Константин Фрес

Старая эльфийская сказка

Глава 1

Я начал слышать песни Эльфов давно.

Однажды, помню, во сне я увидел Эльфийку. Она убегала, а я догонял. Белое платье на ней развевалось, длинные рукава, словно туман, стлались по ветру, она оборачивалась и смеялась и смех её был пугающ и странен.

Поутру я проснулся на лесной поляне, в высокой траве; когда охотники нашли меня и вернули домой, мать сильно плакала и ругала меня, говоря, что я окаянный неслух, убежал ночью блудить в темноте, но я понял, что она говорит это потому, что в дом беда постучалась.

Я слышал Эльфов.

Мать потом говорила, что прекрасные Эльфийки в развевающихся платьях, с красивыми шелковистыми волосами, красными губами — это приманка, а сами Эльфы страшны и жестоки.

Они темны, как самая непроглядная ночь, они похожи на оживший мрак, на гибельный туман, их тела словно высечены из скал, а горящие глаза зелены, как отравленная луна. Они нарочно смущают людей песнями и танцами своих Эльфиек, чтобы заманить к себе и погубить. И нет ничего хорошего в Эльфах. А тот, кто слышит их песни и поддается им, навеки исчезает из дому, и потом уж находят его косточки где-нибудь в степи.

Тогда я здорово напугался и даже думать позабыл о песнях Эльфов.

Но потом это повторилось вновь.

Я снова видел эту Эльфийку, в том самом лесу, который видел в своих снах в первый раз.

Она стала старше и еще прекраснее. Я рассмотрел даже цвет её глаз, синий, как море, и уловил запах её духов. Она приложила палец к губам — тс-с-с! — и приподняла рукой темные лапы ели.

Там, скрытые от глаз, сидели у ночного костра Эльфы.

Они не были похожи на тех чудовищ, о которых рассказывала мне мать.

Они были светловолосы и худощавы. У всех были спокойные светлые лица и невероятно умные, глубокие глаза.

Они внимательно смотрели на меня и молчали.

...И я вновь проснулся в лесу, только еще дальше, чем в прошлый раз, почти у самой верфи. Так далеко не мог уйти обычный человек. Ни у кого не хватило бы на это сил. Скрывать мой недуг стало невозможно.

Мать снова плакала и ругала меня, но люди не верили ей и сторонились меня. Пошли шепотки, и не раз я слышал, как мою мать называли Эльфийской потаскухой, а меня Эльфийским выродком.

Знахарь, поивший меня отваром горьких трав, от которых язык жгло, так не говорил. Он утешал меня, говоря, что моим отцом не мог быть Эльф. Он говорил, что Эльфов уже сотни лет не пускают на территории людей, и если хоть один из них появился бы в округе, Охотники за длинными ушами вмиг почуяли б его и убили. Так же он сказал, что я просто одержим Эльфами, и если меня не лечить, то быть мне их жертвой, как и другим таким же, которым они являлись во сне.

А значит, однажды я могу уйти навсегда, и никто, никогда меня больше не увидит.

Поселок наш стоял прямо посередине леса. Целый зеленый океан и крохотный островок, на котором живут люди. Лес шумел на ветру, а люди слышали угрожающие голоса Эльфов, от которых они отгородились частоколом из заостренных бревен. На дозорных вышках день и ночь дежурили Охотники с соколами, но все было тихо, всегда. Из поселка трудно было выбраться, и совершенно непонятно, как я, маленький мальчишка, умудрился незаметно для Стражей выйти за пределы поселка.

Говорили, что Эльфы очень стары. Им сотни и тысячи лет, и они разучились любить и рожать детей. Время от времени кто-нибудь из них умирает, уходит навсегда в Темноту, в Вечность, их становится все меньше и меньше.

Поэтому они зовут людей, завлекают их прекрасными песнями своих женщин. Они похищают таким образом тех, кто с ними в родстве, ведь не каждый рождается с этой странной способность. Они очаровывают людей, заставляют их терять разум и бежать ночью в лес, перебраться через частокол, пересечь бурный и очень холодный ручей и исчезнуть потом навсегда в страшном лесу. Они манят людей.

Чтобы потом превратить их в Эльфов.

Так говорили старики.

Что на самом становилось с теми, кто слышал их песни, никто не знал.

Глава 2

Время шло.

Я рос, но болезнь моя не отступала и даже знахарь ничего не мог с ней поделать.

Его отвары становились все горше и горше, меня от них рвало, а зеленая ядовитая убывающая луна, похожа я на прищуренный эльфийский глаз, начинала плясать по всему небу.

Обычным одержимым хватало и года лечения. Мне же становилось все хуже. Каждый раз, когда луна шла на убыль, на меня накатывали эти видения. Мужчины вязали меня по рукам и ногам, чтобы я не убежал в лес, а я бился в припадке и ядовитая луна улыбалась мне.

От горя мать совсем состарилась. И дело тут было не только в моей болезни. Они уже отчаялась вылечить меня и вычеркнула из своего сердца. Она больше обо мне не думала.

Теперь её печалила собственная участь, потому что прозвище "эльфийская шлюха" приклеилось к ней намертво, и только ленивый не плевал в её сторону. Даже в мою сторону было отпущено меньше насмешек и оскорблений, чем в её.

Меня считали больным и юродивым, а её считали виновной в моей болезни. Меня жалели, а её ненавидели.

Раньше она была высокой, статной женщиной, темноволосой и темноглазой. Теперь она превратилась в высохшую, сгорбленную старушку. Её волосы были абсолютно седы, а лицо испещрено морщинами.

Она состарилась быстро, враз, словно кто-то или что-то высосал из неё молодость и жизнь.

Неужели то, что говорят люди, правда?

Однажды я набрался смелости и подошел к ней с этим вопросом.

— Скажи, это правда? — проговорил я с напором. — Мой отец правда... Эльф?!

Она глянула на меня с ненавистью. Её губы изогнулись, и она не сказала, нет, она выплюнула это признание мне в лицо.

— Эльф! Да, он был Эльфом, этот... этот..!

Она гневно кричала еще что-то, какую-то хулу тому, кого когда-то любила, трясясь от злобы, но я не слышал её слов. Эта правда, о которой я даже помыслить не мог, сразила меня. Отец-Эльф.

— Но как?! Вокруг деревни дозорные! Охотники на вышках! Соколы! Ты уходила в Лес?

Она расхохоталась, страшно, жутко.

— Зачем мне было уходить в лес? Он сам приходил сюда, в деревню! А Охотники... что они могли сделать ему? Кто мог поймать его? Он был невиден, дитя ночи. Он сливался с мраком, он был черен, как непроглядный мрак, как лесная чаща. Люди стояли рядом с ним и не видели его. Как они могли помешать ему?

— За что же ты ненавидишь его? Ты любила его?

— Нет! — закричала мать, корчась, словно под пыткой. — Нет! Ни дня! Он оговорил меня своими проклятьями, он околдовал меня! Я хотела вспороть себе живот, когда поняла, что брюхата его выродком!

— Почему ты не ушла в лес? — спросил я. Брань матери и её проклятья были мне очень обидны, очень.

Я ни в чем не виноват. Даже рожденный таким образом, я ни в чем не виноват.

Нас, одержимых (а теперь я могу сказать точнее — полуэльфов), оказывается, много.

Кто знает, каким образом были зачаты они. Но у каждой матери в сердце нашелся уголок для своего дитя.

Глава 3

Со времени нашего разговора с матерью прошло еще полгода.

Болезнь моя не прошла, а лишь усугубилась.

Ядовитая луна звала меня теперь каждый месяц, несмотря на все усилия лекаря. Я рвался из рук связывающих меня мужчин, и четверо уже с трудом справлялись со мной, пока лекарь вливал свой отвар в мой рот.

Он плевался и ругал меня самыми погаными словами, потому что перевел на меня все свои травы, и даже самый дорогой и редкий Святоцвет. Святоцвет цвел в самой глуши, туда редко отваживался кто ходить, да и найти его мог не всякий, а лишь опытный травник. Потому-то Святоцвет и стоил так дорого.

Считалось, что отвар из него очищает душу и тело ото всякой нечисти, но процесс очищения был опасен и тяжел. Больные, принимающие Святоцвет, бились в судорогах, разрывали на себе одежду, потому что им казалось, что кожа на теле горит. Я видел, как юродивая Марта, родившаяся косой и немой, пускающей слюни, после лечения Святоцветом стала тиха, скромна, и даже начала понимать, что от неё хотят.

От косоглазия она не избавилась, но община приобрела послушного и усердного работника в её лице. А что еще нужно от человека? Кажется, её даже выдали замуж, потому что она научилась готовить и стирать.

Святоцвет творил чудеса; и применяли его в самую последнюю очередь.

Видимо, не со всеми.

Святоцвет не помог мне.

Во время припадка я расшвырял связывающих меня и покрушил мебель.

Мать говорила, что у меня глаза стали зелеными, как та самая луна, что зовет меня, и я рычал на людей, оскалив зубы.

Что я говорил, никто не понял. Кажется, я проклинал всех людей. Так говорит мать.

Но я не верю ей.

Когда было испробовано последнее средство, и когда оно не помогло, мать отступилась от меня.

— Кровь Эльфов слишком сильна в тебе, — сказала она. Она не ругала меня, но мне не нужно было слов, чтобы понять, что она ненавидит меня до глубины души. — Ты никогда не будешь нормальным, никогда.

И она отдала меня старухе, что жила на окраине поселка.

Худшей доли и представить себе нельзя было.

Старуха это была просто воплощением зла в моем понимании.

Она уже давно жила одиноко, и сколько я её помню, она была стара и зла.

Те, кто иногда появлялся в её доме и помогал ей по хозяйству, скоро исчезали.

Сначала их видели в деревне. Все они, как один, были неухожены, грязны, оборваны и как будто бы не в себе. Они становились юродивыми как Марта.

Потом их находили в какой-нибудь канаве. Мертвыми.

Осмотрев меня, старуха засмеялась.

— Крепкий, — сказала она, треснув меня по ноге своей палкой. — Хороший получится раб из тебя, эльфик.

За еду и кров я стал работать на неё.

К работе я был привычен — мы с матерью жили одни, и всю тяжелую работу по дому выполнял я.

Но была еще одна особенность проживания у этой старухи.

Каждый вечер она поила меня своим зельем.

Привычный к горьким травам, я послушно их пил, и со мной происходили странные вещи.

Зелье старухи делало меня счастливым, я забывал об усталости и даже пытался плясать и петь.

И зеленая ядовитая луна не звала меня уже так сильно. Случалось, я ругался на неё, отражающуюся в ручье, и она гасла, становилась бледной и белой.

Свой восемнадцатый день рождения я встретил в грязной луже, с головной болью, больной и разбитый.

Вот в чем был ужас моего положения, и всех тех, кто жил у этой старухи до меня.

Старухе отдавали людей, которых община считала никчемными и ущербными, чтобы она медленно сводила их в могилу. Никто в поселке не взял бы на свою душу такой грех, как убийство человека, и старуха тоже.

Но к её зелью привыкали, и уже не могли без него жить. А оно медленно отравляло людей, и они просто умирали.

Глава 4

Жизнь моя у старухи потекла однообразно и страшно.

Я почти потерял человеческий облик. Одежда моя быстро приходила в негодность, потому что, пьяный, я не выбирал места, где мне упасть.

Мылся я тоже крайне редко, лишь тогда, когда старуха забывала влить в меня свою отраву, и голова моя способна была соображать. Волосы мои отросли настолько, что их можно было сплетать в косы, но кому придет в голову копаться в грязных, спутанных волосах?

Отравленный старухиным варевом, я не мог есть и отощал так, что даже прошлогодняя одежда висела на мне мешком. От голода я ослаб, и когда старуха, недовольная чем-то, колотила меня палкой, я не мог сопротивляться ей. Каждый вечер, когда я кое-как справлялся с чашкой каши, она принуждала меня пить свою отраву. Если я противился, она колотила меня, валила на пол и насильно вливала в рот свою дрянь. Потом мне становилось хорошо; яд дарил мне чувство эйфории и свободы, и дальше я пил его добровольно.

Одно лишь существо в целом мире жалело меня и изредка, украдкой, навещало меня по вечерам, когда я, опоенный, валялся у колючих кустов, окружающих дом старухи.

Это была Гурка, девчонка из деревни. Кажется, она тоже была полуэльфом. Не помню; помню только, что её так же лечили у знахаря, и она тоже плевалась и визжала, как дикая кошка, когда её поили святоцветом. Но ей, в отличие от меня, лечение помогло.

Гурка была худой и нескладной, как паучок-косиножка. Несмотря на то, что она девочка, на ней вечно были надеты какие-то мешковатые серые штаны и огромная серая рубаха. Волосы ей остригли, отрезали, и они торчали в разные стороны, как солома в воробьином гнезде.

Чтобы навещать меня, она проделала лаз в колючих зарослях кустарника, и по этому тоннелю приходила по вечерам.

Зачем? Не знаю.

Иногда она плакала надо мной, иногда расчесывала мои волосы и приводила в порядок мою разорванную одежду, иногда приносила в подоле рубашки яблоки и кормила меня.

Только однажды мы с ней говорили. Точнее, говорили-то мы часто, но лишь этот разговор я смог запомнить.

Она говорила, что нам надо уйти, уйти в лес, к своим! И я почему-то с ней соглашался, и был счастлив.

…В тот день к старухе было просто паломничество.

Во-первых, пришла моя мать. Нет, она не навещала меня. Она приносила старухе кое-какие вещи для меня (даже приговоренный к смерти, я не имел права оскорблять взоры людей своей наготой), чтобы мне было что носить, и оплату — она платила старухе её честные палаческие, чтобы та продолжала травить меня. Уморить голодом? Это было бы явное убийство. На это не согласилась бы даже всеми проклятая ведьма.

Значит, оставался один путь — продолжат вливать в меня свою отраву.

А во-вторых, пришел знахарь.

Он ненавидел старуху и не называл её иначе, чем «старая грязная ведьма». Но в его деле никак нельзя было обойтись без тех ядов, которые так мастерски умела варить старуха, и ему приходилось приходить к ней, и покупать её варево.

Его визиты всегда начинались одинаково. Он заходил в дом, поджав сурово губы и держа руки за спиной, словно боялся испачкать их, прикоснувшись к какой-нибудь скверне, и говорил всегда одно и то же:

— Я пришел по необходимости.

И каждый его визит оканчивался одинаково: раздразненный, оскорбленный старухой, её гадкими словечками, отпущенными в его адрес, он разражался такой бранью, что я только диву давался, почему это земля не разверзалась у него под ногами, и как это оттуда не выскакивали демоны, чтоб забрать его в преисподнюю за сквернословье, а старуху за грехи её.

И это раз не был исключением.

Я сидел у тайного лаза, и Гурка, снова стащившая из дому нехитрую еду, угощала меня хлебом и печеной на углях колбасой. Это давало мне некую надежду на то, что отрава старухи не так уж сильно на меня подействует, я наберусь сил и удеру от неё.

Выскочивший из дома знахарь нос к носу столкнулся с подошедшей к дверям старухиной хижины моей матерью, и от этой негаданной встречи разозлился еще пуще.

— И ты здесь! — проорал он, плюнув ей под ноги и завернув такое ругательство, что я лишь изумленно головой покрутил, а Гурка густо покраснела и поспешно юркнула в кусты. — Шлюха! Ведьма!

Мать ничего не ответила на его оскорбления.

Странно, но мне показалось, что её бледные губы на миг тронула какая-то злорадная улыбка, а её голова, украшенная венцом из совершенно белых кос, поднялась гордо, даже величественно.

— За что погубила парня?! — зло прошипел знахарь, ткнув в мою сторону пальцем. — В чем он виноват?! В твоем грехе?! Ведьма! Ведьма! Ты родилась, чтобы пить кровь!

Мать, равнодушно отвернувшись от поносящего её знахаря, молча выслушала все его крики и оскорбления, дождалась старуху (та выползла проводить дорогого гостя и забрать у матери принесенное ею тряпье), сунула в сморщенную старушечью ладонь медяки, и ушла, так и не проронив ни слова.

Старуха смотрела её вослед, опершись на палку. Трудно было понять, о чем она думает, но на лице её играла недобрая такая усмешка…

Знахарь, еще больше распаленный упрямым высокомерным молчанием моей матери, видимо, решил идти в поселок другой дорогой, чтобы больше не видеть мать, и потому рванул в сторону кустов, рассчитывая прорваться сквозь их заросли и выскочить на дорогу позади дома ведьмы, но терновник крепко вцепился в его одежду, и он с ругательствами начал выбираться обратно.

Старуха зашлась в злобном хохоте.

— Ну, ты, раб, — крикнула она мне, — чего вытаращился? Иди, помоги господину лекарю выбраться! Да поскорее возвращайся, не то отведаешь моей палки.

Я повиновался.

Знахаря я высвободил быстро, потому что Гурка, юркая, как кролик, помогала мне.

Оставив на шипах клочки своей одежды, исцарапанные в кровь, мы трое, наконец, выбрались из кустов и уселись передохнуть на обочине дороги.

Знахарь, все еще ворча под нос себе ругательства, уселся на камешек и достал из кармана узкую полоску холста, которым обычно перевязывают раны.

— Иди-ка сюда, красавец, — сказал он. — Подлатаем тебя. Смотри, как разукрасился!

У меня плечо было разодрано в кровь, и на щеке красовался глубокий порез. Знахарь перевязал мою руку, а Гурка отерла мое лицо.

— Что, плохо тут? — спросил лекарь, хоть и наверное знал ответ на этот вопрос. — И-эх!

— Почему ты не смог меня вылечить? — спросил я, и он впервые глянул мне в глаза.

— Вылечить? — переспросил он и усмехнулся. — От чего тебя лечить? Ты здоров. А то, что в твоих жилах течет эльфийская кровь, не делает тебя больным.

— Зачем же ты берешься лечить нас?! — удивился я.

— Затем, чтобы вам не было так трудно жить среди НАС, — ответил он, и снова вздохнул так тяжко, словно совесть грызла и душила его невыносимо. — Сядь-ка и послушай меня, мальчик. Эльфы издревле были хозяевами этих лесов; откуда мы, люди, пришли, никто не помнит. Ну, может, и помнит кто, но скрывает это тщательно, чтобы… чтобы ни в чьей голове не родилась мысль о том, что неправильно мы себя ведем, чужаками, да в чужом доме! Поначалу люди и эльфы мирно жили. Эльфы вечно заняты своим делами, они в нашу жизнь не вмешивались. Кому интересны букашки, чей век недолог?! А сами Эльфы живут долго, очень долго. Мой прадед видел эльфийского мальчика, когда ходил в лес на медведя, и прадед мой встречал его же на берегах реки, и я видел этого же мальчика прошлым летом — и тот не постарел ни на день! А вот мы, люди, любопытны, и кровь наша горяча. Люди стали воровать эльфийских женщин. Они женились на них без их на то согласия, утаскивали из домов тайно, ночами, когда семья спала. Наверное, старцы хотели до самой смерти греться в постелях с вечно юными женами. Да только Эльфов это не устраивало. Они вступились за своих женщин. Так начались первые войны, которые переросли в вечную вражду. Не стало причины сдерживать свои низменные желания, когда и так идет вражда. Люди начали выжигать эльфийские города, грабить их дворцы. Эльфы начали убивать людей. Нельзя злить Эльфов! Они жестоко умеют мстить! Давно, очень давно вместо этих лесов была великая империя людей. Были города, и дороги, дворцы. Люди жили в прекрасных домах, одевались в красивые яркие одежды. Эльфы, обозленные людской наглостью жадностью, разрушили все. Камня на камне не оставили. Людей они загнали в самые глухие леса, в болота, и убили бы всех, всех до единого, если б не прошло так много времени, и гнев их не остыл.

Люди перестали быть просто людьми. Они стали все сплошь Охотниками, которые вечно сидят на вышках и высматривают опасность в ночи, да только увидят ли они её! Эльфы могут проходить сквозь самые крепкие запоры, и кто знает, как им это удается.

Я слушал и поражался.

Со слов знахаря выходило так, что это люди, а не Эльфы, как меня тому учили всю жизнь, исчадия ада. Но как он мог говорить такое?!

— Но почему же? — начал было я, но знахарь перебил меня.

— Почему говорят другое? Почему поносят эльфов и ненавидят их? Потому, что Эльфы — это напоминание о грехах пращуров. Кто хочет быть потомком вора? И кто признает свою вину в том, что теперь нужно вечно жить с мечом в руках и всего бояться? Да и отчасти люди правы: Эльфы подстерегают людей всюду, и всяк Эльф убьет человека, если увидит. Люди нанесли Эльфам огромное оскорбление, насилуя их женщин, такое Эльфы людям не простят никогда. Они нам враги, вот и все.

Глава 5

Я припомнил слова матери и недобро усмехнулся. Оскорбление! А не то ли самое делают эльфы, плодя таких вот, как я, полукровок?

— Эльфы никогда такого не делали, — отрезал знахарь, покраснев до корней волос. — Эльфы никогда не брали наших женщин силой. Твоя мать лжет тебе, мальчик. Это её грех. Она любила твоего отца, любила, и ради неё он не стал уничтожать эту деревню.

— Отчего же она теперь ненавидит его?

— Оттого что глупа и горда, — знахарь усмехнулся. — Она вообразила, что имеет какую-то власть над ним, она думала, что может играть его сердцем, как жонглер — яблоком. И будто сердце это всегда вернется к ней после того, как она подкинет его. Но она позабыла, с кем имеет дело. Она прогнала его и он больше не вернулся, и с собою не позвал. Он не дал ей играть с ним. За это она его ненавидит.

— А ты откуда все это знаешь?

Знахарь вздохнул еще раз.

— Я мог бы быть твоим отцом, — тяжело ответил он, и желваки заиграли на его скулах. — В то лето, когда твоя мать понесла, в селе были пришлые. Люди из другого поселка, очень далекого. Узнав, что она беременна от другого, я даже обрадовался, дурак. Новая кровь в поселке, в замкнутой общине — это всегда хорошо. Это давало ей привилегии; община выделила бы нам хороший дом, а ты был бы завидным женихом, если б родился человеком.

