать, скажем, плывет в открытом море и вас неминуемо ждет крупная неприятность. И все это из-за неправильного предположения. Так что сами видите: лучше строить поменьше предположений, в особенности по утрам.

Однако в утро общеобразовательных экзаменов бодлеровские сироты находились в таком усталом состоянии, и не только из-за бессонной ночи, проведенной в подготовке к экзаменам и выделывании скобок, но еще и из-за предыдущих девяти бессонных ночей, проведенных в пробежках, что от усталости высказали кучу предположений и все до единого неправильные.

– Ну вот и последняя скобка. – Вайолет потянулась и расправила усталые мышцы. – Теперь с уверенностью можно предположить, что Солнышко не потеряет работу.

– А ты теперь знаешь все истории мистера Реморы со всеми подробностями, а я – все измерения для миссис Басс, – Клаус протер усталые глаза, – так что думаю, с уверенностью можно предположить, что нас не исключат.

– Нилико. – Солнышко зевнула, устало раскрыв ротик. Скорее всего, она хотела сказать: «И ни одного ни другого из тройняшек Квегмайр не видно, значит с уверенностью можно предположить, что их часть плана удалась».

– Верно, – подтвердил Клаус. – Я предполагаю, что, если бы они попались, мы бы об этом уже услышали.

– Я тоже так предполагаю, – согласилась Вайолет.

– Я тоже так предполагаю, – послышался противный издевательский голос, и дети с испугом увидели стоящего у них за спиной завуча Ниро, который держал в руках толстую стопку бумаг. Помимо высказанных вслух предположений, они к тому же про себя предполагали, что они в лачуге одни, но, обернувшись, к своему удивлению, увидели не только завуча Ниро, но и мистера Ремору и миссис Басс, которые стояли у входа в Сиротскую лачугу.

– Надеюсь, вы занимались весь вечер, – сказал Ниро. – Я велел вашим учителям устроить сверхтрудные экзамены и приготовил для пробивания сверхтолстые листы бумаги. Итак, начнем. Мистер Ремора и миссис Басс будут по очереди задавать вам вопросы, пока один из вас не даст неправильный ответ, и тогда вы оба будете отчислены. Солнышко, ты сядешь сзади и будешь пробивать бумагу по пять листов сразу, и, если твои скобки, сделанные вручную, не справятся с работой, ты будешь уволена. Так, всё. Такой музыкальный талант, как я, не может весь день тратить на экзамены. Я и так уже потерял массу времени, вместо того чтобы репетировать. Начинайте!

Ниро швырнул ворох бумаг на кипу сена и сверху – степлер, то есть машинку для прокалывания бумаг. Солнышко со всей доступной ей скоростью подползла и начала вставлять скобки в степлер. Клаус поднялся, не выпуская из рук записные книжки Квегмайров. Вайолет обула шумные башмаки, а мистер Ремора прожевал кусок банана и задал первый вопрос:

– В моей истории про осла сколько миль пробежал осел?

– Шесть, – быстро ответила Вайолет.

– Шесть, – передразнил Ниро. – Ведь это неверно, так, мистер Ремора?

– Нет, ответ верный. – Мистер Ремора снова откусил кусок банана.

– Какой ширины, – спросила миссис Басс Клауса, – была книга в желтой обложке?

– Девятнадцать сантиметров, – мгновенно ответил Клаус.

– Девятнадцать сантиметров, – передразнил Ниро. – Это неправильно, не так ли, миссис Басс?

– Нет, – возразила миссис Басс, – правильно.

– Так, попробуйте еще раз, мистер Ремора, – скомандовал Ниро.

– В моем рассказе про гриб, – спросил мистер Ремора у Вайолет, – как звали повара?

– Морис, – ответила Вайолет.

– Морис, – передразнил Ниро.

– Правильно, – сказал мистер Ремора.

– Какой ширины была грудка у куры номер семь? – спросила миссис Басс.

– Четырнадцать сантиметров пять миллиметров, – ответил Клаус.

– Четырнадцать сантиметров пять миллиметров, – передразнил Ниро.

– Правильно, – отозвалась миссис Басс. – Вы, оказывается, оба отличные ученики, хотя и спите на последних уроках.

– Прекратите заниматься болтовней, – вмешался Ниро, – и скорей провалите их. Мне еще не приходилось исключать учащихся, и мне не терпится это сделать.

– В моей истории про самосвал, – продолжал мистер Ремора, в то время как Солнышко начала пробивать стопку толстой бумаги, делая из нее брошюры, – какого цвета были камни, которые он вез?

– Серые и бурые.

– Серые и бурые.

– Правильно.

– Какой глубины была керамическая кастрюлька моей мамы?

– Шесть сантиметров.

– Шесть сантиметров.

– Правильно.

– В моей истории про горностая какой был его любимый цвет?

Общеобразовательные экзамены продолжались до бесконечности, и если бы я стал перечислять все нудные и бессмысленные вопросы, задаваемые мистером Реморой и миссис Басс, вы бы заснули прямо сейчас, использовав эту книгу как подушку, а не как занимательную и поучительную повесть, способную принести пользу юным умам. В самом деле, экзамены оказались такими скучными, что бодлеровские дети в обычных обстоятельствах и сами, наверное, подремали бы во время тестов. Но сейчас они не смели и думать об этом. Один неправильный ответ или непробитый лист бумаги – и Ниро исключает их из Пруфрокской подготовительной школы и отдает прямо в лапы подкарауливающему их учителю Чингизу. Поэтому все трое трудились изо всех сил. Вайолет старалась вспомнить все детали, которые перечислял Клаус. Клаус старался вспомнить все измерения, которые выучил сам. Солнышко прокалывала листы как безумная, что в данном случае значит «быстро и аккуратно». Наконец мистер Ремора остановился на середине восьмого банана и повернул голову к завучу Ниро.

– Ниро, – сказал он, – нет смысла продолжать экзамены. Вайолет отличная ученица и, видимо, очень старательно занималась.

Миссис Басс кивнула в знак согласия:

– За все годы преподавания я ни разу не встречала более способного в отношении метрической системы мальчика, чем Клаус. Да и Солнышко как будто отличная секретарша. Поглядите на брошюры! Они изумительны!

– Пилзо! – выкрикнула Солнышко.

– Сестра хочет сказать: «Большое спасибо», – перевела Вайолет, хотя на самом деле Солнышко хотела сказать: «У меня уже рука отваливается». – Означает ли это, что мы остаемся в Пруфрокской подготовительной?

– Да, Ниро, пусть остаются, – проговорил мистер Ремора. – Почему бы не исключить лучше Кармелиту Спатс? Она вообще ничего не учит, и кроме того, препротивная особа.

– Ох да, – поддержала его миссис Басс. – Давайте устроим ей сверхтрудные экзамены.

– Я не могу исключить Кармелиту Спатс, – нетерпеливо произнес Ниро. – Она – личный посыльный учителя Чингиза.

– Кого? – переспросил мистер Ремора.

– Вы знаете, – объяснила миссис Басс. – Учитель Чингиз, новый учитель гимнастики.

– Ах да, – вспомнил мистер Ремора. – Я про него слыхал, но ни разу не видел.

– Он – лучший в мире учитель гимнастики! – Завуч Ниро в восторге затряс косичками. – Впрочем, вы не обязаны верить мне на слово. Смотрите сами. Вот он идет сюда.

Ниро вытянул вперед свою волосатую руку, и Бодлеры в проеме двери с ужасом увидели, что завуч говорит правду. Насвистывая какую-то неприятную мелодию, учитель Чингиз направлялся прямо к Сиротской лачуге, и бодлеровские сироты сразу поняли, каким неправильным было одно из их предположений. Не то предположение, что Солнышко не потеряет работу, хотя в конце концов оно оказалось неправильным. И не то предположение, что Вайолет и Клаус не будут исключены, хотя и оно оказалось неверным. Нет, это предположение касалось Квегмайров и того, что их часть задуманного плана прошла успешно. По мере того как учитель Чингиз приближался, дети все яснее видели, что в одной костлявой руке он держит ленту Вайолет, а в другой – очки Клауса и с каждым шагом из-под его дорогих кроссовок вылетает белое облачко, – как догадались Бодлеры, мука из украденного куля. Но пуще ленты, пуще очков или облачков муки их напугало выражение глаз Чингиза. Когда он подошел к Сиротской лачуге, глаза его горели таким торжествующим блеском, словно он наконец победил в игре, которую вел долгое, долгое время. И бодлеровские сироты поняли, что их предположение насчет тройняшек Квегмайр было очень, очень неверным.

Глава тринадцатая

– Где они? – закричала Вайолет, когда Учитель Чингиз вошел в лачугу. – Что вы с ними сделали?

Как правило, люди начинают разговор, скажем, со слов: «Здравствуйте, как поживаете?» – но старшая из Бодлеров была слишком расстроена, чтобы соблюдать правила вежливости.

Глаза у Чингиза блестели с небывалой яркостью, но голос звучал спокойно и любезно.

– Вот они. – Он поднял вверх ленту и очки. – Я подумал, что вы будете из-за них беспокоиться, и первым делом поспешил принести их с самого утра.

– Мы не этих их имели в виду! – Клаус взял очки и ленту из костлявых пальцев Чингиза. – Мы имели в виду тех их!

– Что-то я не разберусь в ваших «их». – Учитель Чингиз пожал плечами, обращая свои слова ко взрослым. – Вчера вечером сироты совершали пробежки согласно моей программе, но утром они со всех ног бросились сдавать экзамены, и в спешке Вайолет уронила ленту, а Клаус очки. Но маленькая девчонка…

– Вы прекрасно знаете, что все происходило не так, – перебила его Вайолет. – Где тройняшки Квегмайр? Что вы сделали с нашими друзьями?

– Что вы сделали с нашими друзьями? – пропищал завуч Ниро. – Перестаньте болтать чепуху, сироты.

– Боюсь, что это не чепуха. – Чингиз покачал своим тюрбаном. – Как я уже начал говорить, пока девица не прервала меня, малышка не убежала со старшими. Она осталась сидеть, точно куль с мукой. Поэтому я подошел к ней и дал пинка, чтоб заставить двигаться.

– Превосходно! – одобрил Ниро. – Чудесная история! И дальше что?

– Ну, сперва мне показалось, будто я пробил в малышке большую дыру, – глаза Чингиза блестели, – что было кстати, бегун она дрянной, и положить конец ее мучениям было бы большое благо.

Ниро захлопал в ладоши.

– Я понимаю, что вы имеете в виду, Чингиз, – сказал он. – К тому же она и секретарь дрянной.

– Но ведь она отлично справилась с прокалыванием бумаг, – запротестовал мистер Ремора.

– Заткнитесь, и пусть Чингиз закончит рассказ, – оборвал его Ниро.

– Но когда я пригляделся, – продолжал Чингиз, – то увидел, что прошиб дырку не в ребенке, а в мешке с мукой! Меня надули!

– Ужасно! – воскликнул Ниро.

– Тогда я бросился вдогонку за Вайолет и Клаусом, – продолжал Чингиз, – и тут обнаружил, что это вовсе не Вайолет и Клаус, а двое других сирот – близнецы.

– Они не близнецы! – закричала Вайолет. – Они тройняшки!

– Они тройняшки! – передразнил Ниро. – Не говори глупостей. Тройняшки – это когда рождаются сразу четверо, а Квегмайров только двое.

– И эти двое притворились Бодлерами, чтобы дать им дополнительное время на подготовку к экзаменам.

– Дополнительное время на подготовку? – Ниро в восторге заухмылялся. – Хи-хи-хи! Это же обман!

– Нет, не обман! – возразила миссис Басс.

– Пропустить урок гимнастики и вместо этого учить уроки – обман.

– Нет, это просто умение правильно организовать время, – запротестовал мистер Ремора. – Спорт – хорошее дело, но он не должен мешать школьным занятиям.

– Послушайте, завуч тут я, – рявкнул Ниро, – и я говорю – Бодлеры обманщики, поэтому – ура! – я имею право их исключить. А вы просто учителя, так что, будете со мной спорить, я и вас уволю.

Мистер Ремора посмотрел на миссис Басс, и они оба пожали плечами.

– Вы босс, Ниро. – Мистер Ремора достал еще один банан. – Раз говорите – исключить, значит – исключить.

– Да, говорю, – заявил Ниро. – Солнышко тоже уволена.

– Рэнто! – крикнула Солнышко, что значило примерно: «А я никогда и не хотела работать секретаршей!»

– Исключайте, нам все равно, – сказала Вайолет. – Нас волнует, что случилось с нашими друзьями.

– Ну, надо же было наказать Квегмайров за участие в обмане, – ответил учитель Чингиз. – Вот я и отвел их в столовую и оставил под присмотром двух тамошних работников. Квегмайры весь день будут сбивать яйца.

– Очень разумно, – одобрил Ниро.

– Только и всего? – с недоверием спросил Клаус. – Сбивать яйца?

– Вы слышали, что я сказал. – Чингиз приблизил вплотную лицо к Бодлерам, так что они видели лишь блестящие глаза и кривую ухмылку. – Квегмайры будут сбивать, сбивать, пока с ног не собьются.

– Вы лжете, – объявила Вайолет.

– Нанесено оскорбление учителю. – Ниро покачал своими косичками. – Теперь вы исключены вдвойне.

– Что это значит? – раздался голос у входа. – Исключены вдвойне?

Голос прервался долгим кашлем, и Бодлеры, не оборачиваясь, поняли, что это мистер По. Он с растерянным и озадаченным видом стоял перед Сиротской лачугой и держал большой бумажный кулек.

– Что вы все здесь делаете? – с изумлением осведомился мистер По. – По-моему, тут абсолютно неподходящее место для разговоров. Какая-то старая лачуга.

– А вы что тут делаете? – спросил Ниро. – Посторонним не разрешается находиться на территории Пруфрокской подготовительной школы.

– Моя фамилия По, – ответил мистер По, пожимая руку Ниро. – А вы, должно быть, Ниро. Мы с вами договаривались по телефону. Я получил вашу телеграмму насчет двадцати девяти кульков карамелей и десяти пар сережек с драгоценными камнями. Мои сотрудники в Управлении Денежных Штрафов решили, что мне лучше доставить все это самому. И вот я здесь, но о каком исключении идет речь?

– Эти ваши сироты, которых вы мне навязали, – этот неприятный глагол Ниро употребил вместо «поручили», – оказались чудовищными обманщиками, и я вынужден их отчислить.

– Обманщиками? – Мистер По нахмурился и строго посмотрел на Бодлеров. – Вайолет, Клаус и Солнышко, вы меня разочаровали. Вы обещали быть примерными учениками.

– В сущности, школу посещали только Вайолет и Клаус, – вставил Ниро. – Солнышко работала помощником администратора, но она в этой роли тоже никуда не годилась.

Мистер По вытаращил глаза от удивления и раскашлялся в белый платок.

– Помощник администратора? – повторил он. – Да ведь она совсем младенец. Она должна проводить время в дошкольной группе, а не в обстановке офиса.

– Сейчас это уже не имеет значения, – отрезал Ниро. – Все они исключены. Давайте сюда карамели.

Клаус взглянул на записные книжки Квегмайров, которые все еще сжимал в руках. «Похоже, книжки – единственное, что останется нам на память от Квегмайров», – со страхом подумал он.

– Нашли время говорить про карамели! – воскликнул Клаус. – Граф Олаф сделал что-то ужасное с нашими друзьями!

– Граф Олаф? – Мистер По протянул Ниро бумажный кулек. – Не говорите мне, что он и здесь вас нашел!

– Нет, разумеется, нет, – ответил Ниро. – Моя усовершенствованная компьютерная система, естественно, не пропустила бы его сюда. Но дети вообразили, будто учитель Чингиз, стоящий перед вами, на самом деле переодетый Олаф. Нелепая идея.

– Граф Олаф… – протянул Чингиз. – Да, я слыхал про него. Он считается лучшим в мире актером. А я – лучший в мире учитель гимнастики, значит мы не можем быть одним и тем же лицом.

Мистер По оглядел учителя Чингиза с головы до ног, после чего пожал ему руку.

– Приятно познакомиться, – сказал он и повернулся к Бодлерам. – Дети, вы меня удивляете. Даже без усовершенствованного компьютера можно сказать, что этот человек не граф Олаф. У того только одна бровь, а этот человек носит тюрбан. У Олафа на щиколотке имеется татуировка в виде глаза, а на этом человеке дорогие кроссовки. Кстати, очень красивые.

– Благодарю вас, – отозвался учитель Чингиз. – К сожалению, из-за этих детей они все перепачканы мукой, но, я думаю, мука отмоется.

– Если он снимет тюрбан и кроссовки, – нетерпеливо проговорила Вайолет, – вы сами увидите, что он Олаф.

– Это мы уже проходили, – перебил Ниро. – Он не может снять кроссовки, потому что он бегал и ноги у него вспотели.

– А тюрбан я не могу снять по религиозным причинам, – вставил Чингиз.

– Нет у вас никаких религиозных причин! – с отвращением произнес Клаус, а Солнышко что-то выкрикнула в знак согласия. – Вы его носите для маскировки. Пожалуйста, мистер По, заставьте его снять тюрбан.

– Успокойся, Клаус, – сурово одернул его мистер По. – Тебе надо научиться проявлять терпимость по отношению к другим культурам. Извините, учитель Чингиз, обычно эти дети не проявляют религиозной нетерпимости.

– Ничего, ничего, – отозвался Чингиз. – Я привык к религиозному преследованию.

– Вместе с тем, – продолжал мистер По после короткого приступа кашля, – я бы попросил вас снять кроссовки, хотя бы для того, чтобы успокоить детей. Думаю, все мы немного потерпим дурной запах ради торжества справедливости.

– Дурно пахнущие ноги, – проговорила миссис Басс, сморщив нос. – Фу, как вульгарно.

– Боюсь, я не смогу снять кроссовки, – объявил учитель Чингиз, делая шаг к двери. – Они мне нужны.

– Нужны? – спросил Ниро. – Зачем?

Учитель Чингиз одарил трех Бодлеров долгим взглядом, а потом улыбнулся своей ужасной улыбкой, обнажающей зубы.

– Чтобы бегать в них, – ответил он и выбежал.

Сироты на момент совершенно оторопели, и не только потому, что он бросился бежать так неожиданно, но и потому, что так легко сдался. После того как он столько времени приводил в действие свой замысловатый план (изображал учителя гимнастики, заставлял Бодлеров делать пробежки, довел дело до исключения их из интерната), он вдруг умчался по лужайке, даже не взглянув на детей, за которыми охотился с редким упорством. Бодлеры вышли из Сиротской лачуги, и в этот миг учитель Чингиз обернулся с издевательской усмешкой.

– Не воображайте, что я отказался от вас, сироты! – крикнул он. – Но пока у меня есть парочка пленников и тоже с недурным наследством!

Он помчался дальше, но при этом ткнул вперед своим костлявым пальцем. Бодлеры ахнули: около дальнего конца здания Пруфрокской школы стоял длинный черный автомобиль. Из выхлопной трубы валил черный дым. Но дети ахнули не из-за того, что он загрязнял окружающую среду. К машине шагали двое работников столовой, они сняли наконец металлические маски, и трое Бодлеров узнали женщин с белыми лицами из компании Графа Олафа. Но дети ахнули и не из-за них, хотя такой поворот событий не мог не удивить и не огорчить их. Они ахнули из-за того, что увидели, кого каждая из женщин тащила к машине: каждая тащила за руку по одному из тройняшек Квегмайр, а те отчаянно пытались вырваться.

– Запихните их на заднее сиденье! – крикнул Чингиз. – Сейчас я сяду за руль! Скорее!

– Что такое хочет сделать с этими детьми учитель Чингиз? – удивился мистер По.

Бодлеры даже не подумали объяснять мистеру По происходящее. После целого курса пробежек ОСПА мышцы ног у Вайолет, Клауса и Солнышка отзывались мгновенно, стоило только захотеть бежать. А бодлеровским сиротам еще никогда не хотелось этого так сильно, как сейчас.

– За ними! – крикнула Вайолет, и трое бросились к машине.

Вайолет бежала, и волосы у нее развевались за спиной. Клаус бежал, не успев даже оставить записные книжки Квегмайров. А Солнышко ползла со всей скоростью, на какую были способны ее ноги и руки. Мистер По испуганно кашлянул и бросился вслед за детьми, а Ниро, мистер Ремора и миссис Басс пустились вдогонку за мистером По. Если бы вы спрятались за арку и наблюдали происходящее, то увидели бы странную картину: впереди по лужайке мчался учитель Чингиз, за ним – бодлеровские сироты, а дальше пыхтели и задыхались разнообразные взрослые. Но если бы вы продолжали наблюдать, вы бы стали свидетелями волнующего развития событий, что в данном случае означает: Бодлеры постепенно нагоняли Чингиза. Конечно, ноги у него были гораздо длиннее, чем у детей, но последние десять ночей он провел, стоя на месте и дуя в свисток. Дети же провели ночи в бесконечных пробежках по светящемуся кругу, и поэтому тренированность их не очень длинных ног (а что касается Солнышка, то и рук) возместила преимущество олафовских ног в длине.

Мне очень не хочется прерывать рассказ в столь волнующий момент, полный тревожного ожидания, но я чувствую себя обязанным вмешаться и сделать еще одно, последнее предупреждение, прежде чем завершу этот печальный рассказ. Возможно, вы думаете, что дети нагнали своего врага, что настал поворотный момент в жизни бодлеровских сирот и бессовестного негодяя наконец схватили, а дети наконец обрели доброго опекуна и, возможно, их остальная жизнь пойдет теперь относительно счастливо и они проведут ее, занимаясь, скажем, типографским делом, которое обсуждали с Квегмайрами. Если вам хочется, можете думать, что именно так развивается история. Но дело в том, что последние события в этой главе жизни бодлеровских сирот на самом-то деле невероятно, устрашающе злополучны, и если вы предпочитаете полностью их игнорировать, следует закрыть книгу прямо на этом месте и вообразить приятный конец для этой ужасной повести. Я торжественно поклялся описать историю жизни Бодлеров в точности как она есть, но вы, насколько я знаю, не давали такой клятвы, и вам незачем тратить нервы, знакомясь со страшной концовкой. Сейчас ваш последний шанс избавить себя от горестного знания о дальнейшем ходе событий.

Вайолет первая нагнала учителя Чингиза и, подпрыгнув, ухватилась за тюрбан. Тюрбан, как вам, вероятно, известно, состоит из целого куска материи, которым очень туго и весьма затейливым образом обертывают голову. Но Чингиз схитрил – он не знал, как скручивают настоящие тюрбаны, ведь он носил тюрбан для маскировки, а не по религиозным причинам. Он просто обмотал материю вокруг головы, как обертывают ее полотенцем после душа. Поэтому, когда Вайолет дернула за конец тюрбана, он тут же размотался. Она-то надеялась, ухватившись за тюрбан, остановить Чингиза, но вместо этого осталась с длинным куском материи в руке. Учитель Чингиз продолжал бежать, и его единственная бровь лоснилась от пота.

– Глядите! – воскликнул мистер По, который бежал позади Бодлеров, но достаточно близко и все разглядел. – У Чингиза только одна бровь, как у Графа Олафа!

Вторым номером Чингиза догнала Солнышко, и поскольку она ползла на четвереньках, в этой позиции ей представилась удобнейшая возможность атаковать его кроссовки. Всеми своими четырьмя острыми зубами она перекусила шнурки сперва на одном башмаке, потом на другом. На лужайке остались лежать откушенные кусочки шнурков. Солнышко надеялась, что Чингиз споткнется, но он просто выскочил из кроссовок и помчался дальше. Подобно многим противным людям, учитель Чингиз не носил носков, поэтому на левой щиколотке обнажился вытатуированный глаз, блестевший от пота.

– Смотрите! – воскликнул мистер По. Он все еще находился достаточно далеко и не мог ничем помочь, но достаточно близко, чтобы все видеть. – У Чингиза татуировка, как у Графа Олафа! По-моему, он и есть Граф Олаф!

– Конечно это он! – крикнула Вайолет, размахивая на бегу размотанным тюрбаном.

– Черт! – крикнула Солнышко, размахивая кусочком шнурка. Она имела в виду что-то вроде: «Мы же пытались вам это сказать».

Клаус, однако, ничего не крикнул. Всю свою энергию он вкладывал в бег, но бежал он вовсе не за человеком, которого мы наконец-то можем назвать его настоящим именем – не за Графом Олафом. Клаус бежал к машине. Там женщины с белыми лицами как раз запихивали на заднее сиденье Квегмайров, и Клаус понимал, что сейчас предоставляется единственный случай спасти их.

– Клаус! Клаус! – закричала Айседора. – Спаси нас!

Клаус выронил записные книжки и схватил подругу за руку.

– Держись крепче! – крикнул Клаус и стал вытаскивать Айседору из машины. Не говоря ни слова, одна из женщин с белым лицом нагнулась и укусила Клауса за руку, отчего он поневоле выпустил тройняшку. Женщина перегнулась через колени Айседоры и потянула на себя дверцу.

– Нет! – закричал Клаус и схватился за ручку дверцы снаружи. Они с олафовской помощницей тянули дверцу каждый на себя, отчего дверца оставалась на месте.

– Клаус! – закричал из-за Айседоры Дункан. – Послушай! Если что-то пойдет не так…

– Не пойдет. – Клаус изо всех сил продолжал тянуть на себя дверцу машины. – Я вас сию минуту освобожу!

– Если что-то пойдет не так, – начал опять Дункан, – я хочу, чтобы вы кое-что знали. Когда мы расследовали историю Графа Олафа, мы выяснили ужасную вещь!

– Поговорим об этом потом, – прервал Клаус, продолжая бороться с дверцей.

– Посмотри в записные книжки… – закричала Айседора. – Страница… – Одна из женщин с белым лицом зажала ладонью рот Айседоры.

– Держись за меня! – в отчаянии завопил Клаус. – Не отпускай мою руку!

– Посмотри в книжки! Г. П. В.! – крикнул Дункан, но рука второй женщины зажала рот и ему, прежде чем он успел выговорить еще хоть одно слово.

– Как? – спросил Клаус.

Дункан энергично затряс головой и на секунду освободился от чужой руки.

– Г. П. В.! – успел выкрикнуть он, и это было все, что услышал Клаус.

Граф Олаф, бежавший без кроссовок медленнее, как раз достиг автомобиля и с оглушительным ревом оторвал Клауса от дверцы. Захлопывая ее, Олаф пнул Клауса ногой в живот, и тот грохнулся рядом с записными книжками, которые он выронил раньше. Негодяй встал над Клаусом, посмотрел на него сверху с мерзкой усмешкой, затем нагнулся, подобрал записные книжки и сунул их под мышку.

– Нет! – закричал Клаус, но Граф Олаф лишь улыбнулся в ответ, уселся на переднее сиденье, и машина тронулась с места, как раз когда Вайолет и Солнышко подбежали к брату.

Клаус поднялся на ноги, держась за живот, и попробовал последовать за сестрами, которые погнались за длинной черной машиной. Но Олаф ехал с бешеной скоростью, и о том, чтобы догнать его, не могло быть и речи. Пробежав несколько метров, Бодлеры остановились. Тройняшки Квегмайр перелезли через женщин с белыми лицами и замолотили кулаками в заднее стекло. Вайолет, Клаус и Солнышко не слышали, что кричат Квегмайры, они только видели их испуганные, отчаянные лица. Затем руки олафовских помощниц оттащили их от стекла. Лица Квегмайров потеряли четкость, расплылись, машина скрылась из виду, и больше Бодлеры уже ничего не видели.

– Мы должны ехать за ними! – У Вайолет по щекам текли слезы. Она обернулась к Ниро и мистеру По, которые как раз добежали до края лужайки и с трудом переводили дух. – Мы должны ехать за ними!

– Мы вызовем полицию, – сквозь одышку проговорил мистер По, вытирая вспотевший лоб платком. – К тому же здесь есть усовершенствованная компьютерная система. Его поймают. Где ближайший телефон, Ниро?

– По моему телефону вы звонить не будете, По! – отрезал Ниро. – Вы сюда прислали троих мерзких обманщиков, а теперь еще по вашей милости я лишился великолепного учителя гимнастики. Мало того что он уехал сам, он еще увез с собой двух моих учеников! Бодлеры втройне исключены.

– Послушайте, Ниро, – сделал попытку урезонить его мистер По, – будьте же благоразумны.

Бодлеры опустились на бурую лужайку и от усталости и чувства безысходности заплакали. Они не прислушивались к спорам между завучем Ниро и мистером По. Сквозь призму своего жизненного опыта они знали, что к тому времени, как взрослые придут наконец к единому решению, Граф Олаф будет уже очень далеко. На этот раз Олаф не только удрал сам, но еще и прихватил их друзей, и Бодлеры плакали оттого, что не слишком надеялись увидеть когда-нибудь Квегмайров. Они ошибались, но откуда им было знать, что они ошибаются, и, воображая, что может сделать Граф Олаф с их дорогими друзьями, они плакали еще горше. Вайолет плакала, вспоминая, как были добры Квегмайры к ней и ее младшим, когда они только прибыли в этот гадкий интернат. Клаус плакал, думая о том, как Квегмайры рисковали своей жизнью, чтобы вырвать друзей из олафовских когтей. А Солнышко плакала из-за той информации, которую Квегмайры получили в результате расследования, но не успели сообщить ей и ее старшим родственникам.

Бодлеровские сироты всё плакали и плакали, прижавшись друг к другу, а взрослые продолжали пререкаться. Наконец (с прискорбием должен сообщить, что Граф Олаф в это время насильно нарядил Квегмайров щенками, усадил в аэроплан и там никто ничего не заметил) Бодлеры выплакали все слезы и сели прямо. Они молча сидели, устало глядя вверх на гладкие серые каменные здания, похожие на надгробия, и на арку с огромной черной надписью «Пруфрокская подготовительная школа» и девизом «Помни о смерти». Они смотрели на границу лужайки, где Олаф подобрал записные книжки. И они подолгу глядели друг на друга. Бодлеры вспомнили, как, вероятно, и вы, что в периоды крайнего напряжения в самых изнуренных уголках человеческого тела вдруг обнаруживается скрытая энергия, и сейчас Вайолет, Клаус и Солнышко вдруг ощутили прилив такой энергии.

– Что тебе крикнул Дункан? – спросила Вайолет. – Что он кричал из машины про записные книжки?

– Г. П. В., – ответил Клаус, – но я не знаю, что это значит.

– Сежу, – заметила Солнышко, желая сказать: «Нужно это выяснить».

Старшие посмотрели на сестру и кивнули. Солнышко была права. Нужно было разгадать загадку Г. П. В. и то ужасное, что открыли Квегмайры. Быть может, тогда им удастся разыскать и спасти тройняшек. Быть может, тогда удастся отдать под суд Графа Олафа. И быть может, тогда разъяснится, по какой таинственной и роковой причине жизнь их стала такой несчастливой.

Утренний ветерок облетал здания Пруфрокской подготовительной школы, шуршал бурой травой и ударялся о каменную арку с девизом «Memento mori» – «Помни о смерти». И, глядя на девиз, бодлеровские сироты поклялись, что до того, как умрут, они разрешат страшную головоломную тайну, омрачающую их жизнь.

Моему любезному издателю

Простите, пожалуйста, за столь причудливо разрисованную почтовую бумагу. Я пишу, находясь на 667-й Темной аллее, и во всей округе нет другой бумаги. Мое расследование жизни бодлеровских сирот в этом сколь богатом, столь злополучном доме наконец завершено. Молюсь только, чтобы рукопись дошла до Вас.

Во вторник, не ближайший, а в следующий, приобретите билет первого класса в одну сторону на предпоследний поезд. Но в поезд не садитесь, а подождите, пока он не отойдет, и тогда слезьте с платформы на рельсы и заберите полный отчет о моем расследовании под названием «Липовый лифт», а также один из галстуков Джерома, небольшую фотографию «Веблен-холла», бутылку газированной воды с экстрактом петрушки и куртку лифтера, – быть может, эти вещи помогут мистеру Хелквисту иллюстрировать должным образом очередную страшную главу в жизни Бодлеров.

Помните, Вы моя последняя надежда на то, что история бодлеровских сирот будет наконец рассказана широкой публике.

Со всем подобающим почтением,

Лемони Сникет

Липовый лифт

Посвящается Беатрис

Моя жизнь началась, когда мы встретились.

Но скоро прервалась твоя.

Дорогой читатель!

Если ты уже взял в руки эту книгу, еще не поздно положить ее обратно. Сколько бы ты ни старался, на ее страницах, как и в первых книжках, ты не найдешь ничего, кроме горя, невзгод и отчаяния. Подумай, у тебя еще есть время выбрать себе другое чтение.

В главах этого тома Вайолет, Клаус и Солнышко встречают на своем пути темную лестницу, красную статую рыбы, друзей в бедственном положении, три таинственные заглавные буквы, лжеца с гнусными замыслами, потайной туннель и содовую с петрушкой.

Я дал себе клятву описать эти злоключения бодлеровских сирот, чтобы широкая общественность узнала все подробности об ужасах, выпавших на их долю. Но если ты все же решишь читать что-то иное, ты избавишь себя от страданий и нагромождения кошмарных историй.

Со всем подобающим почтением,

Лемони Сникет

Глава первая

Книга, которую вы держите в руках – если вы и вправду ее держите и руки у вас две, – одна из тех двух книг на всем земном шаре, которая разъяснит вам, чем слово «нервозный» отличается от слова «тревожный».

Вторая книга – это, конечно же, словарь, и читать я бы стал именно его, будь я на вашем месте.

Как и эта книга, словарь растолкует вам, что слово «нервозный» означает «чем-то сильно обеспокоенный». Если, например, на десерт вам предложат сливовое мороженое, вами непременно овладеет беспокойство, как бы мороженое не оказалось отвратительным на вкус. Тогда как слово «тревожный» означает «терзаемый гнетущей неизвестностью». Это мучительное чувство у вас непременно появится, если на десерт подадут живого аллигатора и вы не будете знать – успеете вы съесть свой десерт или же десерт съест вас. В отличие от этой книги словарь разъяснит вам смысл слов, смотреть на которые куда как приятней. В словаре встречаются такие слова, как «мыльный пузырь», «павлин», «каникулы», а также слова «казнь», «автор», «отменяется». Соединенные вместе, они составят предложение, которое будет всем радостно услышать. Итак, если вместо этой книги вы выберете словарь, то сможете спокойно пропустить объяснение слов «нервозный» или «тревожный» и читать только то, что не заставит вас всю ночь напролет рыдать и рвать на себе волосы.

Однако эта книга не словарь, и если вы опустите, читая ее, все, что связано со словами «нервозный» и «тревожный», считайте, что вы опустили самую приятную ее часть. Здесь вы нигде не найдете таких слов, как «мыльный пузырь», «павлин», «каникулы» или же, к моему глубокому сожалению, фразу об отмене казни автора. Вместо этого вам постоянно будут встречаться слова «горе», «отчаяние», «темные туннели», «переодетый Граф Олаф», «бодлеровские сироты в ловушке» и плюс ко всему этому целый набор жалобных слов и фраз, которые я даже не решаюсь здесь перечислить. Иначе говоря, чтение словаря может вызвать нервозность от страха, что вдруг он окажется невыносимо скучным. При чтении же этой книги вас непременно охватит тревога перед гнетущей неизвестностью, в которой все время и пребывали сироты Бодлер. На вашем месте я бы выпустил эту книгу из всех имеющихся рук и пристроился где-нибудь со словарем, потому что все жалобные слова, которые я вынужден здесь употребить для описания прискорбнейших событий, вот-вот попадутся вам на глаза.

– Могу представить себе, как вы нервничаете, – сказал мистер По.

Мистер По служил в банке, и под его попечительство попали бодлеровские сироты после гибели их родителей во время страшного пожара. Не без горечи я должен признать, что мистер По оказался не самым надежным попечителем. Бодлеры очень скоро поняли, что постоянным у мистера По был только кашель. Едва договорив фразу, он лез в карман за носовым платком и долго в него кашлял.

Бесконечно мелькал белый платок мистера По – все, что видели Бодлеры, Вайолет, Клаус и Солнышко, когда стояли рядом с ним перед огромным многоквартирным зданием на Мрачном проспекте в одном из самых фешенебельных районов города. Всего в нескольких кварталах отсюда прежде стоял их дом, большой особняк, но никто из троих Бодлеров раньше не бывал в этих местах. Они думали, что Мрачный проспект всего лишь название улицы, не более того, как, например, улица Джорджа Вашингтона. Наименование улицы совсем не означает, что на ней жил Джордж Вашингтон. Но в тот предвечерний час дети вдруг поняли, что Мрачный проспект вовсе не случайное, а очень точное описание этой улицы. Вместо привычных уличных фонарей, поставленных вдоль тротуара на одинаковом расстоянии, здесь росли гигантские деревья, каких дети никогда не видели, да и сейчас едва могли их разглядеть. Над толстыми колючими стволами нависали ветки, будто развешанное на просушку белье. Широкие, размашистые листья торчали во все стороны, а густая крона образовала над головами Бодлеров плотный лиственный потолок, не пропускающий света. После полудня прошло всего лишь несколько часов, а на улице была тьма, как вечером, разве что более зеленая. Вряд ли такой мрачный пейзаж мог поднять настроение бодлеровских сирот, когда они подошли к своему новому дому.

– Нет никакой причины нервничать, – сказал мистер По, засовывая носовой платок в карман брюк. – Допускаю, что некоторые из ваших прежних опекунов причинили вам мелкие неприятности, но я уверен, что мистер и миссис Скволор позаботятся о том, чтобы у вас был хороший, настоящий дом.

– Мы нисколько не нервничаем, – ответила ему Вайолет. – Нам не до нервов. Мы слишком встревожены.

– Нервничать или тревожиться – это одно и то же. А что, собственно, вас так тревожит?

– Естественно, Граф Олаф.

Вайолет уже исполнилось четырнадцать, и поэтому она, на правах старшей сестры, обычно вела переговоры со взрослыми. К тому же Вайолет была выдающимся изобретателем. У меня нет ни малейшего сомнения: не будь Вайолет в такой тревоге, она подвязала бы лентой волосы, чтобы они не лезли ей в глаза, пока она думает, и изобрела что-нибудь, отчего вокруг стало бы сразу светлее и веселее.

– Граф Олаф?! – Мистер По даже растерялся от неожиданности. – Выкиньте его из головы. Он никогда не отыщет вас здесь.

Дети поглядели друг на друга и вздохнули. Граф Олаф был первый опекун, какого нашел им мистер По, а душа у него была такая же темная, как Мрачный Проспект. У Олафа была всего одна бровь, необычно длинная, татуировка в виде глаза на лодыжке и две грязные руки. С помощью этих рук он надеялся прикарманить состояние Бодлеров, которое они должны были унаследовать, как только Вайолет достигнет совершеннолетия. Дети убедили мистера По забрать их из-под опеки Олафа. Граф тем не менее с каким-то бульдожьим упорством продолжал преследовать сирот, что означает в этой ситуации: «где бы дети ни были, он стремился найти и обмануть их, прибегая для этого к самым гнусным уловкам и без конца меняя свой облик».

– Нам трудно выкинуть из головы Олафа, – сказал Клаус. Он снял очки, чтобы проверить, не лучше ли видно в темноте без очков. – Трудно еще и потому, что Олаф держит в когтях наших компатриотов[4].

Хотя Клаусу было всего двенадцать лет, он успел прочитать очень много книг и поэтому вставлял в свою речь такие ученые слова, как «компатриоты», заменяющее слово «друзья». Клаус имел в виду тройняшек Квегмайр, с которыми Бодлеры подружились, когда жили в школе-интернате. Дункан Квегмайр был школьным репортером и каждый раз записывал в особую записную книжку все интересные и полезные сведения. Айседора Квегмайр была поэтессой, и в свою записную книжку она записывала стихи. Третий тройняшка, Куигли, погиб во время пожара, еще до того, как Бодлеры могли бы с ним познакомиться. Они, однако, не сомневались, что он был бы им не менее верным другом, чем его брат и сестра. Как и Бодлеры, Квегмайры были сироты. Родители их погибли во время того же пожара, который унес жизнь их брата. Подобно Бодлерам, они тоже были наследниками огромного состояния в виде редчайших драгоценных камней – квегмайровских сапфиров. Но в отличие от Бодлеров они не сумели избежать графских когтей. Как только им стала известна жуткая тайна, которую Олаф хранил в секрете от всех, он сразу же схватил их и увез неизвестно куда.

С тех пор сироты Бодлер потеряли покой и по ночам почти не смыкали глаз. Стоило им закрыть глаза, как перед ними снова и снова возникал длинный черный автомобиль, увозящий Квегмайров. Они слышали голоса своих друзей, которые в последнюю минуту пытались сказать им что-то, очевидно имеющее отношение к страшной, раскрытой ими тайне Олафа. «Г. П. В.» – все, что успел крикнуть Дункан, прежде чем его умчал черный автомобиль.

В полусне дети метались, не зная, как помочь друзьям. Они никогда не переставали беспокоиться о них и все гадали, что же означают эти три таинственные буквы – «Г. П. В.».

– Вам не следует так уж сильно беспокоиться о Квегмайрах, сейчас во всяком случае, – сказал мистер По и добавил: – Да и в ближайшем будущем тоже.

Детей удивила уверенность, прозвучавшая в его голосе.

– Не знаю, случалось ли вам читать информационный бюллетень Управления Денежных Штрафов, но у меня есть хорошие вести о ваших друзьях.

– Гаву? – спросила Солнышко. Солнышко была самой младшей из бодлеровских сирот и самой маленькой по росту, едва ли выше палочки твердокопченой салями, что, вообще-то, нормально для ее возраста. Но вот таких четырех крупных и острых зубов, как у нее, я не видел ни у одного малыша. Однако, несмотря на рано окрепшие зубы, Солнышко часто разговаривала на своем особом языке, малопонятном большинству людей. Например, под словом «гаву?» она разумела что-то вроде «А вы уверены, что Квегмайры нашлись и спасены?». Вайолет сразу же поспешила перевести мистеру По вопрос, заданный младшей сестрой.

– Все обстоит даже лучше, чем вы думаете, – сказал мистер По. – Я получил повышение по службе. Теперь я вице-президент банка. Я распоряжаюсь всеми финансовыми и наследственными делами сирот, это означает, что нынче в моем ведении не только ваше дело, но также и дело Квегмайров. Я обещаю вам направить все силы на то, чтоб найти Квегмайров и позаботиться об их безопасности, иначе какой же из меня попечитель? – Тут он снова раскашлялся и вытащил носовой платок, а сироты Бодлер терпеливо ждали, пока у него пройдет приступ. – После того как мы с вами здесь расстанемся, я отправляюсь в трехнедельное путешествие на вертолете к одному из горных пиков. Не исключено, что Квегмайры спрятаны именно там, – объявил мистер По, когда кашель наконец утих. – Связаться со мной все это время будет очень сложно – на вертолете нет телефона, но я вам позвоню, как только вернусь обратно с вашими юными друзьями. Кстати, какой это номер дома? В такой темноте мне трудно разглядеть, где мы сейчас находимся.

Клаус, прищурившись, взглянул на номер, еле видимый в тусклом зеленоватом свете.

– По-моему, это дом шестьсот шестьдесят семь, – сказал он.

– Значит, все верно, мы на месте. Квартира мистера и миссис Скволор находится в пентхаусе[5], Мрачный проспект, дом шестьсот шестьдесят семь. Думаю, дверь здесь.

– Ошибаетесь, она вон там, – раздался из темноты высокий скрипучий голос.

Бодлеры даже слегка подпрыгнули от неожиданности. Обернувшись, они увидели человека в широкополой шляпе и мешковатом пальто, которое было слишком велико для него. Рукава висели, полностью скрывая руки, а широкие поля шляпы скрывали большую часть лица. Разглядеть кого-либо в темноте было непросто, и поэтому неудивительно, что дети не заметили его раньше.

– Большинство посетителей с трудом находят дверь, – сказал странный человек. – Для этого и был нанят консьерж.

– Я это приветствую, – любезно ответил мистер По. – Моя фамилия По, и у меня есть договоренность с мистером и миссис Скволор, что я оставлю им их новых детей.

– Да-да. Они мне сказали, что вы придете. Проходите, пожалуйста.

Консьерж открыл дверь и провел их в комнату, где было так же темно, как и на улице. Вместо ламп на полу стояло несколько свечей, и дети так и не поняли, большой или маленькой была комната, где они очутились.

– Боже, какой мрак! – воскликнул мистер По. – Почему вы не попросите своих нанимателей вкрутить здесь хорошую яркую лампу?

– Не положено. Сейчас темнота в моде.

– В чем? – спросила, не поняв, Вайолет.

– Просто в моде, – пояснил консьерж. – Здешние жители сами решают, что модно, то есть стильно и броско, или же не модно. Мода меняется беспрестанно. Каких-нибудь две недели назад темнота была не в моде, а в моде, наоборот, считался свет. Вы бы видели всю эту округу! Ни на минуту нельзя было снять темные очки – так слепило глаза.

– Надо же, темнота в моде, – ухмыльнулся По. – Не забыть бы рассказать об этом жене. А сейчас покажите нам, где у вас лифт. Мистер и миссис Скволор живут в пентхаусе, и мне бы не хотелось пешком подниматься на верхний этаж.

– Боюсь, вам ничего другого не остается, – сказал консьерж. – Две двери лифта прямо здесь, но вам от них никакой пользы.

– А что, лифт не в порядке? – спросила Вайолет. – Я хорошо разбираюсь в разных механизмах и с радостью погляжу, в чем там дело.

– Это очень любезное и необычное предложение, – сказал консьерж. – Но лифт сейчас не в моде. Это постановила вся округа, и он был отключен. Лестницы, впрочем, остались в моде, так что в пентхаус все-таки попасть можно.

Консьерж провел всю компанию через вестибюль, и Бодлеры с удивлением увидели очень длинную петляющую деревянную лестницу с металлическими перилами. Через каждые несколько ступенек кто-то поставил свечи, и лестница теперь превратилась в петли мерцающих огоньков, которые тускнели по мере того, как она уходила все дальше вверх, пока совсем не пропадала из виду.

– Я ничего подобного нигде не видел, – сказал Клаус.

– Она больше похожа на пещеру, чем на лестницу, – добавила Вайолет.

– Пинс! – выпалила Солнышко, что означало: «Или же на космос».

– А мне все это напоминает какую-то бесконечную длинную дорогу, – буркнул мрачно мистер По и, обернувшись к консьержу, спросил: – До какого этажа доходит лестница?

Консьерж пожал плечами под своим непомерно огромным пальто:

– Не помню точно. Кажется, до сорок восьмого, а может быть, и до восемьдесят четвертого.

– Никогда не представлял себе, что бывают такие высокие дома, – сказал Клаус.

– Сколько бы их ни было, сорок восемь или восемьдесят четыре, у меня не хватит времени проводить вас, дети, до самого верха, – сказал мистер По. – Я пропущу вертолет. Вам придется добираться самостоятельно. Кланяйтесь от меня мистеру и миссис Скволор.

– Неужели нам идти одним? – спросила Вайолет.

– Радуйтесь, что у вас с собой нет вещей, – ответил мистер По. – Миссис Скволор сказала, что нет смысла брать с собой старую одежду. Теперь я понимаю, она хотела избавить вас от необходимости тащить вверх по лестнице чемоданы.

– Так, значит, вы не пойдете с нами? – спросил Клаус.

– У меня просто не хватит времени проводить вас. В этом все дело.

Бодлеры переглянулись. Они знали, как, не сомневаюсь, знаете и вы, что темноты, в общем-то, бояться не надо. Но даже если вы не особенно чего-то боитесь, вам все равно не хочется лишний раз сталкиваться с неприятной для вас ситуацией. Сироты слегка нервничали при мысли о том, что им придется одним взбираться по лестнице в пентхаус, а рядом не будет никого из взрослых.

– Если вы боитесь темноты, – сказал мистер По, – я, наверное, мог бы отложить поиски Квегмайров и проводить вас к вашим новым опекунам.

– Нет-нет, – поспешил заверить мистера По Клаус. – Мы не боимся темноты. Для нас самое важное – спасти Квегмайров.

– Обог, – неуверенно произнесла Солнышко.

– Проползи сколько сможешь, а потом мы с Клаусом будем нести тебя по очереди, – ответила ей Вайолет. – До свидания, мистер По.

– До свидания, дети. Если у вас возникнут какие- нибудь проблемы, помните: вы всегда можете связаться со мной или с любым из моих помощников в Управлении Денежных Штрафов, и уж во всяком случае после моего возвращения из путешествия на вертолете.

– Что касается лестницы, одно хорошо – она уводит отсюда наверх в гору, – пошутил консьерж, провожая мистера По обратно к наружной двери.

Бодлеры, которые уже успели подняться на несколько ступенек, слышали, как внизу в темноте консьерж хихикает над своей шуткой. Выражение «уводит наверх в гору» не имеет ничего общего с подъемом по лестнице. Оно лишь означает, что дела у вас пойдут лучше в будущем. Дети поняли шутку, но даже не рассмеялись – настолько тревожно было у них на душе. Тревожил их Граф Олаф, который мог появиться с минуты на минуту. Тревожили тройняшки Квегмайр, которых они могли больше никогда не увидеть. А в данный момент, когда они начали взбираться по лестнице, их тревожила встреча с новыми опекунами. Они пытались представить себе, какие же люди живут на такой темной улице и в таком темном доме, да и к тому же еще на самом верхнем этаже, куда добраться можно, лишь одолев не то сорок восемь, не то восемьдесят четыре марша темной лестницы. Им было трудно поверить, что в будущем что-то переменится к лучшему, когда они поселятся в этом мрачном и плохо освещенном месте. И хотя они только начали в темноте карабкаться по лестнице и впереди их ждал еще долгий подъем, они были полны тревоги, которая мешала им верить, что высоко наверху им наконец улыбнется удача.

Глава вторая

Для того чтобы яснее представить себе, что чувствовали бодлеровские сироты, когда начали изнурительный подъем вверх по лестнице к пентхаусу мистера и миссис Скволор, полезно было бы на время чтения этой главы зажмурить глаза. Свет от стоящих на полу вдоль лестницы свечей был очень тусклым, и казалось, будто дети идут в темноте с зажмуренными глазами. За каждым поворотом лестницы была дверь, ведущая в квартиру, и тут же рядом на всех этажах еще две двери раздвижных лифтов. Из-за этих дверей, естественно, не доносилось ни звука, потому что лифт был отключен, тогда как в квартирах слышались голоса живущих там людей. Когда сироты добрались до седьмого этажа, они услыхали, как за дверью заливисто хохочут двое мужчин, будто их рассмешили какой-то удачной шуткой. На двенадцатом этаже они слышали плеск воды и решили, что там кто-то принимает ванну, а на девятнадцатом странный женский голос с незнакомым акцентом произнес: «Да пусть они едят пирожные».

– Любопытно, что услышат люди, если пройдут мимо квартиры в пентхаусе, когда там будем жить мы, – неожиданно сказала Вайолет.

– Может быть, у мистера и миссис Скволор найдутся интересные книги, и тогда, надеюсь, они услышат, как я перелистываю книжные страницы, – ответил Клаус.

– Или же услышат стук, когда я буду работать гаечным ключом, – подхватила Вайолет. – Думаю, у Скволоров есть набор инструментов и они разрешат мне пользоваться ими для моих изобретений.

– Крайф! – крикнула Солнышко. Она осторожно проползала мимо стоящей на полу свечи.

Вайолет посмотрела на нее и улыбнулась:

– Уж об этом-то, Солнышко, можешь не беспокоиться. Ты ведь всегда находишь не одно, так другое, что можно покусать. Скажи, когда взять тебя на руки, не стесняйся.

– Меня бы кто взял на руки, – вздохнул Клаус. Он судорожно цеплялся за перила, чтобы не упасть. – Я начинаю уставать.

– И я, – призналась Вайолет. – После пробежек, какие нам устраивал Граф Олаф, когда изображал учителя гимнастики, казалось, мы без труда сумеем одолеть любую лестницу. Но на деле выходит все не так. Кстати, какой это этаж?

– Не знаю. На дверях нет номеров, и я сбился со счета.

– Пентхаус мы в любом случае не пропустим. Он на самом верху. Просто надо идти, пока ступеньки не кончатся.

– Хорошо, если бы ты изобрела какой-нибудь механизм, который поднял бы нас наверх, – сказал Клаус.

Вайолет улыбнулась, хотя улыбку ее в темноте никто не увидел.

– Такой механизм изобретен давным-давно, – сказала она, – и называется он лифт. Но вы забыли, что лифт нынче не в моде?

– Зато усталые ноги в моде, – съязвил Клаус и тоже улыбнулся.

– А ты помнишь, Клаус, как наши родители принимали участие в Шестнадцатом ежегодном кроссе? Домой они вернулись без ног. Папа готовил обед, сидя на полу – он не в силах был стоять.

– Конечно помню. У нас тогда на обед был только салат, потому что папа с мамой не могли стоять у плиты.

– Идеальное блюдо для Тети Жозефины! – воскликнула Вайолет, вспомнив одну из прежних бодлеровских опекунов. – Тетя Жозефина не желала пользоваться плитой, боялась, что плита взорвется.

– Помрис, – грустно пробормотала Солнышко. В переводе с ее языка это означало: «Плита была наименьшей из проблем Тети Жозефины», что, увы, оказалось чистой правдой.

Кто-то чихнул за дверью квартиры.

– Я все пытаюсь представить себе, какие они, эти Скволоры, – продолжала вслух думать Вайолет.

– Акрофил, – тут же откликнулась Солнышко, что значит: «Какими бы они ни оказались, ясно одно – высоты они не боятся!»

Клаус улыбнулся и поглядел сверху вниз на сестру.

– У тебя усталый голос, Солнышко, – сказал он. – Мы с Вайолет будем нести тебя по очереди и меняться через каждые три этажа.

Они снова двинулись вверх по лестнице, и, должен с грустью признаться, передавать из рук в руки Солнышко им пришлось бесчисленное количество раз. Будь лестница нормальной высоты, я бы написал: «Они поднимались все выше и выше», а тут правильнее было бы сказать: «Они поднимались все выше, выше, выше и выше…» Однако прежде, чем закончить предложение, добравшись наконец до слова «поднялись», понадобилось бы исписать сорок восемь или же восемьдесят четыре страницы, так как лестница была невероятно длинная. Время от времени мимо них скользили какие-то смутные тени людей, идущих вниз, но дети настолько устали, что были даже не в состоянии пожелать доброго дня, а позже и доброй ночи жильцам дома № 667. Они проголодались, ноги ныли, а глаза устали смотреть на нескончаемые одинаковые свечи, ступеньки, двери.

Когда идти вверх стало совсем невмоготу, сделав усилие, они добрались до следующей лестничной площадки и тут вдруг обнаружили, что лестница скоро кончается. Поднявшись примерно еще на пять маршей, они оказались в небольшой комнате, посреди которой на ковре стояла свеча. При ее тусклом свете дети все же разглядели дверь, ведущую в их новый дом, а сбоку от нее – две двери раздвижных лифтов с кнопкой и стрелкой, направленной вниз.

– Подумать только, если бы лифт был в моде, попасть сюда хватило бы нескольких минут, – сказала Вайолет. Она с трудом переводила дыхание после долгого подъема.

– Может быть, он снова войдет в моду, – предположил Клаус. – Я очень на это надеюсь. А эта дверь, наверное, в квартиру Скволоров. Давайте постучим.

Они постучались, и дверь тотчас же распахнулась. Их взорам предстал крупный высокий мужчина, на нем был костюм в узкую полоску. Такие костюмы обычно носят кинозвезды и гангстеры.

– Я слышал ваши шаги за дверью, – сказал он и улыбнулся детям так широко, что улыбка видна была даже в темной комнате. – Входите, пожалуйста. Меня зовут Джером Скволор. Я просто счастлив, что вы будете с нами жить.

– Я очень рада с вами познакомиться, мистер Скволор, – сказала Вайолет, все еще не отдышавшись, когда вся троица вошла в прихожую, почти такую же темную, как и лестница.

– Я Вайолет Бодлер, а это мой брат Клаус, а это наша сестра Солнышко.

– Господи, да вы совсем запыхались! – поглядев на детей, воскликнул мистер Скволор. – Есть только два способа помочь вам. Первый – больше не называть меня «мистер Скволор». Зовите меня просто Джером. Вас я тоже буду звать по именам. Таким образом мы сбережем дыхание. Второй способ – приготовить для вас вкусный холодный мартини.

– Мартини? – переспросил Клаус. – Это ведь алкогольный напиток?

– Вообще-то, да, – согласился Джером. – Но в данный момент алкогольный мартини не в моде. В моде водный мартини. Это холодная вода в красивом бокале с одной оливкой. Одинаково дозволено и взрослым, и детям.

– Я никогда не пила водный мартини, но с удовольствием попробую, – сказала Вайолет.

– Смотри-ка, ты отважная девочка. – Мистер Скволор взглянул на нее с явным одобрением. – Мне это нравится. Твоя мама тоже была отважная. В то, теперь уже давнее, время мы с твоей мамой были большими друзьями. И как-то раз с компанией наших приятелей мы поднялись на Коварную гору. Двадцать лет прошло с той поры, даже не верится! На Коварной горе, по слухам, обитали дикие опасные животные. Но у твоей мамы не было никакого страха. И вдруг прямо с неба на нас ринулся…

– Джером, кто там пришел? – раздался раздраженный голос из соседней комнаты, и затем на пороге появилась высокая стройная дама в полосатом костюме. Ее длинные полированные ногти сияли даже в плохо освещенной комнате.

– Само собой, Бодлеры, – сказал Джером.

– Но ведь мы их сегодня не ждали.

– Еще как ждали! – Он повернулся к детям: – Как только я услышал о пожаре, я сразу же решил вас усыновить, но, к сожалению, тогда это было невозможно.

– На сирот тогда не было моды, – пояснила вошедшая в комнату женщина. – Ну а сейчас на них большой спрос.

– Моя жена очень следит за модой, всегда знает, что модно, что не модно, – поспешил объяснить Джером. – Сам-то я модой не слишком интересуюсь, но у Эсме свое мнение на этот счет. Она одна из тех, кто настаивал на отключении лифта. Эсме, – обратился он к жене, – я как раз собирался приготовить детям водный мартини, не хочешь ли ты тоже?

– Конечно хочу! Водный мартини сейчас самый модный. – Она подбежала к детям и, быстро оглядев их, провозгласила: – Я – Эсме Скволор, шестой по важности городской финансовый советник. Хотя я неописуемо богата, вы можете называть меня просто Эсме, ваши имена я запомню позже, я рада видеть вас здесь у себя потому, что сироты нынче в большой моде; когда друзья узнают, что мне удалось заполучить сразу трех живых сирот, они лопнут от зависти.

– Надеюсь все же, что нет, – сказал Джером. – Даже слышать не хочу ни о чьих страданиях.

Через длинный коридор он провел детей в огромную полутемную комнату, всю заставленную дорогой вычурной мебелью – диванами, стульями, столами. В дальнем конце комнаты шторы на окнах были плотно задернуты, так чтобы не пробился ни один лучик.

– Дети, проходите, пожалуйста, – сказал Джером. – Рассаживайтесь поудобнее, и мы немного расскажем вам о вашем новом доме.

Бодлеры расположились в трех больших креслах, радуясь возможности дать отдых усталым ногам. Джером подошел к одному из столов, где стоял кувшин с водой, а рядом чаша с оливками и несколько граненых бокалов. Он быстро приготовил мартини и протянул первый бокал жене, а потом по очереди налил детям.

– Ну а теперь послушайте, – начал он. – Если вы вдруг заблудитесь, запомните свой новый адрес: Мрачный проспект, дом шестьсот шестьдесят семь, квартира в пентхаусе.

– Прекрати пороть чушь, – оборвала его Эсме. Она возмущенно махнула рукой с длинными ногтями, словно отмахнулась от внезапно налетевшей моли. – Дети, – сказала она, – вам необходимо запомнить следующее: темнота в моде. Лифт не в моде. Полосатые костюмы в моде. Кошмарная одежда, что на вас, не в моде.

– Эсме хочет сказать, – сразу же попытался смягчить ее резкий тон Джером, – что наше единственное желание – сделать все, чтобы вы чувствовали себя здесь как дома.

Вайолет отпила глоток водного мартини. Это действительно была простая вода с легким привкусом оливок. Мартини не то чтобы ей понравился, но он утолил жажду, мучившую ее после бесконечного подъема по лестнице.

– Приятное питье, большое спасибо, – поблагодарила она хозяев.

– Мне мистер По кое-что рассказал о ваших прежних опекунах, – сказал Джером, скорбно покачав головой. – Ужас охватывает, как подумаешь, какой кошмар довелось вам пережить. А ведь все это время вы могли бы жить без забот здесь с нами.

– Ничего не поделаешь, – заявила Эсме. – Если что-то или кто-то не в моде, то тут уж ничего не поделаешь, а сироты, как правило, не в моде.

– Я столько наслышан об этом гнусном типе Олафе, – прервал ее Джером. – Я велел консьержу не пускать никого, кто хотя бы отдаленно напоминает этого негодяя. Так что здесь вы в безопасности.

– Можно будет хотя бы дух перевести, – сказал Клаус.

– Этот страшный человек, очевидно, сейчас где-то в горах, – припомнила Эсме. – Помнишь, Джером, банкир говорил нам, что он улетает на вертолете, чтобы отыскать похищенных Олафом близнецов?

– На самом деле они тройняшки, – вмешалась в разговор Вайолет. – Квегмайры – наши близкие друзья.

– Господи! Представляю, как вы беспокоитесь! – воскликнул Джером.

– Если близнецы в ближайшее время отыщутся, мы их тоже можем усыновить, – обрадовалась Эсме. – Пять сирот! Я стану наимоднейшей особой города.

Джером явно тоже обрадовался.

– У нас, конечно, хватит для них места, – сказал он. – В нашей квартире семьдесят одна спальня, так что каждый из вас может выбирать себе комнату по вкусу. Клаус, мистер По упомянул в разговоре, что у тебя есть интерес к изобретательству. Правильно я его понял?

– Изобретатель – моя сестра, а у меня скорее склонность к научным исследованиям.

– Тогда тебе стоит поселиться рядом с библиотекой, а Вайолет займет комнату, где стоит большой деревянный верстак – на нем удобно держать инструменты. Лучше места не придумаешь! А Солнышко будет спать в комнате между вами. Годится? Как вам кажется?

