Элиф Батуман

Идиот

Но в моем тогдашнем сумасбродном возрасте – возрасте совсем не бесплодном, напротив: плодоносном – обыкновенно не обращаются с вопросами к рассудку, а самые незначительные свойства принимают за неотъемлемую часть человеческой личности. Окруженные чудищами и богами, мы не знаем покоя. Нет почти такого поступка, совершённого нами тогда, который нам впоследствии не захотелось бы перечеркнуть. Вот о чем нам нужно было бы пожалеть, так это о бездумности, с какою мы тогда действовали. Потом мы смотрели на вещи с более практической точки зрения, совершенно так же, как смотрит всё общество, но зато юность – это единственная пора, когда человек чему-нибудь да научается.

Марсель Пруст. «В поисках утраченного времени». Книга II. «Под сенью девушек в цвету»[1]

© 2010, Elif Batuman

© Григорьев Г., перевод на русский язык, 2018

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2018

Часть первая

Осень

До колледжа я понятия не имела об «электронной почте». Но я о ней слышала и знала, что у меня будет некий «свой» имэйл.

– Ты станешь такой модной, – говорила одна из моих теток, она была замужем за компьютерщиком, – будешь слать и-мэйлы, – она акцентировала «и» и делала паузу перед «мэйлы».

Тем летом я слышала об электронной почте всё чаще.

– Мир меняется с такой скоростью! – как-то сказал отец. – Сегодня на работе я бродил по Сети. Вот я в музее Метрополитен, а через секунду – уже в Аныткабире.

Мавзолей Ататюрка Аныткабир – это в Анкаре. Я не представляла, о чем говорит отец, но заявление, что он в тот день побывал «в Анкаре», иметь смысла никак не могло, и я пропустила его слова мимо ушей.

В первый день учебы я отстояла очередь к складному столику и в итоге получила электронный адрес с временным паролем. Этот «адрес» состоял из моей фамилии Karadağ, начинался с маленькой буквы и без турецкой ğ, которая не читается. С раннего детства я поняла, что немая g – забавная штука. «Конечная g не читается», – повторяла я усталым голосом: доходило уже до смешного. Мне было неясно, что такого «адресного» в электронном адресе и что это вообще за сокращение – «email».

– А с этим что делать – повеситься? – спросила я, беря в руки сетевой кабель

– Просто воткните в стенку, – ответила девушка за столиком.

Поскольку об этом всём у меня не было ни малейшего представления, электронная почта мне виделась чем-то вроде факса, но с участием принтера. Никаких принтеров, однако, не потребовалось. Совсем иной мир. Доступ в него давали лишь некоторые компьютеры, рассеянные внутри обычного ландшафта и с виду ничем не отличающиеся от прочих. И неизменно, в невидимой постороннему глазу конфигурации, там всегда присутствует светящийся список сообщений от знакомых и незнакомых людей – посланий, написанных одним шрифтом, словно универсальный почерк разума или всего мира. Какие-то сообщения соблюдают эпистолярные формальности – «Уважаемая», «Искренне Ваш», – а другие напоминают телеграммы: лишь строчные буквы и никакой пунктуации, словно проецируются прямо из мозга. И в каждом сообщении содержится предыдущее: твои собственные слова возвращаются к тебе – ты их бросил, а они вернулись. Словно история твоих отношений – история пересечения твоей жизни с жизнью других людей – постоянно записывается и обновляется, и ее можно просмотреть в любое время.

* * *

До начала учебы потребовалось выстоять массу очередей и собрать кучу раздаточного материала – в основном, инструкций: как реагировать на сексуальные домогательства, что делать при желудочных расстройствах, как подать заявку на студенческую ссуду. Нам показали ролик о выпускнике колледжа, он сломал ногу и просрочил выплату ссуды, – иными словами, неудачно спланировал бюджет: в правильном бюджете серьезные увечья предусмотрены. Щедрость банка не знала границ – по крайней мере, в части очередей и раздаточных материалов. Мне даже дали бесплатный словарь. В нем не оказалось ни статьи «Рататуй», ни статьи «Тасманийский дьявол».

На лестнице, ведущей к новому жилью, я услышала немузыкальное пение и шлепанье пластиковых тапок. Моя соседка Ханна стояла на стуле и прикрепляла над своим столом табличку «Стол Ханны Парк», монотонно подпевая песне группы Blues Traveler в плеере. Когда я вошла, она обернулась, изобразив пантомиму удивления и покачиваясь из стороны в сторону, потом шумно спрыгнула на пол и сняла наушники.

– Ты не думала о карьере мима? – спросила я.

– Мима? Нет, дорогая, боюсь, родители отправили меня в Гарвард учиться на хирурга, а не на мима. – Она громко высморкалась. – О! А мой банк не дал никаких словарей!

– В нем нет тасманийского дьявола, – заметила я.

Она взяла словарь и пролистала его. – Здесь много слов.

Я сказала, что она может оставить словарь себе. Ханна поставила его на полку рядом со словарем, который ей подарили в школе как лучшей выпускнице. – Вместе они неплохо смотрятся, – произнесла она.

Я спросила, есть ли в ее словаре тасманийский дьявол. Его и там не оказалось.

– Разве тасманийский дьявол – не персонаж из мультика? – Она недоверчиво на меня посмотрела. Я показала страницу своего старого словаря, где был не только тасманийский дьявол, но и тасманийский волк – на картинке он немного грустно смотрел через левое плечо.

Ханна подошла вплотную и взглянула на страницу. Потом огляделась по сторонам и с жаром прошептала мне в ухо: – Эта музыка играет уже целый день.

– Какая музыка?

– Т-с-с… Не шевелись.

Мы стояли, не шевелясь. Из-под двери нашей третьей соседки Анжелы тихо плыли романтические струнные.

– Саундтрек к «Легендам осени», – прошептала Ханна. – Она крутит его всё утро, с тех пор, как я встала. Она просто сидит там за закрытыми дверьми и постоянно крутит эту запись. Я постучала и попросила убавить звук, но всё равно слышно. Чтобы заглушить, мне пришлось включить плеер.

– Вроде не очень громко, – сказала я.

– Просто как-то дико, что она там вот так сидит.

В наш блок на трех человек Анжела въехала вчера в семь утра и заняла одноместную спальню, оставив нам с Ханной спальню с двухъярусной кроватью. Приехав вечером, я застала яростно орудующую там Ханну, она двигала мебель, чихала и отпускала громкие реплики про Анжелу.

– Я ее даже ни разу не видела! – прокричала Ханна из-под стола. Две странные штуковины, которые она тянула в разные стороны, вдруг рассоединились, и Ханна ударилась головой. – УУУ! – завопила она. Потом выползла наружу и в гневе указала на Анжелин стол. – Видишь книги? Они фальшивые! – Она схватила предмет, с виду похожий на стопку из четырех книг в кожаном переплете с надписью «Библия» на одном из корешков, потрясла им у меня перед носом и с шумом швырнула на место. Предмет оказался деревянной коробкой. – Что хоть там внутри? – она постучала по Библии. – Ее последний завет?

– Ханна, пожалуйста, аккуратнее с чужой собственностью, – произнес мягкий голос, и тут я заметила двух сидящих на банкетке корейцев – очевидно, Ханниных родителей.

Тут вошла Анжела. Милое выражение чернокожего лица, гарвардская ветровка и гарвардский рюкзак. Ханна тут же высказала всё, что думает по поводу одноместной комнаты.

– Ну да, – сказала Анжела. – Просто я приехала ужасно рано, и у меня столько чемоданов.

– Уж чемоданы-то я заметила, – Ханна распахнула дверь в Анжелину комнату. Единственное крошечное окошко было украшено куском желтой ткани и гирляндой матерчатых роз, а в темноте виднелись четыре или пять чемоданов величиной с человека.

Я предложила занимать эту комнату по очереди, треть года каждая, а Анжела пусть будет первой. Появилась мать Анжелы, волоча еще один чемодан. Она встала в дверях Анжелиной комнаты. Ее тело заполняло весь проем.

– Сойдет, – сказала она.

Отец Ханны встал и вынул фотоаппарат.

– Вот вы и соседи по общежитию! Вы надолго запомните вашу дружбу! – Он несколько раз снял Ханну и меня, а Анжелу снимать не стал.

* * *

Ханна купила холодильник в нашу общую комнату. Она сказала, что разрешит мне им пользоваться, если я тоже что-нибудь куплю – типа плаката. Я спросила, какие плакаты ей нравятся.

– Психоделические, – ответила она.

Я понятия не имела, что такое «психоделический плакат», и она показала свою психоделическую записную книжку. По флуоресцентной пестрой спирали шагали, исчезая в центре, лиловые ящерицы. – А если в магазине такого нет? – спросила я.

– Тогда фотку Альберта Эйнштейна, – ответила она решительно, словно эта альтернатива – первое, что должно прийти на ум любому.

– Альберта Эйнштейна?

– Да, какую-нибудь из тех черно-белых фоток. Ну, сама знаешь: Эйнштейн.

В книжной лавке кампуса выбор плакатов с Альбертом Эйнштейном оказался огромным. Эйнштейн у доски, Эйнштейн в машине, Эйнштейн с высунутым языком, Эйнштейн с трубкой. Я не вполне понимала, почему у нас на стене должен висеть Эйнштейн. Но не покупать же себе отдельный холодильник.

Плакат, который я выбрала, был абсолютно ничем не хуже и не лучше остальных Эйнштейнов: но Ханне, похоже, он не понравился.

– Хм-м! – сказала она. – Думаю, он будет хорошо смотреться там, – она указала на стенку над моей книжной полкой.

– Но тогда он будет не виден тебе.

– Всё нормально. Там – лучше всего.

Теперь все, кому случалось заглядывать в нашу комнату – соседи с просьбой что-нибудь одолжить, местные компьютерщики, кандидаты в студсовет и прочие, у кого мои скромные увлечения, казалось бы, должны вызывать весьма ограниченный интерес, – принимались из кожи вон лезть, лишь бы избавить меня от пиетета перед Эйнштейном. Он изобрел атомную бомбу, мучил собак, наплевал на своих детей…

– Есть масса гениев куда более великих, – сказал мне один сосед по коридору, зашедший взять почитать «Двойника» Достоевского. – Альфред Нобель терпеть не мог математику и ни одному из математиков свою премию не присудил. А ведь было немало тех, кто действительно ее заслуживал.

– Ага. – Я протянула ему книжку. – Ладно, пока, увидимся.

– Спасибо, – сказал он, сверля взглядом плакат. – Этот человек избивал жену, заставлял ее решать для него математические задачи, выполнять всю грязную работу, а потом отказался упомянуть в соавторах. И ты вешаешь его фото на стенку.