Но она в гордыне своей отвергла меня. Тогда она еще жила с твоим отцом; он приходил к ней тайно, ночами, и поэтому его никто не видел. С гордостью она рассказывала мне, что её избрал эльф, смеялась, и рассказывала, как он красив, не то что я, деревенский увалень, у которого руки кривые, как корни деревьев. Она говорила, что с ним уйдет, что станет важной персоной, не то что мы, жалкие грязные животные. И вместо всего этого получила одиночество и позор.За это она ненавидит тебя.

Знахарь долго еще молчал, вспоминая былое.

Потом, видимо какая-то мысль пришла ему в голову.

— Знаешь что, — сказал он. — Уходить тебе отсюда надо. Тебе только б раз услышать Зов, и никто не удержит проснувшегося в тебе эльфа.

Гурка встрепенулась и придвинулась ближе. Обычно она была немногословна, и за неё говорили её глаза, черные, как ночь. Теперь они умоляли знахаря сказать, что и ей, и ей пора убираться отсюда!

Он не мог не заметить её молчаливой отчаянной просьбы; положив ладонь на её лохматую макушку, он глянул ей в лицо и произнес:

— Да. Время пришло. Вам обоим пора уходить. Её с собой заберешь, когда пойдешь. Ей тоже здесь не жизнь.

Я лишь усмехнулся.

— Посмотри на меня, — сказал я глухо. — Я болен и слаб. Я и себя-то еле таскаю на своих трясущихся ногах. Ей-то как я могу помочь?

— Сможешь, — ответил знахарь уверенно. — Я сумел усыпить в ней зов вашей крови, но лишь усыпить. Вечером постарайся быть здесь, я пришлю её, — знахарь кивнул на Гурку, — с лекарством для тебя. Оба выпьете его; это пробудит в вас ваше начало, которое я так долго пытался усыпить. Но главное — это не лекарство, нет. Главное — ты должен хотеть вспомнить, кем ты рожден, и хотеть стать им. И знать, что достоин своего места на этой земле. Знать и желать этого всем своим сердцем! Тебе придется крепко пострадать! Но в обмен за твои муки ты получишь свободу.

Мне было все равно; я уже давно не ощущал ни радости, ни счастья, да и просто хорошо себя не чувствовал уже не помню сколько времени. Обычный мой день состоял из боли во всем теле, вечной тошноте и головокружении, так что я безразлично отнесся к вести о еще одном неудобстве.

— Я согласен, — ответил я. — Лучше я сдохну от твоего лекарства, чем стану и дальше превращаться в животное здесь, и жить еще долго в таком состоянии. Я согласен вспомнить Зов Крови и уйти в лес, чем бы это мне ни грозило.

— А потом?! — выпалила Гурка. — Что потом?

— Потом уйдете в лес, — ответил знахарь. — В лесу не пропадете! Ни один Эльф не пропадал.

Весь день я думал о том, что мне предстоит, и о том, что принесет мне обещанная знахарем свобода. Быть достойным... что это значит? Как я могу почувствовать сердцем то, чего не постиг разумом? Что я должен чувствовать? Я не знал ответов на эти вопросы. Но даже это зыбкое, неопределенное положение не могло отвернуть меня от той мысли, от той идеи, что внес в мою голову знахарь.

Я больше не хотел быть с людьми. Я не хотел быть среди тех, кто закрывает глаза на свои грехи и топит плоды этого греха, стараясь оттереть в этом же пруду грязь их. Я хотел быть честным.

Вечером старуха снова заставила меня пить её яд. Я не хотел ничем выдать своих приготовлений и даже сопротивлялся для приличия, и мою спину украсила пара длинных синяков — след от её палки.

— Пей, эльфийский ублюдок, — рычала старуха, тиская своими костлявыми жесткими пальцами мой рот и вливая вонючую обжигающую жидкость мне в глотку. — Пей, грязная скотина! Скоро ты сдохнешь, и на твоей могилке я посажу тыквы!

Я кашлял от дерущего мое горло зелья, а старуха все лила и лила, пока голова моя не закружилась от хмеля.

Опьянение наступило быстро. Помню, я отпихнул старуху — какая она, оказывается, легкая и слабая! — и выхватил из её руки чашку. Что есть силы треснул я её об пол, и глиняные грубые черепки разлетелись в разные стороны, а я захохотал — странно, страшно, даже для самого себя.

Старуха, глядя на меня, хохочущего, вдруг замолкла. Задом наперед она отползла от меня, трясясь от ужаса. А в моих глазах все кругом окрасилось в зеленый цвет, и я все хохотал и хохотал, глядя на жалкую ведьму, скорчившуюся у моих ног, и кричал:

— Ты думаешь, глупая женщина, что можешь меня победить при помощи этого?! Ты правда так думаешь?

Не понимая, зачем, я рванул со стола скатерть и на пол посыпались мисочки с толчеными солями, резанными корешками, вдребезги разлетелся кувшин с отваром ландышей.

— Ты больше никого не погубишь, старая сволочь! — прокричал я, наподдав ногой по жбану с готовым варевом, и пол залила целая река яда.

Старуха, увидев, что плоды её стараний погублены, взвилась. Слишком резво для своего возраста она подскочила на ноги и замахнулась на меня своей палкой:

— Поганый ублюдок! Да я вырежу твое сердце и скормлю его твоей матери-шлюхе!

Озверев, я влепил ей пощечину, разбив её губы, и одной рукой, стиснув, переломал её палку. Горсть деревяшек посыпалась из моей ладони на пол, а старуха с нудным воем возилась на полу, в луже водки.

— Не смей так говорить о моей матери! — выпалил я. Странная мысль посетила мою голову впервые, и я удивился ей, так необычна и чужда она была для меня. — Она в ответе только передо мной, но не перед вами, и уж тем более — не перед тобой, убийца!

Я схватил обломок её палки, с концом, окованным железом. Этот наконечник сковал для неё кузнец, чтоб палка, привычная для руки старухи, не стачивалась так быстро о камни. Этот острый тяжелый наконечник не раз оставлял на боках моих кроваво-синие отметины, а то и рассекал кожу до крови.

А теперь он смотрел в грудь старухи.

Я знал, что я смогу пробить им её тщедушное, хилое тело и проткнуть её черное злое сердце и даже пригвоздить старую ведьму к полу её же палкой, как поганую муху лучинкой, но...

"Эльфы не чинят насилия над женщинами!"

Эта странная фраза, прозвучавшая в моей голове, остановила мою руку, и я, рыча, оскалившись, как зверь, отбросил прочь обломок.

Я не хотел быть с этими людьми, которые легко убивают тех, кто им чужд и не нужен.

Значит, я не должен им уподобляться ни в чем.

— Живи, старая ведьма, — произнес я.

Затем я вывалился во двор. Яд давал о себе знать — я не мог стоять на ногах, и до кустов, в которых хотел укрыться, я полз на брюхе, как ящерица или змея. Старуха, боязливо выглядывающая из дверей и наблюдающая за мной, все так же молчала, но мне казалось, что весь мир грохочет, орет, шумит, и смех, мой страшный чужой смех, наполнял его и катался по небу, как камень по железной крыше.

Я дополз; в кустах сидела Гурка — в моих глазах образ её раскачивался, трясся, двоился и расплывался. Она нетерпеливо вертелась, но опасалась выдать себя, выйти из своего укрытия, помочь мне. Иначе старуха могла б посадить меня на цепь, и тогда побег отодвинулся бы на неопределенное время, если не на всегда.

С трудом я вполз под ветки, укрывающие её и меня от взгляда старухи. Меня страшно мутило от выпитого, но я четко помнил, зачем я здесь и понимал, что за склянку сжимает в руке Гурка.

— Давай, — велел я, протянув руку. — Сейчас или никогда.

От лекарств знахаря рот мой потрескался, и живот словно обожгло.

Я кричал так, что глаза мои кровью налились, так, словно с меня живьем кожу сдирали и поджаривали одновременно, и меня рвало, страшно рвало. Та боль, что причинял мне колючий кустарник, в котором я катался, не шла ни в какое сравнение с тем, что творилось со мной от его зелья. Гурка в ужасе шарахнулась прочь, не то я зашиб бы её в своем помешательстве.

Старуха на пороге своего дома зашлась в хохоте.

Не знаю, была ли она юродивой или просто душа её была чернее ночи, и она действительно получала радость от страданий других существ; однажды, давно, я видел, как она точно так же злорадно смеялась, когда одному из её пьяных рабов капканом отрубило руку, и он, визжа, как подстреленный кролик, валился в пыли, сжимая кровоточащую культю.

Только Гурка этого не вынесла.

Она выскочила из-под кустов, в которых пряталась, и встала во весь рост.

Ночной ветер трепал её обкромсанные, изрезанные волосы и грубую рубаху, но она стояла так гордо и прямо, что казалось, будто она королева.

— Замолчи! — крикнула она, и её слов прозвучали, как приказ. Из её руки, протянутой в сторону ведьмы, вырвался яркий свет, зеленое пламя, и тотчас языки его заплясали на одежде старухи, насквозь промокшей в разлитом мной зелье.

Старуха запоздало спохватилась, стала прибивать расцветающие на её тряпье зеленые языки пламени, но тщетно. Огонь охватил её всю, взобрался на её голову, и среди его зеленых бьющихся лент её кричащий рот разевался, как черный провал.

Зеленое пламя, карабкаясь по лужам водки вверх по ступеням, охватило её дом, и она, подобно факелу, носилась перед ним, размахивая руками. Свет от этого пожарища поднялся высоко к небу, и изумрудные искры летели к самой луне.

Это означало, что Эльфы посетили поселок и выжгли пятно скверны, что несли люди этим землям.

Глава 6

В поселке поднялась суматоха. Гурка, навалившись всем телом, удерживала меня в спасительных зарослях. Люди бегали вокруг зеленого пожарища, кричали, лаяли их псы. Разлетающиеся искры, попадая на одежду, мгновенно прожигали огромные дыры, оставляли на коже людей волдыри. Люди проклинали нас и наше поганое колдовство, хлопали по тлеющей одежде, прибивая пламя, обжигались вновь, и рыдали от бессилия и злобы.

Старухино зелье, как ни странно, спасло нас. Желая пустить собак по следу, люди совали собакам какую-то рвань, которую я раньше носил, но теперь от меня пахло лишь ядовитым варевом старухи. Собаки бегали мимо нашего укрытия, не обращая на нас внимания, чихая от едкого запаха водки.

Понемногу возня вокруг горящего дома стихла. Люди, отчаявшись потушить его, больше не носили воду и не плескали её в бушующее зеленое пламя. Погоня с собаками ушла в сторону дороги. Люди подумали, что мы ушли по ней в лес, чтобы там выйти на заброшенную просеку и по ней добраться до старого эльфийского поселка, в котором, по слухам, обитали духи. Обычно люди не совались туда, но теперь ярость их была намного сильнее страха перед духами Эльфов. Они готовы были сразиться и с древними королями Эльфов, встань они нам на защиту.

Боль во всем моем теле тоже утихала, уходила, растворялась. Дыхание мое выравнивалось, и вместо горечи и гари я чувствовал запах трав, растущих под моей щекой. Трясущейся рукой я обнял Гурку и крепко прижал её к себе. Её сердце колотилось прямо напротив моего, трепыхалось быстро-быстро, как птичка.

— Тише, — произнес я, хотя все мое лицо все еще дрожало мелкой дрожью от перенесенной боли. — Успокойся. Все кончено.

А потом был бег.

Я помню, как в небе отразилась зеленое пламя, окрасив в свой древний цвет луну, и я ощутил ликование и давно позабытую радость. И я побежал туда, в лес, за который уходила луна, маня меня вслед за собой.

Помню траву, целое море темной травы, её шелест, над которой я летел, почти не касаясь её. Мне было так легко, словно я сам превратился в мотылька, в мохнатого ночного мотылька, напившегося нектара в раскрывшихся фиолетовых бархатистых цветах. После бескрайнего поля шел лес — помню танец светляков перед моим лицом в темноте и темные стволы замшелых деревьев, меж которых их таинственные огоньки меня провожали. Там, в царстве теней и запахов разворачивающихся свежих побегов я ощутил себя дома, и смеялся от счастья.

Утро мы встретили в лесу.

Я проснулся оттого, что луч солнца немилосердно жег мое лицо.

Я не сразу сообразил, где нахожусь, и как я сюда попал. Ночное колдовство все еще было живо в моей памяти, и я не хотел открывать глаз, чтобы это хрупкое и прекрасное воспоминание оставалось со мной как можно дольше.

— Вставай, — услышал я голос Гурки. — Я же вижу, ты уже не спишь!

Я открыл глаза и сел торчком, раскрыв от изумления рот.

Мы с Гуркой были в лесу, на крохотной поляне, со всех сторон окруженной деревьями. Я совершенно не знал этой местности. Куда ни глянь, всюду сплошной стеной стояли вековые сосны, а близ нашего поселка росли лишь дубы. Как мы попали сюда?! Да и где мы вообще?!

— Ты бежал всю ночь, — произнесла Гурка, глядя на меня восхищенными глазами. — Ты бежал и нес меня. Я и не знала, что ты такой сильный.

— Я сам не знал, — произнес я.

Вместе с дневным светом вернулась и боль. Тронув лицо, я нащупал несколько глубоких ран на шеках, один из глубоких порезов пересекал бровь, и глаз был не поврежден благодаря какому-то чуду. Губы тоже пересекала царапина, и даже улыбаться было больно.

Все мое тело сетью покрывали царапины и порезы, одежда была приведена в полнейшую негодность. Всем этим я был обязан терновнику, в котором катался в припадке. Гурка смотрела на меня с состраданием, и на её глаза наворачивались слезы.

— Сильно тебе досталось, — сказала она, и я криво усмехнулся.

— Ничего. Это не самое страшное, что могло с нами случиться.

Неподалеку тек ручей, и Гурка помогла мне пойти до него. Странно, но та сила, что ночью несла меня через поле, вдруг испарилась, я снова стал тем, кем был до этой ночи, больным и избитым мальчишкой.

У ручья, в тени, мне стало лучше. Я уселся в траву, и Гурка аккуратно причесала мои отросшие волосы обломком гребешка, нашедшемся у неё в кармашке. В этом же кармашке оказался у неё и крохотный осколок зеркальца, и я смог рассмотреть себя — зрелища ужаснее и представить себе было трудно.

Мое исцарапанное лицо было изуродовано бесповоротно. Когда-то у меня был вполне приятный вид, а теперь от него и следа не осталось. Мои отросшие волосы были густые, черные, непослушные, похудевшее лицо было бледно. Над бровью был вырван клок кожи, уголок рта был разорван чуть не до середины щеки. Конечно, царапины и порезы зарастут, но шрамы останутся навсегда. Единственное, что уцелело — это глаза темного синего цвета да острый нос. Гурка смотрела на меня и плакала от жалости.

— Ну и уродец, — сказал я со смехом. Мне не было жаль себя, но слезы Гурки словно прожигали мне сердце, и мне очень хотелось её утешить. — Как думаешь, не назваться ли мне Терновником? Подходящее имечко для такого эльфа, как я.

Гурка закрыла лицо руками и заплакала еще горше.

Я скинул одежду и влез в ручей. Вода в нем была обжигающе-холодной, но мне просто необходимо было смыть с себя запах гари, грязи и всего того, чем была наполнена моя жизнь в последнее время. Вода смыла запекшуюся кровь и грязь, и я почувствовал себя чистым, таким чистым, каким не был, наверное, и при рождении.

Выскочив из ручья, я, трясясь всем телом, побежал туда, где оставил свою одежду, но на месте её не оказалось.

— Эй, Гурка, что за шутки? — крикнул я, беспомощно оглядываясь по сторонам. — Это не смешно! Мне холодно!

Но Гурка не ответила мне; вместо нее передо мной возник Эльф, словно из ниоткуда. Это был высокий худощавый мужчина, светловолосый, в зеленой одежде лесника. Оружия при нем я не видел, но, однако, был уверен, что оно есть.

— Не кри-чи, — произнес он с явным усилием, стараясь правильно выговаривать слова, и погрозил мне пальцем. — Здесь кри-чать нель-зя. Кто вы?

Тут я разозлился. Что за черт?! Стащил одежду, оставив меня голышом, и заводит разговоры. Нашел время!

— Мы ушли от людей,— ответил я зло. — Мы полукровки, Эльфы.

Слово "полукровки" подействовало на Эльфа. На его красивом лице промелькнула смесь жалости и ярости. Он ступил ко мне ближе, протянул ко мне руку и приподнял мое лицо за подбородок.

— Полу-кровки, — повторил он. — Дети Эльфов?

— Да, — подтвердил я.

Глава 7

— Мы ушли от людей, — сказал я. — Они ненавидели нас, и мы не смогли больше с ними жить.

Эльф промолчал. Даже если б с его губ сорвались слова сочувствия и утешения, я бы все равно его не понял.

— Прикройся, — велел он мне, сняв с себя плащ и протягивая его мне. Его одежда была из тонкой, но плотной ткани, и я, накинув его плащ на плечи, моментально согрелся.

Эльф кивнул головой в сторону опушки, мол, пошли, и я послушно последовал за ним. А что мне оставалось делать?

На опушке нас ожидали еще пара Эльфов. Это были одинаково светловолосые, высокие, худощавые лесники. Оба они были одеты в зеленые одежды, которые помогали им скрываться от чужих глаз в лесу. Судя по тому, что, кроме ножей на поясе, у них с собой были еще и луки со стрелами, а на ногах у них были удобные мягкие сапожки, это были пограничники, дозорные.

Они охраняли Гурку. Признаюсь, у меня от сердца отлегло. Глядя на их стрелы с черными острыми наконечниками, которые способны пробить и сталь, на огромные луки, которые, наверное, бьют на расстояние в целую милю, в воображении своем я невольно рисовал себе самые ужасные картины. Мы находились в Диком Лесу, на их территории, и они могли подстрелить любого из нас, не разбираясь. Луки их висели у них за спинами, и в руках никакого оружия не было, но сдается мне, вздумай Гурка хоть пальцем двинуть, они успели бы.

Однако, она была жива и невредима. Съежившись в комочек, она сидела в траве, испуганно поглядывая то на своих стражей, то на меня. Она была напугана, и, наверное, больше за меня, чем за себя, но страх не позволял ей произнести ни звука. Всю жизнь она слышала об эльфах такое, что хуже них мог быть только людоед, пожирающий печень у новорожденных младенцев, а теперь она видела их вживую, рядом с собой, с нацеленным на неё оружием.

Есть отчего испугаться, не так ли?

— Не бойся, — ободряюще сказал я. Я очень хотел, чтобы она перестала так затравленно глядеть, и чтобы с лица её исчезло покорно-рабское выражение, ожидание неминуемой беды, боли и обреченности.

При виде нас оба Гуркиных стража как будто бы отступили от неё.

Эльф, что сопровождал меня, положил руку мне на плечо.

— Мэлроп, — произнес он. Одно-единственное короткое слово на его языке, и эльфы, сторожившие Гурку, отступили от неё, словно выпуская её из плена.

Я раньше ни разу не слышал этого слова, но тотчас же понял, что оно обозначает.

Полукровки.

Полуэльфы.

Дети любви.

Охранявшие Гурку Эльфы переглянулись. "Что? — как бы говорили их растерянные лица. — Эти двое жалких оборванца родня нам по крови?"

Мой провожатый кивнул согласно головой в ответ на их немое изумление.

— Мэлроп, — повторил он уверенно. — Так изу-вечить мог-ли только за кровь.

Эльфы враз заговорили на своем языке, перебивая друг друга и указывая на нас пальцами. Верно, оба дозорных не верили в слова своего предводителя, и доказывали ему что мы шпионы.

Но он снова лишь покачал головой, отрицая их горячие доводы.

Эльфы обступили меня, рассматривая внимательно, вертя в разные стороны, как куклу, ощупывая мои руки, плечи, словно проверяя тело мое на крепость. Они вертели мою голову, запускали пальцы в мои волосы, и так пристально вглядывались в глаза, словно хотели рассмотреть, что там, на самом их дне.

Один из Эльфов как бы между делом, видя, что я морщусь от боли, пристроил на моей порванной щеке зеленый травяной пластырь и заклеил им же рассеченную бровь. Второй, чуть нагнув мою голову, внимательно рассматривало мое ухо. Он поворачивал мою голову то так, то этак... а потом вдруг резко дернул меня за оба уха сразу.

От неожиданности я вскрикнул и ухватился за них руками, а Эльфы разразились разнокалиберным хохотом. Каково же было мое удивление, когда вместо привычных мне ушей я нащупал два длинных, острых, как перья лугового лука, эльфийских уха!

Теперь Эльфы уверились в том, что я не лазутчик. Они признали во мне своего.

Странное это было чувство; наверное, так же чувствует себя цветок, чей бутон только что открылся. Один легкий щелчок, и лепестки свободны от своего тесного плена.

Предводитель Эльфов обернулся к изумленной Гурке и жестом позвал её к себе. Она повиновалась, все так же изумленно и затравленно тараща на него глаза.

С её головой Эльф возился дольше. Он поворачивал её осторожно, держа обоими ладонями. В конце этого странного ритуала он легко щелкнул по её ушам, словно стряхивал чешуйку тонкого пепла с шелкового рукава.

Ушки Гурки оказались маленькие, чуть заостренными, как нежные цветы калы. Рассмотрев их, Эльф лишь покачал головой. Он долго смотрел в перепуганное, жалко скривившееся лицо Гурки, в её умоляющие глаза, на её безжалостно отсеченные как попало волосы, торчащие в разные стороны, и произнес:

— Изу-ро-довали. Люди унич-то-жают все прек-расное.

Тот самый Эльф, что заклеил пластырем мои раны, из своего походного мешка вытащил какую-то склянку. Зубами вырвав из неё пробку, он жестом потребовал, чтобы я дал ему руки.