Все складывалось просто замечательно, но дети не успели сказать это Скволорам, так как зазвонил телефон.

– Я сама, сама возьму трубку! – закричала Эсме и через всю комнату бросилась к телефону.

– Резиденция Скволоров, – сказала она, сняв трубку. – Да, это миссис Скволор. Да, да. Неужели? Спасибо вам, спасибо, спасибо.

Она повесила трубку и вернулась к детям.

– Фантастическая новость, – объявила она. – Как раз о том, о чем мы только что говорили. Догадайтесь, что это.

– Нашлись Квегмайры? – с надеждой спросил Клаус.

– Кто? – переспросила Эсме. – А, эти ваши… Нет, не нашлись. Оставьте сейчас все эти глупости. Лучше послушайте меня: темнота больше не в моде, – торжественно провозгласила она. – В моде нормальный свет.

– Не уверен, что это такая уж фантастическая новость, – хмыкнул Джером. – Но все же жить станет легче, когда кругом светло. Подойдите сюда, Бодлеры, помогите мне открыть шторы, и тогда вы сможете полюбоваться видом из окна. Вам будет интересно поглядеть на город с такой высоты.

– Пойду зажгу свет. – Эсме задыхалась от волнения. – Надо это сделать как можно скорее, пока никто не увидел, что квартира еще темная.

Она бегом бросилась из комнаты, а Джером, пожав плечами, направился к окнам. Бодлеры последовали за ним и помогли ему открыть тяжелые шторы. И тотчас же солнце хлынуло в комнату, заставив детей зажмуриться, пока глаза привыкали к дневному свету. Если бы Бодлеры внимательным взглядом окинули комнату сейчас, когда она была хорошо освещена солнцем, они бы увидели, какой безвкусной была вся эта дорогая мебель – диванные подушки, расшитые серебром, стулья, выкрашенные в золотой цвет, и столы из самых редких, ценных пород дерева. Но бодлеровских сирот мебель не интересовала, несмотря на всю ее роскошь. Они как зачарованные смотрели на лежащий внизу город.

– Захватывающее зрелище, не правда ли? – спросил Джером. И дети кивнули ему в ответ.

Им казалось, что внизу под ними маленький, совсем крохотный город со спичечными коробками вместо домов и закладками для книг вместо улиц. Повсюду сновали крошечные букашки. На самом деле это были автомобили, легковые и грузовые. Все они спешили по книжным закладкам к спичечным коробкам, где жили и работали точечки-люди. Бодлеры даже нашли место, где они жили с родителями, и тот кусочек города, где жили их друзья, а вдали – бледно-голубую полоску моря. Там, на берегу, и обрушилась на них страшная весть, с которой начались все их несчастья.

– Я знал, что вам понравится, – сказал Джером. – Это, конечно, дорогое удовольствие – жить в квартире на крыше, но ради такого вида никаких денег не жалко. Поглядите, вон там малюсенькие круглые коробочки. Это фабрики апельсинового сока, а багровое здание возле парка – мой любимый ресторан. Смотрите, смотрите вниз! Прямо под нами уже рубят эти жуткие деревья – из-за них на нашей улице вечный мрак.

– Естественно, что их рубят, – на ходу бросила Эсме. Она торопливо вошла в комнату и сразу же загасила свечи на каминной доске. – В моде сейчас дневной свет, водный мартини, узкая полоска и сироты, – объявила она.

Вайолет, Клаус и Солнышко, взглянув вниз, убедились, что Джером не ошибся: точечки-садовники рубили эти странные деревья, не дающие солнцу пробиться на Мрачный проспект. Отсюда, с огромной высоты, деревья казались совсем маленькими, не больше скрепок для бумаги, но даже если они и делали улицу мрачной, все равно позорно было спиливать их под корень, оставляя голые пеньки, напоминающие (если смотреть на них сверху из пентхауса) чертежные кнопки. Бодлеры поглядели друг на друга, а потом вниз, на Мрачный проспект. Деревья там вышли из моды, и поэтому садовники избавлялись от них. И ни одному из Бодлеров не хотелось думать о том, что станется с ними, когда из моды выйдут сироты.

Глава третья

Представьте себе, после обеда под вечер вы сидите и смотрите любимое кино. Но если при этом вместо воздушной кукурузы вы жуете гальку, кино становится как бы палкой о двух концах. Это означает, что у него есть две стороны – хорошая и плохая. Так, например, поход в зоопарк, даже когда погода отличная, может стать такой же палкой, если вокруг на свободе бегают выпущенные из клетки львы-людоеды и без разбора пожирают как мальчиков, так и девочек. Что же касается сирот Бодлер, их первые дни в доме у Скволоров были самой что ни на есть палкой о двух концах, потому что все хорошее было очень хорошим, а все плохое – просто ужасным.

Хорошо было то, что Бодлеры снова жили в городе, где родились и росли. После гибели родителей и ужасающих дней, проведенных с графом Олафом, их не раз отправляли к чужим людям далеко от родных мест. И потому неудивительно, что они сильно скучали и им не хватало привычного мира, окружавшего их дома с детства. Каждое утро, после того как Эсме уходила на работу, Джером брал детей на прогулку по их любимым местам. Как счастлива была Вайолет, увидев знакомые экспонаты в Музее изобретений Вернье[6], где все осталось как прежде. Теперь она снова могла побывать на демонстрации разного рода механизмов, когда показывают, как они работают. Такие музейные демонстрации повлияли на ее решение стать изобретателем, когда ей исполнилось всего два года. Не меньше радовался Клаус, посетив Ахматовский книжный магазин, куда обычно водил его отец, чтобы купить ему атлас или том энциклопедии в виде особой награды за хорошую учебу. А Солнышко выразила желание попасть в больницу, где она родилась, хотя ее воспоминания об этом заведении были весьма расплывчатые.

Под вечер вся троица возвращалась в дом № 667 на Мрачный проспект, и эта вторая сторона жизни Бодлеров была не столь приятной. Начать с того, что пентхаус был слишком велик. Помимо семидесяти одной спальни там были бесчисленные столовые, отдельно для завтраков, обедов и ужинов, буфетные с барами, залы для сидячих приемов и залы для стоячих, ванные комнаты, множество кухонь и десятки каких-то комнат, непонятно для чего предназначенных. Дом был огромный, и в нем ничего не стоило заблудиться. Если Вайолет шла в ванную почистить зубы, потом она целый час искала дорогу обратно в спальню. Клаус как-то оставил очки на кухонном столе и весь вечер бродил по дому, отчаявшись найти нужную ему кухню. Даже Солнышко, обнаружив уютное местечко, где можно спокойно посидеть и что-то погрызть, на следующий день найти его уже не могла. Детям часто нелегко было встретиться с Джеромом по той простой причине, что его было не отыскать в лабиринте всех причудливых комнат их нового дома. Эсме они почти никогда не видели. Они знали, что каждое утро она уходит на работу и возвращается вечером. Но даже когда она была дома, никому из Бодлеров не удавалось хотя бы мельком увидеть шестого по важности финансового советника. Казалось, она полностью забыла о существовании новых членов семьи. Или, может быть, ей было интереснее слоняться по комнатам огромного дома, чем тратить драгоценное время на каких-то сирот.

Но сказать по правде, дети не сильно страдали от вечного отсутствия Эсме. Они предпочитали проводить время втроем или с Джеромом, вместо того чтобы без конца слушать о том, что модно, а что не модно. Даже когда Бодлеры оставались одни в своих комнатах, никому из них не удавалось заняться делом, о котором каждый из них мечтал. Как Джером и обещал, Вайолет получила спальню, где стоял верстак, удобный для хранения инструментов. Однако во всем доме не нашлось ни одного инструмента. Вайолет поразилась, что в такой большой квартире нет ни торцевого ключа, ни хотя бы пары захудалых плоскогубцев. Как-то вечером Вайолет заговорила об этом с Эсме, но та, высокомерно взглянув на нее, сообщила, что инструменты в данный момент не в моде.

У Клауса за стенкой спальни находилась библиотека Скволоров, большая уютная комната с сотнями книг на полках. Но средний Бодлер был сильно разочарован, когда выяснилось, что все до единой книги посвящены описанию того, что было модно или не модно в разные исторические времена. Клаус даже сделал над собой усилие и попытался проявить интерес к содержанию этих книг, но скукота была смертная читать ахинею под названием «В 1812 году была мода на высокие сапоги» или же «Форель: во Франции она вышла из моды». Клаус все реже стал бывать в библиотеке, а потом и вовсе перестал туда заглядывать.

У бедной Солнышко все складывалось тоже не лучшим образом, а это означало, что «ей наскучила ее спальня». Джером заботливо положил к ней в комнату кучу игрушек, но все эти дряблые ватные звери, мягкие мячики, набор ярких цветных подушечек годились лишь для менее твердозубых малышей, и кусать их не доставляло никакой радости.

Однако настоящей палкой о двух концах явился вовсе не ошеломительный размер квартиры Скволоров или же разочарование, которое дети испытали, обнаружив верстак без инструментов, библиотеку без интересных книг или же забавные игрушки, непригодные для кусания. Троих сирот больше всего волновала мысль о том, что тройняшки Квегмайр наверняка испытывают куда более тяжелые трудности. С каждым прошедшим днем беспокойство Бодлеров за судьбу друзей росло и ложилось невыносимым бременем на их плечи. Этот груз становился еще тяжелее оттого, что Скволоры отказывались хоть в чем-то им помочь.

– Я смертельно устала от разговоров о ваших друзьях-двойняшках, – заявила Эсме как-то вечером, когда Скволоры и Бодлеры сидели и потягивали водный мартини в гостиной, которую дети прежде ни разу не видели. – Я знаю, вы о них очень печетесь и без конца об этом болтаете. Слушаешь вас – такая тоска берет.

Вайолет подумала, что только грубый и черствый человек может говорить людям о том, что их беда вгоняет его в тоску. Но вслух она сказала:

– Мы вовсе не хотели вам досаждать.

– Вот в этом я нисколько не сомневаюсь, – поспешил разрядить обстановку Джером. Он выудил оливку из граненого бокала и сунул ее в рот, а затем повернулся к жене: – Эсме, дети очень тревожатся, что и понятно, я уверен, мистер По делает все, что может. Ну а что, если мы объединим наши мозговые усилия, а там, глядишь, придет на ум новое решение?

– У меня нет времени ни на какие объединения, – отрезала Эсме. – Модный аукцион на носу. На него я должна направлять всю свою энергию, чтобы обеспечить успех.

– Модный аукцион? – удивленно переспросил Клаус.

– Аукцион – это вид распродажи. Все собираются в большом зале, и аукционер представляет отобранные товары, – пояснил Джером. – Если вам что-то особо приглянулось, вы объявляете сумму, которую готовы заплатить. Это называется «лот». Потом кто-то другой объявляет свою цену, за ним следующий. Тот, кто назовет самую высокую, выигрывает и может купить товар. Это ужасно захватывающая игра. Ваша мама очень любила аукционы. Я помню, как однажды…

– Ты забыл сказать о самом главном, – перебила его Эсме. – Аукцион называется модным потому, что мы продаем только самые модные вещи. Я всегда организую этот аукцион, и это одно из самых потрясающих событий года.

– Смаши? – спросила Солнышко.

– В этом случае слово «потрясающий» не означает, что все вещи перетряхивают. Это просто значит «фантастический», – объяснил сестренке Клаус.

Эсме допила свой водный мартини.

– Это настоящая фантастика, – сказала она. – Мы устраиваем аукцион в «Веблен-холле» и выставляем только самые модные вещи. Мало того, самое замечательное то, что все деньги, вырученные от аукциона, идут на доброе дело.

– На какое именно? – спросила Вайолет.

– Они идут мне. Всё до единого цента, что платят люди, попадает прямо ко мне. Это просто потрясающе, вам не кажется?

– Несомненно, дорогая, – сказал Джером. – Однако я думаю, может быть, в этом году мы могли бы отдать эти деньги на еще какое-нибудь доброе дело. Только что я прочитал о семье из семи человек. Отец и мать потеряли работу и теперь так бедны, что не могут позволить себе даже однокомнатной квартиры. Мы могли бы часть денег, вырученных от аукциона, послать кому-нибудь из таких людей.

– Ты мелешь чепуху! – разозлилась Эсме. – Если мы отдадим деньги беднякам, тогда не станет бедных. К тому же на этот раз мы рассчитываем заработать кучу денег. Сегодня утром я завтракала в обществе двенадцати миллионеров, и одиннадцать из них сказали, что непременно посетят Модный аукцион. Двенадцатый вынужден идти на день рождения. Только подумай, Джером, какие деньги мы имеем шанс получить! Может быть, мы даже переедем в более просторную квартиру!

– Но мы только что переехали в эту, прошло всего лишь несколько недель, – возразил Джером. – Я бы предпочел истратить некоторую сумму денег на то, чтобы включить лифт. Уж очень утомительно карабкаться вверх по лестнице до самого пентхауса.

– Ты продолжаешь нести чепуху, – сказала Эсме. – Если в кои-то веки я не слышу трескотни моих сирот об их похищенных друзьях, я вынуждена слушать твои речи о таких устаревших предметах, как лифт. Ну хорошо, в любом случае у нас больше нет времени на всю эту болтовню. Вечером придет Гюнтер, и я хочу, чтобы ты сводил детей пообедать.

– Кто такой Гюнтер? – спросил Джером.

– Естественно, аукционер. Считается самым модным в городе. Он собирается помочь мне организовать аукцион. А сегодня он придет обсудить каталог, и мне бы не хотелось, чтобы нам мешали. Поэтому я прошу, чтобы вы пообедали не дома и дали нам возможность немного сосредоточиться.

– Как раз сегодня вечером я надеялся поучить детей играть в шахматы, – сказал Джером.

– Нет-нет. Никаких шахмат. Вы идете обедать. Я обо всем договорилась и заказала столик в кафе «Саль-монелла»[7] на семь часов. Сейчас шесть, вам пора двигаться. Спуск по лестнице тоже займет немало времени. Но прежде чем вы уйдете, дети, я хочу вручить вам подарки.

Услыхав это, Бодлеры были почти повергнуты в шок, то есть они были поражены тем, что такая эгоистка, как Эсме, подумала о них и купила им подарки. Тем временем Эсме, пошарив за диваном, на котором сидела, извлекла оттуда три пластиковых мешка с витиеватой надписью «Модный бутик» на каждом. Изящным жестом она вручила всем бодлеровским сиротам по сумке.

– Я подумала, если куплю то, что вам так нравится, вы перестанете постоянно бубнить про Квегмайров.

– Просто Эсме хотела сказать, что для нас большая радость, если вы будете счастливы в нашем доме, даже когда вы так волнуетесь за судьбу своих друзей, – поспешил добавить Джером.

– Я вовсе не то хотела сказать, – оборвала его Эсме. – Впрочем, это не так уж важно. Дети, раскройте ваши пакеты.

Бодлеры достали свои дары, и, должен с грустью признаться, пакеты с подарками тоже оказались палкой о двух концах. В жизни на каждом шагу встречаются трудности, но, с другой стороны, никакого труда не составляет понять, волнуется человек или спокоен, когда раскрывает пакет с подарком. Если он воскликнет «ах!», восклицательный знак выдаст его волнение и радость при виде подарка. Если же «ах» он произнесет ровным голосом и после восклицания ставят запятую, это свидетельствует о том, что подарок не оправдал надежд.

– Ах, – сказала Вайолет, раскрыв свой мешок с подарком.

– Ах, – произнес Клаус, раскрыв свой.

– Ах, – вырвалось у Солнышка, когда она зубами разорвала пакет.

– Костюмы в полоску! Я так и знала, что вы будете в восторге! – воскликнула Эсме. – Представляю, сколько унижений вы хлебнули за эти несколько дней, пока ходили по городу, не имея костюмов в полоску. И это именно сейчас, когда костюмы в полоску в моде и сироты тоже в моде. Подумайте только, какая будет сенсация – сироты в полосатых костюмах! Меня ничуть не удивляет, что вы так взволнованы.

– Я не заметил у детей безумного восторга, когда они раскрыли мешки, – сказал Джером. – Не могу порицать их за это. Помнится, мы обещали Вайолет купить ей набор инструментов. Она с большим энтузиазмом относится к изобретениям. И конечно же, наш долг поддержать этот энтузиазм.

– Но с неменьшим энтузиазмом я отношусь и к полосатым костюмам, – сказала Вайолет, зная, что принято восхищаться подарками, если даже они тебе вовсе не нравятся. – Спасибо вам большое.

– А Клаусу был обещан хороший календарь, – не унимался Джером. – Эсме, я тебе рассказывал о его интересе к международным событиям, а календарь-ежегодник – прекрасный справочник. Из него можно узнать все, что тебя интересует.

– Я давно мечтал о костюме в полоску, – сказал Клаус, который, когда нужно, умел приврать не хуже сестры. – Я вам чрезвычайно признателен за подарок.

– Ну а Солнышко, конечно, ждала, что мы подарим ей большой бронзовый брусок, такой, что можно и покусать, – продолжил Джером.

– Эйджим, – заявила Солнышко. Она хотела сказать: «Мне очень нравится мой костюм. Большое вам спасибо за него» (хотя на самом деле ничего подобного не думала).

Эсме досадливо махнула рукой с длиннющими ногтями:

– Я помню, мы обсуждали покупки каких-то дурацких вещей. Но инструменты сейчас не в моде, а на календари не будет моды еще много месяцев. Что касается бронзовых брусков, только сегодня был звонок по телефону и мне сообщили, что большие бруски из бронзы вряд ли войдут в моду раньше чем через год. В моде сейчас полосатые костюмы. Мне совсем не нравится, Джером, твое стремление учить моих новых детей игнорировать моду. Ты что, не желаешь им добра?

– Ты права, конечно. – Джером тяжело вздохнул. – Я как-то об этом не подумал. Ну хорошо, дети. Я надеюсь, вам нравятся подарки, хотя, может быть, они не совсем то, чего вы ожидали. А теперь почему бы вам сразу не пойти и не надеть новые костюмы? Как раз к обеду.

– Вот это правильно, – поддержала его Эсме, – «Сальмонелла» – один из самых модных ресторанов. Я даже не уверена, обслужат ли там, если на вас не будет полосатых костюмов. Поэтому идите и быстро переоденьтесь. Гюнтер может объявиться с минуты на минуту.

– Мы мигом, – пообещал Клаус. – И еще раз спасибо за подарки.

– Не стоит благодарности, – ответил Джером и улыбнулся, а дети улыбнулись ему в ответ. Дети покинули гостиную, прошли длинный коридор, пересекли кухню, миновали еще одну гостиную, затем четыре ванные комнаты и так далее и так далее, пока наконец не добрались до своих спален. Они минуту постояли возле трех дверей, печально глядя в мешки с подарками.

– Не представляю, как мы сможем это носить, – сказала Вайолет.

– И я не понимаю, – сказал Клаус. – Тем обиднее думать о подарках, которые нам так хотелось получить.

– Пиктиу, – мрачно пробормотала Солнышко.

– Кто бы нас послушал! – неожиданно сказала Вайолет. – Впечатление, что мы безнадежно испорчены. А ведь мы живем в огромной квартире, у каждого своя комната. Консьерж обещал проследить, чтобы сюда не проник Граф Олаф, и по крайней мере один из наших опекунов – интересный человек. И тем не менее мы стоим тут и жалуемся…

– Ты права, – ответил Клаус. – Хорошее надо ценить. Дурацкие подарки не причина распускать нюни, особенно когда наши друзья находятся в страшной опасности. На самом деле нам сильно повезло, что мы находимся здесь.

– Читтол, – сказала Солнышко, что, скорее всего, означало: «Это чистая правда. Мы должны перестать жаловаться, пойти и надеть наши новые костюмы».

Бодлеры еще с минуту постояли, а потом разом собрались идти, что говорит об их «решимости переодеться в костюмы и избавиться от чувства вины за свою неблагодарность». И хотя им совсем не хотелось выглядеть избалованными детьми и они понимали, что их положение не такое уж трагическое, и к тому же оставалось меньше часа на то, чтобы переодеться, найти Джерома и спуститься по бесчисленным лестницам, – они не могли заставить себя двинуться с места и продолжали стоять, глядя на свои пластиковые мешки с надписью «Модный бутик».

– Думаю, независимо от того, насколько нам повезло, – произнес наконец Клаус, – факт остается фактом: костюмы слишком велики для нас.

Это была горькая правда, и только она и объясняет, почему Бодлеры были так сильно разочарованы содержимым своих пакетов. И почему они медлили, прежде чем разойтись по своим комнатам и переодеться. И эта горькая правда стала еще горше, когда они наконец отправились к себе в спальни, раскрыли мешки и надели подаренные им костюмы.

Часто трудно определить, годится тебе или нет та или иная вещь, пока ты ее не примерил. Но бодлеровские сироты увидели в ту же секунду, как заглянули в сумки, что они, как карлики, просто утонут в огромных костюмах. Выражение «не идет ни в какое сравнение», конечно, не имеет ничего общего с карликами, скучными маленькими персонажами волшебных сказок, которые только и умеют, что свистеть да убирать свой дом. Это означает, что только при сравнении мы видим разницу между маленькими и большими предметами. Так, например, мышь совсем крошечная по сравнению со страусом, который по сравнению с городом Парижем выглядел бы просто неприметной букашкой.

Что касается Бодлеров, то их рост и размеры явно уступали размерам полосатых костюмов. Когда Вайолет примерила брюки, выяснилось, что штанины намного длиннее ее ног, создавалось впечатление, что у нее вместо ног две большие, длинные макаронины. Когда же Клаус надел пиджак от костюма, у него, наоборот, и рукава свисали до самых колен, а руки ушли куда-то внутрь туловища. Контраст был особенно разителен, когда вырядилась в свой костюм Солнышко. Можно было подумать, что она, вместо того чтобы переодеться, легла в постель и с головой закуталась в простыни и одеяло.

Когда Бодлеры наконец вновь встретились перед дверьми своих спален, они едва узнали друг друга: такими маленькими они выглядели в своих длинных нелепых полосатых костюмах.

– Ты как будто собралась кататься на лыжах, – сказал Клаус, поглядев на ноги Вайолет, – но только лыжи у тебя не из титанового сплава, а тряпичные.

– Зато у тебя вид, словно ты вспомнил, что пиджак нужно надеть, а вот руки надеть забыл, – усмехнулась Вайолет.

– Ммфмм! – крикнула Солнышко, но на этот раз даже ее ближайшие родственники не могли разобрать смысл сдавленных звуков, доносившихся из-под полосатой ткани.

– О господи, Солнышко, а я уже решила, что это какой-то сверток, случайно попавший под одеяло, – сказала Вайолет. – Сейчас надо бы обвязать тебя рукавами от костюма. Завтра, может быть, мы найдем ножницы и тогда…

– Ннфнн! – прервал ее новый крик.

– Не дури, Солнышко, – сказал Клаус. – Мы сто раз видели тебя в твоих нижних рубашечках. Сто первый уже не имеет значения.

Однако Клаус на сей раз был не прав. Дело было вовсе не в рубашечках. Если в доме маленький ребенок, домашние привыкли видеть его в самой разной одежде и даже полуголеньким. И это никого не смущает. Клаус ошибся, решив, что вырвавшееся у Солнышка восклицание «ннфнн!» вызвано нежеланием раздеваться на глазах у брата и сестры. Непомерно большой костюм, в который она завернулась почти два раза, заглушил произнесенное ею слово, то самое, что и по сей день посещает меня в моих снах и я беспокойно ворочаюсь и мечусь все ночи напролет. И каждый раз является мне образ Беатрис, и тени прошлого не покидают мой измученный, снедаемый горем мозг, где бы я ни оказался во время своих странствий и какие бы новые свидетельства преступлений мне ни удалось получить.

Здесь в самый раз вспомнить выражение: «Не идет ни в какое сравнение», чтобы привлечь ваше внимание к тому, что случилось после того, как Солнышко произнесла вслух это роковое слово. И хотя Вайолет и Клаус сначала не сообразили, что сказала младшая сестра, они очень быстро догадались, что она хотела сказать. Не успел Клаус умолкнуть, как длинная тень нависла над Бодлерами. Они тут же подняли голову – взглянуть, что закрывает свет, а взглянув, мгновенно поняли: все дурное в их жизни меркнет перед ловушкой, захлопнувшейся за ними, ибо слово это – как ни больно мне произносить его – было «Олаф».

Глава четвертая

Если вас когда-нибудь вынудят пройти курс химии, то, войдя в класс, вы непременно увидите перед собой большую, разделенную на квадраты таблицу с цифрами и буквами в каждом квадрате. Эта схема называется таблицей элементов, и про нее ученые любят говорить, что она содержит обозначение всех веществ, из которых состоит наша планета. Как и обычные люди, ученые время от времени ошибаются, и потому неудивительно, что ошибки имеются и в таблице элементов. А в этой таблице представлено огромное множество элементов, начиная с кислорода, который содержится в воздухе, до алюминия, из которого изготавливают банки с содовой. Но в ней, однако, отсутствует мощнейшей силы элемент «изумление».

Элемент этот не газ наподобие кислорода и не твердое вещество, как алюминий. Элемент «изумление» – это торжество несправедливости, и обнаруживается он в ситуации, когда один человек хитростью и коварством одерживает верх над другим. Изумленный человек – а в нашем печальном случае это изумленные люди – обычно до такой степени ошеломлен, что не может себя защитить, и негодяй, пользуясь его замешательством, оказывается в выигрышном положении.

– Здравствуйте, пожалуйста, – произнес Граф Олаф своим скрипучим голосом. Бодлеры были настолько ошеломлены, что не могли вымолвить ни слова, чтобы хоть как-то себя защитить. Они не вскрикнули, не бросились бежать. Они не позвали на помощь опекунов. Они молча стояли в своих слишком длинных и широких полосатых костюмах и не отрываясь смотрели на страшного человека, который каким-то непонятным образом снова их отыскал.

Пока Граф Олаф глядел на них с гнусной ухмылкой, явно получая удовольствие от преимущества, которое дал ему элемент «изумление», дети заметили, что на нем какой-то новый наряд и что все это лишь подлая маскировка. Именно это последнее слово свидетельствует о том, что ему ни на миг не удалось провести Бодлеров, что бы он на себя ни нацепил. На ногах у Олафа сияли до блеска начищенные сапоги с высокими, до колен, голенищами, напоминающие ботфорты для верховой езды. В глазу у него поблескивал монокль. Монокль всегда носят в одном глазу, это нечто вроде искусственного глаза, и удержать на месте его можно, только если сильно щуриться. Кроме того, на Графе Олафе был полосатый костюм, надетый с одной лишь целью – доказать, что владелец его ни на шаг не отстает от моды. Но кто-кто, а Бодлеры прекрасно знали, что Олафу на моду наплевать, что оба глаза его видят нормально и что он не собирается путешествовать верхом. Все трое понимали, что сапоги нужны, чтобы скрыть татуировку в виде глаза, а монокль – для того, чтобы щуриться и не дать никому увидеть, что у него всего одна длинная бровь над злобно поблескивающими глазами. Костюм в полоску должен был показать, что он богатый, одетый по последней моде господин из престижного района Мрачного проспекта, а вовсе не жадный, вероломный негодяй, которому давно следует сидеть в тюрьме строгого режима.

– Вы, должно быть, дети, пожалуйста, – продолжал он, второй раз неправильно употребив слово «пожалуйста». – Мое имя Гюнтер. Пожалуйста, простите мой разговор. Пожалуйста, я не силен в английском языке.

– А как… – начала было Вайолет, но тут же осеклась. Она все еще находилась в ошеломлении и не знала, как закончить фразу «Как вам удалось так быстро нас найти и проскочить мимо консьержа, который обещал держать вас подальше от нас?», будучи все еще под действием элемента «изумление».

– А куда… – собрался задать вопрос Клаус, но тоже сразу умолк. Он был в неменьшем ошеломлении, чем его сестра, и чувствовал, что не может закончить фразу «Куда вы дели Квегмайров?».

– Бик… – сказала Солнышко. Элемент «изумление» поразил даже младшую представительницу Бодлеров, и она, как Вайолет и Клаус, не могла найти слов, чтобы окончить предложение «Бика ядо», означавшее что-то вроде: «И какой же подлый план вы состряпали, чтобы украсть наше наследство?»

– Я вижу, вы тоже не очень свободно знаете английский, пожалуйста, – сказал Граф Олаф в той же манере. – А где ваши мама и папа? – спросил он.

– Мы не мама и не папа, – раздался голос Эсме, и дети еще раз испытали шок, когда открылась дверь и появились Скволоры. – Мы – законные опекуны, Гюнтер, а эти дети сироты.

– Ах! – воскликнул Граф Олаф, и даже невзирая на монокль, глаза его заблестели еще ярче, когда он смотрел на беспомощных Бодлеров. Дети чувствовали: будь эти глаза парой горящих спичек, они испепелили бы их дотла. – Сироты нынче модные, – сказал Олаф.

– Кто-кто, а я-то уж знаю, что сироты в моде, – ответила Эсме, никак не отреагировав на неверную грамматику Олафа. – Они в такой моде, что впору выставить их на аукцион на следующей неделе. Аукцион – главная сенсация дня.

– Эсме, я просто в шоке! – воскликнул Джером. – Надеюсь, мы не собираемся выставлять наших детей на аукцион.

– Конечно нет. Выставлять детей противозаконно. Ну хорошо, Гюнтер, я хочу совершить с вами прогулку по всем нашим апартаментам. А ты, Джером, своди детей пообедать в кафе.

– Но мы даже еще не представили их вам, – сказал Джером. – Вайолет, Клаус и Солнышко. А это Гюнтер, тот самый аукционер, о котором мы с вами говорили. Гюнтер, прошу любить и жаловать новых членов нашей семьи.

– Я рад познакомиться с вами, пожалуйста, – ответил Гюнтер, протягивая свою костлявую лапу.

– Мы с вами встречались раньше, – сказала Вайолет, с радостью ощущая, что действие элемента «изумление» сходит на нет и она снова обретает мужество говорить все, что думает. – Мы встречались не один раз. Джером, Эсме, этот человек – обманщик. Он вовсе не Гюнтер и не аукционер. Это Граф Олаф.

– Я не понимаю, пожалуйста, что говорит эта сирота, – сказал Олаф. – Пожалуйста, я не очень свободно знаю английский язык, пожалуйста.

– Это вранье, – перебил Олафа Клаус, чувствуя, как изумление уступает место смелости. – Вы превосходно говорите по-английски.

– Клаус, что с тобой? Ты меня удивляешь, – сказал Джером. – Тебе, такому начитанному человеку, следовало бы заметить, что Гюнтер допустил несколько грамматических ошибок в своей речи потому, что он иностранец.

– Уоран! – взвизгнула Солнышко.

– Моя сестра права, – вмешалась Вайолет. – Его неправильный английский – это часть маскировки. Пусть он снимет сапоги – и вы увидите татуировку, а если еще заставите его вынуть из глаза монокль и перестать гримасничать, то…

– Гюнтер – один из моднейших аукционеров мира, – раздраженно проговорила Эсме. – Он сам мне об этом сказал. И я не собираюсь в угоду вам заставлять его разуваться. А теперь обменяйтесь с Гюнтером рукопожатием и отправляйтесь обедать. С этой темой покончено.

– Он не Гюнтер, поверьте мне! – крикнул Клаус. – Он – Граф Олаф.

– Я не понимаю, что вы говорите, пожалуйста, – сказал Граф Олаф, пожав костлявыми плечами.

– Эсме, как мы можем быть уверены, что этот человек действительно тот, за кого он себя выдает? – нерешительно спросил Джером. – Дети очень встревожены. Может быть, нам следовало бы…

– Может быть, нам следовало бы прислушаться к тому, что говорю я? – Эсме ткнула себя в грудь пальцем с длиннющим ногтем. – Я, Эсме Джиджи Женевьева Скволор, шестой по важности городской финансовый советник, живу я в престижнейшем районе и к тому же несметно богата…

– Я все это знаю, дорогая, – сказал Джером. – Я ведь живу здесь же, с тобой.

– Но если ты хочешь продолжать жить здесь, со мной, ты будешь называть этого человека его настоящим именем. Все это относится и к вам, дети. Я, не жалея времени и затрат, покупаю вам потрясающие костюмы в полоску, а вы начинаете обвинять людей в том, что они обманщики.

– Все в порядке, пожалуйста, – умиротворяюще сказал Граф Олаф. – Дети явно смущены.

– Ничуть мы не смущены, Олаф, – отрезала Вайолет.

Эсме, повернувшись к Вайолет, смерила ее гневным взглядом:

– Ты и твои брат с сестрой будете называть этого человека Гюнтер, а иначе вы заставите меня очень и очень пожалеть о том, что я взяла вас в этот роскошный дом.

Вайолет взглянула на Клауса, а затем на Солнышко и мгновенно приняла решение. Всегда неприятно спорить с людьми, но иногда это полезно и необходимо. На днях, например, мне было и полезно, и необходимо вступить в разговор со студентом-медиком. Не одолжи он мне тогда свой глиссер, я и сейчас сидел бы в крошечной водонепроницаемой камере, вместо того чтобы сидеть на фабрике пишущих машинок и печатать эту горестную историю. Но все же Вайолет поняла, что спорить с Эсме бесполезно и бессмысленно, поскольку их опекунша уже составила свое собственное мнение о Гюнтере, и теперь, когда снова возник этот отъявленный негодяй, разумнее всего было бы покинуть пентхаус, а не торчать здесь и без конца не пререкаться на тему о том, как величать Графа Олафа. Вайолет обреченно улыбнулась человеку, который принес столько бед в жизнь Бодлеров.

– Простите меня, Гюнтер, – сказала она, едва не задохнувшись от фальши собственных слов.

– Но, Вайолет… – попытался было возразить ей Клаус, однако Вайолет взглядом дала ему понять, что они обсудят все позже, когда поблизости не будет никого из взрослых.

Взгляда сестры было достаточно, чтобы Клаус все понял и поспешно сказал:

– Теперь все ясно. Мы просто принимали вас за другого человека, сэр.

Гюнтер поправил съехавший монокль.

– О’кей, пожалуйста! – сказал он.

– Как приятно, когда никто ни с кем не спорит, – добавил Джером. – Дети, собирайтесь. Мы идем обедать. Гюнтеру и Эсме предстоит составить план аукциона, а для этого в их распоряжении должна быть вся квартира.

– Мне нужна хотя бы минута, чтобы закатать рукава, – сказал Клаус. – Костюмы немного велики нам.

– Ну вот. Сначала вы жалуетесь, что Гюнтер – самозванец, а теперь недовольны костюмами, – сказала Эсме, вращая глазами. – Это показывает, что сироты одновременно могут быть модными и невоспитанными. Идемте, Гюнтер, я покажу вам остальную часть моих великолепных апартаментов.

– Увидимся позже, пожалуйста, – сказал Гюнтер детям. Глаза его ярко блестели, и, уходя вслед за Эсме по коридору, он помахал детям на прощание рукой.

Джером помахал ему в ответ и, как только Гюнтер исчез, наклонился к Бодлерам, чтобы тот его не услышал.

– Вы молодцы, что перестали спорить с Эсме, – сказал он. – У меня, правда, создалось впечатление, что вы и сейчас не полностью уверены в том, что ошиблись насчет Гюнтера. Но не волнуйтесь. Есть способ вас успокоить.

Бодлеры посмотрели друг на друга и вздохнули с облегчением.

– Спасибо вам, Джером, – поблагодарила его Вайолет. – Что же такое вы задумали?

Джером улыбнулся и опустился на колени, чтобы помочь Вайолет закатать слишком длинные штанины брюк.

– Удивлюсь, если вы догадаетесь.

– Может быть, заставить Гюнтера снять сапоги и тогда все увидели бы татуировку? – предположила Вайолет.

– Или же заставить его вытащить из глаза монокль? – спросил Клаус, закатывая рукава пиджака. – Тогда мы бы получше разглядели, что там у него с бровями.

– Резика, – сказала Солнышко слово, означавшее что-то вроде: «Или просто попросить его уйти из пентхауса и никогда сюда не возвращаться».

– Ну хорошо, – заключил Джером. – Я, правда, не очень понимаю, что значит «резика», но мы не собираемся делать ничего из предложенного вами. Гюнтер наш гость, и мы не хотим быть с ним невежливыми.

А Бодлеры, наоборот, хотели бы вести себя с ним как можно невежливей, но они не решились сказать об этом Джерому.

– Ну что же это все-таки за способ, который должен нас успокоить? – снова задала вопрос Вайолет.

– Вместо того чтобы спускаться вниз по этой бесконечной лестнице, мы съедем с нее по перилам! – сказал Джером. – Когда я это делаю, мне всегда становится легче, какие бы неприятности мне ни угрожали.

Нельзя сказать, что перспектива проделать путь вниз по перилам подняла дух Бодлеров и отвлекла их от мысли, что злобный негодяй затаился в доме, но прежде, чем они высказали это вслух, Джером уже направился к выходу из пентхауса.

– Живей, живей, Бодлеры! – позвал он их, и дети двинулись за ним через пять гостиных, кухню, девять спален и наконец выбрались на лестницу. Джером провел детей мимо двух лифтов на лестничную площадку и, широко улыбнувшись, уселся на перила.

– Я первый! А вы посмотрите, как это делается. Будьте особенно осторожны на поворотах и, если разгон будет очень большой, затормозите ногами. Не бойтесь.

Джером сделал рывок и через минуту исчез из виду, а смех его эхом отдавался по всей лестничной клетке, пока он несся вниз к вестибюлю. Дети смотрели в лестничный пролет, и сердце у них сжималось от страха. И не то чтобы они боялись съехать по перилам. На счету у Бодлеров было много перил, и, хотя они никогда не съезжали с лестницы высотой в сорок восемь или восемьдесят четыре этажа, им не страшно было попробовать, особенно теперь, когда дневной свет был в моде и они видели, куда они движутся. Их гораздо больше страшило, что у Гюнтера в голове уже созрел хитроумный, подлый план, как наложить лапу на наследство Бодлеров. Они боялись, что с тройняшками Квегмайр случилось что-то ужасное, судя по тому, что у Гюнтера нашлось время отыскать Бодлеров здесь, в их новом доме. Они также сомневались, что от Скволоров можно ждать помощи, если придется спасать их от когтистых лап Гюнтера.

Смех Джерома затихал по мере того, как он скользил все ниже и ниже, пока трое детей молча стояли и смотрели в пролет лестницы, которая вилась и вилась вниз, до бесконечности, и казалось, что она уходит под гору, в глубину, а дела их в будущем пойдут еще хуже, чем раньше.

Глава пятая

Кафе «Сальмонелла» находится в Рыбном районе, в той части города, где все вокруг – улицы, запахи, звуки – заставляет думать, что вы попали в некое рыбье царство. Ну а к тому же, если вы отважитесь, встав на колени, лизнуть тротуар, на языке у вас, скорее всего, останется даже вкус рыбы. Рыбный район насквозь пропах рыбой из-за того, что он расположен близ пристани, куда рыбаки привозят на продажу свой свежий утренний улов. А из-за того, что с моря вечно дует ветер, все тротуары мокрые, вода хлюпает и чмокает под ногами прохожих, и ее беспрестанное журчание напоминает звуки, издаваемые обитателями моря. Весь этот район похож на гигантскую рыбу из-за того, что дома там построены не из досок и кирпича, а из сверкающих серебристых рыбьих чешуек.

Когда сироты Бодлер добрались наконец до Рыбного района, им то и дело приходилось глядеть на небо, чтобы вспомнить, что они на суше, а не на морском дне.

Кафе «Сальмонелла» не просто обычный ресторан, это ресторан тематический, поскольку там вся сервировка и убранство подчинены одной-единственной идее и, как вы уже, наверное, догадались по названию, идея эта – лосось. Повсюду на стенах развешены картины с изображением лосося, меню украшено рисунками лосося, и даже официанты и официантки облачены в костюмы лосося – обстоятельство, немало затруднявшее их передвижение по залу с полными тарелками и подносами. На столиках стоят декоративные вазы, набитые вместо цветов лососями. Во все блюда, что готовятся в «Сальмонелле», в том или ином виде входит лосось. По правде говоря, ничего особенно худого в лососе нет. Это как карамельки, или земляничный йогурт, или даже жидкость для чистки ковров – а значит, переешь, перенасытишься, а потом уже ни на какую еду смотреть неохота. Именно так все и случилось с Бодлерами. В тот вечер их костюмированный официант сначала поставил на стол глубокие дымящиеся чаши с протертым лососевым супом-пюре со сливками, потом охлажденный салат с лососем, а на второе жареную лососину с гарниром из равиоли на лососевом жире. А когда официант внес пирог с лососем, украшенный шариками лососевого мороженого, дети уже не могли проглотить ни кусочка. Но даже если бы еда была разнообразная и приготовлена самым утонченным образом и принес бы ее официант в простой, удобной униформе, Бодлеры все равно не могли бы насладиться обедом, потому что мысль о том, что Гюнтер проводит вечер с их опекуншей, лишила бы их аппетита даже быстрее, чем неумеренное количество розовой ароматной лососины. Джером не желал обсуждать эту тему с детьми. Он так и сказал им:

– Я не хочу об этом говорить! – Он отпил глоток из бокала, где вместо кубиков льда плавали куски замороженной лососины. – Мне кажется, вы должны немного стыдиться своей подозрительности. Вы знаете, что означает слово «ксенофоб»?

Вайолет и Солнышко покачали головой и поглядели на брата, который усиленно пытался вспомнить, встречал ли он это слово где-нибудь в книгах.

– Когда слово кончается на «фоб», – сказал он, вытирая рот салфеткой в виде лосося, – обычно это означает, что кто-то чего-то боится. Скажите, Джером, слово «ксено», случайно, не означает «Олаф»?

– Нет. Оно означает «незнакомец» или «чужак». Ксенофоб – это тот, кто опасается людей только потому, что они приехали из другой страны, и это очень глупая причина для страха. Мне кажется, у вас троих достаточно здравого смысла, чтобы не быть ксенофобами. Кстати, Вайолет, Галилей был родом из европейской страны, и он изобрел телескоп. Как ты думаешь, ты бы его боялась?

– Нет. Для меня была бы большая честь познакомиться с ним, но…

– Ну а ты, Клаус, – перебил ее Джером, – ты наверняка слышал о писателе Дзюнъитиро Танидзаки[8], который родом из Азии? Ты бы его боялся?

– Конечно же нет, – сказал Клаус, – но…

– А теперь Солнышко, – продолжал Джером. – Острозубый горный лев водится в ряде стран Северной Америки. Ты бы испугалась, если бы встретилась с горным львом?

– Нетеш, – ответила Солнышко, что означало что-то вроде: «Конечно же испугалась. Ведь горные львы – дикие животные».

Но Джером продолжал говорить, будто и не слышал ее слов.

– Я не собираюсь бранить вас, – сказал он. – Я знаю, сколько вы пережили после смерти родителей, но мы с Эсме хотим сделать все, что в наших силах, чтобы у вас был уютный, защищенный дом. Я не думаю, что Граф Олаф посмел бы прийти в наш дорогой, престижный район. Но если бы даже он решился на это, консьерж тотчас бы его опознал и немедленно поднял на ноги соответствующие власти.

– Но консьерж мог не опознать его, – не сдавалась Вайолет. – Он наверняка был переодет.

– Олафа ничто не остановит. Он куда угодно пойдет, чтобы найти нас, – добавил Клаус. – Его не остановят никакие престижные районы.

Джером явно был огорчен.

– Прошу вас, дети, не спорьте со мной, – сказал он. – Я не выношу споров.

– Но иногда спорить полезно и даже необходимо, – заявила Вайолет.

– Я не вижу ни одного довода, который был бы полезным или необходимым, – возразил ей Джером. – Эсме заказала нам столик здесь, в кафе «Сальмонелла», я терпеть не могу лососину. Я, конечно, мог бы вступить с Эсме в спор, но какая в этом польза и какая необходимость?

– Да, но вы могли бы съесть обед, который вам по вкусу, – сказала Вайолет.

Джером покачал головой.

– Станете старше, сами все поймете, – сказал он. – Кстати, кто-нибудь из вас помнит, который из лососей наш официант? Вам скоро пора ложиться спать, и я бы хотел расплатиться и отвезти вас домой.

Сироты Бодлер с грустным чувством безысходности поглядели друг на друга. Безысходной казалась им в который раз возникшая ситуация, когда Олаф вновь выдавал себя за другого человека, а грустно им было, так как все попытки убедить их опекуна, что Гюнтер вовсе не Гюнтер, ни к чему не приводили. Они не сказали почти ни слова, когда Джером вывел их из «Сальмонеллы» и они сели в такси, которое и довезло их от Рыбного района до дома № 667 на Мрачном проспекте. По дороге они проехали мимо пляжа, где дети впервые услыхали ужасное известие о пожаре, и у них было чувство, что все случилось очень давно, хотя прошло совсем не так много времени. Дети глядели из окна машины на волны океана, набегавшие на уже совсем темный пляж, и им не хватало больше, чем когда-либо, их родителей. Будь родители живы, они бы прислушались к тому, что говорят дети, они бы поверили их словам о том, кто на самом деле был Гюнтер. Но еще горше для Бодлеров было думать о том, что, будь живы их родители, трое сирот вряд ли вообще знали, кто такой Граф Олаф, не говоря уж обо всех его предательских и жадных помыслах. Вайолет, Клаус и Солнышко сидели в такси и печально глядели в окошко, и им больше всего на свете хотелось вернуть времена, когда жизнь их была счастливой и беззаботной.

– Как, вы уже вернулись? – спросил консьерж, открывая дверцу такси рукой, по-прежнему спрятанной в рукаве пиджака. – Миссис Скволор сказала, что вас не ждать раньше, чем покинет пентхаус ее гость, но он еще не спускался.

Джером поглядел на часы и нахмурился:

– Детям пора спать. Если мы пройдем тихо, то никого не побеспокоим.

– Я получил строгий наказ, – сказал консьерж. – Никто не должен появляться в пентхаусе, пока гость не покинет дом.

– Не хочу с вами спорить, – сказал Джером. – Но, может быть, именно сейчас он спускается вниз. Для того чтобы спуститься по этой лестнице, нужно много времени, если только не съехать по перилам. Думаю, самое правильное для нас – начать медленно подниматься.

– Мне это не приходило в голову, – произнес консьерж, почесав рукавом подбородок. – Ну хорошо, думаю, вы можете двинуться наверх. Не исключено, что вы встретите его на лестнице.

Дети переглянулись. Они не совсем понимали, что заставляет их так нервничать: мысль о том, что Гюнтер провел много часов в пентхаусе Скволоров, или же перспектива столкнуться с ним на лестнице.

– Может быть, нам все-таки следует подождать, пока спустится Гюнтер, – сказала Вайолет. – Не хотелось бы, чтобы у консьержа были неприятности.

– Нет-нет, – не согласился Джером. – Нам лучше двинуться прямо сейчас, а иначе мы так устанем, что не дойдем до верха. Солнышко, скажи, когда ты захочешь, чтобы я взял тебя на руки.

Они вошли в вестибюль и с удивлением увидели, что, пока они обедали, в нем произошла смена интерьера. Все стены теперь были выкрашены в голубой цвет, а на полу, посыпанном песком, по углам были разбросаны морские раковины.

– В моде морской стиль, – сказал консьерж. – Я получил телефонограмму. К завтрашнему дню вестибюль превратится в подводное царство.

– Жаль, что я не знал об этом раньше, – сказал Джером. – Мы принесли бы что-нибудь из Рыбного района.

– Да, это было бы кстати. Все сейчас бросились покупать морские украшения. Их уже нелегко достать.

– Я уверен, на Модном аукционе будут выставлены на продажу океанические диковины, – сказал Джером, когда он и Бодлеры подошли к лестнице. – Вы могли бы заглянуть туда по дороге и купить что-нибудь для вестибюля.

– Наверное, я так и сделаю, – сказал консьерж, глядя на детей с какой-то странной усмешкой. – Желаю вам хорошо провести вечер, друзья, – добавил он на прощание.

Бодлеры тоже пожелали ему доброй ночи и стали взбираться вверх по лестнице. Навстречу им попадались люди, спускавшиеся вниз. И хотя на всех были полосатые костюмы, никто из них на Гюнтера не походил. Судя по разговорам, доносившимся из квартир, их обитатели готовились ко сну. На семнадцатом этаже ребенок спрашивал у матери, в которую из ванн уже налили шампунь с пузырьками. А на тридцать восьмом этаже кто-то чистил зубы. Поднявшись еще выше, Бодлеры снова потеряли счет этажам, но все же, очевидно, это была самая верхотура, так как Джером уже нес Солнышко на руках. Низким грудным голосом кто-то вслух читал детям книжку. Все эти звуки постепенно убаюкивали Бодлеров, и к тому моменту, когда они добрались до верхнего этажа, они так устали, что двигались как сомнамбулы, а Солнышко крепко спала на руках у Джерома. Они настолько устали, что заснули, прислонившись к двум дверям лифтов, пока Джером отпирал дверь, и им стало казаться, что Гюнтер им только приснился. И потом, когда они спросили про него у Эсме, она сказала, что он давным- давно ушел.

– Как, Гюнтер ушел? – переспросила удивленная Вайолет. – Но консьерж сказал, что он все еще здесь.

– Ничего подобного. Он оставил каталог всех вещей, которые будут выставлены на аукционе. Каталог в библиотеке, если захотите взглянуть на него. Мы уточнили кое-какие детали, связанные с аукционом, и затем Гюнтер отправился домой.

– Быть этого не может, – сказал Джером.

– Конечно может, – ответила Эсме. – Он вышел через входную дверь.

Бодлеры переглянулись в растерянности. Они не понимали, каким образом Гюнтер ухитрился покинуть пентхаус незамеченным.

– Он спустился на лифте? – спросил Клаус.

Глаза Эсме широко раскрылись. Она молча открыла рот и снова закрыла, как будто испытывала элемент «изумление».

– Нет, – вымолвила она наконец. – Лифт не работает, вы же это знаете.

– Но консьерж сказал, что он все еще здесь, – упрямо повторила Вайолет. – Мы его не встретили, когда поднимались.

– Значит, консьерж ошибся, – ответила Эсме. – Давайте кончим этот разговор, нагоняющий сон. Джером, поскорее отправь их в постель.

Бодлеры переглянулись. Их удивило, что этот важный разговор может вызвать только скуку и нагнать сон. Несмотря на изнурительный подъем, их усталость как рукой сняло, когда речь зашла о местонахождении Гюнтера. Мысль о том, что он сумел исчезнуть так же таинственно, как появился, взволновала их, и сон мгновенно пропал. Однако трое сирот хорошо знали, что и на этот раз им не удастся убедить Скволоров, как не удалось убедить их, что Гюнтер был никакой не аукционер, а Граф Олаф. Поэтому они пожелали доброй ночи Эсме и пошли за Джеромом через три танцевальных зала, мимо столовой для завтраков, потом через две гостиные и наконец добрались до собственных спален.

– Спокойной ночи, дети, – сказал Джером и улыбнулся. – После такого подъема все вы трое, очевидно, свалитесь, как чурбаны. Конечно, речь здесь не идет о древесных отходах. Я хочу только сказать, что, как только вы доберетесь до постелей, вас уже будет не растолкать.

– Мы поняли, что вы имеете в виду, Джером, – ответил Клаус. – И надеюсь, что вы правы. Спокойной ночи.

Джером улыбнулся детям, и дети улыбнулись ему в ответ, а затем снова переглянулись, прежде чем разойтись по своим спальням и закрыть за собой дверь. Дети знали, что они не свалятся, как чурбаны, а будут всю ночь беспокойно ворочаться с боку на бок от одолевающих их мыслей. Сироты гадали о том, где мог прятаться Гюнтер и как ему удалось их найти, и о том, какую новую гнусность он затевает. Они думали о том, где могли быть сейчас тройняшки Квегмайр сейчас, когда Гюнтер затеял охоту на них, Бодлеров. Еще гадали они о том, что означают три буквы «Г. П. В.» и могли ли они помочь им бороться с Гюнтером, узнай они это. Бодлеры метались и ворочались, их не оставляли тревожные мысли, и они все меньше походили на неподвижные деревяшки, а все больше на живых детей, попавших в сети зловещего и таинственного заговора. Такой бессонной ночи в их юной жизни им еще не выпадало.

Глава шестая

Утро – лучшее время для размышлений. Когда ты только проснулся, но еще не встал с постели, самый подходящий момент взглянуть на потолок и задуматься о жизни, о том, что тебя ждет впереди. Утром, когда я пишу эту главу, я пытаюсь разгадать, есть ли хоть что-то в моем будущем, что поможет мне распилить наручники и через окно с двойными запорами выбраться наружу. Что касается бодлеровских сирот, в то утро, когда солнце светило сквозь восемьсот сорок девять окон скволоровского пентхауса, бедные дети тоже гадали, принесет ли им будущее беду, которая, они чувствовали, подбирается к ним все ближе. Вайолет следила, как солнечные лучи озарили крепкий верстак без единого инструмента, стараясь представить себе, какой новый подлый план в это время зреет в голове у Гюнтера. Клаус, лежа в постели, тоже следил, как утренние лучи чертят узоры на стене, отделяющей его комнату от библиотеки, и тоже ломал голову над загадкой, каким образом Гюнтер так внезапно исчез, словно растворился в воздухе. И к Солнышку в спальню заглянул утренний луч и осветил мягкие игрушки, которые ей так и не пришлось покусать. Она внимательно следила за лучиком и думала, успеют ли они собраться втроем и обсудить свои непростые дела до того, как Скволоры придут их будить. Но эту проблему решить было проще всего. Самая младшая из Бодлеров первой выползла из спальни, подняла брата и открыла дверь в комнату Вайолет. Вайолет уже успела встать и теперь сидела за своим верстаком, подвязав волосы лентой, чтобы они не лезли ей на глаза.

– Тагеб, – приветствовала ее Солнышко.

– Доброе утро, – ответила Вайолет. – Я решила, если подобрать волосы, мне легче будет думать. И поэтому устроилась за этим верстаком, как будто я что-то изобретаю, но пока ничего не приходит в голову.

– Это просто ужасно, что снова объявился Олаф, – сказал Клаус. – И теперь еще мы должны называть его «Гюнтер». Только этого нам не хватало. Но у нас нет никакого ключа к его гнусным планам.

– По-моему, он хочет наложить лапу на наше наследство, – ответила Вайолет.

– Клофи? – спросила Солнышко, что означало: «Это ясно, но каким образом?»

– Может быть, его замысел как-то связан с Модным аукционом, – предположил Клаус. – Иначе для чего он стал бы представляться аукционером?

Солнышко зевнула, и Вайолет наклонилась, взяла ее на руки и посадила себе на колени.

– Ты думаешь, он попытается выставить нас на аукцион? – спросила она Солнышко, когда та в задумчивости потянулась вперед погрызть верстак. – Он может договориться с кем-нибудь из своих жутких сообщников, они станут поднимать ставки все выше и выше и в конце концов выиграют. А мы окажемся у него в когтях, как бедные Квегмайры.

– Но ведь Эсме сказала, что выставлять детей на аукцион противозаконно, – напомнил Клаус.

Солнышко перестала грызть верстак и поглядела на брата и сестру.

– Нолано? – спросила она. Это примерно означало: «Вы думаете, что Скволоры заодно с Гюнтером?»

– Не думаю, – сказала Вайолет. – Они были к нам так добры. Про Джерома, по крайней мере, я так не думаю. Кроме того, они не нуждаются в бодлеровском наследстве. У них и без того полно денег.

– Но вот здравого смысла совсем не полно, – сказал грустным голосом Клаус. – Гюнтер ловко обвел их вокруг пальца: всего-то ему понадобилось для этого пара черных сапог, полосатый костюм и монокль.

– Плюс ко всему этому он одурачил Скволоров, заставив их думать, что покинул дом, – добавила Вайолет. – Но консьерж был уверен, что Гюнтер не уходил.

– Гюнтер и меня одурачил, – сказал Клаус. – Как он мог уйти так, чтобы не заметил консьерж?

– Не знаю. – Голос у Вайолет был совсем несчастный. – Это какая-то картинка-загадка, но ее невозможно решить, так как недостает очень многих частей.

– Я слышал, кто-то сказал «загадка»? – раздался голос Джерома. – Если вы ищете головоломки, то я точно видел несколько коробок в шкафчике в одной из комнат, а может быть, в какой-то из гостиных, не могу вспомнить.

Обернувшись, Бодлеры увидели своего опекуна. Улыбаясь, он стоял в дверях спальни Вайолет, а в руках держал серебряный поднос.

– Доброе утро, Джером! – сказал Клаус. – Спасибо вам, но мы не ищем головоломки. Вайолет просто употребила это образное выражение. Мы бьемся над решением совсем другой задачи.

– Но вы никогда ничего не решите на пустой желудок, – ответил Джером. – Здесь у меня для вас завтрак: три яйца всмятку и вкусные тосты из пшеничных отрубей.

– Спасибо, Джером, так мило с вашей стороны позаботиться о нашем завтраке, – сказала Вайолет.

– Ну что вы, что вы, не стоит благодарности, – ответил Джером. – У Эсме сегодня важное свидание с королем Аризоны, и поэтому целый день в нашем распоряжении. Думаю, мы погуляем по городу и пешком дойдем до Швейного района. Я хочу отдать ваши полосатые костюмы хорошему портному. Какой смысл в костюме, если он плохо сидит?

– Книллиу! – радостно взвизгнула Солнышко, что означало: «Это очень любезно с вашей стороны».

– Я не знаю, что значит «книллиу», – сказала вошедшая в спальню Эсме. – Меня это мало волнует. Но сейчас вы будете потрясены. Сногсшибательная новость! Мне только что сообщили по телефону. Водный мартини больше не в моде. В моде сегодня содовая с петрушкой.

– Содовая с петрушкой? – переспросил, нахмурившись, Джером. – Звучит чудовищно. Я все же сохраню приверженность к водному мартини.

– Ты меня не слушаешь, Джером, – недовольно сказала Эсме. – Сейчас в моде содовая с петрушкой. Тебе придется прямо сейчас пойти и купить несколько ящиков с содовой.

– Но как раз сегодня я собирался отвезти костюмы детей к портному, – ответил Джером.

– Значит, тебе придется изменить свои планы. – Эсме явно была раздражена. – У детей одежда уже есть, а вот у нас содовой с петрушкой нет.

– Ну хорошо, я не хочу с тобой спорить, – сказал Джером.

– Тогда не спорь. И не бери с собой детей. Пивной район не место для молодых людей. А теперь идем, Джером. Я не хочу опаздывать на свидание с его Аризонским Высочеством.

– А не хочешь ли ты немного побыть с детьми, пока не начнется твой рабочий день? – спросил Джером.

– Не жажду. – Эсме взглянула на часы. – Я пожелаю им доброго утра. Доброе утро, дети. А теперь нам пора, Джером.

Джером открыл рот, будто намеревался что-то возразить, но Эсме уже выходила из спальни, и он, пожав плечами, сказал только:

– Желаю вам хорошо провести день. Еда в кухне. Сделайте себе ланч. Мне жаль, что нашим планам не удалось осуществиться.

– Поторопись! – снова раздался нетерпеливый голос Эсме уже из коридора, и Джером бегом бросился из комнаты. Дети слышали, как постепенно затихают шаги их опекунов, пока те шли к входной двери.

– Вот и прекрасно! – обрадовался Клаус, когда шаги совсем стихли. – Что мы сегодня будем делать?

– Винфри! – объявила Солнышко.

– Солнышко права, – сказала Вайолет. – За сегодняшний день мы должны узнать, что же все-таки замышляет Гюнтер.

– А как мы это узнаем, если нам даже неизвестно, где он находится? – спросил Клаус.

– Именно это и надо выяснить. Один раз он уже бессовестно воспользовался преимуществом, которое дает элемент «изумление». А теперь мы должны помешать ему воспользоваться преимуществом надежного укрытия.

– В пентхаусе полно места, где можно надежно укрыться, – заметил Клаус. – Одних комнат тут без счета.

– Кундикс, – объявила Солнышко, что примерно означало: «Но ведь его нет в пентхаусе. Эсме видела, как он уходил!»

– Он мог незаметно прокрасться обратно в дом и сейчас притаился где-то поблизости, – сказала Вайолет.

Бодлеры, невольно поежившись, поглядели друг на друга, а потом перевели взгляд на дверь – их не удивило бы, если бы в дверном проеме стоял Гюнтер и смотрел на них своими неестественно блестящими глазами.

– Если бы он где-то здесь затаился, он заграбастал бы нас в ту же минуту, как только ушли Скволоры, – сказал Клаус, на что Вайолет ответила:

– Вполне возможно, если это входит в его планы.

Дети снова с опаской поглядели на пустой проем двери.

– Мне жутко, – сказал Клаус.

– Экриф! – добавила Солнышко.

– И мне жутко, – призналась Вайолет. – Но если он здесь, в пентхаусе, тем более нужно найти его. Давайте обыщем всю квартиру, и тогда станет ясно.

– Я не хочу его искать, – сказал Клаус. – Лучше спустимся вниз и позвоним мистеру По.

– Мистер По сейчас на вертолете ищет тройняшек Квегмайр, – напомнила брату Вайолет. – К тому времени, когда он вернется, будет слишком поздно. Мы за сегодняшний день обязаны дознаться, что замышляет Гюнтер, даже не столько ради нас самих, сколько ради Айседоры и Дункана.

При упоминании Квегмайров вся троица Бодлер почувствовала, как растет их решимость. Эта фраза в данном случае означает: «Они осознали, что должны обыскать весь пентхаус и найти Гюнтера, как бы жутко им ни было».

Они помнили, сколько сделали для них Квегмайры, стараясь спасти их от когтей Олафа, еще когда они все учились в Пруфрокской подготовительной школе. Подвергая себя смертельной опасности, Дункан и Айседора, переодетые, подменили их ночью, для того чтобы ввести в заблуждение Олафа. Кроме того, Квегмайры проделали большую исследовательскую работу и раскрыли секрет «Г. П. В.». Они не успели сообщить его Бодлерам, так как были схвачены Олафом. Вайолет, Клаус и Солнышко думали о том, какими бесстрашными и верными были двое тройняшек Квегмайр, и им хотелось быть такими же храбрыми и преданными теперь, когда появилась возможность спасти друзей.

– Ты права, – сказал Клаус сестре, а Солнышко кивнула в знак одобрения. – Мы должны обыскать весь пентхаус. Но это такое непростое место. Я заблудился ночью, когда искал ванную. Как бы нам обшарить весь дом и не заблудиться?

