Искусство революции

Редактор Руслан Каблахов

Автор Влад Ривлин

Автор Георги Ангелов

Автор Светлана Давыденкова

Автор Игорь Аббакумов

Автор Борис Дубсон

Автор Эми Ариэль

Художник Александра Ильяева

Художник Вячеслав Ильяев

ISBN 978-5-4490-7722-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Фидель Кастро Рус:

«Эрнесто Че Гевара —

это Художник — революции!»

Альманах

Интернационала

честных трудящихся людей

Союза Коммунистических писателей и художников

«ИСКУССТВО РЕВОЛЮЦИИ».

Вместо предисловия

В начале 1990-х годов прошлого века враги социализма объявили: «Коммунизм мёртв!».

Слухи эти оказались слишком преувеличенными, как сказал классик.

Потому что убить коммунизм — это означает убить человечество. Ибо стремление к справедливости и равенству являются именно тем качеством, которое отличает человека от животного — и от неживой природы тоже!

И поэтому такое издание, где будут возрождены и начнут развиваться лучшие традиции соцреализма, выдающимися представителями которого были Максим Горький, Владимир Маяковский, Михаил Шолохов, Александр Фадеев, Сергей Есенин и Борис Горбатов, Михаил Светлов и Анатолий Алексин, должно было неизбежно появиться на свет.

О необходимости такого издания говорилось долго и много.

И вот это свершилось: мы представляем нашим читателям первый выпуск Альманаха, целью которого является именно возрождение и развитие лучших традиций соцреализма — подлинный Советский Ренессанс — и формирование коммунистического (гуманистического) реализма и коммунистического гуманизма!

Похоже, что эта задача нам удалась.

Во-первых, нам удалось собрать талантливых поэтов, прозаиков, публицистов и художников, которых объединяет творчество и принципы гуманизма.

В дальнейшем наш Альманах станет местом дискуссий и обсуждений, посвящённых как творчеству, так и проблемам сегодняшнего мира.

Нам предстоит переосмыслить опыт и ошибки прошлого, чтобы построить светлое будущее, которое является альтернативой гибели для человечества.

Мы твёрдо стоим на принципах интернационализма, социальной справедливости и равенства и приглашаем к творческому сотрудничеству всех наших единомышленников — тех, кто считает эти идеалы своими.

Ну и о самом главном: о ком, о чём и для кого этот Альманах?

Наш альманах «Искусство революции» целиком посвящён людям труда: их жизни, радостям, проблемам и надеждам.

Человек труда — достаточно широкое определение. Это может быть и рабочий на производстве, и учёный, учитель или земледелец, художник или инженер, и медицинский работник — созидатель здоровья людей или строитель — наших очагов, дорог и мостов, соединяющих и сближающих нас.

Словом, все те, кто работают на благо других людей и живут плодами своего труда. «В поте лица своего созидая хлеб» для тела, духа и общества человеческого!

Собственно, именно так и представлен наш альманах, авторами которого стали талантливые люди самых разных профессий: от учёных до простых рабочих. А и нет ведь ничего более НЕ простого в мире, чем — ПРОСТОЙ ЧЕСТНО ТРУДЯЩИЙСЯ ЧЕЛОВЕК!!

Название нашего альманаха также выбрано не случайно.

Уже почти тридцать лет «нам» пишут книги и показывают фильмы об успешных дельцах, их борьбе с конкурентами, их любовных похождениях и страданиях (богатые тоже плачут — и гораздо больше заставляют плакать других!).

О людях труда (а не бывает же — НЕ творческого труда!) всё это время если и вспоминают, то только в примитивных историях о том, как простые смертные вдруг становятся успешными бизнесменами.

Пришло, наконец, время, рассказать о жизни простых тружеников — тех, кто тяжело работают, чтобы удержаться на плаву: вовремя заплатить счета и ипотеку, мечтающих заниматься любимым делом и вынужденных при этом выживать.

Мы думаем, что более важно и интересно для тружеников — читать (и непременно писать — как учил и требовал «Ленин литературы и искусства» — Максим Горький!) о своей жизни, нежели о разборках и чаяниях нуворишей.

Словом, пришло время произвести революцию в литературе, в искусстве, в мировосприятии и мироотношении. В сердцах, умах и душах людей!

Отсюда и наше название.

Ну, а при отборе произведений редакционный совет, помимо вышеуказанных принципов, руководствуется главным критерием: талантливостью и значимостью любого произведения, в стихах, прозе, искусстве или публицистике.

Ну а последнее слово мы оставляем за нашими уважаемыми Читателями.

Редакционный совет.

Георги Ангелов

Современность глазами поэта

Георги Ангелов — один из ведущих поэтов современной Болгарии, главный редактор литературного сетевого журнала «Литературен Свят».

Георги родился в 1968 году, окончил Университет Кирилла и Мефодия в городе Велико Тырново. Автор многих поэтических сборников. Лауреат национальной премии в области поэзии. Член Союза писателей Болгарии.

Стихи Георгия Ангелова опубликованы в национальных изданиях, антологиях, переведены на английский, турецкий, русский, сербский языки.

*******

Распятые зноем и голодом,

Строят дорогу люди.

Нет никого здесь,

Кто бы освободил их

От этого Распятья Судьбы.

ПОЭЗИЯ

В единственной капле воды

Познать Ниагару.

Будь стойким

в начале пути.

Не возгордись,

поднимаясь.

Достигнув вершины,

Готовься к спуску.

Злой стихией обрушилось

Море

на Землю.

Но вот Буря утихла.

Гром и молнии позади,

Облегчённо вздохнула Земля.

Только корни всё помнят.

*******

Я всё ещё писал стихи,

Когда занялась медленно Заря.

Отбросив ручку и сложив листы бумаги,

Я выхожу навстречу утреннему Небу,

Чтоб сверить с Ним

Уже написанное мною.

***

Утро давно прошло.

Я должен был лечь спать,

Но продолжал размышлять

В то время, когда моя жена

Проходила мимо с чашкой

Горячего кофе.

Если хотя бы один

Из тех ирландских поэтов,

Чьи стихи я переводил

Ночь напролет,

Увидел бы моими глазами

Вымытые дождем черепицы крыши,

Ощетинившейся собаки мех,

Жёлтые и зелёные листья

Напротив нашего окна…

Нет, не дано им увидеть всё это!

Поэзия не может быть чем-то законченным.

Позвольте мне сохранить

Что-то своё сокровенное…

Голос

Голос доносится из далёкого прошлого:

«Пропах плесенью литературный вкус…

Мы в восторге, как дети,

В мёртвой хватке Кафки и шелковичного червя Пруста,

В незаметных петлях гинзбергов и евтушенок,

Всех тех бесчисленных вырожденцев,

Яд которых проникает в нас постепенно,

Пока не убьёт окончательно…

Общая ментальная матрица

(Простите за чужеродное слово!)

Заменит кровь нашей души на импортный туман,

Загипнотизировав потенциальных рыцарей…

Смотрим на всё приходящее к нам

Через чужие очки!

Пора нам изваять себе,

Глядя на всё глазами Творца,

Своё мировоззрение — наш национальный дух!

Иначе глухие музыканты выскоблят наш вкус.

Риторические рыдания с причитаниями и гвалтом,

Я уверен, вы бы не стали сравнивать…

Долетел отголосок…

И после него, смотрите,

Снегопад пошёл на охоту

За последней травинкой.

***

Я — крупинка песка,

В реке моей Родины.

И эта река берёт начало

В Боге.

Я не могу быть свободным

Без этой реки.

***

Подозреваю,

Что не увижу самое страшное —

Цифры на руках и

на лбу.

Крики стада, когда большой палец вниз.

Послевоенные «счастливые» зомби,

Расхваливающие элиты.

Иллюминатство, растворённое в крови.

Я уже словно

За пределами тени

И допрашиваю новоприбывших,

А они мне отвечают невнятно,

Размахивая руками, —

Они сами

Живые свидетельства ужасов,

Невыразимых

и мёртвых.

***

Моё окно открыто по ночам.

И если роженица плачет,

Я мог бы слышать её плач.

Увы, всё это больше

Не является болгарским.

Посол заносит в чёрный список имена —

Я это вижу.

Поскрипывая, перо вычёркивает жизни.

Из Палестины,

Сквозь пески и ветры боли,

Мне шлёт свой аромат,

Одинокая чёрная роза.

Но, может быть,

В конце концов, мы встретимся,

В преддверии далёком Рая.

Рабочие, шахтёры, пастухи

И наши братья младшие

На этом свете

Мне шлют своё сияние —

Сияние, светящееся ночью,

Как будто крест,

Сокровище

И тайны…

ХРОНИКА СОПРОТИВЛЕНИЯ

Он — из Нового Орлеана,

Она — из Багдада.

Только одна прогнившая дверь,

И две — пулемётные очереди

Между ними…

*******

Светлый человек

С огромными крыльями

Часто приходит в сны

Маленькой девочки,

Живущей на соседней улице.

Она, конечно же, знает,

Что её ожидает,

Если она упомянет его

Ещё хоть один раз

В то время,

Когда большая семья собирается

За обеденным столом.

Но она всё ещё —

Видит его.

ТРИСТИШЬЯ

Ласточки

Не прогоняйте ласточек, дети.

Через несколько лет

Они станут вашей судьбою.

*******

Дверь приоткрылась,

Чья-то тень на пороге…

Это ты, Мама?

*******

Я знаю, что розы будут цвести

Даже без этих стихов,

Которые я написал о них.

И всё же…

*******

Стая сорок на дороге.

Земля в сорняках.

Часовня разрушена.

*******

Смотрите, вороны, — белая птица.

Давайте заклюём её…

Дружно!

Перевод: Влад Ривлин.

Руслан Каблахов

Каблахов Руслан Инальевич, по национальности — советский абазинец. Вся семья моя — учителя; папа был доктором наук, мама — одной из лучших в С. С. С.Р. учительниц русского языка и литературы. Бабушка и дедушка, дяди — также учителя, директора школ (Аскер Каблахов и до сих пор директор сельской школы села Красный Восток — ему сейчас около 80 лет). Оба деда мои погибли на Войне в 1943 году, один артиллерист — Агурби Дзугов, другой танкист — Мухадин Аров. Бабушка боролась в антинацистском подполье, награждена орденами, её документы были размещены на стенде Великой Отечественной войны в Республиканском музее Карачаево-Черкессии.

Родился я в 1981 году в городе Ставрополе-Кавказском.

Окончил экстерном с отличием 14-ю школу-лицей города Ставрополя — на то время по рейтингу качества образования ряд лет лучшую школу России.

Окончил Литературные курсы при МГУ имени Ломоносова, в 2002 году — Ставропольский государственный университет, в 2005 году защитил диссертацию по экономике и управлению в Воронежском государственном техническом университете.

Получил также психологическое и педагогическое образование в Ставропольском государственном педагогическом институте.

Избирался секретарем горкома и крайкома Ленинского Комсомола, воссозданного под моим руководством и инициативе.

С детства пишу стихи, автор книг «Анапа — Совесть» (А Напа — на абазинском языке означает Судьба — Общее — Совесть), «Communis — значит Общее», «Пошехонская Россия», «Махатма Сталин», поэм «Убить в себе горбачёва», «Ода „эффективным собственникам“» и др.

Работал заместителем заведующего кафедрой повышения квалификации работников образования Центра профессиональной подготовки и переподготовки кадров Ставропольского государственного педагогического института.

Занимаюсь историей, философией, культурологией, психологией, экономикой, политикой и политологией, военной историей и др.

Коммунист-большевик с лета — осени 1995 года. Член Европейского антифашистского и антиимпериалистического комитета.

Почему я коммунист?

У меня оба деда комсомольцами погибли на Великой Классовой Отечественной Войне. Погибли во имя Жизни! Я сейчас уже старше их — благодаря им! Они нас закрыли — Собой! Бабушка моя Гуащяпагуа Арова — Дзугова — всю жизнь секретарь сельсовета аула Красный Восток Кисловодского района (на абазинском языке Кисловодск — Нарцана — Нарт-Санэ — напиток нартов), участница антинацистского подполья.

Коммунисты — вся моя семья и многие родственники. На Великой Отечественной Классовой войне погибло Двадцать моих близких родственников.

Вообще же, честный художник, как и честный учёный — не может быть не коммунистом, потому что коммунизм — это научный, научно-художественный, научЕнный жизнью единственно живой и подлинный гуманизм. Коммунизм — это человечность. Единственная живая, подлинная Человечность!

Человек не может быть не коммунистом, не большевиком, не марксистом. Ни один живой человек, с живым, отзывчивым сердцем и душой! Тем более, учёный и художник!

Так что не коммунистом быть и невозможно и неинтересно и не весело!

Безусловно, влияние и семьи, и жизни, и истории, и науки, и искусства. Маркс очень хорошо об этом писал — о живом сердце и разрывающих его цепях — разрывающих, если отказаться от коммунизма. Это — невозможно!

Торговцы бисером

Иисус спросил:

Есть ли среди вас

Такие, кто —

Ребёнку своему родному

Когда его попросит тот:

«Дай рыбу мне!»

Змею ему —

Живую

В ответ

В протянутой руке

Подаст!

И есть ли тут ещё

Средь вас,

Такие, кто —

Когда дитя попросит хлеба —

В ответ лишь камень подаёт,

Рыдающий,

Бездушности

«Даятеля» такого?

России современной

Буржуазный класс —

Ответил хором —

Перебив —

И не дослушав даже —

По чём даёшь за них?

То бишь —

За нас?

Есть! «Их есть у нас» —

Средь нас — таких —

«Ить сколько душеньке твоей угодно»!

Ты только цену нам

Приличествующую

Назови!

Скажи лишь цифру!

Нам только цену и количество —

Скажи!!! Тебе нас сколько нужно?

Таких?

Вот видите!

А говорят, что мы лишь паразиты —

Глядите же —

Сам Чизас Крайз!

Разыскивает нас!

Ему — Господю самому —

Нужны мы

Для чего-то…

Тогда, мой друг,

Ты будешь-

Человек!

Редьярд Киплинг

Убить в себе горбачёва

***

Он Родину мою

Подал на завтрак Сатане!

Детей он наших

Заставил пресмыкаться

И спины гнуть пред ним,

Покорно стоя

У стула спинки

С салфеткой для него,

Чтоб вытирать

Обильно капающий жир с клыков —

Тот самый, который был —

Или казался?

Веса излишнего причиной

И поводом переживаний

Друзей-подруг твоих…

Он сделал это

Только —

Чтобы наесться не трудясь

И — лопнуть,

Откусив гораздо больше,

Чем переварить способен

Его

Под душу

Замаскированный

Желудок.

Он человечным хочет показаться —

Хоть Человеком даже не был никогда!

И мантиею Брута благородной

Прикрыть он тщится

Торговца Родиной бездушное чело.

Булгаков —

Хлудова устами —

Назвал его

«Пушным товаром».

Мы же — как Плюшкина —

Семьи своей родной

Душителя-убийцу,

Словами Гоголя

И крестьянина русского —

Мы вновь ославим Плюшкина —

И Штопаным задом назовём!

Он — пенни-лайнер,

Пушкина глумящий,

И «бремя» Киплинга

Стремящийся стянуть.

Скажите —

Может ли бездушный —

Человеком быть?

А Человеком — стать?

После всего содеянного

Похотью твоей

И буйством дух-лесснутой плоти?

Скажу я — нет!

И скажет так же —

Всякий человек,

Кто свято чтит и помнит

Смирнова Юры

Иисусовы черты

И любящее сердце Бонивура,

Выплеснутое из груди

Врагам в глаза!

И —

На их Геройства Скалах —

Другого Юры

Возведённую Улыбку!

А, горьковский Ужище!

Учивший жизни — Сокола!

И где же ныне лучший твой «дружище»?

Последователь «верный» твой —

Всему и всем —

Как самому себе —

Неверный —

Словно акций курс —

Где Мишка Горбачёв?

Таки нашёл ты — в нём!

Опору телу — с мёртвою душою

И с — услуженья и карьеры ради —

Вынутым хребтом!

Что делать нам с тобой?

Сами мы решим!

Как Чехов нас учил —

Мы выдавим раба!

По капле,

Из себя —

Мы выдавим —

Тебя!

Кто скажет мне, что люди вы — вообще?

А Че Гевара — тоже человек?

Муганда, «боли облегчавший»,

Лечивший

Врача не видевших детей!?

Астматик раненный,

Врач, себе до крови руку прокусивший,

Чтобы не выдать раненных товарищей своих —

Такой же, значит, Человек —

Как Хрущ и Горбачёв?!

Такой же, как и ваши нынешние,

«Новые» Отрепьевы — цари?

Так выбирайте —

Кто вам люди-братья?

Гагарин, Ленин, Данко, Че —

Зажёгшие собою целый Свет?

Или товара «люди» —

Пере-продавцы?

Свободы, равенства и братства —

Продавцы,

Занявшие — лишь временно —

Детей и памяти

Священные Дворцы?

Безропотности,

Рабства прогнутого,

Столетьями царившего,

Вы затхлое наследье.

Душ вывихнутых,

Проломлённых,

Искривленья,

Уродливо и криво сросшиеся.

Гробы повапленные —

Вы!

Воспользовались

Вы среди жизни новой —

Незнакомой —

Души смущеньем,

Завихреньем,

Ослеплённой

Света вспышкою

Сверхновой —

Средь вековечной

Душной тьмы и сумерек,

Смутившейся —

У самого порога

Подлинной истории —

Истории Людей —

Не торгашей,

Не людоедов!

Творцы продажности всеобщей,

Вам нету даже имени

На языке людей!

И места в доброй памяти людской

Вам тоже не найдётся —

Его не заслужили вы!

История вам в нём откажет,

Поэзия и проза —

Вас будут бичевать и гнать

По землям всем, как Ио —

Пока угроза возвращенья вас —

Всё превращающих в тлен —

Не станет невозможной

Для самого Пространства Временного!

Когда, сказав:

«Убийца и растлитель духа» —

Бабушки и деды,

Лишь только внуков —

Совсем уж малых —

Смогут — страшной сказкой —

Вами —

Напугать!

Когда они и сами

Не смогут толком

Объяснить —

Как это может быть

Что Человеком —

Его Душой свободной, поэтичной,

Общеньем, жизнью и судьбою

Радостью, трудом свободным,

Вдохновенным, благородным,

Детей улыбкою лазурной,

Лучезарной,

Счастливо-безмятежной,

Самой священною Любовью —

Как —

Человеком —

Можно —

Торговать?

Ода «эффективным собственникам»

Чем лица вы прикроете звериные свои?

А чем — клыки —

С обильно капающей с них

Людскою —

Детской —

Кровью?

Вы!!!

Довёдшие собою,

Людей — до людо-

ЕДства?

Вы не слепые —

Вы бездушные,

Ведущие слепых!

Украдкою, тайком,

Им матерью прикинувшись,

На жертву, на закланье их ведёте —

Нет! Даже — вОдите!

Для вашей выгоды свирепой,

Трусливой лености —

Вовек неутолимой

И бездонной —

Утробы вашей!

Неизмеримой ни слезами,

Ни страданьями детей

Ни всех вообще людей!

И ни мечтаньями возвышенными их,

Ни творчеством свободным —

Ни надеждой,

Ни дружбой, ни любовью

Ни планами на жизнь

Счастливо-добрую, людскую —

И ни самим

Чувства и Сознанья Светом!

Всё это вы «не видите» —

Нет просто выгоды вам в том!

Глаза души —

У вас — слепы —

Вы сами выели себе их!

Не понимаете

Не знаете и не хотите знать вы —

Человечности

И Человека!

Нужна ведь вам лишь «эффективность» —

Трудящегося средь «целых вас»

Лишь вашего желудка —

Вами — говорящего!

Нужна она вам голая —

Как дети те — и взрослые,

Которых — продаёте вы

Порнографам бездушным —

Души и тела

Внутренним и внешним!

Вы из страданий сотканы —

Правда — да,

Что и себя уродовать

Вы тоже любите,

Но больше — много больше!

Из чужих —

Не ваших —

А — людских,

Природы-матери мучений

И из — животных —

Братьев наших — мук!

Мертвящая погибель

Духа самого вы!

И с ним же — всего и всех!

И тем сама живущая лишь!

Вы форма облачения

Для белковых тел,

Собравшихся —

Пираты словно —

В колонии большие

С единственною целью —

«Единством Людоедов»

Надёжнее держать рабов

В благочестивом страхе —

Про «ваш» запас —

На в близком будущем

Системно-постепенный

Случайно-плановый

Забой!

***

Так чем

Прикроете бездушные вы

Внешности свои —

Детей, замученных вами —

Ангельской улыбкой?

Влад Ривлин

Израильский Маяковский

Человек с тяжёлым характером и нелёгкой судьбой, бескомпромиссный и противоречивый, одарённый необычайно сильным и ярким талантом, ивритский поэт с русской душой — таким был Александр Пэнн — израильский Маяковский, как его до сих пор называют.

Таким и остался навсегда его образ в истории ивритской поэзии.

У Александра Пэнна было две Родины, которые он не делил на историческую и доисторическую и ни от одной из них никогда не отказывался. Он любил Святую Землю, но никогда не забывал Россию.

В течение нескольких десятилетий его творчество было мостом, связывавшим русскую и ивритскую культуры.

Александр Пэнн родился — по одним сведениям в 1902 году, по другим — в 1906 году, в Нижнеколымске, что в Якутии.

Матери своей он толком и не знал.

Спустя два месяца после рождения Александра она уехала в Москву, к своему мужу Иосифу Штерну, по дороге простудилась и вскоре умерла.

Отец Александра искал счастья в Москве и оставил сына на попечение деда по материнской линии, охотника.

В биографии Пэнна много неясного. Его отца биографы Пэнна считают потомком легендарного Шнеур Залмана из Ляда*. Мать Пэнна происходила из аристократической шведской семьи и принадлежала к секте субботников. Сам Пэнн утверждал, что его предком по материнской линии является полярник, шведский граф Йенсен.

Но это лишь одна из версий. Часть биографов Пэнна ставили под сомнение достоверность этих биографических данных и были даже такие, которые утверждали, что отец Пэнна вовсе не был евреем.

Первые 10 лет своей жизни Пэнн прожил у деда — охотника и рыболова. После смерти деда, которого смертельно ранил на охоте белый медведь, десятилетний Александр отправляется через всю Россию искать отца. Он преодолевает огромные расстояния от берегов Северного Ледовитого океана до Кавказа, пешком идёт через Тайгу, бродяжничает и ночует где придётся: то на вокзалах, то под открытым небом.

В 1920 году он добрался до Москвы и здесь разыскал своего отца, который наконец-то занялся воспитанием сына. Под присмотром отца, Александр заканчивает среднюю школу, затем продолжает учёбу в Государственном Институте Слова и государственном техникуме кинематографии. Одновременно, он серьёзно занимается боксом, выступая на ринге и добиваясь значимых спортивных результатов.

Здесь же, в Москве, Александр по настоянию отца проходит гиюр — переход в иудаизм, поскольку его мать по законам иудаизма не считалась еврейкой**. Также благодаря отцу Пэнн сближается с молодёжными сионистскими организациями и участвует в их деятельности. В частности, будучи хорошим боксёром, он вскоре стал тренером по боксу в сионистском спортивном обществе «Маккаби» (по совместительству в спортивном обществе «Динамо»).

В это же время Пэнн публикует первые свои стихи, которые он писал с юных лет. Первое его стихотворение, опубликованное в журнале «Крестьянская нива», называлось «Беспризорный» и было посвящено годам бродяжничества Пэнна, которые навсегда оставили след в его жизни и творчестве.

Молодой талант не остался незамеченным. Поэт-символист Иван Рукавишников обратил внимание на творчество Пэнна и ввёл его в круг московских поэтов. Так юный поэт познакомился со многими представителями Серебряного века русской поэзии.

Ему посчастливилось быть лично знакомым с Есениным и Маяковским. Особенно он сблизился с Маяковским. Пэнн читал ему свои стихи, а Маяковский слушал. В юном поэте Маяковский увидел яркий талант и не жалел для него своего времени.

Творчество Маяковского оказало колоссальное влияние на Пэнна и отразилось в его стихах. Маяковский был кумиром Пэнна на протяжении всей его жизни и творчества. До сих пор Александр Пэнн считается лучшим переводчиком стихов Маяковского на иврит.

Это был один из самых ярких и счастливых периодов в жизни Пэнна. Но длился он не долго.

В 1926 году Пэн был арестован по обвинению в сионизме. Александр отверг предъявленные ему обвинения, но также категорически он отверг и предъявленное ему требование публично заявить о своём неприятии сионизма.

После этого отказа Пэнн был сослан в Узбекистан, где провёл год. В ссылке он оказался вместе с активистами сионистских организаций, но не только не сблизился, а напротив, нередко конфликтовал с ними.

Впрочем, он конфликтовал не только с ними, но и с тюремным начальством и с местной администрацией. И те, кому приходилось с ним сталкиваться, почувствовали, что называется, на себе его нелёгкий характер.

Неоднократно он совершает побеги из ссылки и неизвестно чем бы всё это закончилось для него и как сложилась бы судьба израильского Маяковского, но за него вступилась вторая жена Максима Горького, председатель Ассоциации помощи политическим заключённым (действовала с 1920 по 1938 годы) Е. М. Пешкова, которая добилась освобождения Пэнна и помогла ему выехать в Палестину.

Пэнн уезжает немедленно после освобождения.

— Хотите, чтобы я был сионистом? Хорошо, я буду сионистом!

— Палестина? Пусть будет Палестина! — в сердцах заявляет он перед отъездом. В этих словах гнев, обида, разочарование. Но в них проявился и гордый, независимый нрав Поэта. Он не стал ни просить, ни требовать, ни оправдываться. Просто повернулся и уехал.

В Палестине ему приходится нелегко. Пэнн работает разнорабочим, трудится на апельсиновых плантациях, перебиваясь временными заработками во время сбора урожая цитрусовых. Свою жизнь и переживания на новом месте Пэнн выражает в стихах:

Солнце — ад раскалённый!

Мой клочок земли — кактус да песок.

Я открыто бросаю тебе:

Не могу!

Не могу этот стон очага,

Этот хамсин с разъярённой мордой,

Эту жизнь на острие шипа —

Звать Родиной. Отчизной!

Древнее бешенство даёт мне пламя своего голоса,

Но я не могу… Пока — не могу!

Таким было его первое впечатление от встречи с Палестиной. Но он не только выживает, но и активно участвует в строительстве новой жизни.

Пэнн поселился в Реховоте — в то время стремительно растущем сельскохозяйственном поселении в двадцати километрах от Тель-Авива и принимает активное участие в жизни местных поселенческих организаций, работает разнорабочим на стройке, сторожем, становится одним из первых инструкторов по боксу в спортивном обществе «А-Поэль» («Рабочий»).

Его восхищают энтузиазм поселенцев и их самоотверженные усилия по освоению бесплодных земель. Настроения Пэнна постепенно меняются и он нелегко, но принимает новую жизнь.

«Какая-никакая, ветхая, заброшенная, но всё же — Родина…», — пишет он в этот период своей жизни. Пэнн быстро осваивает новый язык. Его учителем иврита был знаменитый Х. Н. Бялик, который называл Пэнна «шабес гоем*** еврейской поэзии».

Талант Пэнна был замечен и на его новой Родине. Не только Бялик, но также Авраам Шленский — другой известный поэт и публицист принял деятельное участие в становлении Пэнна как поэта на новой Родине.