– Слушай, избавь меня от этих разговоров, – ответила я. – Это вообще не мой плакат. Долго объяснять.

Но он не слушал.

– В этой стране Эйнштейн – синоним гения, в то время как многие более гениальные люди никому не известны. Почему? Скажи мне.

Я вздохнула.

– Может, это потому, что он и есть лучший и даже ревнивым злопыхателям не удается умалить его звездный статус, – ответила я. – Ницше бы сказал, что гений такой величины вправе поколачивать жену.

Это его заткнуло. Когда он ушел, я подумала снять плакат. Мне хотелось слыть смельчаком, которого не могут поколебать чужие недалекие суждения. Но какое именно из суждений следовало считать недалеким – то, что Эйнштейн самый великий, или то, что он хуже всех? В итоге плакат остался на стенке.

* * *

Ханна храпела. Всякий предмет в комнате, если он не являл собой цельный кусок дерева – оконные стекла, кроватные ножки, матрасные пружины, моя грудная клетка, – вибрировал за компанию. Будить или переворачивать ее было бесполезно. Через минуту всё начиналось снова. Когда она спала, я, по определению, бодрствовала – и наоборот.

Я убедила Ханну, что у нее – синдром обструктивного апноэ сна, который лишает кислорода мозговые клетки, ставя под угрозу ее шансы попасть в приличную медшколу. Она отправилась в медцентр кампуса и вернулась с коробкой пластырных полосок, которые, по идее, предотвращают храп, если налепить их на нос. На коробке была фотография мужчины и женщины, они вглядываются вдаль, на носу у них – гармонирующие друг с другом полоски, а волосы женщины волнует бриз.

Ханна подняла нос, наклонив голову вбок, и я большими пальцами приладила полоски на нужное место. Ее личико было таким маленьким и кукольным, что я ощутила волну нежности. Потом она стала по какому-то поводу орать, и волна схлынула. Полоски и в самом деле помогли, но из-за них у Ханны начались синусовые головные боли, и она перестала ими пользоваться.

* * *

Долгими днями, которые тянулись между еще более долгими ночами, я шаталась из кабинета в кабинет, проходя квалификационные тесты. В комнате цокольного этажа мне пришлось писать сочинение о том, что лучше – быть человеком Возрождения или узким специалистом. Тест на математическое мышление состоял из кучи тоскливых задачек («На графике изображено гипотетическое изменение массы бройлерного цыпленка до возраста восьмидесяти недель»), а каждый день завершался большим собранием, где ты сидишь на полу и тебе рассказывают, что теперь ты – маленькая рыбка в большом море, и данное обстоятельство – не повод для тревоги, а ободряющий вызов. Я старалась не придавать слишком большого значения всей этой ерунде с рыбой, но она всё равно вскоре стала меня удручать. Трудно сохранять бодрость, когда тебе непрерывно твердят, что ты – маленькая рыбка в большом море.

* * *

Кэрол, мой консультант по учебной программе, говорила с британским акцентом и работала в Управлении информационных технологий. Двадцать лет назад, в семидесятые, она получила в Гарварде степень магистра по древнескандинавским языкам. Я знала, что Управление информационных технологий – это место, куда нужно ежемесячно отсылать свои телефонные счета. В остальном же его деятельность оставалась тайной. При чем тут древнескандинавские языки? «У меня самые разные обязанности», – это всё, что сказала Кэрол о своей работе.

Мы с Ханной обе подцепили жуткую простуду. По очереди мы покупали микстуру и опрокидывали ее в себя из пластиковой чашечки, как из рюмки.

Когда настала пора выбирать темы для занятий, все вокруг говорили, что самое важное – подать заявку на установочные семинары, поскольку другой шанс поработать с профессорами по специальности может не представиться еще несколько лет. Я подала заявки на три семинара по литературе, и вот меня пригласили на собеседование. Я явилась на верхний этаж холодного белого здания, где двадцать минут зябла на кожаном диване под световым люком, сомневаясь, что пришла туда, куда нужно. На кофейном столике лежали какие-то странные газеты. Именно тогда я впервые увидела литературное приложение к «Таймс», «Times Literary Supplement». Я ничего в нем не поняла.

Открылась дверь, и профессор пригласил меня войти. Он протянул мне руку – огромную ладонь на неимоверно тощем и бледном запястье, которое на фоне гигантского пальто выглядело совсем лилипутским.

– Мне, наверное, не следует жать вам руку, – сказала я. – У меня простуда.

И тут же неистово расчихалась. Профессор был ошарашен, но быстро пришел в себя.

– Будьте здоровы! – элегантно произнес он. – Сочувствую по поводу вашего недуга. Первые дни в колледже бывают суровым испытанием для иммунной системы.

– Да, я учусь им противостоять, – ответила я.

– Что ж, ради этого здесь всё и происходит, – сказал он. – Учение! Ха-ха!

– Ха-ха! – откликнулась я.

– Ладно, к делу. Судя по вашему заявлению, вы – весьма творческая личность. Мне понравилось поданное вами эссе. Единственное, что меня беспокоит: вы должны понять, что наш курс – не творческий, а академический.

– Хорошо, – ответила я, энергично кивая и пытаясь определить, что там за прямоугольники на краю моего поля зрения, не упаковки ли бумажных носовых платков. Увы, это были книги. Профессор тем временем говорил о разнице между творческим и академическим письмом. Я продолжала кивать, думая о структурных сходствах книги и упаковки носовых платков: и книга, и упаковка платков – это листы белой бумаги в картонном контейнере; однако функционально – и в этом вся ирония – сходства между ними практически нет, особенно если книга чужая. Эти мысли относились к разряду вещей, о которых я думала постоянно, без особого восторга или пользы. Но о чем следует думать вместо этого – я понятия не имела.

– Как считаете, – продолжал тем временем профессор, – вы сможете два часа подряд читать один и тот же пассаж, одно и то же предложение или даже слово? Не покажется ли вам это утомительным, скучным?

Поскольку мою способность часами сидеть, вперившись в какое-нибудь слово, еще никто никогда прежде не поощрял, я лишь сделала вид, что обдумываю ответ. – Нет, не покажется, – в итоге сказала я.

Профессор кивнул и, прищурившись, задумчиво нахмурился. Недоброе предчувствие подсказывало мне продолжить говорить.

– Мне нравятся слова, – стала объяснять я. – Они вовсе не кажутся мне скучными, – и пять раз чихнула.

Я не прошла. Второе и последнее собеседование, куда меня пригласили, касалось формы в неигровом кино: я подала заявку на этот семинар, поскольку моя мать, всегда мечтавшая стать актрисой, посещала в то время курсы сценаристов и хотела снять документальный фильм о жизни иностранных выпускников-медиков в Америке. Это должен был быть фильм о людях, которые не сдали экзамен комиссии и теперь водят такси или работают в мелких магазинах, а также о тех, кто, как моя мать, сдали все экзамены, но получили исследовательские должности в медицинских школах второго эшелона, где их постоянно теснят люди из Университета Джонса Хопкинса и Гарварда. Мать часто выражала надежду и веру, что я помогу ей снять этот фильм.

Кинопрофессор был простужен еще больше, чем я. Его простуда казалась подарком, как по волшебству. Мы встретились в одном из цокольных помещений, заполненном мерцающими голубыми экранами. Я рассказала ему о матери, и мы некоторое время вместе чихали. Это – единственный установочный курс, куда меня взяли.

Я отправилась в буфет студенческого центра за диетической колой. Парень передо мной совершал покупку целую вечность. Сначала он хотел холодный чай, но его не оказалось.

– Лимонад есть? – спросил он.

– Есть в банках и в бутылках.

– А марка одна и та же?

– В бутылках «Снэппл», а в банках, э-э-э, «Кантри Тайм».

– Бутылку лимонада и слойку с яблоками.

– С яблоками нету. Есть с сыром или малиной.

– Ясно. А печеная картошка есть?

– Именно печеная?

Это был самый скучный на свете диалог, но я почему-то слушала, не отрываясь. Он продолжался, пока парень, наконец, не собрался уходить, расплатившись за лимонад «Снэппл» и маффин с черникой.

– Извините, что так долго, – сказал парень. Он был довольно симпатичный.

– Ничего, – ответила я.

Он улыбнулся и пошел было к выходу, но вдруг в нерешительности остановился.

– Селин?

– Ральф! – воскликнула я, узнав в нем того самого Ральфа.

С Ральфом мы познакомились прошлым летом на программе для старшеклассников, где ты пять недель живешь в нью-джерсийском домике, изучая североевропейское Возрождение. С ним нас свело то, что учительница по истории искусств на каждой лекции, независимо от темы, непременно упоминала дожа Венеции, которого называла просто «дож». Она могла рассказывать о повседневной жизни дельфтских бюргеров, и всё равно там появлялся дож. Похоже, никто, кроме нас двоих, этого не замечал или не находил смешным.

Сейчас, когда мы сидели за своими напитками и его плюшкой, наша беседа казалась мне несколько фантастической: я обнаружила, что совсем забыла, насколько хорошо мы успели познакомиться прошлым летом. Помню, меня восхищал его талант изображать других людей. Еще я поняла, что откуда-то знаю массу информации о его пяти тетках, а это больше, чем обычно знаешь о другом человеке, если вы с ним не близкие друзья. В то же время Ральф в моем сознании почему-то попал в категорию людей, с которыми мне никогда по-настоящему не подружиться: он был слишком привлекательным и искусно выстраивал отношения со взрослыми. Моя мать таких называла по-турецки «семейный мальчик»: аккуратный, учтивый, из тех, кто с готовностью наденет костюм или поддержит беседу с друзьями родителей. Матери Ральф пришелся очень даже по душе.

Мы с Ральфом обсудили наши собеседования на установочные семинары. У Ральфа собеседование проводил нобелевский лауреат по физике, он задал Ральфу единственный вопрос, а потом заставил вымыть какое-то лабораторное оборудование. Возможно, это был детектор гамма-излучения.

* * *

Я подала заявку на курс под названием «Строительство миров» на отделении студийного искусства. Наша первая встреча с преподавателем, приглашенным художником из Нью-Йорка, прошла в заставленный пустыми белыми столами студии, куда я принесла портфолио своих школьных работ. Приглашенный художник искоса взглянул мне в лицо.

– Всё-таки сколько вам лет? – спросил он.

– Восемнадцать.

– Господи! У нас же занятия не для первокурсников.

– Ясно. Я ухожу?