– Ганс! – воскликнула Солнышко.

Двое старших Бодлеров в растерянности поглядели друг на друга. Солнышко очень редко произносила слова, которые не могли бы понять ее сестра и брат. И это, очевидно, был именно такой случай.

– Ты считаешь, что надо нарисовать карту? – спросила ее Вайолет.

Солнышко отрицательно помотала головой.

– Гретель! – выкрикнула она.

– Солнышко, второй раз мы с тобой не понимаем друг друга, – сказал Клаус. – Какие еще Ганс и Гретель? Что это значит?

– Ганс и Гретель – это просто Ганс и Гретель, – неожиданно заявила Вайолет. – Ты разве не помнишь этих двух недоумков из волшебной сказки?

– Ну конечно же помню. Брат и сестра, которые требуют, чтобы им разрешили в одиночку бродить по лесам.

– Оставляя за собой след из хлебных крошек, – продолжила Вайолет. Она взяла кусочек поджаренного хлеба с подноса, который оставил Джером. – Поэтому они не заблудились. Мы раскрошим этот тост и во всех комнатах оставим немного крошек, чтобы знать, что мы там уже побывали. – Молодец Солнышко! – похвалила она сестру. – Отлично придумано!

– Блайзид, – скромно ответила Солнышко, что означало: «Все это ерунда». К сожалению, я должен признаться, что Солнышко была права и вся их идея ерундой и оказалась: сколько бы ни переходили дети из комнаты в комнату, из бесконечных спален в бесконечные столовые, через залы для приемов сидячих и приемов стоячих в танцевальные залы, затем в ванные комнаты, в кухни и еще в какие-то комнаты, непонятно кому и для чего нужные, оставляя повсюду следы хлебных крошек, Гюнтера, однако, нигде не было. Они заглянули в платяные шкафы во всех спальнях, в стенные шкафы на кухнях и даже отдернули занавески в душевых, чтобы убедиться, что за ними не прячется Гюнтер. В платяных шкафах они видели только ряды вешалок с висящей на них одеждой, в кухонных шкафах – запасы банок с продуктами, а в душевой – бутылочки с шампунем для душа. Но когда кончилось утро и след из крошек привел их обратно в спальню Вайолет, им волей-неволей пришлось признать, что их поиски потерпели неудачу.

– Где же все-таки прячется этот негодяй Гюнтер?! – в сердцах воскликнул Клаус. – Мы как будто все обыскали.

– Может, он ходит где-то вокруг, – сказала Вайолет. – Он даже мог притаиться в какой-нибудь комнате, а потом быстро выскочить из нее и спрятаться там, где мы уже все проверили.

– Не думаю. Мы не могли не услышать его, когда он цокает своими дурацкими сапогами. Не уверен, что он остался здесь, в пентхаусе, со вчерашнего дня. Эсме настаивала на том, что он покинул квартиру, а консьерж утверждает, что Гюнтер ее не покидал. Одно с другим не сходится.

– Я как раз об этом сейчас думаю, – ответила Вайолет. – По-моему, все прекрасно сходится. Эсме настаивает на том, что Гюнтер покинул пентхаус, а консьерж утверждает, что он не покидал здание. Это говорит о том, что Гюнтер в данный момент может находиться в одной из квартир дома шестьсот шестьдесят семь по Мрачному проспекту.

– Похоже на правду, – сказал Клаус. – Не исключено, что он снял одну из квартир на другом этаже, как бы штаб-квартиру для своих новых происков.

– Вполне возможно, что одна из квартир принадлежит его театральной труппе. – Загибая пальцы на руках, Вайолет стала считать участников страшной банды. – Во-первых, Крюкастый, а еще этот лысый с очень длинным носом, а еще тот непонятный тип, то ли мужчина, то ли женщина.

– А может, в этом доме снимают квартиру на двоих две жуткие тетки с напудренными лицами, те, что помогли похитить Квегмайров, – высказал предположение Клаус.

– Ко! – крикнула Солнышко, что означало что-то вроде: «А может быть, Гюнтер каким-то образом ухитрился обмануть одного из постоянных жильцов дома шестьсот шестьдесят семь и уговорил пустить его в квартиру, а потом там всех связал и сейчас прячется в кухне».

– Если мы обнаружим Гюнтера в этом здании, тогда Скволоры, по крайней мере, поймут, что он лжец, – сказала Вайолет. – И даже если они не верят, что он на самом деле Граф Олаф, а никакой не Гюнтер, у них возникнет подозрение, как только они узнают, что его поймали, когда он прятался в чужой квартире.

– А как его найти? – спросил Клаус. – Не можем же мы стучаться в каждую дверь и просить, чтобы нам разрешили осмотреть квартиру.

– Нам не нужно видеть каждую квартиру. Нам достаточно подслушивать под дверью, – сказала Вайолет.

Клаус и Солнышко с недоумением посмотрели на сестру, а потом вдруг заулыбались.

– Ты права, – сказал Клаус. – Если, спускаясь по лестнице, мы будем слушать под каждой дверью, то сможем понять, есть ли в квартире Гюнтер или нет.

– Лориго! – звонко крикнула Солнышко, что означало: «Что же мы медлим? Пошли скорее».

– Не надо спешить, – сказал Клаус. – Это долгое путешествие по всем этим лестницам, а мы уже и так сегодня находились и… наползались, – добавил он, взглянув на Солнышко. – А сейчас надо переобуться – надеть самые крепкие башмаки – и не забыть несколько пар лишних носков, чтобы не стереть ноги до волдырей.

– Надо обязательно взять с собой воды, – сказала Вайолет. – Если вдруг захочется пить.

– Снак! – крикнула Солнышко, и Бодлеры принялись собираться: они скинули пижамы и натянули на себя куртки и брюки, удобные для передвижения по лестницам. Затем они надели самые крепкие ботинки и рассовали по карманам запасные носки. Вайолет и Клаус проверили, правильно ли Солнышко зашнуровала сапожки, и только после этого покинули свои спальни. Двигаясь по следу, оставленному хлебными крошками, они прошли по коридору, перешли гостиную, миновали две спальни, и еще один коридор привел их в самую ближнюю кухню. Они все время держались вместе, чтобы не растерять друг друга в огромном пентхаусе. В кухне они нашли виноград, коробку крекеров и банку яблочного джема, а также бутылку воды, которую Скволоры использовали для приготовления водного мартини. Бодлеры прихватили ее с собой на случай, если захочется пить во время долгого путешествия по лестнице. В конце концов они выбрались из пентхауса, прошли мимо дверей раздвижного лифта и остановились на самом верху извилистой лестницы с ощущением, что им предстоит восхождение на гору, а не спуск вниз.

– Нам придется идти на цыпочках, – сказала Вайолет. – Так, чтобы мы могли слышать Гюнтера, а он нас нет.

– И разговаривать шепотом, – прошептал Клаус. – Так, чтобы мы могли подслушивать, а люди за дверью не могли.

– Филавет, – сказала Солнышко, что означало: «Пора начинать».

Бодлеры на цыпочках спустились до первого поворота лестницы и стали подслушивать под дверью квартиры, находящейся прямо под пентхаусом. В первый момент они ничего не слышали, но потом очень ясно прорезался голос женщины, говорящей по телефону.

– Это не Гюнтер, – прошептала Вайолет. – Гюнтер не женщина.

Клаус и Солнышко кивнули в ответ, и все трое спустились еще на один этаж. Но как только они дошли до следующего поворота, дверь квартиры распахнулась и из нее вышел человек очень маленького роста, в полосатом костюме.

– До скорого, Эври, – раздался голос откуда-то из глубины квартиры. Кивнув детям, Эври захлопнул дверь и начал спускаться вниз.

– Это тоже не Гюнтер, – шепотом сказал Клаус. – Гюнтер не такой маленький, и его никто не называет «Эври».

Вайолет и Солнышко молча кивнули. Дети спустились еще на два этажа и снова стали слушать под дверьми. На этот раз мужской голос произнес: «Мама, я собираюсь принять душ».

– Майник, – прошептала, покачав головой, Солнышко, что означает: «Гюнтер никогда не стал бы принимать душ. Он грязный и вонючий».

Вайолет и Клаус кивнули и снова на цыпочках спустились до следующего поворота, а потом еще до следующего, потом еще и еще, и так до бесконечности. Они все ниже и ниже спускались по ступенькам и постепенно начали уставать, как всегда, когда шли вниз или же наверх в квартиру Скволоров. Но на этот раз они испытывали дополнительные трудности: кончики пальцев ныли от постоянного хождения на цыпочках, а голоса осипли из-за вечного перешептывания. Уши болели от напряженного подслушивания под дверьми, и даже подбородки устало поникли от необходимости все время кивать в подтверждение, что все, что они слышали, не имело никакого отношения к Гюнтеру.

Утро тянулось медленно, и Бодлеры все продолжали ходить на цыпочках, стоять и слушать у дверей, перешептываться и кивать. К тому времени, когда они добрались до вестибюля внизу, им хотелось просто лечь плашмя и вообще не двигаться.

– Изнурительное путешествие, – сказала Вайолет. Она уселась на нижнюю ступеньку и передала по кругу бутылку с водой. – Изнурительное и бесплодное.

– Джем? – спросила Солнышко.

– Нет-нет, Солнышко, я не имела в виду какие-либо плоды, включая те, из которых сделан яблочный джем. Я просто хотела сказать, что наши поиски никуда не привели. А вы не думаете, что мы пропустили какую-нибудь из дверей?

Клаус протянул сестрам крекеры.

– Нет, я так не думаю, – ответил он. – Я даже уверен, что не пропустили. На этот раз я пересчитал число этажей. Мы можем еще раз проверить, когда будем подниматься. Их вовсе не сорок восемь и не восемьдесят четыре. Шестьдесят шесть этажей и шестьдесят шесть дверей. И нигде ни намека на Гюнтера.

– Я ничего не понимаю, – сказала, едва не плача, Вайолет. – Если его нет в пентхаусе и нет ни в одной из квартир, значит он покинул здание. Тогда где же он?

– Может быть, он все-таки в пентхаусе? – предположил Клаус. – И мы его просто не заметили.

– Бижи, – выпалила Солнышко, что означало: «Может, он в какой-то из квартир, а мы его просто не услышали?»

– А может быть, он все-таки покинул здание. – Вайолет намазала джемом крекер и протянула Солнышку. – Давайте спросим консьержа. Вот и он.

Консьерж, как они и ожидали, был на положенном месте возле дверей. Он сразу же заметил сидящих на ступеньках трех изнеможенных детей.

– Хеллоу! – приветствовал он Бодлеров, глядя на них с улыбкой из-под широкополой шляпы. Из длинных рукавов его пальто торчали вырезанная из дерева фигурка морской звезды и бутылочка с клеем. – Я только собирался приклеить это океанское украшение, как вдруг мне послышалось, что кто-то спускается по лестнице, – сказал он.

– А мы решили позавтракать прямо здесь, в вестибюле, – ответила Вайолет, которая ни за что не хотела, чтобы консьерж догадался, что они подслушивали под дверьми. – Съедим свой ланч – и айда наверх.

– Прошу прощения, но вам не разрешено подниматься в пентхаус. – Консьерж пожал плечами под своим непомерным пальто. – Вам придется ждать здесь, в вестибюле. Я получил очень четкие инструкции: вам не велено возвращаться в пентхаус Скволоров, пока его не покинет гость. Я разрешил вам подняться наверх вчера вечером, потому что мистер Скволор сказал, что их гость, очевидно, спускается вниз, но он ошибся: Гюнтер так и не появился в вестибюле.

– Вы хотите сказать, что Гюнтер все еще не покинул здание? – спросила Вайолет.

– Конечно нет. Я здесь весь день и всю ночь, и я не видел, чтобы он уходил. Даю вам слово, Гюнтер не выходил из этой двери.

– Когда же вы спите? – спросил Клаус.

– Я пью много кофе, – ответил консьерж.

– Это не ответ на вопрос, – сказала Вайолет.

– Безусловно ответ. В кофе содержится кофеин, а кофеин – химический стимулятор. Стимуляторы не дают людям заснуть.

– Но я имела в виду не кофе. Речь шла о Гюнтере. Эсме, то есть миссис Скволор, утверждает, что он вчера вечером покинул пентхаус, пока мы были в ресторане. Но вы с такой же уверенностью утверждаете, что он не покидал здание. По-моему, эта задача не имеет решения.

– Любая задача имеет решение, – возразил консьерж, – так, во всяком случае, говорит мой ближайший партнер. Иногда уходит немало времени на то, чтобы найти это решение, даже если оно у вас прямо перед носом.

Консьерж улыбнулся Бодлерам, которые внимательно следили, как он подошел к дверям лифта, открыл бутылочку с клеем и нанес на одну из дверей густое круглое пятно. Приложив к нему деревянную звезду, он прижал ее пальцем, чтобы она как следует приклеилась. Но не такое уж это завлекательное зрелище – смотреть, как на дверь лепят украшения. Поэтому Вайолет и Солнышко очень скоро вернулись к своему завтраку и проблемам, связанным с исчезновением Гюнтера. Один только Клаус продолжал упорно глядеть туда, где трудился над украшением вестибюля консьерж. Он не отвел глаза от лифта, даже когда клей высох и консьерж вернулся на свой пост у верхней двери. Клаус во все глаза смотрел на океанскую диковинку, которая теперь была плотно прикреплена к двери. После утомительных утренних поисков в огромном пентхаусе и вконец изнурившего их ползания на цыпочках и подслушивания под дверьми на лестнице Клаус вдруг понял, что консьерж прав. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда он догадался, что решение находится у него прямо перед носом.

Глава седьмая

Когда давно знаешь человека, постепенно сживаешься с его особыми и только ему свойственными привычками и реакциями. Так, например, Солнышко Бодлер уже несколько лет знала свою сестру Вайолет и привыкла к ее манере – подвязывать лентой волосы, чтобы они не лезли ей в глаза, когда она что-то изобретает. В течение стольких же лет Вайолет знала Солнышко и тоже привыкла к ее манере произносить слово «Фрейджип», когда она хотела задать вопрос «как вы можете в такое время думать о лифтах?». Обе сестрички Бодлер были хорошо знакомы со своим братом Клаусом и знали его манеру не обращать внимания на то, что делается вокруг, когда он напряженно о чем-то думает, что и происходило в момент нашего повествования, когда время было уже далеко за полдень.

Швейцар продолжал настаивать на том, что дети не могут вернуться в пентхаус, и поэтому вся троица уселась на нижнюю ступеньку дома № 667 на Мрачном проспекте, дав отдых усталым ногам, и принялась есть то, что они принесли с собой. Бодлерам не приходилось столько бегать с той поры, как Олаф – тогда он был в своем предыдущем обличье – заставлял их сотни и сотни раз бегать по кругу, что входило в его хитроумный план украсть их наследство. Как хорошо, когда сидишь, закусываешь и спокойно ведешь беседу. Вайолет и Солнышку давно не терпелось поговорить о таинственном исчезновении Гюнтера и о том, что можно сделать, чтобы его отыскать. Но Клаус почти не принимал участия в их разговоре. Когда сестры спросили его напрямик, что он думает о планах Гюнтера, он промямлил что-то маловыразительное, так что Вайолет с Солнышком решили оставить его в покое вместе с его идиосинкразией, а сами сидели и тихонько разговаривали до того момента, когда консьерж ввел в вестибюль Джерома и Эсме.

– Хеллоу, Джером, хеллоу, Эсме, – приветствовала их Вайолет.

– Третчев! – крикнула Солнышко, что означало: «Добро пожаловать домой!»

И даже Клаус пробормотал что-то не совсем внятное.

– Какой приятный сюрприз встретить вас здесь, – сказал Джером. – Гораздо легче будет одолеть эти лестницы в компании очаровательных молодых людей.

– К тому же вы поможете отнести наверх ящики с содовой. Они у двери снаружи, – сказала Эсме. – Теперь хотя бы я буду спокойна, что не обломаю ногти.

– Мы будем только рады помочь вам нести наверх ящики, – сказала Вайолет. – Но консьерж говорит, что нам не велено возвращаться в пентхаус.

– Не велено? – Джером нахмурился. – Что все это означает?

– Миссис Скволор, вы дали мне особое указание не пускать детей в пентхаус, – сказал консьерж. – По крайней мере, до того, как Гюнтер покинет здание.

– Что за чушь! – возмутилась Эсме. – Гюнтер покинул пентхаус вчера вечером. Какой из вас консьерж после этого?

– Я актер по профессии, – ответил консьерж, – но вполне способен исполнять данные мне инструкции.

Эсме посмотрела на него в упор взглядом, которым она, очевидно, смотрела на своих клиентов, давая им финансовые советы.

– Инструкция изменилась, – сказала она. – Согласно новой инструкции, вы обязаны беспрепятственно пропустить меня и близнецов в мою семидесятиспальную квартиру. Ну как, дошло, комедиант?

– Дошло, – сразу сникнув, покорно ответил консьерж.

– Отлично! – Эсме повернулась к детям. – Поторопитесь, дети, – сказала она. – Вайолет и… как тебя там, возьмите по ящику, а Джером понесет остальное. От бэби, как я понимаю, толку мало, но это можно было предвидеть. А теперь давайте двигаться.

Через несколько минут трое детей и двое взрослых уже взбирались наверх по лестнице в шестьдесят шесть этажей. Бодлеры надеялись, что Эсме поможет им тащить тяжелые ящики, но шестой по важности финансовый советник едва сдерживала нетерпение – так ей хотелось поскорее рассказать о своей встрече с королем Аризоны. Поэтому неудивительно, что ей в голову не приходило помочь тащить наверх тяжеленные ящики каким-то несчастным сиротам. Всю дорогу она не умолкала ни на мгновение, и ее восторженный голос иногда доходил до визга: «Представляете, он поведал мне о множестве вещей, которые сейчас в моде. Во-первых, грейпфруты, во-вторых, ярко-синие хлебницы, кроме того, доски для объявлений с фотографиями ласок. И еще масса и масса всего. Я вам, пока мы поднимаемся, назову все, что было в его списке». Оставшуюся часть пути Эсме перечисляла все, о чем сообщил ей Его Аризонское Величество. Обе сестрички превратились в слух. Пропуская, конечно, мимо ушей занудную болтовню Эсме, они уже второй раз за день напряженно слушали каждый звук и шорох за закрытыми дверями, пытаясь угадать, не прячется ли за одной из них Гюнтер. Однако ни Вайолет, ни Солнышко не услышали ничего подозрительного. Им хотелось спросить у Клауса – шепотом, конечно, чтобы не услышали Скволоры, – не напал ли он на след Гюнтера. Но по его виду они поняли, что у него не прошла еще идиосинкразия и он по-прежнему о чем-то все время думает, а потому шорохи в квартирах для него все равно что скрип автомобильных шин, звук падающего водопада в кино или же шуршание лыж при беге по пересеченной местности, как и болтовня Эсме о том, что модно и что не модно.

– Да, и еще обои пурпурного цвета, – вспомнила Эсме, когда Бодлеры и Скволоры закончили обед из модных продуктов, запивая его содовой с петрушкой, которая по вкусу оказалась еще противней, чем по названию.

Но Эсме все не могла успокоиться:

– В моде, кроме того, треугольные рамы для картин, очень оригинальные салфетки с резными краями и баки для мусора, расписанные по трафарету буквами алфавита и…

– Простите меня, – вдруг сказал Клаус, отчего его сестры едва не подпрыгнули от удивления. Клаус впервые с тех пор, как они спустились в вестибюль, произнес нечто членораздельное. – Я не хотел прервать вас, но мои сестры и я очень устали. Простите нас, но мы, если можно, пораньше бы сегодня легли спать.

– Непременно, – ответил Джером. – Вы должны как следует отдохнуть перед завтрашним аукционом. Я отвезу вас в «Веблен-холл» ровно в десять тридцать, так что…

– Ты не успеешь, Джером, – сказала Эсме. – В моде сейчас желтые канцелярские скрепки, и тебе придется, как только встанет солнце, поехать в Канцелярский район и закупить там некоторое количество. А детей я сама отвезу.

Джером пожал плечами и незаметно улыбнулся детям.

– Не хочу с тобой спорить, Эсме, – сказал он. – Может, ты уложишь детей и подоткнешь им одеяла?

– Ну уж избавь, – нахмурившись, ответила Эсме и отпила глоток содовой. – Натягивать одеяла на трех извивающихся детей – слишком утомительно. Увидимся завтра, дети.

– Надеюсь, – зевнув, сказала Вайолет. Она знала, что Клаус попросил разрешение уйти пораньше для того, чтобы рассказать ей и Солнышку, о чем он так усиленно думал. Но после прошлой бессонной ночи, обшаривания пентхауса и спуска по всем лестницам на цыпочках она чувствовала себя смертельно усталой. – Доброй ночи, Эсме. Доброй ночи, Джером, – сказала Вайолет.

– Доброго сна, дети, – ответил Джером. – И пожалуйста, если проснетесь посреди ночи и захотите перекусить, не оставляйте крошек. Они почему-то рассыпаны по всему пентхаусу.

Дети быстро обменялись взглядами и про себя улыбнулись своей маленькой тайне.

– Простите нас, – сказала Вайолет. – Завтра, если нужно, мы все пропылесосим.

– Пылесосы! – радостно воскликнула Эсме. – Я знала, было еще что-то из модных вещей, которые он упомянул… Вспомнила, картины, изображающие лошадей, ватные тампоны, и всё с шоколадной обсыпкой, и еще…

Бодлеры почувствовали, что больше не в силах слушать модный перечень, и, собрав тарелки, отнесли их в ближайшую кухню, откуда по коридору, украшенному рогами разных зверей, дошли до гостиной, затем миновали пять ванных, свернули налево к еще одной кухне и наконец добрались до спальни Вайолет.

У Вайолет вырвался вздох облегчения, когда трое уютно устроились в одном из уголков комнаты, чтобы спокойно поговорить о своих делах.

– Клаус, я догадалась, что ты все время о чем-то сосредоточенно думаешь, по твоей особой манере не обращать в это время ни малейшего внимания на окружающих, – сказала брату Вайолет.

– Стибло! – крикнула Солнышко, что означало: «Обогащением словаря мы займемся потом, а сейчас расскажи нам, что у тебя на уме».

– Прости, Солнышко. Мне кажется, я додумался, где может прятаться Гюнтер, но я не до конца уверен. Вайолет, сначала я хочу кое о чем спросить тебя. Что тебе известно о лифтах?

– О лифтах? В сущности, очень мало. Когда-то мой друг Бен подарил мне на день рождения несколько чертежей лифтов. Я тогда очень тщательно их изучила. Они, конечно, сгорели во время пожара, но я помню, что лифт – это платформа, ограниченная со всех сторон, и движется она по вертикальной оси с помощью бесконечных тросов и веревок. Управление кнопочное. Лифт приводится в действие нажатием кнопки. Кнопочная панель регулирует электромагнитную тормозную систему, так что движение лифта может быть остановлено на любой лестничной площадке. Иными словами, это коробка, которая движется вверх или вниз в зависимости от того, где вам нужно выйти.

– Фрейджип? – спросила Солнышко, что, как вы уже знаете, был характерный для нее вопрос: «Как вы можете в такое время думать о лифтах?»

– Консьерж навел меня на эту мысль, – ответил Клаус. – Вы помните, как он сказал, что решение иногда находится прямо у нас перед носом? Он произнес это, приклеивая деревянную морскую звезду к дверям лифта.

– Я это тоже отметила, – сказала Вайолет. – Украшение было весьма уродливое.

– По-моему, тоже, – согласился Клаус. – Но я не это хотел сказать. Я имел в виду двери лифта. Снаружи возле двери в наш пентхаус две пары дверей лифта, а на остальных этажах только по одной.

– Это верно. Сейчас, когда я думаю об этом, мне это кажется странным. Это означает, что и на верхнем этаже должен останавливаться только один лифт.

– Йелливерк, – заявила Солнышко, что в переводе значит: «А второй лифт совершенно бесполезный».

– Не думаю, что он совсем бесполезен, – сказал Клаус. – Я вообще не думаю, что там есть лифт.

– Как, вообще нет лифта? – удивилась Вайолет. – Тогда, надо думать, там пустая шахта.

– Мидью? – спросила Солнышко.

– Шахта лифта – это колодец, по которому лифт движется вверх и вниз, – объяснила сестре Вайолет. – Нечто вроде туннеля, с той разницей, что он идет наверх, а не из стороны в сторону.

– А туннель может привести в убежище, где скрывается Гюнтер, – добавил Клаус.

– Ага! – воскликнула Солнышко.

– Ага, вот именно, – улыбнулся Клаус. – Подумать только, если он воспользовался шахтой вместо лестницы, никто не узнает, где он находится.

– Но почему он прячется? Что он замышляет? – сказала Вайолет.

– Это как раз то, чего мы не знаем. Но даю слово, ответ кроется за этими раздвижными дверями. Давайте поглядим, что там за второй парой дверей. Если мы увидим веревки и тросы, о которых ты только что нам рассказывала, мы поймем, что этот лифт настоящий. Если же нет, то…

– Убедимся, что мы на верном пути, – закончила за Клауса фразу Вайолет. – Не будем терять время. Идем посмотрим сейчас.

– Если мы решим идти прямо сейчас, делать это надо очень быстро. Сомневаюсь, что Скволоры разрешат троим детям болтаться возле шахты лифта. И совать нос куда не следует.

– Но все же стоит рискнуть, коли это поможет разгадать план Гюнтера, – сказала Вайолет.

Тут я должен с сожалением признаться, что все это, как потом выяснилось, не стоило риска. Бодлеры, конечно, знать этого не могли. И потому, согласно кивнув, двинулись на цыпочках к выходу из пентхауса. По пути они осторожно оглядывали все комнаты, прежде чем пройти через них, на случай, нет ли там Скволоров. Но Джером и Эсме, очевидно, проводили вечер в другом конце квартиры, так как ни от шестого по важности советника, ни от ее мужа не было ни слуху ни духу, и дети благополучно добрались до выхода. Они очень надеялись, что дверь не скрипнет, когда они распахнут ее. И надо сказать, им повезло, – скорее всего, в моде были бесшумные шарниры, и потому Бодлеры совершенно беззвучно выскользнули из квартиры и опять же на цыпочках подошли к двум парам раздвижных дверей лифта.

– А как мы узнаем, какой лифт настоящий? – шепотом спросила Вайолет. – Обе пары дверей абсолютно одинаковые.

– Да, об этом я не подумал, – растерялся Клаус. – И если один из них и вправду тайный проход, должен же быть какой-нибудь опознавательный знак.

Солнышко вдруг дернула сестру и брата за штанины брюк, что было для нее привычным способом без слов привлечь к себе внимание. Когда Вайолет и Клаус поглядели на нее, пытаясь понять, что она хочет сказать, она, по-прежнему молча, показала крошечным пальчиком на кнопки возле двух пар раздвижных дверей. Рядом с одним лифтом была одна кнопка со стрелкой «Вниз», а рядом с другим – они обратили на это внимание только сейчас – две со стрелками, указывающими «Вниз» и «Вверх».

– А для чего нужна стрелка «Вверх», когда мы и так на самом верхнем этаже? – шепотом спросила Вайолет и, не дожидаясь ответа, протянула руку и нажала на кнопку.

С тихим свистящим звуком створки раздвинулись, и дети осторожно заглянули в дверной проем. От того, что они увидели, у них перехватило дыхание, и они в ужасе отпрянули от лифта.

– Лакри, – произнесла Солнышко слово, означавшее что-то вроде: «Веревок там нет».

– Нет не только веревок. Там нет ни бесконечной цепи привода, ни кнопочной панели, нет электромагнитной тормозной системы. Я не вижу там даже платформы.

– Я это знал, знал… – повторял прерывающимся от волнения голосом Клаус. – Я знал, что лифт этот липовый.

«Липовый» в данной ситуации означает, что один какой-то предмет выдается за другой, как, например, тайный проход, на который сейчас глядели дети, выдавался за лифт. Слово это с равным успехом может означать: «самое ужасающее место из всех, когда-либо виденных Бодлерами». И пока дети стояли, склонившись над дверным проемом, у них было ощущение, будто они стоят на краю гигантской скалы и с головокружительной высоты смотрят на разверзнувшуюся под ними бездну. Такой страшной и головокружительной пропасть казалась из-за беспросветного мрака. Шахта скорее напоминала колодец, чем туннель, колодец, уходящий в бездонную черноту, подобной которой дети ничего никогда не видели. Она была чернее, чем безлунная ночь, чернее, чем Мрачный проспект в день их приезда, чернее, чем черная как смоль пантера, вся покрытая черным дегтем, пожиравшая черную лакрицу на самом глубоком дне Черного моря. Бодлеровским сиротам не могла приснится такая темень даже в самых страшных ночных кошмарах. Когда они стояли на краю этой невообразимо черной ямы, они чувствовали, что шахта лифта вот-вот поглотит их и они больше не увидят ни одного светлого пятнышка.

– Нам придется спуститься туда, – сказала Вайолет, почти не веря своим словам.

– Я не поручусь, что у меня хватит мужества, – ответил Клаус. – Погляди, какой там ужасающий мрак.

– Пралит, – заявила Солнышко, что в переводе означало: «Но это менее ужасно по сравнению с тем, что с нами сделает Гюнтер, если мы не разгадаем его намерений».

– А почему бы нам не пойти и не рассказать обо всем Скволорам? – спросил Клаус. – Тогда они сами спустятся в этот потайной колодец.

– У нас нет времени на споры со Скволорами, – сказала Вайолет. – Каждая минута промедления продлевает страдания Квегмайров в когтях у Гюнтера.

– Но каким образом мы спустимся? – спросил Клаус. – Тут нет обычной лестницы и нет хотя бы складной. Я вообще ничего не вижу.

– Мы спустимся вниз по веревке, – ответила Вайолет. – Но вот где найти веревку в ночную пору? Скобяные магазины обычно закрываются в шесть часов вечера.

– Но у Скволоров в пентхаусе должны же быть где-то веревки, – сказал Клаус. – Давайте разбежимся сейчас и поищем. Через пятнадцать минут встретимся здесь.

Вайолет и Солнышко не возражали, и Бодлеры тихонько отошли от лифта и на цыпочках вернулись в пентхаус. Они чувствовали себя настоящими взломщиками, когда, разделившись, начали обшаривать квартиру. Надо сказать, что в истории ограблений известно всего лишь пять грабителей, специалистов по краже веревок. Все пятеро были пойманы и отправлены в тюрьму. Именно по этой причине, к разочарованию Бодлеров, выяснилось, что их опекуны не запирают веревки просто потому, что веревок в доме нет.

– Я вообще не нашла никаких веревок. – посетовала Вайолет, встретившись с братом и сестрой. – Но зато взамен я нашла вот эти удлинители. Их вполне можно использовать.

– А я снял с нескольких окон шнуры от занавесок, – сказал Клаус. – Шнуры немного похожи на веревки, и я решил, что они нам пригодятся.

– Армани, – выпалила Солнышко и протянула целую охапку галстуков Джерома.

– Теперь у нас есть липовые веревки для спуска на липовом лифте, – сказала Вайолет. – Давайте свяжем их вместе «языком дьявола».

– «Языком дьявола»? – удивленно спросил Клаус.

– Это такой узел. Его изобрели финские пираты в пятнадцатом веке. С помощью этого узла я привязала крюк, когда Олаф засадил Солнышко в клетку, висящую перед окном его комнаты в башне. Надеюсь, «язык дьявола» и сейчас нас не подведет. Веревку надо делать как можно длиннее. Насколько мы знаем, пустая шахта доходит до самого нижнего этажа в основании дома.

– А у меня впечатление, что она доходит до самого центра земли, – сказал Клаус. – Сколько ушло времени на все наши попытки спастись от Олафа, а теперь мы прилагаем неимоверные усилия, чтобы его отыскать. Даже не верится.

– Мне тоже, – ответила Вайолет. – Если бы не Квегмайры, ни за что не согласилась бы спуститься в эту бездну.

– Бангемп, – как бы невзначай напомнила сестре и брату Солнышко о том, что «если бы не Квегмайры, они давно были бы в когтях у Олафа». И старшие Бодлеры кивком дали ей понять, что они с ней полностью согласны. Вайолет показала сестре и брату, как завязывать «язык дьявола», и затем все трое принялись торопливо соединять удлинители со шнурами от занавесей, а шнуры с галстуками. К концу последнего галстука они привязали груз, самый крепкий и массивный предмет, который им удалось найти, – круглую дверную ручку из пентхауса Скволоров. Вайолет придирчиво проверила качество всей ручной работы ближайших родственников и наконец, подергав и потянув готовую веревку, с удовлетворением убедилась в ее прочности.

– Должна выдержать, – сказала она. – И длины, надеюсь, достаточно.

– А почему бы нам не забросить веревку в шахту? – сказал Клаус. – По звуку мы поймем, достанет ли она до дна. И тогда будем знать наверняка.

– Идея здравая, – одобрила его Вайолет.

Она подошла к краю и забросила вниз самый дальний конец веревки. Дети не отрываясь следили, как он исчез в черной пропасти, увлекая за собой остальную ее часть. Витки удлинителей, шнуров раскручивались и скользили вниз, как скользит длинная змея, когда внезапно нарушили ее сон. Они скользили, скользили и скользили, а дети, наклонившись над шахтой – но так, чтобы не упасть, – слушали, изо всех сил напрягая слух. И вот наконец «клик», слабый, легкий, как щелчок, звук, будто удлинитель ударился о кусок металла.

Дети переглянулись. При одной мысли о том, что им придется проделать весь этот страшный путь на липовой веревке, которую они сами смастерили, им захотелось бежать без оглядки, кинуться в постель и натянуть на голову одеяла. Они стояли на краю жуткой темной пропасти и решали, хватит ли у них смелости и сил начать спускаться. Веревка Бодлеров достигла дна. Но достигнут ли его сироты Бодлер?

– Вы готовы? – спросил сестер Клаус.

– Нет, – ответила Солнышко.

– И я нет, – сказала Вайолет и добавила: – Если ждать, пока мы будем готовы, можно прождать до конца наших дней, так что вперед!

Вайолет последний раз подергала веревку и, обхватив ее, шагнула за край шахты. Клаус и Солнышко видели, как она исчезла во тьме, словно ее проглотило огромное голодное чудовище.

– Спускайтесь! – донесся из темноты ее шепот. – Здесь нормально.

Клаус подул на руки, Солнышко тоже подула на руки, и затем младшие Бодлеры последовали за сестрой в беспросветную черноту лифтовой шахты. Они сразу же поняли, что Вайолет сказала им неправду. Здесь, внутри шахты, не было ничего нормального, не было даже ничего полунормального или хотя бы десятой доли нормального. Пока они спускались, им казалось, что они падают в глубокую дыру на дне глубокой ямы в глубине темницы, находящейся где-то глубоко под землей.

Положение это было самое ненормальное из всех, в какие когда-то попадали Бодлеры. Единственное, что они видели, были их руки, судорожно сжимающие веревку. Дети боялись оторвать взгляд от веревки и поглядеть вокруг, особенно вниз, даже когда глаза уже привыкли к темноте. «Клик» – тихий металлический звук, единственный звук за время их долгого спуска. Скованные страхом, Бодлеры даже не решались разговаривать. Они были полностью во власти безотчетного ужаса, такого же глубокого и темного, как сама шахта. Глубина этого ужаса заставляет меня спать при четырех горящих ночниках с тех пор, как я побывал на Мрачном проспекте, дом № 667, и видел эту шахту, в которую спускались Бодлеры. Но, кроме того, во время этого моего визита я понял, что увидели бодлеровские сироты, когда достигли дна после спуска, длившегося более трех ужасающих часов. Когда глаза их привыкли к темноте, они увидели какое-то непонятное сооружение, о которое, очевидно, ударялся удлинитель на конце их самодельной веревки, издавая каждый раз легкий звенящий звук. Удлинитель явно ударялся о нечто металлическое. Присмотревшись, они разглядели железный замок на железной двери, прилаженной с помощью металлических прутьев и кусков железа к ржавой железной клетке. В то время, когда мои поиски привели меня на дно шахты, клетка была пуста, но она не была пустой, когда до нее впервые добрались Бодлеры. Как только сироты оказались на дне этого страшного колодца, они тотчас заглянули в клетку и увидели две скорчившиеся и дрожащие фигурки Дункана и Айседоры Квегмайр.

Глава восьмая

– Я сплю, и все это мне снится, – прошептал Дункан. Сдавленный, хриплый голос был полон ужаса.

– Но почему нам снится одно и то же? – спросила Айседора.

– Знаешь, я однажды читал про журналистку, которая вела военную хронику и враги на три года засадили ее в тюрьму. Каждое утро, глядя в окно, она видела своих бабушку с дедушкой, спешащих к ней на помощь, но на самом деле это была галлюцинация.

– А я, помню, читала об одном поэте, который ночью по вторникам видел у себя на кухне семь прелестных девушек, хотя в действительности кухня была пустая. Это были призраки.

– Это не галлюцинация. – Вайолет просунула руку между прутьев клетки, но Квегмайры в испуге отпрянули и забились в самый дальний угол, будто Вайолет была ядовитым пауком, а не давно потерянным другом. – Это я, Вайолет Бодлер, – сказала Вайолет.

– А я Клаус, и совсем не призрак, – сказал Клаус.

– Солнышко, – объявила Солнышко.

Напрягая зрение, Бодлеры без конца мигали, пытаясь хоть что-нибудь рассмотреть в полутьме. Теперь, когда они больше не болтались на веревке, они могли подробнее разглядеть то, что их окружало в этом мрачном подземелье. Спуск закончился в крошечной грязной каморке, где не было ничего, кроме ржавой клетки, о которую и ударился удлинитель. Они сразу же увидели вход в туннель, такой же сумеречный и затененный, какой была и шахта лифта. Туннель сначала вился и кружил, а потом сворачивал куда-то во тьму. Дети могли наконец поглядеть на Квегмайров, и, надо признаться, зрелище это было не менее мрачным, чем все вокруг. Тройняшки Квегмайр были одеты в какое-то рваное тряпье, а их лица покрыты слоем грязи. Бодлеры вряд ли узнали бы своих друзей, не будь у тех в руках блокнотов, с которыми Дункан и Айседора никогда не расставались. Но ни грязь на их лицах, ни даже лохмотья не могли так сильно, почти до неузнаваемости изменить облик Квегмайров. Все дело было в выражении их глаз, тройняшки выглядели крайне изнуренными, отощавшими от голода и очень, очень запуганными. У них был затравленный взгляд. Не сомневаюсь, вам знакомо это слово – «затравленный». Такой взгляд может появиться, если в доме, на соседнем кладбище или же в супермаркете, куда приходится часто ходить, живут привидения. Нередко он встречается у людей, которые вдруг увидели или услышали нечто ужасное, после чего их не оставляет страх, что в них вселились привидения, гнетущие их мозг и душу. У Бодлеров сердце обливалось кровью при виде друзей в таком отчаянии и горе.

– Так это правда вы? – донесся голос Дункана из дальнего конца клетки. Он щурился, вглядываясь в темноте в их лица. – Неужели это вы? Мне не верится.

– Это мы, правда, – ответила Вайолет, и глаза ее наполнились слезами.

– Это действительно Бодлеры, – сказала Айседора. Она протянула руку, пытаясь дотянуться до руки Вайолет. – Это не сон, Дункан. Они вправду здесь.

Клаус и Солнышко тоже просунули руки в клетку, а Дункан расстался со своим углом и протянул руки им навстречу. Пятеро детей крепко обнялись, несмотря на разделяющие их ржавые прутья, и слезы их смешались с радостным смехом, потому что они были снова вместе.

– Каким образом вы узнали, где мы? – спросила Айседора. – Мы сами не знаем, где мы находимся.

– В тайном проходе внутри дома шестьсот шестьдесят семь на Мрачном проспекте, – сказал Клаус. – Мы не ожидали найти вас здесь. Мы всего лишь старались узнать, что замышляет Гюнтер, как теперь называет себя Олаф, а поиски привели нас прямо сюда.

– А мне известно, что он нынче себя так называет, – вздрогнув, сказал Дункан. – И что он замышляет, тоже известно. – Дункан раскрыл свой блокнот, который, по воспоминаниям Бодлеров, был темно-зеленый, а сейчас в темноте казался черным. – Все время, что мы провели с ним, он, ни на секунду не умолкая, хвастался своими чудовищными планами. И когда он не глядел на нас, я записывал все то, что он говорил, чтобы не забыть. Хоть я и жертва разбойного похищения, все равно я остаюсь журналистом.

– А я поэтом, – добавила Айседора и раскрыла свой блокнот. Бодлеры помнили, что он черный, но сейчас он был чернее черного. – Послушайте, – сказала она:

– В день аукциона, лишь солнце взойдет,

Нас Гюнтер отсюда тайком увезет.

– А как он это сделает? – спросила Вайолет. – Полиция оповещена о том, что он вас похитил, и теперь за ним следят.

– Я знаю, – ответил Дункан. – Гюнтер хочет тайком вывезти нас из города и упрятать на каком-нибудь острове, где полиция нас не найдет. Там он будет держать нас до нашего совершеннолетия, после чего сможет украсть квегмайровские сапфиры. Как только наше состояние будет у него в руках, он заберет нас с острова и…

– Не надо об этом! – закричала Айседора, зажав ладонями уши. – Он наговорил нам столько ужасов. Я не могу этого слушать. Я просто не вынесу.

– Не волнуйся, Айседора, – успокоил ее Клаус. – Мы немедленно дадим знать обо всем властям. Они арестуют его прежде, чем он успеет что-либо предпринять.

– Боюсь, уже слишком поздно. Модный аукцион открывается завтра, – сказал Дункан. – Гюнтер собирается спрятать нас в одном из лотов. А какой-то из его сообщников назовет самую высокую цену.

– А что это за лот? – спросила Вайолет.

Дункан продолжал листать страницы блокнота, и глаза его все шире раскрывались от ужаса, пока он перечитывал то, что наговорил им Гюнтер.

– Знаешь, Вайолет, – сказал он, – Олаф выдал нам много своих секретов. Кошмарные планы предательств, совершенных в прошлом, и не менее чудовищные планы на будущее. И все это здесь, в моем блокноте, начиная от «Г. П. В.» до страшной записи про аукцион.

– У нас еще будет много времени все это обсудить, – сказал Клаус. – Первым делом мы должны вызволить вас из клетки, пока не вернулся Олаф. Вайолет, ты сможешь отомкнуть этот замок?

Вайолет приподняла висячий замок и, прищурив глаза, стала внимательно его рассматривать.

– Замок не очень простой, – сказала она. – Гюнтер, должно быть, закупил несколько особо крепких замков после того, как я сломала его чемодан, когда мы жили с Дядей Монти. Будь у меня хоть какой-нибудь инструмент, я могла бы что-то придумать, но здесь нет ничего.

– Агуэн? – спросила Солнышко, означавшее что-то вроде: «А нельзя перепилить прутья клетки?»

– Перепилить нельзя, – ответила Вайолет так тихо, будто она говорила сама с собой. – У меня нет времени соорудить пилу. Хотя, может быть… – Голос ее куда-то пропал, но дети даже в темноте увидели, что она подвязывает лентой волосы, чтобы они не лезли ей в глаза.

– Погляди, Дункан! – воскликнула Айседора. – Она собирается что-то изобрести. Часа не пройдет, как мы выберемся отсюда.

– Все ночи напролет с тех пор, как нас похитили, мы не переставали мечтать о том дне, когда наконец увидим, как Вайолет что-то изобретает, чтобы спасти нас, – сказал Дункан.

Вайолет напряженно думала.

– Если мы хотим успеть спасти вас, мне с моими родственниками придется, не откладывая, снова подняться в пентхаус, – ответила она.

Айседора нервно оглядела крошечную мрачную келью.

– Вы хотите оставить нас одних? – спросила она.

– Для того чтобы изобрести то, что поможет освободить вас из клетки, мне понадобится помощь. Поэтому Клаусу и Солнышку необходимо вернуться со мной в пентхаус. Солнышко, начинай подниматься, а мы с Клаусом двинемся следом за тобой, – сказала она сестре.

– Оносью! – отчеканила Солнышко, что означало: «Слушаюсь, мэм!» Клаус взял ее на руки и поднес к болтающемуся концу веревки. Солнышко первая начала долгий подъем по темной шахте обратно в квартиру Скволоров. Клаус последовал за ней, а Вайолет крепко сжала на прощание руки друзей.

– Мы постараемся вернуться как можно скорее, – сказала она. – Не волнуйтесь, Квегмайры. Вы оглянуться не успеете, как окажетесь на свободе и вне опасности.

– А если опять что-то сорвется, как в прошлый раз? – Дункан торопливо листал блокнот. – На всякий случай послушай, что тут написано.

Вайолет приложила палец к его губам:

– Молчи, на этот раз все будет в порядке, ручаюсь.

– А вдруг нет? Вам необходимо знать про «Г. П. В.» еще до открытия аукциона.

– Только не сейчас. У нас нет времени. Ты нам расскажешь потом, когда мы будем в полной безопасности.

Вайолет подхватила конец веревки и начала карабкаться вверх следом за братом и сестрой.

– До скорого свидания! – крикнула она Квегмайрам, которые постепенно погружались в темноту. А когда они совсем исчезли из виду, крикнула еще раз: – До скорого свидания!

Подъем по тайной шахте был еще более изнурительным, чем спуск, но зато не такой страшный. Бодлеры знали, что́ именно они найдут наверху, добравшись до конца липовой веревки, тогда как при спуске вниз у них не было ни малейшего представления о том, что ждет их на дне черной пропасти. Вся троица, Вайолет, Клаус и Солнышко, не сомневалась, что наверху, в пентхаусе Скволоров, на месте все семьдесят и одна спальня. И что эти спальни, а также гостиные, столовые, буфетные, залы для стоячих и сидячих приемов, танцевальные залы, ванные комнаты, кухни и еще множество разных комнат непонятного назначения – все это пригодится для спасения Квегмайров.

Через несколько минут после начала путешествия по веревке Вайолет окликнула брата и сестру.

– Слушайте меня внимательно, – сказала она. – Когда мы доберемся до верха, я хочу, чтобы вы обыскали весь пентхаус.

– Что с тобой, Вайолет? – Клаус с изумлением поглядел вниз на сестру. – Мы ведь только вчера обшарили весь пентхаус. Ты что, забыла?

– На этот раз мне не нужно, чтобы вы обшаривали дом в поисках Гюнтера. Я хочу, чтобы вы отыскали какие-нибудь тонкие железные стержни.

– Агула? – спросила Солнышко, что означало: «Для чего?»

– Сварка – самый простой способ освободить Квегмайров из клетки, – сказала Вайолет. – Сваркой пользуются, чтобы добела накалить стержни, а потом расплавить металл. Если мы расплавим несколько прутьев и сделаем проход, нечто вроде двери, Дункан и Айседора покинут клетку.

– Классная идея, – одобрил сестру Клаус, – но я всегда думал, что для сварки требуется очень сложное оборудование.

– Обычно так и есть. В нормальных условиях я бы предпочла сварочную горелку. Пламя у нее маленькое, однако она плавит металл. Но здесь у Скволоров мы вряд ли найдем сварочные горелки. Это инструмент, а инструменты сейчас не в моде. Поэтому я придумала другой метод. Как только отыщете какие-нибудь длинные тонкие стержни из железа, мы встретимся на кухне, ближайшей к входной двери.

– Селреп, – сказала Солнышко, что, скорее всего, означало: «Это там, где ярко-синяя плита».

– Верно, Солнышко. На этой синей плите мы нагреем железные стержни. Как только они накалятся добела, мы возьмем их с собой вниз и с их помощью расплавим прутья клетки.

– А они не остынут, пока мы будем спускаться? – спросил Клаус.

Вайолет помрачнела:

– Надеюсь, что нет. Ведь это наша единственная надежда.

Когда говорят «наша единственная надежда», сразу же появляется тревога, и это немудрено.

Если единственная надежда лопнет, ничего больше не останется. Думать об этом не очень-то приятно, будь это даже самая что ни на есть правда.

Все трое Бодлеров испытывали тревогу, так как понимали, что изобретение Вайолет – единственная надежда спасти Квегмайров. Поэтому они не проронили ни слова, пока поднимались вверх. Им страшно было думать, что станется с Дунканом и Айседорой, если лопнет последняя надежда. Наконец мелькнул тусклый свет из открытых раздвижных дверец лифта, и вскоре они уже стояли перед входной дверью в скволоровский пентхаус.

– Запомните, длинные тонкие железные стержни. Не годятся ни бронзовые, ни серебряные, ни даже золотые. Все эти металлы расплавятся в печи. Жду вас в кухне, – прошептала Вайолет.

Младшие Бодлеры понимающе кивнули и разошлись в разные стороны, следуя за рассыпанными на полу хлебными крошками. Сама же Вайолет направилась прямо в кухню с ярко-синей плитой и, остановившись на пороге, неуверенно огляделась кругом. Стряпня никогда не была ее сильной стороной. Эта фраза говорит о том, что не все удавалось ей, когда она бралась готовить. Разве что тосты. Но иногда она могла сжечь даже тосты, превратив их в черные сухари. Поэтому неудивительно, что она слегка нервничала, не зная, как справится с плитой без взрослых. Но она тут же вспомнила, сколько всего ей приходилось делать за последнее время без советов взрослых: посыпать хлебными крошками пол, без спросу есть яблочное пюре, спускаться в пустую шахту лифта по веревке из удлинителей, шнуров от занавесей и мужских галстуков, связанных вместе «языком дьявола». Это придало ей решимость. Покрутив регулятор температуры, она установила его на 500° по Фаренгейту. Пока плита разогревалась, она стала выдвигать и задвигать ящики кухонных шкафов в поисках трех крепких огнеупорных перчаток. Такие перчатки есть в каждой кухне. Они защищают руки, когда с плиты надо снять горячую кастрюлю или сковородку, до которых, не обжегшись, нельзя дотронуться голыми пальцами. Вайолет рассудила, что Бодлерам понадобятся огнеупорные перчатки, когда железные стержни достаточно раскалятся и их можно будет использовать вместо сварочных горелок. В тот самый момент, когда ее брат и сестра вошли в кухню, Вайолет обнаружила три перчатки с витиеватой эмблемой модного бутика, задвинутые на дно девятого из выдвинутых ею ящиков.

– Мы наткнулись на золотую жилу, – прошептал Клаус, а Солнышко кивнула, подтверждая его слова. Младшие Бодлеры употребили выражение, в данном случае означающее: «Ты только погляди на эти щипцы. Это настоящее чудо!» И Клаус протянул Вайолет три пары каминных щипцов. – Все же кое-где камины остались в моде, – сказал он. – Солнышко, к счастью, вспомнила про гостиную с шестью каминами между танцевальным залом с зелеными стенами и ванной, где такая смешная раковина. Там, возле камина, и лежали эти щипцы. Они железные и длинные. Мне кажется, ими удобно подхватывать и переворачивать горящие поленья, чтобы ровно горело пламя. Я подумал: если щипцами ворошат горящие поленья, они выдержат жар в раскаленной плите.

– Вы в самом деле напали на золотую жилу, – сказала Вайолет. – Щипцы классные, лучше не придумаешь. А теперь, Клаус, я открою дверцу плиты, а ты сунь внутрь щипцы. Ну а ты, Солнышко, отойди подальше. Малышам не положено торчать возле горящей плиты.

– Правотл! – не преминула тут же ответить Солнышко.

Смысл ее восклицания был приблизительно такой: «Детям постарше тоже не положено торчать возле горящей плиты, особенно без взрослых». Однако она понимала, что дело безотлагательное, и поэтому тихо отползла в дальний конец кухни. Оттуда она могла спокойно наблюдать, как ее брат и сестра засовывают длинные щипцы в горящую духовку. Как и большинство плит в доме, ярко-голубая плита Скволоров предназначалась для выпечки пирожных и тортов в специальных формочках, а не для сварочных горелок. Дверцу плиты невозможно закрыть, если из нее торчат длинные железные щипцы. Пока Бодлеры ждали, когда щипцы раскалятся до температуры сварочных горелок, в кухне сделалось невыносимо жарко – часть горячего воздуха из плиты выходила наружу через открытую дверцу. К тому времени, когда Клаус спросил, готовы ли горелки, в кухне уже было нечем дышать и детям казалось, что сами они находятся внутри раскаленной печи.

Вайолет осторожно заглянула в открытую дверцу плиты.

– Щипцы только начинают разогреваться, – сказала она. – Концы уже покраснели. Но нам нужно, чтобы они раскалились добела. Придется еще несколько минут подождать.

– Я почему-то нервничаю, – сказал Клаус. – Вернее, у меня не проходит тревога. Мне не нравится, что мы оставили Квегмайров там одних.

– Мне тоже тревожно, – ответила Вайолет. – Но нам остается только ждать. Если мы вынем щипцы из духовки прямо сейчас, толку нам от них все равно не будет, когда мы доберемся до клетки.

Клаус и Солнышко тяжело вздохнули, но перебороли свое нетерпение, кивнули сестре и уселись ждать.

Пока они ждали, им вдруг почудилось, будто кухня у них на глазах превращается в какую-то совсем другую комнату.

Когда Бодлеры бродили по всему дому, ища Гюнтера, они оставляли следы хлебных крошек в самых разных спальнях, гостиных, столовых, буфетных, фуршетных, ванных, в танцевальных залах и даже в комнатах, непонятно для чего предназначенных. Однако среди этого изобилия комнат в пентхаусе Скволоров не хватало только комнаты ожидания, или приемной, какие бывают у врачей и дантистов. Вам, не сомневаюсь, хорошо знакомы эти комнаты. Обычно они небольшие, там много стульев, кипы скучных старых журналов, а на стенах непременно две-три незатейливые картины. (Под словом «незатейливые» здесь подразумевается: «с изображением пасущихся лошадей или же корзины со щенятами».) И все это для того, чтобы скрасить томительную скуку, на которую обрекают своих пациентов доктора и дантисты, перед тем как колоть их, тыкать в них пальцем и подвергать страшным мучениям, за что их жертвы платят деньги своим мучителям. Редко найдешь комнату ожиданий в чьем-нибудь доме, потому что все эти комнаты настолько неинтересные, что вряд ли кому-нибудь захочется иметь приемную у себя в доме. Безусловно, Бодлеры тоже бы не обрадовались, если бы Скволоры неожиданно решили сделать в пентхаусе комнату ожиданий. Пока дети сидели и ждали, когда готово будет изобретение Вайолет, им вдруг почудилось, будто приемные вошли в моду и Эсме велела устроить комнату ожидания прямо здесь, в кухне. Правда, кухонные шкафы не были разрисованы пасущимися лошадьми или щенками в корзинах, а на ярко-синей плите не было отпечатков статей из старых скучных журналов, но трое детей, глядя, как постепенно щипцы становятся оранжевыми, а затем желтеют по мере того, как нагреваются, испытывали такое же зудящее, нервное беспокойство, как всегда перед кабинетом врача.

Когда наконец щипцы накалились добела, Вайолет протянула брату и сестре две перчатки, а третью надела на руку и поочередно вынула из плиты три пары щипцов.

– Держите их очень и очень осторожно, – сказала она, вручая Клаусу и Солнышку липовые сварочные горелки. – Они сейчас раскалены. Представьте себе, что будет, если вы прикоснетесь к горячему металлу. Но я уверена, вы справитесь.

– На этот раз спуск будет покруче, – сказал Клаус, идя вслед за сестрой к входной двери. Он держал щипцы прямо перед собой, как обычную горелку, не сводя глаз с раскаленного добела железа, чтобы случайно никого и ничего не задеть. – У всех нас одна рука должна быть свободной, чтобы держать горелку. Но я уверен, что мы справимся, – добавил он.

– Зелестин, – произнесла Солнышко, когда дети дошли до раздвижных дверей липового лифта.

Как бы невзначай у нее вырвалось: «Ужасно страшно спускаться в эту жуткую шахту». Но после того как она произнесла «Зелестин», она добавила слово «энипи», что означало: «Я уверена, мы справимся». И надо сказать, что даже у самой младшей из Бодлеров уверенности было не меньше, чем у старших брата и сестры. Трое детей медлили на краю темной шахты, но они не колеблясь призвали на помощь все свое мужество, как и перед первым спуском в зияющую пропасть. Сварочные горелки были раскаленные, по словам Вайолет; спуск в шахту обещал быть крутым, по словам Клауса, и жутко страшным, по словам Солнышка, но все трое поглядели друг на дружку и поняли, что они справятся. Квегмайры на них надеялись, и поэтому бодлеровские сироты не сомневались, что их единственная надежда не может лопнуть.

Глава девятая

Самая большая на свете байка – приличный способ сказать: «Чистое вранье» – это утверждение, что любая трудность с каждым следующим разом становится все менее трудной, если, конечно, не падать духом. Люди ссылаются на эту байку, например, когда учат детей ездить на велосипеде. Они верят, что свалиться с него, ободрав коленку, в четырнадцатый раз не так больно, как в первый. На самом деле правда состоит в том, что трудные задачи остаются трудными независимо от того, который раз вы беретесь их одолеть. Отсюда ясно – хлопотных ситуаций нужно избегать, если в них нет особой необходимости.

Но для сирот Бодлер было крайне необходимо решиться на новый трехчасовой спуск в жуткую темную шахту. Дети понимали, что Квегмайрам грозит страшная опасность и единственный способ помочь им – это распилить прутья клетки, применив изобретение Вайолет. Но сделать это надо до того, как Гюнтер упрячет Дункана и Айседору в один из лотов Модного аукциона, а потом потихоньку увезет из города. Я с горечью должен признаться, что даже крайняя необходимость еще раз спуститься в шахту не сделала этот спуск менее опасным. Шахта по-прежнему была темная, как плитка темного, почти черного шоколада. Казалось, будто вы сидите в планетарии под куполом непроницаемо-черным, даже несмотря на отсвет раскаленных добела горелок. И чем глубже дети погружались в бездну, тем сильнее их охватывал страх, что они падают прямо в разверстую пасть страшного ненасытного чудовища. Клинк! Знакомый металлический звук – удлинитель ударился о замок клетки. И сразу же все трое Бодлеров, зажав в одной руке горелку, другой дружно дернули за липовую веревку и соскользнули вниз. Не скажу, что путь, проделанный Бодлерами до грязной крошечной каморки, где томились в клетке их друзья, был легким (или, как нынче говорят, был о’кей, хотя бы о’кей процентов на двадцать).

Но все муки вторичного спуска показались им ничтожными по сравнению со страшным сюрпризом, который ожидал их на дне шахты. Они отказались верить своим глазам, настолько он был неожиданным и зловещим. Вайолет подумала, что у нее галлюцинация, а Клаус стоял и смотрел на клетку, решив, что это наваждение. Солнышко тоже пыталась хоть что-нибудь разглядеть сквозь прутья клетки и молилась в страхе, боясь, что это галлюцинация и наваждение вместе.

– Их выкрали! Их выкрали! И в этом виновата я! – с отчаянием крикнула Вайолет и швырнула свою горелку в угол крошечной кельи. Ударившись об пол, горелка зашипела. Вайолет повернулась лицом к брату и сестре, и в угасающем свете сварочной горелки дети увидели, что старшая сестра сейчас расплачется.

– Мое изобретение должно было их спасти, а теперь Гюнтер схватил их и увез. Я никудышный изобретатель и отвратительный друг, – всхлипнула Вайолет.

Клаус тоже швырнул в угол горелку и обнял сестру.

– Ты самый лучший из всех известных мне изобретателей, – сказал он. – Изобретение у тебя замечательное. Только послушай, как шипят горелки. Беда в том, что еще не пришло время для твоих изобретений.

– Что ты хочешь этим сказать? – упавшим голосом спросила Вайолет.

Между тем Солнышко тоже бросила в угол последнюю горелку и, стащив с руки огнеупорную перчатку, погладила лодыжку Вайолет.

– Нокве, нокве, – промурлыкала она, утешая сестру, что означало «будет, будет».

– Я хочу сказать, – продолжал Клаус, – что твое изобретение оказалось невостребованным в то время, когда оно нам понадобилось. И не твоя вина, что мы не спасли Квегмайров. Это вина Гюнтера.

– Да, я догадываюсь, – сказала Вайолет, утирая слезы. – Но мне очень обидно, что сейчас неподходящее время для моего изобретения. Кто знает, увидим ли мы когда-нибудь снова наших друзей?

– Непременно увидим. То, что сейчас не время для твоих талантов в изобретательстве, вовсе не означает, что оно не подходит для моих исследовательских способностей.

– Двестал, – грустно произнесла Солнышко, что означало: «Никакие на свете исследования не помогут сейчас Дункану и Айседоре».

– Вот тут ты ошибаешься, – сказал Клаус. – Гюнтеру, может, и удалось их схватить, но мы знаем, куда он их увез – в «Веблен-холл». И знаем, что он собирался спрятать их внутри одного из лотов Модного аукциона. Ты забыла об этом, Солнышко?

– Зато я помню, – ответила Вайолет.

– Если мы поднимемся обратно в пентхаус и заглянем в скволоровскую библиотеку, думаю, я что-нибудь соображу.

– Меотце, – заметила Солнышко, что в переводе значит: «У Скволоров там только одни их чванливые книги про то, что модно и что не модно».

– А ты помнишь о последнем поступлении в библиотеку? Эсме говорила, что Гюнтер оставил для нее экземпляр каталога Модного аукциона. Но куда бы он ни спрятал Квегмайров, это место обязательно будет значиться в каталоге. Если мы дознаемся, в каком из лотов он их прячет…

– Мы вызволим Квегмайров оттуда раньше, чем Гюнтер продаст их с молотка, – закончила за брата Вайолет. – Это блестящая идея, Клаус!

– Не менее блестящая, чем изобретение сварочных горелок. Я очень надеюсь, что время наконец пришло.

– Я тоже, – сказала Вайолет. – Это ведь наша единственная…

– Вайнунг, – прервала ее Солнышко, что означало: «Не говори этого вслух».

Вайолет кивком дала сестре понять, что полностью с ней согласна. Если бы Вайолет произнесла громко, что это их последняя надежда, пользы все равно никакой бы не было и к ним вернулась бы тревога.