Авраам Шленский перевёл несколько ранних стихотворений Пэнна на иврит и всячески укреплял веру молодого поэта в собственные силы. Уже спустя два года после приезда в Палестину, Пэнн начал писать стихи на иврите.

Первое же его стихотворение на иврите «Новая родина», (1929 г.) стало своеобразным манифестом Пэнна, в котором он провозгласил цели своего творчества: служить сближению двух народов, двух культур — русской и ивритской.

НОВАЯ РОДИНА

Для новой Родины.

Для чуждых берегов,

Для нежных рощ, где зреют апельсины,

Как грешник, соблазнён,

Исторгнут из снегов.

Я брошен в жар пустынь, в ад шаркии, хамсина ****

Из крови тяжб она

Возникла, как виденье.

Упорная, чужая в знойной мгле!

Какое же сложу я песнопенье

Ей, надо мной склонённой лёгкой тенью,

Древней всех колыбельных на земле?

Люблю её,

Хотя она сурова,

Но дни мои влача среди тревог и мук,

Судьбу рожденья

Моего второго

Не вырву я из этих бедных рук.

Слепящий зной!

Ей в наготу худую

Лопаты и кирки врезаются, звеня.

И негодую я,

Но, видя высь седую,

Шепчу: «О, древняя, прости меня!»

Я не пришёл к тебе,

Неся и щит и знамя,

Но, возмущённый дикою враждою,

Тебя — от скал

До пальм с зелёными листами —

Жалея, звал я Родиной второй.

Всё вижу я тебя безмолвной, терпеливой,

В палатке бедуина (???), набут и шубрия *****

Библейской простотою

Своей неприхотливой

Средь кактусов — ежей в пустыне молчаливой

Влекут меня блуждать в пространстве бытия.

Встречая друга, подавать я буду

Худую руку,

Говорить: «Шалом!»,

Змий обольстил,

Принёс я в жертву Чудо,

Прельстясь поддельным золотым кольцом.

Без цели в даль твою

Гляжу я безотрадно,

Твой зной мне в горло льёт расплавленную медь.

Порывы все мои

Ты душишь беспощадно

И не даёшь дерзать и сметь!

Дай всё, что сможешь дать:

Миг радости нежданной,

Печаль разбитых чувств, холодную слезу, —

Я всё снесу легко,

Лишь только б неустанно

С тобой встречать и бурю и грозу!

Огонь твой вечный мне

Плеснул лишь на мгновенье,

Едва коснулся он до уст моих.

Оружие моё

Взяла ты на хранение,

С холодной изморозью дум былых.

Воскресни, древняя!

Вокруг всё — глухо, немо,

Лишь время гонит дни, как подъяремный скот,

Пустыня знойная,

Как динамитный демон,

Мозг из костей и кровь из жил сосёт.

Ещё для правды всей

Не пробил час великий,

Не стану прятаться, как хвост поджавший пёс:

От немоты твоей,

Скопившей плач и крики,

Спасут лишь молнии да громы гроз.

Когда моя заря

Блеснёт огнём багровым

И стрелами лучей пронзит ночную тьму,

То в сон твоих полей

Ворвусь я гимном новым

И знамя будущего подниму.

И зазвучит тогда

Победно, полнокровно

Посеянный в твоём песчаном сердце стих,

И перекликнутся

По-братски в нём любовно

Израиль —

СССР —

две Родины моих.

Этот стих был написан Пэнном в 1929 году — время, когда его слава стремительно росла. Колоссальный успех имеет его любовная лирика. Чего только стоят такие его строки:

«… О всемогущая, безмолвная моя!

Как описать тебя, когда мой стих робеет

Пред тихой прелестью и скромностью твоей,

Любимая моя, подруга и сестра?!»

В его стихах гармонично сливаются библейский эпос и рифма Маяковского, которые воплощаются в ожившем древнем языке. На творчество Пэнна оказало большое влияние творчество его друга и соперника Авраама Шленского и Натана Альтермана — реформаторов древнего языка.

И Шленский и Альтерман оживили иврит. Их стихи — это иврит, который люди используют ежедневно в быту, на улице, словом — в общении. Этой традиции следует и Александр Пэнн, стихи которого положили начало израильской эстраде. Стихи Пэнна очень мелодичные, они легко ложатся на музыку. Такие его стихотворения, как «Земля моя, земля» или «Песня пьяницы» навсегда стали классикой ивритской эстрадной песни.

Так, вместе со своим другом и впоследствии соперником Авраамом Шленским, Пэнн стал одним из создателей нового жанра в молодой поэзии зарождающейся культуры — ивритского шансона. Но этим вклад Пэнна в развитие молодой ивритской культуры не ограничивается.

Он становится одним из создателей израильского кинематографа, приняв активное участие в создании первой в Израиле киностудии «Моледет» (Родина), совместно с режиссёром и продюсером Натаном Аксельродом (1905 — 1987 гг.).

Также он ведёт рифмованную колонку, посвящённую самым злободневным темам в главной газете еврейского анклава в Палестине того времени «Давар» и одновременно является членом репертуарной комиссии театра «Габима» (Сцена), созданного выходцами из России. Его песни исполняются в первом звуковом фильме на иврите «Зоаарец», воспевающем поселенческую деятельность сионистов в Палестине (режиссёр Барух Агадати). Перед Пэнном открываются перспективы блестящей карьеры, но он жертвует ими во имя собственных убеждений. Именно в это время формируются политические взгляды Пэнна как убеждённого коммуниста.

Он решительно отвергает усиливающуюся между евреями и арабами вражду. В его знаменитой поэме «Ханаан», написанной в 1931 году, есть и такие строки:

«И кто вражду в нас растравил?

И братья мы не по крови ли —

Ты, Исаак, ты, Исмаил

Что землю потом здесь поили?

И кто вражду в нас растравил?

И братья мы не по крови ли?

Подобно Владимиру Маяковскому — своему учителю и кумиру, он становится трибуном ивритской поэзии. «Я пожертвовал красотой ради сути, — пишет он, — и посвятил свою поэзию активной борьбе, служению делу социализма и мира во всём мире». Он пожертвовал не только красотой формы, но и многим другим — карьерой и многими социальными благами, которые, казалось, сами шли к нему. Но он их отверг ради своих убеждений.

В то время многим в еврейском анклаве Палестины импонировали идеи Муссолини и Франко о сильном национальном государстве. Пэнн был первым среди ивритских поэтов, кто начал обличать уродливую сущность фашизма и войны — например, в поэме «Испания на костре».

Пэнн не делит своих соотечественников — евреев и арабов — на своих и чужих. Убеждённый антифашист, в своих стихах и поэмах он клеймит войну, социальную несправедливость и национализм. В поэме «Мир в осаде» (1942 год), которую Пэнн называет «Поэма об измене и верности», он клеймит малодушие тех, кто из-за трусости или корыстных интересов предали мир и привели к власти нацистов:

«Правому реформистскому рабочему движению в Европе, которое своим предательством (до и после Мюнхенского соглашения) прямо и косвенно способствовало возникновению и упрочению национал — фашизма,

Словом жадным хочу рассказать я,

Словом высохшим, жаждущим хлеба,

Рассказать о потерянном брате.

Об утратившем землю и небо.

Верный — изредка, чаще — предатель!

Спотыкался и ползал он слепо,

И о нём, не достойном проклятья,

Словом высохшим, жаждущим хлеба,

Словом жадным хочу рассказать я!».

Вражде и социальной несправедливости он противопоставляет свои идеалы:

«Тебя провижу я в цвету,

В расцвете дружбы и богатства:

Осуществлённую мечту —

Народов равенство и братство!

Тебя провижу я в цвету,

В расцвете дружбы и богатства».

Пэнн прославляет победы Красной Армии и искренне и сердечно приветствует освобождение Европы от нацизма. Не обходит он в своём творчестве и темы Катастрофы европейского еврейства. Стихотворение «ПОМИНАЛЬНАЯ СВЕЧА» Пэнн посвящает «Памяти еврейских детей, замученных нацистами».

Бледней тебя нету, Ханэле,

И памяти нет страшней.

На этой войне ты, Ханэле,

Сквозь десять прошла смертей.

Но искорка света, Ханэле,

В улыбке жила твоей.

Он также обличает британских колонизаторов, которые в представлении Пэнна были главными виновниками кровопролитной вражды между евреями и арабами. В 1947 году он написал стих, обращённый к британским колонизаторам, который назвал «Ла-омдим ал дами» («Стоящим на крови…»):

Стоящий на крови людской

Пусть забудет покой!

Пусть придёт к нему ужас ночной и дневной,

Пусть судят его мои дни и ночи,

Пусть глядят на него убитого очи.

Пусть покойник грозит ему жёлтой рукой —

Пусть забудет покой

Стоящий на крови людской!

Глумящийся над сиротой

И над детской слезой —

Навсегда пусть забудет про сон и покой!

Пусть всегда он чувствует за спиною

Мертвецов дыхание ледяное.

Пусть память его наполнится мной.

Стоящий на крови людской

Пусть забудет покой!…

Стоящий на крови людской!

(Перевод Д. Самойлова).

Образование государства Израиль неразрывно связано в восприятии Пэнна с кровопролитной войной, трагедией и гибелью людей, которые могли жить вместе в мире и дружбе. К этой теме он обращается постоянно. «Иерусалимский вечер» — один из таких стихов Пэнна:

ИЕРУСАЛИМСКИЙ ВЕЧЕР

Было тихо. Только горы,

Оцепив старинный страх,

Стерегли кремневый город,

Захлебнувшийся в ветрах.

В неожиданную темень,

Отпылав, плыла одна

Окровавленная тема

Умирающего дня.

Стыли церкви, минареты,

Вился шёлк бород и пейс.

Шла, одетая в запреты,

Фанатическая спесь.

И на зубчатые башни,

На могилы всех богов

Домино прискальной пашни

Набегало из лугов.

А навстречу, пуст и ломок,

Под ажуром пелены

Стеариновый обломок

Новорожденной луны.

Древний город — он расколот!

В пальцах тропок и путей

Был зажат лиловый холод

Злоумышленных затей.

Ливень хлёсткий, ливень колкий

Взбудоражил грани зон:

Иглы пуль, смертей осколки

Растерзали в клочья сон.

Счёт могилами оплачен.

Стало тихо. Спит Салим,

Спит Моисей, и, в небо плача,

Стонет

Иерусалим…

1948 год.

Перевод автора.

Пожалуй, он был единственным из ивритских поэтов, кто поднял в своём творчестве тему Катастрофы палестинских арабов 1948 года — Накба, и посвятил трагедии их изгнания и смерти свои стихи в сборнике «Арабские мотивы»:

1. Песня согнанных с земли

Пошёл колодец к ведру,

Пришла гора к Магомету.

Я бедность свою залатаю мешком

Твоего горячего лета.

Чёрное солнце в моём дому

Не дарит радости взгляду.

Тебя, что была моё масло и хлеб,

Превратило в бич и досаду.

Ночь заперта на засов,

Дорога моя раскололась.

Ко мне из ограбленной борозды

Тянешь усохший колос.

Обуглились руки мои в огне,

Петух не кричит над забором.

Мои мертвецы колыбельную песнь

Поют замогильным хором.

Колодец потерял ведро,

Гора предала Магомета.

Спаси колосья моих полей

От гибели и от навета!

Скрепи распавшийся ком земли,

Верни мне жизнь и обитель.

Где ты, Исаак, где ты, мой брат,

Где ты, Авраам, мой родитель?…

2. Покинутая деревня

Здесь расплакался дым,

Здесь огонь утвердился.

Здесь малый домишко ждёт,

Чтобы смех в него возвратился.

Не квохчут куры в пыли,

Не молится виноградарь.

Сиротство жёлтых полей

За рухнувшею оградой.

Здесь стоном стонет стена,

Здесь камень лежит, стеная.

Здесь, словно знамя беды,

Оставленная абайя.

Владей, поджигатель! Ступай

Железной пятой по телу!

Здесь пахарь идёт чужой

По отнятому наделу.

Здесь слышен сдавленный всхлип —

Земля! Пойми, что он значит —

Не Рахэль плачет в тиши —

Агарь над сынами плачет. *******

После провозглашения Государства Израиль Пэн вступил в Израильскую коммунистическую партию (до 1952 года — Коммунистическая партия Палестины) и в это же время он возглавляет литературное приложение газеты Израильской компартии «Коль ха-ам».

В его мировоззрении было немало противоречий и далеко не всё было разложено по полочкам. В его коммунистических убеждениях нашлось место и мессианским идеям иудаизма и прежде всего идее богоизбранности еврейского народа.

«Я… коммунист — еврей…

и

Чем сильнее звучит во мне коммунист,

тем выше взмывает во мне еврей»,

пишет Пэнн в своём стихотворении «Ани ехуди» («Я еврей», 1948 год).

Но это было его вИдение, его убеждения, с которыми он никогда не шёл на компромисс с общепринятыми мнениями или линией партии. Он всегда думал, говорил, писал и делал только то, в чём был убеждён, что чувствовал и что считал необходимым и верным. Едва ли кто-то из его критиков сможет когда-нибудь доказать обратное.

За свои убеждения Пэнн как поэт поплатился очень дорого. Литературные и официальные круги Израиля объявили Пэнну настоящий бойкот. Многие годы его произведения почти не публиковались, для литературных критиков его творчество стало «табу» — на его стихи не писались ни литературно-критические статьи, ни рецензии. В литературной критике они даже не упоминались! Его по-настоящему душили замалчиванием! По радио нередко звучали песни на стихи Пэнна, но при этом объявлялось: «Стихи неизвестного поэта».

Поэт Натан Альтерман, хорошо знавший и ценивший творчество Пэнна, как-то открыто заявил в один из дней рождения Пэнна: «Если бы он (Пэнн) не принадлежал к этому (коммунистическому) лагерю, то, без сомнения, сегодняшний день стал бы праздником для всех общественных кругов и торжеством новой ивритской поэзии». Сам Пэнн с горечью замечал по поводу своей творческой судьбы: « … в условиях израильской демократии с человеком могут сделать всё, что угодно, даже упрятать в гетто».

(Продолжение в следующем выпуске).

* Основатель движения «ХаБаД» в иудаизме.

** Еврейство согласно еврейскому религиозному праву (Галаха) определяется по матери.

*** Шабес гой — не еврей, которого нанимали на Субботу (Шаббат), когда набожным евреям нельзя выполнять никакой, даже самой простой работы, для выполнения различных домашних работ — разжигания огня в печи, например.

**** Шаркия, хамсин — горячие ветры пустыни.

***** Набут — крепкая сучковатая палка.

****** Шубрия — кривой арабский нож.

******* Рахель — одна из двух легендарных праматерей еврейского народа. Агарь — праматерь арабов.

Проза. Светлана Давыденкова

Родилась в 1954-м году в городе Черновцы. После окончания Филологического факультета Черновицкого Государственного Университета работала учителем русского языка и литературы в школе. В 2001-м уехала на заработки в Италию.

С 2001-го по 2017-й годы проработала в Италии, ухаживая за стариками.

Мой жизненный опыт в чужой стране — это зеркальное отражение судеб сотен тысяч женщин, вынужденных и рискнувших уехать на заработки.

Вернулась домой в 2017-м. Сейчас пробую себя в качестве преподавателя итальянского языка.

Путь

(Рассказ)

Стоял декабрь 1998-го года.

В школу под Новый год привезли ящики с водкой, компенсирующие недостачу денег для выплаты учителям зарплаты за сентябрь.

Директор, Наталья Ильинична в своём кабинете составляла список учителей, внося напротив каждой фамилии цифру, обозначающую количество бутылок, причитающихся вместо денег.

Учителя вызывались в её кабинет, расписывались за взятый товар и забирали бутылки, стоявшие тут же, возле директорского стола. Кто-то прятал тару в припасённую заранее сумку, кое-кто уносил бутылки в кабинет и запирал в шкафу, а некоторые пока в растерянности искали глазами временное убежище для своей «зарплаты» в учительской.

У Раисы проблемы не было: учитывая статус одинокой мамы, ей дали всего одну бутылку, которая поместилась в объёмной сумке между книг. Почти всю зарплату, таким образом, она получила деньгами.

Придя домой, Раиса отлила немного водки в стакан, а в освободившееся в бутылке место натолкала высохших корочек от апельсина. На душе было тяжело. Нужно было за скромную зарплату прожить неопределённое время: месяц, два…, а тут Новый год подходит. Надо бы мясца хоть немного купить, мандаринов дочурке, сметану на торт.

Позвонила Маргарита, преподаватель английского. Разговор начался с водочной эпопеи. Подруга жаловалась, что муж возмущается: «Надо было двадцать лет вкалывать, как проклятой, в школе, чтобы тебе вместо денег за сентябрь под Новый год водку всучили!». Но бутылки уже стояли на кругленьком, застеленном скатеркой в красно-белые квадратики кухонном столике, молча ожидая хозяевами решения своей судьбы. Маргарита продолжала с азартом рассказывать Рае, как, получив бутылки, позвонила мужу домой и попросила приехать за ней, чтобы помочь домой тетрадки довезти. А вместо тетрадок оказались бутылки с водкой.

«Знал бы, ни за что бы не приехал! Только деньги проездил на троллейбусе», — ворчал Родион. Его синие, обычно добрые глаза, посерели и стали злыми. «Пригодится, — пыталась успокоить Марго мужа. — На день рождения к коллеге пойдём, мастеру за ремонт канализации дадим. Да и Новый год на носу».

Супруги зашли в кабинет директора. Родион развернул сумку, прихваченную для тетрадей, и стал в горизонтальном положении складывать в неё бутылки. Не попрощавшись с женой, он вышел из школы. Проходя через школьный двор, Родион увидел Валентину, читавшую английский на параллели с женой. Она посоветовала поставить бутылки в вертикальном положении, потому что, как обнаружила она, пробки закрыты некрепко, и водка выливается. Родион нерешительно опустил было сумку на снег, но тут же подхватил её снова и быстро зашагал прочь.

Маргарита, переменив минорный тон на мажор, заговорила о водочных рецептах, услышанных ею по телевизору: «Возьми апельсин, лимон и сладкий перец. Всё нарежь, залей водкой и дай постоять. Отличная вещь!», — поучала она Раису. «Да я уже апельсиновых корок добавила. На перцы — лимоны денег нет», — ответила Рая.

Попрощавшись с Марго, Раиса пошла на кухню готовить обед. Приподнятое разговором с подругой настроение исчезло. Снова потекли невесёлые мысли. Вспомнилось пережитое лето, когда учителям не только не дали отпускные, но ещё и задолжали зарплату за июнь. Были дни, когда Рая говорила подрастающей дочери: «Катюша, наберись терпения. У нас на сегодня только пшенная каша без молока и масла».

За домом, в общем для всех жильцов дворе поспевала алыча, посаженная ещё матерью. Чтобы её нарвать, Рая вставала в пять утра, когда соседи ещё спали. К восьми несла алычу на базар. Своего места у неё не было, и дородная директриса рынка гнала её отовсюду, где та могла пристроиться. Раиса была счастлива, если удавалось продать алычу по самой низкой цене и купить на выручку кусочек мяса для дочери. В полцены продалась и вишня, поспевшая на даче. На компоты и варенье сахара всё равно не было. На дачу, до которой было десять километров, часто ходила пешком — экономила деньги. За проезд туда и обратно надо было заплатить стоимость буханки хлеба. Земельный участок был глинистый, без подкормки не плодоносил. В сорока минутах ходьбы от участка находилось озеро, на берегу которого паслись коровы. Осенью Раиса с большим рюкзаком ходила туда собирать коровьи лепешки для подкормки земли.

Раньше Рая ждала отпуска с нетерпением. Теперь его приближения она боялась.

Все зимние каникулы ушли на подготовку учеников к научной конференции «Сделай шаг!». Несколько лет назад школа приобрела статус гимназии, и теперь больше уделялось внимания развитию способностей ребят к науке. Раиса помогала в написании работы и дочери, Катюше, учившейся в выпускном классе. В наступившем году Раису, ко всему прочему, ждала ещё и очередная аттестация. Нужно было подготовить несколько открытых уроков, закончить оформление очередного поэтического сборника гимназистов, написать сценарий к литературному вечеру, посвящённому творчеству местной поэтессы, прожившей жизнь в инвалидной коляске. Работы было много, но она спасала: забывалась бытовая неустроенность, прятались тревоги о завтрашнем дне.

В последние дни каникул Раиса презентовала для коллег свою научную работу на городской конференции учителей «Талант и элитарность».

В перерыве пленарного заседания увидела Марго. Разговорились о детях.

— Ты обязательно напечатай работу дочери на компьютере, — советовала Марго.

— Хорошо бы, но где его взять?

— Ну, принесли же тебе что-то в подарок на Новый год? Духи там какие-то, вазочку. А ты не используй подарок-то. Положи аккуратно его в пакетик, да бутылку не пожалей туда поставить. И отдай всё это какой-нибудь родительнице, умеющей печатать. В конце концов, сама можешь ей диктовать. Ты же знаешь, что сейчас работа может быть трижды хороша, но, если не оформлена подобающим образом, грош ей цена.

Раиса, конечно, всё это знала, но переступить через себя было трудно: не привыкла она обременять кого-то своими проблемами.

Четверть началась суматошно. До конференции гимназистов оставалось совсем немного времени. Кто-то из учеников уже наводил на работу макияж, набирая готовый текст на компьютере, кто-то только переписывал начисто черновики. Нашёлся выход и у Раисы. В шестом «А» у неё учился Рустам, неуспевающий по языку, и Раиса договорилась с его мамой позаниматься с ним дополнительно, за то, что та оформит работу Кати.

Через два дня ажиотаж по подготовке к первой научной конференции достиг апогея. Дети осаждали учителей с просьбой о последних консультациях, учителя забрасывали друг друга вопросами: где проводить секционные, писать ли на работы рецензии, как правильно оформлять титульные листы, как награждать лучшие работы.

В субботу, наконец, мероприятие состоялось. Гимназисты защищали свои первые в жизни научные труды. Учителя поддерживали их добрыми наставлениями. Завуч по внеклассной работе, Александр Иосифович, перебегал из кабинета в кабинет, фотографируя участников мероприятия то в роли докладчиков за кафедрой, то слушателями выступлений, то и тех и других вместе.

Для Раисы всё складывалось нормально. Работа дочери была оценена по достоинству. На февральской областной олимпиаде Катюша заняла призовое место, что обеспечивало поступление в университет по собеседованию. Однако материальные проблемы продолжали быть слишком ощутимыми. Накапливались долги за квартиру. Месячная цена за газ была равна месячной зарплате. Приходя на базар, она терялась: что купить в первую очередь? Нужно абсолютно всё, а денег — только на кусочек дешёвого мяса, или на овощи, или на сметану и творог. Как не заболеть от недоедания?

Как-то, увидев, в какой обуви ходит Раиса, одна из родительниц предложила ей позаниматься со своей дочерью.

Девочка училась хорошо и не нуждалась в дополнительных занятиях, но Раиса, преодолев стыд, согласилась.

Попадались частные уроки и другого плана. Рая согласилась подтянуть ученицу, приехавшую с родителями из Азербайджана.

Она приходила к девочке домой и помогала выполнять той уроки. С оплатой ей не спешили. Через занятий двадцать — дали надорванную мятую купюру в десять долларов.

Отзвенел последний школьный звонок. Подходили к концу экзамены. В учительской уже никто не жаловался на безденежье. К нему привыкли. Не заводили разговоры и о поездках. Куда без денег ехать? Значит, и толковать об этом лишнее.

«Чего ты, Райка, считаешь, что из отпуска лучше раньше выйти? Потому что начальства ещё нет? — спрашивала у Раисы Маргарита. — Твоё счастье, что живёшь близко к гимназии, а попробовала бы ты поездить на работу в троллейбусе, в жару, — продолжала она. — Впереди стоит здоровила. Я ему говорю: „Опустите руку!“ Он меня не слышит. А я дышу его подмышкой. Всем, что там накопилось. А ты знаешь, сколько я за месяц денег проезжаю? Но и сэкономить, правда, тоже умею». И Марго рассказывает о своём опыте проезда. Она заходит в троллейбус и начинает в упор смотреть на кондуктора. Взгляд оценивается кондуктором в качестве проезда. К разговору присоединяется Инночка, учительница пения: «А я делаю по-другому, — доверительно начинает она. — Проскакиваю через переднюю дверь. Сажусь, достаю книгу и читаю. Кондуктор не смеет меня побеспокоить. Если и находится такой нахал, я показываю ему позавчерашний билетик. Или ещё вариант. Захожу в троллейбус и даю кондуктору двадцатку. Сдачи, чаще всего, нет. Я говорю: „У меня ещё есть десять копеек. Билетика не надо“. Срабатывает».

Перед отпуском даже дали зарплату за май и июнь. Раиса купила подержанную вязальную машину, нитки и начала вязать детские свитера. Одежда не раскупалась: то ли не сезон был, то ли причина — всеобщее безденежье. Рая ходила по базару с товаром и боялась встречи со своими учениками: уж слишком контрастна оказалась её летняя нынешняя роль с учительской работой. Особенно стыдно было стоять на улице, рядом с такими же торговками по нужде. Хоть в глаза прохожим не смотри. Алычу продавать, казалось, легче, и брали её охотнее.

Питались, в основном, тем, что было выращено на даче. Иногда Раиса бегала в лес за грибами, ходила на продовольственный склад, где вместо денег, как одинокой маме, ей выдавали продукты: белую пенящуюся кислую смесь, называемую завскладом сметаной. Изредка ходила пешком на речку. Через загазованные пыльные улицы, по жаре, но зато к воде и к относительному покою.

Катюша поступила по собеседованию в университет. Обошлось, как говорится, малой кровью: бутылкой коньяка, ведром вишни да литровой банкой малины председателю комиссии, чью дочь в гимназии Рая учила.

Учебный год начался как-то очень тяжело. Приходила домой с работы, что-то ела и ложилась отдохнуть. Но усталость не проходила. Она чувствовалась и по утрам.

Радовала Катюша. Она делилась с матерью первыми студенческими впечатлениями, рассказывая о сокурсниках и преподавателях.

Работа заменяла Рае многое. Она любила детей, её увлекали творческий процесс подготовки к урокам и их проведение. Но, как всегда, подрезали крылья безденежье, бытовая неустроенность. В раковине на кухне начал протекать кран. Сантехник из жека на просьбу прийти, починить, ответил: «Ты квартиру на меня перепиши, тогда и починю». Уже давно вышли из строя стиральная машина и телевизор. Квартирные долги погашались частями.

Зимой кому-то из учителей пришло письмо от Александры, бывшей учительницы начальных классов, уехавшей год назад на заработки. Она уволилась из гимназии неожиданно для всех. Жила одна, единственной радостью её были ученики, которым она отдавала все силы и время. И вдруг, никому ничего не говоря, уволилась и укатила в Италию. Теперь писала, что работает под Римом, в семье. Получает в десять раз больше, нажимая на кнопки у кого-то в доме. Так Саша убирала квартиру.

Раиса всё чаще задумывалась о том, что для неё уехать, как Александра, было бы единственным выходом из создавшейся жизненной ситуации. Но где взять денег на оформление заграничного паспорта? А на путёвку? В те времена женщины отправлялись на заработки в Италию, открывая туристические визы. Это стоило от пятисот до семисот долларов, и делалось всё очень быстро. Можно было обратиться в туристическую фирму для покупки «путёвки» и через неделю уже уехать. О том, что никто из подобных «туристических поездок» не возвращался, знали все, но кому-то этот бизнес был на руку.