— Посмотрим, то за кровь течет в твоих жилах, — сказал главный.

Что это было за зелье я не знаю, но от одной его капли на руке моей расцвели узоры, похожие на те, что рисует на стеклах мороз. Синие прекрасные тончайшие нити оплели мои пальцы, перевили запястье и лозой взобрались на плечо. Синие яркие светящиеся звезды и полумесяцы были нанизаны на них, как бусины.

— Ты Ночной Эльф, — пояснил предводитель. — Тебе нужно на север. Судя по звездам, отмеченным на твоей коже, отец твой был рожден под созвездием Четырех и Одной, — он махнул рукой. — Тебе нужно идти туда. Там твоя родня.

У Гурки на плече разрослась нежная вьющаяся зеленая лоза, с цветами, и на трепещущих веках появились синие рисунки, как лепестки васильков, как крылья бабочек.

— Ты дитя Цветов, — сказал предводитель. — Твои родичи живут там, — и он махнул в другую сторону.

Мы с Гуркой переглянулись. Расстаться? Теперь, когда мы так далеки от людей?

Я вспомнил умоляющие глаза Гурки, протягивающей мне зелье, её тощее тельце, прижавшееся ко мне, старающееся совладать с моим буйным припадком. Оставить её одну? Просто расстаться с ней? Нет! У меня никогда не было друга, кроме неё. Нет...

— Нет, — сказал я твердо, и Эльф усмехнулся.

— Ты упрямый, Ночной Терновник, — произнес он, по своему обыкновению спотыкаясь на каждом слове. — Это хорошо! Интересно, от кого ты рожден? Если б ты не взял от людей их короткий век..!

Эльфы странные существа; они молча приняли наш отказ расстаться и разойтись в разные стороны, как того велел здравый рассудок. Верно, решение наше сулило нам много бед и тягот, но это было наше решение, и Эльфы его уважали, а потому не стали ни отговаривать, ни рассказывать длинные страшные истории.

Одежду мою, от которой невыносимо смердело человеческим жильем, дымом, потом, грязью и болезнью, всем тем, что наполняло до недавнего времени мою жизнь, они безжалостно сожгли в костре, а мне, покопавшись в своих походных мешках, нашли более-менее подходящую рубашку и штаны, припасенные на тот случай, если дорога уведет их слишком далеко от дома. Вместо моих развалившихся старых сапог с окаменевшими от въевшейся грязи подошвами, Эльфы дали мне такие же мягкие, как у них самих.

Впервые в жизни я почувствовал заботу о себе, и живое участие. Кто мы были для этих Эльфов? Никто. Завтра они уйдут по своим делам, патрулировать свои леса дальше, и забудут о нас. Но они не могли уйти просто так, оставив нас беспомощными. Не знаю, что им не позволяло так сделать. У людей я этого не встречал.

Боль не могла заставить меня плакать, а вот от этого почему-то предательски защипало в носу, и на глаза навернулись слезы.

— Плачь, юный мэлроп, — сказал Эльф, увидев, как слезы сами собой текут из моих глаз. — Плачь. Пусть последний яд выйдет из твоего сердца.

На Гуркины босые грязные ножки оказалась велика вся предложенная обувь, и Эльф, покачав головой, взялся тут же, у костра, сшить ей сапоги из лоскутков кожи.

— Мы следили за вами давно, — пояснил он. — Только люди или мэлроп, не знающие законов этого места, осмелились бы остановиться здесь и купаться в Священном Источнике. Люди? Но как вы сумели обойти наши ловушки и пройти вглубь леса так далеко, невредимыми и незамеченными? Мэлроп? Но вы сильно были похожи на людей, ничего эльфийского в вас не было.

Теперь вам нужно идти в Свободный Город. Там живут те, кто не знает своего места ни среди людей, ни среди Эльфов.

— А почему нам нельзя вместе податься к ночным Эльфам, скажем? — спросил я. Эльф пожал плечами, щуря глаз от дыма костра.

— Ты же ночной Эльф, — сказало он. — Ты ночью силен. Ночью ты и твой род станете охотиться, воевать, жениться и жить. А дитя Цветов на ночь закрывает свой бутон. Еще немного, и вы уже не будете видеться. Ты станешь спать днями, а она — спать ночью. Какой смысл вам оставаться вместе?

Глава 8

Эльфы пробыли с нами на поляне до наступления темноты. Если б не они, то нечего было б нам есть. Об этом мы совершенно не подумали, удирая прочь от людей. Я не прихватил с собой ни ножа, ни какого-нибудь клинка, хотя бы и самого завалящего. Да и откуда было б мне его взять? У Гурки на подоле её рубахи нашлась лишь иголка с суровой нитью, вот и все наше снаряжение.

Этого Эльфам объяснять не нужно было, они поняли наше бедственное положение без слов.

— Держи, — предводитель их расстегнул свой пояс и протянул его мне, вместе с охотничьим крепким ножом. — Это тебе пригодится обязательно. По моему поясу дозорные на севере поймут, что ты не шпион, а нож не раз сгодится тебе в твоем путешествии. Может, тебе не стать великим охотником, но уж вырыть этим ножом притаившиеся в земле грибы, коренья, да и просто нарезать веток для костра ты всегда сумеешь.

Эльфы, как могли, снабдили нас всем необходимым для путешествия, и даже поделились со мной своим лечебным пластырем. Один из них сходил в лес и подстрелил кроликов, и вечером мы с Гуркой уписывали за обе щеки наваристую похлебку с кореньями и это охотничье варево было моей первой вкусной и хорошей едой за долгое-предолгое время.

Несмотря на то, что Эльфы к нам были очень добры и вкусно накормили нас, Гурка все равно боялась их. Ото всякого слова, обращенного к ней, она пугливо вздрагивала и втягивала голову в плечи. Ела она торопливо, словно боялась, что у неё отнимут её кусок, и Эльф, глядя на неё, качал головой.

— Она почти потухла, — с изумлением произнес он. — Так, словно жила долгое время среди людей и сама почти стала человеком... Сколько тебе лет, Дитя Цветов? — внезапно спросил он, и Гурка вздрогнула и перестала жевать.

— Так сколько? — продолжал Эльф. — Четырнадцать? Пятнадцать? Ты выглядишь почти зрелой девушкой, а вот твои глаза тебя старше на десятилетия. Или на пару столетий? На пятьсот лет?

От изумления у меня глаза на лоб полезли, когда она кивнула и низко опустила голову. Гурка — девчонка из поселка, вечно оборванная и тощенькая — бессмертная Эльфийка?! Гурке пятосот лет?!

— Почему же ты не ушла от них раньше, Дитя Цветов? — мягче спросил Эльф, увидев, какую боль он причинил Гурке своим вопросом.

— Я... — ответила она, поднимая на него глаза, полные слез. — Я боялась. Пятьсот лет назад в этой части леса полукровок не лечили. Их превращали в рабов, в бессловесных животных, и заставляли выполнять самую тяжелую работу. А тех, кто осмеливался бежать... Их убивали, их убивали сразу, разрывали на части! Я не осмелилась; меня били, меня много били, и передавали от хозяина к хозяину. Те умирали; переезжая с ними из поселка в поселок, я уж позабыла, где родилась. Последний хозяин привез меня сюда, и в поселке все думали, что я его дочь от Эльфийки. Он был добр ко мне, и люди верили, что он хочет вылечить меня...

— То, что ты боишься людей, понятно, — ответил Эльф. — Но отчего ты боишься нас?

— Пятьсот лет назад, — ответила Гурка, и губы её дрожали, — я видела, как Эльфы и Люди убивали детей друг от друга, полукровок. Никто не был свят.

— Никто, — ответил Эльф и склонил голову. — Но ты теперь не человек и не Эльф. Страх пожирает тебя.

Когда совсем стемнело, Эльфы начали собираться в путь.

— Мы проводили бы вас, — сказал Эльф, — но нам нужно идти дальше, патрулировать наши территории, чтобы скверна не распространялась дальше.

— Какая скверна? — удивился я. Эльф усмехнулся, указав на мое израненное лицо.

— Эта, — ответил он. — Люди. Разве не благодаря им ты изуродован?

— Да, но что они могут? В них нет ничего волшебного, и один-два человечишка, прошедшие лесными тропами...

— ... могут изменить все судьбы мира! — перебил мою наивную речь Эльф. — Жестокость заразна. Помнишь, что сказала твоя подруга? Эльфы тоже убивали полукровок, когда ярость застила им разум. Люди — это создания со светлыми лицами и хрустальными глазами. Глядя на них, легко начинаешь верить в то, чти они добры и чисты, но это далеко не так. Сердца их темны, полны зла и зависти, а огонь их душ жжет так, что Эльфы легко вспыхивают в нем ненавистью.

— Что же заставляет Эльфов и людей снова и снова встречаться и страдать? — спросил я.

— Любовь, — ответил Эльф с таким чувством, что я невольно покраснел, и мурашки побежали у меня по спине. — Эльфы легко влюбляются в людей, в их жажду жизни, в их силу.

— Разве люди сильны?

— Люди очень сильны! Век их недолог, но даже за свои несчастные семьдесят-сто лет, отпущенные им, они умудряются стать великими и перекроить мир.

Совсем стемнело, и на небе взошла луна.

— Видишь те две звезды? Над лесом? — сказал Эльф. — Иди прямо на них, не сворачивая, и через пять ночей ты выйдешь прямо к Свободном Городу. Вехами в твоем путешествии станут старый покинутый рудник, до него ты должен будешь добраться уже к утру, и Священный Источник. Его обойди стороной. Это место опасное. Оно читает в душах всех живых существ, и иногда самые сокровенные, потаенные желания исполняются, и это худо, потому что тогда с ними в мир приходят странные чудеса. Удачи тебе, Ночной Терновник.

И Элфы ушли, оставив нас одних у тлеющего костра. Гурка, пригревшись под подаренной Эльфами курткой, клевала носом. Дитя Цветов, на ночь она сворачивала свои лепестки. Я же, напротив, чувствовал необыкновенный прилив сил, и указанные мне звезды начали разгораться все сильнее, маня за собой.

— И нам пора, Гурка, — сказал я, глядя, как искры от нашего костра улетают в черное небо и там гаснут. — Забирайся-ка мне на спину!

И снова я бежал через лес, легко, словно олень, перепрыгивая через поваленные деревья, пробираясь тропами, которые, должно быть, протоптали в траве толстопятые барсуки и чернолапые лисы. Светляки, гроздями облепившие ветки деревьев в самой непролазной глуши, казались мне опустившимися на землю ночными светилами.

К утру силы мои начали иссякать. Лес поредел и звезды, ведущие меня, словно утомившись вместе со мной, бледнели и чуть заметно мерцали, готовясь насовсем исчезнуть с утреннего серого неба.

Каждый шаг теперь давался мне с трудом, и я ощутил в полной мере, как натружены мои ноги, и как тяжела, оказывается, Гурка. Ее голова покоилась на моем плече. Гурка сладко посапывала, еще и не думая просыпаться.

— Эй, — тихонько позвал я, — проснись. Мы пришли.

Прямо перед нами, под двумя мерцающими звездами, стояла гора. Ее склоны поросли старыми деревьями с побелевшей от времени корой. На валунах у черного, как самый глубокий сухой колодец, входа там и сям щедро были наляпаны светло-зеленые лепешки лишайников и дорожка, ведущая ко входу в заброшенный рудник, была посыпана колючим серым песком.

Глава 9

Ни за что не полезли бы мы в заброшенную старую шахту, в эту черную дыру, пропахшую гнилой мертвой водой, если б не пошел дождь. Костер наш погас и я проснулся оттого, что мокрая куртка неприятно облепила мои плечи. Мы вынуждены были искать убежища в темноте.

Спешно перенесли мы туда дрова, пока они не намокли окончательно, и остатки нехитрой снеди, которой поделились с нами Эльфы.

В шахте оказалось на удивление сухо. Наш вновь разожженный костер осветил сухие стены, ровный песчаный пол и темный тоннель, уходящий дальше, вглубь шахты. Костер быстро нагрел маленькое пространство и мы, довольные, уселись к нему поближе, протягивая к пламени озябшие руки, чтобы просушиться и согреться как следует. Странно, но тогда мне показалось, что ветер, не на шутку разыгравшийся снаружи, как будто бы боится даже заглянуть к нам.

Быстро согревшись и насытившись тем нехитрым угощением, что дали нам Эльфы, я уснул, сидя у костра, а Гурка осталась коротать время и следить, чтобы пламя не погасло.

Проснулся я от испуганных всхлипываний Гурки.

Это был нудный звук, как капание воды о камень.

— Снова ты ревешь, — недовольно пробормотал я, и уселся торчком, потому что плач сменился вдруг зловредным мерзким хихиканьем.

У костра, скрючившись в три погибели, сидело нечто, странное существо, лишь отдалено похожее на человека.

— Ты кто? — резко и громко спросил я, но странный человек не ответил мне. Протягивая к костру замерзшие костлявые руки с ногтями такой длины, что пальцы казались вдвое длиннее пальцев любого человека, от удовольствия суча грязными ногами, странное существо напевало себе под нос песенку, иногда переходя на истерический жуткий хохот.

На существе вместо одежды было намотано неимоверное количество тряпок, рваных, протертых до состояния ячеистых сеток. В этих серых, лишенных приличного вида тканях запутались какие-то сухие травы, репьи скатали в комья подол этого жуткого одеяния. Длинные нечесаные волосы свисали до самой земли и казалось, что в них запуталось половина леса. Были там и листья, и мелкие сучки, и перья птиц.

— Мусорная гора, — невольно вырывалось у меня. Признаться, я испытал некое отвращение к этому странному грязному существу. Кто, достойный и опрятный, станет жить в вонючей пещере и шариться по лесу в кучах лесного прелого валежника, присыпанного прошлогодней черной листвой?

Существо захихикало, глядя на меня единственным глазом, черным и безумным. Вместо второго глаза зияла дыра, старая, плохо затянувшаяся рана.

— Ночной Терновник не менее уродлив, чем я, — пропищала Мусорная гора противным голосом. — Твое лицо состоит из сплетения шипастых веток, а рот ухмыляется кособоко.

— Зато я чище, — зло ответил я, — и от меня не воняет тухлой рыбой. — Ты кто? Зачем сюда явилось?

— Явилось, — повторило существо, хихикнув. Видимо, безумие начало сильнее терзать его несчастный разум, и оно принялось раскачиваться из стороны в сторону, словно это помогло бы вытрясти из головы гнетущие его голоса и мысли.

— Приходят незваные, коптят жилье, наполняя его смрадом и дымом и говорят хозяевам, а что вам тут нужно? Да, давненько я не грелась у костра, так светло, что глаза режет. В лесной чаще, в буреломе, легко потеряться, но если ведут... они знают, о чем говорят, ха-ха-ха! Звезды — не люди, им можно верить; звезды — не Эльфы, им нет дела ни до кого... слушай их, и пропадешь, исчезнешь, а вместо тебя...

— О чем ты там бормочешь? — перебил я странный шепот Мусорной Горы. — Своими глупостями ты пугаешь Гурку. Прекрати бормотать! Пусть это твой дом, но это — наш костер, и ты у него греешься. Да и хлеб наш, ты, кажется, сожрала. Так что помолчи.

— Пугаю Гурку! — каркнула Мусорная Гора обиженно. — Как напугать того, кто сам является ужасом? Ужас ее сущность, она все заражает страхом, и мне страшно, страшно, страшно!

— Замолчи! — прикрикнул я на Мусорную Гору. — Откуда тебе знать, что является её сущностью?

— Поймешь, поймешь со временем... топтать огонь ногами, он жжется, он воняет гарью! Все провоняет дымом, хи-хи-хи...

— Это и правда твой дом? — удивился я, поняв, что странное существо никуда не собирается уходить.

— Дом, дом! Кто с ключом, того и дом.

— Но Эльфы мне про тебя ничего не говорили про тебя. Ты кто?

Странное существо вновь захихикало, потирая когтистые лапы.

— Эльфы. В их глазах сто лет как один день. Они думают, раз вчера тут никого не было, так и сегодня никого не будет...

— Так ты двести лет тут живешь? — изумился я. — Ты тоже Эльф? Полукровка? Но что с тобой стало?

Мусорная гора жалобно захныкала, когтистыми лапами размазывая по лицу слезы.

— Я рассказывала, а мне не верили и смеялись, — жалобно пищала она, — а потом сказали... сказали... что это я накликала беды. Меня били и щипали-и-и...

— Да какие беды?

— Горе и несчастья, — бормотала она, — и лес поглотил города... и не стало империи людей!

— Так ты предсказательница, — осенило меня.

— Гадина! — завизжала Гурка, выскакивая из темного спасительного угла. — Это все она! Она навлекла на нас беду! Это из-за нее стали ненавидеть и убивать полукровок! Только что родившихся детей кидали на пики! Гадина!

Она с кулаками накинулась на Мусорную Гору и повалила ее на землю. Я, подоспев, насилу оттащил ее от пищащей старухи.

— Не слушай её, — зло рычала Гурка, вырываясь из моих рук с такой силой, что я только диву давался, как в таком тощеньком тельце может быть столько силы. — Не слушай! Её слова несут только горе! Кто слышит ее разговоры, тот бывает проклят во веки вечные!

— Неправда! Неправда! — пищала Мусорная Гора, загораживая лицо когтистыми лапами. — Я говорю только о том, что несет радость, а люди и Эльфы превращают это в горе!

— Твои слова несут смерть! — выкрикнула Гурка. — Ты сказала, что города людей падут и исчезнут, и после этого началась война! Как из этого сделать счастье?

— А что, что мешало вам, Эльфам и людям, объединиться в один народ? — пищала Мусорная Куча. — И выстроить общие города! Теперь этого не будет никогда.

— Кто же согласился бы любить человека, заранее зная, что век его недолог и он умрет, когда чувства Эльфа только-только созреют?!

— А кто мешал вам верить?

— Верить во что? — встрял я.

— В свой жизненный путь! — крикнула Мусорная Гора. — В то, что все, что происходит — это еще не конец, а лишь ступень! И обязательно к лучшему!

Глава 10

Странное существо она была, эта Мусорная Гора.

Гурка все еще сверкала на неё злыми глазами, а Гора, казалось, уже позабыла о том, что ее только что били. Она сидела у костра, тихонько раскачиваясь, отчего по стенам прыгали длинные изломанные тени и то смеялась, словно кто-то нашептывал ей на ухо смешную шутку, то бормотала себе под нос пугающую чепуху. Она то плевалась в костер, веля ему погаснуть, то пододвигалась ближе к нему, с наслаждением отогревая замерзшие босые ноги.

— Ты раньше видела ее? — спросил я у Гурки. Та лишь усмехнулась горько:

— Видела! Нет ни единого Эльфа, который не знал бы ее и не видел, наверное. Кто-то смотрит на неё тайком, чтобы знать, как выглядит проклятье, а кого-то приводит к ней любопытство. Люди ли, Эльфы ли — все хотят знать, что будет там, впереди. Много лет назад ее встретила и я. Помню, мне было около тридцати лет, может, двадцать восемь. Я была совсем младенцем, из тех, что пачкают парадные крахмальные переднички из травы варят суп для кукол. От отца я унаследовала долгий эльфийский век. Все кругом знали, что я дитя Эльфа, но никому кругом и дела до этого не было. Мы с матерью тогда жили в большом городе. Ты, Терновник, ни разу не видел таких городов, даже в своих волшебных снах. Там были красивые каменные дома, и башни, на которых развевались флаги. Сам город был крепостью, прекрасной и неприступной, окруженной рвом с водой. Я любила этот город, он был светел, и люди в нем были добрые. А потом появилась эта, — Гурка кивнула на Мусорную Гору, — и свет в городе погас! Она была странной полукровкой. Говорили, ее мать словно нарочно собирала с своем чреве семя только самых гнусных созданий, и будто бы видели ее с гоблинами, и даже к троллям, созданиям злым и насмешливым, она бегала тайком, прежде чем родить своего первенца. От кого она родила это чудовище, никто не знал. Дитя росло быстро, и внешне ничем от людей не отличалось, вот только... только... Она жестоко обходилась с соседским ребятишками. Если был ей кто не по нраву, она пророчила ему горе, и оно всегда сбывалось. Ей стоило просто произнести только слово — и оно становилось правдой.

— Горе? — совершенно нормальным голосом, в котором не было ни намека на то безумное бормотание, которое я слышал давеча, переспросила Гора. — Разве я говорила о горе?

— А разве нет? — горько усмехнулась Гурка. — Помнишь маленького Черного Мышонка, что кидал в тебя снежки? Он лишился обеих рук!

— И что же? — сухо произнесла Гора. — Ведь теперь у него были механические железные руки, и он стал первым мастером по металлам и искусным ювелиром в придачу! Руки, которые не годились ни на что хорошее, умерли. Он обрел новые. Что в этом плохого?

Гурка даже задохнулась от ярости.

— Но они были мертвые!

— Он жил в достатке, ни в чем не нуждался, никогда не знал голода, — сухо ответила Мусорная Гора.

— Он снимал их вечерами, на ночь, расстегивал ремни, и культи его кровоточили и болели! — крикнула Гурка.

— Он женился на самой красивой девушке города, и его дом около базарной площади был самым богатым,— отвечала Мусорная Гора голосом строгим и тихим. — Что еще нужно человеку для счастья?

— Вот! Вот как она обходилась с людьми! Все, кто с ней встречался, все живые, веселые, шумные, становились потом механическими куклами!

— Все разменивают свою жизнь на блага, — парировала Куча. — Всем я предсказывала достаток и богатство. Но за него следовало платить!

— А я?! — не унималась Гурка. — Что тебе сделала я?

— Ты не хотела играть с детьми, — мстительно ответила Гора. — Ты думала, что старше их и мудрее. Тебя влекло узнать поскорее о жизни больших людей, путешествовать и узнать мир. Разве не это ты получила?

— Ты отравила этот мир! — завизжала от злости Гурка и кинулась на Мусорную Гору с кулаками вновь. Я едва мог удержать ее.