– Нет, не глупите. Давайте ваши работы, – он продолжал смотреть не на портфолио, а на меня. – Восемнадцать, – повторил он, качая головой. – В вашем возрасте я закидывался кислотой и прогуливал школу. А летом работал на рыбокомбинате в Секокусе. Секокус, Нью-Джерси, – он посмотрел на меня неодобрительно, словно подозревал меня в невежестве.

– Возможно, в вашем возрасте я буду делать то же самое, – предположила я.

– А, ну конечно, – он хихикнул и надел очки. – Ладно, посмотрим, что тут у нас, – не произнося ни слова, он принялся за картинки. Я глядела в окно на двух белок, взбегающих по дереву. Одна из них не удержалась и рухнула, рассекая ярусы листвы. Такого я раньше никогда не видела.

– Ну вот смотрите, – наконец произнес приглашенный художник. – Композиция ваших рисунков… ну, нормально. Ведь я могу быть с вами откровенным? Но эти картины кажутся мне… несколько девчоночьими. Понимаете, что я имею в виду?

Я посмотрела на картинки, которые он разложил на столе. Не могу сказать, чтобы я его не понимала.

– Дело в том, – ответила я, – что еще совсем недавно я и была девчонкой.

Он рассмеялся.

– Верно, верно! Что ж, я приму решение к выходным. Я дам знать. А может, и не дам.

* * *

Ханна хотела работать экскурсоводом по кампусу. Я слышала, как по утрам в душе она обворожительным голосом декламирует информацию о Гарварде. Работу она не получила, декламации прекратились, и я обнаружила, что немного по ним скучаю.

С Анжелой мы ходили на ознакомительную встречу в редакцию гарвардской студенческой газеты, где молодой человек с бакенбардами неустанно – и весьма агрессивным тоном – повторял, что гарвардская газета – это вся его жизнь. «Это моя жизнь», – злобно твердил он. Мы с Анжелой переглядывались.

В воскресенье вечером зазвонил телефон. Это был приглашенный художник.

– Ваше эссе вызывает некоторый интерес, – сказал он. – Остальные эссе, на самом деле, большей частью ужасно… скучные. Так что я, собственно, буду рад видеть вас на своих занятиях.

– О, – ответила я. – Хорошо.

– Это означает «да»?

– Простите?

– Вы согласны?

– Можно, я подумаю?

– «Можно, я подумаю»? Вообще-то нельзя. У меня куча других кандидатов, которым я могу позвонить, – сказал он. – Так что – да или нет?

– Наверное, да.

– Прекрасно. Увидимся в четверг.

* * *

Я проходила прослушивание в оркестр колледжа. Кабинет дирижера оказался шестиугольной комнатой с эркером, роялем и полками книг: оркестровые партитуры, энциклопедии, тома по истории музыки и музыкальная критика. Никогда не видела, чтобы у музыканта стояло столько книг. Я сыграла подготовленную сонату. Руки не дрожали, акустика была великолепной, а выражение лица у дирижера – добрым и внимательным.

– Славно, – сказал он с какой-то особой интонацией, которую я не смогла истолковать. – Весьма, весьма недурно.

– Спасибо, – ответила я. В следующий понедельник я вернулась на музыкальное отделение взглянуть на рассадку оркестра. Мое имя отсутствовало, его не было даже среди вторых скрипок. Я чувствовала, что меняюсь в лице. Пыталась сдерживаться, но не могла. Да, я понимала, что в Гарварде на скрипке не играет только мертвый – это чуть ли не обязательное условие, – и оркестр не резиновый, от всех этих скрипачей сцена попросту рухнет. Но всё равно – я не могла всерьез представить, что не прохожу.

Я не исповедовала никакой религии, не занималась командным спортом, и оркестр мне поэтому всегда представлялся единственным местом, где я могла быть частью чего-то большего, где могла прилагать усилия и одновременно забывать о себе. Утрата этого чувства далась чрезвычайно болезненно. Да, жить там, где нет вообще никаких оркестров, – это ужасно, но куда хуже – знать, что оркестр-то есть и в нем играет масса людей, но только не ты. Сны об этом мне снились чуть не каждую ночь.

Я больше не брала частных уроков музыки: знакомых учителей в Бостоне у меня не было, а просить еще денег у родителей мне не хотелось. В первые пару месяцев я продолжала ежедневно заниматься одна, в подвале, но потом эти занятия стали казаться делом пустым и неадекватным, оторванным от реальной жизни человечества. Вскоре даже сам запах скрипки – запах клея, или дерева, или чем там пахнет, когда открываешь футляр, – начал нагонять на меня тоску. Просыпаясь в субботу, день музыкальной школы, я по-прежнему порой испытывала нетерпение поскорее пойти туда и играть, но потом возвращалась к реальности.

* * *

Выбрать курс по литературе оказалось непросто. Всё, что говорили профессора, представлялось каким-то неуместным. Я хотела знать, почему Анне Карениной непременно нужно было погибнуть, а тебе рассказывают про то, что русские помещики в девятнадцатом веке не могут решить, европейцы они или нет. Подразумевалось наивным ожидать бесед об интересных вещах или думать, что ты когда-либо узнаешь что-то важное.

Меня не занимали проблемы общества или денежные трудности людей прошлых веков. Мне хотелось узнать, о чем именно говорят книги. Именно так мы с матерью всегда и обсуждали литературу. «Я хочу, чтобы ты тоже это прочла, – говорила она, протягивая мне “Нью-Йоркер” с историей о несчастном в браке мужчине, которому пришлось сделать прививку от бешенства, – и рассказала мне, о чем здесь речь на самом деле».

Я сходила на курс «Лингвистика 101» посмотреть, что там такое. Там говорили о том, что язык – это биологическая способность, жестко встроенная в мозг, – она не имеет пределов, может возобновляться и никогда не остается неизменной. Самый главный, главнее Святого писания, закон – это «интуиция носителя языка», закон, которого нет ни в одном грамматическом учебнике и который нельзя ввести в компьютер. Возможно, это будет мне интересно. Всякий раз, когда мы с матерью беседовали о той или иной книжке и мне приходила в голову мысль, которая не приходила ей, она с восхищением восклицала: «Вот ты говоришь по-английски по-настоящему!»

Профессор лингвистики, благодушный фонетик с легким дефектом речи, специализировался на диалектах тюркских племен. Порой он приводил примеры из турецкого, чтобы показать, как может отличаться морфология в неиндоевропейских языках, а потом он улыбался мне и говорил: «Знаю, среди нас есть говорящие по-турецки». Однажды в коридоре перед занятием он рассказал мне о своей работе, где изучались региональные консонантные вариации названия костровой ямы, вырытой где-то тюрками.

* * *

Я посетила один семинар по литературе на тему «Роман девятнадцатого века и город в России, Англии и Франции». Профессор твердил о несовершенстве опубликованных переводов, зачитывая нам пассажи из французских и русских романов, чтобы показать, насколько это плохо. Я ни слова не понимала из того, что он произносил по-французски и по-русски, так что предпочла переводы.

Худшая часть этого семинара началась в конце, когда профессор начал отвечать на вопросы. Какими бы тупыми и очевидными ни оказывались эти вопросы, они, похоже, до него не доходили. «Не вполне уверен, что понимаю, о чем вы спрашиваете, – говорил он. – Но если вы имеете в виду…» И он принимался говорить о чем-то совсем другом и, как правило, неинтересном. Нередко тот или иной студент всё же проявлял упорство и пытался донести до него смысл изначального вопроса, прибегая к размахиванию руками и другим жестам, – в итоге лицо профессора превратилось в маску раздражения, и он предложил – из уважения к остальной аудитории – продолжить дискуссию в часы его внеклассной работы. Этот коммуникативный провал привел меня в уныние.

* * *

Считалось, что можно выбрать только четыре предмета, но когда я обнаружила возможность взять пятый без дополнительной платы, то записалась на начальный курс русского.

Преподавательница Барбара, аспирантка из Восточной Германии – «из Восточной», подчеркнула она, – рассказала нам о русских именах и отчествах. Поскольку ее отца звали Дитер, ее полным русским именем должно быть Барбара Дитеровна. – Но «Барбара Дитеровна» звучит не совсем по-русски, – объяснила она, – поэтому я называю себя Варварой Дмитриевной, как если бы моего отца звали Дмитрий.

Мы тоже должны были подобрать себе русские имена, но только без отчеств, поскольку не занимали никаких ответственных постов. Грэг стал Гришей, а Кэйти – Катей. Двоим из иностранных студентов имя менять не пришлось – Ивану из Венгрии и Светлане из Сербии. Светлана спросила, можно ли ей взять имя Зинаида, но Варвара сказала, что Светлана – и без того прекрасное русское имя. Мое же, хоть и симпатичное, не оканчивалось ни на – а, ни на – я, и это создало бы сложности, когда мы будем проходить падежи. Варвара разрешила выбрать любое русское имя, какое я захочу. Но ничего не придумывалось.

– Может, тогда я буду Зинаидой? – предложила я.

Светлана повернулась и уставилась на меня.

– Как несправедливо! – сказала она. – Ты – идеальная Зинаида.

Но создалось впечатление, что Варвара не хочет никаких Зинаид, и поэтому, просмотрев страницу с русскими именами, я выбрала Соню.

– Эй, Соня, вот непруха, – позже в лифте посочувствовала мне Светлана. – Думаю, ты куда больше похожа на Зинаиду. Жаль, что Варвара Дмитриевна – такая ревностная славянофилка.

– Вы, ребята, реально замучили ее своими «Зинаидами», – сказал Иван, венгр необычайного, невообразимо огромного роста. Мы повернулись и подняли на него глаза. – Я даже волновался, – продолжал он, – что она сейчас наложит на себя руки. Подумал, что для ее немецкого чувства порядка это уже перебор.

Остаток пути в лифте никто не проронил ни слова.

Я впервые тогда столкнулась со стереотипом о «немецком чувстве порядка». Реплика Ивана заставила меня вспомнить непонятную мне шутку из «Анны Карениной», где Облонский говорит о немецком часовщике: «Немец сам был заведен на всю жизнь, чтобы заводить часы». Неужели считается, что немцы всё время действуют упорядоченно и механически? Неужели немцы и впрямь упорядочены и механичны? Варвара всегда приходила на занятия заранее и всегда одинаково одета – белая блузка и узкая темная юбка. Она вечно таскала огромную дамскую сумку с неизменными тремя предметами из словаря – бутылка «Столичной», лимон и красный резиновый мышонок, – словно содержимое какого-то унылого холодильника.