Без единого слова Бодлеры ухватились за самодельную веревку и начали взбираться наверх, в пентхаус. Тьма снова сомкнулась над ними, и их охватило чувство, будто вся их жизнь прошла в этой темной шахте и в их детстве не было ни лесопилки в Полтривилле, ни пещеры на берегу озера Лакримозе, ни бодлеровского особняка, лежащего в обугленных руинах всего в нескольких кварталах от Мрачного проспекта. Но вместо того чтобы сокрушаться, вспоминая страшные, мрачные места, куда они попадали в недавнем прошлом, все трое Бодлеров старались думать только о будущем, как они надеялись, более радостном и светлом. Они думали о квартире Скволоров в пентхаусе, взбираясь по веревке вдоль шахты, самой мрачной и страшной из всех мест, где они побывали. Думали они и о библиотеке Скволоров, в которой могли найтись сведения, необходимые для того, чтобы разрушить планы Гюнтера. И конечно же думали о том, что наступит счастливое время, когда они снова смогут свободно дружить с Квегмайрами, не боясь нависшей над ними отвратительной, жадной и злой тени. Бодлеровские сироты пытались сосредоточить все свои мысли на этом счастливом будущем, и, когда они добрались до дверей лифта, им уже казалось, что это радужное будущее не за горами.

– Должно быть, сейчас уже утро, – сказала Вайолет, помогая Солнышку справиться с дверями лифта. – Надо отвязать веревку от дверной ручки и закрыть дверцы, а иначе Скволоры увидят, что мы здесь творили.

– А почему бы им этого и не увидеть? – спросил Клаус. – Может быть, они тогда поверили бы нашим рассказам про Гюнтера.

– Ни про Гюнтера, ни про переодевания Олафа никто нам не поверит, пока у нас не будет доказательств. Липовый лифт, пустая клетка и остывающие каминные щипцы – все, что у нас есть. Это ничего никому не доказывает.

– Полагаю, ты права, – сказал Клаус. – Почему бы вам с Солнышком не заняться веревкой, а я прямо сейчас пойду в библиотеку и начну читать каталог.

– Здравая мысль, – похвалила брата Вайолет.

А Солнышко сказала:

– Роухор! – что означало: «Удачи!»

Клаус тихонько открыл входную дверь и вошел в пентхаус, а его младшая сестра принялась вытягивать из шахты липовую веревку. Конец последнего удлинителя со звоном бился о стены, пока Солнышко сматывала в кольцо веревку из удлинителей, шнуров от занавесей и пестрых галстуков. Вайолет распутала последний двойной узел, чтобы отвязать веревку от дверной ручки, и повернулась к сестре:

– Давай сунем веревку под мою кровать на всякий случай. Вдруг пригодится. Моя спальня как раз на пути в библиотеку.

– Яллрел, – добавила Солнышко, что означало: «Давай закроем двери лифта, чтобы Скволоры не догадались, что мы шастали тут кругом».

– Умница, Солнышко, – похвалила ее Вайолет и нажала кнопку «Вверх».

Двери снова захлопнулись. Убедившись, что они нигде ничего не оставили, сестрички вошли в пентхаус и по следу хлебных крошек прошли мимо столовой для завтраков, далее по коридору через фуршетную и снова по коридору в спальню Вайолет, где и сунули свою липовую веревку под кровать. Они приготовились идти прямо в библиотеку, когда вдруг заметили записку на кровати, на маленькой подушечке Вайолет.

«Дорогая Вайолет, – гласила записка, – я нигде не мог найти ни тебя, ни Клауса с Солнышком сегодня утром, чтобы попрощаться с вами. Мне пришлось очень рано поехать за желтыми скрепками, еще до открытия аукциона. Эсме отвезет вас в «Веблен-холл» ровно в 10.30. Так что будьте готовы, иначе она очень рассердится. Там и увидимся.

Искренне ваш,

Джером Скволор».

– Яйкс! – воскликнула Солнышко, указав пальчиком на стенные часы, одни из шестисот двенадцати часов в скволоровском пентхаусе.

– «Яйкс», – это точно, – сказала Вайолет. – Сейчас почти десять. Все спуски и подъемы вниз и вверх по шахте занимали гораздо больше времени, чем я могла предположить.

– Рег, – уточнила Солнышко, что означало: «Не говоря о том, сколько его ушло на изготовление этих горелок».

– Мне кажется, лучше всего нам прямо сейчас отправиться в библиотеку, – сказала Вайолет. – Мы сможем помочь Клаусу и даже ускорить его исследование каталога.

Солнышко кивком дала понять, что она не возражает, и сестры по коридору направились в библиотеку. Сюда едва ли хоть раз кто-то заглядывал после того, как они побывали здесь с Джеромом. Похоже было, что этой библиотекой вообще никто не пользовался. Хорошая библиотека никогда не бывает слишком чистой и аккуратной или же слишком пыльной. Обычно там всегда присутствуют люди, они берут с полок книги и допоздна засиживаются за чтением. Даже библиотеки, которые были совсем не во вкусе Бодлеров, как, например, библиотека Тети Жозефины, где были одни лишь книги по грамматике, тем не менее выглядели вполне уютно.

В библиотеке Скволоров, напротив, царил идеальный порядок, хотя повсюду было полно пыли. Все скучнющие книги про то, что модно или уже вышло из моды, аккуратными рядами стояли на полках, покрытые толстым слоем пыли. Казалось, к ним не прикасались с тех самых пор, когда их впервые здесь расставили. Сестричкам Бодлер было грустно смотреть на эти книги – их никто не читал и никто не замечал, как бездомных собак или беспризорных детей, которых никто не хочет приютить в своем доме.

Живым в этой затхлой унылой комнате был только их брат. Он был настолько поглощен чтением каталога, что даже не слышал, как вошли Вайолет с Солнышком, и поднял голову, когда они уже стояли возле него.

– Я очень не люблю отрывать тебя от исследовательской работы, – сказала Вайолет, – но мы нашли у меня на подушке записку от Джерома. Эсме собирается отвезти нас в «Веблен-холл» точно в десять тридцать. А сейчас уже больше десяти. Можем мы тебе чем-нибудь помочь?

– Не вижу как, – ответил Клаус. Глаза его за стеклами очков глядели беспокойно. – Здесь всего один экземпляр каталога. Это очень осложняет дело. Все экспонаты называются лотами. Каждый лот снабжен подробным описанием и размышлениями, какова будет его самая высокая цена на аукционе. Я успел дойти до лота номер сорок девять. Это ценные почтовые марки.

– Гюнтер вряд ли прячет Квегмайров в почтовых марках, – сказала Вайолет, – можешь спокойно пропустить этот лот.

– Я и так пропускаю кучу лотов, но пока не приблизился к разгадке, где Гюнтер прячет тройняшек. Может быть, в лоте номер сто сорок два? Это колоссальный глобус. Или же под крышкой лота номер двадцать пять, в пианино редкой ценности? А может, и в огромном муляже рыбы, лот номер сорок восемь. – Клаус перевернул страницу каталога. – Не исключено, что он спрячет их в лоте номер пятьдесят, который…

У Клауса вдруг перехватило дыхание, едва он успел закончить фразу. Но его сестры сразу же поняли, что он вовсе не думает, будто внезапная задержка дыхания – достойный экспонат, который может быть представлен на Модном аукционе как лот номер пятьдесят. Они не сомневались, что Клаус обнаружил что-то необычное. Наклонившись вперед, Вайолет и Солнышко через плечо брата прочитали то, что было написано на странице каталога.

– Не могу поверить, – пробормотала Вайолет. – Просто не могу поверить.

– Туумск, – заявила Солнышко, что, вероятнее всего, означало: «Очень может быть, что именно туда он и упрячет Квегмайров».

– Я согласен с тобой, Солнышко, – сказал Клаус, – хотя описания этого лота в каталоге нет. Там даже не сказано, что скрывается за этими буквами.

– Мы обязательно разгадаем, что за ними скрывается, – сказала Вайолет. – Поэтому сейчас, не теряя ни минуты, идем искать Эсме и расскажем ей о том, что происходит. Узнав все, она поверит тому, что мы рассказывали ей про Гюнтера. Мы освободим Квегмайров из этого лота номер пятьдесят прежде, чем их увезут из города. Клаус, ты был прав – пришло время для твоего исследовательского таланта.

– Скорее всего, так оно и есть, – ответил Клаус. – Даже не верится, что наконец нам повезло.

Бодлеры снова взглянули на раскрытую страницу каталога – им хотелось убедиться, что это не галлюцинация или наваждение. Под заглавной строчкой «Лот № 50» стояли три четко отпечатанные черные буквы и три знака препинания, которые, казалось, решают все бодлеровские проблемы. Дети посмотрели друг на друга и улыбнулись. Никто из них не мог поверить такой неожиданной удаче – место, где собирались укрыть Квегмайров, было обозначено очень четко тремя печатными буквами «Г. П. В.».

Глава десятая

– …И один из лотов в каталоге числится под тремя заглавными буквами «Г. П. В.». Это и есть та самая тайна, о которой в последние минуты пытались сказать нам Квегмайры, как раз перед тем, как их похитили, – закончил свой рассказ Клаус.

– Какой ужас! – воскликнула Эсме, отхлебнув глоток содовой с петрушкой.

Прежде чем выслушать Бодлеров, она велела налить себе петрушковой газировки, потом удобно устроилась на самом модном из диванов, разместив детей полукругом перед собой на стульях, и только после этого бодлеровские сироты могли рассказать ей все, что они узнали, – о потайной шахте за раздвижными дверями лифта, о том, что Гюнтер вовсе не Гюнтер, о его подлом плане вывезти Квегмайров из города и, самое главное, о трех таинственных буквах, нежданно-негаданно появившихся в описании лота № 50. Все трое детей обрадовались, что она не отмахнулась от жалоб и не спорила с ними насчет Гюнтера и Квегмайров. Вообще ни о чем не спорила. Наоборот, она спокойно и внимательно выслушала все подробности. Она сидела молча и так спокойно, что это даже обескуражило детей – слово, в данном случае обозначающее: «предупреждение, которое дети в то время пропустили мимо ушей».

– Это наименее интересное из всего, что мне доводилось слышать, – сказала Эсме и сделала еще один глоток. – Правильно ли я поняла, что Гюнтер на самом деле переодетый Олаф?

– Правильно, – ответила Вайолет. – Сапоги скрывают татуировку, а монокль скрывает отсутствие брови.

– Кроме того, очевидно, Олаф упрятал Квегмайров в клетку и держал их на дне моего лифта. – Эсме поставила пустой стакан на ближайший столик.

– Да, все так и есть, – сказал Клаус. – За дверью нет лифта. Гюнтер каким-то образом его изъял оттуда, чтобы пользоваться шахтой как тайным проходом.

– А теперь он забрал Квегмайров из клетки и собирается потихоньку вывезти их из города, спрятав внутри лота номер пятьдесят, – добавила Эсме.

– Кексрет, – закончила Солнышко, что в переводе значит: «Эсме, вы все верно усекли».

– Замысел хитроумный. Меня удивляет, что вы, дети, сумели его разгадать, но я рада этому. – Эсме сделала минутную паузу, чтобы сдуть пылинку с длинного полированного ногтя. – Ну а сейчас нам ничего не остается, как сразу же отправиться в «Веблен-холл» и остановить это ужасное преступление. Мы добьемся ареста Гюнтера и освободим Квегмайров. Действовать мы должны безотлагательно.

Эсме решительно поднялась и, улыбнувшись, поманила детей за собой. Следуя за ней, они миновали двенадцать кухонь и остановились перед входной дверью. Бодлеры незаметно обменялись недоуменными взглядами. Их опекунша была, безусловно, права: не теряя ни минуты, им следовало броситься в «Веблен-холл» и разоблачить Гюнтера как негодяя и предателя. Однако их смутило спокойствие шестого по важности финансового советника, когда она разговаривала с ними. Внутри у Бодлеров все кипело – так тревожила их судьба Квегмайров. Между тем Эсме совершенно спокойно, не торопясь, вывела их из пентхауса, будто им предстояло дойти до бакалейной лавки, чтобы купить пакет пшеничной муки, вместо того чтобы мчаться со всех ног на аукцион и остановить страшное злодеяние. Захлопнув дверь квартиры, Эсме все с той же улыбкой повернулась к детям. Сирот Бодлер и на этот раз обескуражило ее лицо, на котором не было ни тени тревоги.

– Мы с Клаусом поочередно будем нести тебя, Солнышко, – сказала Вайолет, подхватив на руки сестру. – Так мы сможем быстрее спускаться по ступенькам.

– Нам не придется спускаться по всем этим лестницам, – сказала Эсме.

– Быстрее всего съехать по перилам, – предложил Клаус.

Эсме одной рукой обняла всю троицу Бодлер и вместе с ними двинулась к лифту. Детей обрадовал этот ласковый жест их опекунши, но обвивавшая их рука сжимала слишком крепко, мешая идти. И это снова их обескуражило.

– По перилам нам съезжать не обязательно, – сказала Эсме.

– Но как же тогда мы спустимся из пентхауса? – спросила Вайолет.

Эсме протянула свободную руку и длинным ногтем нажала на кнопку «Вверх».

– Мы воспользуемся лифтом, – сказала она. Как только двери лифта раздвинулись, она снова улыбнулась детям и с силой толкнула их в бездонную черноту шахты.

Иногда слова бессильны. Бывают обстоятельства настолько ужасающие, что я не взялся бы их описать ни фразами, ни параграфами, ни даже целой серией книг, а нечеловеческий испуг и отчаяние бодлеровских сирот, когда Эсме толкнула их в шахту, изобразить можно лишь в виде двух страниц, сплошь закрашенных густой черной краской.

У меня не хватает слов, чтобы передать это чувство глубочайшего ужаса, который испытывали дети, когда летели в черную бездну. Мне кажется, никакими словами нельзя передать, как они кричали и с каким свистом налетал на них ветер, обдавая ледяным холодом. Я не могу напечатать ни одной строчки, которая помогла бы вам представить себе, каким страхом были охвачены Бодлеры, когда летели навстречу своей погибели.

Могу только сказать, что они не погибли и с их головы не упал ни один волосок, когда наконец остановилось их падение сквозь темный колодец шахты. Они остались живы по той простой причине, что не долетели до дна. Что-то нарушило их падение, то есть их погружение в шахту было остановлено между раздвижными дверями лифта и железной клеткой, где были прежде заточены Квегмайры. Что-то остановило их падение, не причинив им вреда. Сначала они восприняли это как чудо, осознав, что они живы и больше не падают вниз. Протянув руки, они нащупали под собой что-то похожее на сетку. Пока Бодлеры читали каталог Модного аукциона и рассказывали Эсме, что они там обнаружили, кто-то натянул веревочную сетку между стенами шахты, и эта сетка остановила падение детей навстречу своей погибели. Высоко-высоко над Бодлерами был пентхаус Скволоров, и далеко внизу была клетка в крошечной грязной каморке с отходящим от нее туннелем. Бодлеры теперь оказались в ловушке, но ловушка все же лучше, чем смерть. Дети облегченно вздохнули и крепко обнялись.

– Спенсет, – произнесла Солнышко голосом, осипшим от крика.

Вайолет крепко прижала ее к себе.

– Да, Солнышко, – сказала она. – Мы живы.

– Мы живы! – крикнул Клаус, обняв обеих сестер. – Мы живы, и все о’кей!

– Не сказала бы, что такой уж у вас о’кей, – донесся сверху голос Эсме, эхом отозвавшийся в стенах шахты. Но дети отчетливо слышали жестокие слова своей опекунши. – Вы живы, но впереди вас точно не ждет о’кей. Как только закончится аукцион и Квегмайры уже будут на пути из города, Гюнтер вернется и заберет вас. И тогда, несчастные сироты, вы узнаете, что такое о’кей. Это я вам гарантирую. Какой удивительно удачный день! Мой бывший учитель актерского мастерства в итоге приберет к рукам не одно, а целых два огромных состояния.

– Ваш учитель актерского мастерства? – в изумлении спросила Вайолет. – Так, значит, вы все это время знали, кто такой Гюнтер?

– Конечно знала, я просто дурачила вас и моего слабоумного мужа, заставляя поверить, что он на самом деле аукционер. К счастью, я потрясающая актриса, и мне ничего не стоило обвести вас вокруг пальца.

– Значит, вы работали вместе с этим отпетым негодяем? – спросил Клаус.

– Он вовсе не отпетый негодяй. Он гений. Я оставила инструкцию привратнику не выпускать вас из пентхауса, пока не придет Гюнтер и не заберет вас, но Гюнтер убедил меня, что все же лучше сбросить вас в шахту. И он был прав. Теперь вы уже не сможете явиться на аукцион и спутать все наши планы.

– Зисанем! – взвизгнула Солнышко.

– Моя сестра права! – крикнула Вайолет. – Вы наш опекун. И вы обязаны заботиться о нашей безопасности, а не швырять нас в шахту лифта и красть наше наследство.

– Но я хочу его у вас украсть. Украсть так, как Беатрис украла его у меня.

– О чем вы говорите? – сказал Клаус. – Вы и так несусветно богаты. Зачем вам еще столько денег?

– Ясно зачем. Это модно, – ответила Эсме. – Бай-бай, дети. Самый модный нынче способ распрощаться с тремя поганцами-сиротами. Надеюсь, я вас никогда больше не увижу.

– Но почему? Почему вы так чудовищно с нами поступаете? – крикнула Вайолет.

Ответ Эсме был самым жестоким из всего, когда-либо сказанного ею детям. Она разразилась хохотом, грубым, вульгарным смехом, который эхом прокатился по шахте и постепенно смолк, когда их опекунша уже ушла. Бодлеры посмотрели друг на друга, вернее, попытались посмотреть в полной темноте, дрожа от страха и отвращения, так что сетка, которая одновременно поймала и спасла их, даже слегка закачалась.

– Дили? – спросила жалобно Солнышко. Ее сестра и брат знали, что этот вопрос означает: «Что же теперь делать?»

– Не знаю, – признался Клаус. – Но что-то надо.

– И притом быстро, – добавила Вайолет. – Но ситуация трудная. Стены на ощупь очень гладкие.

– Бесполезно поднимать шум, чтобы привлечь чье-то внимание. Если даже нас услышат люди, то решат, что кто-то орет не своим голосом в одной из квартир, – ответил Клаус.

Вайолет напряженно думала, закрыв глаза, хотя вокруг было темно и значения не имело, открыты глаза или закрыты.

– Клаус, а не пришло ли время обратиться к твоим исследовательским способностям? – сказала она. – Ты можешь вспомнить какой-нибудь случай из истории, когда люди выбирались из такой ловушки, как эта?

– Боюсь, что нет. – Голос Клауса не обнадеживал. – В мифе о Геракле герой оказался между двумя чудовищами, Сциллой и Харибдой, как мы сейчас между раздвижными дверями лифта и полом. Но он освободился из ловушки, устроив водоворот!

– Глокус, – сказала Солнышко, что означало: «Мы этого сделать не можем».

– Знаю, – буркнул Клаус. – Мифы часто очень забавные, но помочь нам ничем не могут. Не настало ли время для твоих изобретений, Вайолет?

– У меня нет под рукой никаких материалов. Работать мне не с чем. – Протянув руку, Вайолет потрогала край сетки. – Я не могу использовать эту сетку для изобретений. Как только я начну отрывать ее от стены, мы полетим вниз. Сетка, похоже, прикреплена к стене маленькими металлическими колышками, но я не могу их вытащить, чтобы потом каким-то образом использовать.

– Джазен? – спросила Солнышко.

– Да, это колышки, – откликнулась Вайолет. – Пощупай их рукой прямо вот здесь, Солнышко. Гюнтер, очевидно, стоял на длинной лестнице, когда вбивал их в стены шахты, а потом натягивал на них сетку. Подозреваю, что эти стены достаточно мягкие и в них можно вбивать мелкие острые предметы.

– Толк? – тут же спросила Солнышко, и ее брат с сестрой мгновенно догадались, о чем она подумала: «Такие, как зубы?»

– Нет, Солнышко, – решительно сказала Вайолет. – Мы не можем рисковать твоими зубами. Это слишком опасно.

– Йоит, – ответила Солнышко, что означало: «Если я сорвусь, то упаду обратно в сетку».

– А что, если ты застрянешь на полпути? – спросил Клаус. – Или потеряешь зуб?

– Васта, – услышали в ответ старшие Бодлеры, что переводится как: «Я обязана рискнуть, ведь это наш последний шанс».

И брат с сестрой крайне неохотно вынуждены были с ней согласиться. Им страшно было думать о том, что их маленькая сестренка будет карабкаться наверх до раздвижных дверей, надеясь только на свои зубы. Но они ничего другого не могли придумать, чтобы попасть на аукцион и вовремя успеть сорвать подлый план Гюнтера. Время еще не созрело для изобретательского таланта Вайолет или же знаний Клауса, полученных им из книг, но время явно пришло для острых зубов самой младшей Бодлер. Солнышко, откинув голову, подскочила к стене и вонзила в нее зуб. Раздавшийся при этом звук заставил бы любого дантиста рыдать много часов подряд. Но Бодлеры не были зубными врачами, и вся троица, затаив дыхание, гадала – вошел ли зуб в стену так же прочно, как колышек. К их радости, они не услышали ни скрипа, ни треска, никаких звуков, указывающих, что Солнышкин зуб не удержался в стене. Солнышко всунула второй зуб, чуть повыше первого. Второй зуб тоже крепко вошел в стену, и тогда Солнышко осторожно высвободила первый и еще раз воткнула его в стену чуть повыше второго. Так постепенно, располагая зубы на небольшом расстоянии друг от друга, Солнышко продвинулась на несколько дюймов вверх по стене. К тому времени, когда ее первый зуб снова оказался над вторым, ее маленькое тельце уже не касалось сетки.

– Удачи, Солнышко! – пожелала Вайолет.

– Мы болеем за тебя, – сказал Клаус.

Солнышко не ответила, но ее сестра и брат отнеслись к этому спокойно. Они легко могли себе представить, как трудно говорить, когда во рту у тебя стена. Поэтому Вайолет и Клаус тихо сидели на сетке, стараясь приободрить как могли младшую сестру. Если бы Солнышко могла карабкаться наверх и одновременно разговаривать, она бы обязательно сказала «Сорид», что-то вроде: «Пока все хорошо», или же «Йафф», что означает опять же: «Полпути позади». Но старшие Бодлеры в темноте слышали только треск втыкаемых в стену зубов, пока не раздался ликующий крик:

– Топ! – то есть: «Я наверху!»

– Ура, Солнышко! Ты настоящий герой! – крикнул Клаус.

– Так держать! – присоединилась к нему Вайолет. – А теперь иди в спальню и достань из-под кровати нашу самодельную веревку. Тогда мы тоже поднимемся к тебе наверх.

– Гамба, – ответила Солнышко и тут же отползла от края шахты. Ее старшие сестра и брат еще некоторое время сидели в тишине и ждали, не переставая восхищаться смелостью и ловкостью младшей сестренки.

– Ни за что б не решилась проделать весь этот путь наверх по стене шахты таким способом, – сказала Вайолет. – Даже в возрасте Солнышка.

– Я тоже, – сказал Клаус, – хотя у нас с тобой зубы нормального размера.

– Размер зубов тут ни при чем. Главное – это размер ее мужества и заботы о близких.

– И размер беды, в какую мы попали, – добавил Клаус. – И размер предательства нашей опекунши. До сих пор не могу поверить, что Эсме все это время строила свои гнусные козни вместе с Гюнтером. Она такая же липа, как и ее лифт.

– Эсме – очень умелая актриса, – утешила брата Вайолет. – Хотя человек она ужасный. Она полностью обвела нас вокруг пальца, утверждая, что ее обвел вокруг пальца Гюнтер. Интересно, что она имела в виду, когда сказала…

– Тада! – донесся голос Солнышка уже от дверцы шахты.

– Клаус, веревка у нее в руках! – Вайолет была очень взволнована. – Солнышко, – обратилась она к сестре, – привяжи веревку к дверной ручке «языком дьявола».

– Стоп, все отменяется! – неожиданно объявил Клаус. – У меня идея получше.

– Получше, чем выбраться отсюда? – спросила Вайолет.

– Я хочу отсюда выбраться, но не думаю, что нам для этого надо лезть наверх. Там мы снова окажемся в пентхаусе.

– А из пентхауса доберемся до «Веблен-холла». Для экономии времени можно даже скатиться по перилам.

– Да, но перила кончаются прямо у вестибюля, – сказал Клаус. – В вестибюле как раз и находится консьерж, имеющий четкую инструкцию не выпускать нас из здания.

– Я как-то не подумала о нем, – смутилась Вайолет. – Он всегда строго придерживается инструкции.

– Именно поэтому мы должны покинуть дом шестьсот шестьдесят семь по Мрачному проспекту каким-то иным путем.

– Дитемью? – крикнула Солнышко. Это означало что-то вроде: «А какой у нас есть иной путь?»

– Вниз, – сказал Клаус. – От каморки на дне шахты отходит туннель, помнишь? Вход в него совсем рядом с клеткой.

– Все верно, – сказала Вайолет. – Гюнтер через этот туннель вывез Квегмайров прежде, чем мы успели их спасти. Но неизвестно, куда ведет этот туннель.

– Если Гюнтер увез Квегмайров через этот туннель, значит, туннель выходит куда-то в сторону «Веблен-холла», то есть куда мы и должны попасть.

– Солнышко, распоряжение отменяется. Привязывать веревку к ручке не надо, – сказала Вайолет. – Вдруг кто-нибудь ее увидит и поймет, что мы сбежали. Возьми ее с собой сюда. Как тебе кажется, хватит у тебя сил прокусать себе путь обратно вниз?

– Джеронимо! – крикнула Солнышко. В переводе это означало: «Мне не нужно кусать себе дорогу вниз». Набрав в легкие воздуха, она бросилась в темную шахту, и шлейф из липовой веревки, раскручиваясь на ходу, вился вслед за ней. На этот раз погружение в шахту не требовало изображения в виде сплошь закрашенных черной краской страниц, так как ужас долгого падения в кромешной тьме был немного смягчен. Слово «смягчен» в данном месте означает: «Солнышко отнеслась к нему гораздо мягче», потому что она знала – внизу ее ждут брат с сестрой и сетка. Бах! Солнышко упала прямо на сетку, и следом второй удар, не такой громкий, – рядом шлепнулся моток липовой веревки. Убедившись, что падение не причинило сестре увечий, Вайолет привязала веревку к одному из колышков, удерживающих сетку.

– Хочу удостовериться, что конец веревки надежно закреплен. Солнышко, если у тебя не очень болят зубы после подъема, прогрызи дырку в сетке, так чтобы мы могли пролезть сквозь нее.

– А что при этом должен делать я? – спросил Клаус.

– Ты можешь молиться за успех работы, – сказала Вайолет.

Сестры так быстро справились со своими задачами, что Клаус не успел даже начать молиться. Вайолет в одно мгновение прикрепила веревку к колышку с помощью сложных и крепких узлов, а Солнышко прогрызла дыру величиной с ребенка в середине сетки, куда Вайолет сразу же забросила веревку. Трое бодлеровских сирот, замерев у края дыры, ждали, пока не услышали знакомый металлический звук, когда веревка ударилась о железную клетку. Тогда они заглянули в черную бездну.

– Не могу поверить, что мы снова спускаемся в эту шахту, – сказала Вайолет.

– Я понимаю, что ты хочешь этим сказать. Спроси меня кто-нибудь в тот день на пляже, думал ли я когда-нибудь, что мы будем карабкаться вниз и вверх по пустой шахте лифта ради того, чтобы спасти пару тройняшек, я бы ответил, что никогда в ближайшие миллион лет. А теперь мы делаем это уже пятый раз за сутки. Что с нами случилось? И что привело нас в это кошмарное место, которое мы сейчас созерцаем?

– Несчастье, – тихо сказала Вайолет.

– Страшный пожар, – сказал Клаус.

– Олаф, – сказала как отрезала Солнышко и первой начала спускаться по веревке.

Клаус пролез через дырку в сетке и последовал за ней, а за ним и Вайолет. Трое Бодлеров не мешкая проделали путь до конца второй половины шахты и добрались до крошечной грязной каморки и туннеля, который должен был вывести их к Модному аукциону.

Спустившись первой, Солнышко все время поглядывала вверх, чтобы удостовериться, что брату и сестре ничто не грозит и они благополучно доберутся до дна шахты. Клаус, приземлившись, все время посматривал на туннель, стараясь представить, какой он длины и не затаился ли там кто-то или что-то. Вайолет тоже, скосив глаза, поглядывала в угол, где лежали их сварочные горелки, которые дети побросали, когда для ее изобретений еще не пришло время.

– Возьмем их с собой, – сказала она.

– Зачем? – спросил Клаус. – Они давным-давно остыли.

– Остыли, конечно. – Вайолет подобрала одну горелку. – А концы у них погнулись, когда мы их швыряли. Но они все равно для чего-нибудь могут пригодиться. Мы не знаем, с чем мы столкнемся в этом туннеле. И мне не хотелось бы, чтобы нас застали врасплох. Возьми, Клаус, щипцы. Это твои, а это Солнышкины.

Младшие Бодлеры взяли в руки остывшие каминные щипцы с погнутыми концами и, тесно прижавшись друг к другу, сделали несколько первых осторожных шагов. В кромешной тьме этого адского места щипцы казались продолжением рук Бодлеров, бесконечно длинными тонкими руками, а не каким-то нелепым изобретением. Но Вайолет совсем не это имела в виду, когда сказала, что она бы не хотела, чтобы их застали врасплох. Слово «врасплох» здесь подразумевает «неподготовленным». Вайолет думала, что трое детей, одни в тесном туннеле, с каминными щипцами в руках, может быть, окажутся более подготовленными к неожиданностям, чем трое детей в тех же обстоятельствах с пустыми руками. С сожалением должен признаться, что старшая Бодлер была совершенно права – трое детей не могли позволить застать себя врасплох, даже если неблагоприятная ситуация маячила в самом конце пути. Делая осторожные шаги, дети в любом случае должны были быть во всеоружии, ибо в самом конце темного туннеля их ждал элемент «изумление».

Глава одиннадцатая

Французское выражение «cul-de-sac» описывает то, что бодлеровские сироты обнаружили, когда добрались до конца темного туннеля. Как и все французские выражения, его легче всего понять, если перевести все слова по отдельности. Слово «sac» в языке встречается не слишком часто и означает чаще всего «таинственные обстоятельства». А слово «cul» настолько редкое во французском, что мне пришлось поломать голову над его переводом. Но потом я догадался, что в данном случае оно означает «в конце темного туннеля Бодлеры столкнулись с набором…». И поэтому целиком выражение «cul-de-sac» здесь переводится как «В конце темного туннеля Бодлеры столкнулись с целым набором таинственных обстоятельств».

Будь у бодлеровских сирот возможность выбрать готовую французскую фразу, описывающую то, что ожидает их в конце темного туннеля, они, очевидно, выбрали бы выражение типа: «К тому времени, когда трое детей обогнули последний темный угол подземного коридора, полиция схватила Гюнтера и спасла тройняшек Квегмайр» или же «Бодлеры очень обрадовались, когда туннель вывел их прямо к «Веблен- холлу», где происходит Модный аукцион». На протяжении всего пути туннель не менялся – он оставался по-прежнему темным и таинственным, со множеством неожиданных извивов и поворотов. Дети то и дело со всего маху больно ударялись о стену. Потолок был очень низкий – Гюнтеру, очевидно, приходилось идти согнувшись, когда он пользовался туннелем для своих негодяйских целей. Сверху до ушей Бодлеров доносилось много разнообразных звуков, по которым они могли установить, куда ведет туннель. После нескольких первых поворотов они вдруг услышали голос консьержа, звучавший будто издалека, и его шаги наверху над ними. Бодлеры поняли, что они, должно быть, находятся под вестибюлем. Еще через несколько поворотов они услышали, как двое мужчин обсуждают морские украшения, и решили, что они находятся прямо под Мрачным проспектом. Свернув еще несколько раз, они отчетливо услышали, как, отчаянно дребезжа, над ними проехал старый допотопный троллейбус. Теперь они знали, что туннель проходит под троллейбусной линией. Туннель все петлял и петлял, а Бодлеры все продолжали вслушиваться в разнообразные городские звуки – цоканье лошадиных копыт, скрежет фабричных машин, звон церковных колоколов, стук роняемых людьми наверху предметов, но, как только они дошли до конца туннеля, все звуки стихли. Бодлеры стояли неподвижно, пытаясь представить себе, где в городе могло бы быть такое абсолютно тихое место.

– Как вы думаете, где мы сейчас? – спросила Вайолет. – Тишина здесь как в могиле. – Она изо всех сил напрягала слух, пытаясь хоть что-то услышать.

– Меня беспокоит совсем не тишина, – ответил Клаус, тыча щипцами в стенку, – не могу понять, куда сворачивает туннель. Может быть, это тупик?

– Тупика здесь быть не может, – возразила Вайолет, потыкав щипцами стену напротив. – Никто не строит туннелей, которые никуда не ведут.

– Праджик, – добавила Солнышко, что означает: «Гюнтер ведь наверняка нашел какой-то выход из туннеля, когда проходил по нему».

– Я перетыкал тут всю стену, дюйм за дюймом, – сказал Клаус. – Здесь нет ни двери, ни лестницы, ни поворота. Нет ничего. Это настоящий тупик. В самом прямом смысле этого слова. Есть французское выражение, обозначающее «тупик», но не могу его вспомнить.

– Боюсь, нам придется вернуться обратно тем же путем. – Голос у Вайолет был несчастный. – Другого выхода нет. Придется пройти снова весь подземный коридор, снова взобраться наверх до сетки, а потом отправить Солнышко зубами проложить себе дорогу в пентхаус и искать там материал для новой липовой веревки, после чего по перилам соскользнуть в вестибюль, незаметно прошмыгнуть мимо консьержа и бежать в «Веблен-холл».

– Паэтьян, – заявила Солнышко, что означает: «Мы не успеем туда вовремя, чтобы разоблачить Гюнтера и спасти Квегмайров».

– Я понимаю, – вздохнула Вайолет. – Но не знаю, что еще мы можем сделать. Похоже, мы безоружны, даже имея эти щипцы.

– Если бы у нас были хотя бы лопаты, мы могли бы прокопать выход из туннеля, но эти щипцы нельзя использовать как лопаты, – сказал Клаус.

– Тенти, – вставила в разговор Солнышко. Этим он хотела сказать: «Если бы у нас был динамит, мы могли бы взорвать его и выбраться наружу, но щипцы не заменят динамита».

– Но ими можно воспользоваться, чтобы поднять шум, – неожиданно сказала Вайолет. – Давайте колотить щипцами по потолку. Поглядим, привлечет ли это внимание кого-нибудь из прохожих.

– Не слышно, чтобы тут кто-нибудь проходил мимо, – сказал Клаус. – Но стоит попробовать. Солнышко, я подниму тебя так, чтобы ты могла достать щипцами до потолка.

Клаус подхватил на руки сестренку, и затем вся троица принялась что было мочи колотить по потолку. Они надеялись устроить за несколько минут невероятный грохот. Но после первого же удара на Бодлеров обрушился с потолка ливень черной сухой пыли. Как грязевая буря, он засыпал их с головой. Детям пришлось отказаться от своей затеи – они кашляли, терли глаза и сплевывали пыль, попавшую в рот.

– Тьфу, – сплюнула Вайолет. – Вкус тошнотворный.

– Как у подгоревших тостов, – сказал Клаус.

– Пефлоб! – взвизгнула Солнышко.

Услыхав крик, Вайолет перестала кашлять и задумчиво лизнула кончик пальца.

– Это зола, – объявила она. – Может быть, внизу какая-то печь.

– Не думаю, – ответил Клаус. – Посмотрите-ка лучше наверх.

Бодлеры дружно подняли головы и увидели, что волна черной пыли обнажила тоненькую полоску света размером с карандаш. Взглянув еще раз, они увидели утреннее солнце, смотревшее сверху прямо на них.

– Тесду? – спросила Солнышко: «Где в городе можно на улице найти золу?»

– Может быть, на дне ямы, там, где на открытом огне жарят мясо, – предположил Клаус.

– Мы это довольно скоро узнаем, – ответила Вайолет и снова сбила щипцами пыль с потолка. Черным облаком пыль накрыла детей, но тонкая полоска света превратилась в четыре тонкие полоски, в рисунок квадрата на потолке. При солнечном свете, струящемся из квадрата, Бодлеры ясно увидели две дверные петли.

– Смотрите, – сказала Вайолет. – Это люк. Мы не разглядели его в темноте, а он тут как тут.

Клаус попробовал открыть люк, надавив щипцами на дверь, но дверь не поддалась.

– Она, кажется, заперта, – сказал он. – Уверен, ее запер Гюнтер, когда забрал отсюда Квегмайров.

Вайолет поглядела на люк, и дети увидели, что она подвязывает волосы лентой, чтобы они не лезли в глаза.

– Замок нас не остановит, – сказала она. – Особенно после того, как мы проделали такой путь. Наконец время пришло и для наших щипцов. Но не как сварочных горелок или палок для шумового эффекта. – Улыбнувшись, Вайолет повернулась к брату и сестре: – Теперь щипцы заменят нам лом или рычаг.

– Хардисет? – спросила Солнышко.

– Лом – это портативный рычаг. Щипцы сработают отлично. Но надо, чтобы кончики щипцов уперлись в край люка, там, откуда идет свет, а потом нужно изо всей силы толкнуть щипцы вверх. И тогда дверь распахнется. Понятно?

– Понятно, – ответил Клаус. – Давайте попробуем.

И Бодлеры взялись за дело. Я рад вам сообщить, что щипцы сработали отлично. С ужасающим скрипом, сопровождаемым новым облаком пыли, крышка люка приподнялась и открылась наружу. Солнце хлынуло в туннель, и Бодлеры поняли, что настал конец их нескончаемому путешествию в кромешной тьме.

– Сработали! – закричала Вайолет. – Точно сработали!

– Видишь, пришло время для твоих изобретательских способностей! – крикнул Клаус. – А решение находилось прямо на кончике наших щипцов.

– Ап! – восторженно завопила Солнышко, что, разумеется, означало: «Наверх!», и старшие Бодлеры одобрительно кивнули. Встав на цыпочки, дети ухватились за петли, подтянулись и выбрались из туннеля, бросив позади свои каминные щипцы. А еще через несколько минут вся троица уже стояла наверху и жмурилась от яркого солнца.

Одно из самых ценных моих сокровищ – маленькая деревянная шкатулка с особым замочком. Этой шкатулке больше пятисот лет, и открыть ее можно, если ты только знаешь секретный код. Пользоваться этим кодом научил меня мой дед, а деда – его дед. И я бы с радостью передал этот секрет своему внуку, если бы надеялся, что у меня когда-нибудь будет собственная семья и мне не придется до конца моих дней жить в этом мире одному как перст. Эта маленькая деревянная шкатулка такое ценное для меня сокровище еще и потому, что внутри, когда вы откроете ее, соблюдая код, вы найдете маленький серебряный ключик. Этот ключик подходит к замку другого моего бесценного сокровища, а именно деревянной шкатулки чуть большего размера, подаренной мне женщиной, имя которой мой дед запретил упоминать. Внутри этой коробочки спрятан свиток пергамента, что в нашем случае означает «очень старая, свернутая трубочкой бумага, на которой изображена карта города того времени, когда там жили сироты Бодлер». Карта, сделанная темно-синими чернилами, рисует подробный план города в мельчайших деталях. Чего там только нет: указания номеров домов, эскизы модной одежды и даже графики колебаний погоды, добавленные на полях прежними владельцами, из которых уже нет никого в живых. Я корпел бесчисленные часы над этой картой, скрупулезно исследуя каждый дюйм. Все полезное, что я мог вынести из нее, я переписал в свои бумаги, а потом и в книги, такие как эта, в надежде, что широкий круг людей наконец узнает все подробности этого предательского заговора. В карте есть просто фантастические вещи, обнаруженные за много лет самыми разными исследователями, детективами и цирковыми артистами. Но самым фантастическим из всего, что есть на этой карте, я считаю открытие, только что сделанное тремя бодлеровскими сиротами. Иногда глубокой ночью, когда мне не спится, я встаю с постели, набираю код на маленькой деревянной шкатулке для того, чтобы достать серебряный ключик, открываю им шкатулку, что побольше, сажусь за письменный стол и при свете свечи снова смотрю на две пунктирные линии, которыми обозначен подземный туннель. Он начинается на дне шахты лифта в доме № 667 по Мрачному проспекту и кончается у крышки люка, который Бодлеры ухитрились открыть с помощью липового рычага. Я смотрю и смотрю на ту часть города, где сироты выбрались наружу из кошмарного подземного коридора. Но независимо от того, сколько времени я смотрю, я не могу поверить своим глазам, как не могли и Бодлеры.

Бодлеры пробыли долго в темноте, и понадобилось немало времени, чтобы глаза их снова привыкли к нормальному освещению. Поэтому дети стояли и терли глаза, стараясь понять, куда вывел их люк. Но несмотря на слепящее утреннее солнце, неожиданно нахлынувшее на них, Бодлеры все же заметили пухлую тень человека, который вдруг оказался рядом с ними.

– Простите меня, – обратился к нему Клаус, все еще жмурясь от яркого солнца. – Нам необходимо попасть в «Веблен-холл». Притом срочно. Вы не могли бы сказать, как нам лучше туда пройти?

– Все-все-го-го два-два квар-квартала, – заикаясь, пробормотала тень.

Дети не сразу поняли, что перед ними почтальон с несколько избыточным весом. Он как-то боязливо смотрел на детей.

– Прошу вас, не причиняйте мне зла, – сказал он, отступая все дальше и дальше от Бодлеров.

– Мы не собираемся причинять вам зло, – сказал Клаус, протерев стекла очков от золы.

– Привидения всегда так говорят, а потом все равно причиняют, – ответил почтальон.

– Но мы не привидения, – сказала Вайолет.

– Не рассказывайте мне, что вы не привидения. Я сам видел, как вы вылезли из золы, будто из центра земли. Люди все время говорят, что здесь, на пустой земле, где сгорел особняк Бодлеров, водятся привидения. Теперь я знаю, что это правда.

Но прежде чем Бодлеры успели ответить, он пустился бежать. Дети были настолько удивлены, что не нашлись что ему сказать.

Бодлеры все жмурились и мигали, но постепенно глаза их привыкли к свету, и, поглядев друг на друга, они поняли, почему так испугался почтальон.

Глава двенадцатая

За несколько лет до Бодлеров «Веблен- холл» получил Дверной Приз – награду, ежегодно присуждаемую за лучшее оформление дверного входа. Если когда-нибудь вы вдруг окажетесь перед «Веблен-холлом», как оказались в то утро бодлеровские сироты, вы сразу же поймете, почему комитет присудил сверкающий розовый приз за полированные деревянные доски, изящные бронзовые петли и роскошную дверную ручку, изготовленную едва ли не из самых ценных в мире разновидностей хрусталя. Но Бодлеры были не в том состоянии, чтобы по достоинству оценить архитектурные детали. Вайолет, возглавлявшая троицу, направилась прямо к лестнице, ведущей в «Веблен-холл», и взялась за ручку, не думая о том, какие грязные пятна черной золы останутся на ее полированной поверхности. Будь я на месте Бодлеров, я никогда не решился бы открыть эту премированную престижную дверь. Я считал бы, что мне повезло: я благополучно выбрался из сетки, висящей посреди шахты лифта, и таким образом избежал ловушки Гюнтера. Я навсегда спрятался бы от Гюнтера и его сообщников в каком-нибудь самом отдаленном уголке земли и не рискнул бы еще раз встретиться с этим отпетым негодяем и предателем. С сожалением должен сказать, что новая встреча с ним сирот Бодлер ничего, кроме горя, не могла принести в их жизнь. Но эти трое детей были куда мужественнее, чем когда-либо на их месте мог быть я. Они только на минуту остановились перед дверью, чтобы собраться с духом.

– За этой дверной ручкой – наш последний шанс рассказать людям, кто такой на самом деле Гюнтер, и разоблачить его чудовищные планы, – сказала Вайолет.

– А за этими бронзовыми петлями – последняя возможность спасти Квегмайров и не дать тайком вывезти их из города, – сказал Клаус.

– Сорасью, – сказала Солнышко, что означало: «За этими деревянными досками – разгадка тайны „Г. П. В.“ и причины, почему тайная шахта вывела нас на то место, где дотла сгорел особняк Бодлеров, погибли наши родители и началась серия злоключений, которые до сих пор преследуют нас, где бы мы ни были».

Бодлеры переглянулись и выпрямили спину. Теперь они стояли вытянувшись, чтобы доказать себе, что позвоночник у них такой же несгибаемый, как и их мужество. Вайолет открыла дверь «Веблен-холла», и в то же мгновение дети оказались в людском водовороте, что здесь означает «посреди огромной толпы в большом нарядном зале». В «Веблен-холле» был высоченный потолок, сияющий, до блеска начищенный пол и одно массивное окно, ставшее первым кандидатом на Оконный Приз в прошедшем году.

С потолка свисали три большие занавески. На одной было слово «Модный», на второй – «аукцион», а на третьей, по размеру вдвое превосходившей две первые, огромный портрет Гюнтера. В зале собралось не менее двух сотен людей. Бодлерам бросилось в глаза, какой модной выглядела толпа. Почти все были в полосатых костюмах, все тянули петрушковую содовую из высоких, запотевших от льда бокалов и ели пирожные с лососем. Обслуживали собравшихся гостей несколько костюмированных официантов из кафе «Сальмонелла», специально нанятых на время аукциона. Бодлеры были в своей повседневной одежде, а не в полосатых костюмах и с ног до головы вымазаны жидкой грязью из зловонной каморки на дне шахты. Вся эта грязь потом смешалась с черной золой с пожарища на месте бодлеровского дома, куда вывел их туннель. Модная толпа, несомненно, была бы в шоке от их вида, если бы обратила на них внимание. Но в это время все смотрели в дальний конец зала, и никто не повернул головы поглядеть, кто вошел в дверь, выигравшую столь высокую награду.

В дальнем конце «Веблен-холла», под самым большим знаменем, перед массивным окном на маленькой сцене стоял Гюнтер и говорил в микрофон. Перед ним с одной стороны стояла небольшая ваза с рисунком из синих цветов, а с другой – сидела в роскошном кресле Эсме и смотрела на Гюнтера, как кошка на сливки, – выражение, в данном контексте означающее «будто это был очаровательный, красивый джентльмен, а вовсе не жестокий и бесчестный негодяй».

– Лот номер сорок шесть, пожалуйста, – сказал Гюнтер в микрофон.

Пока Бодлеры обследовали темные подземные проходы, они почти совсем забыли, что Гюнтер притворяется, будто он не совсем свободно знает английский.

– Пожалуйста, джентльмены и леди, взгляните на вазу с синими цветами. Вазы в моде, стекло в моде, цветы в моде. Пожалуйста, особенно те, которые синие. Кто делает ставку?

– Сто, – раздался голос из толпы.

– Сто пятьдесят, – сказал второй голос.

– Двести, – произнес третий.

– Двести пятьдесят, – сказал человек, сделавший первую ставку.

– Двести пятьдесят три, – предложил второй голос.

– Мы пришли как раз вовремя, – прошептал Клаус Вайолет. – «Г. П. В.» – это лот номер пятьдесят. Подождем или начнем атаку на Гюнтера прямо сейчас?

– Не знаю, – прошептала в ответ Вайолет. – Мы так зациклились на том, чтобы вовремя добраться до «Веблен-холла», что не продумали плана действий.

– Есть двести пятьдесят три – последняя цена у людей, пожалуйста? – задал вопрос Гюнтер в микрофон. – О’кей. Здесь ваза, пожалуйста. Отдайте деньги миссис Скволор, пожалуйста.

Полосатая женщина подошла к краю сцены и вручила Эсме пачку банкнот. Алчно улыбнувшись, Эсме вручила ей в обмен вазу. Наблюдая, как Эсме, пересчитав деньги, спокойно кладет их в полосатую сумочку, в то время когда Квегмайры томятся в заточении внутри какого-то неизвестного «Г. П. В.», Бодлеры почувствовали, как тошнота подступает к горлу.

– Эвомер, – выпалила вдруг Солнышко: «Я этого больше выносить не могу. Давайте расскажем всем в этом зале, что происходит на самом деле».

– Простите, – неожиданно сказал кто-то. Подняв голову, дети увидели сурового мужчину, который смотрел на них из-под огромных солнцезащитных очков. В одной руке он держал пирожок с лососем, а другой указывал на Бодлеров.

– Я хочу просить вас немедленно покинуть «Веблен-холл», – сказал он. – Это Модный аукцион. Здесь не место таким маленьким чумазым детям.

– Но нам положено быть здесь, – не растерялась Вайолет. – Мы должны встретиться с нашими опекунами.

– Не смешите меня, – сказал суровый мужчина, но, глядя на него, трудно было предположить, что он хотя бы раз в жизни улыбнулся. – Не могу представить себе, какие люди захотят опекать таких замарашек.

– Джером и Эсме Скволор, – ответил Клаус. – Мы живем у них в пентхаусе.

– Сейчас мы все выясним, – сказал мужчина. – Джерри, подойди сюда!

Несколько человек повернули голову и уставились на детей. Но все же большинство присутствующих продолжали слушать Гюнтера, который уже объявил лот № 47. На аукцион была выставлена пара балетных туфелек из шоколада.

Джером отделился от небольшой группы людей и направился к сурового вида мужчине узнать, что произошло. Когда взгляд его упал на Бодлеров, он был ошарашен, что в данном случае означает: «Он, казалось, рад был их видеть, но не мог прийти в себя от изумления».

– Так вы знаете этих детей, Джерри? – спросил мужчина в солнцезащитных очках.

– Конечно знаю. Это Бодлеры, я вам о них рассказывал.

– Да-да, помню, – ответил мужчина, теряя к детям интерес. – Ну а если они еще и сироты, тогда, думаю, все в порядке. Они могут здесь находиться. Но я вам советую, Джерри, купите им новую одежду! – И прежде чем Джером успел ответить, мужчина в темных очках исчез.

– Не люблю, когда меня называют Джерри, – первое, что сказал Джером детям. – Но я не хотел с ним спорить. А как вы, Бодлеры? Лучше себя чувствуете?

Дети молча смотрели на своего опекуна. Они заметили у него в руке недоеденный пирожок с лососем, хотя он не раз говорил им, что терпеть не может лососину. И настроение их не улучшилось, так как они знали, что Джером не захочет с ними спорить, если они снова заговорят так про Гюнтера. Он также не захочет спорить с Эсме, если дети расскажут ему о ее участии в предательском заговоре. И уж точно не захочет спорить с Гюнтером, когда узнает, что Квегмайры спрятаны внутри одного из лотов Модного аукциона. Бодлеры понимали, что поможет им только человек, которого удастся каким-то образом сбить с толку. И от этого им не стало легче.

– Менров? – сказала Солнышко.

– Что такое «менров?» – спросил Джером, с улыбкой глядя на самую младшую из бодлеровской троицы.

– Я вам сейчас объясню, – сказал Клаус, пытаясь быстро придумать способ заставить Джерома помочь им, не вступая ни в какие споры. – Это слово в переводе означает: «Джером, можно попросить вас об одном одолжении?»

Вайолет и Солнышко с любопытством посмотрели на брата. «Менров» никак не означало: «Джером, можно попросить вас об одолжении?» Клаус наверняка это знал. «Менров» означает что-то вроде: «Не попытаться ли нам рассказать Джерому про Гюнтера и Эсме и про тройняшек Квегмайр?» Однако сестры молчали, зная, что у Клауса наверняка есть серьезная причина лгать своему опекуну.

– Конечно, я сделаю все, о чем вы просите, – ответил Джером. – Но о чем именно идет речь?

– Моим сестрам и мне очень хотелось бы приобрести в собственность один из лотов этого аукциона. Но мы не знаем, сможете ли вы купить его для нас в виде подарка?

– Думаю, это возможно. Но мне в голову не могло прийти, что ваша троица интересуется модными лотами, – ответил Джером.

– Даже очень, – сказала Вайолет, понимая, куда клонит Клаус. – Нам бы ужасно хотелось приобрести лот номер пятьдесят «Г. П. В.».

– Что такое «Г. П. В.»? – спросил Джером. – Что кроется за этими буквами?

– Это сюрприз, – тут же нашелся Клаус. – Вы предложите цену?

– Если это так для вас важно, я это сделаю. Но мне очень не хотелось бы вас избаловать. Вы появились как раз вовремя. Гюнтер, наверное, кончает продажу балетных туфелек и сразу перейдет к лоту номер пятьдесят «Г. П. В.». Пойдемте туда, где я стоял. Там удобно следить за ходом аукциона, – сказал Джером. – Прекрасно видна сцена, а кроме того, рядом со мной стоит ваш друг.

– Наш друг? – с удивлением спросила Вайолет.

– Сейчас увидите.

И действительно, когда Бодлеры, следуя за Джеромом, пересекли огромный зал и пристроились под знаменем с надписью «Модный», с тем чтобы лучше видеть, что происходит на сцене, они там обнаружили мистера По. Он держал в руке стакан содовой с петрушкой и кашлял в белый носовой платок.

– Вы не могли ошеломить меня больше, чем вы это сделали, – сказал мистер По, когда перестал кашлять. – Бодлеры, что здесь делаете вы? – спросил он.

– А что вы здесь делаете? – тут же задал ему вопрос Клаус. – Вы нам говорили, что как раз в это время будете в геликоптере на пути к горному пику.

Мистер По снова долго кашлял в белый платок и, только когда приступ прошел, сказал:

– Сообщения о горном пике оказались ложными. Теперь я знаю совершенно точно, что двойняшек Квегмайр силой принуждают работать на клееварочной фабрике здесь неподалеку, я как раз туда еду, но попозже. Решил заглянуть по дороге на Модный аукцион. Теперь, когда я вице-президент Опекунского совета по делам сирот, я зарабатываю больше денег, и жена поэтому просила меня купить немного морских украшений.

– Но… – собралась что-то сказать Вайолет, однако мистер По остановил ее.

– Ш-ш-ш… Тихо, – произнес он. – Гюнтер приступает к лоту номер сорок восемь. Я как раз на него хочу сделать ставку.

– Пожалуйста, лот номер сорок восемь, – объявил Гюнтер. Он глядел в зал на толпу, но даже монокль не мог скрыть бешеный блеск его глаз. Судя по всему, Бодлеров он пока еще не заметил. – Перед вами большая статуя рыбы, выкрашенная в красный цвет, пожалуйста. Очень большая, очень модная. Достаточно большая, чтобы в ней спать, если придет охота, пожалуйста. Кто ставит?

– Я, – откликнулся мистер По. – Сотня.

– Две сотни, – раздался еще один голос из толпы.

Клаус низко наклонился к мистеру По. Ему хотелось с ним поговорить, но так, чтобы не услышал Джером.

– Мистер По, – сказал он, – я хочу вам рассказать про Гюнтера. Вам следует это знать. – Клаусу казалось, что, если он сумеет убедить мистера По, Бодлеры откажутся от игры в шарады, что означает в нашем случае – «перестанут делать вид, что им так уж необходимо заполучить „Г. П. В.“». Тогда Джером назовет свою цену и выручит Квегмайров, сам того не зная. – Гюнтер на самом деле… – продолжал Клаус.

– Модный аукционер, – закончил за него фразу мистер По. – Двести шесть! – затем выкрикнул он.

– Триста, – тут же выкрикнул второй голос.

– Нет-нет, вы ошибаетесь, – сказала Вайолет. – Гюнтер вовсе не аукционер. Он переодетый Граф Олаф.

– Триста двенадцать, – крикнул мистер По и сердито посмотрел на детей. – Не говорите глупостей, – сказал он. – Граф Олаф – преступник, а Гюнтер просто иностранец. Не могу вспомнить слово, обозначающее страх перед иностранцами, но я удивлен, что вами, дети, владеет такой страх.

– Четыреста! – крикнул второй голос.

– Слово это – «ксенофобия», – пояснил Клаус. – Но оно сюда не подходит, потому что Гюнтер не иностранец. Он даже и не Гюнтер.

Мистер По снова вытащил из кармана платок, и Бодлеры ждали, пока он откашляется.

– То, что вы говорите, – полная бессмыслица, – произнес он. – Если вы не возражаете, обсудим это после того, как я куплю морские украшения. Ставлю четыреста девять!

– Пятьсот, – тут же раздался голос.

– Сдаюсь, – объявил мистер По и закашлял в платок. – Пятьсот – слишком большая цена за эту статую рыбы.

– Пятьсот – высшая цена, пожалуйста, – сказал Гюнтер и улыбнулся кому-то в толпе. – Пожалуйста, выигравший, будьте так любезны и передайте деньги миссис Скволор, пожалуйста.

– Дети, поглядите, кто купил большую рыбу! Наш консьерж, – сказал Джером.

– Консьерж? – удивился мистер По, глядя, как тот передал Эсме мешок монет, потом с трудом поднял огромную рыбу и унес со сцены. Самое удивительное, что руки у него, как обычно, были спрятаны в длинных рукавах. – Меня удивляет, что консьерж может позволить себе купить хоть что-нибудь на Модном аукционе.

– Он говорил мне, что он еще и актер, – сказал Джером. – Забавный тип. Хотите, познакомлю?

– Очень любезно с вашей стороны, – сказал мистер По, продолжая кашлять в платок. – Сейчас, когда я получил повышение, мне приходится постоянно встречаться с разного рода интересными людьми.

Мимо прошел консьерж, спотыкаясь под тяжестью красной статуи. Джером похлопал его по плечу.

– Познакомьтесь с мистером По, – сказал он.

– У меня нет времени ни на какие знакомства, – рявкнул консьерж. – Я еще должен закинуть эту штуку в грузовик босса и… – Он оборвал фразу на середине, увидев бодлеровских сирот. – Вам тут не положено находиться, – сказал он. – Никто не давал вам разрешения покинуть пентхаус. Эй, босс! – крикнул он, повернувшись к сцене и при этом больно задев нескольких стоявших в сплошь полосатой толпе людей.

Оба, Эсме и Гюнтер, тут же повернули голову и увидели консьержа, пальцем указывавшего на бодлеровскую троицу.

– Сироты! – сказал он.

Эсме ахнула. Она настолько была поражена элементом «изумление», что едва не выронила мешок с монетами. Зато Гюнтер не растерялся. Он сразу же повернулся и уставился на детей. Глаза его очень ярко блестели, даже тот, что был закрыт моноклем. Бодлеры застыли от ужаса при виде этих страшных глаз. Гюнтер улыбался, словно он удачно пошутил. Эта улыбка появлялась у него на лице всякий раз, когда в его коварном мозгу зрели самые гнусные планы.

– Сироты модные, – произнес он, стараясь подчеркнуть, что не вполне владеет английским. – Детям о’кей здесь быть, пожалуйста.

Эсме с любопытством взглянула на Гюнтера, но потом пожала плечами и сделала знак консьержу, что все о’кей, махнув рукой с длинными ногтями. Консьерж в ответ тоже пожал плечами и прошел со своим грузом через престижную премированную дверь.

– Лот номер сорок девять пропускаем, – объявил Гюнтер. – Следующий лот номер пятьдесят, пожалуйста. Называйте цену, пожалуйста. На этом наш аукцион закрывается.

– А как же остальные лоты? – спросил кто-то из толпы.

– Не важно, хватит, – небрежно бросила Эсме. – Сегодня я заработала достаточно денег.

– Никогда бы не подумал, что Эсме может такое сказать, – пробормотал Джером.

– Итак, лот номер пятьдесят, пожалуйста, – продолжал Гюнтер и вытолкнул на сцену огромную картонную коробку, почти такого же размера, как статуя рыбы. В ней вполне хватило бы места для двух маленьких детей. На коробке были отчетливо видны три большие черные буквы «Г. П. В.». Бодлеры сразу же заметили крошечные дырочки, пробуравленные сверху на коробке специально для воздуха. Трое детей сейчас с ужасом думали о том, что внутри этой картонной тюрьмы томятся их друзья, которых с минуту на минуту могут увезти из города.

– «Г. П. В.», пожалуйста, – сказал Гюнтер. – Кто делает ставку?

– Двадцать, – сказал Джером и подмигнул детям.

– Что это за «Г. П. В.» такое? – спросил Мистер По.

У Вайолет уже не было времени ни на какие объяснения, и поэтому она сказала:

– Это сюрприз. Держитесь поблизости и все узнаете.

– Пятьдесят, – раздался голос из толпы. Бодлеры, обернувшись, поняли, что вторую цифру назвал человек в темных очках, тот самый, который велел им покинуть зал.

– Он не похож на сообщника Гюнтера, – прошептал Клаус сестрам.

– Этого никогда нельзя знать наверняка, – прошептала в ответ Вайолет. – Этих негодяев непросто распознать.

– Пятьдесят пять, – выкрикнул Джером. Эсме недовольно посмотрела на него, а затем смерила детей долгим злобным взглядом.

– Сто, – произнес человек в темных очках.

– О господи, дети, все это становится слишком накладно. Вы уверены, что вам так уж необходим этот «Г. П. В.»?

– Вы покупаете это для детей? – удивленно спросил мистер По. – Прошу вас, мистер Скволор, не балуйте этих молодых людей.

– Он нас не балует, – сказала Вайолет. Она боялась, что Гюнтер прекратит аукцион. – Ну пожалуйста, Джером, купите для нас лот номер пятьдесят. Прошу вас. Я потом все объясню.

Джером вздохнул.

– Ну хорошо, – сказал он. – Думаю, это естественное желание приобрести несколько модных вещиц, особенно после того, как вы какое-то время провели в обществе Эсме. Я ставлю сто восемь.

– Двести, – объявил человек в темных очках. Бодлеры изо всех сил вытягивали шею, стараясь получше его разглядеть, но по его виду никак нельзя было сказать, что он смягчился и теперь настроен к Бодлерам более дружественно.

– Двести четыре, – сказал Джером и поглядел на детей. – Я не могу больше увеличивать цену. Для меня это слишком дорогое удовольствие, а само соревнование напоминает спор, который радости мне никогда не доставляет.

– Триста, – не сдавался человек в солнцезащитных очках. Бодлеровские сироты в страхе переглянулись, не понимая, как им поступить. Друзья уходили прямо у них из-под носа.

– Джером, пожалуйста, прошу вас, пожалуйста, купите для нас этот лот, – умоляющим голосом сказала Вайолет.

Джером покачал головой.

– Когда-нибудь вы это поймете: не стоит тратить деньги на модные пустяки, – сказал он.

– Мистер По, а не могли бы вы взять для нас заем в банке? – неожиданно спросил Клаус.

– Для того, чтобы купить картонную коробку? К сожалению, должен сказать «нет». Одно дело морские украшения, а совсем другое – тратить деньги на коробку неизвестно с чем.