— Да какой бес в тебя вселился?!

— Бес? — кричала Гурка, сжимая тонкие пальчики в кулачки. — Бес?! Этот мир будет лучше и чище, если я убью ее!

Мусорная Гора, до того говорившая спокойно и нормально, теперь закатилась в совершенно безумной истерике, глядя на нашу возню, и мне казалось, что всё вокруг сходит с ума.

Насилу совладал я с Гуркой, и она устало шлепнулась в песок у костра, уткнув лицо в ладони.

— Это она сказала, что однажды не останется ни одного города, и что разрушат их Эльфы, — тихо произнесла Гурка. — Это она сказала, что Эльфы и люди будут воевать и убивать друг друга. Это она искалечила и убила своим гадким колдовством тот мир, в котором я родилась!

— Не я, а вы сами, — безжалостно парировала Мусорная Гора. — Я лишь сказала, что так будет. Люди, Эльфы — вы все одинаковы, вы все хотите только одного: богатств и почета. Легче всего это раздобыть в войне.. а ты, Ночной Терновник, чего желаешь? И чем готов пожертвовать ради своей мечты?

— А иди-ка ты к оркам, — ответил я грубо. — Ничем я не готов пожертвовать. А хочу я вещей весьма простых. Хочу добраться до Вольного Города поскорее и осесть там. Хочу дом там завести и жить в мире и спокойствии. И притом я не хочу никого на пути на своем встретить, ни гоблина, ни человека, и убивать я никого не хочу. — что, съела? Попробуй, испогань мою мечту.

Мусорная Гора усмехнулась гаденько, и ее единственный глаз весело засверкал.

— Ты-то, может, и не хочешь, — сказала она вкрадчиво, — а вот то, что есть твоя вторая половина, этого хочет еще как.

— Какая моя половина? Левая нога и правое ухо, что ли? — грубо сказал я.

Ведьма гадко захихикала.

— Нет, — ответила она, смеясь — О том ты узнаешь только когда дойдешь до Священного Источника!

— Не слушай ее! — вскипела Гурка. — Она снова колдует! Видишь, она и тебе хочет причинить горе!

— Эльфы велели мне держаться подальше от него, — сказал я. — Так я и поступлю.

— Ты не решаешь ничего, — зло произнесла ведьма. — Все решено за тебя!

— Кем? Тобой, что ли? — сплюнул я. — Если ты такое могущественное существо, то отчего же ты живешь тут, в глуши лесной, всеми отвергнутая и презираемая? Ты даже свою судьбу не в силах изменить, так что не заикайся даже о моей!

Ведьма зло оскалилась. Видно, я здорово разозлил ее, напомнив о том, что когда-то Эльфы и люди изгнали ее и до сих пор не простили.

— Ах ты, ублюдок! — прошипела она, оскалив зубы. — Маленький засранец! Да что ты знаешь об этом мире?! Думаешь, ты кому-то нужен? Думаешь, подаренный пояс обеспечит тебя защитой, а эльфийская куртка сделает тебя своим в поселении Эльфов? Ты никому в целом мире не нужен, и даже мать твоя только и жаждет, чтобы перерезать тебе горло! Она идет следом за тобой! Она не поспевает за твоим быстрым эльфийским шагом, но настанет день... настанет день, и вы встретитесь!

Упоминание о матери для меня было неожиданно. Словно острая стрела пронзила мое сердце, и я на миг перестал дышать. В памяти моей живо встало тонкое, бледное лицо матери, упрямо сжатые губы, прикрытые глаза...

— Да эту женщину, верно, тоже орки зачали! — выругался я, когда наваждение схлынуло. Почему-то я поверил ведьме безоговорочно. Мать... зная ее характер, я вполне мог представить себе ее ярость, когда я скрылся в ночи, оставив позади себя пожарище. Я сжег дом старой ведьмы, которая взялась уничтожить не только меня, но и само воспоминание о ее, матери, любви, гордыне и разочаровании. Она могла захотеть отомстить — и могла переступить эту грань, решиться на страшное преступление, за которым только преисподняя и вечное проклятье: убийство.

Глава 11

Мусорная Гора...

Ее жестокое пророчество доставляло ей удовольствие. Лишь один раз глянув на ее радость я понял о ней если не все, то многое.

Она родилась такою, безумной или жестокой. Возможно, она могла пророчить по-иному, и ее добрые предсказания сбывались бы, но ей очень важно было отнять что-нибудь у человека, из шумного и подвижного сделать его тихим, незаметным. Это было все равно что оторвать крылышки мухе. Она останется живой, и дальше будет ползать, и, возможно, жить в самой теплой навозной куче, но летать — никогда.

Странное сравнение, правда?

Меж тем снаружи разыгралась целая буря. Ветер валил деревья и дождь нещадно хлестал, трепал листву. Казалось, весь мир утонул в этом жестоком дожде.

— Она идет, — зловеще клекотала Мусорная Гора, потирая грязные руки. — Твоя мать идет! Наверное, она сильно любила твоего отца если ее ненависть, родившаяся из ее любви, так сильна! О, я бы на твоем месте боялась ее! Я слышу как ненависть разрывает ее грудь!

Признаюсь, в тот миг я впервые в жизни испытал страх, тот, что заставляет каменеть и заставляет замирать сердца, и чувство это потрясло меня до глубины души.

Я никогда не боялся раньше так, как сейчас. Старуха и ее отрава, лес, принадлежащий Эльфам, и вооруженные враги — раньше я этого я опасался, пытался избежать, но никогда в моем сердце не было этой животной паники, этого ужаса, как тогда, когда я представил себе мать, бредущую по лесу с ножом, припрятанным в складках платья.

Я чувствовал ее одержимость.

Я чувствовал ее решимость.

Я знал, я знал это так ясно, как если б это было написано в книге, а я это прочитал, что она не упустит своего шанса, и если она увидит меня в толпе, она подкрадется и вонзит нож мне в сердце.

И было в этом что-то такое неумолимое, неотвратимое, жуткое, что она казалась мне не матерью, а злым духом, охотящимся за мной.

— Замолчи! — прикрикнул я. Если б не дождь, я бы тотчас отправился дальше в путь. Но если у меня хватило бы сил пройти через лес, то Гурка точно не смогла бы. Я не мог рисковать ее жизнью.

Но Мусорная Гора не унималась. Она тоже, по-видимому, слишком многое поняла о нас и наверняка знала, что ни один из нас не осмелится убить ее, даже несмотря на ярость и угрозы Гурки. Что побои? Пара царапин и синяков, укусы и даже выбитые зубы не убили бы ее, а сделали лишь злее, а предсказания ее еще страшнее и мучительнее для ее жертв.

И потому она смеялась, выпялив язык, глядя на мое отчаяние.

— Она встретит тебя, — бубнила Гора, — она настигнет тебя, вот увидишь!

— Замолчи! — закричала Гурка. В глазах ее танцевал страх, но теперь уже не за себя — за меня. — Не смей! Клянусь богами, я убила бы тебя, и мир стал бы чище, если б!..

— Вы не посмеете меня убить, — ответила Мусорная Гора. — Иначе вас накажут ваши же боги, жестоко накажут... Никому в этом мире нельзя убивать, а мне — можно, потому что я убиваю не руками, я убиваю своими словами... Она придет к тебе с ножом, — бубнила себе под нос Гора. — Она одержима и поэтому идет день и ночь. Ее ведет жажда убийства — ты не знаешь, что это такое? Это ужасная сила! Одержимому этой жаждой не нужно ни пить, ни есть, ни отдыхать, он не чувствует ни холода, ни жары. Он хочет только одного — прикоснуться к ненавистному сердцу ножом! И это желание такое горячее, что разогревает даже остановившуюся кровь и мертвых поднимает из могил! Твоя мать идет по твоему следу как гончая, ее сердце подсказывает ей, где ты, твоя кровь зовет ее. Она чует тебя, как хорошая гончая собака — и все потому, что хочет убить тебя...

Я смотрел на дождь, слушал угрозы этого существа, и в сердце моем рождалось новое чувство, незнакомое мне раньше так же, как и страх.

И название ему было — Жестокость. Страшная жестокость, ничуть не меньшая, чем Страх, который отметил мою душу. Мусорная Гора нарочно говорила все эти ужасные вещи, чтобы заставить мое сердце трепетать, а разум гореть в огне ужаса. Мои страх и отчаяние приводили ее в неописуемый восторг, и она хихикала еще омерзительнее, наблюдая за смятением, написанном на моем лице.

— Ты умеешь писать, Мусорная Гора? — спросил я. — То есть, смогла бы ты записать все то, что сейчас напророчила мне?

Она смеялась.

— Нет, — ответила она наконец. — Кто б научил меня этому? Люди были жестоки ко мне; никто и ничем не хотел со мной поделиться! Ни знанием, ни мастерством. Я ничего не умею, ни ткать, ни шить, ни класть камень. Может, я не была бы так жестока с людьми, если бы кто-то из них оказался ко мне добр... — Мусорная Гора притворно захныкала, начала тереть глаза грязными лапами.

Может, она пророчила бы другое, если б люди были к ней не так жестоки.

А может, и нет.

В любом случае я не хотел этого проверять, и исправлять что-либо было уже поздно.

— Больше ты ни напророчишь ни слова, — пообещал я ей и вынул нож.

Мусорная Гора затихла, не понимая, и догадалась она о моих намерениях слишком поздно.

Я сделал это.

Безжалостно я вырвал эту страшную страницу из книги нашего мира, уничтожил того, кто говорил о зле.

Может, зла в мире не стало меньше, но о нем никто не узнает раньше того времени, пока оно не произойдет. И, возможно, если о нем не говорить, оно не произойдет вообще.

Подаренным мне эльфом ножом я отрезал Мусорной Горе ее язык.

Интересно, почему до этого никто не додумался раньше?

Я сбил ее с ног одной пощечиной и уселся на нее сверху, прижав ногами ее тощие слабые руки к земле. Лезвием я разжал ее стиснутые зубы, нисколько не заботясь о том, что мой клинок едва ли не разрезал ей рот до ушей, и просто черпанул этим самым ножом столько, сколько мог, щедро, как черпают кашу из котелка. Она визжала от ужаса и боли, когда ее горячая, живая кровь брызнула из-под остро отточенного лезвия и полилась ей в глотку.

— Говоришь, руки железные? — сипел я, кромсая ее рот, уворачивающийся язык, и все мое лицо, мои руки были в брызгах крови.

Все люди, среди которых я рос, считают убийство грехом, но ни один из них не боится причинять боль своим врагам и калечить их.

От ее вопля, казалось, замер даже ветер снаружи. Гурка забилась в уголок, зажимая руками уши, а Мусорная Гора, разевая окровавленный рот, все кричала и кричала, катаясь по земле и дрыгая ногами от боли и злости. Носком сапога я подцепил мертвый кусок плоти, причинивший столько зла людям и эльфам — язык ведьмы, — и кинул его в огонь. Кто знает, может, она сможет его прирастить своим колдовством, если он останется цел? А так... горстка холодной золы поутру — вот все, что будет на месте костра.

— Ну? Расскажи мне что-нибудь теперь, — хладнокровно сказал я, вытирая нож о голенище сапога. — Расскажи мне о том, как меня догонит моя мать, и что будет потом. Подтверди хоть словом свою правоту! Не можешь? Значит, этого никогда не будет.

Мусорная Гора снова взревела от бессилия и злобы. Она поднялась с земли, зажав рукой рот и выпрямилась во весь рост. Сквозь пальцы ее текла кровь, много крови. Ее единственный глаз горел такой яростью, что, наверное, мог напугать и сотню храбрецов.

— Только попробуй, — произнес я, увидав, что она хочет кинуться на меня. — Только тронь меня, и я выпущу тебе кишки, и ни один бог меня не осудит, — она зарычала от ярости и снова сделала попытку прыгнуть вперед, но я ткнул в ее сторону ножом, и она отпрянула, боясь напороться на острое лезвие. — Кроме того, я начинаю сомневаться в их могуществе.

Не знаю, какие проклятья она вызывала на мою голову, да только теперь все ее попытки потешиться и причинит зло другому были тщетны. Она ни слова не могла произнести, лишь мычала что-то и визжала тонко.

Я победил. Кто теперь она была такая? Старуха, голодная, юродивая и нищая. Даже если б она и напала на меня, я легко справился бы с ней. Теперь она не была страшна никому. Ее оружие было отобрано у нее не великим героем и не мудрецом, желающим избавить мир от скверны, а обиженным юным мальчишкой, искалеченным той войной, которую она же сама и предсказала, и накликала. Странный финал такой долгой и жестокой предсказательницы.

Потом она ушла.

Помню, Гурка схватила из костра горящую ветку и погнала Мусорную Гору прочь, а та металась по пещере, не хотела выбегать под дождь, и лишь когда ее одежда вспыхнула, она выбежала и растворилась, исчезла за серыми струями дождя.

Странная усталость вдруг овладела мной, и я, как куль, свалился на землю. Гурка, до того размахивающая своей горящей веткой у входа, кинула свою тлеющую палку и подбежала ко мне.

— Что с тобой? — закричала она в ужасе, тормоша меня. — Старая ведьма все-таки заколдовала тебя?

Но это была всего лишь усталость. Не оправившийся толком от отравы и ран, я бежал две ночи подряд, и сегодня не выспался. Все это я хотел сказать Гурке, но уже не мог. Глаза мои неотвратимо закрывались, и я проваливался в сон, и синие яркие звезды на моей коже гасли, и исчезали их пути, нарисованные на моих плечах природой.

Потом не помню ничего.

Очнулся я ближе к вечеру, от холода и сырости. Костер наш прогорел до серого пепла, а сходить за топливом и разжечь его вновь разумеется, было некому. Гурка пряталась в темноте и снова всхлипывала, напуганная чем-то, а может, просто от своих мыслей, вот ведь напасть! Вечно я буду слушать ее рев?!

— Что теперь? — пробормотал я недовольно, потирая руками лицо. Щека, заклеенная эльфийским пластырем, почти не болела, и разорванная бровь теперь тупо ныла, вот ведь чудо-то какое! — Кто на этот раз напугал тебя?

— Терновник! Ты очнулся! — Гурка моментально очутилась рядом, и я ощутил ее холодные пальцы на своем лице. — Я думала, ведьма заколдовала тебя напоследок, и ты умер.

— Просто я устал, — ответил я. Какая-то мысль, забытая, но важная, свербела у меня в мозгу, и я мучительно приводил в порядок свою память. Что-то... что-то...

Да ведь мать моя идет за нами по пятам!

Орки ее отымей!

Глава 12

Не знаю, что произошло в моей душе еще, но почему-то почтения к моей матушке у меня поубавилось. Она женщина, выносившая меня и подарившая мне жизнь, но и только. Я не чувствовал больше родства так, как это было когда-то, в детстве, например. Мне не хотелось бы сейчас прижаться к ней, как когда-то, и взять ее за руку, чтобы ощутить тепло ее пальцев. Странное дело, но и того, чтобы мать моя одумалась, остыла и простила меня я не хотел тоже, да и не верил я в это. Я устал ждать, что она вспомнит обо мне, как о сыне. Я больше не нуждался в ее любви. Враги — значит, враги.

А с врагами встречаться не следует, особенно когда ты слаб и болен.

— Гурка, — я подскочил мгновенно, как только вспомнил кривлянья старой ведьмы, — собирайся! Идем. Перекусим на ходу. Нельзя медлить!

Дождь давно перестал, но весь лес был мокрым, и тропинка, по которой мы шли, наверное, надолго сохранит наши следы. Несколько раз я оборачивался, чтобы посмотреть, так ли на самом деле они явны... их не заметил бы только слепой!

На ходу мы жевали остатки хлеба, что у нас был, и бегом бежали за зовущей нас звездой. Гурка, еле передвигая ноги, мучительно зевала, пришел ее час отдыхать, а это означало, что я снова должен был нести ее. Следовательно, мы уйдем не так далеко, как могли бы, если б наша природа не разделяла нас!

Чтоб тебе всю жизнь разговаривать с одними только толстоязыкими троллями!

Кажется, я сглупил, не послушавшись Эльфов и решив не расставаться и тем подвергнув Гурку такой опасности. Хотя разве одна Гурка осмелилась бы идти в незнакомое ей поселение? И как бы она устроилась там? Вот напасть-то...

Мы выскочили на широкую просеку, наезженную, устроенную, видимо, людьми. Помню, когда я был маленький, мы с матерью ездили в соседнее поселение по такой вот дороге. Раскрылись ворота, позади остался частокол, и вот он, темный Дикий Лес, и его вековые сосны. Тогда это казалось мне ужасно интересным; наш обоз сопровождали вооруженные Охотники за ушами, и на возах только и было разговоров, что о нападении Эльфов. Все готовились к этому; я лежал на сене в клети вмести с кроликами, и сверху эта клеть была завалена всяким добром, которое предстояло продать на ярмарке. Обнимая теплое тельце ушастого зверька, я чувствовал себя в крепости и того, чего все опасались, ожидал даже с нетерпением, потому что верил в свою неуязвимость.

Теперь не было ни серого лопоухого защитника, смешно двигающего носом, ни сена над головой. И путешествие не казалось мне таким уж интересным.

— О чем ты задумался? — спросила Гурка, и я очнулся от моих воспоминаний.

— Так, ни о чем. Идем дальше.

* * *

Я не увидел мать.

Я ее ПОЧУВСТВОВАЛ.

Это было как... как запах. Запах дурной смерти.

Мы шли уже половину ночи. Вновь закапал дождь, смывая наш и с Гуркой следы — она уже еле тащилась вслед за мной, на ходу засыпая, — когда я понял, что ОНА тут, рядом. Непостижимым образом мать нас догнала, а может, она просто знала тайные тропы, известные только колдунам. Но, так или иначе, а я почувствовал ее, и встал посреди дороги, от страх не смея даже рукой двинуть.

Я слышал ее прерывистое дыхание за деревьями, я видел пар, поднимающийся из ее раскрытых губ ввысь, я слышал как чавкает грязь под ее ногами.

И она — она наверняка слышала и видела меня!

Как я боялся, боги, как я боялся!

Гурка, полусонная, наверное, ничего не поняла, когда я толкнул ее, и оба мы оказались в пышном подлеске.

Я зажал ей рот, чтоб не вздумала и слова произнести, крепко зажмурил глаза, чтобы не видеть, и спрятал лицо на ее груди. Как мне хотелось стать невидимым, исчезнуть, спрятаться, превратиться в кого-нибудь другого, чтобы моя мать, даже оказавшись рядом со мной, не узнала б меня и прошла мимо!

Она ходила рядом, в нескольких шагах. Я слышал, как она принюхивается к лесным запахам, точно зверь, точно хищный зверь, стараясь понять, куда мы делись, и понимал, что ее чутье через миг поможет ей найти нас.

Поняла это и Гурка. Я услышал, как забилось ее сердечко. И тогда я понял, что нам нужно бежать, бежать изо всех сил!

И мы бежали.

Вслед нам неслось рычание, проклятья, плач и рыдания, порожденные бессильной злобой. Только однажды я оглянулся назад. Я не знал, что заставило меня это сделать, может, это была все же слабая надежда, чуть теплившаяся на дне моего сердца, истерзанного не меньше, чем лицо.

Может, я хотел увидеть горе, раскаяние, отчаяние, свойственные человеку, ищущему прощения и примирения.

Может, я хотел увидеть, или вообразить себе, что увидел на лице моей матери горе оттого, что я ушел, что я не рядом...

Но все мои мечты разбились вдребезги, как только я увидел мельком ее искаженное яростью лицо, развевающиеся волосы и зажатый в руке нож.

Скользя, падая, она спешила за нами, и из горла ее рвался все тот же яростный звериный рык. От жажды убийства она совсем обезумела, и никакой речи не могло быть о примирении.

Из-за нее мы здорово отклонились от тропы, указанной нам Эльфами. Мы бежали вглубь леса так долго, что вскоре кроны деревьев совсем закрыли от нас небо, сомкнув свои кроны у нас над головами. Стало темно и тихо кругом; переводя дух, мы остановились под какой-то елью, старой и толстой. Землю под ней укрывали толстым слоем опавшие блеклые иголки, было сухо и тепло. Лес тут был так дик, непролазен и рос так густо, что, похоже, только сильный ливень мог достигнуть земли под его кронами.

— Где мы? — промямлила Гурка, еле ворочая языком от усталости. — Мы потерялись?

— Не знаю, — ответил я. — Давай тут устроимся на отдых. Сил больше нет идти. Мне нужно отдохнуть, да и тебе тоже.

Мы влезли под ель и, расстелив на лесной подстилке свои плащи, улеглись рядом.

Впервые мы были так близко друг к другу, впервые лежали рядом, обнявшись, и сон не шел к нам. Я смотрел в ее прозрачные глаза, и она смотрела в мои.

— А что ты собираешься делать, когда мы придем в Вольный Город? — спросил я, наконец. Это был совсем не тот вопрос, который я хотел задать.

— Ну, я не знаю, — прошептала она, подложив руку под голову. — Я много чего умею. Я могла бы найти себе работу, в пекарне, скажем, или в лавке с духами и кремами. Я хорошо готовлю крема, и умею искать нужные ягоды. А ты?

— Я не думал, — ответил я. — Может, научусь охотиться. Я же сильный, я тоже могу работать. А как работают Эльфы? Как они живут?Они добры друг к другу?

Гурка пожала худенькими плечиками:

— Я почти ничего о них не знаю... наверное, они такие же, как и люди. Охотятся, любят, готовят пищу, строят дома...

Я вспомнил свой давний сон, Эльфийку, завлекающую меня к ночному костру, и Эльфов, поджидающих моего прихода. Нет, не все так просто. Не как люди. Есть что-то еще.