Русские занятия были каждый день и вскоре стали восприниматься как процесс интернализации, как нечто повседневное и серьезное, хоть мы и проходили вещи, известные любому ребенку, родившемуся в России. Раз в неделю мы посещали уроки разговорного языка, их вела настоящая русская по имени Ирина Николаевна, она раньше преподавала театральное мастерство в Петербурге, когда тот был еще Ленинградом. Она вечно опаздывала на пару минут, вбегала в класс и принималась живо и эмоционально, без умолку тараторить по-русски. Реакция на непонятную речь у всех была разная. Катя делалась тихой и напуганной. Иван с довольным видом наклонялся вперед. Гриша прищуривался и кивал, как бы намекая на проблески понимания. Бородатый докторант Борис виновато рылся в своих записях, словно ему приснился кошмар, где от него ожидали владения русским. Лишь Светлана понимала почти всё, поскольку сербохорватский и русский так похожи.

* * *

Бостонское метро сильно отличается от нью-йоркского: линии называются по цветам, а вагоны чистотой и размерами походят на игрушечные. Но при этом они вовсе не игрушечные, ими пользуются взрослые люди с серьезными лицами. Красная ветка в одну сторону идет до Эйлуайф, а в другую – до Брэйнтри. О таких названиях в Нью-Джерси и не слыхали, там всё называется Риджфилд, Глен-Ридж, Риджвуд или Вудбридж.

Мы с Ральфом поехали на метро в Норт-Энд, в одну известную ему кондитерскую. Там продавали канноли в форме телефонной трубки и «рождественское полено». А еще печенье в форме слоновьих ушей. Ральф заказал хвост омара. А я – плитку немецкого шоколада размером с детское надгробие.

Ральф посещал подготовительные медицинские курсы и ходил на занятия по истории искусств, но подумывал о политологии. Большинство студентов-политологов относятся к социальной группе, которую называют «бегунами в политику». Интересно, куда они деваются после университета. Становятся нашими правителями? И Ральф войдет в их число? Или он уже, некоторым образом, один из них? Но для этого у него многовато юмора и маловато интереса к войнам. Хотя в чем-то Ральф и впрямь – типичный американец, он просто одержим семейством Кеннеди. Постоянно изображает Джека и Джеки с их тягучими, глупыми интонациями шестидесятых.

– Я в восторге от кампании, миссис Кеннеди, – говорил Ральф, глядя вдаль с тревожным, озадаченным выражением лица. К тому времени он уже подал заявку на стажировку в Библиотеке-музее Джона Кеннеди.

* * *

В «Строительстве миров» занятия проходили по четвергам, один час до обеда и три – после. До обеда приглашенный художник Гэри читал лекцию со слайдами, вышагивая по кабинету и с убывающей дружелюбностью давая указания своей ассистентке, молчаливой готичной девушке по имени Ребекка.

В первый день мы разглядывали жанровые сцены. На одной картинке мускулистые мужчины с голым торсом циклевали пол. На другой – горбились на желтом поле сборщики колосьев. Потом – кадр из фильма, где в театральной ложе сидели люди в вечерних нарядах, а дальше – карикатурный рисунок с множеством гротескных мужчин и женщин на коктейле, хитро поглядывающих поверх бокалов.

– Насколько хорошо вам знакомо это мероприятие? – выдохнул Гэри, подпрыгивая на цыпочках. – Вы смотрите и думаете: я знаю эту сцену, я там был, на этом чертовом коктейле. А если еще не были, то непременно побываете. Гарантирую, когда-нибудь вы там очутитесь. Потому что все вы стремитесь к успеху, а это – единственный к нему путь… Селин мне не верит, но однажды поверит.

Я вздрогнула. Вся вечеринка в миниатюре отражалась у Гэри в очках.

– Нет-нет, я верю, – сказала я.

Гари усмехнулся.

– Это что, искренность? Да, надеюсь, верите, поскольку настанет день, и вы будете знать эту сцену назубок. Будете знать о них, обо всех до единого – чтó они говорят, едят, думают. – В его устах это звучало, как проклятье. – Власть, секс, секс как власть. Всё это – прямо здесь. – Он постучал по желчной физиономии мужчины, который в одной руке держал бокал мартини, а другой – играл на пианино. Я решила, что Гэри неправ и что едва ли я познакомлюсь с этим человеком. К моменту моего алкогольного совершеннолетия его уже, вероятно, и в живых-то не будет.

Следующий слайд был цветной фотографией женщины, подводящей губы за туалетным столиком. Снимали сзади, но ее лицо отражалось в зеркале.

– Макияж, подготовка себя для презентации на приеме или шоу, – говорил Гари нараспев. – Взгляните на ее лицо. Взгляните. Разве у нее счастливый вид?

Последовало долгое молчание.

– Нет, – в тон ему произнес один студент, тощий бритоголовый парень с предпоследнего курса – то ли его в самом деле звали Хэм[2], то ли так звучало на слух.

– Благодарю. У нее несчастливый вид. Я рассматриваю эту картинку не как портрет, а, скорее, как жанровую сцену, поскольку то, что мы видим, – это обобщенная ситуация: что стоит на кону, когда создаешь себя.

На следующем слайде была гравюра: театр со стороны сцены, некрашеные задники, силуэты трех актеров и огромное черное пространство за рампой.

– Фальшь, – выпалил Гэри, словно в припадке. – Рамки. Кто выбирает, что нам смотреть? – он принялся рассказывать, как музеи, которые мы считаем воротами к искусству, на самом деле – главные агенты, скрывающие искусство от публики. У каждого музея – в десять, в двадцать, в сотню раз больше картин, чем мы видим в залах. Хранитель музея – это такое Сверх-Я, скрывающее 99 процентов мыслей в темноте за дверью с табличкой «Посторонним вход воспрещен». Хранитель имеет власть сотворить художника или разрушить его – су-прессировать или ре-прессировать человека всю его жизнь. По мере рассказа Гэри всё сильнее злился и распалялся.

– У вас есть гарвардские студенческие билеты. С ними вы можете попасть куда угодно. Почему вы ими не пользуетесь? Почему вы не пойдете в Музей Фогга, в Музей сравнительной зоологии, в «Стеклянные цветы», не потребуете показать то, что они прячут? По студенческому билету они обязаны вам показать. Они должны впустить вас внутрь, понимаете?

– Пойдем! – воскликнул Хэм.

– А вы хотите? Вы и впрямь хотите? – спросил Гэри.

Настало время обеда. Мы решили после перерыва отправиться в эти музеи и потребовать показать нам всё, что они прячут.

* * *

Будучи единственным первокурсником в группе, в столовую для первого курса я пошла в одиночестве. На облицованных панелями стенах висели портреты стариков. Высоченный потолок был едва виден, хотя если напрячься, на нем различались бледные пятна – вероятно, сливочное масло, которое еще в двадцатые годы забрасывали туда резвые магистранты. Я подумала: вот ведь уроды. Свет поступал из маленьких окошек высоко в стене и от нескольких массивных люстр с рогами. Когда перегорала лампочка, рабочему приходилось лезть по двухъярусной стремянке и дотягиваться до нужного патрона, отмахиваясь и уклоняясь от рогов, норовивших его боднуть.

Добыв себе сандвич с фалафелем и выйдя из очереди, я заметила Светлану из нашей группы по русскому, она сидела у окна с открытым блокнотом.

– Соня, привет! – крикнула она. – Как раз хотела с тобой поговорить. Ты же ходишь на лингвистику, да?

– Как ты узнала? – я подвинула стул и села напротив.

– На прошлой неделе заходила на занятие. Видела тебя там.

– А я тебя – нет.

– Я пришла раньше времени и обратила внимание, когда ты вошла. У тебя очень заметная внешность. В буквальном смысле. Конечно, ты высокая, но дело не в росте. – Я и в самом деле выше из всех ныне живущих членов моей семьи обоего пола. Двоюродные родственники говорят, что я так вытянулась благодаря американской пище и праздной жизни. – У тебя очень необычное лицо. Знаешь, я тоже подумываю о лингвистике. Как она, расскажи?

– Нормально, – ответила я и рассказала о вырытой тюрками костровой яме, о том, как вместе с эпохой и географией меняются гласные, и о том, что у фонетика – дефект речи.

– Как интересно! – Ударение на слове «интересно» было почти плотоядным. – Уверена, это куда интереснее, чем «Психология 101», но, понимаешь, занятия психологией для меня практически неизбежны, поскольку мой отец – психоаналитик. Юнгианец, очень крутой. Он основал единственный в Сербии серьезный журнал по психоанализу. Потом два его пациента сделались лидерами оппозиции, и партия стала до него докапываться. Чтобы отдал записи разговоров. Разумеется, на него и без того точили зуб.

Я обдумывала услышанное, пытаясь удержать фалафель внутри сандвича.

– Так им удалось получить записи?

– Нет, никаких записей не существовало. У отца фотографическая память, и записи он никогда не вел. А я наоборот – настоящая графоманка. И это очень грустно. Только взгляни на мои заметки, а ведь всего только вторая неделя пошла. – Светлана пролистнула блокнот, демонстрируя страницы, исписанные с обеих сторон мелким витиеватым почерком. Она взяла вилку и вдумчиво зачерпнула солидную порцию салата.

– Нашу квартиру обыскивали солдаты, – рассказывала она, – искали воображаемые записи. Они пришли в одиннадцать вечера, в форме, с ружьями, и разгромили всю квартиру – даже мою комнату и комнаты брата и сестер. Они вывернули на пол коробку с нашими игрушками. У меня была новая кукла, и кукла сломалась.

– Ужасно! – сказала я.

– Если потянуть за шнурок, она произносила «мама», – продолжала Светлана. – Когда ее швырнули на пол, она всё повторяла: «Мама», «Мама», – пока ее не пнули. В отцовском кабинете они выпотрошили страницы из книг, разорвали все до единого листы бумаги, разворотили стену. В ванной выколупали кафель. В кухне они высыпали из банок муку, сахар, чай – всё искали записи. Младший брат укусил одного из них, и его ударили в зубы. Они забрали кассеты, все до единой. Все мои альбомы U2. Я плакала без удержу. А мать была так зла на отца. – Светлана вздохнула. – Даже не верится, – сказала она. – Мы впервые по-настоящему беседуем, а я уже нагрузила тебя своим эмоциональным багажом. Хватит – расскажи о себе. Ты собираешься специализироваться на лингвистике?

– Еще не решила. Возможно, займусь искусством.

– О, ты художник? У меня мать – художница. Вернее, была. Потом стала архитектором, потом – дизайнером, а сейчас она спятила и, по существу, нигде не работает. Ну вот, я снова со своей родней. А ты ходишь на какие-нибудь занятия по искусству?