– Окончательная цена триста, пожалуйста. – Гюнтер повернулся, подмигнув Эсме глазом из-под монокля. – Пожалуйста, сэр, если…

– Тысяча!

Гюнтер застыл, услыхав голос нового претендента на лот № 50. Глаза Эсме широко раскрылись, и она довольно хмыкнула, представив себе, как положит такую огромную сумму денег в свою полосатую сумочку. Модная толпа пришла в движение. Люди оглядывались, стараясь понять, откуда пришел этот новый голос. Однако никто не подозревал, что такое слово могло сорваться с уст крошечного ребенка, ростом с палочку салями.

– Тысяча! – снова взвизгнула Солнышко, а у ее брата с сестрой перехватило дыхание. Они, конечно, знали, что у их сестры не было такой суммы денег, но сейчас надеялись только на то, что Гюнтер не поймет, чей это голос, но доискиваться не станет из-за своей непомерной жадности. Липовый аукционер поглядел на Эсме и перевел взгляд на зал.

– Откуда у Солнышка могут быть такие деньги? – спросил Джером мистера По.

– Я только знаю, что, когда дети учились в частной школе, Солнышко выполняла секретарские обязанности, но я не представлял себе, что ей платили такую высокую зарплату.

– Тысяча! – еще раз повторила Солнышко, и в конце концов Гюнтер сдался.

– Самая высокая цена теперь одна тысяча, – сказал он, забыв на минуту, что он не совсем свободно владеет английским, и потому не добавил «пожалуйста».

– Примите мои соболезнования, – сказал человек в темных очках. – Я не собираюсь платить больше тысячи за «Г. П. В.». Лот того не стоит.

– Теперь наша очередь, – едва сдерживая волнение, сказала Вайолет, и вся троица Бодлер двинулась к сцене.

Толпа не отрываясь следила за детьми, пока они шли к заветной коробке, оставляя за собой след черной золы. Джером выглядел смущенным, а у мистера По был вид человека, окончательно сбитого с толку, что здесь означает – «он был смущен не меньше, чем Джером». Эсме была полна затаенной злобы, а человек в темных очках выглядел как человек, проигравший аукцион. Один только Гюнтер продолжал улыбаться, словно его шутка была чем дальше, тем смешнее. Вайолет и Клаус вскарабкались на сцену, а потом подняли Солнышко и поставили ее в середину между собой. И теперь все трое гневно смотрели на страшного человека, упрятавшего в тюрьму их друзей.

– Отдайте вашу тысячу, миссис Скволор, пожалуйста, – сказал, улыбаясь, Гюнтер. – И на этом закончится наш аукцион.

– Но сначала будет покончено с вашими чудовищными планами, – сказал Клаус.

– Силко! – одобрила брата Солнышко, после чего впилась зубами, которые все еще болели, в картонную коробку и начала ее рвать, надеясь, что при этом не поранит Айседору и Дункана.

– Минуту, подождите, дети! – крикнула Эсме голосом рычащего тигра. Она выбралась из своего роскошного кресла и, стуча каблучками, направилась к картонной коробке. – Вы не имеете права открывать коробку прежде, чем отдадите мне деньги. Это противозаконно.

– Зато законно выставлять детей на аукцион, – мгновенно нашелся Клаус. – Ничего, скоро весь зал увидит, что вы нарушили этот закон.

– Что здесь происходит? – спросил мистер По, быстрыми шагами подойдя к сцене. Джером последовал за ним, переводя недоумевающий взгляд с сирот на жену.

– В этой коробке тройняшки Квегмайр, – объяснила им Вайолет, помогая сестре отдирать картон. – Гюнтер и Эсме пытаются вывезти их за пределы штата.

– Что ты говоришь? Эсме, это правда? – воскликнул Джером.

Эсме не ответила, но через минуту всем должно было стать ясно – правда это или нет.

Дети уже отодрали от коробки большой кусок картона, и внутри оказалась белая бумага – будто Гюнтер завернул Квегмайров в бумагу, как заворачивают пару куриных грудок.

– Держись, Дункан! – крикнула Вайолет. – Еще несколько секунд, Айседора, и мы освободим вас!

Мистер По нахмурился и закашлял в белый платок.

– А теперь послушайте, Бодлеры, я имею точные сведения – Квегмайры находятся на клееварочной фабрике, а совсем не внутри картонной коробки.

– Это мы еще посмотрим, – сказал Клаус, а Солнышко снова вгрызлась в картон.

С громким треском коробка распалась надвое, как раз посредине, а ее содержимое рассыпалось по сцене. Описать то, что хранилось внутри коробки, попросту невозможно без выражения: «Намеренно вводить в заблуждение». Я с грустью должен признаться, что Гюнтер воспользовался тремя заглавными буквами «Г. П. В.» на коробке, желая заставить Бодлеров думать, будто их друзья закрыты внутри. Бодлеры не поняли, что их просто ввели в заблуждение, пока не поглядели на сцену и своими глазами не увидели содержимое коробки.

Глава тринадцатая

– Это пластиковые салфетки! – закричала Вайолет. – Коробка набита ими!

И действительно, пол сцены был усеян салфетками. Салфетки сыпались из остатков картонной коробки – сотни и сотни маленьких круглых нарядных салфеток с кружевными ободками. Такими салфетками обычно украшают тарелки с печеньем на фешенебельных чаепитиях.

– Так я и знал, – сказал человек в темных очках. Он подошел к сцене и снял очки, после чего Бодлеры окончательно убедились, что он не сообщник Гюнтера, а простой аукционер в полосатом костюме. – Я собирался подарить эти салфетки брату на день рождения. – сказал он. – Это для Галантного Престижного Вечера. А что еще могут означать буквы «Г. П. В.»?

– Конечно, – сказал Гюнтер и улыбнулся детям: – Что еще они могут означать, пожалуйста?

– Я не знаю, – сказала Вайолет. – Квегмайры не раскрыли нам секрета этих пластиковых салфеток. Олаф, скажите, куда вы упрятали Квегмайров?

– А что есть Олаф, пожалуйста? – спросил Гюнтер.

– Послушай, Вайолет, мы ведь договорились, что споров о Гюнтере больше не будет, – сказал Джером. – Гюнтер, пожалуйста, простите этих детей. Мне кажется, они больны.

– Ничего подобного! – крикнул Клаус. – Мы не больны! Нас просто надули! Статуя рыбы ввела нас в заблуждение.

– Статуя красной рыбы был лот лот номер сорок восемь, – сказал кто-то из толпы.

– Дети, я очень обеспокоен вашим поведением, – сказал мистер По. – У вас вид, будто вы неделю не мылись. Вы тратите свои деньги на какие-то нелепые лоты. Вы носитесь как оглашенные и каждого встречного обвиняете в том, что он переодетый Граф Олаф. А теперь еще устроили на полу все это безобразие с салфетками: того и гляди кто-нибудь поскользнется. Я надеялся, что Скволоры вас лучше воспитают.

– Мы больше не собираемся заниматься их воспитанием, – заявила Эсме. – Особенно после того, как они сделали из себя всеобщее посмешище. Мистер По, я хочу, чтобы вы избавили нас от опекунства над этими детьми. Не стоит брать сирот, даже если они в моде.

– Эсме! – воскликнул Джером. – Они ведь потеряли родителей. Куда они могут пойти?

– Не спорь со мной, – грубо оборвала его Эсме. – Я скажу тебе, куда они могут отправиться. Они могут…

– Пойти со мной, пожалуйста, – сказал Гюнтер и сжал костлявой рукой плечо Вайолет. Вайолет хорошо помнила, на какие подлости пускался этот негодяй, чтобы жениться на ней, и вздрогнула под его жадными пальцами.

– Я люблю детей. Я буду счастлив воспитывать собственных детей, пожалуйста. – Свободную костлявую лапу Гюнтер положил на плечо Клауса и сделал шаг вперед, очевидно намереваясь наступить сапогом на плечо Солнышко, так чтобы вся троица Бодлер оказалась в его цепком зловещем объятии.

Но вместо Солнышкиного плеча сапог Гюнтера наступил на пластиковую салфетку, и в ту же секунду сбылось предсказание мистера По о том, что кто-нибудь обязательно поскользнется. С глухим стуком Гюнтер неожиданно растянулся на полу. Руками он яростно отпихивал салфетки, а ноги бешено колотили об пол.

– Пожалуйста! – заорал он на весь зал. Но судорожные беспорядочные движения отнюдь не помогали ему подняться. Салфетки были теперь разбросаны по всей сцене и падали вниз. Бодлеры смотрели, как они трепещут и кружатся, прежде чем приземлиться с легким шелестом. Затем они услышали два глухих и более тяжелых удара, как будто вслед за Гюнтером, один за другим, на пол грохнулись еще два человека. Повернув голову на звук, они увидели на полу Джерома и мистера По.

– Пожалуйста! – снова раздался вопль Гюнтера, который упорно пытался встать на ноги, и когда наконец ему это удалось, на него уже смотрел весь зал.

– Поглядите! – крикнул человек в темных очках. – На ногах у аукционера нет носков. Это непристойно.

Кто-то выкрикнул из зала:

– Вы только поглядите, у него салфетка застряла между пальцев. Ходить будет не очень удобно.

– Глядите, у него на лодыжке татуировка в виде глаза! – громко сказал Джером. – Он вовсе не Гюнтер.

– Он никакой не аукционер и даже не иностранец! – вслед за Джеромом крикнул мистер По. – Он Граф Олаф!

– Он больше чем Граф Олаф, – неожиданно заявила Эсме и медленно направилась к гнусному негодяю. – Он гений и замечательный учитель актерского мастерства. И еще он самый красивый и самый модный мужчина в городе.

– Какой-то бред, – сказал Джером. – А безжалостные негодяи, крадущие детей, уж точно не могут быть в моде.

– Вы правы, – вдруг сказал Граф Олаф. – Должен признаться, я тоже почувствовал облегчение оттого, что теперь можно не таясь назвать этого негодяя его настоящим именем. – Олаф отшвырнул монокль и обнял одной рукой Эсме. – Да, мы не в моде. Мы должны исчезнуть – исчезнуть из города. Пошли, Эсме!

С визгливым смехом Олаф схватил Эсме за руку, они спрыгнули со сцены и, расталкивая локтями толпу, побежали к выходу.

– Они убегут! – крикнула Вайолет и, соскочив со сцены, помчалась вслед за ними. Клаус и Солнышко бросились за ней следом, стараясь не отставать. Но у Олафа и Эсме ноги были длиннее. Когда Бодлеры добежали до знамени с изображением Гюнтера, Олаф и Эсме уже были у знамени с надписью «аукцион». Ну а в ту минуту, когда дети добежали до этого знамени, оба негодяя успели промчаться мимо знамени «Модный» и пробежать через премированную дверь «Веблен-холла».

– О боже! – крикнул Джером. – Неужели мы в шестой раз дадим уйти этому негодяю? За ним! Он давно в розыске. За ним тянется хвост жестоких финансовых преступлений.

Модная толпа сразу зашевелилась и кинулась вдогонку за Олафом и Эсме. Поскольку эта история близится к завершению, вам бы, естественно, хотелось верить, что этот отпетый негодяй на сей раз не увильнет от правосудия, когда столько людей его преследуют. Вы, несомненно, предпочли бы закрыть эту книгу, не дочитав до конца, и вообразить, что Олаф и Эсме схвачены, тройняшки Квегмайр спасены, истинное значение «Г. П. В.» разгадано и секрет тайного туннеля к бодлеровскому особняку раскрыт. Конечно, сразу же был бы устроен восхитительный пикник и мороженого с лихвой хватило на всех. Я никогда не стану порицать вас за то, что вы нарисовали в своем воображении. Я сам без конца рисовал себе те же картины. Поздно ночью, когда даже моя карта города не приносит мне утешения, я закрываю глаза и думаю о том, сколько приятных и любимых вещей окружало бы бодлеровских сирот, сложись все иначе. Им не пришлось бы иметь дело с этими пластиковыми салфетками, которые принесли одни неприятности. Когда Граф Олаф и Эсме Скволор оставили настежь открытой дверь «Веблен-холла», послеполуденный ветер ворвался в зал и закружил салфеточный вихрь над головой Бодлеров. Покружившись, салфетки оседали. И в какой-то момент люди, толпившиеся вокруг, поскользнулись и попадали друг на друга, смешавшись в огромной куче голубых в полоску тел. Мистер По упал на Джерома, Джером – на человека в солнцезащитных очках, а его очки на женщину, которая выиграла лот № 47. Эта женщина выронила шоколадные балетные туфельки, которые упали на сапоги Гюнтера, а сапоги в свою очередь упали на три салфетки. В итоге еще четыре человека поскользнулись и свалились друг на друга, так что вскоре вся толпа превратилась в один большой перепуганный клубок.

Но Бодлеры даже не обернулись. Они не смотрели на толпу, словно не видели, сколько неприятностей наделали салфетки. Глаза всей троицы в тот момент были прикованы к двум отпетым негодяям, которые бегом спускались по лестнице «Веблен-холла» к большому черному пикапу, стоящему перед дверью. За рулем пикапа сидел консьерж, который наконец повел себя разумно и закатал свои необъятно длинные широкие рукава, но, очевидно, это не так просто было сделать. Когда дети заглянули в пикап, они увидели два крюка там, где должны были быть руки консьержа.

– Крюкастый! – закричал Клаус. – Он все это время был у нас перед носом!

Граф Олаф повернулся с ехидной улыбкой к детям, когда Бодлеры приблизились к пикапу.

– Может, и был у вас под носом, но скоро будет у ваших глоток, – прорычал он. – Я вернусь, Бодлеры! Скоро сапфиры Квегмайров будут у меня в руках, но не думайте, я не забыл и о вашем наследстве.

– Гомопи? – взвизгнула Солнышко, а Вайолет тут же перевела: «Где Дункан и Айседора? Куда вы их дели?».

Олаф и Эсме переглянусь и с громким хохотом юркнули в черный пикап. Эсме указала большим пальцем с длиннющим ногтем на багажник – слово, обозначающее заднюю часть пикапа, куда кладут вещи.

– Нам пришлось сделать муляж рыбы, чтобы одурачить вас, – сказала она, перекрикивая рев включенного мотора.

Взглянув на багажник, дети увидели статую рыбы, лот № 48 Модного аукциона.

– Там Квегмайры! – закричал Клаус. – Олаф заточил их внутри статуи!

Дети вихрем проскочили ступени лестницы, но здесь снова вы можете решить – не приятнее ли вам отложить книгу, закрыть глаза и вообразить, что у этой истории более счастливый конец, чем тот, о котором я собираюсь рассказать. Вы можете, например, представить себе, что дети, добежав до пикапа, услышали звук глохнущего мотора, а не гудок рожка, когда крюкастый увозил своих боссов. Можно даже представить себе, что Бодлеры увидели, как Квегмайры вырвались из статуи рыбы, вместо того чтобы слушать издевательское «бай-бай» из поганого рта Эсме. Кроме того, вы могли бы вообразить, что слышите не рыдания бодлеровских сирот в момент, когда, свернув за угол, пикап исчез из виду, а вой сирены полицейских машин, когда наконец схватили Олафа.

Но все воображаемые вами картинки – это такая же липа, как вообще все, что возникает в воображении. Картинки эти такие же ненастоящие, как липовый аукционер, отыскавший Бодлеров в пентхаусе, как липовый лифт перед входной дверью на последнем этаже или же липовый опекун, столкнувший детей в глубокую шахту лифта. Эсме прикрывала свои гнусности престижной репутацией шестого по важности финансового советника, а Граф Олаф скрывал свое настоящее имя с помощью монокля и черных сапог, точно так же как таила свои секреты пара раздвижных дверей лифта. Но как ни горько мне сообщить вам, что бодлеровские сироты стояли на ступенях «Веблен-холла», рыдая от душевной боли и рухнувших надежд, пока Граф Олаф увозил все дальше и дальше тройняшек Квегмайр, я все же не могу скрыть от вас печальную истину, сочинив липовый счастливый конец.

Итак, бодлеровские сироты стояли на ступеньках «Веблен-холла», рыдая от душевной боли и утраченных надежд, в то время как Граф Олаф увозил все дальше тройняшек Квегмайр. Вид мистера По, неожиданно возникшего из престижной двери с салфеткой в волосах и паническим ужасом во взоре, заставил детей зарыдать еще горше.

– Я вызову полицию, – объявил мистер По. – Они сразу же поймают Графа Олафа.

Но дети знали, что его слова – такая же липа, как и ломаный английский Гюнтера. Они знали что Олаф слишком умен, чтобы так легко дать схватить себя полиции. С сожалением должен вам сообщить, что к тому времени, когда два сыщика обнаружили черный пикап, брошенный перед собором Святого Карла, мотор машины продолжал работать. Олаф уже успел переправить Квегмайров из статуи рыбы в черный блестящий футляр для музыкального инструмента. Водителям автобуса Олаф сказал, что это труба и везет он ее своей тетушке. Все трое Бодлеров были свидетелями того, как мистер По поспешил обратно в «Веблен-холл» поспрашивать людей, не знает ли кто, где найти телефонную будку. Но Бодлеры хорошо знали, что банкир им не помощник.

– Думаю, мистер По как раз тот человек, который вам по-настоящему сможет помочь, – сказал Джером, когда вышел из «Веблен-холла» и сел на ступеньку, для того чтобы немного утешить детей. – Мистер По собирается позвонить в полицию и сообщить им приметы Олафа.

– Но Олаф всегда в разном обличье, – ответила несчастным голосом Вайолет, вытирая глаза. – Никогда не известно, как он будет выглядеть, пока не увидишь его.

– Я намерен все сделать для того, чтобы вы никогда больше с ним не встретились, – пообещал Джером. – Эсме, может быть, и уйдет, не собираюсь с ней спорить. Однако я остаюсь вашим опекуном и хочу увезти вас куда-нибудь далеко отсюда, где вы забудете о Графе Олафе и о Квегмайрах, вообще обо всех ужасах.

– Забыть об Олафе? – спросил Клаус. – Как мы можем о нем забыть? Мы никогда не забудем о его подлости, где бы мы ни жили.

– А Квегмайров мы тоже не забудем, – добавила Вайолет. – Я не желаю о них забывать. Мы должны сообразить, куда Олаф увез наших друзей, и спасти их.

– Терси! – воскликнула Солнышко, что приблизительно означало: «Мы не хотим ни о чем забывать – ни про подземный туннель, который ведет к нашему разрушенному дому, ни про истинное значение букв «Г. П. В.»!

– Мои сестры правы, – сказал Клаус. – Нам надо выследить Олафа и выведать все секреты, которые он от нас скрывает.

– Мы не станем выслеживать Олафа! – Джером даже вздрогнул от этой мысли. – Нам сильно повезет, если он не станет выслеживать нас. Ну а вы разве не хотите спокойно жить со мной в полной безопасности?

– Конечно хотим, – ответила Вайолет. – Но нашим друзьям грозит смертельная опасность. И мы должны сделать все, чтобы их спасти.

– Ну хорошо, не буду с вами спорить, – сказал Джером. – Если вы решили, значит решили. Я попрошу мистера По найти вам другого опекуна.

– Вы хотите сказать, что отказываетесь нам помочь? – спросил Клаус.

Джером вздохнул и по очереди поцеловал всех Бодлеров в лоб.

– Вы, дети, мне очень дороги, – сказал он. – Но у меня нет вашего мужества. Ваша мама всегда говорила, что я недостаточно храбрый. Я думаю, она была права. Удачи вам, Бодлеры!

Дети с удивлением глядели на Джерома. Он ушел, так и не оглянувшись ни разу на оставленных им троих сирот. Глаза их снова наполнились слезами, пока он постепенно исчезал из виду. Они больше никогда не увидят пентхаус Скволоров, им больше не придется ночевать в своих спальнях или даже хотя бы ненадолго нарядиться в шикарные полосатые костюмы. И хотя Джером не был таким, как Эсме, или Граф Олаф, или же крюкастый консьерж, он все равно был опекуном липовым, потому что настоящий опекун должен обеспечить детям дом, где спать, и какую-никакую одежду. И все, что на прощание они услышали от Джерома, были слова: «Желаю удачи!» Джером дошел до конца квартала и повернул налево, и Бодлеры остались одни-одинешеньки в этом мире.

Вайолет вздохнула и поглядела в ту сторону улицы, куда сбежал Олаф.

– Надеюсь, меня не подведут мои изобретательские способности, – сказала она. – Нам понадобится гораздо больше чем просто удача, для того чтобы спасти Квегмайров.

Клаус вздохнул и поглядел в ту сторону, где лежали засыпанные золой руины их родного дома.

– Надеюсь, меня не подведут мои исследовательские способности. Все они нам понадобятся, чтобы разгадать тайну туннеля и гибели бодлеровского особняка.

Солнышко тоже вздохнула, глядя, как одинокую салфетку гонит сквозняк вниз по ступенькам лестницы.

– Байт, – сказала она, уверенная в том, что уж зубы-то никогда ее не подведут.

Бодлеры поглядели друг на друга и грустно улыбнулись. Они улыбались, так как верили, что изобретательские способности Вайолет не подведут, как не подведет исследовательский дар Клауса, и уж конечно не подведут Солнышкины зубы. Не имеет значения, сколько обрушилось на них несчастий в прошлом и сколько липовых ситуаций ждет их в будущем, но бодлеровские сироты были уверены, что они до конца своих дней могут надеяться друг на друга. И только эта их уверенность и была настоящей.

Моему любезному издателю

Мне очень жаль, что бумага насквозь промокла, но я пишу Вам из того места, где были спрятаны Квегмайры.

Когда у Вас дома в очередной раз кончится молоко, за новую коробку расплатитесь в девятнадцатой кассе супермаркета, но не самого суперного. Вернувшись домой, вы найдете в мешке с продуктами мое описание недавних злоключений Бодлеров в городке, который правильнее было бы назвать «Гадкий городишко». Туда же в мешок всунуты, помимо перегоревшего фонаря, наконечник гарпуна и карта перелетных путей ворон Г. П. В., а также копия официальной фотографии членов Совета старейшин, для того чтобы помочь художнику делать иллюстрации.

Помните, Вы моя последняя надежда на то, чтобы история бодлеровских сирот стала достоянием широкой публики.

Со всем подобающим почтением,

Лемони Сникет

Гадкий городишко

Посвящается Беатрис

Когда мы были вместе, у меня перехватывало дыхание,

теперь бездыханна ты

Дорогой читатель,

Ваш выбор пал на эту книгу, несомненно, по ошибке, поэтому, пожалуйста, положите ее на место. Ни один человек в здравом рассудке не выбрал бы сознательно данную книгу, рассказывающую о жизни Вайолет, Клауса и Солнышка Бодлер, поскольку на этих страницах запечатлен каждый мрачный эпизод их пребывания в городишке Г. П. В., и притом с устрашающей добросовестностью.

Мне не вообразить ни одной причины, по которой кому-то может захотеться прочесть книгу, где содержатся такие неприятные темы, как мигрирующие вороны, разъяренная толпа, газетный заголовок, арест невиновных, Камера люкс и весьма странные шляпы.

Мой священный долг – расследовать каждую подробность жизни Бодлеров и записать их все, но вы можете захотеть исполнить какой- нибудь другой священный долг, например прочесть совсем другую книгу.

Со всем подобающим почтением,

Лемони Сникет

Глава первая

Независимо от того, кто вы, где живете и сколько людей вас преследуют, не менее важно бывает не то, что́ вы читаете, а что не читаете. Например, если вы бродите в горах и не прочли объявления «Осторожно! Крутой обрыв!», так как на ходу с увлечением поглощали сборник анекдотов, вы можете внезапно оказаться шагающим по воздуху, а не по твердой каменистой почве. Или, скажем, вы печете для друзей пирог и одновременно вместо поваренной книги читаете статью под названием «Как смастерить стул». В таком случае пирог по вкусу будет скорее похож на древесину с гвоздями, а не на хрустящее изделие из теста с фруктовой начинкой. И если вы настаиваете на том, чтобы читать именно эту книгу, а не что-то более веселое, вы, скорее всего, будете стонать от огорчения, вместо того чтобы визжать от восторга. Поэтому, если у вас есть хоть капля здравого смысла, отложите эту книгу и возьмите другую. Я, например, знаю одну книжку, называется она «Крошка эльф», и в ней рассказывается про крошечное существо, которое снует по сказочной стране, переживая восхитительные приключения. Взяв ее в руки, вы сразу поймете, что лучше бы вы визжали от восторга, наслаждаясь увлекательными приключениями этого не существующего в реальности создания в выдуманной стране, чем стонать в ужасе от всех несчастий, которые сыплются на бодлеровских сирот в городишке, где в данную минуту я печатаю на машинке именно эти слова. Горести, беды и коварство, предстающие на страницах моей книги, настолько устрашающи, что самое важное сейчас – не читать больше того, что вы успели прочесть.

Бодлеровские сироты в тот момент, когда начинается эта повесть, уж точно не хотели бы читать дальше газету, которая находилась перед их глазами. Газета, как вам наверняка известно, есть собрание предположительно правдивых историй, написанных людьми, которые либо видели описываемые события своими глазами, либо слышали про них от очевидцев. Люди эти зовутся журналистами, и, так же как телефонистам, мясникам, балеринам и конюхам, убирающим навоз, журналистам свойственно ошибаться. Именно так обстояло дело с первой полосой утреннего выпуска «Дейли пунктилио»[9], который читали Бодлеры, сидя в офисе мистера По. «Двойняшки похищены Графом Омаром», – гласил заголовок, и дети переглянулись, удивляясь количеству ошибок, сделанных журналистами «Дейли пунктилио».

– «Дункан и Айседора Квегмайр, – прочла вслух Вайолет, – близнецы, единственные оставшиеся в живых из семьи Квегмайр, похищены пресловутым Графом Омаром. Омар разыскивается полицией за ряд страшных преступлений. Его легко узнать по одной-единственной брови и по татуировке в виде глаза на левой щиколотке. Омар также похитил по неизвестной причине одну из шести главных финансовых советников города». Уф! – Сло́ва «уф» в газетном тексте не было, его произнесла Вайолет, желая выразить отвращение и нежелание читать дальше. – Если бы я изобрела что-то с подобной небрежностью, с какой газета пишет свои статьи, оно бы сразу развалилось.

Четырнадцатилетняя Вайолет, старшая из бодлеровских детей, была превосходным изобретателем. Волосы у нее по большей части были подвязаны лентой, чтобы не лезли в глаза и не мешали ей обдумывать какой-то очередной механизм.

– А если бы я так же небрежно читал книги, – прибавил Клаус, – я бы ничегошеньки не запомнил.

Клаус, средний ребенок в семье Бодлер, прочел за свою почти тринадцатилетнюю жизнь больше книг, чем, вероятно, кто-либо из его сверстников. Много раз в критические моменты сестры полагались на то, что он вспомнит какой-нибудь полезный факт из давным-давно прочитанной книги.

– Кречин! – выпалила Солнышко. Она была младшей и ростом чуть больше арбуза. Подобно многим младенцам Солнышко часто произносила слова, которые понять было трудно. Вот, например, «Кречин!» значило что-то вроде: «А если бы я так небрежно кусала своими четырьмя большими зубами, то на предметах ни следа не оставалось бы!»

Вайолет переложила газету поближе к настольной лампе, стоявшей в кабинете мистера По, и принялась считать ошибки, вкравшиеся в прочитанные ими несколько фраз.

– Прежде всего, – начала она, – Квегмайры не двойняшки. То, что их брат погиб во время пожара, когда сгорели также их родители, не меняет дела – родилось их трое.

– Само собой разумеется, – согласился Клаус. – И похитил их Граф Олаф, а не Омар. Мало того что сам Олаф вечно переделывает свою внешность, теперь еще газета переделала его имя.

– Эсме! – добавила Солнышко, и старшие кивнули. Младшая Бодлер имела в виду ту часть статьи, где упоминалась Эсме Скволор. Она и ее муж Джером были последними опекунами Бодлеров, и дети своими глазами видели, что Граф Олаф не похищал Эсме. Она сама тайно помогала Олафу осуществить его злодейский план, а в последнюю минуту удрала вместе с ним.

– И главная ошибка тут – «по неизвестным причинам», – хмуро проронила Вайолет. – Причины известны. Известны нам. Мы знаем причины, по которым Эсме, Граф Олаф и все его сообщники совершили столько подлостей. Просто они подлые люди.

Вайолет отложила газету, оглядела кабинет мистера По и вслед за братом и сестрой испустила глубокий печальный вздох. Бодлеровские сироты вздыхали не только из-за того, что́ прочли в статье, но из-за того также, чего не прочли. В газете не упоминалось, что и у Квегмайров, и у Бодлеров родители погибли во время страшного пожара, и что обе родительские пары оставили детям громадные состояния, и что Граф Олаф затевал все свои злодейства специально для того, чтобы прибрать к рукам их наследства. В газете не упоминалось, что тройняшек Квегмайр похитили, когда они пытались вырвать Бодлеров из лап Олафа, а также что Бодлерам уже почти удалось спасти Квегмайров, как их снова утащили. Журналист, написавший статью, даже не упомянул, что Дункан и Айседора Квегмайр имели при себе записные книжки, куда занесли в том числе раскрытую ими страшную тайну, которая касалась Графа Олафа. Но все, что знали бодлеровские сироты об этой тайне, были буквы «Г. П. В.», и об этих трех буквах Вайолет, Клаус и Солнышко думали постоянно и гадали, какие жуткие вещи кроются за ними. А самое главное, бодлеровские сироты не прочли ни единого слова о том, что тройняшки Квегмайр – их близкие друзья, что Бодлеры беспокоятся о Квегмайрах и по ночам, когда они пытаются заснуть, в голове у них теснятся всякие страсти. Они представляют, что же происходит с их друзьями, дружба с которыми явилась, в сущности, единственным радостным событием с той минуты, как они получили известие о пожаре, погубившем родителей. Пожаре, положившем начало целой цепи несчастий, которые их преследовали повсюду. Статья в «Дейли пунктилио» не упоминала об этих фактах потому, возможно, что журналист, писавший эту статью, не знал про них или же не счел их важными. Но трое Бодлеров знали про них и поэтому посидели немножко и поразмышляли об этих очень, очень важных деталях.

Приступ кашля в дверях кабинета вывел их из задумчивости, они обернулись и увидели мистера По, кашляющего в свой белый платок. Мистер По был банковским служащим, на нем лежала обязанность находить сиротам опекунов после случившегося пожара. Но я с сожалением должен сообщить, что он был чрезвычайно склонен заблуждаться, иными словами, «всегда кашлял в платок и не раз подвергал бодлеровских сирот разного рода опасностям». Первым опекуном, которого подыскал им мистер По, был сам Граф Олаф, последним оказалась Эсме Скволор, а в промежутке мистер По подбирал для детей самые разнообразные условия жизни, которые зачастую оказывались столь же неприятными, что и опекуны. В это именно утро им предстояло узнать о своем новом пристанище, но мистер По после нескольких приступов кашля сразу оставил их наедине со скверно написанной статьей.

– Доброе утро, дети, – проговорил вернувшийся мистер По. – Простите, что заставил вас ждать. Но с тех пор как меня сделали вице-президентом и в моем ведении все финансовые и наследственные дела сирот, я очень, очень занят. А кроме того, найти для вас нового опекуна оказалось задачей не из легких. – Он подошел к столу, заваленному бумагами, и сел в большое кресло. – Я звонил целому ряду дальних родственников, но все они уже слышали про ужасы, которые происходят там, где появляетесь вы, и, что вполне понятно, робеют. Опасаясь Графа Олафа, они не соглашаются брать над вами опекунство. Между прочим, слово «робеют» означает «нервничают». Есть и еще одна…

Мистера По прервал противный громкий звонок одного из трех телефонов, стоящих у него на столе.

– Прошу прощения, – сказал мистер По и снял трубку. – По слушает. О’кей, о’кей, о’кей. Я так и думал. О’кей, о’кей. Спасибо, мистер Феджин. – Мистер По положил трубку и сделал пометку на одной из бумаг. – Это ваш девятнадцатиюродный дядя, – пояснил он, – моя последняя надежда. Я думал, что смогу уговорить его взять вас хотя бы месяца на два, но он не соглашается. И я его не осуждаю. Меня и самого начинает беспокоить, как бы ваша репутация нарушителей спокойствия не испортила репутацию моего банка.

– Но это же не мы нарушители спокойствия, – запротестовал Клаус, – а Граф Олаф.

Мистер По взял у детей газету и стал внимательно изучать ее.

– Так, несомненно, статья в «Дейли пунктилио» поможет наконец полиции схватить Олафа, и тогда ваши родственники станут робеть меньше.

– Но в газетной истории полно ошибок, – вмешалась Вайолет. – Полиция даже не поймет, что это Олаф. В статье он назван Омаром.

– Да, меня статья тоже разочаровала, – согласился мистер По. – Журналист обещал поместить мою фотографию, а в подписи к ней упомянуть о моем повышении. Я специально для этого постригся. Моя жена и сыновья гордились бы, увидев в газете мое имя. Да, мне понятно ваше разочарование: ведь статья написана не про вас, а про двойняшек Квегмайр.

– Нам совершенно все равно – есть в газете наши имена или нет, – огрызнулся Клаус. – К тому же Квегмайры не двойняшки, а тройняшки.

– Смерть брата изменила их статус, приобретенный при рождении, – разъяснил строгим тоном мистер По. – Впрочем, мне некогда об этом разговаривать. Необходимо найти…

Снова зазвонил один из телефонов, и мистер По снова извинился.

– По слушает, – сказал он в трубку. – Нет. Нет. Нет. Да. Да. Да. Не важно. До свидания. – Он положил трубку, покашлял в платок, обтер рот и только тогда обернулся к детям. – Ну вот, этот звонок разрешает все ваши проблемы, – сказал он коротко.

Бодлеры переглянулись. Что это значит? Арестован Граф Олаф? Освобождены Квегмайры? Или кто-то изобрел способ вернуться назад во времени и спасти их родителей из пожара? Каким образом может разрешить все их проблемы один телефонный звонок?

– Плинн? – вопросительно произнесла Солнышко.

Мистер По улыбнулся:

– Вы когда-нибудь слышали изречение «Чтобы вырастить ребенка, целый город нужен»?

Дети опять обменялись взглядами, но на этот раз с меньшим оптимизмом. Когда цитируют изречения, или злобно лает собака, или запахло переваренной капустой брокколи, это редко предвещает что-то хорошее. Изречение – всего лишь группа слов, расположенных в определенном порядке, поскольку именно так они звучат удачнее, но люди часто приводят их в качестве чего-то очень загадочного и мудрого.

– Я знаю, для вас это, может быть, звучит загадочно, – продолжал мистер По, – но на самом деле это очень мудрое изречение. «Чтобы вырастить ребенка, целый город нужен» означает, что ответственность за детей ложится на каждого человека в обществе.

– По-моему, я читал про это в книге о пигмеях-мбути, – заметил Клаус. – Вы хотите отправить нас в Африку?

– Не говори глупостей, – рассердился мистер По, как будто все многомиллионное население Африки сплошь состояло из слабоумных. – Звонили из городского муниципалитета. Ряд мелких городов, расположенных вокруг нашего, включились в новую опекунскую программу, основанную на изречении «Чтобы вырастить ребенка, целый город нужен». В эти маленькие города посылают сирот, и все жители принимают участие в их воспитании. Как правило, я одобряю более традиционные семейные структуры, но этот вариант вполне удобен, а согласно завещанию ваших родителей, вас следует растить наиболее удобным образом.

– Вы хотите сказать – о нас будет заботиться весь город? – поинтересовалась Вайолет. – Но ведь там, наверно, много народу?

– Ну, я полагаю, они будут это делать по очереди. – Мистер По почесал подбородок. – А не то что вас будут укладывать в кровать три тысячи человек сразу.

– Снойта! – выкрикнула Солнышко. Она хотела сказать нечто вроде: «Я хочу, чтобы меня укладывали спать мои родные брат и сестра, а не чужие люди!» Но мистер По уже рылся в бумагах на столе и ничего не ответил.

– Мне казалось, тут несколько недель назад прислали по почте брошюру с описанием этой программы, – бормотал он, – но она где-то затерялась. А-а-а, вот она. Посмотрите сами.

Мистер По протянул через стол яркую брошюру, и Бодлеры принялись ее рассматривать. На обложке затейливым шрифтом было напечатано изречение «Чтобы вырастить ребенка, целый город нужен», а внутри красовались фотографии детей, которые улыбались так широко, что у Бодлеров заныли челюсти при одном взгляде на них. В нескольких параграфах рассказывалось, как девяносто девять процентов сирот, участвующих в этой программе, ликуют, узнав, что о них будут заботиться целые города, и как все перечисленные на последней странице маленькие города жаждут стать опекунами для всех заинтересованных в этом детей, которые потеряли родителей. Трое Бодлеров посмотрели на широко улыбающихся детей, прочитали изречение, напечатанное затейливым шрифтом, и ощутили нервную дрожь в желудке. Они представили, как целый город станет их опекуном, и им стало не по себе. И без того было непривычно, когда о них заботились разнообразные дальние родственники. Каково же будет, когда сотни людей наперегонки бросятся заменять им родителей?

– Вы думаете, мы будем в безопасности от Графа Олафа, – нерешительно спросила Вайолет, – если будем жить на попечении целого города?

– Думаю, да, – ответил мистер По и покашлял в платок. – Если за вами будет присматривать целый город, вы, вероятно, будете в большей безопасности, чем когда-либо. К тому же благодаря статье в «Дейли пунктилио» Омара, несомненно, в два счета поймают.

– Олафа! – поправил Клаус.

– Да-да, – отозвался мистер По. – Я хотел сказать «Омара». И какие же мелкие города перечислены в брошюре? Вы, дети, можете выбирать новое место жительства сами, если хотите.

Клаус перевернул брошюру и прочел на обложке список городов:

– Полтривилль. Это где лесопилка «Счастливые запахи». Какие страшные дни мы там провели!

– Кальтен! – крикнула Солнышко, имея в виду что-то вроде: «Ни за что на свете я бы туда не вернулась!»

– Следующий по списку – городок Тедиа, – прочитал Клаус. – Знакомое название.

– Он недалеко от того места, где жил Дядя Монти, – напомнила Вайолет. – Не поедем туда – нам еще больше будет не хватать его там.

Клаус кивнул в знак согласия.

– Кроме того, – сказал он, – Паршивая Тропа совсем недалеко от города, так что он, наверное, пропах хреном. А вот городок, о котором я никогда не слыхал: Офелия.

– Нет-нет, – остановил его мистер По. – Я не позволю вам жить в городе, где находится банк «Офелия». Он относится к числу наименее уважаемых мною банков, я не желаю проходить мимо него, когда придется навещать вас.

– Заунс! – выкрикнула Солнышко, что значило: «Какая нелепость!», но Клаус толкнул ее локтем и указал на следующий в списке город, и Солнышко мгновенно запела по-другому, а именно: выпалила «Гаунс!», то есть «Давайте поселимся тут!».

– Именно гаунс, – подтвердил Клаус и показал Вайолет на то, что они только что обсуждали с Солнышком. Вайолет открыла от изумления рот, и все трое уставились друг на друга. И опять они ощутили мелкую-мелкую дрожь в желудке. Но на этот раз она носила не столько нервный, сколько оптимистический характер. У них возникла надежда, что, возможно, последний телефонный звонок и в самом деле разрешил все их проблемы и то, что они прочитали в брошюре, окажется важнее того, чего они не прочли в газете. Ибо в конце списка городов после Полтривилля, после Тедиа и Офелии стояло нечто самое важное, важнее всего, что они прочитали за целое утро. Затейливым шрифтом на последней странице брошюры, которую им дал мистер По, стояло «Г. П. В.».

Глава вторая

Когда едешь автобусом, всегда бывает очень трудно решить, где лучше сесть – у окна, у прохода или на среднее сиденье. Если сесть у прохода, выгода заключается в возможности свободно вытянуть ноги, но тогда невыгода заключается в том, что мимо вас ходят люди и могут нечаянно отдавить вам пальцы ног или чем-нибудь облить. Если сесть у окна, можно вволю любоваться пейзажем, зато, к сожалению, видно, как погибают насекомые, ударяясь о стекло. Если же сесть посередине, то вы не получите ни одного преимущества, зато получите дополнительное неудобство: соседи, заснув, наваливаются на вас с обеих сторон. Вот почему лучше всего нанять лимузин или взять напрокат ослика, а не ехать автобусом к месту своего назначения.

Однако у бодлеровских сирот не было денег, чтобы нанять лимузин, а на ослике они добирались бы до Г. П. В. несколько недель, вот почему к новому месту жительства им пришлось ехать автобусом. Дети думали, что мистера По придется долго уговаривать согласиться на Г. П. В. в качестве их опекуна, но в ту минуту, как они увидели три знакомые буквы, зазвонил один из телефонов; и когда мистер По закончил разговаривать, у него уже не оставалось времени на споры. Он успел только позвонить и договориться с городской администрацией, после чего повез их на автобусную станцию. Провожая Бодлеров (что в данном случае выразилось в том, что он «посадил их на автобус, вместо того чтобы, как требует вежливость, лично отвезти на новое место»), мистер По наказал им сразу же явиться в ратушу городка Г. П. В., а также взял с них обещание не делать ничего такого, от чего может пострадать репутация его банка. И не успели они опомниться, как Вайолет уже сидела у прохода, отряхивая пыль с пальто и растирая отдавленные ноги, Клаус сидел у окна и глядел на пейзаж сквозь слой дохлых насекомых. А Солнышко сидела между ними и грызла подлокотник.

– Не валиться! – грозно потребовала она.

Брат засмеялся:

– Не беспокойся, Солнышко. Мы постараемся не наваливаться на тебя, если заснем. Но вообще-то, времени на сон не остается. Мы вот-вот будем в Г. П. В.

– Как ты думаешь, что эти буквы означают? – спросила Вайолет. – И в брошюре, и на карте, висящей на автобусной станции, город обозначен только этими тремя буквами.

– Не знаю, – ответил Клаус. – Как тебе кажется, может, надо было рассказать мистеру По про тайну Г. П. В.? Может, он помог бы нам?

– Сомневаюсь, – ответила Вайолет. – Помощи от него всегда мало. Хорошо бы Квегмайры были тут. Они бы точно нам помогли.

– Хорошо бы они просто были тут, даже если бы и не сумели помочь, – проговорил Клаус, и сестры согласно закивали. Бодлерам не требовалось распространяться дальше, насколько они волнуются о тройняшках. Поэтому они просто сидели и молчали всю оставшуюся дорогу, надеясь, что прибытие в Г. П. В. приблизит их к спасению друзей.

– Г. П. В.! – провозгласил водитель. – Следующая остановка – Г. П. В.! Пассажиры! Глядите в окно, сейчас впереди покажется город!

– Какой он? – спросила у брата Вайолет.

Клаус вгляделся в мутное от насекомых стекло.

– Плоский, – ответил он.

Вайолет и Солнышко пригнулись поближе к окну и поняли, что имел в виду брат.

Местность выглядела так, точно кто-то провел ровную линию горизонта («горизонт» здесь означает «граница, где кончается небо и начинается земля»), а потом забыл нарисовать что-нибудь еще. Плоскость простиралась вдаль, насколько хватал глаз, но остановиться глазу было не на чем, и он видел лишь плоскую сухую землю да брошенные газеты, которые трепал ветер, поднимаемый проходящими автобусами.

– Не вижу никакого города, – сказал Клаус. – А вдруг он под землей?

– Новедри! – заметила Солнышко, что означало: «Под землей жить будет совсем невесело!»

– Может, город вон там? – Вайолет прищурилась, чтобы увидеть как можно дальше. – Видите? Далеко, на самом горизонте, какая-то черная дымка. Похоже на дым, но, возможно, это здания, просто до них еще далеко.

– Я не вижу, – сказал Клаус. – Наверно, раздавленный мотылек мешает. Неясная дымка вполне может быть фатой-морганой.

– Фата? – переспросила Солнышко.

– Фата-моргана – это обман зрения, когда глаза выделывают с вами всякие штуки, особенно в сильную жару, – объяснил Клаус. – Это происходит из-за искажения световых лучей, проходящих попеременно через слои горячего и холодного воздуха. Еще это называют «мираж», но мне больше нравится «фата-моргана».

– Мне тоже, – согласилась Вайолет. – Но будем надеяться, что там не мираж и не фата-моргана. Будем надеяться, что это Г. П. В.

– Г. П. В.! – объявил водитель, когда автобус остановился. – Г. П. В. Кому в Г. П. В. – выходите!

Бодлеры поднялись, собрали свои вещи и пошли по проходу вперед, но, дойдя до открытой двери, остановились и с сомнением уставились на плоскую пустынную равнину.

– Это действительно остановка Г. П. В.? – осведомилась Вайолет. – Я думала, Г. П. В. – город.

– Он и есть, – отозвался водитель. – Идите прямо к черному расплывчатому пятну на горизонте. Я знаю, выглядит это как… как… не могу вспомнить, каким словом называют, когда зрение выделывает всякие штуки. Но на самом деле это город.

– А нельзя ли подвезти нас поближе? – робко попросила Вайолет. – С нами маленькая девочка, а дорога как будто длинная.

– Я бы с удовольствием, – водитель добродушно взглянул на Солнышко, – но у Совета старейшин ужасно строгие правила. Мне полагается высаживать всех пассажиров, приезжающих в Г. П. В., именно тут, иначе меня сурово накажут.

– Что за Совет старейшин? – поинтересовался Клаус.

– Эй! – раздался голос откуда-то сзади. – Скажи ребятам, пусть скорее выходят. В открытую дверь насекомые залетают!

– Выходите, ребятки, – сказал водитель, и Бодлеры сошли вниз и ступили на плоскую землю Г. П. В.

Дверцы захлопнулись, водитель махнул им рукой, автобус отъехал и оставил Бодлеров одних в абсолютно пустынной местности. Они следили, как автобус все уменьшается и уменьшается, а потом повернулись лицом в сторону черного расплывчатого пятна, которое должно было стать их домом.

– Ну вот, теперь вижу, – Клаус прищурил глаза, глядя сквозь очки, – но не могу поверить своим глазам. Дойти туда пешком займет не меньше половины дня.

– Тогда скорее пошли, – поторопила Вайолет и подсадила Солнышко на свой чемодан. – У него есть колесики, – сказала она сестре, – ты будешь сидеть наверху, а я буду тянуть его за собой.

– Сибо! – отозвалась Солнышко, что означало: «Ты очень внимательна!»

И Бодлеры пустились в долгий путь к расплывчатому черному пятну на горизонте. Уже после первых нескольких шагов все автобусные неудобства показались им цветочками. «Цветочки» тут не имеют никакого отношения к цветущим кустам и растениям. Нет, слово это относится к перемене вашего отношения к чему-то после сравнения с чем-то другим. Например, вы попали под дождь и боитесь промокнуть, но, если, завернув за угол, вы увидите стаю злобных псов, то опасность вымокнуть под дождем внезапно покажется вам цветочками по сравнению с тем, что за вами по улице с лаем погонятся собаки, а может быть, и загрызут. Поэтому-то, когда Бодлеры пустились в долгий путь в сторону Г. П. В., дохлые насекомые, отдавленные пальцы на ногах и ожидание, что на них свалится заснувший сосед, показались им цветочками по сравнению с теми неприятностями, с которыми им сразу же пришлось столкнуться. За неимением других объектов на плоской равнине, на которые можно было дуть ветру, он сосредоточил свои усилия на Вайолет, иными словами, очень скоро таким диким образом растрепал ей длинные волосы, как будто они никогда не знали гребенки. На Клауса, шедшего позади Вайолет, ветер дул не с такой силой, но зато пыль, которой в этой пустынной местности не на что было больше садиться, сосредоточила свои усилия на среднем Бодлере, и скоро он покрылся пылью с головы до пят, как будто уже много лет не принимал душа. Сидевшая на верхушке чемодана Солнышко не подвергалась такому воздействию пыли, но зато за неимением ничего другого в этом безлюдном краю солнце сосредоточило свои усилия на ней, и вскоре она загорела до черноты, как будто провела полгода на побережье, а не пару часов на верхушке чемодана.

Но и по мере приближения к городу он по-прежнему оставался таким же расплывчатым, каким казался издали. Дети подходили все ближе к Г. П. В., и вот уже стали появляться в виду строения различной высоты и длины по сторонам улиц, узких и широких, и Бодлеры увидели высокие и тощие силуэты фонарных столбов и флагштоков, тянущихся к небу. Но все, что они видели – от верхушки самого высокого здания до изгиба самой узкой улочки все было черным, как деготь, и словно слегка колебалось – как будто город был нарисован на ткани, которую колыхал ветер. Колебались здания, колебались фонарные столбы, и даже сами улицы чуть-чуть колебались, и вообще такого города Бодлерам еще не приходилось видеть. В нем была загадочность, но в отличие от других загадочных явлений разгадка его не принесла детям облегчения, когда они добрались до окраины Г. П. В. и поняли, в чем кроется причина зыбкости всех очертаний.

Город был буквально скрыт под стаями ворон. Едва ли не каждый дюйм всего, что имелось в городе, занимала большая черная птица, и все они с подозрением косились на детей, которые топтались на границе города. Вороны восседали на крышах домов, теснились на подоконниках, важно располагались, расставив крылья, на ступенях и тротуарах. Вороны усеивали все деревья от верхних веток до корней, выступающих из покрытой воронами земли. Они собирались большими компаниями на улицах, чтобы потолковать между собой. Вороны облепляли фонарные столбы и флагштоки, отдыхали в водосточных желобах, умещались между столбами оград. А шесть ворон даже взгромоздились все вместе на вывеску с надписью «Ратуша» и стрелкой, указывающей вдоль заполненной воронами улицы. Вороны не издавали пронзительных криков, не каркали, как обычно поступают вороны, не трубили в трубу, чего, собственно, вороны никогда и не делают. И все-таки в городе отнюдь не было тихо. Когда вороны перелетали с места на место, в воздухе раздавался шелест крыльев. То одна, то другая ворона снималась с места, как будто ей наскучило, скажем, сидеть на почтовом ящике и она решила, что на круглой дверной ручке дома ей будет куда интереснее. Иной раз какие-то вороны принимались вдруг махать крыльями, словно они устали жаться друг к другу на скамье и им захотелось поразмяться. И тут же остальные начинали ворочаться, пытаясь устроиться поудобнее в такой тесноте. Всеми этими перемещениями и объяснялось, почему город издали напоминал дрожащее марево. Но Бодлерам от этого объяснения не стало спокойнее. Они продолжали молча стоять, прижавшись друг к другу и набираясь храбрости, чтобы пройти между всеми этими трепыхающимися черными птицами.

– Я прочел три книги про ворон, – сказал Клаус. – Они совершенно неопасны.

– Да, я знаю, – отозвалась Вайолет. – Просто непривычно видеть столько ворон сразу, но волноваться незачем. Это так, цветочки.

– Зимустер, – согласилась Солнышко.

Однако они по-прежнему не двинулись в сторону города, кишащего воронами. Что бы дети ни говорили друг другу – мол, вороны неопасны и волноваться незачем, а также «Зимустер», то есть что-то вроде «Глупо бояться стаи птиц», – все равно Бодлеры чувствовали, что скоро их ждут настоящие ягодки.

Будь я один из Бодлеров, я бы так и простоял на краю города всю оставшуюся жизнь, скуля от страха, и не сделал бы ни шагу по кишащим воронами улицам. Но Бодлерам понадобилось всего несколько минут, чтобы набраться храбрости и двинуться к ратуше по улицам, заполненным бормочущими, шуршащими птицами.

– Оказывается, это не так уж трудно, – произнесла Вайолет, понизив голос, чтобы не потревожить ближайшую ворону. – Это, конечно, уже не совсем цветочки, но все-таки между птицами пройти можно.

– Ты права. – Клаус не отрывал глаз от тротуара, боясь наступить на хвост какой-нибудь вороне. – Они даже немножко отодвигаются, чтобы дать нам пройти.

– Р-ракат, – вставила Солнышко. Она ползла как можно аккуратнее. Сказать она хотела что-то вроде «Похоже, будто идешь сквозь толпу тихих и вежливых низеньких людей». Старшие одобрительно улыбнулись.

Довольно скоро они прошли весь заполненный воронами отрезок улицы и подальше, на углу, увидели высокое, солидное здание, насколько они могли судить, из белого мрамора, – разглядеть его мешали облепившие его вороны. И вывеска с надписью «Ратуша» читалась как «-ат-ша», потому что на ней сидели три громадные вороны и глядели на Бодлеров бусинками глаз. Вайолет подняла руку, собираясь постучать в дверь, но задержала ее в воздухе.

– Что случилось? – удивился Клаус.

– Ничего, – ответила Вайолет, все еще держа руку на весу. – Наверно, я оробела. Как-никак это ратуша Г. П. В. А вдруг за дверью мы найдем разгадку тайны, которую пытаемся раскрыть с тех пор, как Квегмайров похитили первый раз.

– Я думаю, не стоит возлагать на это слишком большие надежды, – заметил Клаус. – Вспомни, когда мы жили у Скволоров, мы уже думали, что решили загадку Г. П. В., но мы ошибались. Можем ошибиться и на этот раз.

– Но можем и оказаться правы, – возразила Вайолет. – А если так, то надо приготовиться к любым ужасам, которые нас ждут за дверью.

– Гаксу! – вмешалась Солнышко. Она хотела сказать примерно: «Бессмысленно спорить. Все равно мы не узнаем – правы или нет, пока не постучим в дверь».

И прежде чем старшие успели ответить, она проползла под ногами у Клауса и сделала решительный шаг. В данном случае это значило «громко постучала в дверь костяшками маленьких пальцев».

– Войдите! – раздался величественный голос.

Бодлеры отворили дверь и очутились в большом помещении с очень высоким потолком, очень блестящим полом, очень длинной скамьей и большим количеством подробно выписанных портретов ворон. Перед скамьей на небольшом помосте стояла женщина в мотоциклетном шлеме, а позади нее на складных стульях сидело человек сто, и каждый во все глаза глядел на бодлеровских сирот. Но бодлеровские сироты не глядели на них. Они во все глаза глядели на тех, кто сидел на скамье, и едва взглянули в сторону складных стульев.

На скамье рядком чинно восседали двадцать пять человек, которых объединяли две отличительные черты. Первая: все они были очень старые, и самой молодой женщине, сидевшей на дальнем конце скамьи, было не меньше восьмидесяти одного года, а все другие выглядели намного старше. Вторая же объединяющая их черта была куда интереснее. При первом взгляде могло показаться, будто с улицы в зал залетели вороны и уселись им на головы. Но, присмотревшись, Бодлеры заметили, что вороны не моргают глазами, не топорщат крылья и вообще не шевелятся. И тогда стало понятно, что это черные шляпы, сшитые нарочно так, чтобы походить на настоящих ворон. Носить подобную шляпу было до такой степени нелепо, что дети долго не могли оторвать от них взгляд, забыв об остальных присутствующих.

– Вы и есть бодлеровские сироты? – наконец скрипучим голосом осведомился один из стариков, сидящих на скамье. Когда он заговорил, шляпа его слегка заколыхалась, отчего вид у него стал еще более нелепый. – Мы вас ждали. Но мне не говорили, что вы такого ужасного вида. Вы самые растрепанные, самые запыленные и обгорелые дети, каких я видел на своем веку. Вы уверены, что мы ждем именно вас?

– Да, – ответила Вайолет. – Я – Вайолет Бодлер, это мой брат Клаус, а это сестра Солнышко, и причина нашего…

– Ш-ш-ш, – остановил ее другой старик. – В данный момент мы обсуждаем не вас. Правило номер четыреста девяносто два недвусмысленно гласит, что Совет старейшин обсуждает только те вопросы, которые стоят на повестке дня, иначе говоря, на помосте. Сейчас мы обсуждаем вопрос о новом начальнике полиции. Есть ли вопросы у сограждан относительно капитана Люсианы, стоящей на помосте?

– У меня вопрос, – подал голос мужчина в клетчатых брюках. – Я хочу знать, что случилось с нашим прежним начальником полиции. Парень мне нравился.

Женщина, стоящая на помосте, подняла руку в белой перчатке, и Бодлеры обернулись к ней первый раз. Капитан Люсиана была очень высокой, в высоких черных сапогах, в синем мундире с блестящим значком и в мотоциклетном шлеме. Забрало шлема было опущено так низко, что Бодлеры увидели только ярко накрашенный рот.

– У прежнего начальника полиции заболело горло, – ответила Люсиана, повернув шлем в сторону задавшего вопрос. – Он нечаянно проглотил целую коробку чертежных кнопок. Не будем тратить время на разговоры о нем. – Я ваш новый начальник полиции, и уж я постараюсь, чтобы всех нарушителей порядка как следует наказывали. Не вижу, что тут еще обсуждать.

– Совершенно с вами согласен, – прошамкал первый старик, а сидящие на складных стульях закивали.

– На этом обсуждение капитана Люсианы заканчивается. Гектор, будь добр, проведи сирот на помост, начнем обсуждать их.

Как только начальник полиции, улыбаясь накрашенным ртом, сошла с помоста, с одного из складных стульев встал высокий худой человек в мятом комбинезоне. Не поднимая глаз, он подошел к Бодлерам и сперва показал на Совет старейшин, а потом на пустую площадку. Хотя дети и предпочли бы более вежливую манеру обращения, они поняли, что́ от них требуется. Вайолет и Клаус поднялись на помост, а потом туда же подняли Солнышко.

Тут заговорила одна из женщин, входивших в Совет старейшин:

– Переходим к обсуждению вопроса об опекунстве над бодлеровскими сиротами. По новой правительственной программе весь город Г. П. В. берет на себя роль опекуна этих троих детей, потому что, как известно, чтобы вырастить ребенка, целый город нужен. Есть вопросы?

– Это те самые Бодлеры, – послышался голос из задних рядов, – которые связаны с похищением близнецов Квегмайр неким Графом Омаром?

Бодлеры обернулись и увидели женщину в ярко-розовом купальном халате с выпуском «Дейли пунктилио» в руках.

– Тут говорится, что за этими детьми охотится злой граф. Я не желаю, чтобы он появился в нашем городе!

– Мы продумали эту проблему, миссис Морроу, – успокаивающим тоном произнес еще один член Совета. – Сейчас объясним. Итак, когда у сирот появляется опекун, он обычно поручает им черную работу, а следовательно, вы, Бодлеры, будете делать всякую поденную работу для всего нашего города. Начиная с завтрашнего дня, кто бы и что бы вас ни попросил, вы выполняете всё.

Дети переглянулись, не веря своим ушам.

– Просим прощения, – робко сказал Клаус, – но в сутках всего двадцать четыре часа, а в городе, видимо, несколько сотен жителей. Откуда же взять время на то, чтобы сделать работу для всех?

– Ш-ш-ш, – хором сказали несколько членов Совета старейшин. Затем самая младшая на вид произнесла:

– Правило номер девятьсот двадцать категорически запрещает разговаривать, находясь на помосте, это разрешено только полицейским. Вы сироты, а не полицейские, так что держите язык за зубами. Далее. Из-за присутствия ворон вам придется распределить работу следующим образом: по утрам вороны располагаются в районах дальше от центра, поэтому работать вы будете ближе к центру Г. П. В., так что птицы не будут вам помехой. Во второй половине дня, как вы сами видите, вороны устраиваются в центре, и тогда трудиться вы будете в дальних кварталах. Обратите особое внимание на наш новый фонтан, его установили только сегодняшним утром. Он очень красив, и его нужно как следует чистить. По ночам вороны устраиваются на Дереве Невермор[10]. Оно стоит на окраине города, так что тут проблем нет. Еще вопросы?

– У меня вопрос, – снова подал голос мужчина в клетчатых брюках. Он поднялся со своего складного стула и показал рукой на Бодлеров. – А где они будут жить? Может, и требуется город, чтобы вырастить ребенка, но ведь это не значит, что какие-то шумные дети должны нарушать покой в наших домах, а?

– Да, – подхватила миссис Морроу, – я целиком за то, чтобы сироты выполняли для нас черную работу, но не желаю, чтобы они вносили в мой дом беспорядок.

Высказались и еще несколько граждан. «Правильно! Правильно!» – раздались выкрики, и в данном случае слово это означало: «Я тоже не хочу, чтобы Вайолет, Клаус и Солнышко Бодлер жили у меня!»

Один из самых старых на вид старейшин поднял обе руки вверх.

– Прошу вас, – сказал он, – нет никаких оснований устраивать столько шума. Дети буду жить с Гектором, нашим мастером-на-все-руки. Он их должен кормить, одевать и следить за тем, чтобы они выполняли черную работу. На нем также лежит обязанность обучить их всем правилам Г. П. В., чтобы они больше не совершали разных ужасных поступков – например, не говорили, стоя на помосте.

– Ну то-то же, – пробормотал мужчина в клетчатых штанах.

– А теперь, Бодлеры, – произнесла еще одна старейшина. Она сидела очень далеко от помоста, и ей приходилось выворачивать шею, чтобы видеть детей, поэтому казалось, что шляпа вот-вот слетит у нее с головы, – прежде чем Гектор заберет вас к себе, вам наверняка хотелось бы поделиться с нами вашими проблемами, но, к сожалению, вам не полагается высказывать их прямо сейчас, а то бы вы нас ознакомили с ними. Правда, мистер По прислал нам кое-какие материалы, касающиеся пресловутого Графа Олафа.

– Омара, – поправила миссис Морроу, тыча пальцем в газету.

– Тихо! – сказал первый Старейшина. – Итак, Бодлеры, вас, несомненно, беспокоит проблема небезызвестного Олафа, но в качестве вашего опекуна город защитит вас. Специально по этому поводу принято новое правило номер девятнадцать тысяч восемьсот тридцать три. Оно ни при каких условиях не допускает проникновения в город злодеев.

– Правильно, правильно! – послышались голоса, и Старейшины, как один, закивали, так что вороньи шляпы запрыгали у них на головах.

По-прежнему глядя в пол, человек в комбинезоне молча подошел к помосту и повел детей из зала. Бодлеры заторопились вслед за ним, стараясь нагнать мастера, который за все это время не проронил ни слова. Может быть, ему не хотелось брать на себя заботы о троих детях? Или он сердился на Совет старейшин? Может, он вообще немой? Бодлерам вспомнился один из сообщников Графа Олафа – не то мужчина, не то женщина, который всегда молчал. Дети шли сзади Гектора, держась в нескольких шагах от него, так как боялись подойти ближе к человеку такому странному и молчаливому. Но едва Гектор, открыв дверь, вышел вместе с детьми из ратуши, он испустил глубокий вздох облегчения, и это был первый звук, который Бодлеры услышали от него. Затем он посмотрел прямо на детей и улыбнулся кроткой улыбкой.