Меж тем дождь пошел сильнее, и редкие капли начали пробиваться сквозь густое переплетение еловых веток. Я поближе прижался к Гурке, уткнувшись носом в ее волосы. Она пахла просто чудесно. Странно, подумал я, от нее должно бы вонять немытым телом, грязью, гарью, а пахло фиалками и лесной травой. Ее волосы, светлые и тонкие, чуть вились, а на шее кожа была такая мягкая и нежная, что казалась тонким бархатом. С чего я придумал такое, что к ней так же приятно будет прикасаться губами, как к лесному сухому мху, собирая сладкую ягоду?

— Нет, Гурка, — прошептал я, — не так! Не так, как у людей! Я знаю, мы найдем свое место в этом мире! Я обещаю что научусь хорошо охотиться, чтобы прокормить нас с тобой. Никто не посмеет обидеть тебя больше! Я нападу на всякого, кто посмеет посмотреть на тебя как-то не так. Не бойся ничего!

Не знаю, как любят и как ласкают друг друга влюбленные, не знаю, были ли мы влюблены, да только руки наши словно сами собой потянулись друг к другу, и любовно переплелись пальцы. Я не умел целовать, я никого не целовал до этого дня, но это оказалось так легко, словно пить свежий ветер. Под ладонью моей ее кожа была теплая и мягкая, самая нежная из всех на свете, наверное. Ее спина была тонкой и гибкой, как лоза, а маленькая грудь нежной, розовой. Так странно, что в одежде Гурка выглядела как пугало, наскоро сколоченное из двух перекладин. Под грубой серой тканью она оказалась просто чудесной, ее маленькое нежное тело словно светилось изнутри, совсем, как бутон цветка, в котором заночевал светлячок.

И странно было вдруг обнаружить в этом мире, полном чудовищ и злых людей, прямо рядом с собой такое прекрасное и светлое чудо.

— Какая ты красивая, — изумленно шептал я, проводя пальцем по тонким ключичкам, обводя нежный овал ее лица. — Ты самая красивая, наверное! Если хочешь, я стану любить тебя... я буду верным спутником тебе, клянусь!

Гурка обхватила меня худеньким руками и прижалась теснее. Тонкое тельце ее дрожало, словно от холода или страха, но она не боялась, нет.

— Я знаю, — шептала она, покрывая легкими поцелуями мое израненное лицо, — я это знаю! Но давай об этом не сейчас, потом! Сегодня у нас есть эта ночь и свобода. Кто знает, что будет с нами завтра! Так давай жить сейчас и здесь!

Как хотелось мне, чтобы никогда не кончалась эта ночь, полная ласк и поцелуев! Как хотелось мне навсегда забыть о бредущем во тьме по моим следам чудовище, как хотелось вечность прожить под этой елью, на мягкой лесной подстилке, рядом с моим светлячком в бутоне ночного цветка!

Как хотелось... просто хотелось стать кем-то иным, не затравленным Ночным Терновником, а кем-то другим. Пусть настигнет меня чудовище — но оно не узнает меня, ни за что!

И с Гуркой расставаться мне не хотелось, нет. Лучше смерть, чем разлука! Я хотел слиться с ней в единое целое, всякий миг слышать биение ее сердца и знать наверное, что она жива. Я хотел бы спрятать ее от глаз тех, кто мог ее обидеть или напугать, и защищать всегда!

С нею я стал мужчиной. И эта ночь была самой прекрасной и самой святой из всех моих ночей.

Глава 13

Проснулся я вечером, от холода. Странное дело! Гурки рядом не было.

Было очень поздно и темно, больше не горел мой светлячок, не освещал маленькую обитель под елочными лапами, и холодный ветер пробирался даже сюда, под полог леса.

Одежда Гурки лежала здесь же, рядом со мной. Вчера она уснула, прижавшись ко мне, накрыв горячее тело толстым плащом. Сегодня ее грубая рубашка, смятая, лежала нетронутая. Гурки не было.

Орки всех темных земель!

Сначала, словно ядовитая вспышка, ужасная мысль осветила мой мозг. Конечно, это моя мать настигла нас, и выкрала Гурку! Она хочет причинить мне боль не столько телесную, сколько душевную, и поэтому будет наверняка меня мучить, издеваться, угрожая причинить Гурке боль...

Наскоро нацепив штаны, я выскочил из своего укрытия, и завертелся на одном месте, не зная, куда бежать, где искать свою пропажу. Кругом был лес, тихий, темный, и не было ни единого следа — ни Гуркиного, ни похитителей. Сердце мое отчаянно колотилось, и я думал, что оно вот-вот разорвет мою грудь.

— Гурка! — завопил я в отчаянии. — Гурка! Где ты?! Где ты, мой Зеленый Светлячок?!

— Мммм... — протянула она сонным голосом. — Что ты кричишь? Тебе дурной сон приснился?

Я обернулся, как ужаленный, но снова никого не увидел. Что за бесовщина?!

— Где ты прячешься? — произнес я, с трудом переводя дух. Гурка тут, рядом! Никто ее не крал! А значит, ничего страшного...

Как я ошибался, глупец! Как ошибался!

— Я? Прячусь? — удивилась она. — Да вот же я стою, прямо перед елью! Ты своими криками напугал меня так, что не помню, как я вылезла наружу, и зачем нацепила твои штаны — тоже.

— Мои штаны?!

Я осмотрел себя. Я был в своих штанах, это точно! В чьей же тогда одежде Гурка? И почему ее не видно?! Она стала невидимой?!

— Что случилось с тобой?! — произнес я трясущимися губами. — Я не вижу тебя!

— И я тебя, — уже немного испуганно сказала Гурка. — Что за злые духи разлучили нас? Что произошло?

Я вертелся во все стороны, стараясь разглядеть то место, откуда раздается Гуркин голос, но он, казалось, звучал у меня прямо над ухом, будто она стоит у меня за спиной. Кажется, я даже ощущал ее дыхание на своей шее, которое едва касалось волосинок над ухом. Но всякий раз, когда я поворачивался, я не видел ее.

— Что случилось? — повторила она. — Я не вижу тебя!

— И я тебя!

В полном замешательстве я влез обратно под ель. Трясущимися руками я собрал одежду пропавшей Гурки, кое-как оделся сам.

— Что происходит? — произнесла она изумленно, когда я накинул на плечи плащ. — Зачем я так странно оделась?!

— Ты? — повторил я, и тут до меня начало доходить.

"Это страшное место. Обойди его стороной. Оно читает в душах людей и исполняет самые потаенные мечты..."

Помню, я несся сквозь лес, пока не увидел меж крон деревьев просвет, а на нем — свою звезду. Как далеко я отклонился от тропы, указанной мне Эльфами! Ужас загнал меня в ловушку, и я попался, как глупый мотылек, полетевший на свет! В отчаянье смотрел я на звезду, которая должна была вести меня, и боялся, боялся повернуть назад. Но я должен был!

Напрасно кричала Гурка, отговаривая меня, умоляя не возвращаться в это место, что разлучило нас. Я не слушал ее; да и разве есть у кого-то на свете голос громче и убедительнее, чем голос отчаяния?

Без труда нашел я ту самую ель, и свое недавнее ложе. Горько усмехнулся я, отведя в сторону ее лапы, и увидев то, чего нужно было опасаться, и что нужно было заметить еще вчера — каменный древний колодец. Из таких колодцев, говорят, Эльфы черпают свою волшебную светящуюся воду и силу, продлевая свой век. Только этот колодец не светился серебром. Он был тих и темен, и в темноте походил на каменного призрака.

— Что это? — произнесла Гурка в смятении. — Что это за место?

— Это древний священный источник, — ответил я. — То самое место, которое советовали нам избегать... и которому мы пришлись на вкус! Оно изменило нас, Гурка. Оно заколдовало нас. Теперь мы с тобою — единое целое.

— Как это возможно? — изумилась она. — Я отчетливо вижу, что вот мои руки и вот мои ноги! Во мне ничего не изменилось!

Я поднял к лицу свои ладони и внимательно осмотрел их. Да, кажется, ничто в них не изменилось. И, однако же...

Без опаски я приблизился к источнику. Звонко капала в его каменную пасть прозрачные капли, и темная вода волновалась и поблескивала.

— Что там? — произнес я, склонившись над водой и спрашивая, наверное, у волшебного места. Никто не ответил мне, но вмиг вода словно осветилась изнутри, и я увидел... увидел отражение испуганной, растерянной Гурки.

И она, видимо, увидела меня, потому что громко ахнула и зажала рот рукой.

Я вспомнил свою слепую страсть и желание стать единым целым... Что ж, оно исполнилось.

— Что же делать нам теперь, Терновник? — произнесла она.

— Я не знаю, Гурка, не знаю, мой славный светлячок, — произнес я глухо и уселся около колодца.

Как теперь жить? Как же теперь Гурка без меня — теперь я отчетливо понял, что, сделав нас единым целым, священный источник надежно разлучил нас. Ведь я сплю днем, а Гурка — ночью. И когда буду просыпаться я, она станет засыпать... Кто позаботиться о ней? Кто защитит ее, когда я стану спать?

Но кроме этих терзающих мой разум вопросов было и еще кое-что.

Я узнал это место.

Оно было из моего сна, из того самого, когда у костра меня ожидали Эльфы, и куда заманивала меня прекрасная Эльфийка. Я наконец нашел его. Но зачем? Чтобы превратиться в неизвестно кого?

— Ты обрел долгий эльфийский век, и новую плоть, и лицо. Теперь твои преследователи, стоя от тебя в двух шагах, не узнают тебя. Этого же ты желал? — прогудело вдруг из колодца тихим и низким голосом. — И теперь ты должен мудро распорядиться своими дарами.

Глава 14

Как ужаленный подскочил я и снова заглянул в темный колодец, в котором на черной воде плясали блики волшебного света.

— Эй! — завопил я. — Я не об этом просил! Я хотел ...

— Ты хотел стать кем-то другим, — ответил мне все тот же низкий, гулкий голос. — Ты хотел, чтобы враги не узнавали тебя, находясь в двух шагах от тебя. И ты вечно хотел быть рядом со своей подругой и опекать ее — теперь вы станете неразделимы. Она же хотели избавиться от гложущего ее страха. И в груди ее теперь бьется твое сердце. Ваши потаенные желания исполнены. Теперь вы — самое совершенно создание в этом мире, Эльф, бодрствующий вечно.

— Как это? — пролепетала Гурка. — Не понимаю.

— Днем этим телом будешь владеть ты, женшина, — ответил колодец. — Ты будешь ходить, жить, путешествовать. Но с наступлением ночи, когда просыпаются Ночные Эльфы, тело станет превращаться в мужское, и им будет владеть Ночной Терновник. И встречаться вы сможете, но только на пограничном состоянии, когда один проснулся, а второй еще не уснул.

— Ты разлучил нас! — взвизгнула Гурка. — Раздели нас сейчас же!

— Только вы сами можете разделиться вновь, — ответил источник. — Вы должны этого пожелать так же сильно, как до этого хотели слиться воедино.

— Я хочу этого! — вскричали мы с Гуркой одновременно, но источник остался глух к нашей отчаянной просьбе.

— Значит, недостаточно, — прогудел он. — Посмотрите на себя хорошенько. Вы изменились; и где-то в глубине души вы рады этим переменам. Именно это не дает вам сию минуту разделиться.

Снова заглянул я в колодец, и темные воды вдруг осветились, из черных превратились в прозрачно-хрустальные. И в них я увидел себя.

Не осталось и следа от измученного полубольного мальчишки, которым я уснул под елью. На меня из эльфийских священных вод смотрел юный Эльф, лет около семиста, с темными, как самая безлунная ночь, волосами, и синими, как самое глубокое море, яростными и прекрасными глазами. Раны мои зажили, и, казалось, с тех пор прошли века и годы. Царапины и борозды, прочерченные на моих щеках шипами терновника, стали просто перекрещивающимися легкими тенями, пересекающими звездные пути с запутавшимися в них гроздями синих северных звезд. И, как напоминание о Гурке, о ее незримом присутствии, среди этих сверкающих синих звезд был вплетен один-единственный светло-зеленый цветок на вьющейся лозе с горящим внутри него желтым светляком.

Я стал выше и шире в плечах, и черты моего лица перестали походить на человеческие. Избавился я от носа картошкой с лопухами ярких пятен веснушек, и не стало привычки по-мальчишески глупо кривить рот.

Зато века, прожитые Гуркой, и ее мудрость, наполнили мою голову. Я помнил того, чего помнить не мог вообще, то, что случилось задолго до рождения моего прадеда, так ясно и четко, словно сам это видел. Я видел Великую Империю Людей, и каменные дороги, разбегающиеся в разные стороны. Я видел города и крепости, объятые пламенем, и падение Главной Башни. А затем на обломках этого мертвого, забытого царства, начала появляться нежная поросль, дав начало тому океану деревьев, что поглотил останки империи, раздробив, разъединив те поселения людей, что уцелели, превратив их в крохотные островки, окруженные частоколом, ощетинившимся против враждебного леса.

Да, без сомнения, теперь бы моя мать, даже стоя в двух шагах от меня, не узнала б меня ни за что. Не стало того, кем я родился и кого она искала.

Глава 15

Вольный Город, город, стоящий на холме, был пристанищем для многих, многих рас и народностей, и был он пестр и разнообразен. У путника, юного темного Эльфа, вступившего впервые в его приветливо распахнутые ворота, голова кругом пошла, и некоторое время, оказавшись в самом центре гомона, гвалта, он стоял неподвижно, не в силах справиться со своим изумлением.

Город, как уже упоминалось, стоял на холме. У самых стен, каменных, высоких (это тебе не деревянный частокол!) ограждающих город от лесного царства и ото всех, кто бродил по тайным тропам и задумывал недоброе, располагались дома людей и их лавки. Проходя мимо, новоприбывший с изумлением отмечал, что это все сплошь каменные темные дома, в основном кузни и оружейные лавки. Да, именно люди Вольного Города считались самыми талантливыми мастерами, не Эльфы и ни кто иной не смог с ними тягаться в искусстве переплавки руд в прекрасную прочную сталь и превращении ее потом в самые острые и прочные ножи и мечи.

Как попали они сюда, в город, выстроенный Эльфами? Да уж так вышло. В родных поселках не нашлось им места. Всяк их поносил и боялся за ту магию их ремесла, которая помогала им с легкостью делать твердое железо мягким и податливым. "Колдун! Нечисть!" — частенько слышали они вослед, а иногда их дома пылали, подожженные озверевшими односельчанами. И тогда приходилось им бежать прочь, без оглядки, и искать себе убежище в лесу, который пугал уже куда меньше, чем добрые люди. Тропинки его вели во все концы света, но чаще всего все они сходились у врат Вольного Города, да и завязывались там узлом.

Злоба людская не могла не оставить отметины на этих людях, и Ночной Терновник видел перед собой кузнецов черных, темных, суровых и неразговорчивых.

Дальше, верх по холму, в веселых рощицах, располагались светлые дома полукровок, таких же, как и Ночной Терновник. И уж совсем высоко, на вершине, в Священной Роще, были дома Высших Эльфов, Сияющие Чертоги.

И, конечно, как и во всяком любом городе, кроме людей и эльфов, были тут и проходимцы, и пройдохи, и плуты, каковых в этом мире было не мало.

То тут, то там, как поганки на пеньках, рядом с домами людей пристраивались маленькие домишки гоблинов и троллей и сами их хозяева торговали тут же всяческой всячиной, перекупленной черт знает у кого, или попросту стащенной с того самого места, где означенный товар плохо и не к месту лежал.

Для Ночного Терновника, выросшего в тишине и замкнутости человеческого общества, дико было такое пестрое разнообразие, и столько лиц и рож, не похожих на человеческие, поражали его воображение.

Вон зеленошкурый, весь в бородавках, что-то заливает полуэльфу, оперевшемуся о свой лук, а тот смотрит и слушает наглого вруна со снисходительной улыбкой, и даже пальцем не тронет противного и мерзкого тролля! Да за одни его бородавки его следовало б убить! А Эльф ничего, только улыбается...

Вон парочка гоблинов катит бочонок, препираясь и споря о чем-то визгливыми голосами. Ведь сперли же, стащили, подлецы!

Но никто за ними не бросается в погоню и даже вил не хватает, чтоб кольнуть противных тварей куда ниже спины.

Все это очень изумляло Ночного Терновника, и он, оторопевший, изумленный, замерший на одном месте, смотрелся куда более чужеродно, чем все эти прыгающие тролли и гоблины.

Наконец, полуэльфу надоело слушать враки тролля, и он, подняв свой лук, ушел прочь. Тролль остался один, и Ночной Терновник, набравшись смелости, подошел к торговцу.

— Товар возьмешь? — спросил он грубовато, выложив на прилавок туго набитый мешок. Троллик тотчас облапил мешок костлявыми ручонками, хихикая.

— Волк и лисица! — произнес он, вывалив содержимое мешка на прилавок. Это были просоленные шкуры недавно добытых животных. Тролль уткнулся в них своим длинным носом, ощупывая и обнюхивая. — Вот как. Не выделанные. С выделкой мне придется долго помаяться!

— Не ври, — грубовато ответил Ночной Терновник, — спорим, я твою бородавчатую шкуру быстро смогу выделать?

Троллик захихикал, снова потирая маленькие лапки.

— Юный господинчик большой шутник, — отметил он. — Так сколько юный господин хочет за свою добычу?

— Не юли, — грубо перебил его Терновник. — Говори, берешь или нет? Если берешь, то давай честную цену. Я не вчера родился, и знаю точно, сколько стоят меха.

— Злые, ах, какие злые слова твои, юный господинчик! — произнес тролль. — Как эти невыделанные шкуры. Как они обидели тебя, а? — и он указал на свежую ссадину на лице Терновника.

— Ничего, — ответил тот. — Им больше досталось. Ну так, берешь? Шкуры не выделанные потому, что не успел я. Еще вчера они бегали на своих ногах, а сегодня уже ехали на моей спине.

Троллик хотел было снова ввернуть шутку или сказать какую язвительную шутку по поводу неудачливости пораненного охотника, но, глянув в его яростные глаза, поутратил желание торговаться, да и шутить расхотелось. Всем известно, что Ночные Эльфы — народ крутого нрава, а те из них, которые побывали в передрягах, оставивших свой след на их телах и душах, и того суровее. Кто знает, что взбредет этому эльфу в его изуродованную голову?

— Как ты добыл их? — спросил троллик, уводя разговор в другую сторону, потому что ноздри Эльфа трепетали больно уж гневно. — Я не вижу на них отметин от капканов, а лука со стрелами у тебя нет.

— Я убил их своим ножом, — зло ответил эльф, и тролль, захлопнув свой болтливый рот, выложил поскорее денежки.

Получив причитающееся ему, Ночной Терновник вроде как стал добрее, и даже улыбнулся, подкинув на ладони монету.

— А что, — спросил он, — есть ли здесь какие-нибудь дома поприличнее, которые сдают комнаты? Мне неплохо бы добраться туда еще затемно, потому что днем мне положено спать. Да и хотелось бы, чтобы это было очень приличное заведение, с крепкими замками на дверях. У меня порой случается... это. Припадки. И тогда в ярости я крушу все, что попадается мне под руку, и всех, кто стоит на моем пути.

— Ага, — произнес тролль, скосив на Ночного Терновника взгляд своих гноящихся глазок. Он отлично понимал, что за закрытыми дверями юный израненный Эльф хочет понадежнее спрятать свою тайну — или, может, сокровища, кто знает? Но лишних вопросов ему лучше не задавать. — Понимаю. Есть такое заведение, выше по улице. Называется "Печеное яблоко". Если поспешишь, то успеешь туда к утру. Там приличный стол и хорошая обслуга, и можно быть совершенно уверенным в крепости замков на их дверях.

Терновник поблагодарил тролля и зашагал по улице в указанном направлении.

Скоро он нашел то, что искал, и, наскоро заплатив за ужин, закрылся в своей комнате.

Буянить он не буянил, это правда, и ночь кончилась тихо, но любопытная служанка, которая поутру мела коридоры, а за одним подслушивала под дверями, утверждала, что юный Эльф говорил во сне тонким, детским голоском.

Каких только чудес не случается в этом мире!

Глава 16

Прошло лето, миновала осень.

Ночной Терновник оказался очень удачливым охотником. Он добывал всех зверей, чей мех хоть сколько-нибудь ценился в Вольном Городе.

Всякому зверю свой сезон.

И по первому снегу Королева Эльфов вышла в шубке из меха серебряной рыси с золотыми подпалинами, добытом Ночным Терновником. Мех был хорош, словно сотканный из лунного полотна, сплетенного с солнечными лучами.

На деньги, вырученные за продажу добычи, Ночной Терновник выкупил комнату в "Печеном Яблоке" и осел там. Достаток его был достаточным для того, чтобы позволить себе большее, можно было б купить дом, но он довольствовался малым.

И на охоту по-прежнему ходил с одним только ножом.

На теле Эльфа появлялось все больше ран и шрамов, и глаза его все больше горели яростью. А он словно не замечал этого. И каждая новая добыча его была как убийство. Он подстерегал волков и вступал с ним в бой. В ярости своей он раскидывал зверей, растерзывая им глотки голым руками, словно мстил кому-то.

Бой и смерть ненадолго успокаивали его, и он свежевал животных своим верным ножом. И отступали ненадолго гнев и боль.

Дошло до того, что троллик, покупающий у удачливого охотника добычу, забеспокоился, как бы очередная добыча Ночного Терновника сама не превратилась в охотника, и не оставила б троллика без такого замечательного источника обогащения.

— Юный господин, — осторожно начал троллик, когда Ночной Терновник, разорвав крепкими зубами тряпку на полосы, перевязывал изодранную когтями зверя руку, — конечно храбр и удачлив, но стоит ли рисковать так? Удача не любит когда ее испытывают. Посмотри, лес каждый раз отрывает по кусочку не только от твоего тела, но и от души тоже. Не лучше ли юному господину купить себе лук покрепче и бить зверя еще до того, как он приблизится к тебе, не то может настать день, когда лес заберет твою душу себе, и закроет твои глаза навсегда. А с луком ты был бы непобедим! И добывал бы втрое больше зверья; зачем тебе эти поношенные сапоги? Ты мог бы купить себе другие. Ты мог бы шикарно обставить свой дом и завести самого лучшего пса, чтоб помогал тебе на охоте. А так ты верным путем идешь к гибели! Потому что и медведи тут водятся. А на медведя с ножом ходить верная гибель. Никто не выстоит против такого зверя, никто! Нет!