Я рассказала о «Строительстве миров» – о слайдах, о том, как музеи прячут от людей всякие вещи, и как наша группа, похоже, собирается устроить что-то вроде налета.

– У меня никогда не хватило бы смелости выбрать такой курс, – сказала она. – В академическом плане я очень традиционна – это тоже от отца. Он с пяти лет говорил мне, какие книги читать, и я так их и читаю. Ты, наверное, думаешь, что я ужасно скучная.

– Ты тоже хочешь стать психоаналитиком?

– Нет, я хочу изучать Иосифа Бродского. Поэтому и выбрала курс по русскому. Кстати, у меня плохие новости – мы больше не будем вместе заниматься. Мне пришлось перевестись в другую секцию из-за психологии.

– Жаль.

– Знаю, мне очень нравилось начинать утро с этих занятий. Но не волнуйся. Кажется, мы живем в одном здании. Ты же в «Мэтьюсе», да? Я на четвертом этаже. Думаю, мы будем часто встречаться.

Я была тронута и польщена уверенностью в ее голосе. Я записала ее телефон на руке, а она мой – у себя в ежедневнике. Уже в тот момент я проявила себя как импульсивная сторона в нашей дружбе, как человек, которого мало заботят традиции и личная безопасность, который каждую ситуацию оценивает с чистого листа, словно она возникает впервые, – в то время как Светлана была тем, кто придерживается правил и систем, кто всё записывает в куда следует и полагает себя наследником многовековой человеческой истории, человеческих обязательств. Уже тогда мы стали сравнивать, чей способ лучше. Но это было не соревнование, а, скорее, эксперимент, поскольку ни она, ни я не смогли бы вести себя иначе – и мы обе чувствовали друг к дружке восхищение, смешанное с жалостью.

* * *

Вторая часть «Строительства миров» прошла в Музее естественной истории, где мы увидели пару фазанов, принадлежавших Джорджу Вашингтону, одну из черепах Торо и «примерно миллион муравьев», о которых сообщалось, что это – «любимые муравьи Э. О. Уилсона». Меня впечатлила способность Э. О. Уилсона выделить из почти бесконечного мира муравьев миллион любимчиков. Еще мы видели крокодилий череп, который считается самым большим из всех хранящихся в музеях черепов ныне живущих крокодильих видов. Когда у этого крокодила вскрыли желудок, там обнаружили лошадь и 150 фунтов камней.

В течение часа мы донимали людей у стойки на входе, толпясь вокруг, пока они совершали телефонные звонки, и наконец появился человек, который повел нас в заднюю комнату с невыставленными экспонатами. Там была траченная молью новозеландская диорама – гипсовый лужок, усыпанный ветхими фигурами овечек, страус эму и птичка киви.

– Мы обычно проводим дезинфекцию и латаем акриликом, – рассказал нам музейный работник.

– Акриликом? А почему не шерстью? – спросил Гэри.

– Ну, мы поначалу пробовали шерсть, но акрилик лучше держит.

– Вот видите? – строго спросил Гэри, повернувшись к группе. – Видите эту фальшь?

Нам попалась масса разбитых гипсовых индейцев. Школьные группы нередко пытались вступать с ними в бой.

– Вот что прячут от нас хранители, – заметил Хэм, указывая на бизона, чья набивка вываливалась из нутра.

Гэри грустно усмехнулся.

– Думаешь, в «Уитни» или в «Мете» всё не так? Я тебе, парень, вот что скажу: в задней комнате всегда полно крови и кишок – в той или иной форме.

* * *

Вне занятий я из своих знакомых чаще всего виделась с Ральфом. Его общежитие стояло прямо напротив моего. Сосед Ральфа, индеец Айра – сокращенное от «Айрон Дог», «Железный пес», – и в самом деле много гладил, причем рано поутру[3]. В остальном же он был превосходный сосед – добрый, вежливый, он почти всё время проводил у своей девушки старше него, которая училась на юридическом, и лишь иногда появлялся на заре – погладить рубашки.

Однажды вечером, когда Айра был на юридическом, я пришла к Ральфу позаниматься. Ральф читал «Записки федералиста», а я – «Нину в Сибири», русский текст, написанный специально для начинающих. Первая часть называлась «Письмо».

Письмо

Дверь открыл отец Ивана.

– Кто там?

– Доброе утро, Алексей Алексеевич, – сказала Нина. – Иван дома?

Отец Ивана не ответил. Он просто стоял и смотрел на нее.

– Извините, – сказала Нина и повторила вопрос. – Иван дома?

– Почему мы никогда его не понимали? – очень медленно спросил отец Ивана.

– Простите, но я не понимаю вас, – сказала Нина. – Где Иван?

– Бог его знает, – ответил отец Ивана. Он вздохнул. – Ты знаешь, где его комната. Там на столе письмо.

В комнате Ивана что-то было не так. Окно открыто. Стул перевернут на бок. Фотография Нины лежит на столе. Рамка разбита.

– Моя фотография! – Нина взяла письмо, вскрыла его и прочла.

Нина!

Когда ты получишь это письмо, я буду в Сибири. Я бросаю диссертацию, потому что физика элементарных частиц меня больше не интересует. Я буду жить и работать в Новосибирске, в колхозе «Сибирская искра», где живет мой дядя. Думаю, так будет лучше. Знаю, что ты меня поймешь. Пожалуйста, прости меня. Я никогда тебя не забуду.

Твой Иван

Нина посмотрела на отца Ивана. – Что это? – спросила она. – Это шутка? Я знаю Ивана, и знаю, что он хочет закончить диссертацию. Как он мог бросить физику? Он пишет, что я пойму его, но я не понимаю.

Отец Ивана тоже прочел письмо.

– Да, – сказал он.

– Думаете, он написал это письмо серьезно?

– Бог его знает.

– Но если Иван действительно в Сибири, мы должны его найти.

Отец Ивана посмотрел на нее.

– Разве вы не хотите найти своего сына? – спросила Нина.

Отец Ивана промолчал.

– До свидания, – сказала Нина. – Мне пора.

Отец Ивана не ответил.

* * *

Рассказ был написан изобретательно, в нем использовалась только грамматика, которую мы уже прошли. Поскольку дательный падеж мы еще не учили, отец Ивана, вместо того, чтобы вручить Нине письмо, просто говорил: «Там на столе письмо». Глаголы движения тоже нам были еще не известны, и поэтому никто из персонажей не мог сказать «Иван уехал в Сибирь». Вместо этого Иван писал: «Когда ты получишь это письмо, я буду в Сибири».

Рассказ создавал ощущение неестественности, но при этом, читая, ты полностью погружался в его мир – тот мир, где реальность зеркально отражает грамматические ограничения и где не существует того, чего мы пока не прошли учебном курсе. В нем нет понятий «уехал» или «послал», никаких намерений или причинных связей – лишь необъясненные появления и исчезновения.

Я поймала себя на том, что читаю и перечитываю Иваново письмо, словно он написал его мне; я пыталась понять, где он теперь, безразлична я ему или нет?

* * *

На занятии по неигровому кино мы смотрели «Человека из Арана», немой фильм тридцатых годов, где действие происходит на каком-то ирландском острове. Сначала женщина качала ребенка в колыбели. Это длилось довольно долго. В следующем кадре мужчина загарпунил кита, а потом принялся что-то скрести ножом. «Делает мыло», – говорилось в интертитрах. В итоге мужчина с женщиной роют палками землю: «Людям в Аране приходится выращивать картофель в суровой почве».

Столь скучного фильма я в жизни не видела. Я прожевала девять резинок подряд – напомнить себе, что еще жива. Парень передо мной уснул и захрапел. Но профессор этого не заметил, поскольку через тридцать минут после начала вышел из зала. «Я смотрел уже несколько раз», – сказал он.

В классе профессор рассказал нам, что к моменту съемок аранские жители уже пятьдесят лет как перестали ходить на кита с гарпуном. Чтобы запечатлеть на пленке эту древнюю профессию, режиссер привез гарпун из Британского музея и показал островитянам, как им пользоваться.

– Теперь, когда мы это знаем, – спросил профессор, – можем ли мы по праву считать фильм неигровым? – Нам предстояло обсуждать этот вопрос в течение часа. Не может быть! Неужели в этом состоит разница между вымыслом и документальностью? Неужели именно это должно нас заботить? Меня больше волновали вопросы, насколько добр профессор и нравимся ли мы ему. «Забавно, что вы полагаете, будто здесь существует – или вообще может существовать – верный или неверный ответ», – мягко заметил он одному студенту. В конце занятия другой студент сказал, что ему нужно съездить в Прагу к брату и поэтому придется пропустить следующий урок.

– Но, наверное, на пленку записать нельзя, да? – спросил он.

– Это абсолютно бесполезно, – дружелюбно ответил профессор. – Вам не кажется?

* * *

В четверг на занятия по разговорному русскому я пришла раньше времени. В классе сидел только Иван, тот венгерский парень. Он читал книгу с иностранным названием, но знакомой обложкой: две руки подбрасывают в воздух шляпу-котелок.

– «Невыносимая легкость бытия»? – спросила я.

Он опустил книжку. – Как ты узнала?

– У английского издания такая же обложка.

– Ясно. Я уже решил, что ты читаешь по-венгерски.

Он спросил, понравилась ли мне книга на английском. Соврать или нет?

– Нет, – ответила я. – Может, перечитаю.

– Ага, – сказал Иван. – Значит, у тебя так заведено?

– Что заведено?

– Ты читаешь книжку, она тебе не нравится, и ты ее перечитываешь.

Постепенно подтянулись и другие студенты, а следом – преподавательница Ирина, на чьем свитере была вышита целая центральноамериканская деревня: крошечные кукольные женщины с дредами на головах, ослики с дредами в гривах, кактусы с колючками из желтой нити. Свои белоснежные волосы – это был их естественный цвет – она закрутила «французским узлом», а выражение ее темных, ярких, горящих глаз, похоже, осталось таким же, как в детстве.

Она тут же принялась раздавать указания, которых никто не понимал: одним она велела сидеть, а другим – стоять. В итоге до нас дошло, что мы сейчас по очереди будем разыгрывать «Нину в Сибири». Девочки изображали Нину, а мальчики – Иванова отца.

Мне в партнеры достался Борис – тот самый, что вечно ходил с видом, будто недавно очухался от кошмара, – как выяснилось, русский ему нужен, чтобы в архивах изучать погромы. Он не знал ни единой строчки. Стоя передо мной, он должен был сказать: «Почему мы никогда его не понимали?»

– Расскажи мне об Иване, – подсказала я. – Мы его понимали?

– О Иван, – откликнулся он. – О мой сынок.