– Пока не выйду из ратуши, все время нахожусь в напряжении, – сказал он приятным голосом. – В присутствии Совета старейшин я испытываю робость. И все из-за их строгих правил! Я до того робею, что всегда молчу на их собраниях. А как только покину здание – так чувствую себя несравненно лучше. Ну а теперь, раз уж нам придется проводить много времени вместе, давайте кое-что уточним. Во-первых, зовите меня Гектор. Во-вторых, вам, надеюсь, нравится мексиканская пища – я большой мастер ее готовить. А в-третьих, я хочу вам показать кое-что чудесное. Мы как раз вовремя – сейчас начнет заходить солнце.

И так оно и было. Бодлеры не заметили, что, когда они покидали ратушу, дневной свет угасал и солнце как раз начало садиться за горизонт.

– Очень красиво, – вежливо сказала Вайолет. Она никогда не могла понять всех этих восторгов по поводу заката.

– Ш-ш-ш, – остановил ее Гектор. – Не о закате речь. Постойте немножко и последите за воронами. Это произойдет в любую секунду.

– Что – это? – спросил Клаус.

– Ш-ш-ш, – повторил Гектор, и тут это произошло.

Совет старейшин уже оповестил Бодлеров о вечерних привычках ворон, но троица пропустила сообщение мимо ушей, иначе говоря, дети «ни на секунду не задумались, каково бывает, когда тысячи ворон поднимаются в воздух, чтобы переселиться на новое место». Первой в воздух взмыла громадная ворона, сидевшая на почтовом ящике, и, громко хлопая крыльями, начала (или начал – на таком расстоянии невозможно было разобрать, кто это) описывать большой круг над головой у детей. Затем взлетела ворона с подоконника одного из окон ратуши и присоединилась к первой, затем еще одна – из соседнего куста, и еще три с тротуара, а затем сотни ворон одновременно поднялись вверх и стали кружить в воздухе, и казалось, что над городом приподнялась темная завеса. Бодлеры наконец смогли увидеть, как выглядят улицы, рассмотреть все детали домов, между тем как все новые тучи ворон покидали свои дневные насиженные места. Но дети почти не смотрели на город. Не отрываясь, они глядели вверх, на непостижимое и прекрасное зрелище: тысячи птиц, кружащих в небе.

– Разве не чудесно? – воскликнул Гектор. Он вытянул вверх свои длинные тощие руки и повысил голос, чтобы перекричать шум крыльев. – Разве не чудесно?

Вайолет, Клаус и Солнышко согласно кивнули и продолжали смотреть на стаи ворон, круживших над ними, точно сгусток дрожащего дыма или большая клякса черных чернил, какими я пишу сейчас, описывая эти события, и которые непостижимым образом очутились на небесах. Звук, издаваемый крыльями, походил на шорох миллиона одновременно перелистываемых страниц, а поднятый крыльями ветер обвевал детские улыбающиеся лица. На миг, ощущая несущийся им навстречу поток воздуха, бодлеровские сироты испытали такое чувство, словно и они сейчас поднимутся ввысь, прочь от Графа Олафа, прочь от своих тревог, и присоединятся к птицам, кружащим в вечернем небе.

Глава третья

– Ну разве не чудесное зрелище? – повторил Гектор, когда вороны перестали описывать круги и в виде необъятного черного облака повисли над домами, а потом стали удаляться. – Нy правда ведь чудесно? Просто бесподобно. Кстати, слово это значит то же, что «чудесно».

– Да, действительно бесподобно, – согласился Клаус, но не добавил, что это слово он знает с одиннадцати лет.

– Я любуюсь этим зрелищем почти каждый вечер, – продолжал Гектор, – и каждый раз оно меня поражает. И почему-то вызывает чувство голода. Что мы будем есть сегодня вечером? Как насчет куриных энчиладас? Это мексиканское блюдо – в маисовые лепешки заворачивают начинку из курицы, покрывают расплавленным сыром и подают с особым соусом, которому я научился у моего учителя еще во втором классе. Как вам это?

– Звучит восхитительно, – ответила Вайолет.

– Что ж, отлично, – одобрил Гектор. – Я не жалую чересчур привередливых едоков. До моего дома путь неблизкий, так что поговорим по дороге. Давайте я возьму ваши чемоданы, а вы двое понесете малышку. Я знаю, вам пришлось идти от автобусной остановки пешком, так что с нее путешествий уже хватит.

Гектор схватил бодлеровские чемоданы и пошел впереди них по улице. Улица теперь опустела, и только кое-где валялись отдельные перышки. Высоко над ними вороны делали сейчас крутой поворот влево, и Гектор показал на них чемоданом, приподняв его.

– Не знаю, знакомо ли вам выражение «вороньим курсом», – снова заговорил Гектор. – Оно означает «самой прямой дорогой». Если что-то находится от вас в миле вороньим курсом, значит эта дорога – самая короткая. Обычно никакой связи с реальными воронами нет, но в данном случае как раз есть. До моего дома примерно миля вороньим курсом. Туда-то они и летят. На ночь они устраиваются на Дереве Невермор, а оно растет у меня на дворе. Но нам, конечно, добираться туда дольше – ведь мы идем пешком через весь Г. П. В., а не летим по воздуху.

– Гектор, – застенчиво сказала Вайолет, – нам хотелось бы знать, что именно означают буквы Г. П. В.

– Ах да, – подхватил Клаус. – Пожалуйста, скажите нам.

– Скажу, разумеется, – ответил Гектор, – только не понимаю, отчего вы так переполошились. Г. П. В. – просто еще одна чепуховая выдумка Совета старейшин.

Бодлеры в недоумении переглянулись.

– Что вы имеете в виду? – спросил Клаус.

– Ну, примерно триста шесть лет назад отряд землепроходцев обнаружил в небольшом поселке убийственное количество ворон, вот как сейчас.

– Стуро? – переспросила Солнышко.

– Убийственное? – удивилась Вайолет. – Они кого-нибудь убили?

– Нет, слово просто означает множество ворон, как бывает множество гусей в стае, или коров в стаде, или ортодонтистов на симпозиуме. Как бы то ни было, путешественников очень заинтересовал рисунок их передвижений. Ну вы знаете: утром – в дальние кварталы, днем – к центру, а вечером – к Дереву Невермор. Рисунок крайне необычен, и исследователей так это увлекло, что они решили здесь обосноваться. И очень скоро на этом месте вырос город, и его назвали Г. П. В.

– Но что означают эти буквы? – спросила Вайолет.

– Город Почитателей Ворон, – ответил Гектор. – Знаете, как бывают солнцепоклонники и…

– Про солнцепоклонников мы знаем, – прервал его Клаус. – Значит, Г. П. В. – это Город Почитателей Ворон? Только и всего? В этом и вся тайна?

– Тайна? – удивился Гектор. – Никакая это не тайна. Всем известно, что означают эти буквы.

Бодлеры вздохнули в унынии и замешательстве – сочетание не самое удачное.

– Дело в том, – попробовала объяснить Вайолет, – что мы выбрали Г. П. В. в качестве нового опекуна только потому, что нам рассказали о страшной тайне – тайне букв «Г. П. В.».

– И кто вам рассказал?

– Наши очень близкие друзья, – ответила Вайолет. – Дункан и Айседора Квегмайр. Они что-то узнали о Графе Олафе, но не успели толком рассказать нам, как их…

– Погоди минутку, – остановил ее Гектор. – Кто такой Граф Олаф? Миссис Морроу упоминала о Графе Омаре. Олаф – его брат?

– Нет. – Клаус содрогнулся от одного предположения, что у Олафа имеется еще и брат. – Боюсь, «Дейли пунктилио» много чего перепутала.

– Ну а почему бы нам не поставить все на свои места? – Гектор завернул за угол. – Что, если вы расскажете мне все по порядку?

– Но это довольно длинная история, – заметила Вайолет.

– Ну и что? – Гектор улыбнулся. – У нас впереди довольно длинная дорога. Почему бы вам не начать с начала?

Бодлеры посмотрели вверх, на Гектора, вздохнули и начали с начала, которое показалось им таким далеким, что они даже удивились, как они все хорошо помнят. Вайолет рассказала про ужасный день на пляже, когда они узнали от мистера По о гибели своих родителей во время пожара, который уничтожил их дом. Клаус рассказал Гектору про то время, которое они провели у своего опекуна, Графа Олафа. Солнышко с некоторой помощью Клауса и Вайолет, переводивших сказанное ею, поведала Гектору про бедного Дядю Монти и про страшный конец, постигший Тетю Жозефину. Вайолет описала, как они работали на лесопилке «Счастливые запахи», а Клаус – как они учились в Пруфрокской подготовительной школе. Солнышко рассказала об унылых днях, проведенных у Джерома и Эсме Скволор на Мрачном проспекте, в доме № 667. Вайолет познакомила Гектора с разными обличьями Графа Олафа и со всеми его гнусными сообщниками, а именно: Крюкастым, двумя женщинами с белыми лицами, лысым с длинным носом и не то мужчиной, не то женщиной, который вспомнился детям, пока Гектор в ратуше не произносил ни слова. Клаус рассказал Гектору все про тройняшек Квегмайр и про таинственный подземный туннель, который привел их к родному пепелищу, а также про зловещую тень, нависшую над ними с того самого злополучного дня на пляже. И, пересказывая Гектору длинную историю своих злоключений, они почувствовали, что мастер взял на себя не только тяжесть их чемоданов. Им показалось, будто каждое сказанное ими слово – тоже тяжесть, которую Гектор помогает им нести. История жизни Бодлеров была столь мучительна, что вряд ли они почувствовали себя счастливыми к концу рассказа, и все же, когда Солнышко завершила ее, Бодлерам показалось, будто ноша их сделалась легче.

– Каюн! – закончила Солнышко, и Вайолет немедленно перевела: «Вот почему мы выбрали этот город – мы надеялись раскрыть тайну букв «Г. П. В.», спасти тройняшек Квегмайр и раз и навсегда победить Графа Олафа».

Гектор вздохнул.

– Да, вы и впрямь прошли через тяжелые испытания, – сказал он, имея в виду «уйму неприятностей, причиной которых в большинстве случаев был Граф Олаф». Он с минуту помолчал и всмотрелся по очереди в каждого Бодлера. – Вы все трое очень храбрые, и я сделаю все, чтобы вам жилось у меня хорошо. Но должен вам сказать, что, по моему мнению, вы зашли в тупик.

– Как это? – спросил Клаус.

– Не хотелось бы, конечно, добавлять неприятных вестей ко всем ужасам, которые вы мне нарассказали, – ответил Гектор, – но мне думается, буквы, которые вам сообщили Квегмайры, и начальные буквы этого города – чистое совпадение. Как я уже говорил, наш городок более трехсот лет носит название Г. П. В. За это время тут мало что изменилось. Вороны всегда устраивались на одних и тех же местах. Собрания Совета старейшин всегда происходили каждый день в одно и то же время. До меня мастером на все руки был мой отец, а до него – его отец, и так далее и так далее. Единственная здесь новинка – это вы, дети, и новый Птичий Фонтан, который мы с вами завтра будем чистить. Ума не приложу, что этот город может иметь общего с тайной, которую раскрыли Квегмайры.

Бодлеры в расстройстве поглядели друг на друга.

– Поджик? – с огорчением произнесла Солнышко. Она хотела сказать нечто вроде: «Так что же, мы приехали сюда зря?», но Вайолет перевела ее слова по-другому:

– Сестра хочет сказать, что очень огорчительно оказаться не там, где надо.

– Мы очень беспокоимся за наших друзей, – добавил Клаус, – и не хотим отказываться от наших поисков.

– Отказываться? – переспросил Гектор. – Кто говорит о том, чтобы отказываться? Только потому, что у города неподходящее название, не значит, что вы попали не туда. Работы у нас, конечно, масса, но в свободное время мы можем попытаться выяснить, где Дункан с Айседорой. Я, правда, простой работник, а не детектив, но я попробую вам помочь как могу. Только мы должны быть очень осторожны. У Совета старейшин столько правил – что ни сделай, обязательно какое-нибудь нарушишь.

– А зачем им так много правил? – поинтересовалась Вайолет.

– Зачем вообще существует много правил? – Гектор пожал плечами. – Наверно, чтобы легче распоряжаться людьми. Благодаря всем этим правилам Совет старейшин может указывать жителям, что носить, что говорить, что есть и даже что строить. К примеру, правило номер шестьдесят семь категорически запрещает горожанам производить любые механические приспособления или пользоваться ими.

– Значит, и я не имею права изобретать и применять механические приспособления? – огорчилась Вайолет. – Ведь теперь, когда город стал нашим опекуном, мы тоже являемся гражданами Г. П. В.?

– Боюсь, что да, – ответил Гектор. – Вам придется соблюдать правило номер шестьдесят семь, а также все остальные.

– Но Вайолет – изобретатель! – воскликнул Клаус. – Для нее механические приспособления чрезвычайно важны!

– Ах так? – Гектор слегка улыбнулся. – В таком случае, Вайолет, ты можешь оказать мне неоценимую помощь. – Он остановился и оглядел улицу с таким видом, точно она кишела шпионами, а не была абсолютно пустынна. – Ты умеешь хранить секреты?

– Да, – ответила Вайолет.

Гектор еще раз оглядел улицу, потом нагнулся и заговорил очень тихим голосом:

– Когда Совет старейшин придумал правило номер шестьдесят семь, мне велели уничтожить все изобретательские материалы в городе.

– А вы что на это сказали? – спросил Клаус.

– Ничего не сказал, – признался Гектор и завернул еще за один угол. – Вы же знаете, я робею, пока нахожусь в ратуше. Но вот что я сделал: я собрал все материалы и спрятал их у себя в сарае, который служит мне чем-то вроде изобретательской мастерской.

– Мне всегда хотелось иметь мастерскую, – проговорила Вайолет. Не отдавая себе в этом отчета, она полезла в карман, достала ленту и начала завязывать волосы, чтобы они не лезли в глаза, как будто уже что-то изобретала, а не просто разговаривала про изобретения. – Что вы успели изобрести, Гектор?

– Ну, кое-какие мелочи. Но у меня есть грандиозный проект, и он близится к завершению. Я строю автономный летучий дом, основанный на принципе нагретого воздуха.

– Нибдес? – задала вопрос Солнышко. Она имела в виду: «Не объясните ли это поподробнее?»

Но Гектор не нуждался ни в чьих просьбах, он готов был говорить о своем изобретении не останавливаясь.

– Не знаю, приходилось ли вам подниматься на воздушном шаре, наполненном нагретым воздухом, – сказал он. – Это очень увлекательно. Вы стоите в большой корзине, над головой у вас громадный шар, а под вами простирается вся местность, точно гигантская простыня. Нечто потрясающее! Так вот, мое изобретение – тот же воздушный шар, только гораздо больше. Вместо одной громадной корзины у меня двенадцать, соединенных друг с другом, а наверху – несколько шаров с нагретым воздухом. Каждая корзина – это отдельная комната, так что в целом получается летучий дом. Он абсолютно автономен, стоит подняться вверх – и вам больше не нужно опускаться вниз. В сущности, если аппарат будет действовать исправно, опуститься на землю будет и невозможно. По идее двигатель должен работать больше ста лет, а одну, самую вместительную, корзину я постепенно наполню едой, напитками, одеждой и книгами. Как только все будет завершено, я улечу из Г. П. В., подальше от Совета старейшин, от всего, что заставляет меня робеть, и стану вечно жить в небе.

– Да, похоже, это чудесное изобретение, – заметила Вайолет. – А как же вам удалось сделать двигатель автономным?

– Н-да, тут как раз есть проблемы, – признался Гектор. – Но возможно, когда вы взглянете на него, нам удастся вместе довести дело до конца.

– Не сомневаюсь, что Вайолет сумеет вам помочь, – заявил Клаус. – Но из меня плохой изобретатель, я больше интересуюсь книгами. Имеется ли в Г. П. В. хорошая библиотека?

– К сожалению, нет, – ответил Гектор. – Правило номер сто восемь постановляет, что в городской библиотеке не должно быть книг, которые нарушают другие правила. Скажем, если кто-то в книжке пользуется механическим устройством, такой книге в библиотеке не место.

– Но здесь так много правил, – заметил Клаус. – Какие же книги разрешены?

– Не очень много и почти все скучные. Одна из них называется «Крошка эльф», и это, пожалуй, самая нудная книга на свете. Про дурацкое существо и его разные скучные приключения.

– Это плохо. – Клаус приуныл. – А я-то надеялся в свободное время заняться изысканиями, относящимися к Г. П. В., – я имею в виду не город, а секрет.

Гектор опять остановился и опять оглядел пустынные улицы.

– Можете сохранить в тайне еще один секрет? – осведомился он. Бодлеры кивнули. – Совет старейшин велел мне сжечь все книги, которые нарушают правило номер сто восемь, – сказал он приглушенным голосом, – но их я тоже отнес в сарай. Теперь у меня там не только потайная мастерская, но еще и потайная библиотека.

– Bay, – обрадовался Клаус. – Я бывал в публичных библиотеках, в юридических библиотеках, в библиотеках с книгами по пресмыкающимся, с книгами по грамматике, но я никогда не бывал в потайной библиотеке. Звучит захватывающе.

– Может, и захватывающе, – согласился Гектор, – но я все равно робею. Совет старейшин очень сердится, когда кто-то нарушает правила. Страшно подумать, как они со мной поступят, если обнаружат, что я тайно пользуюсь механическими устройствами и читаю интересные книги.

– Аззатор! – крикнула Солнышко, желая сказать: «Не беспокойтесь, мы не выдадим ваш секрет!»

Гектор лукаво посмотрел на нее:

– Не знаю, что такое «аззатор», Солнышко, но попробую догадаться: «Не забудьте и про меня». Вайолет будет работать в мастерской, Клаус читать книжки, а что же остается тебе? Что ты любишь делать больше всего?

– Кус! – мгновенно ответила Солнышко.

Гектор нахмурился и снова оглянулся.

– Не так громко, Солнышко! – прошептал он. – Правило номер четыре тысячи пятьсот шестьдесят один не разрешает жителям города использовать рот для развлечения. И представить невозможно, как бы они с тобой поступили. Мы наверняка найдем тебе что-то для кусания, но ты должна кусать тайком. Ну вот мы и пришли.

Гектор еще раз завернул за угол, и дети впервые увидели, где они будут жить. За последним поворотом кончилась улица, по которой они шли, и открылось пространство, широкое и плоское, как и вся равнина, по которой они путешествовали днем. И на этой плоскости виднелись три силуэта. Первый оказался большим, крепким на вид домом с заостренной крышей и верандой, где вполне умещались садовый стол и четыре деревянных стула. Второй силуэт, сразу за домом, был огромным сараем, где таились мастерская и библиотека, про которые рассказывал Гектор. Но Бодлеров заставил широко раскрыть глаза от изумления третий силуэт.

На фоне неба выделялся силуэт Дерева Невермор, но сказать про него просто «дерево» было все равно что назвать Тихий океан большой массой воды, или Графа Олафа – сварливым субъектом, или нашу с Беатрис историю назвать немного печальной. Дерево Невермор было бы под стать Гаргантюа[11], что в данном случае означало «достигало неслыханных в ботанической науке масштабов», а проще говоря, было самым гигантским деревом, какие доводилось видеть Бодлерам. Толщина ствола была такова, что Бодлеры могли бы спрятаться за ним вместе со слоном, тремя лошадьми и оперной певицей и никто бы их не заметил с другой стороны дерева. Ветви веером расходились во все стороны, делая дерево выше дома и шире сарая, но оно казалось еще выше и толще из-за того, что́ на нем сидело. А на ветвях, образуя толстый слой чего-то черного и бормочущего, сидели все до единой вороны города Г. П. В., добавляя объема необъятному дереву. От этого его силуэт и казался каким-то мохнатым. Благодаря тому, что птицы летели вороньим курсом, а не шли пешком, они добрались сюда задолго до Бодлеров, и воздух был наполнен тихими шорохами устраивавшихся на ночь птиц. Некоторые уже заснули, и дети, подходя к своему новому дому, услышали негромкое похрапывание.

– Что скажете? – спросил Гектор.

– Чудесно, – отозвалась Вайолет.

– Бесподобно, – поддержал ее Клаус.

– Огуфод! – шепнула Солнышко, желая сказать: «Как много ворон!»

– Сперва все вороньи звуки будут для вас непривычны, – Гектор поднялся по ступенькам, – но скоро вы перестанете их замечать. Я всегда оставляю окна на ночь открытыми, когда ложусь спать. Все их шорохи напоминают мне шум океана и действуют на меня успокоительно. Да, кстати, о сне. Вы, наверное, очень устали. Я для вас приготовил три комнаты наверху, но, если вам не понравится, можете выбрать другие. В доме полно комнат. Хватит и на Квегмайров, когда мы их найдем. Вам, наверное, было бы хорошо жить всем вместе, даже если бы пришлось делать черную работу для всего города.

– Да, это было бы замечательно. – Вайолет улыбнулась Гектору. Дети почувствовали себя счастливыми только от одной мысли, что двое тройняшек могут быть живы и здоровы и не томиться в плену у Графа Олафа. – Дункан – журналист, может, он основал бы газету и жителям Г. П. В. не пришлось бы читать бестолковые статьи в «Дейли пунктилио».

– Айседора – поэт, – добавил Клаус. – Она могла бы написать книжку стихов для вашей библиотеки, конечно, в случае, если бы не писала ни о чем против здешних правил.

Гектор взялся уже за ручку двери, но остановился и бросил на Бодлеров странный взгляд.

– Поэт? – переспросил он. – И какого рода стихи она пишет?

– Двустишия, – ответила Вайолет.

Гектор бросил на детей еще более странный взгляд. Потом поставил бодлеровские чемоданы на пол и полез в карман комбинезона.

– Двустишия? – опять переспросил он.

– Да, – подтвердил Клаус. – Она любит писать рифмованные стихи из двух строк.

Гектор бросил на детей самый странный взгляд, какой им приходилось видеть, и, вынув руку из кармана, показал клочок бумаги, скатанный в крошечный рулончик.

– Вот такие? – сказал он и раскатал записку.

Бодлерам пришлось сильно прищуриться, чтобы прочесть записку в угасающем закатном свете, а прочитав один раз, они перечитали ее еще, чтобы убедиться, что свет не сыграл с ними шутку и они прочли именно то, – на клочке бумаги неровным, но знакомым почерком было написано:

Фамильные камни – причина ужасного плена.

Однако друзья нас найдут и спасут непременно.

Глава четвертая

Бодлеры в изумлении уставились на записку, потом на Гектора, потом опять на записку. Потом они снова уставились на Гектора, потом на записку, затем опять на Гектора и еще раз на клочок бумаги, потом опять на Гектора и снова на записку. Они пораскрывали рты, как будто хотели что-то сказать, но все трое не смогли выдавить ни слова.

Выражение «гром среди ясного неба» относится к чему-то столь поразительному, что от удивления у вас голова идет кругом, ноги слабеют, а все тело гудит, как будто с ясного голубого неба в вас неожиданно со всей силы ударила молния. Если вы не лампочка, не электроприбор и не дерево, уставшее стоять прямо, неожиданная встреча с молнией не слишком приятное переживание, и поэтому Бодлеры несколько минут стояли на ступенях дома, испытывая все перечисленные неприятные ощущения – головокружение, слабость в ногах и гудение во всем теле.

– Господи, Бодлеры, – проговорил Гектор, – в жизни не видел более удивленных людей. Давайте входите в дом и присядьте. У вас такой вид, будто в вас со всей силы ударила молния.

Бодлеры последовали за Гектором внутрь, по коридору в гостиную и там уселись на диван, по-прежнему не произнося ни слова.

– Почему бы вам не посидеть тут немножко? – предложил Гектор. – А я пока приготовлю вам горячего чаю. Может, к тому времени, как он вскипит, вы уже сможете разговаривать.

Он нагнулся, вручил клочок бумаги Вайолет, погладил Солнышко по голове и вышел из комнаты, оставив детей одних. Вайолет молча развернула бумажку, держа ее так, чтобы младшие тоже прочли двустишие еще раз:

Фамильные камни – причина ужасного плена.

Однако друзья нас найдут и спасут непременно.

– Это она, – сказал Клаус тихонько, чтобы Гектор не услышал. – Несомненно, стихи написала Айседора Квегмайр.

– Я тоже так думаю, – согласилась Вайолет. – Я абсолютно уверена, что это ее почерк.

– Клейк! – выпалила Солнышко, что означало: «Стихи явно выдержаны в стиле Айседоры!»

– В стихах говорится о драгоценных камнях, – продолжала Вайолет, – а родители тройняшек оставили им в наследство знаменитые сапфиры Квегмайров.

– И Олаф похитил тройняшек, чтобы завладеть сапфирами, – добавил Клаус. – Отсюда строчка «Фамильные камни – причина ужасного плена».

– Пенг? – вопросительным тоном произнесла Солнышко.

– Не знаю, каким образом это попало к Гектору, – сказала Вайолет. – Давайте спросим у него.

– Погоди, не торопись, – остановил ее Клаус. Он взял у Вайолет стихи и еще раз перечитал. – А вдруг Гектор причастен к похищению?

– Я об этом не подумала, – проговорила Вайолет. – Ты правда так думаешь?

– Не знаю, – признался Клаус. – Вроде бы он не похож на сообщников Графа Олафа, но ведь нам не всегда удавалось распознать их сразу.

– Риб, – задумчиво произнесла Солнышко, что значило «Это верно».

– Ему как будто бы можно доверять, – сказала Вайолет. – Он с таким увлечением показывал нам полет ворон. И ему хотелось услышать про все, что с нами происходило. Все это не похоже на похитителя детей, но ведь наверняка знать невозможно.

– Вот именно, – подтвердил Клаус. – Наверняка знать невозможно.

– Чай готов, – позвал Гектор из соседней комнаты. – Если пришли в себя, присоединяйтесь ко мне, посидите за столом, пока я готовлю энчиладас.

Бодлеры переглянулись и кивнули.

– Кей! – крикнула Солнышко и повела старших в большую уютную кухню.

Дети сели за круглый деревянный стол, на который Гектор поставил дымящиеся кружки с чаем, и тихо сидели так, пока Гектор возился с обедом. Конечно, и в самом деле невозможно знать наверняка, заслуживает ли человек доверия, по той простой причине, что обстоятельства все время меняются. Например, вы знаете кого-то уже несколько лет и как другу полностью ему доверяете, но вот обстоятельства переменились, друг страшно проголодался, и не успеваете вы оглянуться, как уже варитесь в суповой кастрюле – наверняка-то знать невозможно. Вот и я влюбился в прелестную женщину, обаятельную и умную, и я верил, что она станет моей женой. Но поскольку знать наверняка невозможно, то она взяла и вышла замуж за другого. А все оттого, что прочла о чем-то в «Дейли пунктилио». Некому было объяснить бодлеровским сиротам, что они не могут знать наверняка, поскольку до того, как стать сиротами, они много лет жили, окруженные родительской заботой, и считали, что родители и впредь будут заботиться о них. Но обстоятельства переменились, родители погибли, и дети теперь поселились у мастера, в городе, полном ворон. Но все-таки если и нет способов узнать наверняка, нередко находятся приметы, по которым можно узнать почти наверняка. И пока трое сирот наблюдали, как Гектор приготавливает обед, они обнаружили некоторые приметы. Например, мелодия, которую Гектор напевал себе под нос, нарезая разные ингредиенты для энчиладас, звучала успокоительно, и Бодлеры не могли представить, чтобы так напевал похититель детей. Когда он увидел, что чай у Бодлеров слишком горячий, он подошел к столу и подул в каждую кружку, чтобы остудить чай, и трудно было представить, чтобы тот, кто прячет двух тройняшек, в то же время дул на чай трем другим детям. А что самое успокоительное, Гектор не приставал к ним с расспросами – почему они так удивились и почему молчат. Он тоже ничего не говорил и дал Бодлерам время, чтобы самим решиться заговорить о записке, которую он им отдал. Вот почему дети и представить себе не могли, чтобы такой деликатный человек был заодно с Графом Олафом. Наверняка знать, конечно, невозможно, но, наблюдая, как мастер ставит в духовку энчиладас, Бодлеры почувствовали к нему почти полное доверие, а к тому времени, как он присоединился к ним за столом, они решились поговорить с ним о прочитанном двустишии.

– Стихи написаны Айседорой Квегмайр, – выпалил Клаус без всяких обиняков, что означало «едва Гектор успел сесть за стол».

– Вот это да, – сказал Гектор. – Неудивительно, что вы так разволновались, но откуда такая уверенность? Многие поэты пишут двустишия. Огден Нэш, например.

– Огден Нэш не писал про драгоценности, – возразил Клаус, получивший в подарок, когда ему исполнилось семь лет, биографию Огдена Нэша. – Но Айседора пишет. Когда родители Квегмайр погибли, от них осталось наследство в сапфирах. Отсюда и строка «Фамильные камни – причина ужасного плена».

– Кроме того, – добавила Вайолет, – это ее почерк и ее поэтический стиль.

– Ну хорошо, – уступил Гектор, – если вы говорите, что стихи написаны Айседорой Квегмайр, я вам верю.

– Надо позвонить мистеру По, рассказать ему об этом, – сказал Клаус.

– Мы не можем позвонить, – сказал Гектор, – в Г. П. В. нет телефонов, они относятся к механизмам. Ему может послать сообщение Совет старейшин. Я-то чересчур робею, но вы, если захотите, можете попросить их об этом.

– Хорошо, но прежде чем обращаться с просьбой к Совету, хотелось бы знать побольше насчет двустишия, – сказала Вайолет. – Каким образом попал к вам этот клочок бумаги?

– Я нашел его сегодня под Деревом Невермор. Проснулся утром и только собрался идти в центр выполнять утренние работы, как вдруг заметил что-то белое среди черных вороньих перьев, упавших сверху, – вот эта самая записка, скатанная в крошечный рулончик. Я не понял, о чем там речь, кроме того, торопился на работу, поэтому положил бумажку в карман и не вспоминал о ней до тех пор, пока мы не заговорили с вами о двустишиях. Конечно, это большая загадка. Как стихотворение Айседоры очутилось на моем дворе?

– Ну, стихи сами не ходят, – заметила Вайолет, – значит их туда положила Айседора. И значит, она где-то поблизости.

Гектор покачал головой:

– Не думаю. Сами видите, как тут плоско, на мили вокруг все видно. Тут, на окраине, только и есть что мой дом, сарай и Дерево Невермор. Пожалуйста, обыщите весь дом, все равно не отыщете Айседоры Квегмайр или кого бы то ни было, а сарай я всегда держу на замке, не хочу, чтобы Совет Старейшин обнаружил, что я нарушаю правила.

– Может, она на дереве? – предположил Клаус. – Оно такое громадное, что Олаф вполне мог спрятать ее в ветвях.

– Верно, – поддержала его Вайолет. – В прошлый раз Олаф держал их глубоко под нами. Может, теперь он их держит высоко над нами? – Она вздрогнула, представив себе, как, должно быть, страшно оказаться в ловушке на огромных ветвях Дерева Невермор. Она отодвинулась от стола и встала. – Остается одно, – заключила она. – Надо туда залезть и поискать их наверху.

– Ты права. – Клаус тоже вскочил. – Пошли.

– Герит! – одобрила Солнышко.

– Погодите-ка, – остановил их Гектор. – Мы не можем вот так взять и залезть на Дерево Невермор.

– Почему? – спросила Вайолет. – Мы поднимались на башню и спускались в шахту лифта. Влезть на дерево не так уж и трудно.

– Не сомневаюсь, что вы все трое отлично лазаете, – сказал Гектор, – но я не это имел в виду. – Он поднялся и подошел к кухонному окну. – Выгляните наружу, – сказал он. – Солнце уже полностью село. Сейчас на верхушке Дерева никаких друзей не разглядишь. Кроме того, оно все покрыто спящими птицами. Через ворон сейчас не пробраться – зряшная затея.

Бодлеры выглянули в окно и увидели, что Гектор прав. Дерево казалось гигантской тенью, расплывчатой по краям, там, где сидели вороны. Дети поняли, что карабкаться вверх в такой темноте действительно зряшная затея, что в данном случае значило «маловероятно, чтобы поиски увенчались успехом». Клаус и Солнышко обратили взгляды на сестру в надежде, что она найдет выход из положения, и с облегчением поняли, что она уже изобрела способ, даже не успев завязать волосы лентой.

– Можно лезть на дерево с фонариками, – предложила она. – Если у вас есть фольга, Гектор, ручка от старой метлы и три резиновые полоски, я за десять минут сделаю фонарик.

Гектор покачал головой:

– Фонарики потревожат ворон. Если вас разбудить посреди ночи и направить свет прямо в лицо, вас бы это тоже очень раздосадовало, так что вряд ли будет приятно оказаться окруженными тысячами раздосадованных ворон. Лучше подождать до утра, когда вороны перелетают в кварталы подальше от центра.

– Мы не можем ждать до утра, – возразил Клаус. – Мы ни секунды не можем ждать. В прошлый раз мы их нашли, но стоило оставить одних всего на несколько минут, как за это время они опять исчезли.

– Оллавоз! – крикнула Солнышко, имея в виду: «Олаф моментально их увез!»

– Ну, сейчас он их не увезет, – возразил Гектор. – Ему тоже трудно было бы в темноте лезть на дерево.

– Но что-то же надо делать, – настаивала Вайолет. – Эти стихи не просто двустишие, это крик о помощи. Айседора прямо говорит: «Однако друзья нас найдут и спасут непременно». Наши друзья испуганы, мы обязаны прийти им на помощь.

Гектор достал из кармана комбинезона две кухонные рукавицы и вытянул энчиладас из духовки.

– Вот что я вам скажу. Сейчас приятный вечер, куриные энчиладас готовы. Мы можем устроиться на веранде, пообедать там и в то же время следить за Деревом Невермор. Вокруг так плоско, что даже ночью видно довольно далеко. Если Граф Олаф или кто угодно сюда пожалует, мы его заметим.

– Но Граф Олаф может сотворить какое-нибудь вероломство и после обеда, – запротестовал Клаус. – Единственный способ убедиться, что никто не подобрался к Дереву, – это наблюдать за ним всю ночь.

– Мы можем спать по очереди, – предложила Вайолет, – так что кто-то все время будет дежурить.

Гектор хотел было покачать головой, но передумал.

– Обычно я против того, чтобы дети ложились поздно, – сказал он наконец, – за исключением тех случаев, когда они читают хорошую книгу, смотрят чудесный фильм или сидят за столом с очаровательными гостями. Но на сей раз, я думаю, мы сделаем исключение. Я-то, наверное, засну, но вы, если хотите, караульте хоть всю ночь. Только, пожалуйста, не вздумайте в темноте залезать на дерево. Я понимаю, как вы разочарованы, но знаю также, что нам остается одно – ждать до утра.

Бодлеры обменялись взглядами и вздохнули. Они до такой степени беспокоились о Квегмайрах, что готовы были немедленно бежать к Дереву Невермор и карабкаться на него. Но в глубине души они сознавали, что Гектор прав.

– Пожалуй, Гектор, вы правы, – признала Вайолет. – Мы подождем до утра.

– Это единственное, что остается, – согласился Клаус.

– Контрэр![12] – крикнула Солнышко и протянула кверху обе руки, чтобы Клаус ее поднял. Она хотела сказать что-то вроде: «А я могу придумать кое-что еще – поднеси меня к оконному шпингалету!»

Что брат и сделал. Крохотными пальчиками Солнышко открыла шпингалет и толкнула раму, впустив в комнату прохладный вечерний воздух и бормотание ворон. Затем она высунула голову наружу как можно дальше и крикнула что есть мочи:

– Лай! Лай!

Существует много выражений, когда хотят описать неправильный поступок. Одно из них – «допустить ошибку». Другое, погрубее, – «свалять дурака». Можно сказать и так: «Пытаться спасти Лемони Сникета путем писания писем конгрессмену, вместо того чтобы сделать подкоп». Однако это было бы чересчур специфично. Но Солнышкино «Лай!» наводит на мысль о выражении, которое, как ни печально, отлично подходит к данной ситуации.

Под словом «лай» Солнышко имела в виду: «Квегмайры, если вы там наверху, держитесь, мы вас утром сразу вызволим». Но к сожалению, для ее поступка как нельзя лучше подходит выражение «лаять не на то дерево», то есть «пойти по ложному пути». Солнышко действовала из самых добрых побуждений, она хотела подбодрить Квегмайров, уверить их, что Бодлеры помогут им спастись из лап Графа Олафа, но младшая из Бодлеров совершила неверный ход. «Лай!» – крикнула она еще раз, когда Гектор начал раскладывать по тарелкам куриные энчиладас. Потом он вывел детей на переднюю веранду, чтобы они ели за садовым столом и одновременно не спускали глаз с Дерева Невермор. Но Солнышко допустила ошибку, и Бодлеры не осознали этого. Не осознали, пока обедали, не спуская глаз с гигантского бормочущего дерева. И пока сидели на веранде всю ночь, по очереди вглядываясь в плоскую равнину – не покажется ли на горизонте чья-нибудь фигура. И пока дремали по очереди рядом с Гектором, положив голову на стол. Но когда встало солнце, одна из ворон снялась с Дерева Невермор и принялась описывать круги, а потом вверх поднялись еще три вороны, а потом еще семь, и еще двенадцать, и вскоре утреннее небо заполнилось шумом крыльев, тысячи птиц закружили у них над головой, дети встали с деревянных стульев и быстро направились к Дереву – поискать признаков Квегмайров. И вот тогда Бодлеры сразу увидели, как были глубоко не правы раньше.

Без скопища ворон на ветвях Дерево Невермор выглядело как голый скелет. На сотнях и сотнях ветвей не было ни единого листочка. Стоя на корявых корнях и глядя вверх на голые ветви, Бодлеры видели Дерево до мельчайших деталей и мгновенно поняли, что не найдут здесь Дункана и Айседоры Квегмайр, как бы высоко они ни забрались. Дерево было гигантское, оно было невероятно мощное, и на нем явно было удобно сидеть, но оно оказалось не тем деревом. Клаус лаял не на то дерево, иначе говоря, он ошибался, когда сказал, что похищенные друзья, возможно, находятся там, наверху. Вайолет лаяла не на то дерево, то есть ошибалась, когда говорила, что надо взобраться наверх и поискать их. И Солнышко ошибалась, когда говорила «Лай!». Бодлеровские сироты лаяли не на то дерево весь вечер. Единственное, что они нашли утром, был еще один скрученный в рулончик клочок бумаги среди черных вороньих перьев, упавших на землю.

Глава пятая

Невольно молчим мы и ждем, чтоб рассвет наступил.

Тоскливый безмолвствует клюв в ожидании крыл.

– У меня опять голова кругом идет, – сказала Вайолет, расправляя бумажку и держа так, чтобы Клаус и Солнышко тоже могли разглядеть, что там написано. – И ноги опять ослабли, и тело гудит, как будто в меня ударила молния. Как могла Айседора попасть сюда и написать стихи? Ведь мы ни одной минуты не спускали глаз с дерева.

– Может, записка тут со вчерашнего дня, просто Гектор ее не заметил? – высказал предположение Клаус.

Вайолет покачала головой:

– Белая бумага очень выделяется на фоне черных перьев. Нет, должно быть, стихи появились ночью. Но каким образом?

– Как они сюда попали – дело десятое, – заметил Клаус. – Где сами Квегмайры? Вот что я хочу знать.

– Почему Айседора не скажет нам этого прямо? – Вайолет нахмурилась, перечитывая двустишие. – Вместо того чтобы подбрасывать нам непонятные стихи и оставлять на земле, где любой может их прочитать?

– Возможно, именно по этой причине, – задумчиво проговорил Клаус. – Здесь их мог найти любой. Если бы Айседора просто написала, где они находятся, записку мог увидеть Граф Олаф и он перевез бы их в другое место или вытворил еще что-нибудь похуже. Я не большой специалист в поэзии, но голову даю на отсечение – Айседора именно тут пишет, где они с братом находятся. Смысл запрятан в самих стихах.

– Разгадать смысл будет довольно трудно, – заметила Вайолет, еще раз перечитывая двустишие. – Тут так много непонятного. Почему она пишет «клюв»? У нее ведь нос и рот, а не клюв.

– Карр! – сказала Солнышко, что означало «Возможно, она имеет в виду клюв вороны».

– Похоже, ты права, – согласилась Вайолет, – но тогда почему она пишет «Тоскливый безмолвствует клюв»? Птицы не умеют говорить.

– Некоторые умеют, – возразил Клаус. – Я читал орнитологическую энциклопедию. Там сказано, что попугай и скворец способны подражать человеческой речи.

– Но здесь нет ни попугаев, ни скворцов, – в свою очередь возразила Вайолет. – Тут только вороны, а они не говорят.

– Кстати, почему в стихах написано «и ждем, чтоб рассвет наступил»? – заметил Клаус.

– Н-ну, ведь оба стиха появились утром. Может, Айседора имеет в виду, что посылать нам стихи ей удается только утром? – предположила Вайолет.

– Не вижу ни в чем никакого смысла, – подытожил Клаус. – Остается надеяться, что Гектор в состоянии будет разобраться, что тут не так.

– Лейпа, – согласилась Солнышко, и дети отправились будить мастера, который все еще спал на веранде, положив голову на стол. Вайолет тронула его за плечо, он зевнул и сел прямо, и дети заметили у него на лице полосы, отпечатавшиеся от деревянного стола.

– Доброе утро, Бодлеры. – Он сонно улыбнулся детям и потянулся. – По крайней мере, я надеюсь, что оно доброе. Нашли какие-нибудь следы Квегмайров?

– Утро, скорее, странное, – ответила Вайолет. – Да, мы нашли следы Квегмайров, именно так. Поглядите.

Она протянула Гектору второе стихотворение, тот прочел его и нахмурил брови.

– «Все страньше и страньше», – процитировал он одну из любимых Бодлерами книг[13]. – Это уже превращается в настоящую головоломку.

– Нет, головоломками занимаются для развлечения, – сказал Клаус. – А Дункан с Айседорой подвергаются серьезной опасности. Если мы не угадаем смысла стихов, Граф Олаф…

– Лучше не говори, что он сделает. – Вайолет поежилась. – Мы должны разгадать загадку во что бы то ни стало, и все тут.

Гектор поднялся во весь рост и всмотрелся в пустынную равнину, простирающуюся до самого горизонта.

– Солнце уже высоко, – сказал он, – пора идти. У нас совсем не осталось времени на завтрак.

– Куда идти? – спросила Вайолет.

– Как куда? Вы забыли, сколько у нас впереди всякой работы? – Гектор достал из кармана комбинезона лист бумаги со списком дел. – Начнем, естественно, с центра, пока там нет ворон. Нам предстоит подстричь живые изгороди у миссис Морроу, вымыть окна у мистера Леско и отполировать все дверные ручки в особняке Верхогенов. Кроме того, мы должны вымести перья с улицы и вынести из всех домов мусор и макулатуру.

– Но поиски Квегмайров гораздо важнее любого из этих поручений, – возразила Вайолет.

Гектор вздохнул:

– Я с тобой согласен, но спорить с Советом старейшин не буду. Я слишком перед ними робею.

– Я с удовольствием объясню им ситуацию, – предложил Клаус.

– Нет, – решительно сказал Гектор. – Мы, как полагается, выполним все задания. Ступайте, Бодлеры, умойтесь и пойдем.

Огорченные Бодлеры переглянулись. Конечно, было бы лучше, если бы Гектор не до такой степени боялся компании стариков в вороноподобных шляпах. Но без дальнейших споров дети зашли в дом, умылись и поплелись за Гектором по плоской равнине до окраины Г. П. В. Они миновали дальние кварталы, где сейчас расположились вороны, и наконец достигли центра, где находился дом миссис Морроу. Она ждала их на веранде в своем розовом халате. Не говоря ни слова, миссис Морроу сунула Гектору инструмент для стрижки изгороди, то есть, попросту говоря, пару больших ножниц, которыми срезают ветки и листья, но которые не годятся для бумаги, и дала каждому Бодлеру по пластиковому мешку, чтобы складывать туда срезанные Гектором листья и ветки. Разумеется, сунуть кому-то в руки садовые ножницы и пластиковый мешок – не самый лучший способ утреннего приветствия, но Бодлеры так глубоко задумались над смыслом стихов, что почти не обратили на это внимания. Пока они подбирали срезанные ветки и листья и «выдвигали разные теории», то есть «тихонько обсуждали двустишия, написанные Айседорой Квегмайр». Наконец изгородь приобрела приятно-аккуратный вид, после чего настала очередь мистера Леско. Дойдя до его дома, дети увидели того самого мужчину в клетчатых брюках, который боялся, что детей поселят у него. Он повел себя еще грубее, чем миссис Морроу. Он просто показал рукой на батарею разнообразных средств для мытья окон и, топая, ушел обратно в дом. И опять-таки Бодлеры так сосредоточенно размышляли над загадкой двух стихотворных посланий, что почти не заметили невежливости мистера Леско. Вайолет с Клаусом принялись оттирать мокрой тряпкой грязь со стекол, Солнышко держала наготове ведро с мыльной водой, а Гектор, забравшись на лестницу, мыл окна второго этажа. Но при этом мысли Бодлеров были все так же заняты загадочными строчками. Наконец они справились с окнами и приготовились перейти к следующим по списку поденным работам. Описывать их я не стану, и не только потому, что они были невыносимо скучные и я бы просто заснул, перечисляя их все, но и потому, что бодлеровские сироты почти их не заметили. Они думали о двустишиях, пока полировали дверные ручки у Верхогенов, думали о них, пока подметали улицы, подбирая перья на совок, который держала Солнышко, ползя впереди брата и сестры. Но они все равно не могли сообразить, каким образом Айседора ухитрилась оставить стихи под Деревом Невермор. Они думали о стихах, пока выносили мусор и макулатуру из всех домов в центре Г. П. В. Они думали о стихах, пока ели сэндвичи с капустой, которые согласился дать им владелец одного из ресторанов в качестве своей доли участия в воспитании сирот. Но по-прежнему дети не могли догадаться, что хочет сообщить им Айседора. Они раздумывали над двустишиями, пока Гектор читал им список дневных работ, в том числе такие нудные обязанности, как стелить постели горожанам Г. П. В., мыть у них посуду, готовить залитое горячим шоколадным сиропом мороженое на весь Совет старейшин, когда те захотят полакомиться между ланчем и обедом. А также им предстояло отчистить Птичий Фонтан. Но сколько бы Бодлеры ни ломали голову, это ничуть не приблизило их к разгадке тайны, заключенной в двустишиях.

– Я прямо поражен, как усердно вы трудитесь, – сказал Гектор, когда все приступили к последнему заданию.

Птичий Фонтан в виде громадной вороны возвышался посередине удаленного от центра квартала на маленькой площади, от которой во все стороны отходили улицы. Бодлерам досталось тереть металлическое тело вороны, которое для пущей натуральности было покрыто выпуклой резьбой, изображавшей перья. Гектор, стоя на лестнице, отмывал задранную вверх металлическую голову вороны, у которой из клюва била непрерывная струя воды. Казалось, громадная птица полощет горло, а потом выплевывает воду на себя же. Впечатление было довольно противное, но вороны в Г. П. В., очевидно, придерживались иного мнения, ибо фонтан усеивали настоящие перья, оставленные тут воронами во время утреннего пребывания в этом квартале.

– Когда Совет старейшин сообщил мне, что город становится вашим опекуном, я боялся, что трем маленьким детям не справиться со всеми трудными работами и нытья не оберешься.

– Мы привыкли к тяжелым физическим усилиям, – отозвалась Вайолет. – Когда мы жили в Полтривилле, мы счищали кору с деревьев и распиливали их на доски. А в Пруфрокской подготовительной школе нам приходилось целыми ночами бегать без передышки.

– К тому же, – добавил Клаус, – мы полностью поглощены мыслями о двустишиях и даже не замечаем, что делаем.

– Я так и понял, – сказал Гектор. – Я заметил, что вы притихли. А ну-ка повторите стишки еще раз.

Бодлеры непрерывно изучали листки со стихами в течение дня и знали их уже наизусть:

– Фамильные камни – причина ужасного плена.

Однако друзья нас найдут и спасут непременно, —

продекламировала Вайолет.

– Невольно молчим мы и ждем, чтоб рассвет наступил.

Тоскливый безмолвствует клюв в ожидании крыл, —

процитировал Клаус.

– Далч! – добавила Солнышко, имея в виду что-то вроде: «Но нам пока никак не удается отгадать смысл стихов».

– Что и говорить, хитро придумано, – согласился Гектор. – Вообще-то, я…

Внезапно он, к изумлению детей, умолк, как будто его выключили, отвернулся и принялся тереть левый глаз металлической вороны.

– Птичий Фонтан пока недостаточно отчищен, – раздался строгий голос где-то сзади.

Бодлеры обернулись и увидели трех женщин из Совета старейшин, которые стояли и смотрели на них с неодобрительным видом. Гектор до того оробел, что даже не обернулся, чтобы ответить, но дети не были столь затерроризированы – слово, в данном случае означающее «не испугались трех старух в вороноподобных шляпах».

– Просто мы еще не кончили его чистить, – вежливым тоном ответила Вайолет. – Я хочу надеяться, что вам понравилось мороженое в горячем сиропе, которое мы для вас приготовили?

– Да, вполне, – сказала одна из старейшин, пожимая плечами, отчего шляпа у нее слегка подпрыгнула.

– В моем было слишком много орехов, – сказала другая. – Правило номер девятьсот шестьдесят один категорически запрещает класть в мороженое под горячим сиропом для Совета старейшин больше пятнадцати кусочков ореха, а в моей порции явно содержалось больше.

– Мне очень жаль это слышать, – проговорил Клаус, с трудом удержавшись, чтобы не добавить: «Привередливые могут готовить мороженое сами».

– Мы сложили грязные вазочки из-под мороженого в кафе, – добавила третья. – Завтра днем вымоете, когда будете работать в дальних кварталах. Но сейчас мы пришли для того, чтобы сказать кое-что Гектору.

Дети взглянули наверх, где на лестнице стоял Гектор. Они думали, что ему все-таки придется обернуться и заговорить со старейшинами, как бы он ни робел. Но Гектор лишь кашлянул и продолжал чистить фонтан. Вайолет вспомнила, как отец учил ее отвечать по телефону, когда сам не мог подойти.

– Простите, Гектор сейчас занят. Могу я что-нибудь ему передать?

Старейшины обменялись взглядами и кивнули, отчего шляпы их словно клюнули друг дружку.

– Пожалуй, да, – ответила одна. – Если только мы можем доверить наше сообщение такой маленькой девочке.

– Сообщение очень важное, – прибавила вторая.

И тут я опять вынужден употребить выражение «гром среди ясного неба». Казалось бы, после таинственного появления двух стихотворений Айседоры Квегмайр у подножия Дерева Невермор ни громов ни молний в городе Г. П. В. больше не будет. В конце концов, молния редко ударяет в одно и то же место больше одного раза. Но бодлеровским сиротам жизнь представлялась чередой сплошных громов среди ясного неба с тех самых пор, как мистер По оглушил их первый раз, объявив о гибели родителей. И сколько бы ударов грома они впоследствии ни испытывали, у них все равно так же кружилась голова, и так же слабели ноги, и так же гудело во всем теле при каждом новом громе среди ясного неба. Потому-то, услышав сообщение старейшин, Бодлеры чуть не сели в Птичий Фонтан – так оно их удивило. Они уже и не ждали, что услышат когда-либо подобное сообщение, моих же ушей оно достигает лишь в самых приятных снах, а они случаются крайне редко.

– Сообщение состоит в следующем, – сказала третья представительница Совета старейшин и так низко нагнула голову, что дети могли разглядеть каждое фетровое перышко на ее вороноподобной шляпе. – Пойман Граф Олаф.

И Бодлерам показалось, что в них опять ударила молния.

Глава шестая

Хотя слова «сделать скоропалительный вывод» просто такое выражение, а не реальное действие, это не менее опасно, чем сделать скоропалительный прыжок со скалы, или скоропалительно выпрыгнуть на рельсы впереди идущего поезда, или просто запрыгать от радости. Если прыгнуть в пропасть, вас, скорее всего, ждет болезненное приземление, если только внизу нет чего-нибудь смягчающего падение – например, большого количества воды или вороха папиросной бумаги. Если сделать скоропалительный прыжок перед идущим поездом, вас, скорее всего, ждет болезненная поездка, если только на вас нет противопоездного костюма. А прыгая от радости, можно набить себе болезненную шишку на голове, если сперва не удостовериться, что потолки над вами высокие. Но к сожалению, жизнерадостным людям не слишком свойственна предусмотрительность. Словом, очевидно, что единственный выход во всех случаях, связанных со скоропалительностью, – либо сперва удостовериться, что прыгаешь куда надо, либо не прыгать вовсе.

Однако невозможно обойтись без болезненных ощущений, когда делаешь скоропалительный вывод, да и удостовериться, что прыгаешь куда надо, тоже невозможно, поскольку «сделать скоропалительный вывод» означает «счесть что-то правдой, хотя неизвестно, правда ли это на самом деле». Когда бодлеровские сироты услышали от трех представительниц Совета, что Граф Олаф пойман, они пришли в невероятное волнение и тут же сделали вывод, что это правда.

– Это правда, – сказала одна из старейшин, что отнюдь не вывело детей из заблуждения, а наоборот. – Утром в городе появился мужчина с одной бровью и татуировкой в виде глаза на щиколотке.

– Значит, это Олаф, – сказала Вайолет, делая скоропалительный вывод.

– Ну разумеется, – подтвердила вторая Старейшина. – Он подходит под описание, которое дал мистер По, поэтому мы его сразу арестовали.

– Значит, это правда? – присоединился Клаус к сестре, не уступая ей в скоропалительности. – Вы и в самом деле поймали Графа Олафа?

– Ну разумеется, это правда, – с раздражением подтвердила третья старейшина. – Мы уже связались с «Дейли пунктилио», и они напишут об этом статью. Скоро весь мир узнает, что Граф Олаф наконец пойман.

– Ур-ра! – закричала Солнышко, в свою очередь делая скоропалительный вывод.

– Совет старейшин созывает экстренное собрание, – объявила старшая на вид женщина. Ее вороноподобная шляпа подпрыгивала от возбуждения.

– Все жители обязаны немедленно явиться в ратушу для обсуждения вопроса – что с ним делать. Все-таки существует правило номер девятнадцать тысяч восемьсот тридцать три, которое ни при каких условиях не допускает проникновения в город злодеев. За нарушение правила полагается сжигание на костре.

– Сжигание на костре?! – ужаснулась Вайолет.

– Ну да, – ответила старейшина. – Того, кто нарушает здешние правила, мы привязываем к деревянному столбу и разводим у него под ногами костер. Я потому и предупреждала вас о количестве орехов в горячем мороженом. Было бы все-таки жаль сжигать вас на костре.

– Вы хотите сказать, что за нарушение любого правила наказание будет одно и то же? – спросил Клаус.

– Естественно, – отозвалась старейшина. – Правило номер два четко определяет, что любого, нарушившего какое-нибудь правило, ждет костер. Ведь если мы не сожжем нарушителя, мы сами станем нарушителями и тогда кто-то должен будет сжечь нас. Понятно?

– Приблизительно, – ответила Вайолет, хотя, по правде говоря, ничего не поняла. И никто из Бодлеров не понял. Хотя они и относились к Графу Олафу с отвращением, им совсем не понравилась идея сжечь его на костре. Сжигание злодея на костре больше подходило бы злодею, но не птицепоклонникам.

– Но Граф Олаф не просто нарушил правило, – осторожно подбирая слова, проговорил Клаус. – Он совершил всевозможные преступления. Уместнее передать его в руки полиции, а не просто сжигать на костре.

– Как раз это можно обсудить на собрании, – согласилась старшая старейшина, – а сейчас поспешим, не то опоздаем. Гектор, спускайся вниз.

Гектор ничего не ответил, но спустился и последовал за тремя представительницами Совета старейшин, по-прежнему не отрывая глаз от земли. Бодлеры последовали за Гектором, и внутри у них все дрожало, пока они шли от дальнего квартала к центру, где повсюду сидели вороны, как и накануне, когда дети только прибыли в Г. П. В., у них все внутри дрожало от облегчения и радостного волнения, так как они считали, что Граф Олаф пойман, но вместе с тем дрожало от страха и нервного напряжения, так как их ужасала мысль, что его сожгут на костре. Наказание, установленное в Г. П. В. для нарушителей правил, напоминало Бодлерам о страшной гибели родителей, им не хотелось, чтобы сжигали кого бы то ни было, пусть даже самую подлую личность. Испытывать одновременно облегчение, радостное волнение, нервное напряжение и страх очень неприятно, и к тому моменту, как они дошли до ратуши, внутри у бодлеровских сирот все трепыхалось так, будто там махали крыльями вороны, те самые, которые копошились и бормотали повсюду, куда падал глаз.

Когда в животе у человека до такой степени трепыхается, хорошо бывает устроить короткую передышку, прилечь и попить какого-нибудь шипучего напитка. Но на это не было времени. Три представительницы Совета ввели детей в зал ратуши, увешанный портретами ворон. Там царило столпотворение, что в данном случае означало «толпились старейшины и горожане и что-то горячо обсуждали». Бодлеры обежали взглядом зал, ища Олафа, но все поле зрения заслоняли качающиеся вороноподобные шляпы.

– Пора начинать собрание! – провозгласил один из членов Совета.

– Старейшины! Займите свои места на скамье! Горожане, займите свои места на складных стульях!

Горожане разом замолчали и поспешили сесть, возможно опасаясь быть сожженными на костре, если они не поторопятся. Вайолет с Клаусом уселись рядом с Гектором, который по-прежнему молчал и не поднимал глаз, и посадили Солнышко себе на колени, чтобы ей было видно.

– Гектор, проведи капитана Люсиану и Графа на помост и начнем обсуждение, – приказал один из Старейшин, когда все расселись по местам.

– В этом нет никакой необходимости! – раздался начальственный голос откуда-то сзади. Дети обернулись и увидели капитана Люсиану и ее широко улыбающийся из-под забрала ярко-красный рот. – Я сама могу дойти до помоста. Как-никак я – начальник полиции.

– Это верно, – сказал еще один старейшина, и несколько сидящих на длинной скамье закивали своими вороньими шляпами. Люсиана зашагала к помосту, громыхая высокими черными сапогами по блестящему полу.

– Я горжусь тем, – гордо произнесла начальник полиции Люсиана, – что уже произвела первый арест на посту начальника полиции. Потрясающе, согласитесь?

– Правильно, правильно! – послышались возгласы среди жителей города.

– А теперь, – продолжала Люсиана, – познакомимся с человеком, которого мы все мечтаем сжечь на костре. С Графом Олафом!

И, сделав величественный жест рукой, Люсиана спустилась с помоста, прогромыхала в конец зала и стащила со складного стула какого-то испуганного человека. На нем был мятый костюм, порванный на плече, и пара блестящих серебряных наручников. Он шел босиком, и, когда начальник полиции Люсиана поставила его на платформу, дети разглядели у него на левой щиколотке вытатуированный глаз, в точности как у Графа Олафа. А когда он повернул голову и оглядел зал, оказалось, что у него всего одна бровь, как у Графа Олафа. Но дети увидели также, что никакой это не Граф Олаф. Ниже ростом, не такой тощий, под ногтями у него не было грязи и в глазах не было гадкого жадного блеска. А главное, Бодлеры сразу могли сказать, что это не Граф Олаф, точно так же как можно сразу сказать, что некто не ваш дядя, хотя и носит пиджак в горошек и кудрявый парик, какие всегда носит ваш дядюшка. Трое детей поглядели друг на друга, потом на человека, вытащенного на помост, и внутри у них все сжалось – они поняли, что сделали скоропалительный вывод относительно поимки Олафа.

– Леди и джентльмены! – провозгласила Начальник Полиции. – А также сироты! Представляю вам Графа Олафа!

– Вовсе я не Граф Олаф! – запротестовал мужчина. – Меня зовут Жак, я…

– Молчать! – приказал один из Старейшин наиболее злобного вида.

– Правило номер девятьсот двадцать категорически запрещает говорить стоящему на помосте.

– Сожжем его на костре! – послышался голос, и дети, обернувшись, увидели мистера Леско, который встал с места и указывал на дрожащего от страха человека. – Мы давно никого не сжигали!

Несколько членов Совета согласно закивали.

– Отличная мысль, – поддержал предложение один из старейшин.

– Это Олаф, какие тут сомнения! – выкрикнула миссис Морроу, сидевшая где-то в задних рядах. – У него одна бровь, а не две, и глаз на левой щиколотке.

– Да ведь у многих только одна бровь! – завопил Жак. – А татуировка у меня из-за моей профессии.

– У тебя профессия – злодей! – торжествующе крикнул мистер Леско. – А правило номер девятнадцать тысяч восемьсот тридцать три решительно не допускает проникновения злодеев в город, так что мы тебя сожжем, и все тут!

– Правильно, правильно! – раздались голоса.

– Я не злодей! – в отчаянии воскликнул Жак. – Я работаю волонтером…

– Хватит! – оборвал его старейшина помоложе. – Олаф, тебя предупреждали о правиле номер девятьсот двадцать: когда стоишь на помосте, говорить не разрешается. Хочет высказаться еще кто-нибудь из горожан до того, как мы назначим время сжигания?

И тут встала Вайолет, что совсем нелегко, когда голова от изумления кружится, ноги дрожат, а все тело гудит.

– Я хочу сказать, – заявила она. – Город является моим опекуном, а значит я гражданка Г. П. В.

Клаус с Солнышком на руках тоже поднялся и встал рядом с сестрой.

– Этот человек, – показал он пальцем на Жака, – не Граф Олаф. Капитан Люсиана ошиблась, она арестовала не того. Мы не хотим усугублять положение и дать сжечь на костре невинного человека.

Жак благодарно улыбнулся детям, но капитан Люсиана повернулась и прогромыхала туда, где стояли Бодлеры. Они не видели ее глаз из-за низко опущенного забрала, закрывавшего пол-лица, только ярко-красный рот, искривившийся в натянутой улыбке.

– Вы сами усугубили его положение, – сказала она и повернулась лицом к Совету старейшин. – Очевидно, детей так потрясло появление Графа Олафа, что в голове у них все перемешалось.