Рая решилась на отъезд и стала искать знакомых, кто мог бы занять денег и встретить в Италии. Деньги одолжила под проценты родственница. Одна из подруг пообещала встретить и помочь устроиться в Милане. Катя к тому времени уже училась на втором курсе и была вполне самостоятельной.

Раиса уволилась из гимназии двенадцатого февраля, а семнадцатого утром уже проводила свой первый день в чужом городе, казавшимся ей другой планетой. Новые подруги сразу же дали ей две пары обуви от преставившейся недавно старушки и угостили шампанским.

Вечером Раиса приступила к своей новой работе, заключавшейся в уходе за старой парализованной синьорой.

Страница жизни перевернулась.

Долгие годы она проработает в Италии, но в снах всегда будет со своими учениками и коллегами, и ей будут сниться уроки, которые даёт.

Ануца

(Новелла)

Тамара первая из семьи приехала из обнищавшего молдавского села на заработки в Италию. Устроившись при помощи односельчанок сиделкой в Милане, она прислала и сестре денег на дорогу в «обетованный край». Вскоре Ануца, оставив двух сыновей-подростков и мужа, последовала за сестрой. Уезжать в неизвестность было трудно. Это походило на умирание: не видеть больше ни детей, ни мужа, ни друзей; оторваться от привычных дел, хлопот, мыслей. А что впереди? Но другого выхода не было. Так её жизнь была отдана на заклание семье. Деньги, заработанные за границей, пойдут на учёбу, пропитание, одежду для детей и на дело для мужа: дом отстроит. И приедет Ануца, как мечталось супругам, года через два, не больше, и заживут они счастливо и в достатке!

Тамара успела приехать в Италию ещё как туристка. А Ануце уже пришлось пересекать границы тайно. С наплывом народа в начале нового века из стран СНГ в Европу туристические туры были запрещены. Водители всё равно везли женщин, но тайно и за большие деньги. Проезд Ануцы обошёлся ей в две тысячи евро, а через границу переправляли её в автобусе, в закрытой пластиковой клетчатой сумке, подобной тем, в которых перевозились передачи из дома и обратно, в Италию. На протяжении восьми часов Ануца, неудобно свернувшись, не чувствуя частей тела и никаких эмоций, кроме страха быть обнаруженной и не попасть в «рай», пересекала границы: сначала через Венгрию, а затем через Австрию. Когда, наконец, с прибытием в Италию, «адовы круги» были закончены, и Ануце помогли подняться и выйти из «убежища», она на несколько часов впала в оцепенение, потеряв способность о чём-либо думать и что-либо говорить. В Милане её встретила сестра и повела на место своей работы.

В квартире, постоянно прячась от парализованной хозяйки и снова едва дыша от того же страха быть обнаруженной, Ануца прожила месяц, после которого, при помощи тех же односельчанок, для неё была найдена работа с дедом. Анна стала жить за городом Комо, в горах, вблизи Швейцарских Альп. В первое время своё новое место она воспринимала как иную планету, так ей было здесь всё странно: уютные ухоженные домики с палисадниками, безлюдные улочки; перелесок, состоявший, в основном, из съедобных каштанов, убелённые снегом горы, находившиеся так близко, что, казалось, можно подойти к ним, потратив на путь часа два, не больше. Ануца в свободное от работы время часто шла в лесок и подолгу из-за высоченных сосен смотрела на них. Наслаждаясь величием гор, она взглядом благодарила их за неземную красоту, а Бога за счастье заработать денег для семьи.

Странным, не похожим ни на кого из знакомых ей людей, был и дед. По ночам он не спал, всё время ходил по дому, что-то бормоча, доставал в кухне посуду из шкафчика и перекладывал её на полки в шкаф для одежды, стоявший в гостиной. Часто пересчитывал деньги, затем перепрятывал их в более надёжное, как ему казалось, место. Ануца сквозь сон прислушивалась к его передвижениям по квартире, но не вставала, берегла силы. Ведь за день ей нужно было найти спрятанные ночью деньги, снова разложить всё по местам, умыть и накормить деда, дать ему таблетки, погулять с ним, убрать, приготовить, постирать, а главное — перетерпеть все его причуды, приспосабливаясь к ним, — иначе не выживешь. Одной из причуд были вечерние посиделки.

За ужином, состоявшим из супа, заправленного мелкими макаронами — так называемым мясным кубиком и едва приправленного тёртым пармезаном, он включал магнитофон с записями итальянских опер и в любой момент мог подхватиться со стула, и, подняв Анну, закружиться с ней в вальсе.

По пятницам Ануца мыла старика. Душевой в доме не было, в ванную старик отказывался влезать, и мыть его приходилось, сидя на стуле. Однако процедуру омовения старик любил, хотя, кроме приятных моментов, были там и менее приятные. Ночью накануне «бани» он сам собирал себе чистое бельё, а утром выглядел очень довольным. Мытьё начиналось с ног. Анна стелила вокруг бидэ две чистые тряпки, сажала старика на стул, пододвигая его поближе к воде, и начинала мыть сначала одну ногу, а потом другую. Когда эта процедура заканчивалась, Анна промывала бидэ и уже чистой водой подмывала деда, усадив его удобней. Дед приговаривал: «Мой лучше!». Затем наступала очередь верхней части тела: вначале головы, затем спины, груди и живота. Когда Анна мыла ему голову, дед ругался. «Хватит! Хватит!» — кричал он. «Но я же только намылила! Теперь надо смыть!» — говорила Анна, стараясь убрать руки старика, мешающие процедуре. Наконец, мытьё закончено, дед облачён в чистое бельё, и начиналось бритьё бороды и усов. Старик млел и говорил: «Откроем парикмахерскую! Будешь брить односельчан». После купания в ванной царил хаос: разбросанные мокрые тряпки и вещи, использованный памперс, полотенца. Провести банную процедуру более аккуратно не получалось. Дед был непредсказуем в действиях, и приходилось делать, как получалось: уделять всё внимание ему, а порядок наводить уже потом.

Так проходили месяцы, а затем и годы. Анна выучила язык и иногда посмеивалась, вспоминая, как спустя всего неделю после прихода её в дом, деду стало плохо, и она решила, что старик умер. Анна не владела тогда ещё языком, и, позвонив родственникам, объяснила его смерть, как умела, фразой «Гитлер капут».

Теперь Ануца может на хорошем итальянском и права свои отстоять. Ей стали платить тринадцатую зарплату, отпускные и даже обещали ликвидационные, когда уволится. Правда, на это потребовалось всё её мужество: сын деда был вспыльчивым и, услышав о требованиях Анны, стал ругать её, говоря, что она примитивная, но хитрая и как ей не стыдно, живя «на всём готовом», требовать от него ещё каких-то прав. Анна тогда очень расстроилась и даже хотела уйти, но сын, к её удивлению, на второй день после размолвки пришёл и, как ни в чём не бывало, пообещал ей все выплаты.

По воскресеньям Ануца ездила к сестре в Милан. Вставала в этот день в шесть утра, готовила деду еду, поднимала, мыла и кормила его. Несмотря на выходной, это входило в её обязанности. В восемь отправлялся автобус в посёлок, откуда на поезде Анна добиралась уже до Милана. Дорога занимала часа два. Летом ещё ничего, но зимой в воскресенье вставать рано было неохота и уж, тем более, не было приятным на тёмной безлюдной улице ожидать автобус. Где-то рядом лаял пёс, а церковные колокола, внезапно разрезавшие тишину, навевали чувство одиночества. Впрочем, одиночество давно уже стало самым близким спутником Анны. На работе ни ею, ни дедом никто не интересовался. Родные деда никогда и ни в чём ей не помогали, а старик дряхлел и становился всё невыносимее. Он постоянно следовал за Анной по пятам, донимая её требованиями дать сигарету или сводить в туалет. Однажды, измучившись после четырёх бессонных ночей со стариком, она пожаловалась на усталость и недомогание его сыну, и в ответ услышала отрывистые и холодные слова: «Не можешь работать — уходи!». Анна осталась. Она ждала обновления документов; уходить было рискованно. Тем временем постоянные вынужденные бессонницы стали приводить к тому, что Ануца начала слышать звуки, которых в природе и нет; ей тяжело было общаться с окружающими, а со временем она стала впадать в ступор. Сидела без движения на стуле, глядя в одну точку. Случалось и хуже. Анна выходила из дому, шла по знакомой дороге, а потом не могла вернуться назад — дороги не помнила.

Раньше Анна много думала о семье. Посылала деньги, посылки. Очень хотела чаще слышать детей, мужа, нуждалась в их поддержке. Но, когда звонила домой, слышала равнодушные голоса родных. Дети и муж от неё отвыкли, а, может, в глубине души даже завидовали ей: живёт на всём готовом, на работе не убивается, деньги какие зарабатывает! Счастливая! Всё, что хочет, может себе купить! Общались с удовольствием только тогда, когда знали, что их ждёт посылка из Италии. А она боялась потратить на себя лишний евро! Одевалась в поношенную одежду и за все годы работы в Италии дальше Милана нигде не была. «Детей же надо доучить. Мебель в отстроенный дом ещё не вся приобретена, — рассуждала она. — Не до экскурсий. Не до обновок».

Однажды сын деда позвонил Тамаре, изредка навещавшей сестру, и попросил её приехать, забрать Анну. «С ней что-то не то», — коротко сообщил он. Аннушка перестала разговаривать и реагировать на любые проявления жизни. Работать она больше не могла. Тамара решила отправить Ануцу домой на автобусе с хорошо знакомой женщиной, землячкой сестёр, которая могла бы присмотреть за ней.

Приехала Ануца в родное село, а дети и муж печальных изменений в ней не приняли. Никто и не думал позаботиться о ней. «Чего приехала?» — говорили глаза родных. «Могла бы и в итальянской клинике полечиться. Подумаешь, нервы сдали. Отдохнула бы, отошла и снова работать пошла бы», — думал муж. В глаза ей никто такого не говорил, но на каждом шагу она встречала недовольный или насмешливый взгляд. Невестка вскоре придираться начала: не так посуду сложила, не так постирала, не то сварила, не там села, не так посмотрела, не то сказала. Стало Анне дома более тошно, чем даже в Италии. Новый красивый просторный дом, выстроенный за заработанные ею деньги, оказался холодным, а родные — хуже чужих людей.

Несмотря ни на что, воздух Родины положительно повлиял на состояние Анны. Она пришла в себя.

Прожила Ануца дома с месяц, а затем, никому ничего не говоря, собрала вещи и вернулась в Италию. Стала жить с сестрой, снимавшей квартиру в Милане ещё с тремя женщинами. Занимались уборкой квартир. Казалось, Анна вернулась к здоровому состоянию. Помогала в хозяйстве, ходила за продуктами, но возвращались моменты, когда подолгу молчала, ни на что не реагируя. Тамара решила пролечить сестру в психиатрической клинике, но там ей ответили: «Пусть домой едет. Много у нас таких».

Так и осталась Ануца жить с сестрой на чужбине. Иногда Тамара берёт её на уборку, чтобы были деньги хоть жильё оплатить. Иногда кто-то из жилиц за ней присмотрит. Нельзя оставлять Ануцу одну, иначе соберёт дорожную сумку, выйдет на улицу и сядет на тротуар чего-то ждать. А чего ждать? Она и сама не знает.

Ироническая проза. Игорь Николаевич АБбакумов

Игорь Николаевич Аббакумов — кадровый военный. Его служба прошла в разное время в системе РВСН (Ракетные войска стратегического назначения), ГуКоС (Главное управление космических средств) и ПВО страны.

Службу нёс, в основном, в местах диких, где единственным настоящим благом цивилизации были интересные люди.

«В итоге я убедился в правильности определения Антуана де Сент-Экзюпери, что Земля — это планета людей», — пишет Игорь Николаевич. — «Крушение СССР для меня было такой же трагедией, как и для большинства советских людей!».

Времена реформ Ельцина были очень тяжёлыми, но причиной для того, чтобы сдаться и покориться обстоятельствам, они не были.

В эту пору я убедился в том, что только труд является спасением для человека, попавшего в сложную ситуацию.

Работал каменщиком, жестянщиком, монтажником и, наконец, геодезистом.

В многочисленных командировках объездил всю нашу страну. И опять работа с интересными людьми, от которых приходилось слышать то, что не прочтёшь ни в каких книжках.

После потери трудоспособности, унывать и сдаваться не стал.

Просто взял и начал своими руками строить дом для внучки.

Работа ради семьи — это тоже работа. Тем и спасаюсь.

Сказка о невинно оклеветанных гражданах

«Сказка ложь — да в ней намёк…».

(Из пособия для следователей).

Присказка

Начнём нашу сказочку с правдивого исторического факта. Однажды, знаменитый пограничник Карацупа со своим верным псом Индусом задержал целую банду нарушителей. А дело было так:

Находясь в наряде, по охране Государственной Границы, Карацупа увидел людей, идущих по полю. Сосчитал. Девять. И всё равно решил задержать. Залёг и, когда до нарушителей остались считанные метры, огорошил их зычным: «Стоять! Руки вверх!»

Те залегли. А Карацупа стал громко командовать: «Зайганов, Харламов! Обходить с обеих сторон по четыре человека. Кто побежит, стрелять без предупреждения. Я буду проверять их».

Нарушители встали, подняли руки. Карацупа отобрал оружие, построил их в колонну по два и повел на заставу, изредка отдавая распоряжения «бойцам Зайганову и Харламову». Бандиты лихорадочно оглядывались. Из-за тучи выглянула луна, и они увидели, что пограничник один. Карацупа допустил всего одну ошибку: не отнял трость у хромого проводника бандитов. В трости оказался спрятан клинок. Решив, что маленький и щупленький пограничник может только наглостью брать, он кинулся с выхваченным клинком на легенду погранвойск. Нападение проводника было поддержано всей бандой. Ранить пограничника удалось, но на этом успехи кончились. Стрельба на поражение и клыки пса навели в банде должный революционный порядок. Потеряв убитыми двух человек, банда смирилась с неизбежностью, построилась в колонну «по-два» и продолжила следование по указанному маршруту. В те же минуты подоспело усиление…

Это пока что была присказка, а теперь начнём сказку сказывать. Что происходит с задержанными нарушителями? Пока что ничего страшного. Некоторая грубость со стороны погранцов, обозлённых ранением товарища — это ещё не неприятности. Настоящие неприятности начнутся, когда их передадут отрядному особисту для последующего допроса.

В Узилище.

Что может быть более тяжким, чем ожидание грядущих неприятностей? Только сами неприятности. Человек слабый и неопытный может впасть в панику или в ступор. Сидящие под замком контрабандисты, как люди, обладающие немалым опытом в таких делах, и панику и ступор быстро преодолели. И призадумались о самом насущном. Время для этого было. Всё-таки пограничники, при всей своей хватке и лихости, это не тюремщики. Для такого количества задержанных у них нет достаточного количества помещений, чтобы сидели все порознь и не могли между собой сговориться. Поэтому их заперли всех скопом. До приезда на заставу особиста время есть. Время это надо использовать с толком, то есть выработать свою, согласованную тактику поведения на допросе.

Итак, чем будет располагать особист? У него будет рапорт пограничников о месте и времени нарушения госграницы. У него будет конфискованная контрабанда. У него будут отобранные «стволы» вместе с отпечатками пальцев. У него будет заключение врача о ранении пограничника. Сплошные вещественные доказательства. В принципе, ему достаточно только установить личности задержанных нарушителей и всё, дело можно отправлять в суд. Конечно, будут у особиста ещё вопросы, но это будет просто добыча информации, на решение суда не влияющая. Но не это самое страшное. «Стволы» — вот самая главная неприятность. Они хоть и приобретались с рук, но где гарантия, что они не «палёные»? Кто знает, не с убитых ли ментов они сняты? Или, может быть, на них «жмурики» «висят»? Это чекисты быстро установят. Тут уж сроком не отделаешься. Могут и к «стенке» прислонить! Самый главный момент — это объяснить происхождение оружия так, чтобы и чекисты, и менты не связывали эти проклятые «стволы» с ранее совершёнными убийствами.

Надо отдать бандюкам должное, выход был найден, версия событий выработана и оговорены соответствующие детали. Осталось ждать допроса.

Соблазны для чекиста.

Климович Владислав Феликсович наивным человеком не был. Должность не позволяла. Когда задержанные нарушители начали дружно, без всякого нажима, сознаваться в шпионаже в пользу государства Маньчжоу-Го и окопавшихся на сопредельной территории японцев с белогвардейцами, это его, конечно, удивило, но не надолго. Просто Владислав Феликсович знал не только подобную публику, но и Уголовный Кодекс. А УК-26 имел некоторые недостатки. Если за распространение порнографии суд «отвешивал» пять лет лагерей, то за антисоветскую агитацию всего лишь три с половиной года. Наиболее сообразительные преступники этим пользовались, выдавая порнографические открытки за антисоветский материал. Признаваться во вредительстве было выгодней, чем признаваться в халатности. Признаваться даже в терроризме было иногда выгодней, чем в рядовом хулиганстве! Конечно, основная цель таких перекосов в законодательстве была в том, чтобы настоящие террористы, шпионы, диверсанты и другие пособники империализма не боялись являться с повинной, но что-то на памяти Климовича добровольных раскаяний врагов не встречалось. Сплошная уголовщина, маскирующая себя под антисоветчиков, чтобы скостить себе срок. Поверить, что явные контрабандисты занимаются шпионажем, можно, но не в этом случае. А с другой стороны… Контрабанда — это рутина. За 20 лет Погранвойска задержали 960 тысяч подобных голубчиков. Это скучная проза жизни. Сколько их ни вылови, карьеру это не ускорит. А вот шпионов ловят реже, всего-то 8 тысяч человек за 20 лет! Одно дело — передать в суд материалы на пойманных с поличным, и пойманных к тому же не тобой, контрабандистов. И кто это оценит? А вот если в аттестации будет запись, что лично разоблачил девять иностранных шпионов, то это уже другой оборот! Тут и орденок можно заработать, и по службе продвинуться! Соблазн, да ещё какой! Зато ожидаемый результат может стоить затраченных усилий.

Окончательная версия.

Обвинять граждан своего государства в шпионаже не так-то просто, как кажется наивной интеллигенции. Во-первых, у Климовича есть собственное начальство, которое враньё раскусит быстро. Во-вторых, есть прокурор, надзирающий за соблюдением законности при производстве следственных мероприятий. Уж он-то чекистам не подчинён. А вдруг он захочет лично побеседовать с гражданами «шпионами»? Именно поэтому, окончательную версию событий Климович дорабатывал сам, заставляя преступников менять свои показания и заучивать их в подробностях. Благодаря этим трудам, вырисовывалась следующая картина:

Наивные граждане СССР были с помощью угроз завербованы в шпионскую сеть коварными маньчжурскими и белогвардейскими пособниками японского империализма. Теперь контрабандный товар становился не более, чем оперативным прикрытием. Значит, обвинение в контрабанде уже снимается. Для выполнения задания враги снабдили наших граждан оружием, о происхождении которого гражданам ничего не известно. Значит, снимается самое неприятное и самое опасное обвинение. Так как это было первое их «задание», то нанести ущерб Советскому государству упомянутые граждане не успели. А кто им ставил задачу? Нет проблем! Полицейское начальство по ту сторону границы контрабандисты знают очень хорошо, поэтому путаться, называя фамилии, не будут. Да, но не сами же полицейские чиновники «рвали нитку», чтобы завербовать в свою секту советских колхозников? Конечно, нет. Их вербовали платные наймиты империалистов, явные белогвардейцы, которых, к сожалению, убил при наведении порядка герой-пограничник. Вот у них-то и были связи с вражескими разведками, а мы лишь рядовые исполнители, мало чего знающие.

Преступление и наказание.

Итак, уголовное дело состряпано. Но ведь остаётся ещё обработать прокурора! А оно это нужно? За что получает «втык» от своего начальства прокурор? За развал уголовного дела. А в те славные годы треть приговоров были оправдательными. Именно такого приговора должен бояться прокурор, да ещё по такому делу, как шпионаж! Но бояться неприятностей он в этом случае не будет. Будучи человеком опытным и неглупым, он понимает, что подсудимые будут себя пятками в грудь колотить, доказывая, что они самые настоящие шпионы. Значит, дело смело можно передавать в суд. К тому же, вести шпионский процесс весьма почётно и полезно для карьерных успехов.

А судьи — как? Каким бы порядочным не был судья, но срок ему отвешивать придётся. А как иначе? Личное признание НА СУДЕ — это «царица доказательств». И что делать судье, если обвинения прокурора и личные признания подсудимых совпадают? Отвешивать срок. Пять лет лагерей, согласно УК-26. Не может же судья грубо попирать закон, оставляя на свободе преступников, чья вина доказана?

А сами преступники? Им не страшно попасть в ГУЛАГ? Не страшно. Смотрим воспоминаниям Е. С. Гинзбург, отсидевшей 10 лет по 58-й статье. До войны «от звонка до звонка» сидели только полные идиоты или неудачники. Даже Т. С. Морозов, убивший двух своих малолетних сыновей, отсидел только три года из десяти, данных ему по суду, да ещё орден получил за ударный труд. Сейчас таких чудес не встретишь. Демократия лояльна к доносчикам, но сурова к убийцам и миловать убийц не склонна. А вот сталинизм стремился не столько наказывать, сколько исправлять заблудших. «Урки» об этом знали, и прикинуться исправившимися умели. Так что, уже осуждённые фигуранты поехали на лесоповал, не теряя бодрости и радужных надежд на скорую амнистию.

О мытье чёрного кобеля.

А теперь перенесёмся в 1957 год и заглянем в кабинет прокурора, рассматривающего заявления советских граждан на реабилитацию. Наши фигуранты, пользуясь «хрущёвской оттепелью», решили отстирать свои замаранные биографии. И надежды на удачу они питали не зря! Из пяти лет они отсидели от силы два года и были амнистированы «за ударный труд». Конечно, с судимостью по такой статье, им призыв в армию даже во время войны не сулил. Но это их не огорчало. Запрет на проживание в пограничных районах их тоже не слишком-то огорчил. В связи с обстановкой на границах, заниматься контрабандой стало смертельно опасно, поэтому к старому они не вернулись. Пережили, пересидели в тылу, работая в меру сил. Остепенились, попритихли. Но неснятая судимость всё-таки мешает. А тут такой шанс! Надо же его использовать!

А на каком основании прокурор вынесет своё заключение? Очень просто. Пишем в заявлении о том, что было на самом деле. Свидетели, которые могут это подтвердить, ещё живы. Можете самого Карацупу спросить, он уж точно подтвердит! А дальше: «Пользуясь незаконными методами следствия, следователь НКВД, Климович В. Ф. принудил сознаться в несовершённом мной преступлении». Может ещё и прокурора, что дело вёл, приплести? Нет, не стоит! Прокурорская братия может на это обидеться. А ведь заключение именно они выписывают.

Что делать прокурору? В свете новых признаний, дело получается действительно «липовым». За контрабанду наказывать поздно, срок давности прошёл, а новых правонарушений граждане не совершали. Придётся реабилитировать, даже если душа к этому не лежит. Но Закон, есть Закон. Дура лекс — сед лекс!

1990-й год, внуки репрессированных с чистой совестью заявляют: «Моего деда, простого крестьянина, НКВД посадило в лагеря, якобы за шпионаж! Вы же знаете, как эти костоломы принуждали давать показания! А дед мой ни в чём не виновен был! Вот, даже справка из суда в этом есть!»

Тут и сказке конец, а добрым молодцам намёк неслабый. Впрочем, всё, кроме присказки, я высосал из пальца! Так что не судите сказочника за выдумку!

Исправление нравов народных.

НАЧАЛО СКАЗКИ

Давайте пофантазируем на тему попаданчества. Взяли силы, науке неведомые, да перенесли дьяка Опричного Приказа в эпоху товарища Сталина. И попал он прямиком не куда-нибудь, а на Лубянку. Прямо в лапы «кровавой гэбни». Не буду тратить время на прелюдию. Ничего плохого с попаданцем не приключилось. Так как означенный дьяк не замешан ни в уголовных, ни в контрреволюционных преступлениях, а к деятельности Льва Давидовича Троцкого относится отрицательно, то пришлось чекистам отпускать попаданца на волю. И даже паспорт ему выдать. И стал дворянский сын Акакий Акакиевич Могутный простым советским гражданином, чудом избежавшим застенков Академии Наук СССР. А ведь его туда очень хотели законопатить. Сам товарищ Вавилов настаивал на этом! Правда, товарищ Вышинский был против. Так и заявил: «Товарищи учёные! Не стоит нарушать советские законы. Перед вами человек, а не подопытное животное! Более того, это советский человек, а не буржуазный извращенец!» Дальше он не продолжал, потому что учёные вдруг вспомнили, что у них генетика с кибернетикой находятся в полном небрежении и, правильно поняв гнусные прокурорские намёки, разбежались по рабочим местам.

Вернёмся к нашему герою. Если Вы считаете, что у гражданина Могутного от местных реалий голова пошла кругом, то вы ошибаетесь. На своей прежней службе ему ещё и не такое слышать доводилось. Ведь ничего за прошедшие четыре века на Руси не поменялось. Правит Русью его царское величество Михаил Иванович Калинин. За чистотой веры следит его патриаршее величество Иосиф Сталин. Ну ничего нового потомки не придумали! Разве что веру поменяли да чины переиначили.

А вот что по-настоящему не понравилось Могутному, так это форма обращения к нему. Когда жидовин Генрих Ягода обратился к нему «Гражданин Могутный», то враз получил в рыло. Его, воинского человека, именуют как какого-то купчишку! Явная чести поруха! Вот так он и объяснил этому недоразумению. И сразу всем всё стало ясно. А кто не понял, тот опять в рыло получил. Главное — невежества не спускать. Зато теперь все обращаются так, как и положено обращаться к воинскому человеку: «Товарищ Могутный!».

Как жить дальше, Акакий тоже решил для себя. Раз родился в служивом сословии, значит нужно службы себе искать. Желательно царскую. Чекисты, услышав о таком, долго смеялись и объясняли ему, что к нынешней службе он негоден. Ну ничего себе! Они что, совсем его убогим считают? Тех, кто слишком плохо о нём думал, он поучил по-своему, как татей крамольных когда-то учил. Правда, в ответ тоже прилетело, но это и правильно. Было бы совсем худо, коль его судьбу решали бы совсем уж бесчестные людишки! Только дать ему желаемое — они никак не могли. Пришлось челобитную писать на имя Калинина. А дальше закрутилось — завертелось! Ведь не просто о службе он умолял, у него и предложения по улучшению сыскной работы были.

Слава богу, что вопрос его недолго решали. И хоть судьбу его решил не царь-батюшка, а патриарх Иосиф, но службу царскую Могутный получил. Причём такую, какую хотел — с ябедами разбираться. А то доносами чекистов завалили так, что им и времени не стало разбираться с настоящей крамолой!

Правда, это ещё не служба, а только испытание, которое назвали мудрёным словом «эксперимент». И чина пока никакого не дали. Но условия для работы обеспечили. Да это и не сложно было.