Потом тот же сценарий я должна была повторить с Иваном, который всё знал и пересказал как надо. В детстве, за «железным занавесом», он целый год учил русский. Позднее я вспомнила, что на мою реплику «Думаете, он написал это письмо серьезно?» он – вместо положенного «Бог его знает» – ответил: «Да, думаю, что серьезно».

* * *

По лингвистике нам задали на дом спросить у двух носителей английского из разных регионов, как они употребляют слова dinner и supper[4]. Ханна, выросшая в Сент-Луисе, считала, что supper едят позже и он носит более официальный характер. Анжела была родом из Филадельфии, она полагала, что dinner – это когда вся семья, нарядно одетая, вместе собирается за столом.

– Мы вообще так не говорим, – сказала Ханна.

– А как у вас называется большая трапеза по выходным?

– Не знаю. Застолье.

«Застолье», записала я.

– Нет, не застолье, – сказала Ханна. – Напиши «семейный обед».

Анжела с Ханной стали спорить, что официальнее – обед в День благодарения или Тайная вечеря[5]. Они принялись обсуждать разницу между supper и легким перекусом. Ханна заявила, что всё зависит от того, горячая пища или нет.

– Я так не считаю, – сказала Анжела. – С моей точки зрения, – она продолжала, словно читает по справочнику, – supper – это когда ты можешь сесть и расслабиться. Если ешь второпях и стоя, то это – перекус.

– Даже если ешь лазанью?

– Я не ем лазанью.

– Ты понимаешь, о чем я.

– Если ешь стоя между занятиями, то ты «перекусываешь».

– Это просто чтобы вызвать жалость, – сказала Ханна после паузы. – Чтобы потом сказать: «Ох, я работал и не успел даже съесть свой supper. Только слегка перекусил». Ну что там еще? – заорала она. – К нам уже минут десять кто-то ломится.

Дверь открылась, и вошла Светлана.

– Вы что, спите?

– Нет, я как раз собиралась выйти, – сказала я. – Спасибо за помощь, – обратилась я к Ханне с Анжелой. За что я больше всего люблю колледж – там всегда легко уйти. Ты сидишь у себя в комнате, участвуешь в споре, который сам же и затеял, а потом просто говоришь «пока!» и куда-нибудь сваливаешь.

Натягивая куртку, я обвела взглядом комнату, пытаясь увидеть ее глазами Светланы. Стены по-прежнему стояли практически голыми, если не считать Эйнштейна, гарвардского флажка Анжелы и пары сертификатов, распечатанных Ханной на принтере. В частности, она выдала самой себе «награду за прокрастинацию». Мне она тогда же вручила грамоту как «лучшей соседке»: помню, я ощутила печаль – оттого, что Ханна так сильно хотела, чтобы ее любили, и к тому же эта грамота могла обидеть Анжелу. В общем, я не стала ее вешать.

Светлана хотела, чтобы мы сочинили комикс, где было бы полно порочности и декаданса. Мы отправились в магазин CVS и купили плотную бумагу, клей, маркеры и журнал «Вог».

– Еще мне кажется, у моей соседки ларингит, – сказала Светлана, бросая в корзинку пачку лечебного чая. – То ли ларингит, то ли она не хочет с нами разговаривать. Но ей нужно учиться социализации.

Всё сказанное Светланой произвело на меня сильное впечатление: уверенность в своем желании написать историю о порочных людях, четкое представление, как должна себя вести соседка, и концепция чая, который стимулирует социализацию.

Мы встали в кассу. Когда я вынула брелок-кошелек, Светлана остановила мою руку и сказала, что заплатит.

– У моей семьи куча денег, – объяснила она. Я не поняла, что имеется в виду. Ведь у нас, вроде, у всех куча денег. Я мелочью отсчитала ровно половину общей суммы, кроме чая от ларингита.

– Ну, если ты настаиваешь, хоть это и глупо. – Светлана положила мои деньги в карман и расплатилась кредиткой.

У Светланы в общей комнате я увидела марокканский ковер, два больших красных кресла-мешка, постер группы R.E.M., постер Климта, постер Анселя Адамса и полки, уставленные дорогими музейными каталогами и книгами по искусству. У окна в горшках росло несколько деревьев, а один из трех столов был почти полностью уставлен растениями помельче – бледные, замкнутые в себе почки, мрачный зеленый мох, загадочные суккуленты в пластиковых стаканчиках. На полу с паяльником в руке сидела одна из самых тощих девушек, каких мне доводилось встречать. Это была Валери, соседка Светланы, она собирала радиоприемник.

– Как там Ферн? – спросила Светлана.

– Всё то же самое. – Она плечом указала на одну из спален. Там на верхней полке двухъярусной кровати я заметила армейский спальник, из которого торчала копна кудрявых волос.

– Ферн! Ты спишь? – крикнула Светлана. – Копна кивнула. – Я тут принесла тебе какой-то чай. Ты же не можешь ходить всё время и молчать, даже если не в настроении, – она наполнила белый электрочайник и высыпала пакет чайного порошка в пластиковую кружку в форме ананаса. – Ферн, это моя подруга Селин.

– Привет! – сказала я.

Ответа не последовало.

– Она утверждает, что не умеет разговаривать, – сказала мне Светлана. – Она ботаник, ее зовут Фернанда, а называют ее, разумеется, Ферн[6]. Ей идет это имя, ведь папоротники – такие загадочные, они как бы эфемерные, могут жить где угодно. Знаешь, есть папоротники древнее динозавров, им сотни миллионов лет. Некоторым из них даже почва не нужна, чтобы расти. В славянском фольклоре семя папоротника может сделать тебя невидимым. Разумеется, папоротникам на самом деле никакое семя не нужно, – она не понизила голос, несмотря на то, что Ферн лежала в соседней комнате, всего в паре футов. Светлана залила в чашку кипяток и размешала столовской ложкой.

– Ну и запах! – сказала Валери. – Бедная Ферн.

Светлана понесла чашку в спальню и протянула ее к верхней полке. Бугорчатый спальник поменял форму и явил свету круглое лицо с огромными глазами.

– Спасибо, – произнесла Ферн без особой благодарности в голосе.

– Пей, – безучастно сказала Светлана и вернулась ко мне в общую комнату. – Пойдем, не будем мешать Валери.

* * *

Спальня Светланы была ярко освещена, там находились лавовая лампа, стереосистема, полка, забитая книгами и компакт-дисками, и постер Эдварда Гори с оравой викторианских детишек, которые принимали кошмарную смерть. На кровати сидел плюшевый армадил. Я спросила у Светланы, как они с соседками разобрались насчет одиночной комнаты и будут ли устраивать ротацию. Она вздохнула.

– Вышло неловко. Вал и Ферн хотели, чтобы комната меняла хозяина, но я сказала, что это лишняя головная боль, и убедила их тянуть спички. Ну и что ты думаешь – эту комнату вытянула я, словно так и планировала. Хотя, честно говоря, я порой думаю, так оно и лучше. Валери такая славная, и ей, похоже, наплевать, есть ли у нее своя комната, а Ферн – не такая одиночка, как может показаться. На самом деле ей нужны стабильность и много внимания, поэтому Валери для нее – идеальная соседка. Знаю, это прозвучит ужасно, но мне, в некотором роде, кажется, что я – сложнее, чем они. Просто одни люди сложнее других. Как считаешь?

– Наверное, – ответила я.

– И уединение им важнее.

Затем Светлана принялась за рассказ о семейных корнях соседок, словно они были книжными персонажами. Родители Ферн, несмотря на то что ей дали полную стипендию, хотели, чтобы она работала у них в лавке, а не уезжала в Гарвард. Предполагалось, что отец Ферн звонить ей не будет, но он всё равно иногда звонит и просит денег, которые она зарабатывает мытьем посуды в Матере[7]: а там живут спортсмены, они поглощают пищу в диких количествах и делают при этом всякую гадость вроде смеси кетчупа с яблочным соусом, а бедным работающим студентам потом всё это отмывай.

Валери – самый легкий человек на свете, но у нее больная тема – брат, он всего на два года старше, но уже учится в математической магистратуре. В пятнадцать лет он решил пару криптографических задач, и его приняли в ЦРУ.

– Представь, как ей сложно, – рассказывала Светлана. – Валери – суперумница, но у нее нет выдающихся способностей в какой-либо конкретной сфере, и она не знает, куда себя приложить. Заняться математикой означает соперничать с братом. Но с другой стороны, математику она считает единственной строгой дисциплиной, единственным предметом, достойным изучения. Как ей выделиться на фоне брата, если она может мерить себя только по его меркам? Сейчас она в группе отличников по физике, куда берут только самых продвинутых первокурсников. Из двадцати пяти студентов в группе она, наверное, в первой тройке: и нет чтобы гордиться этим – ей неуютно даже быть в одной лиге с остальными. Ведь ее брат на первом курсе уже ходил на магистрантские занятия.

* * *

Книжка, которую Светлана хотела писать вместе со мной, была посвящена сексуальной инициации несостоявшегося русского автоугонщика в Париже. Персонажа звали Игорь, и он обладал внешностью парня, сидящего на камне в рекламе одеколона из «Вога». Светлана вырезала фигуру парня, наклеила ее на лист бумаги и с твердой уверенностью дорисовала остальную картину, нимало не колеблясь по поводу деталей.

– Я рисую как в детском саду, так что не смейся, – сказала она. Игорь сидел на голом матрасе под голой свисающей лампочкой. Возле таза, где он отмачивал ноги, стояли пепельница, дисковый телефон и пустые бутылки. Позади в дверном проеме виднелся унитаз с поднятым стульчаком и сливным бачком с цепочкой.

Игорь грустил, – писала Светлана. – Уже две недели он жил на сандвичах с горчицей. Горчицу он украл со столика в кафе.

– Ого, – сказала я. – И в таком состоянии у него намечается сексуальная инициация?

Светлана кивнула.

– Такие вещи случаются, когда меньше всего ждешь. – В ту ночь он докурил последнюю сигарету и допил последнюю водку, оставленную бывшей подружкой, – добавила она в текст.

– У него подружка?

– Да, но она почему-то не стала с ним спать. А потом бросила. Она была у него единственным другом в Париже, а теперь ушла. Поэтому, когда в тот вечер зазвонил телефон, он был уверен, что ошиблись номером. Но всё равно снял трубку.

Звонила таинственная девушка, она назначила ему встречу в клубе «Зодиак». Игорь отправился в «Зодиак», сел у стойки и заказал пиво. Единственная девушка в клубе потягивала зеленый коктейль и не обращала на Игоря никакого внимания. Он немного подождал, но никто так и не появился. И он пригласил девушку на танец.