Тролль сказал это и прикусил язык, потому что Ночной Терновник посмотрел на него так свирепо, что страшно стало. И как это волки и прочее зверье не умирает, лишь заглянув в эти ужасные глаза?

— Я не боюсь смерти, — ответил ночной Эльф, и его изуродованное лицо исказилось от ярости. Троллик горестно вздохнул, качая головой. Он подумал о том, что, наверное, Эльф очень тщеславен. Если бы не шрамы, он, наверное, был бы очень красив. А теперь уродство угнетает его, и он нарочно ищет гибели.

Ах, знал бы глупый тролль, как он заблуждается!

Вовсе не уродство угнетало Ночного Терновника!

И он действительно искал смерти.

Но обо всем поподробнее.

Зря думал тролль, что раз на Ночном Терновнике поношенная старая одежда, то и сам он нищ.

Если б он видел его комнату!

На стенах ее и на полу были шкуры, искусно выделанные меха, самые красивые, такие, каких не было и у самой королевы. За шелковой ширмой была ванная, и на маленьком изящном столике возле нее обычно располагались дорогие духи в хрустальных пузырьках.

Служанки, которым мрачный полуэльф щедро платил, каждый день меняли воду в многочисленных вазах в его комнате и ставили свежие цветы, перестилали постель, и между собой шептались, что, должно быть, странный господин, этот Ночной Терновник. Зачем ему эти дорогие вещи, духи, нежные крема в серебряных банках, если он не щадит себя на охоте? Зачем благовония, зачем блестящая ванна, если кожа вся изодрана и саднит даже от мыла? И странно застилать постель дорогим шелковыми белоснежными простынями с кружевами, если тело изранено и кровоточит.

Все это окружало Ночного Терновника ореолом таинственности. Немало девиц, глядя на сурового нелюдимого охотника, хотели бы вместе с ними поплескаться в его благоухающей ванне.

Однако он оставался так же дик и одинок. Он не замечал любопытных взглядов девушек, обращенных в его сторону.

Хозяин лавки, расположенной у самых Сияющих Чертогов сказал кому-то по секрету, что свирепый охотник не раз покупал у него красивые ткани, которые хороши были бы только на нежном женском теле на балу, а не на охотнике в лесу.

Так пошел слух, что у Ночного Терновника есть возлюбленная, и вся эта роскошь, что в его комнате находится, предназначена именно для нее. И нашелся даже некто (подлый врун, конечно), кто видел, как прекрасная ночная Эльфийка (а не королева ли это?!) тайком приходит к нему иногда, но никто ее толком не разглядел.

На самом деле, конечно, никто не приходил к Ночному Терновнику.

Его возлюбленная, как мы помним, жила с ним, и в нем самом.

Однажды, только однажды после заката чужая нога переступила через порог его комнаты, и это была эльфийская ведунья, не самое болтливое существо в этом мире.

Только ей одной открыл их с Гуркой общую тайну Ночной Терновник.

Ведунья внимательно выслушала их историю.

Был тот самый час, когда они были разделены, и каждому из них ведунья заглянула в глаза.

— Бедные дети, — сказала она наконец.

— Скажи, — нетерпеливо перебил ее ночной Терновник — он не нуждался в ее жалости! — Как нам разделиться навсегда?

Ведунья развела руками.

— Источник подсказал тебе способ, — ответила она. — Только возжелав этого всем сердцем, так же, как возжелал ты слиться воедино с этой девочкой, ты разделишь ваши тела.

— Я хочу этого! — вскричал Ночной Терновник с такой жгучей страстью, что, казалось, она способна воспламенить весь дом.

И, как эхо зла, как отзвук грозы, как смертный приговор, был ответ ведуньи.

— Недостаточно, — ответила она.

И тогда Ночного Терновника охватило отчаяние.

Он не знал, как хотеть еще больше.

Его Ночной Светлячок, его цветок, был недосягаем теперь.

Они могли сидеть, обнявшись, тот краткий срок, что был отведен им, пока солнце дремало. Но стоило хоть одному из них потянуться к губам возлюбленного, как тот, чей срок бодрствования истекал, исчезал, растворялся.

И приходило одиночество.

От этого страдал Терновник.

Он чувствовал себя плененным, и знал, что и Гурка страдает.

По секрету сказала ему ведунья, что есть еще один способ разделиться.

Если один из них умрет.

И в отчаянии терзал себя Ночной Терновник.

Он хотел освободить Гурку.

И боялся оставить ее одну, беззащитную.

Поутру вернувшись с охоты, или принеся подарок своему идолу, Ночной Терновник видел радость в ее глазах, и на тот мгновение отступали и боль, и гнев, и жажда смерти.

Глава 17

Однако Гурка, нежная Гурка с тонкими зелеными лозами, украшающими ее розовую кожу, уже не была так беспомощна и напугана как когда-то.

По утрам, когда засыпал Ночной Терновник, Светлячок откидывала одеяло и тихонько, чтобы не разбудить его, спускала ноги с постели. Минутку она прислушивалась, а потом смело прыгала на пол и неслась к своим сокровищам, которые в избытке дарил ей Ночной Терновник.

Светлячок стала красивой дамой; кто бы узнал теперь в тонкой Эльфийке с темными миндалевидными глазами прежнего деревенского заморыша? Ее волосы отросли и вились, закручиваясь на висках тонкими золотистыми пружинками. Ее кожа излечилась от царапин и синяков, а от свежего мяса и молока, которыми потчевали ее теперь, на ее лице заиграл здоровый румянец.

Однако, ее красота и драгоценности, которые в избытке были у нее, не приносили ей покоя. И, рассматривая свое отражение в тонком зеркальце в серебряной оправе, она хмурилась. И не радовали ее новые серьги с прозрачными изумрудами, и тонкий серебряный венец в золотых волосах тускнел, когда она вспоминала своего Ночного Терновника.

В краткие минуты свиданий Светлячок замечала что на его теле становится все больше и больше шрамов, и он становится все темнее и мрачнее, словно мрак разливался в его душе все глубже и глубже.

Ей его уродство было безразлично, она любила его и таким, но раны эти... Светлячок понимала, что Терновник хочет убить себя, и допустить этого не могла.

Поэтому она решила сделать следующее.

Однажды, проснувшись по своему обыкновению утром, она не стала, как обычно, долго прихорашиваться перед зеркалом, а наспех одевшись, натянув новые красные сафьяновые сапожки и подпоясавшись тонким пояском, она обшарила карманы Терновника, в которых он обычно хранил золото, и тихонько вышла из комнаты.

Нужно сказать, она уже не первый раз выходила из дому одна.

То, на что раньше она ни за что не отважилась бы, теперь ее не страшило.

С удовольствием она прогуливалась по городу в своих бархатных зеленых платьях, вышитых узорами ее народа, и всяк ее приветствовал почтительно.

Она поднималась в Сады, растущие у Высоких Чертогов, и там отдыхала в тени зеленого кружева деревьев, и местные красавицы, Эльфийки и полукровки, перешептывались, спрашивая друг друга, кто эта незнакомая девушка. И они смотрели на нее как на равную, и она ничем им не уступала.

Местные юнцы заглядывались на нее с восторгом, раскрыв рты, а люди постарше отвешивали мальчишкам неизменные затрещины — ишь, на кого позарился! А с ее господином нет ли охоты познакомиться? Если есть, то только скажи!

И шепотом называлось имя, от которого самый храбрый воздыхатель бледнел и терялся.

Это не могло не нравиться простодушной в общем-то Гурке-Светлячку.

Ее окутывал ореол таинственности, и за спиной ее маячил грозный образ мрачного Терновника. Что может больше тронуть девичье сердце, чем восторженные взгляды,обращенные в ее сторону, несмотря на страх?

Однако в тот день Гурка не хотела ни восторженных взглядов, ни прохлады Садов. Она твердо решила найти хорошего мастера и у него купить лук для Ночного Терновника.

Он не посмеет отказать ей, он не посмеет не взять ее подарка!

С луком в лесу будет сподручнее.

А на псарне, неподалеку от Сада, она уже давно приглядела славного пса для Терновника. Белый зверь с гладкой, как шелк, шкурой, длинноногий, с широкой грудью, славный помощник в охоте!

В указанной ей любезными подсказчикам оружейной лавке торговец с поклоном показал ей лучший товар, но всем она оставалась недовольна.

Всяк она опробовала (к немалому удивлению торговца, хрупкая Эльфийка в одеждах изнеженной богатой госпожи обладала крепким тренированными руками), и не нашла ни одного, достойного, по ее мнению, ее обожаемого Терновника.

— А этот? — сказала она, увидев еще один лук.

В отличие от прочих, его торговец не выставил напоказ, а, напротив, спрятал.

Лук был сделан из белого-белого дерева, славившегося своей крепостью и упругостью. Тонкие желтоватые разводы, подобно причудливым узорам, оплетали его, и выкованные самым искусным мастером стальные наконечники,блестящие, как звезды, украшали его.

— Почему ты не дал его мне? Он прекрасен, как оленьи рога! Я хочу его.

Торговец почтительно поклонился, прижимая руки к груди:

— Сожалею, прекрасная госпожа, но я не могу продать его тебе. Он сделан на заказ, по руке и по вкусу господина Короля.

В любой другой день Гурка, наверное, спасовала бы и отступила. Но в этот раз в нее словно бес вселился, или орк какой укусил. Сурово сдвинула она тонкие бровки на переносице и строптиво топнула ножкой:

— Я хочу именно этот лук! Что ты за торговец, раз отказываешь покупателю? Если он заказан кем-то еще, сделай такой же!

Шутка ли дело — сделай! Легко сказать...

Торговец приседал от страха.

С одной стороны Король, с другой стороны нелюдимый Ночной Терновник. Кто знает, от кого достанется больше, от рассерженного Короля, не получившего свой заказ, или от Терновника, подруга которого вдруг раскапизничалась?

Поразмыслив немного, торговец все-таки решил, что опаснее ссориться с Королем. Что Терновник? Говорят, он и стрелять-то не умеет.

И торговец отказал Гурке.

От обиды у нее из глаз слезы хлынули градом и губка затряслась. Она сердито топнула ножкой, чем ввергла торговца в панику, а зашедшего покупателя насмешила чуть не до колик.

— Да у тебя сердце каменное, негодяй, — весело произнес Эльф (а пришедший был точно Эльф), утирая глаза тонким батистовым платком. — Как можно отказывать такой прекрасной даме, которая так горячо просит?! Да будь заказчиком хоть сам Бог Северной Звезды, я не смог бы отказать ей!

Торговец мигом повеселел. Он учтиво поклонился прибывшему, затем с не меньшим почтением Гурке, и со всех ног бросился исполнять ее просьбу.

— Утешьтесь, дитя мое, — весело произнес Эльф, предлагая зареванной Гурке свой платок. — Думаю, Король не сможет заплатить цену большую, чем ваши слезы!

Эльф, вступившийся за Гурку, был из племени Зеленых эльфов из тех, чьи тела отличались тяжеловесностью и украшались самой природой рисунками лапчатых листьев. У него была светлая кожа, веселые прозрачно-голубые глаза и каштановые темные волосы, как кора дерева. Одет он был в серую, ладно на нем сидящую простую куртку.

— Кто ты, дитя мое? — спросил Эльф, когда Гурка вытерла мокрые глаза и вернула ему его платок. — Я раньше не видел тебя здесь. Ты недавно в Городе?

— Госпожа — подруга Ночного Терновника, — встрял торговец, услужливо подав Гурке выторгованный ее слезами лук. Эльф с удивлением и интересом оглядел ее.

— Того самого Ночного Терновника?— переспросил он. Торговец с жаром закивал. — Так ты ему покупаешь этот лук?

Гурка лишь кивнула, склонив низко голову.

— Ты так любишь его? — спросил Король. — Лук и в самом деле очень хорош. Выбрать такую прекрасную вещь может лишь тот, кто хочет вместе с подарком отдать и часть сердца своего.

— Я люблю его ровно как и себя, — тихо ответила Гурка.

— Так сильно?

— Еще больше! Я люблю его, как любит цветок своего верного друга-мотылька, я люблю его, как любит утренний луч водную чистую гладь, которая отразит его и родит радугу.

— А как зовут тебя, милое дитя? — продолжал допытываться незнакомец. Это раздосадовало Гурку; она никак не рассчитывала на случайное знакомство, и настойчивость незнакомого мужчины ее раздражала.

Меж тем незнакомец вел себя так, как тот, кто привык ко всеобщему послушанию и вниманию. Он не оставлял своей цели разузнать имя Гурки, которое, было ясно, ему интересно не столько из-за красоты ее, сколько из-за любопытства и многих сплетен и слухов, которые гуляли по городу. Ведь о Ночном Терновнике знали много, а о той, ради которой он вел такую суровую жизнь, ничего.

Это немного обидело Гурку и уязвило ее самолюбие.

Незнакомец был хорош собою, и отчего бы ему было не увлечься ею? У Эльфов это часто случается. Чувства вспыхивают в их сердцах мгновенно и внезапно, заставляя писать стихи и петь сонеты своим возлюбленным.

Однако, это был не тот случай.

В веселых глазах незнакомца Гурка не увидела и следа от того восхищения, которое обычно замечала в глазах молоденьких юношей.

И она решила немного отомстить ему. Комариный укус, детская обида!

— Я не скажу тебе своего имени, господин, — дерзко ответила она, снова вызывая у него улыбку. — У моего Ночного Терновника прекрасные синие глаза, как ночное бархатное небо. А если он начнет ревновать, они потемнеют, и их цвет станет не такой красивый. Нет, не будем знакомиться и вызывать его ревность!

Тут торговец вовсе струхнул и чуть ли не сел на пол, чтобы его не так видно было из-под прилавка, если господин начнет метать громы и молнии.

Однако, против ожиданий, Эльф не рассердился.

Когда Гурка, забрав свою покупку, ушла, гордо задрав остренький подбородок, он расхохотался так, что у входа деревья вздрогнули.

Торговец, ободренный его смехом, вылез из-под прилавка, и позволил себе хихикнуть пару раз, поддерживая развеселившегося Эльфа.

— Она не знает вашу милость, — сказал торговец, провожая взглядом Гурку. Король (а это был именно он) согласно кивнул и усмехнулся снова.

Давно так смело не дерзили ему!

И давно так метко и коварно не кусали...

Что Король?

О Короле можно было сказать только хорошее.

Это был славный воин, смелый и сильный, добрый и справедливый монарх и верный супруг. У него была его прекрасная королева и Вольный Город, а так же весь нескончаемый лес от этого края и дальше, до владений Ночных Эльфов.

Этого было достаточно, чтобы жить в довольстве и думать, что имеешь все, ну, или почти все, что только возможно.

Однако, все же кое-чего у Короля не было.

Юности не было у Короля, тонкой и нежной, горячей юности.

Сколько ему было лет? Достаточно для того, чтобы пыл молодости был вытеснен из его груди неподвижностью мудрости и всепонимания.

Он любил, но его любовь была как спокойное течение реки в тени леса.

И потому Гуркина речь, полная нежности и пыла, произвела на него впечатление.

Не ее красота — что красота! Видел он Эльфиек и прекраснее Гурки, — и не ее наряды. Короля не удивить украшениями.

Но ее весенняя, нежная, чистая и простая, как проснувшийся ландыш, юность привлекла его, и ему вдруг нестерпимо захотелось отпить глоток из этой весенней хмельной чаши.

Вот ведь горе-то какое!

Возможно, окажись Гурка более тщеславной или более легкомысленной, то вся история закончилась бы, так и не успев начаться. Если бы Король сорвал бы с ее губ этот запретный поцелуй, возможно, эта победа удовлетворила бы его, и он отступил бы.

Но Гурка оказалась вовсе не так наивна, как полагал король, и в сердце ее порхало меньше бабочек-однодневок, из тех, что рождаются каждое утро, и умирают вечером, уснув, унося с собою память о своих маленьких грехах.

Почуяв опасность, даже не угрозу ее жизни, нет, а всего лишь дуновение ветра, потревожившего гладь спокойной воды, она перестала ходить близ чертогов Правящих. Напрасно Король поджидал ее у приветливо распахнутых дверей лавочек, торгующих такими завлекательными для юных девушек товарами. Она не появлялась.

И в тенистых садах Эльфийских Холмов ее тоже не было. Она как сквозь землю провалилась.

Признаться, Король был обескуражен этим странным обстоятельством.

Много ли девиц, хоть из Эльфов, хоть из людей, сумеет вот так запросто отвергнуть внимание Короля? Гурка не знала, что он Король? Что же, наверняка ей сказали потом, кто с нею разговаривал в лавке.

Но она не поспешила появиться перед ним снова!

День ото дня напрасно он гулял по тенистым рощам, где так любил бывать когда-то. И день ото дня он все больше и больше ощущал себя дураком, разодетым в пух и прах, когда не находил той, которую старался отыскать взглядом.

Вся эта ситуация не могла остаться незамеченной для Королевы.

И она, признаться, страдала больше всех.

Каждый новый день она начинала с того, что просила у Солнца и Неба красоты для своего нежного лица. Ветер разглаживал ее волосы, и прохладная вода освежала ее тонкие веки. Королева расчесывала свои шелковистые волосы частым гребнем, и окропляла их тремя каплями драгоценных духов.

Затем она надевала серебряные драгоценности, тонкие, как лунный свет, и шелковое платье, нежное, как лепестки роз.

И уж потом шла к своему супругу, пожелать ему доброго утра.

Но каждое утро оказывалось, что Король уже встал, и даже ушел из своих покоев. Конюхи разводили руками, отвечая Королеве, что Король уже уехал в своей раззолоченной карете, и в этой карете не нашлось места для нее.

Это угнетало Королеву настолько, что она даже подурнела, и красота ее увяла.

Но Королю до того дела не было. Он изо дня в день просыпался чуть свет, и спешил на поиски своей возлюбленной.

Он объездил весь Эльфийский Холм, затем начал спускаться ниже, заглядывая в дома и сады людей.

И, наконец, нашел ее.

Гурка, одетая мальчиком (возможно, поэтому никто не узнавал ее, и потому не докладывал Королю), стреляла по мишеням в Охотничьем Саду.

Мастерски натягивая тетиву, она спускала ее с выдохом, и та летела словно с дыханием полуэльфа, и вонзалась с чпоканьем прямо в середину мишени, в самое яблочко.

Иногда, озорничая, Гурка отправляла следующую стрелу прямо в оперение предыдущей, расщепляя ее, и этим метким выстрелам мог позавидовать любой Эльф.

Поначалу Король молча наблюдал, как Гурка целилась, как оттягивала тугую тетивы, ту самую, что мастер делал ему, по его руке и силе.

Но когда Гурка поразила мишень и раз, и два, и три, Король не стерпел.

— Вы прекрасная охотница! — сказал он, подходя ближе,

Гурка обернулась, щуря глаза на ярком солнце.

— Я рождена ею, — дерзко ответила она, оправляя нарядную новую курточку, ловко сидящую на ее тонком теле. — А вы что тут делаете?

Королю это не понравилось.

Вольное обращение с ним Гурки показало ему, что он по-прежнему ей неизвестен.

И, более того, она им не интересуется, и даже не хочет узнать имени настойчивого собеседника.

— Я? — переспросил Король, подходя ближе. — Я обхожу свои владения. Любуюсь своими охотничьими угодьями, и своим городом. Дозволите?

Глазки Гурки стали круглые, как монетки. Король, вопили ее изумленные глаза, это Король?!

Однако, она не стушевалась.

— Ваше величество, — она церемонно поклонилась и даже опустив перед ним одно колено в траву — так кланялись перед Королем дамы при дворе. — Извините мне мою дерзость.

Но и только.

Раскланявшись с Королем, как того требовал этикет, она вернулась к своему занятию.

— Ты хочешь стать лучшей охотницей в Городе? — спросил ее Король, наблюдая, как ее стрела поражает в десятый раз мишень.

— Нет, вовсе нет, — ответила она, опуская лук. — Я хочу уйти к Священному Источнику, и там испросить его благословения и помощи.

От одного упоминания об Источнике Король отпрянул на шаг.

— И ты... ты не боишься? — произнес он.

В отличие от Гурки, он знал, что Источник, Душа Богов, вовсе не добр, как того можно было ожидать. И просьбу кого бы то ни было исполняют по-своему.

И так же он и не догадывался даже, что с Гуркой Источник уже сыграл свою злую шутку, и терять ей действительно нечего.

— Чего мне бояться? — горько усмехнулась та, ощущая сонное дыхание Терновника в себе. — Тот, кто боится, так и останется ни с чем.

— А что ты хотела бы получить? Чего ты лишена? — вкрадчиво поинтересовался Король.

— С вашего позволения, — гордо ответила Гурка, опустив королевский лук, — я лишена права быть вместе с моим возлюбленным. Мы разлучены с ним так крепко и надежно, что никто — даже вы, силой своего указа, — не сможет нам помочь воссоединиться. Нам выставлено непростое условие; я долго размышляла над ним, и, наконец, поняла, как его соблюсти. Но сделать это нужно именно у источника. Для того я хочу отправиться в путь.

Вмиг Король сообразил, что к чему.

Конечно, он не знал всего, и даже не догадывался.

Но то, что Ночной Терновник ему не соперник, он сообразил сразу, как и то, что некая непреодолимая сила удерживает Гурку от воссоединения с ее любимым, кем бы он ни был.

— А если, — произнес Король, — священный Источник потребует от тебя твоей жизни?

— Что же, — вздохнула Гурка тяжело, — я прожила среди людей долгий век. Я знаю, что жизни многих из них обрываются гораздо раньше, чем эльфийский долгий век. Но и за это короткое время они успевают влюбляться и стать счастливыми. Я тоже хочу счастья — хотя бы на краткий миг!