Первой кляузой, с которой предстояло разобраться, были доносы на командира РККА Стройницкого А. В. Доносчики в чём его только не обвиняли: тайное исповедание троцкистской ереси, работа на ляхов, немчуру, фрягов с франками и аглицких торговых мужиков. Да, много чего пожелали довести до сыска!

— Товарищ Могутный! Ведь тут всё ясно! Не менее трёх свидетельских показаний! Арестовать мерзавца, документально оформить и в трибунал дело можно передавать! — для сержанта ГБ Иванова дело было ясным насквозь.

— И чего тебе, милок, тут ясно? Как вы только с сыском управляетесь? А ежели тут поклёп? И что доброму человеку жизнь ломать? Так дела не делаются, сперва доводчиков надо поспрошать. Пусть объяснят, как они про ересь и крамолу узнали. Да ещё все трое разом! Либо сами в этих грехах замазались, либо сговорились загодя. Корысть, Федя, многих с путей праведных сбивала!

— Товарищ Могутный, а как мы проверим «сигналы» граждан?

— Есть, товарищ Иванов, способ правды допытаться! И не такие всё начистоту выкладывали!

— Товарищ Могутный! Это не наш метод! Пожалуйста, не надо!

— Надо, Фёдор, надо!

КАК СЫСКАТЬ ПРАВДУ?

Ничего нового Акакий изобретать не стремился. Всё придумано давным-давно! Есть надёжный способ проверки свидетельских показаний. Старый, святоотеческий! Вы догадались, какой? Правильно! Доводчику первый кнут! Конечно, комбрига Стройницкого арестовали и упекли в узилище, на всякий случай. Доносчики могли и по делу кляузы свои слать! Но допрашивать его покуда не спешили. Ежели вина его подтвердится, тогда да, исповедь ему не повредит. А ежели нет, так на это и суда никакого не будет.

— Ты посиди пока, о жизни подумай. Коль невиновен, бояться тебе нечего. У нас без вины никого не карают!

Вот и сидит Александр Васильевич, решения судьбы своей ждёт, да местным порядкам удивляется. А они совсем чудные! Например, кормить его здесь не собирались.

— Казна не обязана на прокорм тратиться, — так объяснил ему «политику партии» надзиратель, — кому Вы милы, тот пусть Вас и кормит!

— И как себе Вы это представляете?

— Всё просто, даю Вам бумагу и карандаш, пишете заявление на имя товарища Могутного, он ставит подпись и те, кого Вы укажете, станут Вам харч носить.

Всё оказалось не только просто, но и быстро! Уже вечером Стройницкий от пуза наелся принесённым из дома ужином. Доносчиков тоже не велено было на довольствие ставить.

— Что вы за обычай завели похабный? Какой ни есть человечишко, а семью его отучать от заботы не след!

А в пыточном застенке, творились дела, невиданные доселе.

— Поклёп считаем правдой, если он трижды повторён слово в слово под кнутом, — объяснил процедуру поиска истины бравый опричник.

И допрос начался. Крепкие парни из войск ОГПУ тщательно зафиксировали первого доносчика ремнями, стенографистка приготовилась записывать, а Могутный — задавать вопросы. Свистнули плети, завизжал от боли доносчик, а Акакий начал задавать вопросы:

— А как ты узнал, что Стройницкий в ересь впал?

— А как ты узнал, что он крамолу затеял?

— Кто ещё кроме тебя об этом знает?

Когда плохо стало стенографистке, допрос пришлось прервать и привести её в чувство. Опричник уже хотел её заменить на кого-нибудь покрепче, но девица, устыдившись собственной слабости, заявила:

— Я, товарищ Могутный, комсомолка, а не кисейная барышня! Прошу простить мне минутную слабость. Я больше не стану Вас подводить.

Затем не выдержал присутствующий на допросе врач:

— Господи! Что подумают о нас в Европе?

— А с какой целью Вы этим интересуетесь? — полюбопытствовал Фёдор Иванов. Врач сразу успокоился. В конце концов, лично он не при чём. Его дело — следить за тем, чтобы организму пациента не были нанесены повреждения, наносящие ущерб здоровью и несовместимые с жизнью!

Вопросы заданы, ответы получены и записаны и жертву правосудия увели в камеру.

— Следующий свидетель!

Процедура повторилась. Допрос третьего свидетеля проводил уже Фёдор.

Думаете, на этом всё закончилось? А вот и нет! Показания под кнутом должны даваться трижды! А потому допрос свидетелей продолжился на следующий день. Вопросы задали те же, что и накануне.

— Акакий Акакиевич, а какой смысл задавать одни и те же вопросы? — спросила его стенографистка.

— Большой смысл в этом, Машенька. Коль человек говорит правду, он и говорит одно и то же. А коль выдумал всё, то и отвечать будет по-разному. Вот на этом и уловлен будет.

И точно, Маша уже сама подметила, как разнятся ответы на одни и те же вопросы. А ведь предстоит ещё третий допрос.

Когда опросили свидетелей по третьему разу, Могутный сразу начал задавать другие вопросы:

— Вот ты, мил человек, на этот вопрос ответил позавчера так, вчера по-иному, а сегодня вообще чудно. И какому ответу верить? Ты не спеши отвечать, подумай сперва. Ведь мы верим только тому, что ты одинаково скажешь под тремя пытками.

Уразумев наконец правила игры, доносчики впали в панику. Перспектива быть трижды выпоротым за каждый ответ их не радовала. Начнёшь сбиваться, начнутся новые вопросы, и каждый будет сопровождаться трёхкратной поркой! И что выходит? Чем больше врёшь, тем больше плетей получишь? Разве ради этого они над бумагой трудились? Самый сообразительный из них понял: раз экзекуции не избежать, её нужно сократить! А как сократить? Да сознаться в том, что клевета это всё!

Правда, выгоду от чистосердечного признания он ощутил не сразу. Как только он написал заявление о том, что он мерзко оклеветал невинного человека, Могутный враз изменил свои вопросы:

— А зачем ты оговорами занялся?

— Сам придумал, али научил тебя кто?

— Кто ещё с тобой был в сговоре?

На этот раз, пройдя экзекуцию трижды, подследственный ни разу не сбился в своих показаниях. Тем самым облегчил свою судьбу. Только, прокуратура, наблюдавшая за соблюдением законности, тут же возбудила дело о клевете. Остальные доносчики сознались чуть позже.

— Акакий Акакиевич! А как быть, если честный человек собьётся в показаниях? Ведь невиновного накажем!

— Нет, Машенька, не будет такого. Коль стоит за человеком правда, не собьётся он. И никто его не собьёт!

ПОСЛЕДСТВИЯ ЭКСПЕРИМЕНТА

Александр Васильевич так и не был ни разу допрошен. А чего трепать того, кто неповинен? Перед ним извинились за причинённое беспокойство и с миром отпустили. Служи дальше товарищ и ни о чём не волнуйся! Пусть теперь доносчики волнуются! Подписка о неразглашении? Да что вы! Нам нечего скрывать от советского народа! Пусть люди знают, что невинному человеку у нас ничего не грозит. Это клеветникам стоит бояться.

Слухи о новых методах проверки свидетельских показаний разошлись в народе очень быстро. Кто-то кинулся в срочном порядке забирать свои поданные раньше заявления. Они слёзно умоляли чекистов не губить их. Ведь они уже всё осознали и глубоко раскаялись в содеянном. В общем, классическое «Я больше так не буду!»

Зато другие восприняли это по-другому:

— Ты смотри, соседушка, не шути со мной! Мне за правду страдать не страшно! Я, если что, плети выдержу, но в сказанном не собьюсь.

Вот так и разделились мнения народные. Одни шептались о том, что напрасно кровь проливали. Ради чего? Чтобы средневековый мракобес выискивал истину варварским методом? Что скажет о нас Европа!

Другие же, наоборот, решили, что метод товарища Могутного правильный и, как ни смотри, прогрессивный:

— Правильно товарищ Сталин поступает! Давно пора за нравственность народную браться! А то развели тут шептунов! Коль есть тебе чего по делу сказать, так и отвечать за сказанное не бойся, а боишься, значит нечего конторе работу давать.

Легче стало различного рода государственным учреждениям. Обыватели, уразумев юридический смысл старинной поговорки, не спешили самолично проходить через «детектор лжи». Поток жалоб в различные учреждения резко сократился. Жаловались теперь с оглядкой — как бы жалоба боком не стала. Уж лучше самим свои проблемы решать, чем государство зазря беспокоить. А то государство наше каким-то беспокойным стало! Количество «врагов народа» и «вредителей» стало рекордно низким. Зато увеличилось количество граждан, мотающих срок за клевету на ближнего своего. Те, кто совсем ничего не понял, очень быстро сделали правильные выводы во Всесоюзном Институте Проверки Свидетельских Показаний. Да, именно такое учреждение и появилось по результатам успешного эксперимента. А директором этого института стал Акакий Акакиевич. Человек наконец обрёл то, что хотел: настоящую царскую службу.

В ГУЛАГе появилась новая массовая категория заключённых — «клеветники».

Жертвы произвола проклятых коммуняк. Ох и тяжко пришлось кляузникам на «зонах»! Там их никто не миловал, ни урки, ни «мужики».

Товарищ Вышинский породил новое изречение: «Свидетельские показания, истинность которых проверена в институте товарища Могутного, можно считать «царицей доказательств»! Наступил 1937 год. В органы НКВД не поступило ни одного доноса от граждан. У граждан нашлось много других, более важных дел.

Влад Ривлин

Проза сопротивления

Привет из танка!

Когда из-за болезни я утратил работоспособность и мне было не из чего оплачивать квартиру и счета, банк занёс мой идентификационный номер в свою базу данных о неплатёжеспособных.

Поскольку таких как я, было уже очень много и государству стало трудно выплачивать нам пособие по прожиточному минимуму, избранный на всеобщих выборах парламент принял ряд специальных законов.

Самым первым стал закон о стерилизации неимущих.

Парламент проголосовал за него единогласно, потому что народные избранники лучше всех понимали, что незачем плодить «нищих неудачников».

Затем последовали законы об освобождении нас от платы за газ, за электричество и еду.

Данный закон предусматривал имплантацию таким, как я, специальных устройств, вырабатывающих электроэнергию. Эта энергия заменяла нам пищу и позволяла работать почти без перерыва.

Электроэнергия же вырабатывалась за счёт солнечных лучей, которые собирали наши лысые или выбритые наголо головы. Лысина каждого из нас служила зеркалом, как в солнечном бойлере.

Таким образом, беднякам уже не нужно было заботиться о хлебе насущном.

Но не хлебом единым жив человек.

Нам ведь иногда хочется ещё и зрелищ.

Вот за эти зрелища мы и должны были работать с утра до ночи. Нам имплантировали ещё и микрокомпьютеры, благодаря которым мы могли смотреть фильмы, играть в игры, общаться друг с другом на расстоянии, передавать знакомым в виде фото и видео свои фантазии, мысли и вообще всё, что придёт в голову.

Тем, кого призывали в армию, имплантировали ещё и специальные электрошокеры, действовавшие от встроенной в нас микроэлектростанции.

А тем, у кого IQ был достаточно высок, устанавливали особый компьютер в мозгу, который мог выполнять гораздо более сложные задачи, например, инженерные. Таким имплантированным все завидовали, потому что они могли «работать инженерами».

A такие, как мы — производить простейшие операции в технологическом процессе, что-то вроде роботов, но главное, могли работать очень долго, почти вечно, лет пятьдесят минимум. Это и в гарантии к нашим имплантам записано.

Встроенные в нас чипы назывались чипами низового уровня или юзеровскими. Данный вид чипа позволял нам пользоваться всеми достижениями мира технологий, в рамках разумного, разумеется, не более того.

Чипы высокого уровня или мастер-чипы, были имплантированы в мозг только самых влиятельных особ. Мастер-чип позволял за всеми следить, считывать мысли из чужого мозга, одновременно просчитывать развитие самых разных ситуаций на несколько десятков ходов вперёд, словом, делал обладателей мастер-чипов кем-то вроде сказочных волшебников.

Особняком стояли в этой иерархии разработчики чипов. У этих, как в средневековом цеху, существовала целая иерархия мастеров и подмастерьев, которая определялась допуском к тем или иным разработкам.

Дабы разработчики или, по-современному, чип-дизайнеры не возомнили себя мастерами, их почти с рождения учили чему-то одному, то есть, разработке и развитию какого-то определённого чипа.

А чипы все, даже самые простые, имитировавшие функции человеческого мозга, были настолько сложными, что на освоение науки об отдельно взятом чипе у дизайнера уходила целая жизнь.

Если же кто-то из дизайнеров хотел больше, чем ему положено, то по представлению цехового супервайзера (над-смотр-щика), отвечавшего за безопасность в отдельно взятом цеху, мастера отключали диссидента от источника энергии и он умирал от истощения.

Одно время между мастерами шла ожесточённая война за сферы влияния, а именно, за источники энергии.

В конце-концов, они разделили между собой сферы влияния и источники энергии.

Жили такие, как я, прямо на фабрике или в офисе.

Короче говоря, пришлось мне всё это пройти…

Но, только вот со мной у них промашка вышла, потому, что я — гуманитарий.

Вот по этой самой причине я не стал жить ни на фабрике, ни в офисе, а, купив на оставшиеся деньги палатку, ушёл жить прямо в поле.

И тут со мной приключилась необычная история: неожиданно, прямо посреди широкой равнины, я провалился сквозь землю.

«Всё!», — подумал я.

Но это было только начало моей истории.

Оказалось, что провалился я не куда-нибудь, а в блиндаж времён войны; какой, точно я определить не мог ни тогда, ни сейчас, но, судя по найденному вооружению, видимо времён Второй Мировой, хотя, может и позже.

Ба! Да тут и танк есть! На таких я в своё время ещё срочную служил. И корабельные орудия! Такие бьют на сорок два километра! Как они здесь оказались?

Море в общем-то не так далеко, так что, возможно, отступая, наши предки сняли орудия с кораблей и оборудовали здесь огневую позицию.

В результате дальнейших исследований, я обнаружил запасы боеприпасов к корабельным орудиям и к танку.

Вот повезло мне!

Недолго думая, я начал обживать танк. Удобный танк, одному здесь просторно. Не знаю, кому как, а мне в танке жить нравится больше, чем в арендованной квартире или в палатке.

Итак, я стал обживать свой танк. Оптика, затвор, всё было в полном порядке.

Я решил опробовать вооружение своего танка и сделал несколько выстрелов. Дальность не велика, снаряды разорвались на пустыре, но со стороны светящегося огнём большого города прилетели и стали, как вороны над полем, кружить дроны.

Ничего не обнаружив, они убрались восвояси. Видимо решили, что это очередная вылазка террористов.

Несмотря на все ухищрения науки и технологий, террористы не переводились и даже наоборот — только множились. Как от них избавиться, наука так и не придумала.

И то сказать, не всем же хочется проходить стерилизацию и имплантацию. И ещё как!

Я заночевал в танке, а следующей ночью решил опробовать корабельные орудия. Весь день разбирался с затворами да прицелами, но, в конце-концов, у меня получилось, хоть многое я уже и позабыл.

Самым сложным было понять принцип работы специальной подъёмной установки, доставлявшей наверх снаряды для моего орудия.

Но разобрался.

Остальное было уже делом техники.

Помнят, руки-то! Помнят!! А глаза у меня, после имплантации, как у орла. Я и в темноте теперь могу видеть.

Первым же выстрелом я угодил, прямым попаданием, в самый престижный район города, и не куда-нибудь, а в клинику по перемене пола.

У богатых свои причуды — это нас, бедноту, они пичкают разной химической дрянью, электроникой и стерилизуют, словно котов или собак.

А самим им хочется в жизни всего самого лучшего, они ведь не какие-то там, и… экзотики, чего-нибудь этакого… разэтакого…

Вот они и отращивают у себя — то грудь, то бороду, а то и всё вместе! Ну, не душу же им растить…

Иногда это становится для них дилеммой, но вот я одним выстрелом решил сразу все их проблемы.

После этого мимо моего окопа пролетела целая стая дронов. Полетели они совсем в другую сторону, думали, наверное, что это авиация по ним работает или ракетчики.

А об истине никто и не догадывался.

Понравилось мне бить в цель: то банк снесу, то клинику по стерилизации. Мой компьютер в голове безошибочно вычисляет координаты цели!

Настроившись на волну той стороны, я слышу их истеричные вопли о безжалостных террористах.

Это обо мне, значит.

И правда, жалости я не испытываю, ни к транссексуалам, ни к тем, которые на мне опыты ставили.

Может, это оттого, что во мне электроники больше, чем человеческого?

Во всяком случае, мы с моим танком — теперь одно целое.

Раньше, когда люди ещё умели любить, говорили, что влюблённые — это две половинки единого целого.

А теперь второй половиной человека служат либо машина, либо компьютер, ну, а у меня, вот — моя боевая машина — танк!

Вы когда-нибудь пробовали смотреть на мир из танка?

Зрелище не для слабонервных, скажу я вам.

Но так жизнь сложилась.

Еды мне не надо — и вообще, ничего не надо теперь, как вы понимаете. Воздух, разве что. Но он пока бесплатный. Пока…

Так и живу — в танке. Многие хотят найти меня, но лучше им — не искать. И вообще, по закону, принятому нашим парламентом, у каждого должно быть своё личное пространство. У меня — это танк. И ещё корабельное орудие — чтобы защищать своё личное пространство.

В наше время, иначе нельзя.

В общем, всем привет из танка! Или от танка, я уже не знаю, как правильно…

Забытая великая книга

Руслан Каблахов

«Пошехонская Россия»

«…Программу истязаний,

которую рисовало воображение Анфисы Порфирьевны,

ей удалось исполнить лишь отчасти.

Однажды вздумала она погонять мужа на корде,

но, во-первых, полуразрушенный человек уже в самом начале наказания оказался неспособным получить свою порцию сполна, а, во-вторых…».

М. Е. Салтыков — Щедрин, «Пошехонская старина», с. 138.

Когда Россия в лице своих правителей отказалась от строительства коммунистического (человеческого общества — и для самих же людей) общества, народ в массе своей не стал отчаиваться. Да, к несчастью, нередки были даже случаи самоубийств людей, не выдержавших отказа от проложенного коммунистами — большевиками пути развития, но гораздо больше было иного — массовых митингов, демонстраций и шествий в поддержку Б. Ельцина, реформ Е. Гайдара вкупе с А. Чубайсом и прочими, называвшими себя «демократами». Эйфория в начале 1990-х переливалась и била через край (гигантской волной — «цунами мелкобуржуазности», временно захлестнувшее С. С. С.Р.!). Но прошли годы. Не сразу, но всё же стало ясно, что под лозунгом «больше демократии, больше социализма» нам всучили самый примитивный, дикий и бесчеловечный «капитализм обыкновенный» с типично русскими и далеко не лучшими особенностями. Многие спохватились, но было уже поздно: его препохабие «господин капитал» прочно оседлал духовную, социальную и экономическую жизнь российского (и всего советского!) народа.

«И ладно, — рассуждали люди. — Живут же и при капитализме — те же Америка, Европа и, кажется, даже процветают. Глядишь, не пропадём и мы…». И вот третий десяток лет уже так «живём». Но, где капитализм — то? Где мощный взлёт производства, который был характерен для стран, переходивших от феодализма к капитализму? Где Форды, Рокфеллеры, Морганы или хотя бы свои же новые Демидовы, Морозовы и Шмидты? Что-то не видно их! Да — зато появились долларовые миллионеры и миллиардеры, так что хоть это у нас вроде бы «как и у них — на Западе» и Востоке. Но что сделали эти богачи для страны, для промышленности, для производства — пусть и пока — уже и ещё — капиталистического? Да ничего существенного не сделали, а богачами стали просто потому, что её — то есть, нас с вами — обворовали! Говоря с политических (властных) позиций, в России утвердилась не демократия (власть народа, или, например, не трудократия — власть честного трудящегося народа), а клептократия, то есть — власть воров, мошенников, бандитов, насильников и убийц! В стране властвует не просто буржуазия, а буржуазия криминальная, преступная, клановая, по сути своей — гангстерская! С позиций же формационного подхода, кажется, что мы сделали шаг назад от коммунистической общественно-экономической формации к буржуазной. Но именно «кажется», ибо на самом деле наша Родина провалилась на гнилых досках горбачёвско-ельцинского оппортунизма (ревизионизма) в историческом времени гораздо глубже — к формации крепостнической и даже рабовладельческой. Потому-то мы и назвали данную брошюру «Пошехонская Россия: Россия из социалистической — стала пошехонской». Пошехонской, как станет ясно из её содержания, — значит — крепостнической.

Нет ли здесь преувеличения? Конечно, определённое есть, но нас больше волнует не преувеличение, а преуменьшение опасности тех процессов, которые происходят сегодня в России, когда не просто реанимируются общественные отношения прошлых веков, но отношения купли-продажи человека и человечности, чудовищного неравенства, эксплуатации человека человеком, всесторонней проституированности человека, его отчуждения от общества, от природы и от себя, обездушивания человека — когда всё это идеализируется, восхваляется, мещански героифицируется. Причём это делается не столько самими новыми «хозяевами» России, сколько их платным обслуживающим слоем, который по инерции называется и называет себя интеллигенцией. Вот что заявляет один из «светочей» этой «интеллигенции» — актёр и режиссёр Никита Михалков, получивший от правительства 300 миллионов (!) рублей на создание фильма о крепостном праве в России: «Большевики сделали вещь страшную: они стёрли из памяти народа наше культурное наследие, воспоминания о всём том хорошем и светлом, что было в русском народе, включая память о крепостном праве…». (Чудовищно — крепостное право Михалков относит к «хорошему и светлому» … ещё и к «культурному наследию!» — Р. К.). «Ведь что такое было крепостное право?» — продолжает лицедействовать сей лице-мер! — «Крепостное право — это патриотизм, закреплённый на бумаге! Человек был связан со своей землёй-матушкой не только чувством долга, но и документально. Крепостное право — это мудрость народа, это четыреста лет нашей истории». Самое ценное качество крепостных крестьян по Михалкову заключалось в их любви к «твёрдой руке»: «С подачи большевиков сейчас в России думают, что крепостное право было чем-то вроде североамериканского рабства. Но это были отнюдь (!) не отношения раба и хозяина» (Бесов Михалкову явно надо изгонять из самого себя — и его знание Бесогонии основано явно и исключительно на знании им самого себя! — Р. К.), «а сыновей и отца» (а «что ты сделал с» … дочерьми и сёстрами, папаша Паратинский??? — Р. К.). «Многие крестьяне не хотели никакой «свободы». Да, иногда помещик порол крестьянина; так и отец же порет своё непослушное чадо».

Это чудовищное заявление баловня и советской и «демократической» власти не вызвало шквала негодований не только в правительственных СМИ, что и более чем понятно, но и в средствах массовой информации подлинно демократической, левой (а точнее — коммунистической!) ориентации. Можно сделать вывод, что подобную точку зрения разделяют многие люди — одни по жуткому невежеству, другие из-за утраты классового чутья, третьи, напротив, именно в своих материальных классовых интересах, чтобы оправдать своё нынешнее насилие над народом. Именно о такого рода «позициях» и заявлениях, о такого рода ложном патриотизме — патриотизме-товаре, патриотизме на продажу — и была сложена (самим же Михаилом Евграфычем Салтыковым — Щедриным, впрочем) ставшая народной мудрость: «Патриотизм — это последнее убежище негодяя!»

В этих условиях книга М. Е. Салтыкова — Щедрина «Пошехонская старина», написанная ещё в XIX-м веке гениальным русским писателем-художником, выросшим и жившим при крепостничестве — да ещё и известным российским государственным деятелем — приобретает особую актуальность и важность. На её основе мы подготовили данную брошюру, полагая, что она будет полезной не только для противников нынешней буржуазной власти в России, но и для её сторонников, считающих, вслед за Михалковым, что эксплуатация человека человеком — это нормально и даже — «человечно», что это «быдло», «этих совков», «эту чернь» следует «пороть и ставить в стойло»!

Но это не нормально и не человечно, а именно аморально, анти-морально и анти-человечно, подло и преступно — защищать и проповедовать в XXI-м веке власть бича! Да и просто глупо и смешно! Совершенно верно писал Маркс: «Находятся люди, готовые защищать кнут — на том основании, что это кнут — исторический!». Но всё же главную цель этой брошюры мы видим в том, чтобы заинтересовать и побудить наших уважаемых читателей самостоятельно прочесть «Пошехонскую старину». Одного этого прочтения для совестливого человека с живым сердцем и живой душой будет более чем достаточно, чтобы таким, как Никита Михалков, более никогда не подавать руки!

РОССИЯ ИЗ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ — СТАЛА ПОШЕХОНСКОЙ

«Ночью человек тридцать крестьян (почти вся вотчина) оцепили господский дом, ворвались в спальню, и, повесив барина за ноги, зажгли дом со всех сторон. К утру усадьба представляла уже груду развалин» (с. 518). Так закончил свою жизнь один из помещиков — изверг и развратник, которого даже местный предводитель дворянства называл «псом»».

* * *

Далее, видимо, следует процитировать излюбленные псевдо-«демократами» слова А. С. Пушкина о русском бунте — якобы бессмысленном и якобы беспощадном. Увы, ошибался великий поэт — а и он же был человеком! — смысл у русского бунта был и будет всегда — попробуйте поднять нашего человека на бунт без повода! И с поводом-то нелегко! Смысл же русских бунтов (это для поработителей они — «бунты»; только в 17 — 18 вв. в России произошло четыре крупных общественных политических выступления крестьян) заключался в следующем: да, мы — пока что крепостные, но мы — люди и мы не позволим с собой обращаться, как со скотами — а часто даже и хуже, чем с животными! Что же касается мнимой беспощадности бунта, так те люди, против которых он был направлен, пощады нередко и не заслуживали вовсе и часто совершенно незаслуженно её получали. Каждый, кто прочтёт повесть-хронику М. Е. Салтыкова-Щедрина «Пошехонская старина» — ей посвящается данная брошюра, в этом убедится сам, да ещё и удивится долготерпению, доброте и склонности трудящихся крестьян к прощению — тому, что бунты были столь редкими и столь много-пощадными. Читаешь, и не верится, что всё, описанное Салтыковым-Щедриным было на самом деле. Удивляется и он сам: «Кто поверит, что было время, когда вся эта смесь алчности, лжи, произвола и бессмысленной жестокости, с одной стороны, и придавленности, доведённой до поругания человеческого образа, с другой, называлась… жизнью?!» (с. 67). Это он именно о той самой России, о потере которой льёт крокодиловы слёзы Говорухин от имени и по поручению всей буржуазии! Салтыков-Щедрин предчувствовал, что ему могут бросить упрёк: «…Вы описываете не действительность, а какой-то ад!» — и наперёд соглашается: «Что описываемое мною похоже на ад — об этом я не спорю, но в то же время утверждаю, что этот ад не вымышлен мной. Это „пошехонская старина“ — и ничего больше, и, воспроизведя её, я могу, положа руку на сердце, подписаться: с подлинным верно» (с. 26). В другом месте писатель подчёркивает, что взялся за перо «не с тем, чтобы полемизировать, а с тем, чтобы свидетельствовать истину» (с. 394). Итак, М. Е. Салтыков-Щедрин в «Пошехонской старине» ничего не выдумывал: он лишь засвидетельствовал истину. Знакомство с нею вызывает следующие мысли и переживания.