Мне нельзя ни с кем танцевать, – сказала она, – потому что я – дочь Гитлера.

В полдвенадцатого, столь же внезапно, как она появилась в моей комнате, Светлана сказала, что ей пора ложиться.

– Я вроде как стараюсь ложиться вовремя, – сказала она, вставая.

В общей комнате радиоприемник Валери транслировал помехи. Но он работал!

– Ну вот, почти и всё, – сказала она. – Я вожусь с ним с десяти утра, – она что-то сделала с проводом и поймала в эфире человеческий голос.

– Само собой разумеется, – произнес он, – в Евангелиях мне стыдиться нечего.

* * *

Программа курса «Строительство миров» представляла собой список любимых книг и фильмов Гэри, без всяких заданий и сроков. Мы просто должны были читать книжки, смотреть картины и обсуждать их на занятиях. Обсуждения обычно не клеились, поскольку из списка каждый выбирал свое.

– Ну что, мне давать вам домашние задания, как детям? – строго спросил Гэри, когда в очередной раз выяснилось, что в аудитории нет двух студентов, которые прочли бы или посмотрели одно и то же. – Прекрасно. Тогда все читайте «Наоборот»[8].

Поначалу я восприняла задание с энтузиазмом, поскольку Гэри сказал, что герой этого романа решил жить, предпочтя этическим принципам принципы эстетические, а как раз недавно Светлана говорила, что я живу в соответствии с эстетическими принципами, в то время как она, человек, выросший на западной философии, обречена скучно руководствоваться этикой. Раньше мне никогда не приходило в голову противопоставлять этику эстетике. Я полагала, что этика эстетична. Под «этикой» подразумевается золотое правило, которое, по существу, можно считать правилом эстетическим. Потому оно и называется «золотым», как «золотое сечение».

– Воровать и жульничать некрасиво, разве не потому мы себя так не ведем? – сказала я. Светлана ответила, что впервые в жизни видит столь сильную эстетическую восприимчивость.

Я надеялась, что «Наоборот» окажется книгой о человеке, с которым у нас одинаковый взгляд на вещи и который старается вести жизнь, не запятнанную леностью, трусостью и соглашательством. Но я ошибалась, этот роман касался, скорее, вопросов интерьера. В моменты, свободные от попыток проникнуть в субрациональные глубины обивки, главный герой посвящал себя блюдам из черных ингредиентов, черепашке, инкрустированной драгоценными камнями, и мыслям вроде «Всё вокруг – сифилис». Какое отношение это имеет к эстетике?

* * *

На литературе мы начали Бальзака. В отличие от Диккенса, с которым его иногда сравнивают, Бальзак был абсолютно безразличен к детям и серьезен по своей природе. Дети не играли для него никакой роли, в его мире они вообще практически отсутствовали. Он относился к ним с пренебрежением, и даже с презрением; конечно, он порой мог быть остроумен, но это вовсе не то остроумие, которое имеют в виду, когда говорят о Диккенсе. Во время лекции я вдруг почувствовала легкую обиду. Мне показалось, что Бальзак и ко мне стал бы относиться с пренебрежением и презрением. Не то чтобы я считала себя ребенком, а просто у меня за душой нет никакой истории или чего-нибудь в этом роде. С другой стороны, меня захватывала мысль, что существует целая вселенная, целый monde (профессор повторял это слово раздражающе часто), полностью отличный от мира, в котором я жила до сих пор.

Телефонный номер

Нина думала об Иване всю неделю.

На лекции по физике: «Почему он не позвонил?»

В трамвае: «Почему Сибирь? Почему он ничего мне не сказал?»

В лаборатории: «Он скоро позвонит и всё объяснит».

Прошло две недели. Иван не звонил. Нина читала и перечитывала его письмо.

Нина снова постучала в дверь Ивановой квартиры. Долго никто не откликался. «Кто там?» – наконец сказал отец Ивана.

– Это снова я, Нина.

Отец Ивана медленно открыл дверь.

– Алексей Алексеевич, я должна найти Ивана, – сказала Нина. – Как вы думаете, где он? Он может быть у матери, как вы считаете?

Отец Ивана вздохнул.

– В письме Иван говорит, что он – у моего брата.

– А вы можете позвонить брату и узнать?

– Это невозможно, – ответил отец Ивана.

– Пожалуйста, Алексей Алексеевич. Мне нужна ваша помощь.

Он медленно взял ручку с бумагой и написал номер.

– Вот номер, – сказал он. – Пожалуйста, больше не приходи.

Нина взяла листок и положила его в сумку.

– Спасибо! – сказала она.

После ее ухода Алексей Алексеевич еще долго стоял и смотрел в окно. «Снова брат, – с горечью думал он. – Сначала жена, а теперь – сын…»

Дома Нина набрала номер, который ей дал отец Ивана.

Ответил женский голос: – Институт космофизических исследований и аэрономии.

Нина была очень удивлена и ничего не говорила.

– Алло! Алло! – сказала женщина. – Вы еще здесь?

– Извините, – сказала Нина. – А это не колхоз «Сибирская искра»?

– Нет. Это Институт космофизических исследований Якутского научного центра Сибирского отделения Академии наук.

– Я ищу Ивана Алексеевича Бажанова, молодого физика. В вашей лаборатории такой есть?

Последовала пауза.

– Мне незнакомо это имя, – ответила женщина и повесила трубку, не попрощавшись.

* * *

Мы занимались чтением в комнате Ральфа. Он читал «Кентерберийские рассказы». По какой-то причине он испытывал настоятельную необходимость закончить книгу именно в этот раз. Я читала вторую часть истории про Нину. Потом мы отправились в видеопрокат. Было поздно, и всё, что мы хотели посмотреть, уже успели разобрать. В итоге мы выбрали иностранный фильм под названием «Подарок». На коробке – фотография завернутой в подарочную упаковку женщины, ее лицо скрывает шарф, а руки – связаны огромным красным бантом: «Трогательная история о женщине-инвалиде, которая дарит своему мужу на годовщину нежданный подарок – другую женщину!»

Мы вернулись в кампус и нашли в подвальном этаже пустую комнату с видеоплеером. Картина оказалась язвительной сатирой на британское здравоохранение с позиции пожилой йоркширской пары «синих воротничков». Жена оказалась в инвалидной коляске из-за «ошибки хирурга». В течение двух с половиной часов муж возил ее по грязи к разным врачам, а она всё время отпускала остроты, которые мы не понимали из-за акцента. Подарком на годовщину оказался металлический спинной корсет. И никаких других женщин.

* * *

Мы со Светланой отправились на метро в Бруклайн, где была русская бакалейная лавка с видеопрокатом. Поезд шел в центре улицы с двусторонним движением, с обеих сторон то и дело возникали новые и новые церкви, кладбища, больницы, школы – похоже, в Бостоне запас этих заведений бесконечен. Светлана рассказывала свой сон, где в закусочной «Тако Белл» ей пришлось съесть буррито из человечины.

– Я знала, что отец рассердится, если я съем, но что он тайно этого желает. – Светлана старалась перекричать поезд. – То есть, буррито – это, очевидно, фаллос, человеческий фаллос: тут одновременно и табу – каннибализм, – и некий предмет, который должен войти в твое тело. Думаю, у отца неоднозначные чувства по поводу моей сексуальности.

Я кивала, осторожно оглядывая вагон. Безучастная ко всему старушка в платке сверлила взглядом дверь.

– Иногда я думаю о человеке, с которым рано или поздно потеряю девственность, – продолжала Светлана. – Я абсолютно уверена, что это случится в колледже. У меня бывали эротические контакты, но это была интеллектуальная эротика, а физически еще ничего не случалось. Во многих смыслах я чувствую себя сексуальной бомбой, готовой взорваться.

– Мои соседки такие разные. Ферн думает, что если у нее будет секс в колледже, то, значит, что-то пошло не так. А Валери всегда спокойна, и никогда не поймешь, что именно у нее на уме. А ты? Ты планируешь секс в колледже?

– Не знаю, – ответила я. – Никогда об этом не думала.

– А я думаю, – сказала Светлана. – Может, я его уже видела. Может, я уже читала его имя в каком-нибудь списке или справочнике. На улице я смотрю в незнакомые лица и задаю себе вопрос: может, это он? Ведь он же есть где-то, не может быть, чтобы он еще не родился? Тогда – где же? Где эта штука, которая войдет в мое тело? Ты никогда не задавалась этим вопросом?

Я частенько пролистывала календарь, думая, в какой из 366 дней (включая 29 февраля) я умру, но мне никогда не приходило в голову, видела ли я уже человека, с которым у меня будет первый секс.

* * *

Мы вышли на площади Эвклида. Никакой площади там не было – просто бетонная платформа с телефоном-автоматом и табличкой «Площадь Эвклида». Я подумала, что Эвклида бы это взбесило.

– Так похоже на тебя, – сказала Светлана, – ты вечно думаешь, что все вокруг сердятся. Попробуй взглянуть под другим углом. После его смерти прошло две тысячи лет, он впервые приезжает в Бостон и видит, что в его честь названо какое-то место – вряд ли его первой реакцией будет злость.

Над дверью в лавку звякнул колокольчик, и на нас упали запахи салями и копченой рыбы, словно плотная ткань. За стеклянным прилавком стояли два продавца – толстый и худой.

– Привет, – обратилась Светлана по-русски.

– Привет, – ответили продавцы с какой-то иронией в голосе.

Интересно было видеть столько русских вещей сразу: твердый и мягкий сыр, красная и черная икра, голубцы, bliny, piroshki, маринованные грибы, соленая селедка, грязная лохань с карпами – живыми, но, кажется, при смерти – и бочонок прямоугольных, соблазнительных на вид конфет в обертках с сентиментальным славянским письмом и картинками белочек. В бакалейной секции целый ряд был отдан турецким продуктам: халва «Коско», перечная паста «Тат», розовое варенье, консервированные виноградные листья «Тамек» и печенье «Эти». По-турецки «эти» означает «хетты», и когда я была маленькой, показывали даже рекламный ролик, где детишки выкрикивали «Хетты, хетты, хетты». Турецкие дети любили «Хетты», поскольку Аттатюрк сказал, что от хеттов произошли турки и поэтому Анатолию можно считать турецкой родиной. Это было как-то связано с «Четырнадцатью пунктами», с правом на национальное самоопределение.

Оказалось, что Светлане все эти бренды знакомы, поскольку в Белграде они тоже есть, и что «баклажан», «фасоль», «бараний горох» и «вишня» по-сербохорватски звучат так же, как по-турецки. – Ясное дело, – сказала она, – ведь сербы двести лет жили под турками; я закивала, как будто поняла, о чем речь.