– Конечно, конечно! – поддакнул старейшина. – От лица города, являющегося их законным опекуном, я требую, чтобы детей уложили спать. Итак, хочет высказаться кто-то взрослый?

Бодлеры посмотрели на Гектора в надежде, что он преодолеет страх, встанет и скажет что-нибудь. Не мог же он поверить, будто Бодлеры до того потрясены, что не узнали Графа Олафа. Но Гектор оказался не на высоте положения, иначе говоря, «остался сидеть на складном стуле, низко опустив голову». И через минуту Совет старейшин закрыл вопрос.

– На этом я закрываю вопрос, – объявил один из Старейшин. – Гектор, отведи Бодлеров домой.

– Вот именно! – подал голос кто-то из семейства Верхоген. – Уложите сирот спать, и пойдем сжигать Олафа!

– Правильно, правильно! – закричало несколько голосов.

Старейшина покачал головой:

– Сегодня уже поздно сжигать кого бы то ни было. – В зале послышался ропот. – Мы сожжем Графа Олафа завтра утром после завтрака. Все жители удаленного от центра района принесут зажженные факелы, а жители центра принесут дров для костра и захватят чего-нибудь съестного. Всего доброго.

– А пока, – заявила капитан Люсиана, – я посажу его за решетку в дальнем квартале, напротив Птичьего Фонтана.

– Но я невиновен! – продолжал взывать человек на помосте. – Выслушайте меня, прошу вас! Я не Граф Олаф! Меня зовут Жак! – Он повернулся к Бодлерам, и они увидели, что в глазах у него стоят слезы.

– Ах, Бодлеры, – сказал он, – я так рад, что вы живы. Ваши родители…

– Ни слова больше! – И капитан Люсиана зажала рукой в белой перчатке рот Жаку.

– Пипит! – вскрикнула Солнышко, желая сказать «Погодите!», но капитан Люсиана то ли не слышала, то ли ее это не интересовало. Она быстро вытолкала Жака за дверь, прежде чем он успел сказать хоть слово. Горожане привстали на стульях, наблюдая эту сцену, а потом принялись болтать между собой, едва Старейшины покинули зал. Бодлеры услышали, как мистер Леско перебрасывается шутками с Верхогенами, как будто весь этот вечер был веселой вечеринкой, а не собранием, где приговорили к смерти невиновного.

– Пипит! – снова вскрикнула Солнышко, но никто не слушал.

Гектор, по-прежнему глядя в пол, взял Вайолет и Клауса за руки и вывел из ратуши. Дорогой он не произнес ни слова, Бодлеры тоже. Все у них внутри дрожало, а на сердце было так тяжело, что они рта не могли раскрыть. Сколько дети ни оглядывались, покидая собрание Совета, они нигде не увидели ни Жака, ни капитана Люсианы, и они испытали боль даже более сильную, чем когда делали скоропалительный вывод. Они почувствовали себя так, будто спрыгнули со скалы или выпрыгнули на рельсы перед идущим поездом. Очутившись вне стен ратуши на свежем воздухе, Бодлеры почувствовали себя так, будто никогда уже не смогут прыгать от радости.

Глава седьмая

В нашем огромном и жестоком мире найдется огромное множество неприятных мест, где может очутиться человек. Можно очутиться в реке, кишащей разъяренными электрическими угрями, или в супермаркете, полном злобных бегунов на длинные дистанции. Можно оказаться в отеле, где нет обслуживания в номерах, или же заблудиться в лесу, который медленно наполняется водой. Можно оказаться в осином гнезде, или же в заброшенном аэропорту, или в кабинете детского хирурга. Но одно из самых неприятных приключений – это попасть в дурацкое положение. Что и произошло тем вечером с бодлеровскими сиротами. Попасть в дурацкое положение означает, что все представляется необъяснимым и опасным и вы не понимаете, что делать и как быть. И это самая большая неприятность, с какой доводится сталкиваться. Трое Бодлеров опять сидели у Гектора на кухне и ждали, пока он приготовит очередное мексиканское блюдо. И по сравнению с дурацким положением все остальные их проблемы показались им теперь цветочками, чем-то мелким, подобно кусочкам картошки, которую сейчас нареза́л Гектор.

– Все кажется необъяснимым, – угрюмо проговорила Вайолет. – Тройняшки Квегмайр где-то рядом, но неизвестно где, а единственный ключ к разгадке – два непонятных стихотворения. А теперь еще прибавился человек с татуировкой на щиколотке, но он не Граф Олаф, и он хотел нам что-то рассказать про наших родителей…

– Все это более чем необъяснимо, – добавил Клаус. – Это опасно. Необходимо спасти Квегмайров до того, как Граф Олаф учинит что-нибудь ужасное. И надо убедить Совет старейшин в том, что арестованный действительно Жак, а то его сожгут на костре.

– Жечь? – вопросительным тоном произнесла Солнышко, желая сказать что-то вроде: «Так что же нам делать?»

– Уж и не знаю, что мы еще можем сделать, Солнышко, – ответила Вайолет. – Мы целый день ломали голову над смыслом стихов, и мы изо всех сил старались убедить Совет старейшин, что капитан Люсиана ошиблась.

Вайолет и двое младших Бодлеров обратили взгляд на Гектора, который не приложил ни малейших усилий, чтобы убедить Совет старейшин, а только сидел себе на складном стуле и не произнес ни слова.

Гектор вздохнул и с несчастным видом посмотрел на детей:

– Я знаю, мне следовало что-то сказать, но я ужасно оробел. Старейшины такие важные, у меня в их присутствии язык прилипает к гортани. Но я знаю, что мы можем сделать, чтобы помочь делу.

– Что же это? – спросил Клаус.

– Мы будем есть уэвос ранчерос, – объявил он. – Уэвос ранчерос – это жареная яичница с бобами, ее подают с картофелем и маисовыми лепешками с острым томатным соусом.

Дети переглянулись, пытаясь представить себе, каким образом мексиканское блюдо вызволит их из дурацкого положения.

– И чем это поможет делу? – с сомнением в голосе проговорила Вайолет.

– Не знаю, – признался Гектор. – Зато обед почти готов. Нехорошо хвалить себя, но рецепт приготовления у меня восхитительный. Так что давайте поедим. А вдруг да хороший обед поможет вам что-нибудь придумать.

Дети вздохнули, но, кивнув в знак согласия, накрыли на стол, и, как ни странно, хороший обед и в самом деле помог Бодлерам думать. Едва взяв в рот кусок яичницы с бобами, Вайолет ощутила, как в ее изобретательском мозгу заработали колесики и рычажки. Едва Клаус обмакнул лепешку в острый томатный соус, как сразу же начал думать, какие из прочитанных книг могли бы сейчас пригодиться. А Солнышко, размазав яичный желток по всему личику, плотно сжала свои четыре острые зуба и принялась думать, на что бы они могли пригодиться. К тому времени как Бодлеры доели приготовленный Гектором обед, мысли у всех троих оформились и у каждого созрел вполне определенный план, точно так же как Дерево Невермор в давние времена выросло из крошечного семечка, а Птичий Фонтан вырос совсем недавно по чьему-то безобразному проекту.

Первой высказалась Солнышко.

– План! – выпалила она.

– Какой, Солнышко? – спросил Клаус.

Пальчиком, вымазанным томатным соусом, Солнышко показала в окно на Дерево Невермор, сплошь покрытое, как и всегда по вечерам, воронами.

– Мергензер! – решительно заявила она.

– Сестра говорит, что завтра утром, возможно, появится еще одно стихотворение Айседоры на том же месте, – разъяснил Клаус Гектору. – Она хочет провести ночь под Деревом. Она очень маленькая, и тот, кто доставляет туда стихи, вряд ли ее заметит, и тогда она выяснит, каким образом двустишия попадают к нам в руки.

– А это приблизит нас к раскрытию загадки – где находятся Квегмайры, – дополнила Вайолет. – Хороший план, Солнышко.

– Бог ты мой, – удивился Гектор. – Солнышко, неужели тебе не будет страшно всю ночь провести под полчищами ворон?

– Терилл, – ответила Солнышко, что означало «Не страшнее, чем карабкаться вверх по шахте лифта, цепляясь зубами за стенки».

– У меня тоже есть неплохой план, – сказал Клаус. – Гектор, вчера вы нам сказали, что у вас в сарае собралась тайная библиотека.

– Ш-ш-ш, – прошептал Гектор, озирая кухню. – Не так громко! Вы же знаете, это против правил. Я не хочу, чтобы меня сожгли на костре.

– А я хочу, чтобы никого не сожгли, – заявил Клаус. – Есть в вашей библиотеке книги с правилами, установленными в Г. П. В.?

– А как же, – отозвался Гектор. – Сколько угодно. Раз в этих книгах говорится о людях, нарушающих правила, значит эти книги нарушают правило номер сто восемь, которое исключает включение в библиотеку Г. П. В. книг, нарушающих правила.

– Хорошо, я намерен прочитать как можно больше книг о правилах, – объявил Клаус. – Должен же быть какой-то способ спасти Жака от костра. Уверен, я его найду на страницах именно этих книг.

– Ну и ну, – сказал Гектор. – И тебе не будет скучно читать подряд все эти книги о правилах, Клаус?

– Это не скучнее, чем читать подряд все книжки по грамматике, а я их прочел, чтобы спасти Тетю Жозефину, – возразил Клаус.

– Солнышко старается спасти Квегмайров, Клаус старается спасти Жака. А я должна попытаться спасти нас, – сказала Вайолет.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Клаус.

– Я думаю, что за всеми последними событиями стоит Граф Олаф.

– Гребе! – подтвердила Солнышко, что означало «Как всегда!».

– Если город Г. П. В. сожжет Жака на костре, все станут думать, что Граф Олаф мертв. Будьте уверены, «Дейли пунктилио» напечатает статью, которая это подтвердит. Для Олафа это будет отличная новость, то есть для настоящего Олафа. Если он будет считаться мертвым, он может творить свои гнусности сколько душе угодно, полиция не станет его преследовать.

– Верно, – согласился Клаус. – Должно быть, Граф Олаф отыскал Жака, кто бы он ни был, и привез в Г. П. В. Он знал, что капитан Люсиана примет Жака за него. Но как это ведет к нашему спасению?

– Ну, если мы освободим Квегмайров и докажем, что Жак невиновен, – сказала Вайолет, – и Граф Олаф станет нас преследовать, нечего рассчитывать на помощь Совета старейшин.

– По! – вставила Солнышко.

– И на мистера По тоже, – согласилась Вайолет. – Значит, мы должны придумать способ спасти себя сами. – Она обернулась к Гектору. – Вчера вы рассказали про автономный летучий дом, работающий на горячем воздухе.

Гектор опять оглядел кухню, желая убедиться, что никто не подслушивает.

– Да, – ответил он, – но я, наверное, прекращу работу над ним. Если Совет старейшин узнает, что я нарушаю правило номер шестьдесят семь, меня могут сжечь на костре. Да и все равно двигатель не работает.

– Если вы не против, я бы на него взглянула, – предложила Вайолет. – А вдруг мне удастся завершить его. Вы хотели использовать летучий дом, чтобы улететь из Г. П. В., спастись от Совета старейшин, от всего, что заставляет вас робеть. Но летучий дом мог бы вообще стать отличным транспортным средством для побега.

– Возможно, – застенчиво сказал Гектор и, протянув руку, погладил Солнышко по плечу. – Мне доставляет большое удовольствие ваше общество, было бы замечательно разделить с вами летучий дом. Места там хватит на всех. Если запустить двигатель, мы бы поднялись и больше никогда не спускались на землю. И Граф Олаф с сообщниками был бы вам больше не страшен. Что вы на это скажете?

Трое Бодлеров внимательно выслушали предложение Гектора, но когда захотели сказать ему, что́ они по этому поводу думают, то снова оказались в дурацком положении. С одной стороны, увлекательно было бы вести такую необычную жизнь, да и перспектива навсегда избавиться от Графа Олафа была по меньшей мере заманчива. Вайолет глядела на младшую сестру и вспоминала обещание, которое дала при ее рождении родителям: всегда заботиться о младших и стараться, чтобы с ними не случалось ничего плохого. Клаус глядел на Гектора, единственного жителя этого гадкого городишки, кто принял в них участие, как и полагается опекуну. А Солнышко глядела в окно на вечернее небо и вспоминала, как она и ее старшие первый раз увидели ворон Г. П. В., делающих невиданные круги в небе, и мечтала о том, чтобы и сами они вот так же улетели от своих неприятностей. Но с другой стороны, Бодлеры сознавали, что улететь от неприятностей и всю жизнь провести где-то в небе было бы неправильно. Солнышко еще совсем младенец, Клаусу всего двенадцать, и даже Вайолет только четырнадцать – не бог весть какой возраст. А Бодлерам хотелось многое еще совершить тут, на земле, они не были уверены, что смогут так рано просто взять и отказаться от своих мечтаний. Бодлеры сидели за столом, обдумывая план Гектора, и им все больше начинало казаться, что если они проблуждают остальную жизнь в небе, то окажутся не в своей стихии, то есть в данном случае «не в того сорта доме, в каком бы им хотелось».

– Сперва – главное, – наконец произнесла Вайолет, надеясь, что не слишком ранит чувства Гектора. – Прежде чем принять решение, как жить дальше, мы обязаны вырвать Дункана и Айседору из когтей Олафа.

– И удостовериться, что Жака не сожгут на костре, – добавил Клаус.

– Альбико! – закончила Солнышко, что означало нечто вроде «И решить загадку Г. П. В., о которой говорили Квегмайры».

– Вы правы. – Гектор вздохнул. – Все это куда важнее. Хотя мне и очень страшно. Ладно, давайте отнесем Солнышко под Дерево, а сами пойдем в сарай, то есть в библиотеку и изобретательскую мастерскую. Кажется, ночь опять предстоит долгая, но на сей раз мы, надеюсь, не пойдем по ложному пути и не станем, как говорится, лаять не на то дерево.

Бодлеры улыбнулись мастеру и вышли следом за ним во двор. Снаружи было прохладно, дул свежий ветерок, и слышны были шорохи сотен ворон, рассаживающихся на ночь по веткам. Дети продолжали улыбаться и после того, как расстались, – Солнышко поползла к Дереву Невермор, а старшие двинулись вслед за Гектором к сараю. Они продолжали улыбаться и тогда, когда начали приводить каждый свой план в действие. Вайолет улыбалась, потому что мастерская Гектора была отлично оборудована, с большим количеством клещей, проволоки, клея и прочего, чего требует изобретательская душа, а также потому, что гекторовский автономный летучий дом представлял собой громадный, восхитительно сложный механизм, а как раз над такими сложными изобретениями и любила трудиться Вайолет. Клаус улыбался потому, что гекторовская библиотека была очень уютная, с прочными столами, мягкими креслами, на каких удобно сидеть и читать, и еще потому, что книги с правилами, установленными в Г. П. В., оказались очень толстыми, полными трудных слов, а именно такое трудное чтение и нравилось Клаусу. Солнышко же улыбалась потому, что на земле валялось несколько сухих веток и ей было что грызть, пока она ждала, притаившись, появления следующего двустишия. Дети были в своей стихии. Вайолет – в своей, то есть в изобретательской мастерской. Клаус – в своей, а именно в библиотеке. А Солнышко – в своей стихии, поскольку находилась прямо на земле и к тому же имела возможность что-то кусать. Вайолет подвязала волосы повыше, чтобы не лезли в глаза, Клаус протер очки, а Солнышко растянула губы, готовя четыре зуба к предстоящей работе. И все трое улыбались, как не улыбались с самого приезда в город Г. П. В. Бодлеровские сироты пребывали в своей стихии и надеялись, что пребывание это поможет им выбраться из дурацкого положения.

Глава восьмая

Следующее утро началось с красочного и продолжительного восхода солнца, который Солнышко наблюдала из своего укрытия под Деревом Невермор. Восход сопровождался разными звуками, свидетельствовавшими о пробуждении ворон, и Клаус их слышал из библиотеки в сарае. А за этим последовало незабываемое зрелище: птицы описывали привычный круг в небе, и это увидела Вайолет, когда покидала изобретательскую мастерскую. К тому моменту как Клаус вышел во двор и присоединился к сестре, а Солнышко поползла в их сторону, вороны перестали кружить и всей стаей направились к городу, в его дальний район. Утро было таким безмятежным и отрадным, что, описывая его сейчас, я почти забываю, до какой степени оно оказалось печальным для меня, мне хотелось бы навсегда вычеркнуть его из сникетовской жизни. Однако я так же не могу стереть тот день из моей памяти, как не могу сочинить счастливый конец к этой книге по той простой причине, что история эта развивается совсем в другом направлении. Каким бы прелестным ни было утро, какими бы уверенными ни чувствовали себя Бодлеры после своих ночных открытий, все равно на горизонте этой истории так же не видно счастливого конца, как не видно слона на горизонте Г. П. В.

– Доброе утро, – сказала Клаусу Вайолет и зевнула.

– Доброе утро, – ответил Клаус. В руках он держал две книги и тем не менее ухитрился помахать Солнышку, которая все еще ползла в их сторону. – Ну как там Гектор и мастерская?

– Гектор давно уснул, – ответила Вайолет. – Но я обнаружила кое-какие недочеты в его изобретении. Эффективность двигателя была низкой из-за проблем с электромагнитным генератором, который сделал сам Гектор. А вследствие этого скорость наполнения воздухом шаров могла быть неровной, поэтому я реконструировала некоторые ключевые трубопроводы. Кроме того, система циркуляции жидкости действовала на основе плохо пригнанных трубок, а это могло привести к тому, что продолжительность автономной работы пищевого центра могла оказаться не так велика, как было задумано. Поэтому я частично перенаправила процесс водооборота.

– Нинг! – поздоровалась Солнышко, наконец добравшаяся до своих близких.

– Доброе утро, Солнышко, – отозвался Клаус. – Вайолет как раз рассказывает мне, что нашла некоторые неполадки в изобретении Гектора, но думает, что устранила их.

– Конечно, я хотела бы испытать все устройство до того, как мы поднимемся в воздух, если останется время. – Вайолет наклонилась и взяла Солнышко на руки. – Но думаю, все должно сработать хорошо. Фантастическое изобретение. Действительно, целая группа людей могла бы благополучно прожить в воздухе всю остальную жизнь. Нашел ты что-нибудь в библиотеке?

– Да, прежде всего я обнаружил, что книги, содержащие правила Г. П. В., необычайно увлекательны. Например, согласно правилу номер девятнадцать, в пределах города разрешается писать только вороньими перьями. В то же время правило номер тридцать девять называет незаконным изготовление чего бы то ни было из вороньих перьев. Каким образом население может соблюдать оба правила одновременно?

– Может быть, они вообще не пишут перьями, – предположила Вайолет. – Впрочем, не важно. Нашел ли ты в этих книгах что-нибудь полезное?

– Да. – Клаус раскрыл одну из книг, которые держал. – Вот послушайте: «Правило номер две тысячи четыреста девяносто три гласит, что любой человек, которого должны сжечь на костре, имеет право произнести речь до того, как костер разожгли». Прямо сейчас мы отправимся к тюрьме в дальнем квартале и проследим, чтобы Жаку предоставили такую возможность. В речи Жак сможет рассказать, кто он на самом деле и почему у него такая татуировка.

– Он уже пытался сказать это вчера на собрании, – возразила Вайолет, – но никто ему не поверил. Никто его даже не слушал.

– Я тоже так думал, – Клаус раскрыл другую книгу, – пока не прочел вот это.

– Тохи? – спросила Солнышко, желая сказать что-то вроде «Тут есть правило, чтобы речи выслушивали?».

– Нет, – ответил Клаус. – Это не книга о правилах. Тут речь идет о психологии, а это наука, которая изучает работу нашего мозга. Книгу изъяли из библиотеки за то, что в ней есть глава о племени чероки в Северной Америке. Они делают массу вещей из перьев, а это нарушает правило номер тридцать девять.

– Какая нелепость, – не выдержала Вайолет.

– Согласен, но хорошо, что эта книга тут, а не в городе, – она натолкнула меня на одну мысль. Здесь есть глава про психологию толпы.

– Четак? – спросила Солнышко.

– Толпа – это множество людей, – объяснил Клаус, – и обычно они очень рассержены.

– Вроде горожан и старейшин на вчерашнем собрании, – добавила Вайолет. – Они были невероятно рассержены.

– Совершенно верно, – подтвердил Клаус. – А теперь слушайте. – Он раскрыл вторую книгу и начал читать вслух: «Подсознательная эмоциональная тональность неуправляемости толпы складывается из единичных мнений, высказанных с особой выразительностью в многочисленных точках стереополя».

– Тональность? Стерео? Выразительность? – повторила Вайолет. – Можно подумать, речь идет об опере.

– В книге уйма трудных слов, – отозвался Клаус, – но, к счастью, у Гектора есть словарь. Его изъяли из городской библиотеки за то, что там объясняются слова «механическое приспособление». Прочитанная мною фраза означает одно: если несколько человек в толпе начнут выкрикивать свое мнение, то скоро вся толпа будет кричать заодно с ними. Именно так случилось вчера на собрании: кто-то сказал что-то злое и тут же всех в зале охватила злоба.

– Вю[14], – заметила Солнышко, что означало «Да, помню».

– Когда мы доберемся до тюрьмы, – продолжал Клаус, то постараемся, чтобы Жаку дали слово. И после того, как он все про себя расскажет, мы рассыпемся в толпе и начнем кричать, например, «Я ему верю!» и «Правильно, правильно!». Тогда, согласно законам психологии толпы, все присутствующие потребуют освободить Жака.

– Думаешь, у нас получится? – усомнилась Вайолет.

– Конечно, я предпочел бы провести предварительное испытание, как тебе хотелось бы испытать автономный летучий дом. Но времени на это нет. А ты, Солнышко, что тебе удалось выяснить ночью под деревом?

Солнышко раскрыла ладошку и показала клочок бумаги.

– Рифма! – с торжеством выкрикнула она, и старшие придвинулись ближе, чтобы прочесть стихи.

А если хотите быстрей нас избавить от бед,

Найдите в начальных словах долгожданный ответ.

– Молодец, Солнышко, – похвалила ее Вайолет. – Это, безусловно, еще одно двустишие Айседоры Квегмайр.

– И оно отсылает нас в начало, – добавил Клаус. – Тут написано: «Найдите в начальных словах».

– Но почему Айседора отсылает нас к начальным словам? – Вайолет задумалась. – Она имеет в виду начальное слово в каждой строке?

– Возможно, – согласился Клаус. – Но слово «начальный» имеет также значение «первый». Мне кажется, Айседора хочет привлечь наше внимание к самой первой строке.

– Но мы и так знаем, что их похитили из-за драгоценных камней, – возразила Вайолет. – Квегмайрам незачем нам об этом сообщать специально. Давайте лучше прочтем все двустишия подряд. Может, тогда перед нами возникнет полная картина.

Вайолет достала из кармана первые два стихотворения, и все трое прочли:

Фамильные камни – причина ужасного плена.

Однако друзья нас найдут и спасут непременно.

Невольно молчим мы и ждем, чтоб рассвет наступил.

Тоскливый безмолвствует клюв в ожидании крыл.

А если хотите быстрей нас избавить от бед,

Найдите в начальных словах долгожданный ответ.

– Все-таки самое непонятное тут про клюв, – заметил Клаус.

– Лейкофриз! – выговорила Солнышко, что приблизительно значило «По-моему, я могу объяснить – стихи доставляют вороны».

– Как это? – удивилась Вайолет.

– Лойдиа! – ответила Солнышко, желая сказать «Я совершенно уверена, что ночью к дереву никто не подходил, но на рассвете записка упала сверху».

– Я слышал про почтовых голубей, – сказал Клаус. – Они переносят письма, и это их профессия. Но мне не приходилось слышать про почтовых ворон.

– А может, они не знают, что служат почтальонами, – предположила Вайолет. – Квегмайры каким-то образом прикрепляют к ним записки, прячут им в перья или суют в клюв, а когда вороны засыпают на Дереве Невермор, стихи выпадают на землю. Ясно, что тройняшки где-то в городе. Но где?

– Ко! – крикнула Солнышко, показывая на стихи.

– Солнышко права, – возбужденно воскликнул Клаус. – Тут говорится: «…и ждем, чтоб рассвет наступил». То есть они отдают записки воронам утром, когда те располагаются в дальнем районе.

– Вот еще один повод идти туда, – сказала Вайолет. – Мы можем спасти Жака и поискать Квегмайров. Солнышко, без тебя мы бы не знали, где искать Квегмайров.

– Хассерин, – ответила Солнышко, что означало «А без тебя, Клаус, мы бы не знали, как спасти Жака».

– А без тебя, Вайолет, – сказал Клаус, – у нас не появился бы шанс вырваться из этого города.

– Но если так и стоять дальше, – заключила Вайолет, – мы никого не спасем. Пошли разбудим Гектора и отправимся в город. Совет старейшин собирался сжигать Жака сразу после завтрака.

– Ийкс! – произнесла Солнышко, желая сказать «Да, времени у нас в обрез».

Поэтому Бодлеры, не тратя времени зря, пошли в сарай через гекторовскую библиотеку, такую обширную, что сестры и представить себе не могли, как удалось Клаусу отыскать среди всех бесконечных полок, заставленных книгами, что-то полезное. Одни полки были такой высоты, что дотянуться до самых верхних можно было, только приставив лестницу, а другие – такие низкие, что прочесть заглавие можно было, только распластавшись на полу. Одни книги были на вид такие тяжелые, что, казалось, поднять их невозможно, но зато другие были на вид такие легкие, что удивительно, как они не слетали с полок. Имелись тут и книги такие скучные на вид, что сестры не могли себе представить, чтобы кто-то взялся их читать. Но именно эти книги все еще лежали высокими стопками на столе, где их всю ночь напролет изучал Клаус. Вайолет и Солнышку хотелось тут задержаться и тоже полистать их, но они сознавали, что времени у них мало.

За последней полкой находилась изобретательская мастерская Гектора, и Клаус с Солнышком впервые увидели автономный летучий дом – поистине фантастическое изобретение. Весь угол занимали двенадцать огромных корзин, каждая величиной с небольшую комнату, соединенных всевозможными трубами, трубками и проводами, а вокруг корзин громоздились бесконечные металлические канистры, деревянные решетки, стеклянные кувшины, бумажные мешки, пластмассовые контейнеры, мотки шпагата, а также множество больших механических устройств с кнопками, выключателями и зубчатыми шестеренками, и там же куча огромных сплющенных шаров, из которых выпущен воздух. Автономный летучий дом был таким же громадным и таким же сложным, каким в представлении младших Бодлеров был изобретательный мозг Вайолет. Каждая деталь летучего дома казалась до того интересной, что у Клауса и Солнышка глаза разбежались. Но Бодлеры знали, что времени у них в обрез, поэтому, вместо того чтобы пускаться в объяснения, Вайолет подошла к одной из корзин, и Клаус с Солнышком с удивлением увидели там постель, а в постели – спящего Гектора.

– Доброе утро, – сказал мастер, когда Вайолет легонько потрясла его за плечо.

– Утро действительно доброе, – отозвалась она. – Мы обнаружили разные удивительные вещи. Но мы расскажем вам все по дороге, когда пойдем в дальний квартал.

– В дальний? – переспросил Гектор, выбираясь из корзины. – Но ведь вороны сейчас именно там. Мы же выполняем по утрам задания в центре, вы забыли?

– Сегодня утром мы не выполняем никаких заданий, – отрезал Клаус. – И это не требует объяснения.

Гектор зевнул, потянулся и протер глаза. После чего улыбнулся детям.

– Пли! – сказал он, что в данном случае означало «Давайте рассказывайте, в чем дело».

Дети повели Гектора через мастерскую и тайную библиотеку к выходу и подождали снаружи, пока он запирал сарай. Как только компания двинулась по плоской равнине к городу, бодлеровские сироты приступили к рассказу. Вайолет рассказала Гектору об исправлениях, которые внесла в его изобретение. Клаус рассказал о тех сведениях, которые почерпнул в гекторовской библиотеке, а Солнышко, с некоторой помощью брата и сестры, переводивших ее слова, рассказала о своем открытии, а именно: как доставляются стихи Айседоры. К тому моменту, когда Бодлеры развернули последний из полученных ими клочков бумаги и показали Гектору третье двустишие, они как раз достигли оккупированной воронами окраины Г. П. В.

– Выходит, Квегмайры где-то в дальнем районе? – проговорил Гектор. – Но где?

– Не знаю, – призналась Вайолет. – Но сперва надо попытаться спасти Жака. Где находится тюрьма?

– По ту сторону Птичьего Фонтана, – ответил Гектор. – Впрочем, дальнейших указаний нам, кажется, не потребуется. Посмотрите, что там делается.

Дети посмотрели и увидели, что впереди, примерно в квартале от них, идет толпа горожан с зажженными факелами.

– Должно быть, завтрак закончился, – заметил Клаус. – Идем скорее.

Бодлеры спешили как могли, с трудом пробираясь между воронами, сидевшими прямо на земле. Гектор робко плелся сзади. Вскоре они завернули за угол и увидели Птичий Фонтан, вернее, с трудом разглядели его: он был облеплен воронами, вороны плескались в воде и били крыльями, принимая утреннюю ванну и целиком скрывая собой безобразный металлический символ города. По другую сторону площади виднелось здание с решетками на окнах. Горожане с факелами в руках собрались перед дверью, образуя полукруг. Отовсюду стекались все новые группы горожан, и дети заметили несколько вороноподобных шляп. Члены Совета Старейшин собрались вокруг миссис Морроу и слушали, как она им что-то втолковывает.

– Кажется, мы поспели вовремя, – сказала Вайолет. – Пора уже рассеиваться в толпе. Солнышко, ты движешься на левый край, а я беру на себя правый.

– Роджер! – желая сказать «Будет исполнено!», откликнулась Солнышко и поползла сквозь полукруг собравшихся в указанном ей направлении.

– Я, пожалуй, останусь здесь, – тихо произнес Гектор, глядя в землю.

Детям было некогда переубеждать его. Клаус направился прямо в гущу собравшихся.

– Подождите! – закричал он, с трудом продираясь сквозь толпу. – Согласно правилу номер две тысячи четыреста девяносто три, человеку, которого должны сжечь на костре, дают слово!

– Правильно! – закричала Вайолет с левого фланга. – Дайте Жаку слово!

В этот момент капитан Люсиана встала прямо перед Вайолет и нагнулась так низко, что та чуть не стукнулась головой о блестящий шлем. Вайолет увидела, как накрашенный рот Люсианы растянулся в узенькую щелочку, изображая улыбку.

– Поздно, – сказала она, и кое-кто из стоящих вблизи двери что-то забормотал, соглашаясь с ней.

Щелкнув каблуками, Люсиана отступила в сторону, чтобы Вайолет увидела, что произошло. Солнышко переползла через башмаки человека, стоящего ближе всех к тюрьме, а Клаус выглянул из-за плеча мистера Леско, чтобы увидеть, куда смотрят остальные.

На земле лежал с закрытыми глазами Жак, а двое членов Совета старейшин натягивали на него простыню, как будто укладывали его спать. Но как бы ни хотелось мне написать, что так и было, Жак не спал. Бодлеры действительно явились к тюрьме до того, как жители Г. П. В. сожгли его на костре. Однако они все равно не поспели вовремя.

Глава девятая

На свете не так уж много людей, которые любят сообщать плохие новости, но, с сожалением должен сказать, что именно к их числу относилась миссис Морроу. Едва завидев Бодлеров около Жака, она тут же кинулась к ним, чтобы рассказать подробности.

– Вот погодите, «Дейли пунктилио» узнает об этом, – объявила она с восторгом и махнула розовым рукавом халата в сторону Жака. – Прежде чем графа Омара успели сжечь на костре, его загадочным образом убили в камере!

– Графа Олафа, – машинально поправила Вайолет.

– А-а, так вы наконец признаете, что знаете, кто он такой! – торжествующе воскликнула миссис Морроу.

– Нет, не знаем, – заверил ее Клаус, беря на руки младшую сестру, которая начала тихонько плакать. – Мы знаем только, что он невиновен!

Капитан Люсиана, стуча каблуками, двинулась вперед, прямиком к детям, горожане и старейшины расступились, чтобы пропустить ее.

– Я думаю, не детское дело обсуждать такие вещи, – сказала она и подняла руки в белых перчатках вверх, чтобы привлечь всеобщее внимание. – Граждане Г. П.В., – торжественно произнесла она, – вчера вечером я заперла Графа Олафа в камере, а когда пришла сегодня утром, то нашла его мертвым. Ключ от тюрьмы один, и он у меня, так что его смерть – тайна.

– Тайна! – в возбуждении повторила миссии Морроу, и стоявшие за ней горожане зашушукались. – Какая захватывающая новость!

– Шоарт! – горестно всхлипнула Солнышко, желая сказать: «Мертвый человек – что же тут захватывающего!» Но никто, кроме брата и сестры, ее не слушал.

– Все вы будете рады узнать, что расследовать убийство согласился знаменитый детектив Дюпен, – продолжала капитан Люсиана. – Сейчас он там, внутри, осматривает место преступления.

– Знаменитый детектив Дюпен! – воскликнул мистер Леско. – Подумать только!

– Никогда про такого не слышала, – сказала стоящая рядом старейшина.

– Я тоже, – признался мистер Леско, – но не сомневаюсь, что он знаменит.

– Но что произошло? – спросила Вайолет, стараясь не глядеть на белую простыню. – Как его убили? Почему его никто не караулил? Каким образом кто-то проник в камеру, если вы ее заперли?

Люсиана обернулась к Вайолет, и та увидела свое удивленное лицо, отражающееся в блестящем шлеме.

– Повторяю – я считаю не детским делом обсуждать такие вещи. Пусть-ка тот мужчина в комбинезоне отведет их куда-нибудь на детскую площадку.

– Или в центральный район, чтобы выполняли свою работу, – добавил один из Старейшин, качнув вороноподобной шляпой. – Гектор, уведи детей.

– Не торопитесь, – раздался голос из дверей тюрьмы. Голос, который, к моему прискорбию, дети узнали мгновенно. Голос был хриплый, и он был скрипучий, и в нем слышалась зловещая насмешка, как будто говорящий отпустил удачную шутку. Но при звуках этого голоса детям совсем не захотелось смеяться, как смеются после удачной шутки. Этот голос дети узнавали везде, где им приходилось скитаться после смерти родителей. Этот голос снился им в самых неприятных кошмарах. И это был голос Графа Олафа.

С упавшим сердцем, они повернули головы и увидели стоящего в дверях тюрьмы Олафа в новом и, как всегда, нелепом обличье. На нем были: клубный пиджак бирюзового цвета такой яркости, что Бодлеры зажмурились; серебряные брюки, украшенные крохотными зеркальцами, сверкающими на утреннем солнце; громадные темные очки, которые закрывали ему верхнюю часть лица, скрывая одну-единственную бровь и блестящие, блестящие глаза. Он был обут в ярко-зеленые спортивные туфли на желтых молниях и с широкими застежками, которые закрывали татуировку на щиколотке. Но самое неприятное заключалось в том, что на Олафе не было рубашки, а только толстая золотая цепь с жетоном детектива. Перед глазами Бодлеров маячила его бледная волосатая грудь, добавляя к страху оттенок гадливости.

– Было бы неэтично, – произнес Граф Олаф, прищелкивая пальцами, чтобы подчеркнуть слово «неэтично», – отпускать подозреваемых с места преступления, пока детектив Дюпен не дал согласия.

– Но ведь сироты не являются подозреваемыми, – возразил один старейшина. – Они, в конце концов, еще дети.

– Просто неэтично, – Граф Олаф снова щелкнул пальцами, – возражать детективу Дюпену.

– Согласна. – Капитан Люсиана широко улыбнулась ярко накрашенным ртом выходящему на улицу Олафу. – А теперь перейдем к делу, Дюпен. Есть у вас какая-нибудь важная информация?

– У нас есть важная информация, – храбро заявил Клаус. – Этот человек – не детектив Дюпен. – В толпе послышались возгласы удивления. – Он – Граф Олаф.

– Вы хотите сказать – Граф Омар, – поправила миссис Морроу.

– Мы хотим сказать «Олаф». – Вайолет повернулась и взглянула прямо в очки Графу Олафу. – Может, очки и скрывают вашу одну-единственную бровь, а туфли скрывают татуировку, но они не могут скрыть вашей сущности. Вы – Граф Олаф, и это вы похитили тройняшек Квегмайр и убили Жака.

– А кто же тогда Жак? – задал вопрос один из старейшин. – Я совсем запутался.

– Запутываться неэтично. – Олаф прищелкнул пальцами. – Поэтому я попробую вам помочь. – Он горделивым жестом показал на себя. – Я – знаменитый детектив Дюпен. Я ношу пластиковые башмаки и темные очки потому, что это этично. Графом Олафом звали человека, которого убили этой ночью, и эти трое детей, – он сделал паузу, чтобы убедиться, что все внимательно слушают, – виновны в совершенном преступлении.

– Но это просто нелепо, Олаф, – с отвращением проговорил Клаус.

Олаф улыбнулся Бодлерам зловещей улыбкой.

– Вы делаете ошибку, называя меня Графом Олафом, – прошипел он, – и если вы будете упорствовать, то очень скоро убедитесь, какую большую ошибку вы делаете. – Детектив Дюпен оторвал взгляд от Бодлеров и обратился к толпе: – Но разумеется, самая большая их ошибка – воображать, будто убийство сойдет им с рук.

В толпе послышался одобрительный гул.

– Эти трое детей никогда не вызывали у меня доверия, – сказала миссис Морроу. – Они плохо справились с заданием привести в порядок мои изгороди.

– Покажите им улики, – посоветовала Люсиана, и детектив Дюпен щелкнул пальцами.

– Неэтично обвинять кого-то в убийстве, не предъявляя улик, но мне посчастливилось кое-что найти. – Он сунул руку в карман пиджака и вытащил длинную розовую ленту, всю в пластиковых маргаритках. – Я нашел ленту перед дверью в камеру Графа Олафа. Именно такими лентами Вайолет Бодлер завязывает себе волосы.

Горожане ахнули, Вайолет обернулась к ним и увидела, что жители Г. П. В. смотрят на нее с подозрением и страхом, а ловить на себе такие взгляды весьма неприятно.

– Это не моя! – закричала Вайолет и достала ленту у себя из кармана. – Вот моя лента!

– Откуда нам это знать, – отозвался один из Старейшин. – Все ленты одинаковы.

– Нет, не все, – вступился за сестру Клаус. – Та, которая найдена на месте преступления, розовая и нарядная, а сестра любит простые и вообще не любит розовый цвет!

– А внутри камеры, – продолжал детектив Дюпен как ни в чем не бывало, – я нашел вот что. – И он поднял кверху маленькое круглое стеклышко. – Это стекло из очков Клауса.

– Но у меня оба стекла целы! – закричал Клаус, когда взгляды, полные подозрения и страха, обратились на него. Он снял с себя очки и показал толпе. – Вот, видите?

– Оттого только, что вы успели подменить ленту и очки, вы не перестаете быть убийцами, – заметила капитан Люсиана.

– На самом деле они не убийцы, – поправил ее детектив Дюпен. – Они пособники. – Он наклонился вперед, приблизив свое лицо к лицам Бодлеров, так что они почуяли его вонючее дыхание. – Вам, сиротам, невдомек, что значит слово «пособник». А это значит «помощник убийцы».

– Мы знаем слово «пособник», – огрызнулся Клаус. – О чем вы говорите?

– Я говорю о четырех следах от зубов на теле Графа Олафа. – Детектив Дюпен щелкнул пальцами. – Есть только одна достаточно неэтичная личность, которая способна загрызть насмерть, и это – Солнышко Бодлер.

– Да, правда, зубы у нее очень острые, – вставил какой-то старейшина. – Я это заметил, когда она принесла мне мороженое в горячем шоколаде.

– Наша сестра никого не загрызала! – воскликнула Вайолет негодующе, то есть в данном случае «выступая на защиту невинного ребенка». – Детектив Дюпен лжет!

– Неэтично обвинять меня во лжи, – возразил Дюпен. – Вместо того чтобы обвинять других, скажите-ка лучше, где вы были этой ночью?

– У Гектора в доме, – ответил Клаус. – Он и сам вам это скажет. – Средний Бодлер привстал на цыпочки и крикнул в толпу: – Гектор! Подтвердите, что мы были ночью с вами!

Горожане завертели головами, вороноподобные шляпы запрыгали, все прислушивались, но тщетно. В напряженной тишине не раздалось ни звука. Трое детей с минуту подождали, надеясь, что Гектор преодолеет робость ради их спасения. Но мастер молчал. Слышался лишь плеск Птичьего Фонтана да бормотанье сидевших вокруг ворон.

– Гектор иногда робеет в присутствии большого количества людей, – объяснила Вайолет, – но мы говорим правду. Я провела ночь в мастерской Гектора, Клаус читал в его тайной библиотеке, а…

– Хватит нести вздор, – оборвала ее капитан Люсиана. – Неужели мы поверим, что наш почтенный мастер создает механические приспособления и владеет тайной библиотекой? Вы еще, чего доброго, скажете, что он делает вещи из перьев?!

– Мало того что вы убили Графа Олафа, – сказал один из старейшин, – вы еще пытаетесь очернить Гектора и приписать ему какие-то преступления! Заявляю: Г. П. В. больше не является опекуном этих ужасных сирот!

– Правильно, правильно! – послышались голоса рассеянных в толпе людей – в точности как намеревались сделать дети.

– Я немедленно свяжусь с мистером По, – продолжал старейшина, – Банкир приедет и заберет их через несколько дней.

– Несколько дней – чересчур долго! – возмутилась миссис Морроу, и несколько горожан поддержали ее одобрительными возгласами. – Детей надо взять под присмотр как можно скорее.

– Я предлагаю сжечь их на костре! – закричал мистер Леско. Он выступил вперед и погрозил детям кулаком. – Правило номер двести один решительно возражает против убийств!

– Мы никого не убивали! – закричала Вайолет. – Лента, стекла очков, следы укусов еще недостаточное доказательство убийства.

– Для меня – вполне достаточное! – воскликнул один из старейшин. – У нас с собой факелы – сожжем их прямо сейчас!

– Постойте, – остановил его другой старейшина. – Мы не можем сжигать людей когда вздумается! – Бодлеры переглянулись, обрадованные тем, что хотя бы один горожанин не заразился психологией толпы. – У меня через десять минут важная встреча, – продолжал старейшина. – Начинать сжигать сейчас поздно. Может, вечерком, после обеда?

– Не получится, – проговорил еще один член Совета. – Вечером я приглашен на обед. А если завтра в середине дня?

– Отлично! – закричал кто-то из толпы. – Сразу после ланча. Самое подходящее время!

– Правильно, правильно! – прокричал мистер Леско.

– Правильно, правильно! – подхватила миссис Морроу.

– Гладжи! – крикнула Солнышко.

– Гектор, помоги нам! – позвала Вайолет. – Скажи этим людям, что мы не убийцы!

– Я уже говорил. – Детектив Дюпен улыбнулся из-под темных очков. – Убийца – только Солнышко, а вы двое сообщники. Сейчас я вас всех отведу в тюрьму, где вам и место. – Дюпен схватил Вайолет и Клауса за запястья одной своей костлявой лапищей, а другой сгреб Солнышко. – Увидимся завтра днем у костра! – крикнул он толпе и потащил сопротивлявшихся Бодлеров в здание тюрьмы. Дети, спотыкаясь, ввалились в темный, мрачный коридор, дверь за ними захлопнулась, с улицы до них донеслись слабые одобрительные крики.

– Я помещаю вас в Камеру люкс, – объявил Дюпен. – Она самая грязная.

Он провел их по темному коридору со множеством поворотов. Дети разглядели ряды камер с распахнутыми тяжелыми дверьми. Единственным источником света в каждой камере было маленькое зарешеченное окошко. Еще дети увидели, что все камеры пусты и одна грязнее другой.

– В тюрьму скоро угодите вы, Олаф, – сказал Клаус, надеясь, что голос его звучит уверенно, хотя в душе у него никакой уверенности не было.

– Я – детектив Дюпен, – оборвал его детектив Дюпен, – и моя единственная цель – совершить правосудие над вами, преступниками.

– Но если вы сожжете нас на костре, – быстро нашлась Вайолет, – вам не видать бодлеровского наследства.

Дюпен еще раз завернул за угол и втолкнул детей в маленькую сырую камеру, где в качестве мебели имелась лишь небольшая деревянная скамейка. При свете, падающем из зарешеченного окошка, Бодлеры убедились, что камера действительно, как и обещал Дюпен, очень грязна. Детектив хотел было закрыть дверь, но в темных очках не сумел разглядеть дверную ручку, поэтому он отбросил всякое притворство, то есть на минуту снял с себя часть своего маскарадного костюма, а именно – темные очки. Если детям раньше казался отвратительным его смехотворный маскарад, то еще отвратительнее им показалась одна-единственная бровь и блестящие-блестящие глаза их врага, давно преследовавшие их в кошмарных снах.

– Не волнуйтесь, – проскрипел он. – Вас не сожгут на костре, во всяком случае не всех. Завтра днем один из вас будет чудесным образом спасен. Если, конечно, вы сочтете спасением быть выкраденными из Г. П. В. моим помощником. А другие двое будут все-таки сожжены, как и планировалось. Вам, малявкам, по глупости не осознать того, что знает такой гений, как я: чтобы вырастить одного ребенка, может, и нужен целый город, но чтобы унаследовать состояние, требуется только один ребенок. – Негодяй рассмеялся своим громким грубым смехом и начал закрывать дверь камеры. – Но я не хочу быть жестоким, – добавил он и улыбнулся, показывая всем своим видом, что на самом деле он как раз хочет быть очень-очень жестоким. – Предоставляю вам самим решать, кто из вас троих будет иметь честь провести остаток своей жалкой жизни со мной, а кто сгорит на костре. Я приду во время ланча узнать ваше решение.

Бодлеровские сироты слышали визгливый смех своего недруга, пока он захлопывал дверь и шлепал своими спортивными туфлями по коридору, и у каждого возникло екающее ощущение в животе, где все еще переваривались уэвос ранчерос, которыми накануне вечером накормил их Гектор.

Прижавшись друг к другу в тускло освещенной камере, бодлеровские сироты слушали, как затихает вдали, отражаясь от стен городской тюрьмы, смех Графа Олафа, и размышляли – не превратились ли уже цветочки в их жизни в ягодки.

Глава десятая

Отказаться занимать свои мысли какой-то идеей, равно как отказаться занимать сказками свою малолетнюю племянницу или занимать беседой стаю гиен – крайне опасно. Если отказаться занимать сказками маленькую племянницу, малютка может соскучиться и в поисках занятий куда-нибудь забрести и свалиться в колодец. Если отказаться занимать беседой стаю гиен, они тоже могут соскучиться и в поисках занятий сожрать вас. Но чтобы отказаться занимать свои мысли чужой идеей (а если выразиться менее вычурно, то просто отказаться обдумать ее), вам потребуется куда больше храбрости, чем для встречи с кровожадными животными или с огорченными родителями, обнаружившими свое дитя на дне колодца. Ведь совершенно неизвестно, куда могут завести ничем не занятые мысли, особенно если они родились в мозгу безжалостного негодяя.

– Мне наплевать, что говорит этот кошмарный тип, – сказала своим младшим Вайолет, когда шлепанье пластиковых башмаков Детектива Дюпена затихло вдали. – Мы и не подумаем выбирать, кто из нас спасется, а кто сгорит на костре. Я наотрез отказываюсь занимать свои мысли таким предложением.

– Но что же нам делать? – спросил Клаус. – Попытаться сообщить мистеру По?

– Мистер По нам не поможет, – ответила Вайолет. – Он сочтет, что мы губим репутацию его банка. Нет, мы должны бежать.

– Фрульк! – заметила Солнышко.

– Я знаю, мы в тюремной камере, – продолжала Вайолет, – но наверняка должен же найтись какой-то способ убежать отсюда.

– Вайолет достала из кармана ленту и завязала волосы. Пальцы ее при этом слегка дрожали. Старшая из Бодлеров говорила уверенным тоном, но в душе у нее вовсе не было уверенности. Камеры строятся с таким расчетом, чтобы человек не мог выбраться из нее сам, и Вайолет вовсе не была уверена, что ей удастся изобрести что-то такое, с помощью чего Бодлеры оказались бы на свободе. Но едва Вайолет убрала волосы наверх, ее изобретательский мозг заработал в полную силу, и Вайолет начала оглядывать камеру в поисках пути к спасению. Сперва она осмотрела дверь, обследуя дюйм за дюймом.

– А ты не могла бы опять изобрести отмычку? – с надеждой спросил Клаус. – Ты сделала превосходную отмычку, когда мы жили у Дяди Монти.

– На этот раз не выйдет, – отозвалась Вайолет. – Дверь отпирается снаружи, отмычка тут не поможет. – Она прикрыла глаза, напряженно думая, а затем уставилась на маленькое окошко с решеткой. Младшие проследили за ее взглядом, то есть «тоже посмотрели на окошко, пытаясь придумать что-нибудь полезное».

– Бойклио? – вопросительно проговорила Солнышко, что означало «А ты могла бы еще раз сделать паяльные лампы и расплавить прутья? Ты сделала превосходные паяльники, когда мы жили у Скволоров».

– На этот раз они ни к чему, – ответила Вайолет. – Даже если я встану на скамью, а Клаус встанет мне на плечи, а ты – на плечи Клаусу, мы, может, и достанем до окна. Но даже если расплавить прутья, окошко все равно такое маленькое, что в него не пролезет даже Солнышко.

– Но Солнышко могла бы крикнуть в окошко, – предположил Клаус, – и привлечь чье-нибудь внимание, и тот бы пришел и спас нас.

– По законам психологии толпы все жители Г. П. В. считают нас преступниками, – напомнила Вайолет. – Никто не станет помогать обвиненной в убийстве и ее сообщникам. – Вайолет снова закрыла глаза и сосредоточилась. Потом вдруг встала на колени и принялась тщательно осматривать деревянную скамейку. – Дьявол!

Клаус дернулся:

– Олаф?!

– Я не его имела в виду, – успокоила брата Вайолет, – просто у меня нечаянно вырвалось. Я надеялась, что скамейка сделана из досок, скрепленных шурупами или гвоздями. Шурупы и гвозди очень полезны, когда что-то изобретаешь. Но эта скамья – сплошная, она вырезана из цельного куска, и это неудобно. – Вайолет со вздохом уселась на сплошную, из цельного куска дерева скамью. – Не знаю, как и быть, – призналась она.

Клаус и Солнышко со страхом посмотрели друг на друга.

– Ты наверняка что-нибудь придумаешь, – сказал Клаус.

– А может быть, ты что-нибудь придумаешь? – Вайолет поглядела на брата. – Вдруг нам пригодится что-нибудь из того, что ты читал.

Наступила очередь Клауса прикрыть глаза и сосредоточиться.

– Если наклонить скамью, – проговорил он после недолгого молчания, – получится трап. Древние египтяне использовали трапы, когда строили пирамиды.

– Но мы не собираемся строить пирамиды! – с раздражением воскликнула Вайолет. – Мы хотим убежать из тюрьмы!

– Но я же пытаюсь помочь! – выкрикнул Клаус. – Если бы не ты со своей дурацкой лентой, нас бы не арестовали!

– Если бы не твои дурацкие очки, – огрызнулась Вайолет, – мы бы не оказались в тюрьме!

– Стоп! – крикнула Солнышко.

Вайолет с Клаусом еще с минуту сердито сверкали друг на друга глазами, но потом вздохнули, и Вайолет подвинулась на скамье, освобождая место для младших.

– Садитесь, – хмуро сказала она. – Извини, Клаус, что накричала на тебя. Ты, конечно, не виноват, что мы оказались здесь.

– Ты тоже не виновата, – отозвался Клаус. – Я просто расстроен. Всего несколько часов назад мы воображали, что скоро найдем Квегмайров и освободим Жака.

– Но мы опоздали и не спасли его. – Вайолет вздрогнула. – Не знаю, кто он был и почему у него татуировка, но знаю одно: он не был Графом Олафом.

– Может, он работал у Графа Олафа? – предположил Клаус. – Он сказал, что татуировка у него из-за профессии. Как ты думаешь, не мог он быть участником олафовской театральной труппы?

– Вряд ли, – ответила Вайолет. – Ведь больше ни у кого из сообщников Олафа нет такой татуировки. Будь он жив, он открыл бы нам эту тайну.

– Перег, – проговорила Солнышко, что значило «А будь тут Квегмайры, они открыли бы нам другую тайну – что такое Г. П. В.».

– Словом, мы нуждаемся в деус экс махина, – заключил Клаус.

– Кто это? – спросила Вайолет.

– Не кто, а что. «Deus ex machina» – латинское выражение и значит «бог из машины», то есть неожиданное появление чего-то очень нужного, когда уже совсем отчаялся. Нам необходимо вырвать тройняшек из рук злодея и разгадать окружающую нас зловещую тайну. Но мы заперты в самой грязной камере городской тюрьмы, и завтра днем нас должны сжечь на костре. Сейчас самое время, чтобы неожиданно появилось что-то очень нужное.

В тот же момент раздался стук в дверь и звук отпираемого замка. Тяжелая дверь со скрипом отворилась, и на пороге Камеры люкс показалась капитан Люсиана. Она злобно скалилась из-под забрала и протягивала одной рукой каравай хлеба, а другой – кувшин с водой.

– Сама бы я вам этого ни за что не дала, – сказала она, – но, согласно правилу номер сто сорок один, всем заключенным полагается хлеб и вода, поэтому получайте. – Начальник полиции сунула Вайолет хлеб и кувшин, захлопнула дверь и опять заперла ее. Вайолет поглядела на хлеб, неаппетитный и похожий на губку, а потом на кувшин с изображением семи ворон, летящих кружком.

– По крайней мере, хоть какое-то питание, – проговорила она. – Чтобы мозг работал, необходима пища и вода.

Она протянула кувшин Солнышку, а хлеб Клаусу, и тот долго-долго смотрел на хлеб. Затем он обернулся к сестрам, и они увидели в его глазах слезы.

– Я только что вспомнил, – сказал он тихо и печально. – Сегодня мой день рождения. Мне сегодня исполняется тринадцать.

Вайолет положила брату руку на плечо.

– Ох, Клаус, – сказала она. – И правда твой день рождения. Мы совсем про это забыли.

– Я и сам забыл, только сейчас вспомнил. Почему-то хлеб напомнил мне о моем двенадцатилетии, родители тогда испекли хлебный пудинг.

Вайолет поставила кувшин на пол и села рядом с Клаусом.

– Помню. – Она улыбнулась. – Это был худший десерт, какой мы ели.

– Вом, – согласилась Солнышко.

– Они пробовали новый рецепт, – продолжал Клаус. – Им хотелось приготовить что-то особенное, но пудинг получился горелый, кислый и сырой, и они пообещали, что на следующий год, когда мне стукнет тринадцать, я получу вкуснейший десерт на свете. – Клаус взглянул на сестру и снял очки, чтобы вытереть слезы. – Я не хочу показаться избалованным, – сказал он, – но все-таки я надеялся, что получу что-то повкуснее, чем хлеб и вода в Камере люкс в тюрьме Города Почитателей Ворон.

– Чифт, – произнесла Солнышко и легонько куснула Клаусу руку.

Вайолет обняла его и почувствовала, что глаза у нее тоже мокрые.

– Солнышко права. Избалованным тебя не назовешь.

Бодлеры посидели так немножко и тихонько поплакали, занятые мыслями о том, в какой ужас превратилась их жизнь за совсем короткое время. Казалось бы, прошлый день рождения был не так уж давно, и тем не менее воспоминание о противном хлебном пудинге превратилось в нечто смутное и расплывчатое, как город Г. П. В., когда он впервые предстал перед ними на горизонте. Странно было ощущать что-то таким близким и в то же время таким далеким. Они сидели и оплакивали маму и отца и все то хорошее, что ушло из их жизни после того ужасного дня на пляже.

Наконец дети выплакались как следует, Вайолет вытерла глаза и выдавила из себя улыбку.

– Клаус, – сказала она, – мы с Солнышком готовы предложить тебе любой подарок на выбор. Все, что есть в Камере люкс, – твое.

– Спасибо большое. – Клаус тоже улыбнулся, оглядывая грязное помещение. – Вообще-то, я хочу деус экс махина.

– Я тоже, – сказала Вайолет и взяла у Солнышка кувшин, чтобы попить. Но едва она запрокинула голову и подняла глаза кверху, взгляд ее остановился на потолке в дальнем углу камеры. Она поставила кувшин на пол, быстро подошла к стене и стерла грязь, чтобы понять, из какого материала сложена стенка. Затем она поглядела на младших и широко улыбнулась:

– Поздравляю тебя, Клаус, капитан Люсиана доставила нам бога из машины.

– При чем тут бог из машины? – запротестовал Клаус. – Она принесла кувшин воды.

– Кекс! – выкрикнула Солнышко, что означало «И хлеб!».

– Лучшего бога из машины мы здесь не получим, – ответила Вайолет. – Встаньте оба. Мне нужна скамейка. В конце концов она нам, возможно, сослужит службу. Мы используем ее как трап, о котором говорил Клаус.

Вайолет положила хлеб у стены под самым окошком и затем туда же прислонила стоймя скамейку.

– Мы будем лить воду из кувшина так, чтобы вода стекала по скамье и попадала на стену, – начала она объяснять. – Вода будет падать прямо на хлеб, который сыграет роль губки и будет впитывать воду. Потом мы выжмем хлеб прямо в кувшин и начнем сначала.

– И что нам это даст? – осведомился Клаус.

– Стены камеры сделаны из кирпича, – ответила Вайолет, – их скрепляет известковый раствор. Он похож на глину и застывает, как клей. Вода растворит известь, расшатает кирпичи, и в конце концов мы сможем убежать. Я думаю, что нам удастся растворить известь, если поливать стену водой.

– Но как это возможно? – не поверил Клаус. – Ведь стены прочные, а вода легкая.

– Вода – одна из самых могучих сил на земле, – ответила Вайолет. – Океанские волны разрушают каменные скалы.

– Донакс! – воскликнула Солнышко, желая сказать что-то вроде «Но на это уходят годы и годы, а нас, если мы не убежим, сожгут на костре уже завтра днем».

– Тогда хватит заниматься рассуждениями и давайте начнем лить воду на стенку, – скомандовала Вайолет. – Придется делать это всю ночь, если хотим растворить известь. Я буду наклонять стоящую торчком скамейку. Ты, Клаус, встань рядом со мной и лей воду. Солнышко, ты держись поближе к хлебу и, как только он пропитается водой, неси его ко мне. Готовы?

Клаус взял кувшин и приставил его к верхнему концу скамьи. Солнышко подползла к хлебу, который был ненамного меньше ее.

– Готовы! – хором ответили младшие Бодлеры, и все трое начали приводить в действие растворяющее изобретение старшей сестры. Вода стекала по скамье и попадала на стену, потом текла по стене и впитывалась губчатым хлебом. Солнышко быстренько относила хлеб Клаусу, тот выжимал его в кувшин, – и весь процесс начинался сначала. Сперва могло показаться, что Бодлеры опять идут по ложному пути и лают не на то дерево – вода оказывала на стену камеры не большее действие, чем шелковый шарф на атакующего носорога. Но скоро стало ясно, что вода, в отличие от шелкового шарфа, действительно одна из самых могучих сил на земле. К тому времени как Бодлеры услышали шум вороньих крыльев, перед перелетом ворон Г. П. В. в центр для дневного времяпрепровождения, раствор извести между кирпичами немного размягчился, а когда последние лучи солнца заглянули в окошко сквозь решетку, известь начала уже порядком размываться.

– Греспо, – заметила Солнышко, имея в виду примерно «Смотрите-ка, известь начала уже порядком размываться».

– Здорово, – отозвался Клаус. – Вайолет, если твое изобретение спасет нам жизнь, это будет твой лучший подарок на мой день рождения, даже если считать сборник финской поэзии, который ты мне подарила в мои восемь лет.

Вайолет зевнула:

– Кстати, о поэзии – почему мы перестали обсуждать двустишия Айседоры Квегмайр? Мы так и не вычислили, где спрятаны тройняшки, и, кроме того, когда разговариваешь, легче не заснуть.

– Отличная идея, – похвалил Клаус и прочел наизусть:

Фамильные камни – причина ужасного плена.

Однако друзья нас найдут и спасут непременно.

Невольно молчим мы и ждем, чтоб рассвет наступил.

Тоскливый безмолвствует клюв в ожидании крыл.

А если хотите быстрей нас избавить от бед,

Найдите в начале стихов долгожданный ответ.

Бодлеры выслушали стихи и принялись занимать свои мысли всеми возможными способами, которые помогли бы им разгадать смысл стихов. Вайолет держала наклонно поднятую скамейку, но все ее мысли были сосредоточены на вопросе: почему первое двустишие начиналось со слов «Фамильные камни – причина ужасного плена», ведь Бодлеры и без того давно знали про наследство Квегмайров. Клаус лил воду из кувшина, чтобы она стекала по стене, но все его мысли были сосредоточены на словах «Найдите в начальных словах долгожданный ответ» и на том, что́ Айседора имела в виду. Солнышко следила за хлебом, раз за разом впитывавшим воду, но мысли ее крутились вокруг второй строки двустишия, а главное – вокруг слова «клюв». Трое Бодлеров трудились до утра, используя растворяющее изобретение Вайолет и беспрерывно обсуждая стихи Айседоры. И если они сильно продвинулись в растворении извести, скреплявшей кирпичи в стене камеры, то разгадывание стихов Айседоры не сдвинулось с места.

– Может, вода и одна из самых могучих сил на земле, – проговорила Вайолет, когда рано утром послышался шум крыльев прибывающих в дальние кварталы ворон, – но зато поэзия, пожалуй, самая непонятная. Мы гадаем и гадаем и все равно не можем догадаться, где Квегмайры.

– Не мешало бы еще раз получить бога из машины, – сказал Клаус. – Если в самое ближайшее время не подвернется что-то полезное, нам не спасти наших друзей, даже если самим и удастся сбежать отсюда.

– Тс! Тс! – неожиданно раздалось из-за окошка, и дети так перепугались, что разроняли все растворяющие устройства. Они взглянули вверх и увидели за прутьями чье-то неясное лицо. – Эй, Бодлеры! – прошептал голос.

– Кто там? – шепнула в ответ Вайолет. – Нам не видно.