Первое, прочёл — и словно бы сам побывал в аду, название которому — крепостное право. Думается, подобное испытает каждый современный читатель, ещё не разучившийся чувствовать, то есть любить и ненавидеть. Читаешь и сжимаются кулаки, а порой и наворачиваются слёзы: сколько же сгублено судеб и жизней людей в эпоху крепостничества! Причём сгублено совершенно бездушно, буквально рептильно, бессмысленно, зазря! Пластами ложились в землю многие поколения людей, не оставляя после себя ничего иного, кроме нового поколения рабов. Или почти ничего — ведь всё-таки и от рабства они в конце концов сумели освободиться, и Ленина породить и воспитать смогли, и социализм построить, и фашизм временно уничтожить — тоже!

Второе, тысячу раз правы революционеры, выступившие против рабства людей — и не только в форме крепостничества, но и в любой иной. Писал же Н. А. Некрасов: «Знаю на место цепей крепостных / Люди придумали много иных». Да, придумали. Современные цепи спрятаны за словами-масками, такими как «свобода», «демократия», «права человека», «прибыль», «кредиты», «поручительства», «залоги-ипотеки» и т. п. И мало кто из людей понимает, что сегодня ими маскируется современное наёмное рабство (В. И. Ленин) — безжалостная, бездушная и анти-человечески бесчеловечная власть капитала. Увы, ещё меньше тех людей, которые борются с этой властью — подлинной, выражаясь словами Льва Толстого — Властью тьмы! «Но всё же, всё же, всё же…» — огромное историческое достижение трудящихся людей состоит уже в том, что буржуа вынуждены прятать, маскировать и подкрашивать в цвета СМИ и поп-культуры эти самые вполне современные рабские цепи!

Третье, это невольные параллели: читаешь «Пошехонскую старину», а думаешь всё время о современной России. И приходят на ум слова вечного проклятия в адрес тех, кто вернул нашу Родину в эпоху крепостного права и тех, кто приукрашивает или даже идеализирует эпоху крепостничества. Так, в «Литературной газете» (№30, 2013) доктор философских (!) наук А. Казин в хвалебной статье о правлении династии Романовых утверждает, что «крепостное право осуществлялось на Руси во-многом как родовая, семейная организация жизни». В общем-то, песенка старая и известная: помещик — отец, крепостные — его дети. И-дил-лия какая казинская! Но не было такого, разве что в качестве редчайшего исключения. Да, дети, только дети-рабы, рабские дети, дети в качестве рабов! Ведь и выкинувшая не так давно в России своих детей из окна — тоже была «главой» «родовой, семейной организации жизни»! Ни нам, ни детям ведь от этого «родства» ни капельки не легче! Правилом же было иное, а именно то, что описано М. Е. Салтыковым-Щедриным в «Пошехонской старине». Он описал крепостное право с натуры, каким оно было в жизни, ибо испытал и пережил его, как говорится, на собственной шкуре и в своей душе и своею душой! Можно ли сомневаться в его словах, что крепостное право — это «омут унизительного бесправия, всевозможных изворотов лукавства и страха перед перспективою быть ежечасно раздавленным» (с. 7)? Сомневаться-то можно, только это — просто правда, такая, какая она есть, простая и сложная одновременно — как сама жизнь. Только пережив все фазисы крепостного права, писал Салтыков-Щедрин: «я мог прийти к полному, сознательному и страстному отрицанию его» (с. 148) (сравните это высказывание с современными оценками иных анти-исторических «историков»! ).

Несколько слов об авторе книги. М. Е. Салтыков-Щедрин (1826 — 1889 гг.) — выдающийся русский писатель, рязанский и тверской вице-губернатор. Он родился и вырос в старой дворянской семье, жившей фактически по крепостническим писанным и неписанным законам. Их-то Щедрин и отразил в «Пошехонской старине», повествуя под вымышленным именем Никанора Затрапезного — мальчика из многочисленной крепостнически-купеческой семьи. Салтыков-Щедрин написал «Пошехонскую старину» в 1887 — 1889 годах, т. е. в самом конце своей жизни — и, обратим Ваше внимание, уважаемый читатель, в год рождения одного из первых и наиболее прямых, открытых и откровенных — не в пример нашим, доморощенным, «стеснительным», российским — возвратителей этой самой Пошехонской старины в Европе и в России — Адольфа Шикльгрубера — Гитлера!

Видимо, память о крепостном детстве всю жизнь не давала Щедрину покоя и всю правду о нём, не боясь преследований и гонений, он мог сказать лишь тогда, когда ему бояться было уже в принципе некого и нечего. Пошехонье — не населённый пункт в Ярославской области, а вымышленное писателем идеальное русское рабско-крепостническое захолустье, «местность вообще», как пишет С.-Щедрин, существующая и живущая во времена крепостного права. Напомним, что крепостное право — это общественный строй, при котором богатство, экономическая мощь и сила измеряются не количеством голов скота и не гектарами земли, и даже не деньгами, а числом человеческих душ, находящихся в полном повиновении у господ и за счёт почти вполне рабского труда которых эти самые господа и живут и существуют. Главное при крепостном праве — физическое насилие и физическая зависимость крепостного от своего хозяина, от выделяемого и наделяемого им своего работника участка земли, с которого работник кормит себя, свою семью и детей — будущих крепостных рабов помещика-господина. Сбежавшего крестьянина отлавливали и возвращали помещику. Сначала предусматривались сроки давности побегов, после истечения которых сыск прекращался, потом их отменили вообще: крепостной навсегда прикреплялся к господину. Крепостничество — самая позорная и дикая, поистине изуверская страница в российской истории. Оно явилось одновременно модернизацией, консервацией и продолжением несколько (вполне косметически) видоизменённой зависимости российских честных трудящихся людей от Орды — но уже в виде крепостного рабства перед своими, «родными», «общинными», «отеческими» помещиками и их политической организацией — самодержавно-тираническим государством, возглавляемым царями и императорами — «отцами» -первопомещиками этого звериного общества-государства. Закрепощение крестьян происходило в несколько этапов, начиная с 1497 года (полное освобождение России от Орды, напомним — это 1480 год), и завершилось в 1649 году. Отменено оно крестьянской реформой 1861 года (точнее, это год начала отмены крепостного права). Оно просуществовало формально 212 лет, а на самом деле длилось гораздо больше и даже в 300 лет не укладывается. Вот, собственно, 300-летием чего являлось 300-летие династии Романовых-Гольштин-Готторптских (1913 год) — 300-летием дикости, изуверства и мало модифицированного рабства большинства русского российского трудящегося народа! Вот что празднует — уже 400-летие (!) — нынче буржуазная «российская общественность»! Император из династии Романовых-Гольштинских был и главным олицетворением крепостного рабства, и его самым первым, главным и верховным рабом — максимально несвободным и добровольным рабом — причём не в переносном или образном смысле, а в самом прямом и точном (гениальный А. Ф. Кони: «Николай Второй был туп сердцем!»). В сознании многих людей и прошлого и современности бытует мнение, что с отменой крепостного права оно умерло, как умирает человек. На самом же деле всё было иначе. Хотя старая — крепостническая «злоба дня» — и пропала, но умирая, «она отравила и новую злобу дня, — писал М. Е. Салтыков-Щедрин, — и что, несмотря на изменившиеся формы общественных отношений, сущность их ещё остаётся нетронутою» (с. 8). Можно подтвердить, что, с определёнными изменениями, но и до сих пор — стараниями горбачёвых и ельциных, яковлевых и шеварнадз — сущность их ещё остаётся нетронутой. Ленин характеризовал её словами «капитализм — это наёмное рабство!», а Маркс и Энгельс называли эту сущность предельной степенью отчуждения человека от человеческого общества, от природы, от человечности и от самого себя, при которой человек перестаёт быть даже рабом человека, и становится рабом вещи — денег, собственности и т. п.

Это было сказано в конце XIX века — что сущность крепостничества осталась нетронутою (потому-то и последовали в начале XX века три революции в России — и это их главная причина — приведение политической общественной формы в соответствие с изменившимися общественными производственными условиями-отношениями!), а в начале XXI века мы можем утверждать иное, что крепостничество в нашей стране можно считать реанимированным, временно и гальванически воскресшим — насильно воскрешённым. В сущности, Россия культурно-духовно провалилась вовсе не в капитализм с его относительно, сравнительно мощным развитием промышленности (где хотя бы оно?), а именно в феодальный капитализм (метастазированный капитал-империализм) — капитализм, своими когтями цепляющийся за общественную жизнь даже (и именно!) и в такой форме — с существенными пережитками-атавизмами феодализма-крепостничества. Параллели современности с бытиём людей, описанным в «Пошехонской старине», напрашиваются сами собой. Выделим главные из них.

Скопидомство, праздность, рабство. В своём повествовании С.-Щедрин делит богатых людей, в первую очередь помещиков, на две группы: одни «жили себе в удовольствие», то есть, слаще ели, буйнее пили и проводили время в безусловной праздности; другие, напротив, сжимались, ели с осторожностью, усчитывали себя… скопидомствовали. Первые чаще разорялись в прах, вторые оказывались, в конце концов, людьми не только состоятельными, но даже богатыми» (с. 15). Но и те и другие жили за счёт своих крепостных, в сущности рабов, за счёт их труда, страданий, голода, смертей — их и их семей, детей, для которых крепостничество было пожизненной и с рождения каторгой — жуткой, страшной и необъяснимой сказкой-былью. Не так ли и сегодня? Крепостники, крепостные и дворовые тоже делились на две категории: одни были развращены до мозга костей — типа капитана Савельева и его жены, гл. VI — жутких чудовищ в человеческом облике, другие придавлены до потери и раздавливания бездушием крепостничества человеческого образа — как в случае со слугой Кононом — гл. XXI.

Самый яркий пример жизни в праздности — предводитель дворян Струнников, живший только для еды и балов. Но в первую очередь — для еды: жевать и поглощать, высасывать соки — было смыслом его бытия. От наслаждения едой его лицо принимало почти страдальческое выражение. Он гордился, когда его хвалили за всяческие изощрённые угощения помещиков, деньги на которые он занимал у них же самих. Струнников, в конце концов, наделал долгов и, естественно (и слава богу!) разорился, бежал из России за границу, где и умер, работая гарсоном, т. е. официантом. Клиенты его подзывали свистом — как собак, точно так же, как и он когда-то подзывал свистом своих слуг. Он, будучи ещё помещиком, мог простить слуге всё, кроме неявки по присвоенному ему особому звуку свиста. Господа современные богачи! Прочтите главу XXVII «Пошехонской старины», может, пригодится — на будущее!

Самый яркий пример скопидомства — главная героиня повествования барыня из купчих Анна Павловна — мать мальчика, от имени которого ведётся рассказ и которую он неизменно называет «матушкой». Ах, не матушкой бы её называть, а… как-то иначе. Например, купчихой-мегерушкой, прообразом современных российских капиталистов! Или матерью-мачехой в одном лице! Главное отличительное качество, которым она обладала, автор повествования точно и справедливо назвал «алчностью будущего» (с. 14). Современные бухгалтера назвали бы это качество «алчностью будущих периодов»! Впрок заготавливалось столько всякой еды, что половина её пропадала. Но и испорченное подваривали, подправляли и только уж самое негодное отдавали слугам, которые из-за такой еды нередко несколько дней кряду «валялись с животами». Однако «выводов» не делалось — напротив, из года в год «матушка» становилась всё алчнее. Каждый персик, снимаемый с дерева, представляли ей для учёта. Сенные девушки, по возвращении из лесу, куда посылались за ягодой, обнюхивались («дыхни!») лично барыней: не лакомились ли те «барским добром»? И горе провинившимся! Девушки объясняют барыне, что ещё мало созревшей ягоды, потому и в лукошке мало. Следует её ответ: «Не божитесь. Сама из окна видела. Видела собственными глазами, как вы, идучи по мосту, в хайло себе ягоды пихали! … Вот вам за это! Вот вам! Завтра целый день за пяльцами сидеть!» (а это жуткое наказание под постоянным неусыпным контролем у неё самой! — Р. К.). Раздаётся треск пощёчин. В целях всё той же «экономии» завтракать в барском доме было непринято. За обедом и ужином барыня лично следила за тем, кто и сколько взял себе еды и все семейные, включая и саму барыню, фактически жили впроголодь, часто питаясь почти падалью. Особенно дети, о чём ещё будет сказано. Это один из точных примеров того, как именно шло первоначальное накопление капитала, а не его современное второ-начальное распыляющее накопление путём ограбления общества отъёмом у него его общественной собственности на средства производства его же жизни, свободы, счастья и человеческого достоинства (сам-то метод грабежа-присвоения в сущности своей один и тот же, отличаясь лишь спецификой исторических условий, в которых он применяется).

Самый яркий, острый и вопиющий пример рабства — приведён в главе VIII «Тётенька Анфиса Порфирьевна». Эту главу следовало бы запретить читать детям до шестнадцати лет, а также слабонервным людям, а лживых лже-«демократов» обязать читать её в принудительном порядке под страхом быть подвергнутым тем же наказаниям, которые в ней описаны. Мы же из этой шокирующей своим содержанием главы взяли только рисунок мучений 12-летней девочки — да слова Анфисы Порфирьевны, точнейшим образом выражающие глубокую суть и крепостничества, и капитализма — как и любого рабства вообще:

— Девчонка провинилась, и я её наказала. Она моя, и я что хочу, то с ней и делаю. Так-то. (См. рис. 1).

Это ещё и одно из лучших, чистых и острых доказательств жизненной необходимости, правильности и гуманности диктатуры пролетариата. Она необходима человечеству примерно так же, как больному человеку — медицина, а не мелкобуржуазно-ревизионистское знахарство! Однако оговоримся, что крепостное право — это не только истязания крепостных и дворовых людей или барщина по шесть, а то и все семь дней в неделю, исключая большие праздники (заметим, что чем мельче помещик, тем беспощаднее он гнобил крепостных — вывод: не ходите вы, сограждане к фермерам во работники!). Суть крепостного права гораздо глубже — в насильственно-экономическом (насилием и угрозой голодной смерти!) доведении крепостных людей до их полного отказа от своих личных, людских, человеческих интересов и во всецелом соблюдении лишь господского интереса; во всецелом поглощении помещиками и интересов, и самих жизней, энергии, труда, душ и сердец крепостных рабов. Это лишь сравнительно развитая и «технологичная» форма медленного, растянутого во времени поедания людей, их душ, рабочего времени, здоровья, нервов и т. д., то есть, это лишь технологически и исторически развитая форма старого анти-доброго людоедства; по аналогии с термином скотоводство здесь можно ввести термин людо-водство. Самое распространённое обвинение в адрес крепостных звучит так:

— Ах, значит, вот ты как блюдёшь господский интерес!?

Далее обычно следовали рукоприкладство или порка на конюшне нередко с калечением или забиванием человека до смерти. В целях подчинения всех и вся господскому интересу, матушка даже запрещала браки между дворовыми людьми. Особенно страдали «сенные девушки», для которых замужество давало хоть какой-то шанс изменить свою жизнь к лучшему. Увы, матушка лишала их и этой призрачной надежды! В девичьей «задыхались десятки поруганных и замученных человеческих существ» (с. 81). Кормление сенных девушек было настолько плохим, что даже самые безропотные из них пытались бунтовать. Жили девушки в душных и вонючих помещениях, а, например, для недопущения беременности девушек барыня самолично копалась в их белье (!!! — Р. К.). Спали вповалку, так что нельзя было пройти по комнате. Действовала надомно-надменно-бесчеловечная система изнурения, обескровливания и измождения, обесчеловечивания человека — беспросветная и бессмысленная работа на врагов и поработителей своих без всяких радостей и надежды самой — и так до гробовой доски. Человеческая жизнь без внутренней и внешней человечности — и даже по отношению к самим себе!

Беременность же сенных девушек каралась с такой жестокостью, что виновные нередко сами шли на жутчайшие самоубийства, замораживая себя же — вместе со своими ещё неродившимися детьми (см. гл. XXII)! Но матушка была неумолима. Говорила: «Плоха та раба, у которой не господское дело, а свои дети на уме» (с. 366). Женить или выдать замуж — значило потерять раба, а следовательно и его бесплатный труд и его результаты, потребление этого труда и через это него — медленное потребление его же носителя и производителя, потребление-поедание раба-человека в потреблении его труда и его плодов, результатов (воистину, по плодам их узнали мы их, товарищ учитель Иисус!). С этим она смириться не могла никак. Однако ясно же, что человек, лишённый личных интересов, перестаёт быть личностью, в том числе и не может просто вообще быть и жить лично-общественной личностью, просто и сложно вообще человеком! Как минимум уже поэтому русский — как и любой другой бунт — уже и осмыслен, и просто жизненно — и лично, и общественно — необходим и гуманен, человечен! С.-Щедрин писал: «Атмосфера крепостного права… была настолько въедлива, что отдельные индивиды утопали в ней, утрачивая личные признаки…» (с. 393). Добавим — растворяя в ней свои человеческие «признаки» вообще! Уничтожались как личности и сами крепостники (тоже, в сущности своей рабы — рабы самой системы рабства данной!), из века в век повторяя судьбу предков своих — живя в праздности, скуке, пресыщении, в духовной пустоте, подавляя и медленно пожирая вообще себе подобных, людей, братьев и сестёр своих, которые таковыми на деле не признавались даже в качестве меньших. Выдавливая из себя и из рабов по капле не раба, как этого просил и требовал Антон Павлович Чехов, а именно — Человека! Чем занимался типичный барин? Щедрин пишет: «…Слушал домашнюю музыку, созерцал лошадиную случку, наслаждался конскими ристалищами, ел фрукты и нюхал цветы» (с. 12). (Страстные хозяева встречались в виде исключения). Потом женился, заводил детей и умирал. И всё повторялось. Но крепостное рабство держалось. И в этом — в жизнестойкости — и только в этом! — социализму и социалистам надо у него учиться и учиться, а не истерически отдавать и избавляться-отбрасывать от себя свою же гуманнейше-человечнейшую власть, добытую в чудовищно жесточайшей классовой борьбе!

Рабство — это неизбывное (т. е., никогда не проходящее) вожделение богачей всех времён и народов: хочу делать со своими работниками, что хочу (это и своеобразный социальный садизм — желание абсолютного подчинения себе личности человека!); чтобы они делали только то, что я хочу; хочу им ничего не платить, и не плачу; хочу, чтобы даже они мне платили за то, что они же на меня работают — и получаю это! Вот почему (наёмное) рабство так быстро утвердилось и в условиях постсоветской и даже постсоциалистической России: с одной стороны его желали сами богачи, с другой же стороны, люди, воспитанные в советскую эпоху, имели о рабстве в лучшем случае книжное — как правило, даже и не теоретическое представление. Многие думали, как их и просвещали «демократы», что рабство — это советизм. Оказалось же на деле, в жизни, что прямо наоборот — рабство в современных условиях — это именно анти-советизм и анти-коммунизм. Вот так Россия и оказалась во-многом (социально-психологически, духовно-культурно) скорее даже в феодализме, чем в капитализме. Или — в феодальном капитализме, в буржуазном строе с сильнейшими пережитками и атавизмами крепостных отношений и даже рабства, необходимыми капитализму для того, чтобы сохраниться в настоящем, цепляясь и укрепляясь за древнее, кровавое, угнетательское, рабское прошлое, протаскивая его в настоящее — словно якоря, удерживающие уже фактически умерший, мёртвый капитализм в нашем настоящем. Ныне у нас людей или своровывают для рабства и вывозят в соседние страны и республики (или даже и никуда и не вывозят, порабощая «в родных пенатах» и местах — в том числе и бомжей, людей, попавших в трудные жизненные ситуации, лишившихся близких, здоровья, памяти, жилья и т. д. и т. п.), или организуют по всей стране, то там, то здесь, самые настоящие рабские предприятия — нередко прямо под носом у властей и у силовых структур (если ещё и не с их ведома и благосклонно-коррупционного «сердечного согласия»! ); а нередко порабощают и прикрывая самое лютое рабство самыми возвышенными словами о «любви, родстве, семье» и т. д. (Маркс и Энгельс писали: «В семье рабство существует в прикрытой форме!»). Сегодня в России нелегальных «гастарбайтеров» (что за слово гадкое, глумливо-издевательское над людьми!) насчитывается до трёх миллионов человек: кто эти «арбайтеры», если не сущие рабы — без документов, без узаконенных прав, нормальных, человеческих условий проживания, питания, труда, без более или менее адекватного вознаграждения за свой труд? Но есть и некоторая разница с прошлым. Современные российские богачи и сверхбогачи стали и становятся таковыми отнюдь не благодаря скопидомству, а за счёт приватизации (очастнивания общественных средств воспроизводства лично-общественной же жизни), давно и справедливо прозванной в народе прихватизацией, и за счёт воровства, а также «распила» бюджета (опять же — общественных средств!) и прочих махинаций. «Богатеть» за счёт скопидомства они предлагают обывателю или, по терминологии новых хозяев жизни, — «совкам». Но, верно сказано: на трудах праведных не наживёшь палат каменных. Как можно разбогатеть в обществе наёмного или прямо, непосредственно насильственного рабства, будучи честным и не имея рабов? Может быть, стать для этого рабами самим — это верный и надёжный путь к голубо-окаймлённому блюдцу с встроенным в нём капканом? Богатство — это результат использования и эксплуатации того или иного вида рабства! «Бедность и нищета — это тучное пастбище для богатства», — писал мой отец Иналь Щирович Каблахов.

Бедность — море в океане Нищеты. М. Е. Салтыков-Щедрин под влиянием своих детских впечатлений не описывает бедность крепостных людей, жизнь которых он просто не видел и не знал (или видел и знал очень мало); он рисует лишь бедность и даже нищету помещиков. Семья Затрапезных в Пошехонии была почти что самой богатой — имела 3 тысячи «ревизских» — а вообще-то человеческих — душ. Но и здесь бедность ощущалась остро и вполне, особенно в отношении еды. Отсюда и скопидомство матушки — оно объяснялось не только характером самой барыни, но и её элементарным животным страхом — одной из глубинных основ любого классового общества и капитализма, в том числе — страха возможного наступления худших времён (легендарного «чёрного дня», ждать который народ приучило именно классовое раз-общество!) — неурожая, голода, пожара, эпидемии, войны и т. д. Страха, будучи тунеядцем, остаться без отнятого труда тех, кто тебя носит и кормит — и, соответственно, без его результатов. Менее заметно и ярко, но скопидомствовал и её муж (отец мальчика) — Василий Порфирьевич. Например, он сдирал сургуч со старых писем, чтобы потом его переплавить и не платить за него, а на обратной чистой стороне использованного конверта писал свои письма. Но ведь были помещики и гораздо беднее, имевшие сто, или пятьдесят, десять и даже четыре «ревизских» человеческих души! Последние мало чем отличались от обычных крестьян. Пример — бедная помещица Чепракова, ещё более бедные, описываемые С.-Щедриным — помещицы Слепушкина и Золотухина. Их жильё было таким убогим, что грозило развалиться в любую минуту, а зимой, несмотря на утепление изб соломой, не держало тепло вообще. Сравнительно приличную одежду надевали лишь по случаю приезда гостей, дескать, «мы всегда так выглядим», а в обычные дни домочадцы ходили в старье. Стол накрывался с чаем и сахаром также лишь по особым случаям — опять же, только для показухи, чтобы продемонстрировать, что «мы всегда так живём». Что же касается крепостных, то о степени их нищей бедности (от слов беда, беды!) догадаться не трудно. Крестьян даже хоронили не в гробах, а завёртывая тела в рогожи. Эти картины бедности и нищеты и самих помещиков в очередной раз заставляют вспомнить мысль Ленина о том, что главное отличие социалистического общества от капиталистического — это значительно более высокий при социализме уровень всесторонней производительности труда общества. Или, как говорил на Генеральной Ассамблее ООН в 2017 году Си Цзин Пинь: «Главные требования для преодоления всех современных мировых общественных проблем остаются те же — это обеспечение в глобальном масштабе мира и экономического роста!»

Обращаясь к современности, можно заключить, что люди, конечно, в сравнении с эпохой крепостного права стали жить богаче, но в сравнении с советским временем — значительно беднее, даже — нищее! Если дело пойдёт так же и дальше, то основная масса россиян достигнет бедности и нищеты уровня прошлых веков и даже эпох! По официальным данным, бедными в России являются «лишь» четверть населения (!), по не официальным же данным, бедных в России насчитывается 70% — это люди, имеющие доход на человека менее 7 тысяч рублей в месяц. Одна из главных причин бедности людей — вампирические и систематически и постоянно растущие цены на услуги ЖКХ, продовольствие, медикаменты, медицину, топливо и т. д. Люди не могут заплатить за то жильё, которое при советской власти они получили бесплатно! Это один из «нечестных» способов (даже по классификации Остапа Бендера!) его у нас отъёма, при этом ещё и навариваясь на этом же — на у нас же нашего же жилья отъёме! Не оплативших — выселяют (даже и стариков, и ветеранов!), как и положено в условиях господства частнособственнического хозяйства, а точнее — античеловеческой бесхозяйственности. Как следствие, растёт число бомжей, преступлений, эпидемий и т. д., бездушия и бесчеловечности в не нашем раз-обществе! (от — разобщение!). В «нашем обществе» умирают люди, в «нашем обществе» убивают и продают, выбрасывают детей, всех вообще людей, в уже подлинно не нашем обществе умирает человечность, как умирает она таким же образом и в каждом из нас! В интернете можно сколько угодно найти фотографий бомжей, особенно «прикольных» (!!!), сколько же всего насчитывается бомжей — государство не знает. Да и знать просто не хочет! А скольким из них в России — богатейшей стране мира! — некогда великие и подлинно гуманные россияне предоставили приют, жильё? «Не вписались в рынок, кто ж им виноват…» (Чубайсо-Гайдаризм кровавый!). Но сравните современного бомжа (см. фото 1) с фото крепостного крестьянина (фото 2): сильно отличаются? Кажется, что «бомж XIX-го века» выглядит даже в чём-то немного лучше — как минимум, не таким, что ли, озлобленным и отторгнутым от человеческого общества!