Смелость Гурки, словно горячее красное вино, ударила в голову Короля.

Возможно, он и сам хотел сходить к Священному Источнику и спросить, не ошибается ли он в жизни своей.

Но у него не доставало смелости. Слишком много у него было в жизни, и многое должно было случиться, и слишком много он мог потерять.

Свой город и свое золото; своих подданных и свой дом, богатый и большой.

И, наконец, свою королеву — с удивлением вспомнил он о том, что она у него есть, его прекрасная королева, которую он когда-то любил больше чистого утра, больше глотка воздуха.

Но что-то произошло — наверное, это тоже было недобрым колдовством Источника, наделившего Гурку странной, колдовской прелестью, — и Королева уже не волновала сердца короля. Он ощутил холод в своей душе и ненависть к ней, словно она была в чем-то перед ним виновата.

Виновата в том, что он провел с ней долгий век; виновата в том, что он не свободен; виновата в том, что никого прежде он не видел, кроме нее.

— Дитя мое, — вкрадчиво произнес Король, — а ты знаешь, что все, чего бы ты не попросила у Источника — все сбудется? Только нужно подарить ему кровь. Кровь существа, убитого тобою. Молодого оленя, например.

— Вот как? — Гурка в восторге потрясла луком. — Вот как?! Значит, я все смогу исправить?! Все?!

Глава 18

Конечно, в словах Короля был подвох.

Одним лишь богам известно, отчего помутился его разум и зачем он тотчас же придумал план обмана, да только он придумал его.

Он не сказал Гурке, что по преданиям Священный Колодец исполнял желания тех, чью жертву принимал. В то, что маленькая нежная Гурка сама, в одиночестве, отправится в лес и там добудет зверя для Колодца, Король не верил.

Терновник не мог идти с нею — так подумал Король.

И потому он предложил Гурке свою помощь.

— Я знаю, что дорога до Колодца будет далека и трудна, — сказал Король вкрадчиво. — А ночная охота не для ваших нежных рук. Ваш пыл и ваша смелость тронули меня и я искренне хочу вам помочь. Так позвольте мне добыть для вас оленя!

Дальше Король рассчитывал на то, что Гурка, вырезав сердце у зверя, приблизится к Источнику и даст ему испить свежей крови. Конечно, она истово будет просить о своем возлюбленном, о Ночном Терновнике.

Сам подходить к Священному Источнику Король не решился бы никогда.

Он не был трусом, но то чувство, что двигало им, что заставляло его совершать все эти поступки, не было так уж сильно. Нет, он не мог рисковать.

Но он верил в то, что когда его стрела или нож сразит зверя, что когда он склонится над своей добычей и вдохнет запах еще живой крови, его желание, произнесенное над умирающим животным, передастся Священному Источнику.

Это будет его жертва; хитрец хотел подменить ее.

Но Гурка, может, осознанно, а может, и ничего не подозревая, отвергла его помощь.

— Я однажды ходила к Источнику и ничего хорошего из этого не вышло, — ответила она. — И мне было бы неприятно думать, что из-за меня пострадал еще кто-нибудь. Нет, Ваше Величество. Я не хочу вашей помощи. Никто не должен касаться Священной Воды — и даже тени ее, и даже самой памяти об этом месте просто так. Это не к добру.

И, какие бы доводы не приводил Король, Гурка оставалась неумолима: она твердо стояла на своем, а потом и вовсе откланялась и ушла.

И всю эту сцену наблюдала Королева.

Нужно сказать, что она решила разузнать сама, куда это так часто ездит Король в одиночестве — и в таком ли уж одиночестве он, как о том говорят его слуги.

Она лишь немного опоздала, и не слышала, что Король говорит с Гуркой о Священном Источнике.

Но зато она услышала другое — то, с какой настойчивостью ее супруг предлагал свою помощь молоденькой девушке, как он изощренно придумывал поводы и причины, по которым ему следовало составить ей компанию в ее походе — куда?! Как?!

Он даже не вспомнил о том, что многие века называлась его женой.

Он позабыл обо всем, и видел перед собой только эту маленькую девочку в охотничьем костюме, за улыбку которой готов был отдать свое королевство, весь вольный лес, и корону.

И молча наблюдали они — Король и Королева, — как уходит с Охотничьего Холма Гурка, один со страстью и решимостью следовать за нею и добиться, а другая с яростью и отчаянием. И оба думали о том, что эта маленькая девушка изменила их судьбу.

— Вот как?! — вскричала королева, когда, наконец, Король заметил ее. — Вот как?!

Король мог бы солгать, и придумать какую-нибудь более-менее правдоподобную историю, но его глаза непременно выдали б его.

— Ты одержим ею! — с изумлением произнесла Королева, лишь только взглянув в них. — Что с тобой стало?!

Король ничего не ответил. Что мог он сказать? Рассказать о пожирающей его страсти, рассказать о том, что вспомнил, каково это — влюбиться и добиваться, рассказать о своих снах, в которых ему являлся только нежный образ полуэльфа?

Впрочем, все это Королева прочла в его горящих глазах. Это и многое другое, то, на что отважится ее Король в погоне за своей любовью.

И она опустила свой взгляд и тихо заплакала.

Молча Король обошел свою Королеву, и спустился вниз, к оставленной карете.

Королеву с собой он не позвал.

* * *

В закатный час, когда Ночной Терновник только-только проснулся, Гурка поспешила рассказать ему о жертве Источнику.

— Ты сможешь добыть оленя и подарить его кровь Священной Воде. Взамен Священный Источник выполнит твою просьбу! Возьми лук — смотри, какой он крепкий и славный! А белый пес поможет тебе; и тогда мы будем свободны.

Сурово сведенные брови Ночного Терновника разгладились; он улыбнулся.

— Ты уверена? — произнес он, оглядывая лук. — Так ли это, как говорит Король?

— Зачем врать такому важному господину? — удивилась Гурка. — Кроме того, я что-то слышала об этом, только очень давно. Священный Источник и его магия — это не то, что принято обсуждать за чашкой чая вечером за ужином. Это то, о чем говорят опасаясь, вполголоса. И уж тем более, на эту тему не стоит врать. Священный Источник Эльфов слышит все; он может жестоко отомстить за ложь. Нет, не лгал Король.

— А какого зверя надо раздобыть? — спросил Терновник, задумчиво почесав макушку. — До сих пор я добывал зверей ради их красивого меха. Но, может, соболь и лиса не подойдут для того?

Гурка пожала плечами.

— Король говорил об олене, — ответила она. — Если хочешь узнать поподробнее, можно позвать ведунью вновь.

Так они и сделали.

И в полночь, когда Светлячок уже спал, Терновник послал за ведуньей.

Ему долго пришлось ждать. Тянулось время, догорали поленья в камине и уже совсем потухла его трубка, а небо за окном начало наливаться предрассветной мутной серой пеленой, закрывающей звезды шелковым покрывалом, когда, наконец, ведунья постучалась в двери гостиницы. Заспанный хозяин, позевывая и сонно почесываясь, проводил ее до дверей Ночного Терновника, и с почтением прикрыл двери за нею.

Ведунья, несмотря на поздний час, была оживленной. Казалось, ей совсем не хотелось спать. Она потирала довольно руки, глаза ее блестели.

— Надо же, как много блага получаю я от того, что вы двое поселились в Вольном Городе! — произнесла она, не дав ни слова сказать Терновнику. — Только что я была у Королевы. Она призвала меня тайком. ночью, чтобы никто не знал, но, думаю, об этом пронюхала уже половина города. Бедняжка совсем пала духом! А все потому, что ее супруг очарован твоей подругой. Она долго плакала и спрашивала у меня какого-нибудь средства, чтобы вернуть его любовь. А я? Что я? Кто я такая против чар Священного Источника? Это он наградил твою подругу таким странным даром. Она нарочно попросила об этом? Впрочем, откуда тебе знать.

И уже весь город говорит о том, что вы оба хотите идти к Священному Источнику и просить у него некоего блага. Все уже решено; так зачем же ты позвал меня?

Ночной Терновник не ожидал такого поворота.

Гурка не говорила ему о том, что Король влюблен в неё, и новость эта неприятно резанула сердце Терновника.

А что, если она хочет разделиться не для того, чтобы быть с ним, с Терновником?

Вместе с этими мыслями пришла жгучая, невыносимая ревность и страх.

Ночной Терновник вдруг осознал, что, по сути-то, никого у него нет. Гурка — это единственное существо в целом мире, скрашивающее его вечное, долгое одиночество — ведь он получил долгий эльфийский век в придачу с нею.

А что, если и она покинет его?

Ведунья, раскладывая на столе свои корешки и баночки с зельями, с улыбкой наблюдала за лицом Терновника, на котором все его мысли и чувства отражались так ярко, что и простому человеку не составило бы никакого труда угадать, о чем думает он.

— Что, страшно? — хихикнула ведунья. — Вот поэтому вы и не можете разделиться. Ты никогда не отпустишь ее по доброй воле, если, конечно, не пройдет твой страх одиночества.

— Если бы я был хорош собой, — медленно произнес Терновник, разглядывая свое изувеченное лицо в серебристое зеркало, в которое обычно по утрам смотрелась Гурка, — то, наверное, она не бросила бы меня? Как думаешь, может стоит попросить у Источника вернуть мне красоту?

Ведунья расхохоталась.

— Источник — это не просто место, что исполняет твои желания, — ответила она. — Невозможно придумать список всех благ, которые ты хотел бы получить от жизни, прочитать их ему и получить все сполна. Иначе к этому священному месту вел бы не еле заметная стежка в траве, а проторенная широкая дорога, и по ней нескончаемой рекой двигались бы днем и ночью просители! Нет, мой юный полукровка, Источник исполняет лишь то, что спрятано глубоко в твоем сердце, то, о чем ты даже не подозреваешь, но то, что самое настоящее в тебе. Так что подумай еще раз, решаясь пойти к этому месту.

Глава 19

— Я все уже решил, — ответил Терновник. — Что мне терять? Если я сам искал смерти в лесу, то чего бояться мне еще?

— Жизни, — ответила ведунья. — Жизни, конечно, той, что может начаться у тебя, когда Источник еще раз выполнит твою просьбу как-нибудь по-своему. Так о чем ты хотел спросить у меня? Давай разузнаем поскорее ответы на твои вопросы, и я пойду отдыхать.

Ведунья развела огонь в жаровне и кинула в него пучок ароматных трав. Комнату наполнил густой душистый дым. Терновнику казалось, что в его серых тонких клубах ему видятся какие-то лица, какие-то места, ветви в мокром лесу.

— Ну-у, что тут у нас? — ведунья принюхалась к ароматам. — Ах, Источник тебя так и манит, так и зовет! Давно ему не попадались такие отчаянные просители, как ты! Ты понравился ему. Он и рад бы угодить тебе, да только не умеет он иначе. Он снова прочтет в твоей душе то, что спрятано ото всех, и исполнит это, исполнит обязательно. От тебя и впрямь нужна жертва. Великий старый черный олень с ветвями о двадцати ветках. Это злой дух леса. Никто уж и не помнит, сколько ему лет. У него красные глаза и белоснежная грудь, своими рогами он ломает лес и убивает других оленей в схватках. Это могучий и благородный зверь. Подарить такого Источнику дорогого стоит. Его еще бьющееся сердце разбудит Источник, и свежая кровь придаст ему сил, чтобы поглубже заглянуть в твое сердце... и, возможно, отказать тебе в твоей просьбе.

Вижу так же твою подругу, Светляка. Так ты ее называешь? Вот почему она так легко пленяет сердца мужчин, Зеленый Огонек! Она последует за тобою всюду. Не бойся Терновник, она и не думает покидать тебя. Но вот достанется ли она тебе — это только от тебя зависит. Не только Король захочет отнят ее. Еще враги, много врагов, жестоких и коварных. Тебе придется сражаться, долго сражаться за нее и за себя. Готов ли ты?

— Я готов! — ответил Терновник.

— Ах, славные, маленькие дети! Как я хотела бы помочь вам! Да только что я могу? Я ничто и никто против Источника. И вашим недругам помогают такие силы с которыми и связываться-то боязно.

— Не можешь помочь, так благослови, как благословила бы мать!

— Это можно, маленький господин. Я благословлю тебя. Я пожелаю тебе удачи и доброго пути. Мои слова, хоть и не самые громкие, кое-что да значат. А кроме благословения хотела бы я дать тебе совет: остерегайся Короля и Королеву! Королеве я дала духи. На некоторое время их аромат поможет ей удержать при себе Короля. Но как только они окончатся, он вновь вспомнит о своей страсти. И тогда он помчится вслед за вами, словно гончая по следу. И Королева — вслед за ним. И я не знаю, кто из них будет отчаяннее в своем стремлении догнать вас и вернуть свою любовь... И каким способом...

Так что торопись, юный Ночной Терновник! Торопись! Я не знаю, почему твои звезды выбрали тебя, но нет тебе покоя на этой земле, пока тебя хотят такие силы, как силы Волшебных и Священных мест.

Чем могла, я помогла тебе. Когда ты уедешь я буду просить звезды проводить тебя, и еще — попрошу их как можно дольше петь свои нежные песни для Короля, чтобы он подольше не вспоминал о вас. На закате я выйду к воротам города и заговорю дорогу, по которой ты уедешь, чтобы недруги твои долго не могли найти твоих следов. Взамен же пообещай мне замолвить за меня словечко, когда склонишься над источником! Просто подумай обо мне; очень я хотела бы, чтобы мысли твои были добрыми!

Потом ведунья ушла.

Поутру Ночной Терновник и Гурка собирались в путь.

Не было времени на долгие сборы, и таиться больше было не от кого. Весь город знал о них почти все, и многие хотели посмотреть на отважных чудаков, отважившихся вернуться к Источнику. А потому в этот день в гостинице много толклось народа.

Кроме прочих, был там и тролль, верный скупщик Терновника. Он прибыл по первому зову, погоняя толстенького упитанного ослика, навьюченного всякой всячиной, и к поясу его был привязан увесистый кошелек с деньгами. Его желтых злые глазки весело блестели из-под сползшей на глаза красной шерстяной шапки, и он в предвкушении потирал свои ручки. Терновник велел передать ему с посыльным, что многие меха — лучшие, разумеется, — которые он прежде оставлял Гурке, теперь он продаст троллю, и тролль уже мечтал о том, сколько он выручит звонких монет, когда перепродаст их городским модницам.

С собою же тролль привез лишь то, что понадобилось бы любому путешественнику, задумавшему пересечь леса Эльфов. В его тюках были и добротные теплые плащи, украшенные лишь скромной тесьмой, и крепкие сапоги, не лишенные, однако ж, некой щеголеватости, и охотничьи куртки, и походные фляжки, в которые можно было б налить доброго красного вина, и кисеты для табака, и ножи, и плетеные эльфийские ремни, и прочее, прочее, прочее.

К полудню тролль покинул гостиницу, и сумки с охотничьей одеждой, навьюченные на его осла, порядком похудели. Пара же тюков, взятых про запас, напротив, раздулись. Из одного из них предательски торчал рыжий хвост лисьей шкурки.

Кошелек тролля тоже похудел, но, кажется, тролль ничуть не горевал по этому поводу, и словно бы даже радовался. Словом, он в накладе не остался.

К вечеру и сам Ночной Терновник покинул гостиницу. Только теперь он не пешком уходил из города, а верхом на лошади, и сопровождал его длинноногий белоснежный пес.

Королю его наушники о том доложили, как доложили и о том, что комната, закрепленная за Ночным Терновником, теперь свободна и сдана вновь, а толстый довольный тролль вывозит из нее все предметы роскоши, приобретенные сами знаете для кого. Но Король лишь отмахнулся от этой вести.

Он был одурманен духами своей Королевы, и на некоторое время позабыл о своей страсти к Светлячку.

И когда совсем стемнело, к ночи, пришла в город одинокая оборванная путница.

Одежда ее была грязна и убога, седые волосы вились по ветру, а недобрые глаза, глядящие из-под капюшона злыми горящими угольями, походили на глаза голодного лесного чудища.

Странно принюхивалась она к воздуху, и тонкие губы ее на миг тронула недобрая улыбка.

Ведунья, что пришла к тому времени к воротам города, первая встретила недобрую путницу. Посасывая свою трубочку, ведьма сразу смекнула, что это не простая нищенка. Звезды и духи, что обычно помогали ей в ее колдовстве, сразу начали напевать ей тонкими голосами, что эта злая женщина одна из тех, кто желает зла Терновнику.

"Черные мысли, жестокое сердце — вот что привело ее вслед за молодым полуэльфом, — подумала ведунья, посмеиваясь. Страшная старуха, все так же принюхиваясь, ни на кого не глядя, нерешительно двинулась вверх по улице. — Если б в тебе осталось хоть что-то человеческое, ты бы попробовала поговорить с кем-нибудь. Но ты не веришь никому, кроме своего черного сердца. Что ж, обманывайся! Обманывайся, старая злодейка!"

Неторопливо ведунья прошла к воротам, и там, в свете засыпающего солнца, она посыпала разрыв-травы в следы коня, увезшего Терновника в лес.

"Доброго пути тебе, мальчик мой!"

Сделав свое дело, ведунья, покуривая трубочку, пошла обратно в город.

Звезды над ее головой пели и шептали.

Злое колдовство она уловила не сразу.

Оно плыло, словно запах дурной смерти, по ветру.

Раньше в городе такого запаха отродясь не было.

Были запашки мошеннических делишек, и ловкие обманщики тоже водились в Вольном Городе.

Но никто из них не жаждал крови так сильно и так истово, как тот, кто пришел убивать.

Именно убивать, потому как в запаху ярости и одержимости примешивался запах погребальных костров. Такой чудится путешествующий воинам, которые, захмелев, вспоминают битвы и смерти.

— Странно, — произнесла озадаченная женщина, — что за недобрые дела замышляются в нашем городе?

И она пошла на запах этот, как ищейка, вскоре пришла в ничем непримечательное место, маленькую харчевню неподалеку от окраины города.

Стараясь не привлекать внимания, она прошла в дальний угол и уселась там, осматривая публику.

Люди, тролли, гоблины — все было как обычно. Они попивали крепкое красное вино, подогретое и сладкое, чтобы согреться после непогоды, царящей за дверями гостеприимного заведения.

Существо, от которого исходил этот опасный запах, не пряталось и не таилось.

Старая женщина с седыми волосам сидела у огня, грея озябшие ладони. Добрая хозяйка готовила путнице ужин, даже не подозревая, что красные огни, разгорающиеся в глазах уставшей путницы — это не отсвет от рдеющих углей, а ее ярость.

Старуха, пряча лицо в тени низко опущенного капюшона, молча принюхивалась к воздуху. Казалось, она ищет кого-то — или что-то. Она, как ищейка в лесу, по запаху определяла, тут ли ее вожделенная добыча, или уже давно ушла, ускользнула.

Для ведуньи не было тайной, что она пришла за Ночным Терновником. Но такая свирепость, и такая страшная сила поразили ее.

"Однако, мальчик мой, у тебя могущественные враги, если по следу твоему они пускают полубезумную орочью дочь. Такая страшная ненависть может родиться только в сердце орка, хоть раз в жизни отведавшего человеческой свежей крови!

Странно это. Уже давно орки не нападают на людей, и люди научились ладить с орками, или хотя бы справляться с теми из них, кто безумеет. Откуда же пришла ты, старая ведьма?"

Меж тем расторопная хозяйка подала старухе ее заказ, и женщина схватила свою тарелку торопливо, словно голод терзал ее уже несколько дней. Наблюдая, как поспешно и жадно она ест, ведунья подумала, что так оно и есть. Ведьма или нет, человек или орочья дочь, а все же она была простой смертной, уставшей женщиной. У нее не было ни коня, ни мула. Она пешком шла через лес, и, наверное, последнее обитаемое поселение встречалось ей несколько дней назад. С нею был небольшой походный мешок, но в него не вошло бы много запасов.

— А скажи-ка мне, добрая хозяйка, — женщина, набивающая рот хлебом, ухватила женщину за руку, и та испуганно вздрогнула. Странная гостья произвела на нее впечатление помешанной немой, и она не ожидала от старухи вопросов. — Нет ли в городе вашем такого человека — молодого, но всего израненного, искалеченного? У него синие глаза и темные, как ночь, волосы?

— Ты говоришь, верно, о Ночном Терновнике? — неприязненно ответила хозяйка, высвобождая свою руку из цепких худых пальцев старухи. — Только он не человек. Он полуэльф.

От злости старуха заскрежетала зубами и с такой силой сжала в ладони ложку, что чуть не переломила потемневшую от времени деревянную ручку.

— И где же он? — глухо спросила старуха.

— Он уехал, — сухо ответила хозяйка, делая вид, что занята. Она сметала какие-то несуществующие пылинки со своей стойки, и, сама не зная почему, искренне радовалась, что Ночной Терновник не встретил странную ночную гостью. — Еще засветло он покинул город.

— Как?! — прокаркала старуха, подскакивая. Ее бледные щеки загорелись румянцем, ноздри трепетали. — Я же чую, что он тут!

— Твое чутье подвело тебя, орочья дочь, — все так же неприязненно ответила хозяйка. — Наверное, он часто ходил по этим улицам, раз ты пришла сюда по его запаху. Да только правду я говорю. Уехал он.

Старуха зло шипела, сжимая бессильно кулаки.

— И преследовать его я бы тебе не советовала, — уже грубее продолжила хозяйка. — Не знаю, из каких земель ты пришла, но в наших запрещено охотиться на кого бы то ни было. Если Терновник погибнет, а Король узнает, что ты его преследовала, плохо тебе придется.

Старуха перевела взгляд горящих глаз на хозяйку, и ее тонкие губы разъехались в недоброй ухмылке.

— Преследую? Я? — словно бы искренне удивилась она. — Да вовсе нет. Я к нему по делу. Но никак не могу нагнать его.

Хозяйка, видимо, не поверила старухе ни на грош, но смолчала.

А ведунья спряталась поглубже в тень. Ей не хотелось привлекать к себе внимания.