– Это я, Гектор. Считается, что я сейчас делаю утреннюю работу в центре, но я прокрался сюда.

– Вы можете нас отсюда выпустить? – спросил Клаус шепотом.

Несколько секунд дети не слышали ничего, кроме бормотания ворон, плещущихся в Птичьем Фонтане. Затем они услышали вздох.

– Нет, – ответил Гектор. – Единственный ключ от тюрьмы у капитана Люсианы, а стены тут сделаны из прочного кирпича. Пожалуй, мне не удастся вас отсюда вызволить.

– Дейла? – спросила Солнышко.

– Сестра спрашивает, сказали ли вы Совету старейшин, что в ночь убийства Жака мы были с вами, так что не могли совершить этого преступления?

Снова последовало молчание.

– Нет, – наконец ответил Гектор. – Сами знаете, я так робею в их присутствии, что не в состоянии говорить. Мне хотелось выступить в вашу защиту, когда детектив Дюпен обвинил вас в убийстве. Но как взглянул на вороньи шляпы, так рта не мог открыть. Но я придумал кое-что, чтобы помочь вам.

Клаус пощупал стенку. Изобретение Вайолет дало ощутимый результат – известь размякла, но гарантии, что они успеют выбраться из тюрьмы до того, как явится толпа горожан, по-прежнему не было.

– И что же вы придумали? – спросил Клаус.

– Я подготовлю автономный летучий дом к полету, – ответил Гектор. – Я буду ждать в сарае всю вторую половину дня, и, если вам удастся каким-то образом бежать, мы улетим вместе.

– О’кей, – проговорила Вайолет, хотя, по правде говоря, она ожидала от вполне взрослого человека какой-то более реальной помощи. – Мы как раз пытаемся сейчас совершить побег, так что, возможно, нам это и удастся.

– Ну если вы собираетесь сбежать прямо сейчас, мне лучше уйти, – проговорил Гектор. – Мне не хочется неприятностей. На тот случай, если вам не удастся бежать и вас сожгут на костре, я хочу, чтобы вы знали – мне было очень приятно с вами познакомиться. Ах да, чуть не забыл. – Гектор просунул пальцы между прутьями, и на пол упал комок бумаги. – Еще одно двустишие, – добавил он. – Я ничего не понял, но, может, вам оно принесет пользу. До свидания, дети. Надеюсь, что мы с вами еще увидимся позднее.

– До свидания, Гектор, – с хмурым видом отозвалась Вайолет. – Я тоже надеюсь.

– Пока, – пробормотала Солнышко.

Гектор подождал немного, когда Клаус тоже попрощается, но, не дождавшись, молча ушел. Шаги его затихли, смешавшись с бормотанием и плесканием ворон. Вайолет и Солнышко обернулись к брату, удивленные его невежливым поведением, хотя визит Гектора их тоже настолько разочаровал, что невежливость Клауса была вполне объяснима его раздосадованностью. Но, взглянув на брата, они поняли, что дело не в досаде. Глаза среднего Бодлера были прикованы к последнему двустишию Айседоры, и в разгорающемся утреннем свете, проникающем в Камеру люкс, сестры увидели на лице брата широкую улыбку. Вы улыбаетесь, когда что-то вас занимает, скажем, вы читаете увлекательную книгу или видите, как кто-то вам несимпатичный облил себя всего апельсиновым лимонадом. Но в тюрьме не было книг, и Бодлеры старались не пролить ни капли воды зря, когда использовали растворяющее изобретение. Поэтому сестры Бодлер поняли, что брат улыбается по какой-то другой причине. Он улыбался, занятый своими мыслями, так как у него возникла новая идея. И когда он дал сестрам прочесть последние стихи, те быстро догадались, в чем состоит его идея.

Глава одиннадцатая

Среди этих слов – напрягите

внимательный глаз —

Секрет Г. П.В. и друзья ваши близко от вас.

– Разве это не чудесно? – улыбаясь, проговорил Клаус, когда сестры прочли четвертое двустишие. – Разве это не бесподобно?

– Уайбон, – откликнулась Солнышко, желая сказать «Скорее непонятно, чем бесподобно. Мы все равно не знаем, где Квегмайры».

– Нет, знаем, – возразил Клаус, доставая из кармана остальные бумажки со стихами. – Обдумайте все три двустишия по порядку, и вам станет ясно, что я имею в виду.

Фамильные камни – причина ужасного плена.

Однако друзья нас найдут и спасут непременно.

Невольно молчим мы и ждем, чтоб рассвет наступил.

Тоскливый безмолвствует клюв в ожидании крыл.

А если хотите быстрей нас избавить от бед,

Найдите в начальных словах долгожданный ответ.

– Видимо, ты лучше разбираешься в поэзии, чем я, – заметила Вайолет, и Солнышко кивнула, соглашаясь с ней. – Последнее двустишие ничего не проясняет.

– Но ведь именно ты предложила решение, – попытался подсказать ей Клаус. – Когда мы получили третьи стихи, ты подумала, что «начальных» относится к начальным словам каждой строки.

– Но ты сказал, что «начальный» означает «первый», – напомнила Вайолет. – И что Айседора хочет привлечь наше внимание к самой первой строке.

– Я ошибался, – признал Клаус. – И я как никогда счастлив, что ошибался. Айседора имела в виду именно начальные буквы. Я понял это, только когда прочел: «…среди этих букв… увидит…» Она спрятала то место, где их держат, среди стихов, как Тетя Жозефина прятала место, где находилась она, внутри своей записки. Помнишь?

– Конечно помню. Но все равно пока не понимаю.

– «Найдите в начальных словах…» – повторил Клаус. – Мы думали, Айседора имеет в виду первые слова, а она имела в виду первые буквы. Она не могла сообщить нам прямо, где они с братом находятся, поэтому Айседора воспользовалась своего рода шифром. Если прочесть начальные буквы каждой строки трех двустиший, мы поймем, где они с Дунканом спрятаны.

– «Фамильные камни – причина ужасного плена», – процитировала Вайолет. – Это «Ф». «Однако друзья нас найдут и спасут непременно». Это «О».

– «Невольно молчим мы и ждем, чтоб рассвет наступил», – подхватил Клаус. – Это «Н». «Тоскливый безмолвствует клюв в ожидании крыл». Это «Т».

– «А если хотите быстрей нас избавить от бед», – возбужденно продолжила Вайолет.

– «Н»! – торжествующе выкрикнула Солнышко.

И все трое закричали вместе:

«ФОНТАН»!

– Птичий Фонтан! – повторил Клаус. – Квегмайры прямо перед окном нашей камеры.

– Каким образом они могут сидеть в фонтане? – с недоумением произнесла Вайолет, – и каким образом Айседора передает записки воронам Г. П. В.?

– На эти вопросы мы сможем ответить, как только очутимся на свободе, – сказал Клаус. – Пора дальше растворять известь, пока не явился детектив Дюпен.

– А с ним горожане, которые так мечтают по закону психологии толпы сжечь нас на костре, – закончила Вайолет и вздрогнула.

Солнышко подползла к хлебу и приложила ладошки к стене.

– Каша! – крикнула она, что означало приблизительно «Раствор почти размяк, еще немножко!».

Вайолет сняла с головы ленту, а потом завязала ее заново. Она всегда так поступала, когда хотела передумать все заново, то есть «Еще усерднее поразмыслить над тяжелой ситуацией, в какой очутились Бодлеры».

– Боюсь, у нас совсем не осталось времени. – Вайолет устремила глаза на окошко. – Видите, какое яркое солнце. По-моему, утро уже позади.

– Тогда надо торопиться, – сказал Клаус.

– Нет, – поправила его Вайолет. – Надо подумать заново. Я уже подумала насчет скамейки. Мы можем использовать ее по-другому, не только как трап. Мы используем ее как таран.

– Хонц? – переспросила Солнышко.

– Таран – это бревно, которым проламывали дверь или стены, – объяснила Вайолет. – Военные изобретатели в Средние века использовали таран, чтобы ворваться в обнесенные стеной города, а мы с вами используем скамью, чтобы вырваться из тюрьмы. – Вайолет подняла скамейку и положила ее себе на плечо. – Скамья должна лежать как можно горизонтальнее, – сказала она. – Солнышко, залезай Клаусу на плечи. Если вы оба возьметесь за тот конец, я думаю, таран сработает.

Клаус и Солнышко заняли указанную позицию, и все приготовились пустить в ход новое изобретение. Сестры крепко держали скамью за два конца, а Клаус крепко держал Солнышко, чтобы она не свалилась на пол Камеры люкс, когда они начнут долбить стену.

– А теперь, – скомандовала Вайолет, – отходим назад, насколько хватит места, и на счет «три» бросаемся вперед. Цельте таран в то место, где мы обработали стенку растворителем извести. Готовы? Раз, два, три!

Бух! Бодлеры бросились вперед и ударили скамьей в стену со всей силы. Грохот раздался такой, что, казалось, сейчас рухнет вся тюрьма. Однако на двух-трех кирпичах осталась лишь слабая отметина, как будто стену лишь слегка царапнули.

– Еще раз! – приказала Вайолет. – Раз, два, три!

Бух! Дети услышали, как снаружи дико захлопали крыльями несколько испуганных грохотом ворон. Еще несколько кирпичей получили вмятины, а один лопнул посередине.

– Получается! – закричал Клаус. – Таран действует!

– Раз, два, минга! – выкрикнула Солнышко, и дети снова ударили тараном в стену.

– Ой! – вскрикнул Клаус и слегка пошатнулся, чуть не уронив младшую сестру. – Кирпич на ногу упал!

– Ура! – закричала Вайолет. – То есть жаль, что тебе больно, Клаус, но раз кирпич вывалился, значит стена подается. Опустим таран, посмотрим, что получилось.

– Нечего рассматривать! – остановил ее Клаус. – Давайте дальше. Главное, выбраться поскорее.

Бух! Бодлеры услышали, как еще несколько обломков брякнулось на грязный пол Камеры люкс. Но, кроме того, они услышали и другие знакомые звуки: сперва тихий шелест, он разрастался и становился все громче, пока им не начало казаться, будто листают одновременно миллион страниц. Это вороны Г. П. В. делали круг за кругом, собираясь перелететь в центр на свои дневные квартиры. И тогда дети поняли, что время уже на исходе.

– Юрол! – с отчаянием выкрикнула Солнышко. И затем что есть мочи «Раз! Два! Минга!» На счет «минга», что, естественно, означало «Три!», Бодлеры ринулись вперед и ударили в стену Камеры люкс тараном с оглушительным «Бух!». Одновременно послышался страшный треск – орудие разломилось пополам. Дети потеряли равновесие, Вайолет отбросило в одну сторону, Клауса и Солнышко в другую, а там, куда ударил таран, из стены вылетело огромное облако пыли.

Огромное облако пыли – это не то, чем можно любоваться. Художники редко пишут портрет огромного облака пыли или включают его в свои пейзажи или натюрморты. Поставщики фильмов редко выбирают огромное облако пыли в качестве главного персонажа романтических комедий, и, насколько показало мое расследование, огромное облако пыли никогда не поднималось выше двадцать пятого места на конкурсе красоты. Тем не менее Бодлеры, хотя их и раскидало по камере и они выронили свои половинки тарана, не спускали глаз с огромного облака пыли, любуясь им, точно чудом красоты. Они любовались им потому, что это облако пыли состояло из частиц кирпича, извести и других строительных материалов, из которых складывают стены, и зрелище это подсказало Бодлерам, что изобретение Вайолет сработало. Когда огромное облако пыли осело, сделав пол еще грязнее, на покрытых пылью лицах детей появилась широкая улыбка: они увидели и еще более прекрасное зрелище – огромную зиящую дыру в стене Камеры люкс, словно созданную для поспешного бегства.

– Получилось! – воскликнула Вайолет и вышла через дыру на площадь. Она подняла лицо кверху и успела увидеть в небе последних ворон, отбывающих в центральные кварталы. – Мы убежали!

Клаус, все еще державший Солнышко на плечах, остановился, вытер очки от пыли и шагнул наружу. Он прошел мимо Вайолет, направляясь прямо к Птичьему Фонтану.

– Но мы еще не выкрутились, – сказал он, желая сказать: «Неприятностей впереди еще хватит», и показал на расплывчатое пятно – на удаляющихся ворон. – Они полетели к центру. Теперь в любой момент можно ждать горожан.

– А как же нам вызволить Квегмайров? – спросила Вайолет.

– Уок! – крикнула Солнышко, сидевшая на плечах у Клауса. Она хотела сказать что-то вроде «Фонтан на вид крепкий, как скала».

Разочарованные брат с сестрой кивнули в ответ. Птичий Фонтан выглядел столь же непроницаемым (то есть «в него было невозможно проникнуть и спасти похищенных тройняшек»), сколь уродливым. Металлическая ворона сидела и плевала на себя, как будто от намерения Бодлеров спасти тройняшек ее тошнило.

– Дункан и Айседора, наверно, заперты внутри Фонтана, – предположил Клаус. – Может, где-то тут есть механизм, с помощью которого открывается потайной ход.

– Во время дневных работ мы отчищали тут каждый дюйм, – возразила Вайолет. – Мы бы заметили секретный механизм, когда скребли металлические перья.

– Джиду! – сказала Солнышко, имея в виду что-то вроде «Наверняка Айседора намекает в стихах, как их спасать».

Клаус спустил младшую сестру на землю и достал из кармана четыре записки.

– Пора опять подумать заново. – И он разложил записки на земле. – Надо как можно тщательнее изучить стихи. Там должно быть указание, как проникнуть в Фонтан.

Фамильные камни – причина ужасного плена.

Однако друзья нас найдут и спасут непременно.

Невольно молчим мы и ждем, чтоб рассвет наступил.

Тоскливый безмолвствует клюв в ожидании крыл.

А если хотите быстрей нас избавить от бед,

Найдите в начале стихов долгожданный ответ.

Среди этих слов – напрягите внимательный глаз —

Секрет Г. П. В. и друзья ваши близко от вас.

– «Тоскливый безмолвствует клюв»! – воскликнула Вайолет. – Мы решили, что она имеет в виду живых ворон Г. П. В., но, может быть, речь идет о Птичьем Фонтане?! Вода бьет из клюва, значит там есть дыра.

– Выходит, надо залезть наверх и посмотреть, – сказал Клаус. – Давай, Солнышко, забирайся опять мне на плечи, а я встану на плечи Вайолет. Нам надо сильно подрасти, чтоб достать до самого верха.

Вайолет кивнула и опустилась на колени у подножия Фонтана. Клаус подсадил Солнышко себе на плечи и сам встал на плечи старшей сестры, после чего Вайолет осторожно-осторожно поднялась с колен, так что трое Бодлеров балансировали теперь друг на друге, точно труппа акробатов, каких они однажды видели в цирке, когда их водили туда родители. Существенная разница состоит в том, что акробаты тренируются, повторяя одни и те же упражнения изо дня в день в помещениях с натянутыми сетками и множеством подушек на полу, чтобы не разбиться, если сделаешь ошибку. А у бодлеровских сирот не было времени на тренировки и поиски подушек, чтобы разложить их на мостовой Г. П. В. В результате балансировка получилась шаткая. Вайолет шаталась оттого, что держала двоих. Клаус шатался оттого, что стоял на шатающейся сестре. А бедную Солнышко шатало до такой степени, что она еле удерживалась на плечах у Клауса, приподнимаясь и заглядывая в клюв плюющей металлической вороны. Вайолет при этом следила, не покажутся ли вдали горожане, а Клаус продолжал изучать стихи, лежавшие на земле.

– Что ты видишь, Солнышко? – спросила Вайолет, только что заприметившая далеко-далеко несколько фигур, направляющихся в сторону Фонтана.

– Шиз! – откликнулась сверху Солнышко.

– Клаус, клюв недостаточно широк, через него не попасть в Фонтан! – отчаянно крикнула Вайолет. Она шаталась все сильней, и улицы города, казалось, тоже качались из стороны в сторону. – Что нам делать?

– «Среди этих слов – напрягите внимательно глаз…» – бормотал про себя Клаус, как часто делал, когда размышлял над тем, что в это время читал. Ему пришлось очень сосредоточиться, чтобы прочесть двустишия Айседоры, раскачиваясь взад и вперед. – Как странно она выразилась. Почему было не написать «В этих буквах вы, надеюсь, увидите» или «Среди этих букв можно увидеть…»

– Сабишо! – выкрикнула Солнышко. На самой верхушке пирамиды из родных брата с сестрой Солнышко колыхалась, как цветок на ветру. Она пыталась ухватиться за Птичий Фонтан, но от воды, постоянно вытекавшей из вороньего клюва, металл сделался слишком скользким.

Вайолет старалась как могла стоять прямо, но фигуры в вороноподобных шляпах, появившиеся из-за ближайшего угла, не способствовали ее устойчивости.

– Клаус, – сказала она, – я не хочу тебя торопить, но, пожалуйста, думай заново побыстрее. Горожане уже близко, а я не знаю, сколько еще смогу вас удерживать в равновесии.

– «Среди этих слов – напрягите внимательный глаз…» – опять забормотал Клаус, закрыв глаза, чтобы не видеть, как все вокруг качается.

– Тук! – взвизгнула Солнышко, но никто ее не расслышал из-за крика, который издала Вайолет, потому что ноги у нее подломились, она хлопнулась на землю, ободрала коленку и уронила Клауса. Очки у него свалились с носа, падая, он ударился о мостовую локтями, а ушибать локти – очень больно, особенно когда на локтях сразу образовались ссадины. Но гораздо больше Клауса беспокоили кисти рук, которые больше не сжимали ног младшей сестры.

– Солнышко! – позвал он и прищурился, потому что плохо видел без очков. – Солнышко? Где ты?

– Хени! – крикнула Солнышко, на этот раз было еще труднее обычного понять, что она хочет сказать. Младшая из Бодлеров сумела уцепиться за клюв вороны, но, поскольку из Фонтана не переставая струилась вода, зубы у Солнышка заскользили по гладкой металлической поверхности.

– Хени! – взвизгнула она опять, когда с металла соскользнул один из ее передних зубов. Она начала съезжать ниже, ниже, отчаянно хватаясь за все подряд, чтобы задержаться. Но единственным, кроме клюва, выступом на голове у металлической вороны был ее выпученный глаз, однако и он был гладкий и не давал возможности зацепиться зубами. Солнышко катилась вниз и даже закрыла глаза, чтобы не видеть своего падения.

– Хени! – взвизгнула она в последний раз, в панике грызнув зубами вороний глаз. И вдруг глаз поддался под ее зубами и ушел в себя. «Ушел в себя» – выражение, которое обычно употребляют, желая описать того, кто впал в депрессию, выглядит хмурым и неразговорчивым. Но в данном случае речь идет о потайной кнопке, спрятанной в статуе птицы, и кнопка эта, должен сообщить, пребывает в отличном состоянии духа, лучше некуда. С громким скрипом она ушла в себя, металлический клюв раскрылся во всю ширину, обе половины медленно разошлись и благополучно опустили Солнышко вниз. Клаус нашел очки и успел увидеть, как его младшая сестра упала прямо в протянутые руки Вайолет. Трое Бодлеров с облегчением посмотрели друг на друга, а потом на раскрывшийся клюв вороны. В потоке воды они разглядели две пары рук, схватившихся за клюв, а потом двух людей, вылезающих из Птичьего Фонтана. Их толстые вязаные свитеры настолько пропитались водой, стали темными и тяжелыми, что эти двое выглядели большими бесформенными чудищами. Они осторожно выбрались из клюва и спустились на мостовую, и Бодлеры бросились их обнимать.

Мне не надо рассказывать вам, как счастливы были Бодлеры видеть перед собой Дункана и Айседору Квегмайр, дрожавших в мокрых свитерах. Не надо рассказывать, как благодарны были Квегмайры за то, что кончилось их заточение в Птичьем Фонтане. Мне не надо рассказывать, какую радость и облегчение испытывали пятеро юных друзей, воссоединившихся наконец после столь долгой разлуки, и мне не надо рассказывать, сколько восторженных слов наговорили тройняшки, пока стаскивали с себя тяжелые намокшие свитеры и пытались их отжать. Но мне кое-что придется вам сказать, и это кое-что был показавшийся вдали детектив Дюпен, который с факелом в руках направлялся прямо в сторону бодлеровских сирот.

Глава двенадцатая

Если вы дочитали до этого места, сейчас самое время остановиться. Если вы отступите на шаг и окинете взглядом книгу, которую читаете, то увидите, как мало уже осталось этой злополучной истории. Но если бы вы знали, сколько горя и невзгод вмещают оставшиеся страницы, вы сделали бы еще шаг назад, а потом еще и еще и продолжали бы отступать, пока гадкий городишко не сделается таким же маленьким и далеким, какой была приближающаяся фигура детектива Дюпена в тот момент, когда бодлеровские сироты обнимали своих друзей, испытывая облегчение и радость. К сожалению, бодлеровские сироты не могли остановиться на этом месте, да и я не имею возможности вернуться назад во времени и предупредить Бодлеров, что облегчение и радость, испытываемые ими возле Птичьего Фонтана, надолго останутся последними в их жизни. Но вас я могу предупредить. Вы, в отличие от бодлеровских сирот, от тройняшек Квегмайр и меня с моей дорогой покойной Беатрис, можете тут же бросить эту злосчастную историю и вместо нее посмотреть, что происходит в конце «Крошки эльфа».

– Нам нельзя тут оставаться, – сказала Вайолет. – Мне не хочется портить нашу встречу, но сейчас уже вторая половина дня и вон там идет детектив Дюпен.

Все пятеро поглядели в ту сторону, куда показывала Вайолет, и увидели лазурное пятно пиджака и яркую точку горящего факела, которые приближались вместе с Дюпеном.

– Как ты думаешь, он нас видит? – спросил Клаус.

– Не знаю, – ответила Вайолет, – но торчать здесь и выяснять это не будем. Здешняя толпа еще больше разъярится, когда горожане поймут, что мы удрали из тюрьмы.

– Детектив Дюпен – это теперешнее обличье Графа Олафа, – объяснил Клаус, – и он…

– Мы все знаем про детектива Дюпена, – прервал его Дункан. – И мы знаем, что произошло с вами.

– Вчера мы все слышали из Фонтана, – добавила Айседора. – Когда вы чистили Фонтан, мы шумели изо всех сил, но нас заглушал шум льющейся воды.

Дункан отжал целую лужу из левого рукава толстой вязки, затем сунул руку под рубашку и извлек оттуда темно-зеленую записную книжку.

– Мы старались не дать промокнуть нашим записям, – объяснил он. – Все-таки там содержится решающая информация.

– У нас тут все сведения о Г. П. В., – сказала Айседора, доставая свою черную как смоль книжку. – В смысле о настоящем Г. П. В., а не о Городе Почитателей Ворон.

Дункан раскрыл книжку и подул на слипшиеся страницы.

– Нам известна вся история бедного Жа…

Дункана прервал пронзительный крик где-то сзади. Дети обернулись и увидели двух членов Совета, которые таращились на дыру в стене тюрьмы. Бодлеры и Квегмайры быстро юркнули за Птичий Фонтан, пока их не успели заметить.

Один из старейшин вскрикнул еще раз и, сняв шляпу, вытер лоб матерчатой стороной.

– Они сбежали! – крикнул он. – Правило номер тысяча семьсот сорок два категорически запрещает сбегать из тюрьмы! Как они посмели нарушить правило!

– Чего еще ожидать от убийцы и двух пособников, – добавил второй старейшина. – Глядите – они повредили Птичий Фонтан. Клюв развалился. Наш прекрасный Фонтан погиб!

– Эти трое сирот – худшие преступники на свете, – продолжал первый. – Смотри – вон идет детектив Дюпен. Пойдем расскажем ему, что случилось. Может, он догадается, куда они делись.

– Ты иди рассказывай Дюпену, – отозвался второй, – а я схожу в «Дейли пунктилио». Может, мое имя попадет в газету.

Члены Совета поспешили прочь делиться новостью, и дети вздохнули с облегчением.

– Лизко, – проговорила Солнышко.

– Да, слишком близко, – сказал Клаус. – Скоро весь район заполнится горожанами, охотящимися за нами.

– Ну а за нами никто не охотится, – проговорил Дункан. – Мы с Айседорой пойдем перед вами и заслоним вас, и вас никто не заметит.

– Но куда мы пойдем? – спросила Айседора. – Этот гадкий городишко находится невесть где.

– Я помогла Гектору доработать автономный летучий дом, – сказала Вайолет, – и он обещал держать его для нас наготове. Нам нужно только добраться до окраины – и тогда мы спасены.

– И что же, мы навсегда останемся жить в небе? – Клаус нахмурился.

– Ну, может, и не навсегда, – ответила Вайолет.

– Сцилла! – выпалила Солнышко, имея в виду «либо автономный летучий дом, либо костер!».

– Ну если представить дело так, – отозвался Клаус, – тогда вы меня убедили.

Все с этим согласились, и Вайолет оглядела площадь – не появился ли кто-нибудь еще.

– В такой плоской местности, – сказала она, – людей видно издалека, и мы воспользуемся этим преимуществом. Мы пойдем по любой пустой улице и, если кого-нибудь увидим вдали, свернем за угол. Добраться до дома Гектора вороньим курсом мы не сможем, но рано или поздно мы все равно доберемся до Дерева Невермор.

– Кстати, о воронах, – обратился Клаус к двоим тройняшкам. – Каким образом вы ухитрялись передавать стихи с помощью ворон? И почему вы были уверены, что записки до нас дойдут?

– Тронулись, – сказала Айседора. – Мы расскажем все по дороге.

И друзья тронулись в путь. Но сперва Квегмайры встали впереди, потом все пятеро огляделись вокруг, проверили все улицы и, обнаружив наконец одну, где не было ни души, покинули площадь.

– Олаф выкрал нас на Модном аукционе при содействии Эсме Скволор. – Дункан начал с того момента, когда Бодлеры видели их последний раз. – Какое-то время он держал нас в башенной комнате своего мерзкого дома.

Вайолет содрогнулась.

– Я так давно уже не вспоминала о той комнате, – сказала она. – Трудно поверить, что когда-то мы жили с таким гнусным человеком.

Клаус показал на фигуру, которая двигалась в их направлении, и дети поскорее свернули в соседнюю пустынную улицу.

– Эта улица не ведет к дому Гектора, – заметил Клаус, – но мы попробуем потом вернуться назад по своим следам. Продолжай, Дункан.

– Олаф разнюхал, что вас троих поселят у Гектора на окраине города, и велел своим сообщникам построить этот жуткий фонтан.

– Затем он засунул нас внутрь, – подхватила Айседора, – и мы оказались тут на площади, где он мог следить за нами, пока охотился на вас. Мы знали, что вы – наш единственный шанс на спасение.

Дети дошли до угла, остановились, и Дункан выглянул на следующую улицу – удостовериться, что там пусто. Потом он сделал знак, что все спокойно, опасности нет, и продолжал рассказывать:

– Необходимо было дать вам знать о себе, но мы боялись, что сообщение попадет в чужие руки. Айседоре пришло в голову передавать сообщения стихами и спрятать наше местопребывание в первых буквах каждой строки.

– А Дункан придумал, как доставлять записки к дому Гектора, – добавила Айседора. – Когда-то он изучал миграционные маршруты больших черных птиц, поэтому знал, что здешние вороны будут проводить каждую ночь на Дереве Невермор, как раз около гекторовского дома. Каждое утро я писала двустишие, и мы оба карабкались наверх внутри клюва.

– На самой верхушке фонтана всегда сидела какая-нибудь ворона, – продолжал рассказ Дункан, – и мы обертывали ей лапку запиской. Мокрая бумага плотно прилипала и держалась надежно.

Наш план удался, как нам и не снилось, —

Бумага просохла и ночью свалилась, —

продекламировала Айседора.

– Рискованный план, – заметила Вайолет.

– Не рискованнее, чем побег из тюрьмы, чтобы спасти нас, – возразил Дункан и бросил благодарный взгляд на Бодлеров. – Вы опять нас спасли.

– Не могли же мы просто сбежать и бросить вас тут, – сказал Клаус. – Такая мысль нам и в голову не приходила.

Айседора улыбнулась и похлопала Клауса по руке.

– А пока мы делали попытки снестись с вами, – сказала она, – Олаф вынашивал новый план, как украсть ваше состояние и одновременно избавиться от старинного врага.

– Ты имеешь в виду Жака, – догадалась Вайолет. – Когда мы увидели его на собрании Совета старейшин, он пытался что-то нам рассказать. Почему у него была такая же татуировка, как у Олафа. Кто он такой?

– Его полное имя… – Дункан перелистнул несколько страниц черной записной книжки. – Жак Сникет.

– Знакомое имя, – заметила Вайолет.

– Неудивительно, – сказал Дункан. – Жак Сникет – брат того человека, который…

– Вон они! – послышался крик, и дети моментально осознали, что перестали оглядываться назад, а также смотреть вперед и заглядывать за угол. Сзади, в двух кварталах от них, шел мистер Леско во главе небольшой группы горожан с горящими факелами. День уже клонился к закату, и факелы отбрасывали на тротуар длинные тощие тени, как будто толпу вели извилистые черные змеи, а не мужчина в клетчатых брюках.

– Впереди сироты! – торжествующе выкрикнул мистер Леско. – За ними, сограждане!

– А кто там еще двое? – поинтересовался старейшина, шедший в толпе.

– Какая разница! – Миссис Морроу махнула факелом. – Наверное, тоже сообщники! Их тоже сожжем на костре!

– Почему бы и нет? – отозвался еще один старейшина. – У нас достаточно факелов и растопки, а мне как раз сейчас нечего делать.

Мистер Леско остановился на углу улицы, которая детям не была видна, и заорал:

– Эй, все сюда! Они тут.

Пятеро детей не спускали глаз с группы горожан и от страха не могли сдвинуться с места. Первой опомнилась Солнышко.

– Лилилк! – крикнула она и во всю прыть поползла вдоль улицы. Она хотела сказать что-то вроде «Пошли! Не оглядывайтесь! Скорее к Гектору! Надо добраться до автономного летучего дома, пока толпа нас не настигла и не сожгла на костре!».

Ей не понадобилось подгонять своих спутников – они бросились вперед, не обращая внимания на топот и крики за спиной. Топот и крики разрастались по мере того, как распространялся слух, что арестованные сбежали из тюрьмы Г. П. В. Дети мчались по узким улочкам и по широким улицам, через парки и мосты, и вся дорога была усеяна черными перьями. Иногда им приходилось петлять, то есть «круто поворачивать и бежать в другую сторону, завидев приближающихся горожан». Частенько им приходилось нырять в дверные проемы или прятаться за кустами, чтобы пропустить рассерженных горожан, как будто беглецы играли в прятки, а не спасались бегством всерьез. День клонился к вечеру, тени на улицах Г. П. В. все удлинялись и по-прежнему гулко разносились крики толпы, и в стеклах окон отражалось пламя факелов, которые несли жители города. Наконец пятеро детей достигли окраины города и всмотрелись в плоскую голую равнину. Они в отчаянии искали взглядом мастера и его изобретение, но на фоне неба виднелись только очертания гекторовских дома и сарая и Дерева Невермор.

– Где же Гектор? – в панике спросила Айседора.

– Не знаю, – ответила Вайолет. – Он обещал ждать около сарая, но я не вижу его.

– Куда же нам деться? – закричал Дункан. – Тут нигде не спрячешься. Горожане мигом нас заметят.

– Мы пропали, – хриплым от ужаса голосом произнес Клаус.

– Вирео! – крикнула Солнышко, что означало «Бежим, то есть ползем как можно скорее!».

– Никакая быстрота нам не поможет, – проговорила Вайолет, показывая рукой назад. – Смотрите.

Дети обернулись и увидели все население Города Почитателей Ворон. Собравшись большой толпой, оно вышло из-за ближайшего угла и теперь двигалось прямо на детей с громким, точно раскаты грома, топотом. Но детям не показалось, что на них накатывает гром. Приближение сотен рассерженных и кровожадных горожан показалось им скорее похожим на катящуюся громадную ягоду, которая способна раздавить в лепешку всех рептилий в коллекции Дяди Монти в пять секунд. Ягоду, которая может в один миг высосать всю до капли воду из озера Лакримозе. Приближающаяся толпа показалась им громадной ягодой, перед которой деревья в Конечном Лесу выглядели маленькими прутиками, огромная лазанья, подаваемая в столовой Пруфрокской подготовительной школы, – легкой закуской, небоскреб № 667 на Мрачном проспекте – кукольным домиком для детей-лилипутов. Ягодой такой непомерной величины, что начиная с этого дня и до скончания века она занимала бы первое место на любом конкурсе садовых культур на сельских ярмарках любого штата и графства во всем мире. Факельное шествие толпы, жаждущей схватить Вайолет, Клауса и Солнышко вместе с Дунканом и Айседорой и сжечь всех на костре, показалось бодлеровским сиротам и тройняшкам Квегмайр величайшей ягодой, какая попадалась им в жизни до сих пор.

Глава тринадцатая

Бодлеры посмотрели на Квегмайров, а Квегмайры посмотрели на Бодлеров, и затем все пятеро посмотрели на толпу. Члены Совета Старейшин шагали все вместе, так что вороноподобные шляпы подпрыгивали враз. Миссис Морроу скандировала: «Сожжем детей! Сожжем детей!», а семейство Верхоген с воодушевлением ей вторило. Глаза у мистера Леско горели не менее ярко, чем его факел. Не хватало только детектива Дюпена, которого дети думали увидеть во главе толпы. Вместо него шествие возглавляла шагавшая в своих блестящих черных сапогах капитан Люсиана, скаля ярко-красный рот из-под забрала. Одной рукой в белой перчатке она сжимала нечто закутанное в покрывало, другой указывала на оцепеневших от ужаса детей.

– Вот они! – крикнула капитан Люсиана, указывая рукой в белой перчатке на оцепеневших в ужасе детей. – Теперь они не уйдут!

– Она права! – воскликнул Клаус. – Нам уже не спастись!

– Машина! – взвизгнула Солнышко.

– Никаких признаков бога из машины, Солнышко, – сказала Вайолет, и глаза ее наполнились слезами. – Не думаю, чтобы сейчас вдруг пришла какая-то помощь.

– Машина! – упрямо повторила Солнышко и показала на небо.

Старшие отвели взгляд от приближающейся толпы и посмотрели вверх и там увидели самый гигантский деус экс махина, какой им приходилось встречать. Прямо у них над головой летел автономный летучий дом, являя собой невиданное зрелище. Хотя изобретение, находясь в мастерской, казалось чудесным, сейчас оно и вовсе казалось чудом. Даже разъяренные жители Г. П. В. на минуту прекратили погоню, чтобы полюбоваться этим потрясающим зрелищем. Автономный летучий дом был такой огромный, как будто с места снялся целый коттедж и, покинув родные места, парил в воздухе. Двенадцать корзин были соединены друг с другом и казались группой паромов, густо оплетенных трубами, трубками и проводами. Над корзинами плыли несколько воздушных шаров зеленого цвета разных оттенков. Теперь, наполненные воздухом, они напоминали плавучий сбор яблок с целого сада. Эти спелые, налитые яблоки поблескивали в предвечернем свете. Все механические детали работали на полную мощность, сверкали огоньки, вращались шестерни, тихонько звенели колокольчики, из кранов капало, жужжали шкивы, и сотни других приборов действовали одновременно, но что самое удивительное – весь целиком автономный летучий дом плыл тихо, словно облако. В тот момент, когда летающий аппарат начал снижаться, в тишине раздался торжествующий голос Гектора:

– Я тут! – Он стоял в корзине управления. – Вот и мы, точно гром среди ясного неба! Вайолет, твои поправки действуют замечательно. Лезьте наверх, и мы улетим из этого скверного города. – Он щелкнул ярко-желтым выключателем, и над тем местом, где стояли дети, стала раскручиваться длинная веревочная лестница. – Поскольку летучий дом – автономный, – пояснил Гектор, – он не рассчитан на посадку, вам придется карабкаться по этой лестнице.

Дункан поймал ее за нижнюю ступеньку и держал, пока Айседора забиралась наверх.

– Я – Дункан Квегмайр, – быстро представился он, – а это моя сестра Айседора.

– Да, Бодлеры мне рассказывали, – отозвался Гектор. – Я рад, что вы тоже полетите с нами. Как всем механическим устройствам, для управления автономным летучим домом требуется несколько человек.

– Ага! – крикнул мистер Леско, когда Айседора быстро стала взбираться наверх, а Дункан последовал за ней.

Толпа перестала глазеть на деус экс махина и снова двинулась к детям.

– Я так и знал, что это механическое устройство! Меня всякими кнопками да рычагами не обманешь!

– Как ты мог, Гектор! – упрекнул его старейшина. – Согласно правилу номер шестьдесят семь, ни один горожанин не имеет права создавать механические устройства или пользоваться ими.

– Его тоже сожжем на костре! – крикнула миссис Морроу. – Кто-нибудь! Принесите еще хворосту!

Гектор набрал воздуха в легкие и крикнул толпе без малейших признаков робости в голосе.

– Никого не сожгут на костре! – заявил он решительно, когда Айседора как раз долезла доверху и присоединилась к Гектору в корзине управления. – Сжигать людей на костре – омерзительное занятие!

– Омерзительно твое поведение! – громко крикнул еще один старейшина. – Дети убили Графа Олафа, а ты создал механическое устройство – вы все нарушили очень важные правила!

– Я не хочу жить в городе, где так много правил, – тихим голосом ответил Гектор. – И потом, тут так много ворон. Я улетаю отсюда и забираю с собой этих детей. Бодлерам и Квегмайрам пришлось пережить тяжелое время после смерти родителей. Город Почитателей Ворон должен бы заботиться о них, а не обвинять в преступлениях и гнаться за ними по улицам.

– Но кто же будет делать для нас черную работу? – возмутился еще один старейшина. – Кафе забито грязными вазочками из-под мороженого в горячем шоколаде.

– Будете делать черную работу сами, – ответил мастер, перегибаясь через борт и втаскивая Дункана в корзину. – Или делайте это по очереди, по справедливому расписанию. Ведь афоризм гласит: «Чтобы вырастить ребенка, целый город нужен», а не «Трое детей обязаны убирать за целым городом». Бодлеры, поднимайтесь наверх. Скорее покинем этих ужасных людей.

Бодлеры улыбнулись друг другу и начали взбираться по веревочной лестнице: Вайолет – первая, сжимая изо всех сил шершавые веревки, Клаус и Солнышко – вплотную за ней. Гектор повернул какую-то рукоятку и поднял летучий дом повыше, прежде чем горожане добежали до нижнего конца лестницы.

– Они удирают! – закричала одна из старейшин, и ее вороноподобная шляпа закачалась от возмущения. Женщина подпрыгнула, пытаясь ухватиться за лестницу, но Гектор успел сманеврировать, так что летучее изобретение оказалось вне досягаемости. – Нарушители улетают! Капитан Люсиана, сделайте что- нибудь!

– И сделаю, будьте уверены, – со злобой откликнулась капитан Люсиана и сбросила покрывало с предмета, который держала в руках. Бодлеры, добравшиеся до середины лестницы, посмотрели вниз и увидели большую, зловещего вида вещь с красным спусковым крючком и четырьмя длинными острыми гарпунами. – Не только у тебя есть механическое устройство! – крикнула она Гектору. – Мой дружок подарил мне особое ружье. В нем четыре гарпуна. Отлично будет стрелять по шарам!

– Ох, нет, нет! – Гектор заглянул через борт вниз, на карабкающихся по лестнице детей.

– Поднимай автономный летучий дом выше, Гектор! – закричала Вайолет. – Мы будем продолжать карабкаться.

– Наш начальник полиции использует механическое устройство?! – с изумлением воскликнула миссис Морроу. – Значит, она тоже нарушает правило номер шестьдесят семь!

– Представителям закона можно нарушать правила, – отозвалась Люсиана, целясь в летучий дом. – И потом, это исключительный случай. Нужно во что бы то ни стало заставить убийц спуститься.

В толпе началось замешательство, но Люсиана, улыбнувшись накрашенным ртом, нажала спусковой крючок, последовал резкий «щелк!», а за ним громкое «вжжж!» – и один из гарпунов полетел прямо в гекторовское изобретение, но Гектору удалось проделать ловкий маневр, так что гарпун попал не в шар, а в металлический бак, висящий на боку одной из корзин, и проделал в нем большую дыру.

– Черт! – не выдержал Гектор, когда из дыры хлынула струя красноватой жидкости. – Там у меня был запас клюквенного сока! Бодлеры, торопитесь! Если она нанесет какой-то серьезный урон, мы все обречены!

– Мы торопимся как можем! – крикнул Клаус, но оттого, что Гектор взмыл еще выше, веревочная лестница так закачалась, что о быстром темпе не могло быть и речи.

Щелк! Вжжж! Второй гарпун взвился в воздух и поразил шестую корзину, отчего на землю посыпалось облако коричневой пыли, а вслед за тем – тоненькие металлические трубочки.

– Она попала в запас непросеянной пшеничной муки! – крикнул Гектор. – И в ящик с запасными батарейками!

– Сейчас я попаду в шар! – закричала капитан Люсиана. – Сразу все окажетесь на земле, и мы вас всех сожжем на костре!

– Капитан Люсиана, – подал голос один из Старейшин, стоящий в толпе, – я не думаю, что вы имеете право нарушать правило, когда ловите тех, кто нарушает правила. Это лишено смысла.

– Правильно, правильно! – крикнул горожанин с другого фланга. – Почему бы вам не убрать гарпунное ружье? А после этого мы бы пошли в ратушу и устроили собрание Совета.

– Устраивать собрания неэтично! – послышался голос. Раздался грохот, как будто надвигалась еще одна громадная ягода, толпа расступилась, и сквозь толпу проехал детектив Дюпен на мотоцикле, тоже лазурном, под цвет пиджака. На лице его, наполовину закрытом темными очками, виднелась торжествующая улыбка, его голая грудь раздувалась от гордости.

– Как?! Детектив Дюпен тоже использует механическое устройство? – изумился старейшина. – Не можем ведь мы сжигать на костре всех подряд.

– Дюпен не гражданин Г. П. В., – возразил другой старейшина, – значит он не нарушает правило номер шестьдесят семь.

– Но он едет прямо на людей, – сказал мистер Леско, – и он без шлема. Не очень-то он благоразумно себя ведет, точно могу сказать.

Детектив Дюпен пропустил мимо ушей возмущенное замечание мистера Леско относительно неправильной езды на мотоцикле и затормозил рядом с Капитаном Люсианой.

– Неэтично опаздывать. – Он щелкнул пальцами. – Но я покупал сегодняшний выпуск «Дейли пунктилио».

– Ваше дело не газеты покупать, – сказал один из старейшин, неодобрительно тряся вороньей шляпой. – Ваше дело – ловить преступников.

– Правильно, правильно! – послышались голоса. В целом решительности у толпы явно поубавилось. Все-таки трудно быть разъяренным в течение всей второй половины дня. По мере того как ситуация усложнялась, жители Г. П. В. несколько растеряли свою кровожадность. Кое-кто даже опустил тяжелый факел, устав держать его все время кверху.

Но детектив Дюпен не обратил внимания на такую перемену в настроении толпы.

– Оставьте меня в покое, болван в вороньей шляпе, – сказал он старейшине и щелкнул пальцами. – А вот стрелять этично, капитан Люсиана.

– Еще бы, – отозвалась Люсиана и задрала голову кверху, чтобы снова прицелиться. Однако автономный летучий дом был уже не одинок в небе. Из-за всей суматохи никто не заметил, что день подошел к концу, вороны Г. П. В. покинули центр и начали описывать круги, перед тем как отправиться ночевать на Дерево Невермор. Вороны все прибывали, за несколько секунд небо закрыли тысячи и тысячи черных бормочущих птиц. Капитан Люсиана уже не видела Гектора и его изобретение. Гектор не видел Бодлеров. А Бодлеры не видели вообще ничего. Веревочная лестница оказалась как раз на пути мигрирующих ворон, и дети попали в плотное окружение ворон Г. П. В. Птицы задевали их крыльями, перья запутывались в веревочной лестнице, и троице оставалось только держаться за лестницу как можно крепче.

– Бодлеры! – позвал их сверху Гектор. – Держитесь как можно крепче! Я собираюсь подняться еще выше, чтобы оказаться над воронами.

– Нет! – выкрикнула Солнышко, желая сказать нечто вроде «Не уверена, что это разумно, нам не уцелеть, если мы упадем с такой высоты».

Но Гектор не расслышал ее из-за нового щелк и вжжж! Бодлеры ощутили, что лестница резко дернулась, а потом закрутилась в густом от ворон воздухе с головокружительной быстротой. Тройняшки Квегмайр выглянули из корзины управления и сквозь толпу мигрирующих ворон заметили, что дело приобретает очень скверный оборот.

– Гарпун угодил в лестницу! – в отчаянии крикнула сверху Айседора своим друзьям. – Веревка разматывается!

И так оно и было. Поскольку вороны уже рассаживались по ветвям Дерева Невермор, небо над Бодлерами немного прояснилось и они смогли разглядеть верхушку лестницы. В одной их толстых веревочных прядей они со страхом увидели торчащий гарпун, и в этом месте веревка медленно расплеталась. Это напомнило Вайолет, как, будучи совсем ребенком, она упросила маму заплести ей волосы в косы, чтобы походить на знаменитого изобретателя, чья фотография попалась ей в каком-то журнале. Несмотря на все материнские усилия, косы не желали сохранять свою форму и расплетались, как только их завязывали на концах лентами. Пряди волос медленно выкручивались из заплетенной косы, как сейчас выкручивались пряди веревки из веревочной лестницы.

– Лезьте скорей! – завопил Дункан. – Скорей!

– Нет, – тихим голосом сказала Вайолет и повторила это слово еще раз, чтобы брат с сестрой расслышали ее. Все больше и больше ворон громоздились на дереве, и ничто не мешало Клаусу с Солнышком разглядеть хмурое лицо с отчаянием глядевшей на них Вайолет. – Нет. – Старшая из Бодлеров бросила еще один взгляд на разматывающуюся веревку и поняла, что им не долезть до корзины гекторовского автономного летучего дома. Это было так же невозможно, как пытаться заплести ей косы. – Ничего не выйдет. Если мы полезем дальше, мы скоро упадем и разобьемся насмерть. Остается спуститься вниз.

– Но… – начал было Клаус.

– Нет, – повторила Вайолет, и по щеке у нее скатилась слеза. – Ничего не выйдет, Клаус.

– Иойл! – выкрикнула Солнышко.

– Нет, – еще раз сказала Вайолет и посмотрела младшим Бодлерам прямо в глаза. На миг все трое испытали чувство разочарования и отчаяния, оттого что не могли присоединиться к своим друзьям, а потом начали спускаться по раскручивающейся лестнице сквозь полчища ворон, летящих в сторону Дерева Невермор. Когда Бодлеры спустились вниз на девять ступенек, веревка окончательно расплелась и дети приземлились на плоскую равнину несчастные, но невредимые.

– Гектор, опускайте ваше изобретение вниз! – крикнула Айседора. Снизу голос ее был едва слышен. – Мы с Дунканом перегнемся за борт и устроим живую лестницу. Еще есть время поднять Бодлеров!

– Не могу, – печально ответил Гектор, глядя вниз на Бодлеров, которые как раз поднялись на ноги и выпутывались из свалившихся веревок, а к ним, хлопая пластиковыми подошвами, уже шагал Детектив Дюпен. – Корабль не рассчитан на посадку.

– Должен же быть какой-то выход! – закричал Дункан.

Но автономный летучий дом как раз сделал рывок вверх.

– Мы можем залезть на Дерево Невермор, – предложил Клаус, – и с верхних веток запрыгнуть в корзину управления.

Вайолет покачала головой.

– Бо́льшая часть Дерева уже закрыта воронами, – возразила она, – да и летучий дом летит слишком высоко. – Она подняла лицо кверху и приставила ко рту ладони рупором, чтобы ее услышали друзья там, наверху. – Сейчас нам до вас не добраться! – крикнула она. – Мы постараемся догнать вас позже!

До них долетел голос Айседоры, такой тихий, что они еле расслышали ее слова из-за бормотания устраивавшихся на ночлег ворон.

– Как вы сможете догнать нас позже? Мы уже высоко.

– Не знаю! – ответила Вайолет. – Но обещаю, мы найдем способ!

– А пока получайте вот это! – крикнул сверху Дункан, и Бодлеры разглядели в руках у тройняшек их записные книжки, которые брат с сестрой высунули за борт. – Здесь все, что мы узнали про злодейский план Графа Олафа, и про тайну букв Г. П. В., и про убийство Жака Сникета. – И без того еле слышный голос Дункана задрожал, и Бодлеры поняли, что друг их плачет. – Это самое большее, что мы можем сделать!

– Подберите книжки, Бодлеры! – закричала Айседора. – Может, когда-нибудь встретимся!

Тройняшки Квегмайр бросили за борт записные книжки и крикнули Бодлерам: «До свидания!», но их прощальный возглас заглушили новое щелк! и новое вжжж! – это капитан Люсиана выстрелила четвертым гарпуном. И с сожалением должен сказать, что долгая практика принесла свои плоды: гарпун попал именно туда, куда Люсиана и метила: острый гарпун, просвистев в воздухе, пронзил даже не одну, а обе записные книжки насквозь. Послышался громкий треск рвущихся обложек, и по воздуху разлетелись белые листки. Они заметались во все стороны, куда их с шуршанием отбрасывали крылья летящих ворон. Квегмайры издали отчаянный вопль и попытались крикнуть напоследок что-то важное, но гекторовский автономный летучий дом уже поднялся на такую высоту, что до Бодлеров донеслось только слабое «волонтер…», а затем летучий дом взмыл еще выше, и больше сироты уже ничего не слышали.

– Теспер! – выкрикнула Солнышко, что означало «Попробуем собрать как можно больше листков!».

– Если «теспер» означает «все пропало», тогда, значит, девчонка не так уж глупа, – проговорил Детектив Дюпен. Он как раз подошел к Бодлерам. Расстегнув пиджак и еще больше обнажив бледную волосатую грудь, он достал из внутреннего кармана сложенную газету и посмотрел с высоты своего роста на детей с таким видом, как будто это были три жука, которых он собирался раздавить. – Я подумал, что вам захочется прочитать «Дейли пунктилио». – Он развернул газету и показал заголовок: «Бодлеровские сироты на свободе!», что в данном случае означало «не в тюрьме». Под заголовком виднелись рисунки, изображавшие лица всех трех Бодлеров.

Детектив Дюпен снял темные очки, так как они мешали ему читать в угасающем свете.

– «Полиция пытается поймать Веронику, Клайда и Сьюзи Бодлер, – прочел он вслух, – которые бежали из тюрьмы Города Почитателей Ворон, куда их посадили за убийство Графа Омара».

Детектив Дюпен улыбнулся гадкой улыбкой и бросил газету на землю.

– Некоторые имена, конечно, перепутаны, – добавил он, – но всем свойственно ошибаться. Завтра, естественно, тоже выйдет специальный выпуск, и уж я постараюсь, чтобы все детали того, как детектив Дюпен сверхэтично задержал общеизвестных Бодлеров, были переданы правильно. – Дюпен низко пригнулся к детям, так что они почуяли запах сэндвича с яичным салатом, который он ел за ланчем. – Само собой, – добавил он тихо, так чтобы его слышали только дети, – один из Бодлеров сумеет в последнюю минуту сбежать и будет жить у меня, пока наследство не станет моим. Вопрос о том, который Бодлер? Вы до сих пор не сообщили мне ваше решение.

– Мы не собираемся занимать наши мысли подобной идеей, Олаф, – с горечью сказала Вайолет.

– О нет! – вдруг вскричал один из старейшин, показывая куда-то в сторону горизонта. Там, на фоне заката, Бодлеры увидели какой-то узкий длинный предмет, торчащий над землей, и порхающие над ним странички записных книжек. Это был последний гарпун Люсианы, и, кроме записных книжек, он проткнул кое-что еще: пригвожденная к земле, лежала одна из ворон Г. П. В., разевая от боли клюв.

– Вы нанесли вред вороне! – Миссис Морроу в ужасе уставилась на капитана Люсиану. – Вы нарушили правило номер один. Самое главное правило!

– Подумаешь, это всего лишь глупая ворона. – Детектив Дюпен повернулся лицом к потрясенным горожанам.

– Глупая ворона?! – повторил Старейшина, тряся в гневе вороноподобной шляпой. – Глупая ворона?! Детектив Дюпен, здесь Город Почитателей Ворон и…

– Стойте! – раздался вдруг из толпы голос. – Глядите! У него только одна бровь!

Детектив Дюпен, снявший темные очки, когда читал газету, сунул руку в карман пиджака и снова их надел.

– Мало ли у кого одна бровь, – сказал он, но толпа не обратила внимания на его слова, так как психология толпы брала верх.

– А ну-ка пусть снимет башмаки! – крикнул мистер Леско, и одна из старейшин, опустившись на колени, ухватила Дюпена за ногу. – Если у него есть татуировка, мы сожжем его на костре!

– Правильно, правильно! – одобрила часть горожан.

– Обождите! – Капитан Люсиана положила ружье и в замешательстве оглянулась на Дюпена.

– И капитана Люсиану тоже сожжем! – крикнула миссис Морроу. – Она ранила ворону!

– Зря мы, что ли, зажигали факелы! – закричал один Старейшина.

– Правильно, правильно!

Детектив Дюпен открыл рот, чтобы заговорить, и дети поняли, что он лихорадочно думает, как бы одурачить горожан Г. П. В. Но тут же он закрыл рот и лягнул старейшину, которая держалась за его башмак. Толпа ахнула, со старейшины слетела шляпа, сама она повалилась на землю, но не выпустила из рук дюпеновский башмак.

– У него там татуировка! – завопил один из Верхогенов, показывая пальцем на глаз, вытатуированный на левой щиколотке детектива Дюпена, или, правильнее сказать, Графа Олафа. Граф Олаф с ревом бросился к мотоциклу и завел мотор.

– Прыгай, Эсме! – крикнул он капитану Люсиане. Начальник полиции улыбнулась и сняла шлем. Бодлеры увидели, что это и впрямь Эсме Скволор.

– Это Эсме Скволор! – закричал один старейшина. – Она была шестым по важности финансовым городским советником, но сейчас она заодно с Графом Олафом!

– Я слышала, что эта парочка встречается! – с ужасом прибавила миссис Морроу.

– Да, встречаемся! – хвастливо заявила Эсме. Она села на мотоцикл позади Олафа и швырнула шлем на землю, показывая, что соображения безопасности волнуют ее не больше, чем благополучие ворон.

– Пока, Бодлеры! – крикнул Граф Олаф, пуская мотоцикл сквозь рассерженную толпу. – Скоро я вас найду, если вас раньше не сцапает полиция!

Эсме хихикнула, и мотоцикл с ревом умчался по плоской равнине со скоростью, вдвое превышающей допустимую законом, так что в одно мгновение мотоцикл превратился в такое же пятнышко на горизонте, как и автономный летучий дом в небе. Толпа с разочарованием глядела вслед обоим негодяям.

– Нам их не догнать. – Одна из старейшин нахмурила брови. – Во всяком случае без механического устройства.

– Ну и пусть, – отозвалась другая. – У нас есть дела поважнее. Скорее идемте все. Срочно несем ворону в ветеринарную клинику.

Бодлеры в изумлении переглянулись, когда горожане Г. П. В. осторожно вытащили из вороны гарпун и понесли ее в город.

– А нам что делать? – сказала Вайолет. Она обращалась к брату и сестре, но один из членов Совета услышал ее и обернулся.

– Оставайтесь здесь, – приказал он. – Хотя Граф Олаф со своей бессовестной подружкой удрали, но вы-то все равно преступники. Мы вас сожжем на костре, как только вороне будет оказана медицинская помощь.

Старейшина поспешил вдогонку толпе, несшей ворону, и через минуту дети остались одни на плоской равнине в обществе шелестящих страничек из квегмайровских записных книжек.

– Давайте собирать, – сказал Клаус, нагибаясь и поднимая сильно пострадавшую страницу. – Они – наша единственная надежда на то, чтобы разгадать тайну букв «Г. П. В.».

– И победить Графа Олафа, – добавила Вайолет, шагнув к кучке листков, сбившихся вместе.

– Фелон! – заметила Солнышко, ползя за страничкой, на которой мелькнула нарисованная карта. Солнышко хотела сказать: «И доказать, что мы не убийцы!»

Дети остановились, увидев валявшуюся на земле «Дейли пунктилио». На них из-под заголовка «Бодлеровские сироты на свободе» глядели собственные лица. Однако дети не чувствовали себя на свободе. Они чувствовали себя очень маленькими, оказавшись в одиночестве на пустынной окраине Г. П. В. и гоняясь за немногими уцелевшими страничками из записных книжек Квегмайров. Вайолет удалось поймать шесть страниц, Клаусу – семь, а Солнышко ухитрилась схватить девять, но многие из страниц оказались либо рваными, либо пустыми, либо смятыми ветром.

– Мы рассмотрим их позже. – Вайолет сложила страницы вместе и перевязала пачку своей лентой. – Отсюда надо скорее уходить, пока толпа не вернулась.

– Куда же мы пойдем? – задал вопрос Клаус.

– Бурб, – ответила Солнышко, желая сказать «Куда угодно, только прочь из этого города».

– И кто там о нас будет заботиться? – Клаус посмотрел вдаль, на пустынный горизонт.

– Никто, – отозвалась Вайолет. – Придется самим о себе позаботиться. Надо стать автономными.

– Как летучий дом, работающий на принципе нагретого воздуха, – добавил Клаус, – который перемещается и существует самостоятельно.

– Как я, – заявила Солнышко и неожиданно встала на ноги. Вайолет и Клаус ахнули от удивления, когда их младшая сестра сделала первые неуверенные шаги. Они пошли с ней рядом, готовые подхватить ее, если она не удержится на ногах.

Но Солнышко не упала. Она сделала еще несколько самостоятельных, автономных, шагов, а потом все трое стали рядышком и их длинные тени вытянулись перед ними на пустынной равнине, освещенной последними закатными лучами. Бодлеры посмотрели вверх и увидели крохотное пятнышко далеко и высоко в небе, где отныне Квегмайрам предстояло жить в безопасности вместе с Гектором. Потом они посмотрели вдаль, на равнину, по которой Граф Олаф умчался с Эсме Скволор, чтобы собрать своих сообщников и состряпать новый злодейский план. Дети оглянулись на Дерево Невермор, на котором с бормотанием рассаживались вороны Г. П. В., готовясь провести там ночь, а потом они представили себе окружающий их мир и то, как в каждой семье скоро прочтут все про трех сирот в специальном выпуске «Дейли пунктилио». Бодлерам подумалось, что обо всех существах в мире кто-то заботится – обо всех, кроме них.

Но разумеется, дети могли заботиться друг о дружке, как заботились до сих пор, с того ужасного дня на пляже. Вайолет, Клаус и Солнышко обменялись взглядами и сделали глубокий вдох, собирая все свое мужество, чтобы встретить удары грома среди ясного неба, которые, как они догадывались (и догадывались, увы, справедливо), поджидали их впереди. А затем автономные, иначе говоря, самостоятельные бодлеровские сироты сделали первые свои шаги вон из города, в сторону последних лучей заходящего солнца.

Телеграфная компания «Вестерн Банион»

Телеграмма от Л. С.

за счет издательства «ХарперКоллинс»

Моему любезному издателю

Прошу простить мне слово «точка» в конце каждой фразы ТОЧКА Телеграмма – самый быстрый способ послать сообщение из сельской лавки «Последний шанс», а точка в телеграмме дает понять, что фраза окончена ТОЧКА Когда в следующий раз Вас пригласят на вечеринку, наденьте Ваш третий по элегантности костюм и сделайте вид, что посадили на него пятно ТОЧКА На следующий день отнесите костюм в чистку ТОЧКА Когда придете за ним, вместо костюма получите бумажный мешок с моим полным отчетом под названием «Кошмарная клиника» (описывающим все, что пришлось пережить бодлеровским детям в этом округе) плюс динамик, одну из ламп, ошибочно врученных Хэлу, и лопнувший воздушный шарик в форме сердца ТОЧКА К этому я прилагаю эскиз ключа от Хранилища документов, чтобы помочь мистеру Хелквисту при иллюстрировании книги ТОЧКА Помните, вы моя последняя надежда на то, что история бодлеровских сирот будет наконец рассказана широкой публике ТОЧКА

Со всем подобающим почтением,

Лемони Сникет

P. S. Костюм будет вам прислан по почте позднее ТОЧКА

Сначала ЛЕМОНИ СНИКЕТ учился в государственных школах и брал частные уроки, а потом наоборот. Его называли выдающимся ученым, порой разоблачали в нем мошенника и несколько раз ошибочно принимали за более высокого человека. Все исследовательские навыки Сникета брошены на изучение тяжелой жизни сирот Бодлер. Его истории о детях публикуются в издательстве «HaperCollins».

БРЕТТ ХЕЛКВИСТ родился в Ганадо, штат Аризона, вырос в Ореме, штат Юта, а сейчас живет в Нью- Йорке. Он получил степень бакалавра изобразительных искусств в Бригхэмском молодежном университете и с тех пор занимается иллюстрацией. Его работы были опубликованы во многих изданиях, включая журнал «Cricket» и «The New York Times».

1

Помни о смерти (лат.). (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Кармелиты – католические монашеские ордены, основанные крестоносцами в XII веке в Палестине на горе Кармель.

3

Аллюр – способ бега лошади.

4

Соотечественников.

5

Квартира на крыше многоэтажного дома.

6

Изобретатель (1580–1637), родом из Бургундии.

7

«Сальмонелла» – от англ. слова salmon – лосось.

8

Японский писатель, прозаик (1886–1965).

9

Насмешка автора: английское «punctilio» означает «точность до мелочей».

10

Лемони Сникет использует слово из знаменитого стихотворения Эдгара По «Ворон», в котором вещая птица повторяет слово nevermore, что с англ. переводится как «никогда».

11

Герой знаменитой книги Франсуа Рабле; великан, неимоверный толстяк и силач.

12

Наоборот (фр.).

13

Имеется в виду «Алиса в Стране чудес» Льюиса Кэрролла.

14

Сникет имеет в виду широко употребляемое выражение «дежавю» – «уже виденное» (от фр. déjà vu).

Content

Лемони Сникет
Тридцать три несчастья. Том 2. Небывалые неприятности

Изуверский интернат

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Липовый лифт

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Гадкий городишко

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

1