Несчастное недетское и нечеловеческое, анти-человеческое детство — а точнее даже — не детство! В советскую эпоху «Пошехонскую старину» в школах не изучали. И это было не правильно! Видимо, думали примерно так: к чему детям знать всё то плохое, даже ужасное, что было в прошлом и к чему более возврата нет? Как счастливо и ошибочно думали тогда! Дети советской эпохи воспитывались как подлинные любимчики общества. «Всё лучшее — детям!» — было вовсе не только лозунгом, а правилом и даже законом жизни. Вспомним стихотворение о пионере: «Его дворцы в столицах, / Его Артек в Крыму, / Всё будущее мира / Принадлежит ему!» (С. В. Михалков). Ныне в школах «Пошехонскую старину» тоже не изучают: опасное это для властей произведение, вдруг дети поймут, что к чему — а именно то, что они унаследовали не советское детство, а пошехонское анти-человеческое анти-детство!? А вот родителям и педагогам следует обязательно прочесть хотя бы главу VI «Дети. — По поводу предыдущего». Автор развенчивает мнение, что детство — это «пора непрерывного душевного ликования и радости». И утверждает совершено иное, даже обратное: «…Из всех жребиев, выпавших на долю живых существ, нет жребия более злосчастного, нежели тот, который достался на долю детей» (с. 87). Причём, этот вывод делается на основе анализа жизни дворянских, помещичьих детей!! Дети бедняков, представленные в стихотворении А. Н. Некрасова «Крестьянские дети», воспринимаются, как бы это странно ни звучало, просто счастливчиками по сравнению с барскими детьми (важный вывод — всякое рабское общество — в том числе и капитализм — в первую очередь порабощает и духовно убивает самих будущих поработителей и рабовладельцев, в том числе и финансово-денежных рабовладельцев — капиталистов. Чтобы стать успешным «бизнесменом», начать необходимо с главного и «малого» — напрочь убить в самом себе Человека!). Семья Затрапезных, описываемая в книге, была многодетной — восемь детей. Воспитывая их, матушка — Анна Павловна — руководствовалась уникальной «анти-педагогикой» (в классической литературе известной как «чёрная педагогика», см. гениальную Элис Миллер «Вначале было воспитание» и «Драма одарённого ребёнка»): Анна Павловна делила детей на любимых и постылых (это разделение продолжалось всю жизнь в очень существенных несправедливостях и закреплялось даже уже во взрослой жизни вчерашних маленьких «недетей»). И так как высшее счастье жизни полагалось в еде, то и преимущества любимых над постылыми проявлялось главным образом в ней же. Матушка, раздавая кушанье, выбирала для любимчика кусок побольше и посвежее, а для постылого — непременно какую-нибудь разогретую и выветрившуюся почти что падалицу. Иногда, оделив любимчиков, она угрожающе и провокационно говорила постылым: «А вы сами возьмите!». И тогда происходило жуткое и постыдное зрелище борьбы, которой предавались голодные постылые — постылые ей её родные дети!! А матушка — здесь точно надо писать анти-матушка! — следила за этой борьбой — прямо словно змея, а не человек, не женщина, не мать! Чувствуя её взгляд и понимая, что предоставленная свобода лишь жестоко-глумливая провокационная и издевательская игра кошки с её жертвой, «постылый» якобы «добровольно» выбирал себе кусочек похуже. Матушка говорила притворно-ласковым голосом, обращаясь к несчастному «постылому», у которого глаза были полны слёз:

— Что же ты не выбрал кусочек получше?

— Я, маменька, сыт-с! — отвечал постылый, стараясь быть развязным и нервно хихикая.

…Самое печальное зрелище в жизни — детские глаза, полные слёз, страха, боли и отчаяния. Но когда детей доводит до этого родная мать, то можно ли её называть вообще матерью, тем более родной? Анна Павловна была ею лишь биологически, а в сущности же — жандармом, рабовладельческой анти-матерью! Она не воспитывала детей, а творила расправу над ними, беззащитными перед ней, была именно последней карательной инстанцией, реагируя не столько на действия или чувства самих детей, сколько на жалобы гувернантки. Она являлась в детскую «гневная, неумолимая, с закушенной нижней губою, решительная на руку» — пишет С.-Щедрин (с. 29). В расправе она — как и другие био-родители — знала только одно потенциальное «ограничение»: как бы не забить совсем! И это — мать? Или хотя бы — человек? (ныне иные анти-матери в России идут дальше — выбрасывая своих — лишь биологически своих — детей — воистину уже свою собственность, а не своих детей — с балконов). Но самым страшным в воспитании детей были даже не физические наказания и побои, а разговоры и в целом общее отношение взрослых, которые совсем, буквально ни в чём не стеснялись присутствия детей. И если розги ожесточали детские сердца, то гнусные поступки и разговоры, свидетелями которых были дети, огрубляли, отупляли, омертвляли, обездушивали, развращали их, буквально убивали их живые, детские, человеческие души. Разговоры обычно вращались или около средств наживы и сопряжённых с нею разнообразнейших форм объегоривания, жестокого и бездушного, подлого обмана, или около половых пороков родных и соседей. Взрослые без стеснения выворачивали при детях интимную подкладку отношений! Детские разговоры в этих случаях вращались вокруг тех же тем — да и откуда при такой обстановке было взяться другим-то темам? И стоит ли потом удивляться развернувшейся во «взрослой жизни» (или даже смерти-умирании?) человеческой бездушности, забитости, жестокости, пошлости, тупости, бесчеловечности и т. д. и т. п.? Разумеется, в семейном воспитании присутствовал и религиозный момент, но он был сведён до простой и вполне пустой обрядности: «Колени подгибались, лбы стукались об пол, но сердца оставались немы» (с. 40). И далее: «Я знал очень много молитв, отчётливо произносил их в урочные часы, молился и стоя и на коленях, но не чувствовал себя ни умилённым, ни умиротворённым» (с. 80). В доме царило пренебрежительное и даже презрительное отношение к священникам (попам), которые находились целиком под властью богатых помещиков и управлялись и буквально помыкались ими. Церковь была крепостной, и попы тоже были теми же крепостными — их содержали лишь для обслуживания, сохранения и укрепления этого самого крепостного общества и крепостничества — для недопущения мятежа рабов. Режим и даже для детей в семье Затрапезных был воистину крепостным! Дети постоянно голодали: завтрака вообще не было, обед же представлял собой одну экономию в интересах «завтрашнего дня», ужин был повторением обеда. Детям запрещалось бегать, шуметь, резвиться — то есть, собственно, им запрещалось быть детьми, жить в детстве! Им не разрешалось общаться с крестьянскими детьми, они были оторваны от природы, не знали в доме никакой живности (кроме кота!), разве что в солёном или варёном виде (не о коте!). А главное — они не знали человеческой очеловечивающей душевно-духовной ласки ни материнской, ни отцовской, ни друг к другу, поскольку в детской среде царила обстановка доносительства, стравленности и затравленности, забитости, запуганности и подозрительности, зависти, боязни друг друга и особенно взрослых. Увы, дети пороки общественной системы впитывают очень быстро и «естественно» — и в качестве личной и общественной жизненной нормы. Потому-то Щедрин и утверждал, что нет жребия более тяжёлого, чем детский! Дети не знают жизни, не понимают всех тех экспериментов, которые над ними ставятся (сегодня — это эксперименты на живых детях, родителях, на их и наших душах — типа ЕГЭ и др.), легко подчиняются взрослым и подавляются, морально-духовно затаптываются ими, зачастую даже сами охотно идут навстречу своим злосчастиям, просто будучи ещё лишёнными возможности — в силу опыта и возраста — самой даже возможности ведать и понимать! Потому ведь и «не ведают, что творят», товарищ Учитель Иисус!! С.-Щедрин излагает в книге свою концепцию воспитания, главное в которой — ориентация на идеалы будущего, ибо только возвышенные идеалы не позволяют человеческому сердцу окаменеть и обездушить. Только с их помощью человеческая жизнь может получить правильные и прочные, подлинно человеческие духовно-нравственные устои! Создавая идеалы будущего, просветлённая гуманистическая мысль отсекает все злые и тёмные стороны, под игом которых изнывало и изнывает всё человечество. Автор высказывает тревогу, что, возможно, настанет время, когда «самые скромные идеалы будут возбуждать только ничем не стесняющийся смех…» (с. 84). Нам лишь остаётся с горечью констатировать и признать, что такое время, увы, настало! И мы в нём — живём! Мы лишь уточним, что смех этот — пошлый, жуткий и мёртвый, отдающий эхом духовной пустоты и гнили «им смеющихся». Он просто мертвее всех мёртвых! Как верно писал Энгельс: «Если жизнь и смертна, важно сделать так, чтобы Смерть — не жила!». Никто сегодня, в отличие от советской эпохи, не говорит детям о каких-то идеалах будущего, поскольку их просто нет! Как капитал-империализм пытается отменить и само Будущее — как таковое! Их у детей и молодёжи украли вместе с самим будущим и средствами воспроизводства лично-общественной жизни, её счастья, свободы и достоинства. Неудивительно, что дети погрязают в суматохе настоящего, и — мелочи быта для них становятся «пластмассовым» смыслом бесчеловечного и бесчеловечностного бытия! Многие не умеют даже мечтать! Или мечтают о том, что же им достанется в наследство, как это было в семье Затрапезных — когда умрут, «наконец», папенька с маменькой. Это можно назвать даже анти-мечтами, вместо мечтаний сердца, мысли и духа — вымётыванием живой души из людей! И даже ссорятся между собой из-за этого. Ужас! Впору задаваться вопросом — дети ли они вообще? И, главное — люди ли вообще — их родители?? И могут ли у анти-родителей воспитаться подлинные — радостные и счастливые — дети?

Разложение семьи. Говорят, прочная семья — прочное государство. Получается, что государство похоже на семью, но не наоборот ли — не семья ли — это государство в миниатюре? По нашему мнению, так наоборот: буржуазное государство требует и воспроизводит буржуазную семью (в том числе и через буржуазную Школу!), феодальное — феодальную, крепостническое, как в условиях России (и не только!), — семью крепостническую. Потому что государство — это более общий, широкий, обобщённый уклад общественной политической, разделённой на классы жизни, и он, естественно, воспроизводит себя в самом главном носителе и воспроизводителе этого самого общества — в семье и семейных отношениях (и системе воспитания и Школы вообще, в целом!). Естественно, что и семья и школа тоже, в свою очередь, во всех отношениях, и консервируют, и воспроизводят и общество, и государство тоже! Именно поэтому современная российская семья и школа и воспроизводят собой часто то ужасное, падшее, отчаянно-разорванное и бездушное, жутко жестокое состояние, в котором пребывает всё российское общество и в том числе и его временный «заводила» — господствующий буржуазный класс. Автор «Пошехонской старины» начинает своё повествование именно с рассказа о своей семье. Да и была ли это семья вообще? И если это была она — то что же тогда такое семья вообще? Щедрин пишет: «…Мы только по имени были детьми наших родителей, а сердца наши оставались вполне равнодушными ко всему, что касалось их взаимных отношений» (с. 28). Потому что и взаимоотношений-то — настоящих, подлинных, человеческих, родных — не было, а были бесконечные супружеские и межродственные свары, которые не вызывали в детях никакого иного чувства, кроме безотчётного страха перед матерью и полного, абсолютного безучастия и отрешённости к отцу, который не то что детей, но и себя защитить не умел и не смел — да и не хотел и не пытался даже! Родители были разного возраста, образования, социального происхождения и воспитания (он феодал, она купчиха и уже отчасти вполне современный нам по своей сути буржуа): они просто терпеть не могли друг друга, ненавидели и презирали до своеобразной морально-невралгической аллергии «друг на друга» — точнее же, враг на врага! В этой атмосфере дети просто не знали, куда себя девать и для чего они вообще живут и зачем их родили на этот тёмный и страшный псевдо-«свет»? Остаётся лишь удивляться при таких-то отношениях самому факту регулярного рождения детей. Не иначе — биология и животные инстинкты, а не то — при таком-то отношении к ним — зачем вообще феодалы и буржуа стали бы рождать детей — при отсутствии-то почти что уже обожествлённого Материнского Капитала? Такая семья, как у Затрапезных, не была исключением. Скорее, она ближе к типичной — в основном и главном! Во всём повествовании Щедрина найдётся всего лишь нескольких примеров счастливых отношений супругов, например, в главе «Образцовый хозяин», но и то, только потому, что и «он и она» были в отношении крестьян сущими людоедами-кровопийцами (собственно, именно от таких «хозяев людей» во-многом и возникли легенды и мифы о людоедах и вампирах-суккубах!). Он воспитывал своих (буквально!) кормильцев нагайками — за первую провинность пять ударов, за вторую — десять и т. д., а за четвёртую счёт вообще уже не полагался! Она «воздействовала» на крепостных через мужа, т. е. той же Нагайкой, будучи, оба вместе, по своим, так сказать, «духовным» качествам настоящими Нагом и Нагайной — змеями из старой индийской сказки о мангусте Рикки-Тики-Тави.

Проводя параллель между современной российской семьёй и семьями, описанными в «Пошехонской старине», отметим между ними следующие общие черты: а) доминирование меркантильных (торгашеских!) соображений при заключении и поддерживании брака (Фред Энгельс: «Буржуазная семья представляет собой не что иное, как замаскированную форму проституции!»), а если он и заключался (-ется) по любви, то любовная лодка очень скоро разбивалась о льды феодально-буржуазного бездушного быта (весьма характерна в этом отношении глава XXIX «Валентин Бурмакин); б) большая разница в возрасте между супругами из-за того, что молодые выбирают в супруги старых или старые — молодых (ныне особенно среди артистов и бизнесменов — это просто эпидемия покупки себе «в партнёры» по сути молодых тел); в) частое доминирование в семейных отношениях жены и смирение мужа с отведённой ему подчинённой второстепенной ролью (яркий пример — семья Затрапезных, где всё решала матушка, муж же никак не участвовал в ведении хозяйства и в жизни семьи вообще: «Ты имение у меня отобрала? Вот и управляй…»; г) почти что полная, абсолютная брошенность детей (см. Гордон Ньюфелд «Не упускайте своих детей!»), как в семье Затрапезных: матушка занималась накопительством (благоприобретением — или точнее будет злоделанием и злоприобретением!), отец — читал газеты и молился, а сегодня родителям нет дела до детей или из-за бизнеса или колоссальной эксплуатационной нагрузки на них, или из-за интернета, или пьянства, как и в главе XXX «Словущецкие дамы»; д) большое число одиноких — никогда не выходивших замуж — или разведённых женщин. Правда, есть и одно важное отличие между крепостными семьями и современными: крепостные всё же в большинстве случаев были многодетными. Тем хуже для современной семьи и общества… Скажут: а разве советская семья была лучше? Конечно — даже просто несравненно лучше, ибо она имела помимо иных подлинно человеческих основ ещё одну — идейную, живую, подлинно духовную! Таковы некоторые параллели между крепостным правом прошлого и буржуазным крепостным строем («наёмным рабством», говоря словами Ленина) современной России.

Но не всё и в прошлом было мраком. Рядом с крепостничеством, что сообщающиеся сосуды, существовало так называемое «пошехонское раздолье», описанное в заключение хроники своего крепостного детства М. Е. Салтыковым-Щедриным. Пошехонское раздолье — три зимних месяца, когда помещики — от самых бедных до самых богатых — предавались «подведению итогов» прошедшего года, т. е. непрерывным гуляниям: ели, пили, ездили друг к другу в гости, в общем — это был сплошной праздник, доводивший празднующих до изнурения! Кое-что перепадало и дворовым псам и людям, и крепостным, не без этого. Но то, что было праздником для богачей, живущих трудом и сердцами крепостных, их кровью и духом, их живыми человеческими личностями — для тех же дворовых людей было сущим адом: снова и снова корми, пои, угощай, прибирай, обслуживай и опять стол накрывай и т. д. — возненавидишь такое чужое раздолье за счёт твоей же жизни! С падением крепостного права пало и это раздолье — одна из сторон раздолья рабства, раздолья «рабов сверху» — господ — и «рабов снизу» — крепостных. Именно это справедливо и имел ввиду Н. Г. Чернышевский, когда писал, что «все — снизу доверху — рабы».

То, чего нет сегодня. Или почти нет. Или этого мало! Несмотря на подавление личности, даже полное уничтожение, раздробление и поедание, поглощение её, всё же находились стоические или даже героические люди, которых и крепостное право сломить не могло. Назовём их противниками крепостного права — явными или скрытыми, и даже своеобразными революционерами, которые в те годы назывались бунтовщиками (революционер с точки зрения людоеда-подавителя, поработителя и предателя — продавца-покупателя людей — всегда был, есть и будет «бунтовщиком»! ). Вот их имена по «Пошехонской старине»: Федос, Мавруша, Аннушка, Ванька-Каин, Сатир-скиталец.

Федос — родственник, родной племянник мужа «матушки», который, оказавшись круглым сиротой, попытался поискать счастья у «родни», отмахав пешком из Оренбургской губернии тысячи вёрст! Тётушка с дядюшкой приняли родственника — тоже барина — в штыки и унижая — но всё же приняли. Их сердце — в их случае лишь полый мышечный орган для перекачки крови — несколько оттаяло лишь после того, как Федос зарекомендовал себя прекрасным работником, не пьющим и весёлым человеком. Подружившись с детьми — своими двоюродными братьями и сёстрами, он им высказал совершенно революционную даже, к сожалению, для наших современников, мысль:

— Вы, поди, и не знаете, какой-такой мужик есть… так думаете, скотина! Ан нет, братцы, он не скотина! Помните это: человек он! У бога есть книга, так мужик в ней страстотерпцем записан…» (с. 186). Так-то, временные и незаконные господа-капки (т. е., закапыватели, похоронители!) для стран, культур и народов — страстотерпцем, а вовсе никаким не — вообще-то в жизни полезнейшим — «совком»! Потом, глядя на порядки в доме тётушки, где даже дети впроголодь жили, Федос сказал одной из сенных девушек:

— Посмотрю я на вас — настоящая у вас каторга! (с. 187).

Эти слова, переданные матушке, вызвали её гнев. И если она ранее видела в Федосе «беглого солдата», то теперь она объявила его бунтовщиком и пригрозила представить его, как бунтовщика, в земский суд. — «Представьте!» — отвечал он безучастно. И Фёдос действительно бежал, но совсем не из армии, а от тётушки с «родным» дядюшкой (по сути — чужого и для самого себя, полностью отчуждённого даже от самого себя, от семьи, детей, от самой своей же живой жизни «человека»), который относился к Федосу равнодушно, почти гадливо — так же, как относился и к самому себе, и к жене и к родным детям (что не мешало ему быть мелочно и истово религиозным!). Но однажды Федос исчез — без следа, без какого-либо признака и более уже не появился. Но матушка была довольна: «…От убытка бог избавил!» (с. 188). Ну, а кто ж ещё!! Добавим — как и от прибытка — духовного, морального, нравственного — тоже!

Мавруша. Она была вольной девушкой, которая вышла замуж за крепостного художника и потому сама стала крепостной. Между барыней и Маврушей развернулась настоящая, подлинно тотальная война с линией фронта по разорванным душам Мавруши и её мужа и атрофированной душе их насилием навязавшейся духовно-больной «хозяйки»: барыня всячески принуждала её к выполнению крепостных обязанностей, а Мавруша категорически отказывалась:

— Не стану я господскую работу работать! Не поклонюсь господам! — твердила она…

— А если барыня отстегать тебя велит? — говорил муж (позже она его разлюбила и возненавидела: рабство убило, растворило — как гной или агрессивная серная кислота — даже настоящую, подлинную любовь).

— И пускай. Пускай как хотят тиранят, пускай, хоть кожу с живой снимут — я воли своей не отдам! (с. 316). Все домочадцы с удивлением и страхом следили за этой борьбой якобы ничтожной рабы с якобы всесильной госпожой. Госпожа не победила: Мавруша покончила с собой. С нашей точки зрения глава XIX «Мавруша-новоторка» одна из самых трагических, подлинно страшных и в то же время героических в «Пошехонской старине», которая никого не оставит равнодушным — а у равнодушных, полагаем, разбудит (быть может!) душу и совесть!

— Аннушка — старушка, формально не крепостная, просто временно жившая в доме у Затрапезных. Она проповедовала теорию «благодарного повиновения рабов», т. е., что бы ни сделал барин, следует терпеть и благодарить: «Повинуйтесь! Повинуйтесь! Повинуйтесь!» — твердила она (с. 302). За это тот, кто повинуется, получит царствие небесное! Экая биржа! Казалось бы, что тут плохого? Уж тем более — бунтарского или революционного? Даже вроде бы выгодно людоедским господам! Однако помещики считали такие рассуждения бунтом. Им не угодишь: не повинуешься — бунтарь, и «идейно» даже повинуешься — тоже бунтарь! Но их всё же можно и понять, ибо получалось, что Аннушка в рай попадёт, а «матушка» — в Ад, где и будет вечно «лизать раскалённую сковородку». Кому из богачей такая философия может понравиться? К тому же, ведь и в этой, реальной жизни, на Земле — в «этой философии» содержится явное осуждение — пусть и прикрытое — и неприятие господ и их вида и безобразного образа жизни вообще, что, естественно, не могло не вызывать у них глухого страха, тревоги, неуверенности и опасений. А тут как раз вышел царский указ, препятствующий продавать крепостных людей иначе, как в составе целых семейств (до этого же при продаже семьи могли запросто разлучить и разлучали — даже детей с родителями!!!). Аннушка заикнулась только: «Милостив царь-батюшка. И об нас многострадальных рабах вспомнил…». Но матушка её прервала и отправила для расправы — на конюшню! Аннушку, несмотря на её уже вполне древнюю старость, высекли — простой и чистый пример терроризма (запугивания, забивания духа и желания любого сопротивления!) и того, кому и для чего он в своём возникновении выгоден и нужен — именно угнетающему классу для удержания подавленных, ограбляемых и управляемых в рабстве-подчинении. Приходилось Аннушке говорить и более крамольные вещи. Она утверждала, что и у господ есть обязанности перед рабами (а это фактически уже изложение в закамуфлированной и бессознательной форме буржуазно-демократически революционнейшего «Общественного договора» Жан-Жака Руссо!), что «над телом рабским и царь и господин властны…, а над душою властен только бог» (с. 308). С тем и умерла. Вряд ли сама Аннушка понимала, в чём же состояло её бунтарство, однако достаточно того (на что позднее указывал, например, такой революционер, как Эрнесто Че Гевара), что богачи чувствовали его — чувствовали своим верным звериным классовым чутьём-инстинктом! Сам по себе феномен Аннушки — удивительный, хотя бы тем, что, будучи «рабыней по убеждению», так сказать, «идейной рабой» — её тем не менее считали смутьянкой и во-многом именно за то, что у неё вообще была некая, пусть и очень туманная, зачаточная и запутанная, но всё же система идей об общественной жизни и её морально-нравственных началах и законах.

Ванька-Каин. Его настоящее имя было Иван Макаров. Он был цирюльником. Его отпустили в город «на оброк», однако он не платил его. Барыня вызвала Ваньку на допрос: почему оброк не уплачен? Состоялся следующий диалог:

— Я бы с превеликим удовольствием, да, признаться, самому деньги были нужны…

— Ах ты, хамово отродье!

— Мерси бонжур. Что за оплеуха, коли не достала до уха! Очень вами за ласку благодарен!

Все попытки барыни приставить Ваньку к делу — «естественно», полезному не для него, а только и исключительно для неё — ни к чему не привели. Его пороли, а он продолжал балагурить, прикидываясь то простачком, то дурачком, хотя более смотрелся хитрецом. Дело кончилось тем, что «победила — барыня», применившая — вполне по-современному — пресловутый подавительский «административный ресурс». Ваньку разбудили чуть свет, связали руки и, «забивши ноги в колодки», взвалили его на телегу и отправили в солдаты. Барыня-нелюдь ликовала, что её крепостная анти-человеческая правда снова временно восторжествовала. Но в итоге Ваньку сломала — буквально — не барыня, а армия, где ему выбили зубы и переломали все косточки! Армия ведь тоже была крепостной и представляла и защищала она именно крепостное государство и феодальные (анти-) общественные отношения. Сейчас же одним из подобных «агентов» буржуазности и буржуазии в современной российской армии класса капиталистов является ломающе-унижающая подавительская «дедовщина» — перенесение уголовно-рыночно-буржуазной иерархии на внутриармейские межличностные отношения.

Сатир-скиталец. Ещё одна головная боль «матушки» — был этот самый Сатир, не способный ни к какому делу, к чему его ни приставь. Ни за что не брался, а только желал «богу послужить»! Пошла барыня ему навстречу, послала деньги на новый колокол собирать. Три года где-то скитался Сатир, думали уже, что сгинул. Но он вернулся и отдал барыне целое состояние — более трёхсот рублей, хотя мог и присвоить эти деньги, сбежать! Нет, не сбежал, за что все считали его блаженным — проще говоря, сумасшедшим… Дважды он ещё уходил, чтобы дособрать нужную сумму на колокол. Его ловили, били, отнимали деньги, обвиняли в принадлежности к секте «бегунов» (судя по всему, стихийно анархистской), не признававшей господской власти, но в итоге отпускали. Третий раз вернулся Сатир совсем больным, но в итоге он всё же собрал 2/3 необходимой суммы на церковный колокол. Барыня «в благодарность» послала его в Москву за колоколом, снабдив нужными бумагами, но не дав ему — зимой — тёплой одежды! Точь-в-точь как Гитлер солдатам вермахта под Москвой! Просто потому, что для неё одежда расходна и дорога, а жизнь человеческая (не приносящая ей прибавочного труда) — нет! Вернулся Сатир, привёз колокол и даже ещё и барыне денежную остачу. Он едва выстоял торжество, дождался, когда колокол загудел, водворённый на положенное ему место — и слёг уже насовсем. Видимо, к прежней хвори добавилась тяжёлая простуда и нервное перенапряжение. Чем это не убийство его — буржуазнейшей «матушкой»? Что же было в этом божьем человека от бунтовщика? Незадолго до смерти он говорил Аннушке, пытавшейся его вылечить, выходить:

— Мы прежде вольные были, а потом сами свою волю продали! (см. книгу «Продавшие социализм» Кенни и Кирана — Р. К.). Из-за денег господам в кабалу продались. За это и судить нас будут.

Аннушка возражала, что не мы это сделали, а наши «деды».

— Всё равно, ежели и в старину отцы продались, мы за их грех отвечать должны. Нет того греха тяжелее, коли кто волю свою продал. Всё равно, что душу.

И как тут не выйти на современность? Разве россияне не за деньги (и то — обманные, на деле — весьма и весьма дутые и иллюзорные!) волю, а во-многом — и душу — свою продали, завоёванную под руководством большевиков, и в кабалу к богачам подались? Сами разбогатеть захотели, стать господами… Вот и стали все — одни рабами-господами, а другие — рабами-рабами! В итоге оказались рабами и капитал-империалистических господ, и денег, и вещей, и всестороннего и повсеместного бездушия и бесчеловечности! «Мы», в отличие от Мавруши, поклонились господам, пошли «их работу» делать, прибыль для них собою и из себя производить, менять свои жизни и души на прибыль для господ и на рабство — для себя! Потому-то и мало ныне людей, подобных хотя бы даже пошехонским бунтарям: то ли ещё надеются вырваться, выгрызться «в богачи», то ли совестно друг перед другом за волю («Самостоянье человека», как писал А. С. Пушкин) проданную стало, что купились на обещания перестройщиков, как дикари на бусы. Дескать, заживём «как в Европе»! И зажили — и живём! — существуем — как в Пошехонии… Скиталец говорит здесь Аннушке по сути в образной форме о том, что даже если ты и попал в рабство, и стал временно рабом, то величайший грех и преступление против своей человеческой души, против природы — и послероды — и общества — не сделать всё возможное и невозможное для освобождения себя и всех рабов вообще.

Политические выводы:

— Как известно, дворянство составляло главную опору царизма. Анализируя детальные личностно-психологические портреты дворян, представленные в «Пошехонской старине», становится ясно, что на такой гнилой основе царизм никак не мог устоять и должен был рухнуть, рано или поздно — что и произошло. Страдали не только крепостные, но вырождались и сами крепостники — и цари тоже — тупели, дичали, зверели, даже змеели.

— Отмена крепостного права не была «благодеянием царизма», а явилась с его стороны вынужденным результатом роста недовольства, экономики, а также самосознания в крестьянской среде, что могло вылиться в очередную Крестьянскую войну в неизмеримо больших масштабах и с трудно прогнозируемыми для феодалов и их государства результатами-итогами!