Глава 20

И снова туда, туда, где все и началось! Отчего-то казалось, что это странное, страшное и священное место отчаянно звало, влекло к себе Ночного Терновника так, словно не израненный мальчик нуждался в древнем колдовстве его темной воды, а наоборот.

Все все больше Ночной Терновник задумывался о тревожащих его с самого детства снах, о том, кто были те Эльфы, что зазывали его под темные лапы елей, поближе к заброшенному колодцу, и не находил ответа. Но больше всего его теперь угнетало то, что с пути его, словно почуяв неладное, исчезли все звери, даже днем крохотные птички умолкали, стоило лошади Ночного Терновника ступить на тропу рядом с их маленькими гнездышками. А ведь днем в седле была Гурка!

И это было странно и страшно.

Гурка от волнения не могла спать; она глядела на притихший испуганный ночной лес глазами своего возлюбленного и видела, как прочь уносятся даже светляки, и белый пес зря рыщет в кустах, выискивая добычу. Все лесные обитатели были надежно упрятаны, ушли от тропы прочь, были укрыты лапами елей, словно дети руками родителей.

— Лес не хочет отдавать никого, — горько заключила Гурка.

— Или источник не хочет того, кого лес согласен отдать, — ответил Ночной Терновник. — Ему нужен особый дар.

Внезапно собака, до того молча бегающая в темноте, залаяла. В ее голосе были злость и страх, и сердце ночного Терновника дрогнуло.

— Лес отдает нам того, кто хочет источник, — прошептал он.

Громкий грозный рев пронесся над испуганным притихшим лесом, с визгом выскочил белый пес из кустов, трусливо прижимая уши, и Ночной Терновник соскочил с коня, нервно заплясавшего под ним.

Он пошел на звуки, доносящиеся из темноты, тропа вывела его на прогалину в лесу.

Небольшой холм, поросший бьющейся под порывами холодного ветра жесткой сухой травой, присыпанной снегом, весь окруженный лесом, был ярко освещен луной, и под ее ослепительно-белым серебряным диском стоял прекрасный олень, огромный зверь с черной блестящей шкурой, с белой, как снег, грудью.

У него были большие ветвистые белые рога, словно высушенное дерево, на котором дожди и время нарисовали причудливые желтоватые узоры. Они были так огромны, что россыпи бледных звезд в темном небе казались листвой на них. Его лоснистый мех был покрыт каплями ночной росы, вспыхивающей в лунном свете бриллиантовой россыпью, пар белесыми клубами валил из огненно-алых ноздрей. Он поднял к звездному небу голову и вновь огласил притихший лес своим грозным ревом, а затем обернул взгляд своих огромных глаз к замершему перед ни на тропе охотнику.

И зрачки его блеснули зловещим рубиновым блеском.

— Лесной злой дух! — пискнула Гурка. — Это о нем говорили! Это тот, кто нужен источнику!

Ночной Терновник не ответил; медленно он вынул стрелу из колчана, глядя в глаза зверю. Но не успел он и коснуться тетивы, как могучий зверь сорвался с места и одним прыжком скрылся в чаще лесной.

— За ним! — выкрикнула Гурка отчаянно. — Это он! Он нужен нам!

Свистом Ночной терновник призвал собаку и пустил ее по следу ускользающей добычи, и верный пес, ощетинясь и рыча от страха, дрожа всей шкурой, все же пустился на поиски.

Теперь лес словно ожил; задышал, задвигался, распуская отвернувшиеся было от лесной тропы в страхе ветви. Ночные насекомые, светляки, проснувшись от зимнего сна, роями облепили деревья вдоль тропы, по которой бежал Терновник, преследуя оленя, а самые отважные ночные птицы метались над рогами убегающего зверя, словно призывая охотника.

Сильные ноги быстро несли оленя, и он бы сотню раз мог ускользнуть, убежать от Терновника, если бы не останавливался изредка и не оборачивался, словно проверяя — а преследует ли его отчаянный смельчак, не боящийся духа ночи?

Но Ночной Терновник не отставал. Привыкший к погоням, он бежал вслед за зверем, словно обезумев, ослепнув, оглохнув, и напрасно Гурка кричала и плакала, убеждая его, что хитрый зверь заманивает его куда-то — он не слышал.

Потеряв из виду зверя, Терновник остановился, переводя дух, и тотчас же олень выскочил на него из мрака, рогами поддев лук и вырвав его их рук охотника, сильным ударом грудью сбив Терновника с тропы. Оглушенный, тот покатился в подлесок, а рядом по белому снегу скакал олень, рогами расталкивая хлещущие ветки.

Избитый, растрепанный, Терновник выкатился из пышных кусов и попытался подняться на ноги, вытаскивая нож. Он все еще горел желанием убить страшного зверя, и хотел расправиться с ним как обычно расправлялся с прочей своей добычей. Но олень, вновь вынырнув из мрака, распуская холодный туман на ленты рогами, налетел на юношу и вышиб из его руки и это оружие. Нож улетел в жесткую желтую траву, торчащую колким ежиком из-под снега, и потерялся, а хитрый зверь отскочил прочь, словно опасаясь, что беззащитный эльф накинется и голыми руками разорвет ему горло.

Впрочем, наверное, так и было бы. Ночной Терновник, несмотря на ноющую боль в теле, вновь упрямо поднялся, переводя дух, и упрямо глядя в горящие, как угли, глаза лесного духа.

— Можешь не выставлять свои рога, — выкрикнул он, пошатываясь на ослабевших ногах. — Я все равно вырву твое сердце и отдам его источнику! Даже если ты заманишь меня в свое нечистое логово, и там меня встретят темные друиды и колдуны — вы не сможете остановить меня! Мне нужна жертва для источника, и я ее принесу!

Словно отчаянный волк, огрызаясь и едва не рыча от ярости, набросился Терновник на оленя и ухватился крепко за выставленные вперед острые рога, стараясь пригнуть голову животного к земле. Эта борьба длилась совсем недолго, Ночной Терновник не смог совладать с огромным зверем, и олень, мотнув головой, отшвырнул своего противника далеко в бьющуюся на ветру траву, в мертво мерцающий неглубокий снег.

— Я все равно убью тебя...

Несколько раз шибались они в поединке — олень, шумно дышащий горячей глоткой, и охотник, в кровь изранивший руки о костяные ветки оленьих рогов. И каждый их поединок оканчивался одинаково — могучий зверь отшвыривал Ночного терновника все дальше в лес. Тот упрямо поднимался и нападал вновь, стараясь победить. Но зверь все глубже и глубже сталкивал его во мрак...

Последнее падение едва не выбило дух из Терновника; он скатился по небольшому склону, по каменистой дорожке, и больно ударился боком о каменную кладку.

Израненной ладонью он ощупал невысокую холодную стену, и с ужасом понял, что зверь завел, заманил, закинул его в самую чащу, в то самое место, где и начались его, Терновника, злоключения! Он сидел рядом с волшебным источником, и уставший олень, опустив голову, стоял рядом, тяжело дыша.

Страшная догадка пронзила мозг Ночного Терновника.

Он уже слышал плач Гурки, он ощущал ее страх, но, увы, ничего уже не мог сделать, силы оставляли его, и он с отчаянием понимал, что слишком слаб, чтобы что-то исправить.

— Так тебе нужен я, — прошептал он, глядя в огромные горящие глаза, — ты сам должен принести жертву источнику?

Словно понимая его, олень опустил устало веки и чуть качнул отрицательно головой.

Медленно, неслышно ступая, оставляя черные следы на белом покрывале, он обошел замершего юношу, колодец, и склонился над водой. Терновнику показалось, что олень что-то хочет достать из воды, и потому охотник встал, опираясь на древнюю кладку, и тоже заглянул в источник.

Там, в священной светлой воде, качаясь и расцвечиваясь хрустальными бликами, танцевали отражения — его, избитого и израненного мальчишки, и остроухого темноволосого эльфа с синими, как ночь, глазами.

Одни и те же звезды украшали их кожу, одинаково были очерчены брови и рот, и Терновник, охнув, чуть не упал, отпрянув от колдовской воды.

Олень печально и безмолвно смотрел на него, и в его красных глазах поблескивали слезы.

— Отец?! — вскричал Терновник, и страшный зверь сделал шаг ему навстречу. — Но как же так?!

Юноша бросился вперед и горячо обнял того, кого еще несколько минут назад старался убить. Зарывшись лицом в белоснежную шерсть на груди оленя, проливая горькие слезы — радости? Печали? — он слышал, как часто-часто бьется сердце в груди зверя.

— Но как же так? Как получилось так, что что ты тоже пленен этой магией?! — твердил юноша, но олень не мог ему ответить. Мелко подрагивая, он положил ему голову на плечо и молча, шумно дыша, а Ночной Терновник снова обнимал могучую шею лесного зверя.

— Я поймал его, — прогудел источник.

Его голос, как и в прошлый раз, был глубок, глух и спокоен, но отец и сын вздрогнули и обернулись к колодцу.

— Я позвал вас, и я вас связал, — произнес источник.

— Но зачем?! Зачем?!

Ответом Терновнику была тишина.

— Да как же нам освободиться теперь?!

— Ты должен выполнить мое желание, — прошелестел источник. — Угадай его, и я исполню твое. Я ищу того, кто угадает мое желание уже много веков, и не могу найти. Угадай...

Глава 21

Откуда было знать мне, Ночному Терновнику, простому испуганному мальчишке, что хочет от меня древний колодец? Как избавиться от колдовства?!

— Я зову, — глухо ответил колодец на мои мысли, — всех, истово жаждущих. Любви; мести; добра; зла. Только истинно жаждущее сердце способно угадать мое желание. Все они сейчас идут сюда, все сойдутся в этом месте, и кто-нибудь да угадает.

Ужас объял меня. Оглянувшись, я видел лишь лес, черной стеной окруживший меня, связанный призрачными нитями, сотканными из тумана. Я был в клетке, и выбраться из нее было невозможно. Прислушавшись, я уловил отзвуки топота копыт — то мчался к колодцу Король, вспомнивший от Гурке и отправившийся в путь так поспешно, как только мог. Он летел сквозь ночь, готовя свой лук, желая подстрелить оленя, обагрить его кровью руки и отдать его сердце в жертву колодцу.

А с другой стороны наползало зло, такое же неумолимое и лютое, как приход зимы. То спешила моя мать, сжимая в ладони костяную ручку ножа. Она слышала Короля и опасалась, что он убьет меня прежде нее. Старые ноги ее спотыкались о камни, она была измучена и истощена, больше походила на лича, восставшего из своей гробницы, седые волосы ее стлались по ветру, смешиваясь с лентами колдовского тумана, и сердце ее колотилось из последних сил. Она готова была убить меня — и испустить дух, отдать душу демонам, которые утащат ее в свои раскаленные подземелья.

С отчаянной отвагой, больше походящей на безумие, взглянул я в глаза отца и твердо произнес:

— Мы не позволим им убить нас! Мы будем драться!

"Мы будем даться", — тихим эхом отозвались в моей душе его тихие слова.

Первым нас нашел Король.

Конь его, храпя, грудью разорвал туман, всадник, словно крыльями взмахнув плащом, соскочил с седла на землю, и его стрела, лежащая на тетиве, нацелилась в белоснежную грудь зверя.

— Не смей! — крикнул я, бросившись между ними — охотником и жертвой. Я раскинул руки, закрывая собой оленя, и королевская стрела с черным острым наконечником смотрела теперь в мое сердце.

— Отойди, мальчишка, — зло процедил Король, неумолимо поднимая оружие и целясь. — Я все равно убью его. Все давно решено. Я знал, что не все так просто, я это чувствовал. Ты не смог его убить — значит, подруга твоя не тебе предназначена. Она будет моей. Стоит только пожелать...

— Нет! — выкрикнула Гурка, но кто услышал ее, запертую в моем теле?!

— Постой! — прокричал я, все так же заслоняя оленя собой. — Боги против убийств! Ты знаешь это, ты не сможешь их ослушаться! А перед тобой не олень! Ты сможешь убить того, кого мог бы назвать братом по крови, Эльфа?!

Коротко и зло рассмеялся, безумные глаза его сверкнули недобрым светом.

— Ты лжешь мне, мальчик, — отчетливо произнес он, — и сам хочешь прибегнуть к его помощи, к помощи Духа Леса, не так ли? Сам хочешь выпросить у него что-то? Удачу в охоте? Богатств? Мне этого не нужно. Я хочу иного. Я хочу любви твоей подруги, и я выторгую ее у священного места. Я отдам оленя колодцу даже если мне придется переступить через твой труп!

— Нет, никогда! — кричала, плача, Гурка, и я чувствовал, как дрожат руки — ее? Мои? Отчаяние охватывало ее, когда она думала о том, что древняя магия заставит ее против воли подчиниться и любить Короля, забыв меня, и горячее желание ее кинуться на Эльфа и расцарапать ему лицо жгло грудь — мою? Ее? — Не отдавай меня ему, Ночной Терновник! Никогда! Я не хочу, не желаю принадлежать ему! Я лишь тебя люблю, мой ночной охотник, лишь тебя!

— А я помогу тебе в этом, — тихо прошелестела темнота, отвечая Королю, и из нее выступила моя мать, страшная, оборванная, изможденная и страшная в своей целеустремленности. — Я возьму на себя этот грех. Отойди подальше, Эльф, и не смотри. Я сейчас распорю живот этому ублюдку и посмотрю, какого цвета у него сердце. Потом я умру; жизнь еле теплится в моей груди. А ты сможешь убить своего оленя.

Ужас, обуявший Гурку при виде моей матери, обжег и меня. Мое тело словно надвое разрывали — так хотела моя подруга вырваться из плена, отсоединиться от меня и закрыть меня собою, заступить перед матерью, как я закрывал собой отца.

— Уйди! — неистово выкрикнула Гурка, и ее голос вырвался из моего горла. От звука его мать моя дрогнула и отступила, Король в изумлении выронил стрелу.

— Кто ты?! — с удивлением произнесла старуха, всматриваясь пристально в мое лицо. — Отчего мне незнаком твой голос?

— Мы слиты воедино, — выкрикнула Гурка, — и если ты убьешь его...

-...то ты будешь свободна! — перебил я свою любимую. Вот же оно, вот выход! Пожертвовав собой, я мог освободить Гурку и выторговать жизнь отца. Пусть пройдет еще много лет, век эльфийский долог. Они когда-нибудь разгадают загадку колодца, а до тех пор будут живы и свободны. Я же и прежде искал смерти; так отчего не сейчас?.. От страха круги плыли у меня перед глазами, но я решился. Тише, тише, не бейся так сильно, сердце! Скоро ты умолкнешь навсегда...

— Нет, нет, Терновник!

— Милая моя, — смягчая свой голос, не привыкший к нежным словам, произнес я.  — Так будет лучше. Ты останешься жива и освободишься от меня. Век твой долог. Пройдет еще несколько лет, и я сотрусь из твоей памяти. А ты найдешь новую любовь... не такого уродливого Эльфа, как я! Иного выхода у нас нет.

— Нет, Терновник!

Но я уже не слушал ее.

— Слушай, Король, — произнес я, стараясь не слушать звучащий в моих ушах плач девушки и унять разрывающую меня боль. — Дозволь сделать все так, как как я скажу. Пусть мать моя убьет меня. Тогда чары будут разрушены, Гурка-Светлячок будет свободна и обретет свое тело. А взамен ты не тронешь оленя. Обещай мне это!

— Но она не будет любить меня, — зловеще покачал головой Король. — Нет! А мне нужна ее любовь!

— Эй, мать! — крикнул тогда я внезапно окрепшим голосом, так же неотрывно гладя на Короля. — Ты знаешь, кто стоит за моей спиной? Знаешь, отчего я защищаю этого зверя больше себя самого? Это отец. Он оттого и не пришел, не вернулся к тебе, что не мог. И его позволишь убить?

В погасших глазах матери вспыхнул огонь, с тихим вскриком она ступила вперед, выронив нож в призрачно сверкающий снег.

— Ты!.. — выдохнула она, протягивая исхудавшую руку к зверю. — Ты!

Олень молча смотрел на нее, слезы наполняли его глаза.

"Что же ты наделала?! — горько спрашивал он ее. — Что ты наделала?! Во что превратился наш сын, плод нашей любви? Почему ты не сберегла его, как память о том, что было между нами? Куда подевалась твоя красота и молодость? Их источили злоба и жажда убийства? Где та женщина, которую я любил? Что же ты наделала?!"

И мать тихо плакала вместе с ним, обнимая его шею, поглаживая его черный мех...

— Прочь, старуха! — выкрикнул Король грозно, нацелив стрелу на зверя, потянувшегося к моей матери. — Я не верю вашей лжи, вы все ищете выгоды для себя!

— Послушай...

— Не желаю!

— Жертву, — глухо произнес колодец. — Тот, кто принесет мне искреннюю жертву, тот получит желаемое.

Услышав это, олень вскинул голову готовый рвануть прочь и исчезнуть в колдовской чаще — и стрела Короля пропела свою страшную песню.

Я успел. Я смог.

Оттолкнув мать, я бросился вперед, закрывая собою их всех, королевская черная  стрела пронзила меня, пробив грудь, и кровь — та, что дает жизнь, — растеклась черным пятном на моей одежде.

— Терновник! Терновник! — кричала Гурка, но я не мог ответить ей. Боль лишила меня голоса.

Тоьлко бы успеть, только бы дойти...

Кровь рисовала на снегу тонкий загадочный узор, стекая по руке, блестящими змейками перевивая пальцы. Последние вздохи были тяжелы и мучительны, но я дышал и шел к колодцу.

Грудью, пробитой стрелой, я навалился а каменную кладку и опустил в святую воду руку, глядя, как моя кровь растворяется в чистых струях.

Я думал об отце, навеки запертом в теле зверя. Я думал о матери, ярость которой выжгла, иссушила ее жизнь и молодость. Я думал о Гурке, которая оказалась связана со мной заклятьем, и о Короле, который обезумел и готов убивать...

— Прими меня в жертву, — прохрипел я, шевеля в ледяной воде пальцами. — Я хочу свободы... всем — свободы... слышишь? Ты меня слышишь?

— Нет, мой Терновник, — шептала Гурка, — нет!

— Глупенькая, — произнес я непослушными губами. — Ты будешь свободна... свободна от меня и от нашего проклятья... Лишь закроются мои глаза, как ты обретешь плоть и кровь и будешь жить.

— Мне не нужна свобода такой ценой!  — нежно ответила Гурка. — Я хочу с тобою быть. Всегда.

Глаза мои закрывались, и я слышал, как отчаянно колотится сердце — не мое, Гуркино. Она желала обнять меня, желала неистово, даже больше, чем жить.

— Свободы всем, — упрямо повторил я. Мне казалось, ладони Гурки касаются моего лица, моих дрожащих век, и это было хорошо, очень хорошо.

— Угадал, — глухо пропел колодец. — Ты — угадал.

Мрак закрыл мои глаза.

* * *

— Проснись, Ночной Терновник! Проснись!

В высоком небе над головой светило солнце, еще холодное, но уже нестерпимо яркое.

Я приоткрыл глаза — и тут же зажмурился, ослепленный.

— Милый мой, любимый, — шептала надо мной Гурка, и ее горяче слезы капали мне на лицо, а пальцы приглаживали мои волосы. — Проснись! Все кончилось. Ты победил, Ночной Терновник. Отныне мы свободны!

Дышалось мне легко, и я, не веря, коснулся груди рукой. Королевской стрелы не было, и сердце под ладонью билось спокойно и тихо.

— Что... что случилось? — хриплым ото сна голосом произнес я, и Гурка над моей головой рассмеялась, ее волосы щекотали мне лицо — и я тоже начал смеяться, поняв, что страх и боль навсегда покинули мою душу.

— Давным-давно, — таинственным голосом ответила она, — злые духи заперли в этом колодце Великих Эльфов, наложив на них проклятье. Они могли исполнять все желания, кроме своего — освободиться. За них это кто-то другой должен был сделать. Ты произнес это слово. Ты желал изо всех сил освободиться и пожелал свободы всем — и им тоже. Ты разрушил злое проклятье. Они свободны.

— А отец? Мать? — я блаженно улыбался. Голова моя покоилась на коленях у Гурки, и, казалось, не было места удобнее и прекраснее. Мне было так уютно и хорошо, что и глаз не хотелось открывать. Ветерок гладил мои веки, зализывал шрамы, и все заботы уходили, растворялись в прошлом.

— Отец твой, — все так же таинственно ответила Гурка, — вернул свой образ. Он ушел; куда — я не знаю. Мать твоя долго плакала. Она была очень измучена, но жажда убийства покинула ее сердце. Отец твой забрал ее с собой. Он обещал о ней заботиться то недолгое время, что ей осталось.

— А Король?

— Он вспомнил о своей Королеве. Он раскаялся в своей жестокости. Он был одержим. Поэтому боги будут снисходительны к нему.

— А мы с тобой? — прошептал я, улыбаясь. Гурка весело рассмеялась, обняв мягкими ладонями мое лицо.

— А мы с тобой, — ответила она, — теперь свободны и вольны делать все, что угодно. Хочешь,будем вечно гулять по лесу? Хочешь, вернемся в город? Любимый мой Терновник, нет больше ничего, что нас разделяло бы! Ничего! Когда ты принес свою жертву, я тоже пожелала... ведь тогда мы были единым целым, и твоя кровь была и моей кровью.

— И чего же ты пожелала? — спросил я, ловя ее светлый локон пальцами и целуя его. От него пахло совсем по-весеннему, цветами и талой водой.

— Я пожелала последовать за тобой, — легко ответила Гурка, — куда бы ты не направился. Я не хотела покидать тебя, не хотела оставаться одна. Теперь впереди у нас вечность и счастье, мой любимый Ночной Терновник. Понимаешь?

— Понимаю, — ответил я, все так же улыбаясь.

Вечность, счастье, любовь и свобода.

КОНЕЦ

Content

Константин Фрес
Старая эльфийская сказка

Глава 1