— Последствия крепостного права сказываются и сегодня; оно оставило глубокий след-шрам в сознании, психологии, а возможно, отчасти, и в генах потомков (а уж в мемах — культуре — точно!). Его последствия И. П. Павлов называл «рефлексом рабства» («привычкой к рабству, любовью к рабству» — говорил И. Щ. Каблахов) — естественно, социально-психологическим.

Психологические и педагогические выводы:

— Следует вынужденно, под напором данных реальности отказаться от мнения, что детство — это «пора непрерывного душевного ликования и радости» и признать его в условиях эксплуататорского анти-человеческого общества жизненным периодом, полным злосчастия, уязвимости и почти абсолютной незащищённости. В современных условиях впору ставить вопрос: есть ли детство у детей вообще? И кто его ворует и похитил у детей?? Как и — есть ли человечность у буржуазных родителей?

— Спасение детей — в их ориентировке на идеалы счастливого, подлинно светлого будущего. Без формулирования высоких коммунистически-гуманистических — т. е., человечных и человечнейших идеалов, разъяснения и мобилизации детей на их достижение, они навсегда останутся мещанскими (буржуазными) детьми — не созидателями, а потребителями и вся духовность и духовно-душевная жизнь их будет проявляться — как это ни ужасно! — лишь бездушием и в бездушии.

— Повесть-хронику М. Е. Салтыкова-Щедрина остро необходимо включить в школьную и вузовскую программу, как обязательное и выдающееся, гениальное произведение русской духовно-литературной классики — своеобразного выражения марксизма в художественно-философско-психологической сфере и форме, позволяющее существенно, качественно повысить нравственный уровень подрастающего поколения.

…В хронике М. Е. Салтыкова-Щердина тридцать одна глава — более пятисот страниц. И каждая глава заслуживает отдельной статьи или эссе и внимательнейшего изучения, понимания, прочувствования и пропускания через себя, через свою живую душу. Вместить же все главы в одно эссе-брошюру — задача неразрешимой сложности. Но, тем не менее, мы попытались это сделать!…

* * *

««Из России нэповской будет Россия социалистическая!» — говорил В. И. Ленин в 1922-м году. Так и случилось — честный трудовой народ под его и Иосифа Сталина руководством — тогда — сделал это.

Лже-«демократы» первой волны обещали россиянам и всему советскому народу «больше демократии, больше социализма» и даже «социализм с человеческим лицом». Кто же этого не помнит? В итоге превратили Россию социалистическую — в пошехонскую, а действительный социализм с во-многом человеческой душой — в капитализм с феодально-змеиным легендарным пошехонским хвостом-бездушием и анти-человечностью — с «лицом» господ жутчайших маньяков в истории человечества а-ля горбачёвы и сливко! Не только человека, но и всякую власть видно по её делам и, как говорил убитый реакционерами-мракобесами революционер-строитель Общества и Человека и Учитель Иисус — «по плодам их»!

Воспоминания и размышления

Эми Ариэль

О себе — коротко.

По образованию физик, инженер, преподаватель, в свободное время пишу о нашей жизни. Живу в Литве — маленькой, но замечательно красивой стране, которую я очень люблю.

Истории из почтового ящика

Вместо предисловия.

«Почтовые ящики» — режимные предприятия оборонного комплекса промышленности С. С. С.Р. — были особым местом работы советских граждан. С одной стороны — режим, строгая проходная, пропускная система, невозможность свободно прийти-уйти и прочие навороты типа регламентирования размеров сумочки, с которой разрешался проход на территорию, с другой стороны — по тем временам неплохая оплата труда, довольно интересная творческая работа, возможность опробовать все новейшие достижения техники и науки, доступные тогда в стране. А самое главное — юморной, творческий коллектив, доброжелательные люди, которые охотно делились знаниями и опытом, приходили на помощь друг к другу. Не это ли, несмотря на все строгости, держало людей на таких предприятиях долгие годы, начиная с тех дней, когда они зелёными юнцами переступали порог проходной, и до того времени, когда по фотографии на пропуске их уже невозможно было узнать, но всё равно на проходной их узнавали и пропускали? Обычно пропуска оформлялись при приёме на работу и далее не менялись вообще, а их обладатели из милых стройных девочек и кудрявых молодых людей превращались в обременённых заботами тёток и лысых дядек. Так и проходила жизнь от посвящения в инженеры и до пенсии. Это был свой мир, за высокой оградой и проходной, специфический, не такой, как на обычных предприятиях города. Мир «почтового ящика». Это были тысячи судеб и характеров в особой обстановке. И, конечно, случались всякие истории, нередко интересные и смешные. Некоторыми из них хочу поделиться. Назову их «Историями из Почтового ящика».

(Все образы рассказов этого цикла — собирательные).

Шампанского!

В тот день у одной нашей коллеги был день рождения. Само собой, застолья на работе не приветствовались, но втихаря всё равно устраивались (для этой цели были даже вскладчину куплены бокальчики и рюмочки, которые потом, во время горбачёвской борьбы за трезвость, пришлось разобрать по домам). Вот и в этот раз именинница наша принесла шампанское и угощение (вернее — пронесла, потому что через проходную алкоголь в открытую принести и думать нечего было, бутылку надо было как-то припрятать, замаскировать, ведь с большими сумками через проходную тоже не пропускали).

Обычно мы всегда так отмечали дни рождения коллег — поближе к обеденному перерыву накрывали в секторе стол с угощением и лёгкой выпивкой, собирались за столом, много шутили и веселились. Так случилось, что в этот день шеф наш был в командировке, ещё двое наших мужчин — сотрудников отсутствовали по каким-то другим причинам. Остальной персонал сектора был женского пола. Шампанское открывать никто из нас не умел. И тогда самая смелая из нас сняла с горлышка бутылки фольгу, отмотала проволочку и стала ковырять пробку вилкой или ножом, уже не помню, чем. А в это время в наш сектор пришла немолодая и занудная дама из соседнего подразделения. Пришла, конечно, по делу, решать конкретные производственные вопросы и именно к той нашей героине, которая безуспешно пыталась открыть шампанское. Надо сказать, что врасплох она нас с этой бутылкой не застала, потому что, как только дверь приоткрылась, наша коллега успела сунуть ещё не открытую, но вполне готовую выстрелить бутылку под стул, на который тут же уселась непрошенная гостья. Та неторопливо выясняла отношения с открывательницей бутылки, а все остальные с ужасом смотрели на стул. Наконец, стоящая под стулом бутылка сработала. Раздался хлопок.

— Ах! — с перепугу вскрикнула гостья и обмякла на стуле.

О том, каким хохотом разразились все, думаю, говорить не стоит.

Как же давно это было… Я даже научилась за это время шампанское открывать сама, хоть и не женское это дело.

Приколисты

Эта неразлучная парочка техников в «почтовом ящике» обслуживала большие вычислительные машины, если что-то случалось. Дело своё они знали неплохо и работали вместе с группой системных программистов и операторов ЭВМ. Молодые рослые, красивые парни, типичные приколисты. Все их называли Шуриком и Юриком, а в комплекте — Шурики-Юрики. Шурик был круглолицый, с мягким выражением лица и плавными неторопливыми движениями, у Юрика физиономия продолговатая, весь какой-то более жёсткий, колючий, стремительный. Однако, по части розыгрышей и пакостей оба были на равных и прекрасно дополняли друг друга. У обоих было постоянно нарочито напряжённо-глуповатое выражение лица, только иногда проскальзывала тщательно подавляемая хитро-смущённая улыбочка, и опять лицо принимало серьёзное, напряжённое выражение. Они сами никогда не смеялись, зато от их выходок хохотали все, даже те, кого они выбирали «жертвой». Разыгрывали они народ довольно профессионально, изобретательно. По этой причине надо было постоянно быть начеку. А больше всего доставалось молодым и простоватым представительницам прекрасного пола.

Длинный коридор отдела имел небольшой уклон. Здесь же стояли предназначенные для перевозки аппаратуры тележки, вернее, столики с колёсиками. Шурики-Юрики укладывались животом на эти столики и, как на санках, скатывались под уклон по коридору. Так они перемещались между кабинетами. Направляющиеся в отдел сотрудники частенько шарахались от пролетающих на тележках проказников. Старшему поколению это не очень нравилось, а молодёжь умирала от смеха. Начальству они с этой выходкой как-то ни разу не попались, иначе бы им не поздоровилось.

На них никто не обижался, это было просто невозможно. Оставалось только смеяться.

Всех девчонок, работавших на ЭВМ, приколисты называли «слышь, сестра, а сестра».

— «Слышь, сестра, ты ветками не размахивай. Убери ветки. Чего ветками размахалась?»

Услышав первый раз такое оригинальное определение верхних конечностей, я чуть не упала со смеха. Потом привыкла.

Новенькая молоденькая и хорошенькая девочка с большими «телячьими» глазами, оператор большой ЭВМ из этого же отдела, которая только недавно поступила на работу по распределению после техникума, была очень неопытной в работе и легковерной. На этой «сестре» Шурики-Юрики отыгрывались больше всего:

— Слышь, сестра, дисковод барахлит. Возьми ведро воды и залей в дисковод.

Послушная девочка всё воспринимает всерьёз и отправляется за водой. Её едва успевают остановить, настолько серьёзно она нацелилась выполнить указание Шуриков-Юриков, появившись c ведром воды в отделённом от общего машинного зала стеклянной перегородкой отсеке для дисководов, где обеспечивалась особая чистота и поэтому был ограничен доступ. А тут девочка-оператор с ведром…

Но приколисты не успокаиваются. Они усаживают простушку за дисплей и просят ввести с клавиатуры: «Как тебя зовут?». Один из них в соседней комнате подключается на тот же адрес с другого дисплея и выводит ей на экран ответ: «Меня зовут ЭВМ ЕС 1033». Девочка в шоке, тогда ведь ещё не было межкомпьютерной связи, интернета, сетей, и такая хитрость действительно могла поразить слабо разбирающуюся в электронных чудесах глупышку. На плутоватые улыбочки прохвостов она не обратила внимания. Но одной электроникой шутники не обходились.

В те годы многие ездили в Польшу и приторговывали шмотьём и косметикой. Были и серьёзные фарцовщики, были эпизодические, а третьи только помогали настоящим фарцовщикам сбывать товар. Некоторые на работе разводили целый магазин, и к ним постоянно кто-то приходил посмотреть, примерить, прицениться. Конечно, деятельность такая была наказуемой, и все рисковали, но всё равно торгашество процветало и, наверно, не было ни одного человека, кто хоть раз не отоварился таким образом. Подпольные торговые сети действовали на всех предприятиях.

Юрик тоже иногда приторговывал всякими модными тряпками:

— Слышь, сестра, платье «сафари» хочешь посмотреть? Как раз твой размер. Фирма!

Заходим в перфораторскую, и бизнесмен разворачивает шмотку. Ничего так платьице, и цвет, и покройчик. Только с «лейблами» тут явный перебор — на вещичке красуются этикетки явно конкурирующих фирм. Покатываюсь от смеха и указываю приколисту на оплошность:

— Предложи кому подурнее, Юрик.

— Сестра, а сестра, а ты хитрая…

Юрик не унывает, шмотка будет обязательно реализована — сколько ещё «сестёр» пересмотрит платьице, а там и попадётся такая, кому фасончик понравится… Бывали и фокусы посерьёзнее.

Постоянно разглагольствующего о своём пренебрежении к женскому полу и о том, что он не собирается ни на ком жениться, сурового, бородатого Михаила Шурики-Юрики поймали на слове и заставили дать расписку, что он не женится в течение следующих трёх лет. Расписку подтвердили свидетели и положили храниться в надёжном месте.

— «Только это, смотри, чтоб не поджениваться», — потребовали они.

Принципиальный Михаил крепился (он ни за что бы не допустил насмешек над собой) и действительно не женился установленные распиской три года, а по истечении срока привёл на редкость некрасивую рябоватую девицу и представил, как свою жену. Помимо всего, девица оказалось крикливой и глуповатой. Кто знает, если бы не данное обязательство, может, выбор его бы был другим.

А весёлые приколисты, Шурики-Юрики, с серьёзными минами изобретали всё новые проказы и смотрели, кого бы ещё подкузьмить.

В старой типографии

Когда-то здесь была типография, и теперь она здесь. Тяжёлая гильотина, ручной нож для резки бумаги, старые печатные машины, пресс. Всё выкрашено в зелёный цвет. Тяжёлое, громоздкое, безотказно работающее, чего доброго, с середины прошлого века, оборудование. А что с ним сделается, с этим тяжёлым металлом? Когда-то здесь хозяйничало типографское начальство Почтового ящика. Документы множились, печатались, переплетались по заявкам отделов, заявки раскладывались по ячейкам специального шкафа. Потом налетели ветры перемен, Почтовый ящик ликвидировали. Многое исчезло, растащили, уничтожили. Но не старую типографию. Только сейчас здесь царит Вовчик, один из самых давних моих знакомых на земле. Это под его присмотром и в его владении старая техника продолжает служить и приносить доход и пользу людям.

— Ну, заходи, заходи! Конечно, тебе всегда помогу, — безотказный Вовчик встречает меня сегодня особенно ласково. По старой дружбе я его немножко эксплуатирую, вот и сегодня нужно вырубить нужный формат бумаги.

— И чего это я тебя так люблю, Вовчик? — подлизываюсь я.

— Слушай, а не поздно ли? — со смехом отшучивается он.

Напоминаю, что всё-таки лучше поздно, чем никогда.

— Вот это ты верно подметила!

У окна на рабочем столе на расстеленной бумаге (чего — чего, этого добра тут много!) нехитрые закуски и початая бутылка водки. Маленькие хрустальные рюмочки — когда-то признак хорошего благосостояния. Странно они смотрятся на таком столе. Вовчик и его собутыльник поминают безвременно ушедшего год назад в мир иной друга Шурика. Здесь же третья рюмочка, наполненная водкой — за него.

— Слышишь, Вовчик, мне вспомнилось, как когда-то давно, в этом же помещении, вон за тем столом мы тоже пили водку со Стасиком, который работал здесь. И с Сеней. Просто Сене тогда нужно было напечатать какие-то брошюры для диссертации, и я ему устроила блат у Стасика, а он в благодарность принёс бутылку. Стасик пожелал её распить с нами под какую-то ужасную рыбу. Дело уже было после работы. Что такое пол-литра на троих? Только мы с Сеней сам знаешь, какие пивуны были. Львиную долю оставили Стасику, только Сеню всё равно пришлось в Икарус заталкивать, сам никак не мог подняться.

— Точно, там всегда стоял этот стол.

— И вот этот пресс всегда здесь стоял! Когда я сюда приходила, Стасик заталкивал меня между прессом и шкафом и лез обниматься. При этом на весь этаж в шутку орал — женюсь на Яковлевне! И все думали — таки, что-то между ними есть!

Вовчик и его собутыльник хохочут.

— Да, я помню! Наверно, весь ящик это помнит. Стаська тоже про это говорит, когда приходит сюда. Ты ведь тогда ещё совсем девчонка была, — подтверждает Вовчик. — Но как ты много помнишь про то время! А я почти ничего в памяти не держу, не помню и не хочу помнить, что было. Мне от этого ни тепло, ни холодно. Не люблю вспоминать!

Он возится с гильотиной. По профессиональной привычке «безопасника» говорю:

— Смотри, осторожно — руки.

— Что мне нравится, так то, что ты обо мне всегда заботишься! — многозначительно констатирует Вовчик.

Упаковав бумагу, на моё «спасибо» — традиционно говорит:

— Да, не за что! Ты присаживайся.

Начинается задушевный разговор за жизнь. Вовчик и его напарник опрокидывают рюмочки.

Опять разливает водку по рюмкам. Мне ещё на работу, поэтому предупреждаю:

— Я не буду, мне не наливай.

— А я тебе и не наливаю. Что, может, скажешь, что у тебя сердечная недостаточность? Или холестерин? — грозно спрашивает Вовчик. — Ты знаешь, последнее время мне всегда попадаются дамы, у которых или сердечная недостаточность, или холестерин. Так если сердечную недостаточность я ещё могу поддержать, — он делает характерный жест, растопырив пальцы горсти возле воображаемой груди, — то с холестерином я ничего поделать не могу.

От этого заявления я чуть не валюсь со смеху, собутыльник Вовчика тоже улыбается, до него доходит, хотя видно, что он уже изрядно «принял на грудь». Вовчик же продолжает неторопливо разглагольствовать о женщинах и любви.

— Чего я боюсь, — рассуждает он, — так это заразы. Я теперь осторожный. Ты понимаешь, — возвышает он голос, — если я в своём возрасте подхвачу триппер, то это же будет стыдно! Старый я уже для этого, вот и веду себя соответственно, — обосновывает он своё примерное поведение.

Я человек по природе смешливый — я уже не могу от смеха! Поэтому подымаюсь и прощаюсь.

— Ну, пока! Если что — заходи, всегда пожалуйста, — напутствует Вовчик и опять наполняет рюмочки:

— Ну, помянем Шурика, пусть земля ему будет пухом!

Перекур в законе

Законным отдыхом во время рабочей смены на каждом предприятии был, известное дело, перекур. Сейчас по нашему Трудовому кодексу для некоторых видов работ даже предусмотрены легальные специальные короткие перерывы каждый час или два, их устанавливает само предприятие. А тогда был перекур, конечно, самоустановленный. Ни частота перекуров, ни продолжительность не регламентировались. К таким потерям рабочего времени начальство относилось по-разному — одни смотрели сквозь пальцы, потому что инженеры частенько уходили домой вместо положенных по графику 17 часов — и в 20 часов, и позже. А вот со средним персоналом обходились круче! Так, например, начальница знаменитого сектора, сплошь состоявшего из чертёжниц, снискавшая прозвище Мадам Фрекен Бок и очень оправдывавшая всем своим обликом и нравом это имечко, установила драконовские порядки. В её секторе столы чертёжниц с «драласкопами*» располагались, как парты в школьном классе, сама же она сидела лицом к подчинённым, как учительница, и строго следила за всеми. Каждый час её подчинённым разрешалось на 5 минут выйти в туалет или перекурить. Бедные девочки роптали, но ничего изменить не могли, порядок есть порядок. Если учесть, что туалет располагался на другом конце длиннющего — в троллейбусную остановку — коридора, особо развлечься девочкам не выходило. Правда, по мере внедрения автоматизации конструкторских работ, число подчинённых мадам Фрекен Бок уменьшалось, но до конца эта древнейшая конструкторская профессия не исчезла.

«Курилки» были на каждой лестничной площадке, поэтому на лестницах было ужасно дымно, накурено. Сейчас у нас законом запрещено курить в общественных местах. А тогда курить на лестницах было святым делом! И отдых-перекур всегда считался законным. Просто посидеть и ничего не делать в каком-нибудь уютном местечке — показалось бы странным, провести же время в курилке было само собой разумеющимся.

Некурящие могли сбегать в библиотеку, отлучиться в столовую или буфет, сходить по делу и не по делу в другой корпус или в другое подразделение. Всё это можно было, но это были разовые мероприятия. Не будешь же каждый час куда-то бегать! А вот курильщики отлучались с рабочего места законно — никому и в голову не пришло бы запретить перекуры!

Я никогда в жизни не курила и не курю, поэтому законный перекур мне не полагался. Благодаря специфике нашего подразделения приходилось много бегать — машинные залы располагались в разных местах, я только и летала между корпусами! По дороге иногда на минутку тормозила и в курилках на лестницах — повсюду были симпатии или просто ребята, с кем было весело перекинуться парой анекдотов, узнать свежие сплетни и новости, послушать старожилов и набраться ума-разума из популярных баек нашего «ящика» про знаменитый диван, который поволокли по коридору, или про чудака, за два года до пенсии заработавшего в наших стенах алименты. Бывало, в курилку тащили коллеги — пошли вместе, отдохни, «покурим»! Симпатичный бородатый АСУшник насыпал мне семечек, которых у него всегда были полные карманы, другие давали конфеты, чтобы я не оставалась без занятия. Как-то (это было чистое кокетство, конечно) я попросила и мне дать сигарету (конечно, я знала, что не дадут и даже, если бы дали, не взяла бы). В ответ мне показали фигу, насыпали очередную порцию семечек и вытолкали из курилки.

Мои длиннющие пышные волосы доходили до пояса, во время этих посиделок они моментально пропитывались табачным дымом, и можно было подумать, что и я из отряда курильщиков. Доставалось и одежде. О том, что это вредно, никто не заморачивался, да и ничего страшного от этого не случилось. Были в нашем «ящике» куда более опасные факторы!

Нашему «почтовому ящику» повезло, его здания не снесли, не сравняли с землёй, теперь на его территории расположены разные магазины и фирмы. Иногда я бываю здесь по рабочим делам. Всё разгорожено, замки, стенки. И никто не окликнет:

— Эй, анекдот хороший знаешь? На тебе семечки…

Примечание: Драласкоп — ящик с лампами внутри и прозрачной крышкой из стекла. Использовался для перенесения с чертежа на чертёж или обведения изображения на просвет.

Отдохнул, понимаешь…

Я ещё мало кого знала в нашем «почтовом ящике», но на этого немолодого дядечку обратила внимание. Он ходил по коридорам института с такой странноватой, глуповатой улыбочкой, чему-то посмеивался. Никогда не видела, чтобы он хоть с кем-то общался, всегда один и один. Работал он инженером в одном отделе, но чувствовалось, что с ним что-то такое… Как бы сказать.

Я спросила у всезнающих ребят постарше, что это с ним, и мне они рассказали следующее.

В своё время этот человек, назовём его П., работал над одним важным прибором. Ну, может, он отвечал за какой-то блок, а может за весь прибор, точно утверждать не берусь! Разрабатывали прибор в Литве, а изготавливать его должны были на «родственном» заводе в одной из закавказских республик. Это тоже был завод нашего же министерства. Вообще странно как-то всё было организовано! Наш НИИ был на одной и той же территории с таким же заводом в Вильнюсе, но прибор почему-то изготавливать решили в Закавказье! Это было обычной практикой — ездить, перевозить, усложнять и этим только увеличивать расходы.

Вот, значит, прибор этот должны были испытывать там, на Юге. А весь процесс разработки-изготовления этого прибора был на особом контроле Москвы, говорили, что дело было очень ответственное. На испытании следовало присутствовать нашим представителям, и П. послали в командировку в дружественную республику. Он приехал туда, вроде всё получилось, испытания прошли успешно, а поскольку оставалось несколько командировочных дней, П. и решил смотаться к Чёрному морю, устроить себе внеочередной отпуск и праздник жизни. Никому ничего не сказал ни там, не позвонил в Вильнюс, и поехал! А только он уехал к морю, с этим прибором произошёл сбой. Кавказские товарищи немедленно звонят в Вильнюс, так, мол, и так, давайте сюда П.!

А наши:

— Как П.? Он же у Вас!

Всё стало ясно сразу и нашим, и тамошним. Что там у нас и у них предприняли с прибором — не знаю. Наверно, ещё кого-то срочно послали на это предприятие, но мороки, скорее всего, было — ведь всё завязано было на П.!

А тут, наконец, П. с Чёрного моря, отдохнувший, посвежевший и ничего не подозревающий, вернулся. Его сразу вызвали на ковёр к зам. директора по режиму (была такая важная должность!) — тов. Дубине, фамилия у него была такая и, говорят, он соответствовал этому. В застольях, говорят, любил спивать «Пiдманула, пiдвела…», но режим соблюдал и устанавливал крепко! Ну и, конечно, с ним были все, кому в таких случаях полагалось — как говорили, не обошлось без «органов», дело-то важное, прибор чёрт знает какой-супертакой! Что и как там происходило в кабинете у Дубины, неизвестно, но П. вышел из кабинета и тут же упал на пол. Что-то с ним приключилось, инсульт или ещё что-то. И с сердцем, и с головой тоже. Больше его не трогали. Только ходил он потом по коридорам всегда такой странненький, посмеивающийся. Отдохнул, понимаешь…

И что нам страшно?

Недавно мне на глаза попалось забавное фото из супермаркета в Германии. Консервированный отварной картофель. На любой вкус: хочешь — целый, хочешь — порезанный на кусочки! Банка — 0,99 евро. Честно говоря, я слегка ошалела, увидев такой товар. Уж на что в наших супермаркетах полки ломятся от всевозможнейших продуктов в разных видах, но до такого не дошли ещё! Не думаю, что у нас на этот товар нашлось бы много покупателей. Консервированная варёная картошка… Это ж надо так здорово облениться. Ай да германские товарищи!

В конце 80-х у меня гостила забугорная подруга. Она с изумлением смотрела, когда я прямо при ней сшила ей в подарок роскошный набор постельного белья из понравившегося ей материала. А наша домашняя кулинария — да она просто пальчики облизывала! Ничего этого она не умела делать. В то время у нас в магазинах не было изобилия, а у них ломились полки от всевозможных товаров. Наверно и варёная картошка в банках была! А убери это изобилие, туго многим пришлось бы, неприспособленным. Так люди становятся зависимыми много от кого и чего! Ведь вроде всё делается для удобства людей, а на самом деле — это просто для того, чтобы люди платили за свою лень на самом элементарном уровне.

Посмотрела я сейчас на эти фотографии консервированной картошки, и мне вспомнилось — 80-е, наш «почтовый ящик», оборонный НИИ. На каждое 8 Марта устраивали различные мероприятия. Но всем больше всего полюбились выставки рукоделия и вечеринки с кулинарными конкурсами! Впрочем, обо всём по порядку.

Персонал нашего НИИ (а работало у нас около полутора тысяч человек!) был, в основном, как тогда говорили, ИТРовцы. Схемотехники, программисты, конструктора, технологи. Имелся небольшой процент рабочих опытного производства, да и они были, в большинстве своём, ребята грамотные, образованные. Однако, праздничные выставки поражали — сколько же у нас было талантливых, «рукастых», увлечённых и незаурядных людей!! Под выставки отводили большой конференц-зал и другие помещения, и никогда не было недостатка в экспонатах! Принимали участие все — и женщины, и мужчины, и большие начальники, и скромные лаборанты и уборщицы! И всем было что показать!

Это был парад платьев, юбок, брюк и блузок и прочих шедевров портняжного искусства, которому бы позавидовало любое швейное ателье! Это была феерия фантастически красивых, виртуозно связанных вещей — от скатертей, салфеток — до свитеров и пальто! А плетение-макраме, а кресла и корзины из лозы, а мебель из разнообразных материалов, а расписные разделочные доски и прочие деревянные поделки, чеканка, выжигание, вышивки, роспись по ткани, фотографии и картины… Даже макет деревянной избы один раз соорудили! Чего тут только не было! Причём, делалось всё профессионально, на высшем уровне. Иногда даже думалось, что многие бы больше заработали, занимаясь всем этим не в качестве хобби — но, увы, тогда это не особенно практиковалось.

На кулинарные вечеринки народ приглашался со своим угощением. Кулинарные шедевры выставлялись на большой стол под номерами (участники выступали анонимно). Чего только не приносили, и всё было вкусно! Происходила весёлая дегустация и выборы лучшего кулинара, которому торжественно вручался приз — фартук и поварёшка. И, конечно, музыка, танцы, весёлая дружеская атмосфера. Так мы жили.

Ненавязчивый советский сервис, убогий ассортимент магазинов, да и возможности того времени заставляли многое делать своими руками и головой. Умели шить, вязать, столярничать и огородничать, консервировать огурцы и перцы, ремонтировать квартиры, электроприборы и автомобили. Создавать самодеятельные ансамбли, собирать усилители и цветомузыку и писать программы! Плохо ли это было? С одной стороны, жить было нелегко — с другой стороны, развивалась фантазия и навыки. И людям тогда ничего не было страшно, им по зубам были любые трудности! Люди той закалки и сейчас не пропадут. Консервированный отварной картофель нам не нужен, мы картошку почистим в момент и так приготовим, что там, в Германиях, и не снилось. И что нам страшно?

Воспоминания и размышления. Борис Дубсон

Борис Иосифович Дубсон — учёный-экономист, в прошлом старший научный сотрудник Института международной экономики.

Автор десятков монографий и книг, в том числе «Богатство и бедность в Израиле», «Киббуцы», а также сотен статей.

Ниже мы предлагаем вниманию наших читателей воспоминания учёного и публициста о Венгерских событиях 1956-го года.

Нехоровое пение

Битва за прошлое: Венгрия 1956 год — мятеж или революция?

В этом году Столетний юбилей Октябрьской Революции отвлёк внимание от других исторических событий, происходивших также в октябре — ноябре на различных этапах истории. Между тем 9 ноября исполнился 61 год с момента прекращения боев в Будапеште в 1956 году. В эти осенние дни автор всегда вспоминает случайное знакомство в Москве с тремя молодыми венграми летом 1957 года.

Случилось так, что я оказался «постскриптум» косвенно вовлечён в Венгерские события 1956 года. В 1957 году в Москве проходил Международный фестиваль молодёжи и студентов, а я в это время в столице готовился к вступительным экзаменам в институт. Когда до экзаменов оставалось всего пару дней, я решил немного передохнуть и посмотреть хотя бы на гостей фестиваля, который завершался в те дни в Москве. Вечером я поехал на ВДНХ. Как я забрёл в район гостиниц, в памяти не отложилось, но последующие события мне запомнились на всю жизнь. У меня была очень хорошая зрительная память — я обратил внимание на венгра в военной форме, лицо которого показалось знакомым. Присмотревшись, я вспомнил четыре фотографии, которые видел в газетах в октябре 1956 года. Это были снимки американского журналиста, с удивительным хладнокровием снявшего расстрел солдат, охранявших горком Компартии. Последовательно были видны солдаты с поднятыми руками, затем искажённые от боли лица людей, которых расстреливают в упор, и затем уже лежащие на земле тела.

Я подошёл к венгру, но объясниться было сложно. Неожиданный знакомый понял, что я знаю о его судьбе и пригласил в гостиницу, где была переводчица и, как оказалось, ещё двое венгров, оставшихся в живых после расстрела. Одному из них ампутировали ногу, из другого извлекли десяток пуль, но всё же им повезло в отличие от убитых в тот день в здании горкома 26 человек. Как рассказали мои новые знакомые, после окружения горкома вооружённой толпой, они позвонили премьер-министру Имре Надю, который приказал им выйти и сдаться. Было это 30 октября, на следующий день после вывода Советских войск из Будапешта по настоянию И. Надя. До этого войска были введены по просьбе венгерского руководства, включая самого же Надя, 24-го октября с приказом не открывать огонь первыми. На прощание венгры подарили мне Белую Книгу о событиях 1956 года.

После этой встречи на фестивале я на всю жизнь сохранил особый интерес к этой стране и к истории событий, происшедших в ней в октябре 1956 года (впервые за рубежом я оказался именно в Венгрии в начале 1980-х годов на Международном конгрессе по экономической истории). Их никак нельзя ставить на одну доску с тем, что происходило в Польше, и тем более с событиями в Чехословакии в 1968 году.

В отличие от ряда других союзников фашистской Германии, именно венгры дрались на Восточном фронте особенно ожесточённо. Достаточно вспомнить, каких усилий и какой крови стоило Советским солдатам взятие Будапешта. После поражения хортисты, естественно, прошли через Советский плен, и как раз между 1947 и 1956 годом многие из венгерских национал-фашистов вернулись домой. Они и стали мотором той разнузданной жестокости, которая сопровождала венгерские события.

В самой Венгрии антифашистское подполье было самым слабым из всех движений Сопротивления в оккупированных немцами странах — к моменту освобождения Венгрии в ней было всего несколько сотен подпольщиков — коммунистов. Да, коммунисты могли взять власть только благодаря поддержке С. С. С.Р., причём во главе партии были поставлены венгры — эмигранты, привезённые из Москвы.

Крайний слева — это тот венгр, которого я узнал у подъезда гостиницы в Москве. Крайний справа — Фаркаш, который был тяжело ранен в спину.

Среди них был и Имре Надь, который, как выяснилось позже, был сек. сотом (секретным сотрудником) НКВД. Вполне возможно, что его доносы были использованы против Белы Куна, вождя венгерской революции 1918 года, расстрелянного в 1939 году. Местным кадрам не доверяли — тот же Янош Кадар был репрессирован в конце 1940-х годов. Партия, созданная сверху по номенклатурному принципу, была очень слабой и могла править страной только в режиме жесточайшего диктата своей власти в стране. Число сотрудников венгерской госбезопасности превышало 28 тысяч человек при 40 тысячах официальных информаторов. Были заведены досье на миллион граждан (это 10 процентов населения). 650 тысяч человек подверглись разного рода преследованиям. Около 400 тысяч венгров получили различные сроки заключения. Неудивительно, что эта партия оказалась неспособной противостоять серьёзному испытанию 1956-го года. Без этого исторического фона невозможно понять того, что происходило в Венгрии осенью 1956-го года.

Что это было?

Всего лишь 18 дней история отвела венгерскому восстанию 1956-го года, но в газетной статье невозможно рассказать подробно обо всех событиях осени 1956-го года. Надо обратить внимание, что для недовольства венгров ситуацией в стране были серьёзные причины. Значительная часть национального дохода после завершения войны ушла на выплату репараций и восстановление разрушенного Будапешта, заметно росли цены, снизилась реальная зарплата.

Наконец, как и в ряде других стран Восточной Европы, на события серьёзно повлияла речь Хрущёва на ХХ съезде. Сначала в Польше, а затем в Венгрии стали требовать немедленной реабилитации политзаключённых. Всё это нашло отражение в демонстрации, которая произошла 23 октября. В 3 часа дня началась демонстрация, в которой сначала приняли участие около тысячи человек — в том числе студенты и представители интеллигенции. Демонстранты несли красные флаги, транспаранты, на которых были написаны лозунги о Советско — Венгерской дружбе. Однако на пути следования к демонстрантам присоединились радикально настроенные группы, выкрикивавшие лозунги с совершенно другим содержанием. Они требовали восстановления старой венгерской национальной эмблемы, старого венгерского национального праздника вместо Дня освобождения от фашизма, отмены военного обучения и уроков русского языка и, самое главное, вывода Советских войск из Венгрии.

Большая группа демонстрантов штурмом попыталась проникнуть в радиовещательную студию Дома радио с требованием передать в эфир программные требования демонстрантов. Эта попытка привела к столкновению с оборонявшими Дом радио подразделениями венгерской госбезопасности, в ходе которого появились первые убитые и раненые. Их число заметно возросло на следующий день, когда участники митинга у парламента и Советские солдаты были обстреляны из окон верхних этажей соседних зданий (вам это ничего не напоминает?). Завязалась перестрелка, в итоге которой с обеих сторон был убит 61 человек и 284 ранен.

Почти сразу начались убийства Советских военнослужащих и членов их семей. За 6 дней беспорядков с 24 по 29 октября погибло 350 советских военнослужащих и около 50 членов их семей. Враждебность к С. С. С.Р. и непосредственно к русским (советским! — Р. К.) нашла символическое отражение в разгроме магазина Русской книги. Улица перед магазином была завалена книгами, порванными в клочья (не сожжёнными?? — Р. К.).

Особую роль в событиях в Венгрии в октябре — ноябре 1956 года играли Западные службы «психологической войны». В первую очередь радиостанции «Голос Америки» и «Свободная Европа». Эти радиостанции призывали к открытому выступлению против правящего режима, обещая поддержку стран НАТО, причём обещали военную помощь уже после того, как перспектив на успех восстания в результате повторного ввода Советских войск уже не было.

Крайне негативно сказалось назначение премьер-министром популярного среди интеллигенции члена политбюро Имре Надя, который объявил Компартию нелегитимной и распустил органы госбезопасности; выступая по радио, он провозгласил, что «правительство осуждает взгляды, в соответствии с которыми нынешнее народное движение рассматривается как контрреволюция». Он объявил о прекращении огня, начале переговоров о выводе Советских войск из Венгрии, свёртывании деятельности В. П. Т. (Венгерской Партии Труда), роспуске Венгерской Народной Армии и создании новых Вооружённых сил. Затем он заявил о выходе Венгрии из Организации Варшавского договора и обратился в ООН, рассчитывая на открытую помощь стран НАТО.

Дезориентированные и обманутые Надем группы военных, милиционеров, коммунистов и рабочих пытались бороться с контрреволюцией. Эта борьба была бы (?) обречена на поражение, с учётом растущей помощи с Запада людьми и вооружением. Работавшим на западногерманских и австрийских предприятиях венгерским эмигрантам в срочном порядке предоставлялись оплаченные отпуска и их перебрасывали в Венгрию через открытую границу на автобусах и даже на машинах скорой помощи.

В то же время внутри страны социальная база «революции», а точнее — контрреволюции — оказалась достаточно узкой. Контрреволюционные силы, естественно, сразу же нашли поддержку со стороны деклассированных элементов и уголовников. Подавляющее большинство из них оказалось преступниками, бежавшими из разгромленной тюрьмы. Всего же в период с 25 по 31 октября на свободу было выпущено почти 10 тысяч (!!!) уголовных и более 3 тысяч политических преступников. Большая часть из первых получила оружие, а большая часть вторых включилась в деятельность политических органов восставших.

Среди тех, кто оказался на стороне контрреволюции, не разделяя её целей, значительную часть составляла молодёжь. Руководители мятежа и агитаторы «Свободной Европы» с поразительным цинизмом использовали в своих целях политическую незрелость, патриотические чувства и мечты о героических подвигах детей, подростков и молодых людей. На этот счёт можно также привести некоторые данные.

За период вооружённых столкновений было зафиксировано в общей сложности примерно 3 тысячи смертных случаев; 20% погибших составляют лица моложе 20 лет, 28% — в возрасте от 20 до 29 лет. Среди раненых доля лиц 18 лет и моложе составила 25%, а больше половины приходится на возраст от 19 до 30 лет.

Крестьянство, получившее в результате земельной реформы земли (чему непосредственно — в том числе и венгров — учил Владимир Ленин!!) могущественного венгерского дворянства, осталось индифферентным. После выступления в парламенте кардинала Миндсенти, вышедшего на свободу из-под домашнего ареста и потребовавшего возврата конфискованных коммунистами церковных земель, чем он ещё больше отпугнул крестьян, для которых лучше иметь землю при «плохой власти», чем не иметь при «хорошей», большая часть Армии, состоявшей из 18 дивизий, заняла позицию нейтралитета. Часть венгерских военнослужащих и полицейских перешли на сторону восставших. Гарнизон Будапешта на тот момент составлял более 30 тысяч человек, на сторону восставших перешло около 12 тысяч, организованное сопротивление Советским войскам оказали лишь 3 полка, 10 зенитных батарей и несколько строительных батальонов. Забегая вперёд, отметим, что, после повторного ввода Советских войск 4 ноября они разоружили без сопротивления 15 дивизий и 5 отдельных полков (более 25 тысяч военнослужащих). Важную роль сыграла добровольная сдача в плен 13 генералов и более 300 офицеров в здании Министерства обороны Венгрии.

Кстати, единственным генералом, не только примкнувшим к инсургентам, но и ставшим их военным лидером, был генерал Бела Кираи с его крайне противоречивой биографией. Он дослужился в фашисткой хортистской армии до звания капитана, получил на Восточном фронте два Железных Креста, что не помешало ему сделать блестящую карьеру в Народной Армии Венгрии. За считанные годы он дослужился до звания генерал-майора! Но затем, обвинённый в шпионаже, был приговорён к пожизненному заключению. Из тюрьмы он вышел после её захвата повстанцами и сразу активно включился в их вооружённую борьбу: сначала в качестве сопредседателя (вместе с полковником Палом Малетером) Комитета революционных вооружённых сил, руководившего повстанческими формированиями, затем военного коменданта Будапешта и, с 3 ноября, командующего Национальной гвардией, которая должна была стать ядром новой венгерской армии. Он возглавил вооружённое сопротивление Советским войскам, вошедшим 4 ноября в Будапешт. Однако превосходство Советских войск было очевидным, а большинство венгерских военнослужащих не поддержали Кираи, который был вынужден бежать в Австрию. В июне 1958 года на закрытом судебном процессе по «делу Имре Надя и его сообщников» он заочно приговорён к смертной казни; был лишён венгерского гражданства.

Ещё одним генералом венгерская армия пополнилась непосредственно во время октябрьских событий — Имре Надь присвоил звание генерала полковнику Палу Малетеру, который перешёл на сторону инсургентов в стройбатах, которыми командовал, а затем был назначен министром обороны.

Между Малетером и Кираи возникло соперничество: каждый имел в своём подчинении преданные ему части, но многие военные отказались подчиняться и тому и другому. Если Малетер стремился к сдерживанию боевиков, то Кираи, напротив, был сторонником радикальных действий против сторонников прежнего (правящего!) режима (фактически — их казни без суда).

Ещё одной колоритной фигурой в рядах повстанцев был Й. Дудаш, отряд которого захватил Национальный Банк Венгрии и прихватил в нём то ли миллион, то ли несколько миллионов форинтов, благодаря чему стал быстро очень популярен среди наиболее отпетых боевиков. Базой отряда Дудаша, насчитывавшего 400 человек, стал кинотеатр Корвин, и они оказали наиболее упорное сопротивление Советским войскам. Однако либеральные интеллектуалы относились к Дудашу крайне негативно, считали авантюристом и сравнивали его с Муссолини. Впрочем, с таким же основанием можно считать Кираи и Малетера не идейными (контр) -революционерами, а честолюбцами с бонапартистскими замашками.

Но вернёмся к итогам событий 1956 года. 28 октября премьер-министр Имре Надь выступил по радио, обращаясь к воюющим сторонам с предложением прекратить огонь. 29 октября бои на улицах прекратились, и впервые за прошедшие с 23 октября пять дней на улицах Будапешта воцарилась тишина. Советские войска начали покидать Будапешт. Имре Надь объявил о прекращении огня и о начале переговоров с С. С. С.Р. о выводе Советских войск из Венгрии.

Однако после вывода Советских войск из Будапешта 29 октября в стране быстро наступил хаос. Прервалось железнодорожное сообщение, прекратили работу аэропорты, закрылись лавки, магазины и банки. «Инсургенты» рыскали по улицам, отлавливая сотрудников госбезопасности. Их узнавали по знаменитым жёлтым ботинкам, разрывали на части или вешали за ноги, порой кастрировали. Пойманных партийных руководителей огромными гвоздями прибивали к полам, вложив в их руки портреты Ленина. В эти дни «гвардейцы» Б. Кираи и боевики Й. Дудаша провели операцию «Голубой дождь»: они отлавливали и убивали партийных функционеров и сотрудников Г. Б. По всей стране развернулся кровавый белый террор. 30 октября, как уже сказано выше, мятежниками был захвачен Будапештский городской комитет В. П. Т. (Венгерской Партии Труда). В ходе расправы было убито 26 человек во главе с секретарем горкома Имре Мезе. На глазах западных «корреспондентов» убитых коммунистов вешали на деревьях, забивали насмерть. По всей Венгрии начались неконтролируемые расстрелы и суды Линча. Убитых и замученных коммунистов и Советских военнослужащих выставляли в витринах магазинов с глумливыми надписями «Мода сезона». Всего от рук «восставших» погибло более 300 коммунистов «и их пособников», среди которых были и расстрелянные у здания горкома солдаты. Вероятно, такая же судьба ожидала и арестованных в эти дни более трёх тысяч сторонников социализма. Становилось всё более ясно, что курс И. Надя на «примирение и диалог» (ельцинского типа!!!) с восставшими, его последовательная капитуляция перед их требованиями приведёт в конечном счёте к власти крайне правые, в сущности своей — фашистские — силы.

Изменилась и международная ситуация — началась война, в которой против Египта, национализировавшего (посмевшего это сделать!) Суэцкий канал, выступили Израиль, Англия и Франция, но которую не поддержали США. Наметился явный раскол в НАТО, которым Хрущёв не воспользоваться (почти что!) просто не мог. Поэтому было принято решение на новый ввод войск 4 ноября.

Формальным поводом для повторного ввода войск стало обращение созданного 3 ноября 1956 года правительства во главе с Я. Кадаром. Новое правительство обратилось за помощью для ликвидации мятежа к правительству С. С. С. Р. Бок о бок с Советскими войсками действовали добровольческие отряды одетых в ватники коммунистов и членов Союза Молодёжи Венгрии.

На этот раз с восставшими не церемонились, и сопротивление было подавлено по всей стране за неделю. В ходе боёв было изъято 44 тысячи единиц стрелкового оружия, 62 орудия, из них 47 — зенитных. Около 2 тысяч единиц стрелкового оружия было послевоенного иностранного производства — вероятно, оно было привезено хортистами (фашистами!) в эти октябрьские дни.

По официальным данным, в связи с восстанием и боевыми действиями с 23 октября по 31 декабря 1956 года погибло 2 652 венгерских гражданина и ранено 19 226 человек. Стране был причинён колоссальный экономический ущерб, в частности, было разрушено более 3 тысяч зданий.

Потери советских войск в ходе боевых действий составили 706 человек убитыми (75 офицеров и 631 солдат и сержантов срочной службы), 1 540 ранеными, 51 человек пропали без вести. И это — не считая убийств советских военнослужащих, находившихся в отпуске или отгуле и членов их семей!!

После подавления восстания арестовали или интернировали 26 тысяч человек, 13 тысяч из них получили тюремные сроки (846 отправлены в советские тюрьмы и лагеря), около 350 казнены, в том числе — после следствия и суда — И. Надь, П. Малетер и Й. Дудаш (точное число казнённых неизвестно — как и убитых и замученных коммунистов и Советских солдат и граждан!). Из страны бежали 200 тысяч человек, многие из них — просто в поисках более хлебной жизни, как, например, известные венгерские футболисты Пушкаш и Кочиш.

Хотя история (якобы!) «не терпит сослагательного наклонения», предугадать развитие событий без Советского вмешательства — несложно. Развернувшийся фашистский террор был бы однозначно куда масштабнее, чем репрессии режима Я. Кадара, который был самым либеральным по сравнению со всеми странами Восточной Европы. Достаточно сказать, что к 1963 году все участники восстания были амнистированы и освобождены правительством Яноша Кадара.

Так как всё же можно назвать события, происходившие в октябре 1956-го года в Венгрии?

В зависимости от времени и идеологических предпочтений эти события назывались по-разному: революцией и контрреволюцией, мятежом и восстанием. Названия меняются, но одно, к сожалению, остаётся неизменным: и в оценках, и в подборе фактов, как правило, преобладают чёрно-белые цвета. Симпатии и антипатии по-прежнему довлеют.

Западные историки и журналисты твердят о «потопленной в крови народной революции». Однако кровь людская — не водица, независимо от того, где она пролита — в Европе, Азии или Африке! В 1950 году английские войска были брошены на подавление коммунистического восстания в Малайе, и только за первый год боёв там было убито больше 40 тысяч человек! В 1954 году французская армия подавила «мятеж» в Алжире, уничтожив почти миллион алжирцев!! В продолжающихся конфликтах на Ближнем Востоке погибли уже миллионы людей!!!

Была ли это народная революция? Да была, но точнее сказать, что это была национальная контр-революция, которую отвергла значительная часть венгерского народа. Был ли это контрреволюционный мятеж? Да, был, и его ведущей силой были венгерские фашисты, пытавшиеся на гребне народного недовольства взять реванш за своё поражение в 1945 году. Нет, это не студенты, мечтавшие о демократических свободах и рабочие Чепельского комбината, хотевшие заменить советский образец социализма на югославскую модель рабочего самоуправления, расстреливали солдат перед подъездом горкома партии. Это были нилашисты (венгерская национальная версия фашистской партии) и хортисты (тоже же — фашисты!), вернувшиеся из-за рубежа или остававшиеся — и притаившиеся — в стране.

В 1989 году останки Надя и Малетера были перезахоронены на аллее героев в Будапеште!!! Что касается Кираи, то он после бегства занимал руководящие посты в эмигрантских организациях, затем преподавал в университетах США. В 1990 году он вернулся в Венгрию, получил звание генерал-полковника, стал депутатом парламента и был избран в венгерскую Академию Наук.

На этом «декоммунизация» не закончилась. Довёл до закономерного финала националистические идеи нынешний премьер-министр Венгрии Виктор Орбан. Символом Венгрии стали корона и булава Святого Иштвана I, а преамбула конституции определяет Венгрию как преемника мадьярского государства, что непрозрачно намекает на возможные территориальные претензии Орбана ко многим странам — от Словакии до Румынии. Название «Республика Венгрия» укоротилось до «Венгрия». В русле националистической политики отчётливо проступает и реваншизм. Недавно в Венгрии стараниями Орбана и «Фидеса» в союзе с ультраправой партией «Йоббик» был реабилитирован союзник Гитлера адмирал Хорти (фашист и регент королевства в своё время). Этот деятель оставил следующие «следы» в истории: при нём было принято положение о «процентной норме» в университетах (1920 год); он был сторонником добровольного сближения и затем союза с режимом Гитлера в (1930-е гг.); при Хорти в 1938—1941 гг. были приняты три антиеврейских закона; наконец, отправка в 1944 году около 435 000 (!!!!!) евреев в концлагеря — тоже заслуга (и ответственность!!!) «адмирала».

Ревизия собственной истории происходит не только в Венгрии, но и почти во всех странах Восточной Европы, Прибалтики и стран СНГ. Не «отстаёт» от них и Россия.

В ближайшем окружении Горбачёва, среди так называемых «архитекторов перестройки», судя по их же признаниям спустя много лет, социалистическую фразеологию использовали в первые годы перестройки для маскировки своих подлинных взглядов и целей. Наиболее «выдающимся», если можно так охарактеризовать идеологического оборотня, среди них был секретарь ЦК по вопросам идеологии Александр Яковлев (не путать с гениальнейшим конструктором авиационной техники и писателем!!!). В своих статьях конца 1970-х и начала 1980-х годов он подвергал беспощадной критике американский империализм. Но за личиной «борца с империализмом» скрывался ярый антикоммунист и антисоветчик. Об этом он написал с нескрываемым цинизмом во вступительной статье к изданию «Чёрной книги коммунизма»:

«Намного дальше пошёл Ельцин. В начале 1990-х годов он, выступая перед Конгрессом США, так отозвался об С. С. С.Р.: «Коммунистический идол, который повсюду на Земле сеял социальную рознь, вражду и беспримерную жестокость, наводил страх на человеческое сообщество…». Тот ещё «гуманист» Борис Ельцин!!! Неудивительно, что он принёс от имени России извинения Венгрии за «вмешательство С. С. С.Р.» в венгерские события в 1956 года.

Столетний юбилей Октябрьской Революции дал новый импульс пересмотру Российской истории. Историки и политики либерального толка изо всех сил пытаются, что называется, «сэкономить» революцию, доказывая, что она была не нужна, случайна, а её вожди были чуть ли не «извергами рода человеческого». Известный российский публицист Дмитрий Юрьев пошутил, что «настала эпоха постправды — высшая и последняя стадия эпохи постмодернизма. Цитаты и мемы не соотносятся ни с какими реальными фактами, смыслами и текстами».

Что ж, как простодушно отметил артист Евгений Миронов, сыгравший в сериале «Демон Революции» В. И. Ленина, «какое время, таков и Ленин!». История — это всего лишь настоящее, опрокинутое в прошлое!

Художники.

Александра Ильяева

Александра Ильяева — родилась в 1976 году в Советском Союзе, в городе Миасс.

«В моих работах делается попытка увязать героя картины с реальным окружением, с конкретными местами жизни и традиционными корнями. Образы картин рождаются при столкновении с реальными людьми, их повседневными заботами, мечтами, играми, ответственностью друг за друга. При работе стараюсь добиться отклика от зрителя, побудить его бросить свой взгляд на самое важное и главное в жизни — на людей».

Первомай в Тель-Авиве

Кофе в пустыне

Планер, Пустыня Негев

Бедуинка, пекущая лепёшки

Бедуинская женщина, пекущая лепёшки

Вечер после работы в бедуинском селении Хура

Пастушок

Творчество

Вячеслав Ильяев

Меня зовут Слава Ильяев. Я родился в 1970 году в городе Баку, в Советском Азербайджане. В моём творчестве для меня важен диалог со зрителем — обращение его внимания на социальную остроту современной действительности, в которой за всеми противоречиями, борениями и надломами общества встаёт искренний и самоотверженный портрет Человека. О реальных событиях жизни я пишу языком Живого Искусства. Пишу я только о том, что чувствую, переживаю, считаю существенным. По своему характеру я художник-исследователь: беру из своего собственного жизненного и творческого опыта те моменты, которые дают возможность более полно раскрыть внутренние свойства реальности.

Цветок Беэр-Шевы

Дворник

Ремонт крыши

Продавец игрушек

Весна

На поле

Строитель

Портрет строителя

Продавец газет

Content

Искусство революции

Вместо предисловия

Георги Ангелов Современность глазами поэта

ПОЭЗИЯ

Голос

ХРОНИКА СОПРОТИВЛЕНИЯ

ТРИСТИШЬЯ Ласточки

Руслан Каблахов

Торговцы бисером

Редьярд Киплинг Убить в себе горбачёва

Ода «эффективным собственникам»

Израильский Маяковский

НОВАЯ РОДИНА

ИЕРУСАЛИМСКИЙ ВЕЧЕР

1. Песня согнанных с земли

2. Покинутая деревня

Проза. Светлана Давыденкова

Путь

Ануца (Новелла)

Ироническая проза. Игорь Николаевич АБбакумов

Сказка о невинно оклеветанных гражданах

Присказка

НАЧАЛО СКАЗКИ

КАК СЫСКАТЬ ПРАВДУ?

ПОСЛЕДСТВИЯ ЭКСПЕРИМЕНТА

Влад Ривлин

Привет из танка!

Забытая великая книга Руслан Каблахов «Пошехонская Россия»

РОССИЯ ИЗ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЙ — СТАЛА ПОШЕХОНСКОЙ

Воспоминания и размышления

Истории из почтового ящика

Шампанского!

Приколисты

В старой типографии

Перекур в законе

Отдохнул, понимаешь…

И что нам страшно?

Воспоминания и размышления. Борис Дубсон

Нехоровое пение Битва за прошлое: Венгрия 1956 год — мятеж или революция?

Александра Ильяева

Первомай в Тель-Авиве

Кофе в пустыне

Планер, Пустыня Негев

Бедуинка, пекущая лепёшки

Бедуинская женщина, пекущая лепёшки

Вечер после работы в бедуинском селении Хура

Пастушок

Творчество

Вячеслав Ильяев

Цветок Беэр-Шевы

Дворник

Ремонт крыши

Продавец игрушек

Весна

На поле

Строитель

Портрет строителя

Продавец газет