Светлана купила килограмм развесного чая и на преувеличенно правильном русском спросила, правда ли, что у них есть видеопрокат. Один из продавцов протянул ей блокнот со списком. Светлана листала ламинированные страницы гораздо быстрее, чем я успевала следить, и выбрала какую-то советскую комедию об агенте, страховавшем автомобили. Тощий продавец отправился за кассетой. А толстый попросил записать в журнал ее имя и адрес.

– По-английски… или по-русски? – спросила Светлана.

– Как хотите, без разницы, – ответил продавец. – Вы из России?

– Нет, я не русская.

– Не русская? Но вы прекрасно говорите.

– Ничего прекрасного. Я знаю очень мало слов. Я учу русский в университете.

– На мой слух, вы говорите прекрасно. А я ведь русский.

– Дело в том, что я сербка.

– Ага, – сказал толстый продавец.

– Она – чего? – спросил тощий, вернувшись с кассетой.

– Сербка, – ответил толстый.

– Ага, – сказал тощий.

* * *

На обратном пути Светлана рассказала об одном сербском кинорежиссере, который в Белграде дружил с ее отцом. Жена режиссера, актриса, уехала в Париж сниматься в фильмах у молодого француза. Но француз трагически погиб, свалившись с барного стула.

– Говорят, это могло быть самоубийство, – сказала Светлана.

Когда мы часам к десяти вернулись в кампус, я была измотана и лишена дара речи. Разрежь в тот момент мою голову, и там – как в желудке самого большого в мире музейного крокодила – обнаружится лошадь и 150 фунтов камней. Я открыла блокнот. Он погиб, свалившись с барного стула, записала я. Это могло быть самоубийство.

Я услышала телефон. Звонил Ральф. Его приняли на стажировку в Библиотеку Кеннеди. Конкурс на это место был открыт для всех – для младшекурсников, для старшекурсников, даже для магистрантов, – но выбрали Ральфа. Он будет работать в архиве, заниматься классификацией материалов и вводить информацию в базу данных.

Чтобы отпраздновать это событие, мы отправились в подвальный этаж торгового центра «Гараж», где маленький пожилой азиат допоздна продавал замороженный йогурт.

– Хочу кофейный, – сказал Ральф, – но в глубине души думаю о черничном.

– Почему не взять оба? – спросила я.

– Это слишком много.

– Возьми один, а я другой, и поделимся.

– Но я не хочу навязывать.

Мы взяли оба. Вкус у них оказался одинаковый.

Ральф принес книжку, издание 80-х годов в мягкой обложке. Это была автобиография Олега Кассини, русского аристократа, который в 1918 году убежал от революции, оказался в Америке и стал официальным дизайнером гардероба Джеки Кеннеди. Впервые ее люди позвонили Олегу в декабре 1960-го, когда он отдыхал во Флориде. Ему сказали явиться в больницу Джоджтаунского университета, где Джеки приходила в себя после первых родов.

В самолете Кассини всю дорогу думал о Джеки, ее иероглифической фигуре и сфинксоподобной натуре – и затем начал делать наброски. У больничной койки он показал ей будущие трапециевидные платья, вдохновленные простотой линий древнеегипетского искусства. Шляпка походила на головной убор Нефертити. Никто из дизайнеров прежде не запускал целую линию специально для Джеки. Кассини получил место – эксклюзивный кутюрье Первой леди. Но частицу своей индивидуальности она оставила за собой и продолжала покупать некоторые наряды у Баленсиаги.

* * *

На лингвистике мы узнали о людях, потерявших способность соединять морфемы после того, как их мозг пронзили железными прутьями. Видимо, на свете нашлось по меньшей мере несколько человек, которые выжили с прутьями в мозгу и смогли об этом рассказать, пусть даже и без морфем. Если изучить, куда именно воткнуты прутья и какие именно морфемы утеряны, можно понять, где именно те или иные морфемы хранятся.

Мы узнали, в чем прав был Ноам Хомский и в чем ошибался Б. Ф. Скиннер. Последний переоценивал сходство людей с животными и недооценивал самих животных. Человек не способен понять птичью песню.

Мы узнали, что поскольку язык – это универсальный человеческий инстинкт, неграмотных людей не бывает, даже среди младенцев и чернокожих. Так прямо и говорилось в учебнике: если проанализировать речь младенцев и чернокожих, выяснится, что они следуют грамматическим правилам, но на слишком тонком уровне, ни в какую компьютерную программу не введешь.

Мы узнали о гипотезе Сепира-Уорфа, утверждающей, что наше восприятие действительности зависит от языка, на котором мы говорим. Еще мы узнали, что эта гипотеза неверна. Уорф – его всегда называют «пожарный инспектор» – полагал, что индейцы хопи видят время не так, как мы, поскольку у них нет глагольных времен. По его словам, хопи считают два разных дня не двумя разными сущностями, а одной и той же, имевшей место дважды. Выяснилось, что в отношении хопи он кое в чем заблуждался.

Хомскианцы считали гипотезу Сепира-Уорфа дичайшей клеветой – не просто неверной, а отвратительной и равноценной заявлениям о расовых различиях в ай-кью. Поскольку все языки одинаково сложны и как способ выражения действительности идентичны, различия в грамматике едва ли могут повлечь за собой разницу в мышлении. «Мышление и язык – рас-с-сные вещи», – говорил профессор с легким присвистом, который проявлялся у него только в эмоциональные моменты. Он сказал, что гипотеза Сепира-Уорфа несовместима с синдромом «Вертится на языке». Состояние, когда не можешь вспомнить слово, которое вертится на языке, оказывается, называют синдромом.

В душе я знала, что Уорф прав. Знала, что по-турецки и по-английски я думаю по-разному: и не потому, что мысль и язык – это одно и то же, а потому, что разные языки заставляют тебя думать о разных вещах. В турецком, например, есть суффикс – miş, который добавляешь к глаголу, если говоришь о том, чего не видел своими глазами. Ты всё время заявляешь о степени своей субъективности. Всякий раз, открыв рот, ты держишь это в уме.

У суффикса – miş нет точного английского эквивалента. Его можно перевести как «кажется», «я слышал» или «по всей видимости». У меня он ассоциировался с Дилек, моей двоюродной сестрой по отцовской линии, – миниатюрной, худющей и смуглой Дилек, моей ровесницей, только гораздо меньше ростом. «Ты жаловалась-miş своей матери», – говорила Дилек спокойным четким голосом. «Ты испугалась-miş собаку». «Ты сказала-miş родителям, что если тетя Хюля поедет в Америку, то может остановиться у тебя в гараже». Как только слышишь – miş, сразу понимаешь, что в твое отсутствие тебя склоняли – и не просто тебя, а твое лицемерие, малодушие, твою трусость. Стоит прозвучать – miş, и возникает чувство, будто тебя подловили. Да, я боюсь собак. Да, я жалуюсь матери, и делаю это часто. И суффикс – miş – тоже одна из тех вещей, на которые я жалуюсь. Мать эти жалобы забавляют.

* * *

На русском мы проходили глагол «нравиться» и говорили о том, какого рода фильмы нам нравятся. Я сказала, что люблю документальные. Варвара, похоже, отнеслась к моим словам скептически.

– И они тебе не кажутся скучными?

Я опустила взгляд на стол. Неужели это так заметно?

Иван сказал, что ему нравятся фильмы Феллини. Варвара предложила считать, что ему нравится итальянское кино. Я ничего не знала о Феллини, у меня в мыслях возник образ кота в человеческий рост[9].

В Гарвардском киноархиве шла ретроспектива Феллини, и я решила пойти, тем более что у Гэри в программе Феллини тоже был. Казалось странным, что у Гэри и Ивана – один и тот же любимый режиссер. Гэри нравилась «Сладкая жизнь», а Ивану – «Дорога». На «Сладкой жизни» мне составила компанию Светлана. «У тебя в голове только кухня и спальня!» – кричал Марчелло Мастроянни на свою невесту; он отверг ее материнскую удушливую любовь, предпочитая встречи с гламурными иностранками на званых вечерах. В «Дороге» не было ни званых вечеров, ни гламурных персонажей. Джульетта Мазина любила силача. А силач говорил ей, что она больше похожа на артишок, чем на женщину.

* * *

Светлана брала частные уроки французского у магистрантки Анук. Раз в неделю она писала по-французски эссе о любви, отсылала Анук по емэйлу, а потом они обсуждали его в кафе «Гато Рохо». Светлана часто пересказывала мне эти эссе на совместных пробежках. Ей запросто удавалось бежать и одновременно говорить; казалось, она в состоянии продолжать это бесконечно.

– Сегодня, – рассказывала она, – я писала, что можно влюбить в себя абсолютно кого угодно, стоит лишь сильно захотеть.

– Но это не так, – ответила я.

– Почему?

– Как я могу влюбить в себя зулусского вождя?

– Разумеется, Селин, тебе потребуется географический и лингвистический доступ. – Мы бежали бок о бок по Оксфорд-стрит. Я на пару секунд отстала, чтобы пропустить женщину с коляской. Светлана писала, что любовь – игра, где опыт можно совершенствовать без конца, как во французских романах – неважно, идет ли речь о картах, которые надо правильно разыграть, или о случаях, когда любовь подобна струе, в которую надо уметь влиться.

– То есть ты полагаешь, любовь – это умение верно разыграть карты? – спросила я.

– Тоска, да? Иногда я думаю, что на свете, наверно, два вида любви. Первый, очень редкий вид – это когда она просто существует между определенными людьми естественным образом. В большинстве же случаев любовь надо выстраивать.

Для меня оставалось загадкой, как Светлане удается генерировать столько мнений. При контакте с любой информацией у нее тут же появлялось мнение. В то время как я ходила с одного занятия на другое, читала сотни, тысячи страниц отборных идей, принадлежащих лучшим мыслителям человечества, и со мной ничего такого не происходило. В старших классах у меня имелись мнения по множеству вопросов, но школа – это вроде тюрьмы, где неизменны противостояния и барьеры. Стоит барьерам исчезнуть, как вместе с ними уходит и смысл. Как у Чехова в «Душечке»:

«Она видела кругом себя предметы и понимала всё, что происходило кругом, но ни о чем не могла составить мнения и не знала, о чем ей говорить. А как это ужасно не иметь никакого мнения! Видишь, например, как стоит бутылка, или идет дождь, или едет мужик на телеге, но для чего эта бутылка, или дождь, или мужик, какой в них смысл, сказать не можешь и даже за тысячу рублей ничего не сказал бы».

* * *

Время от времени в той или иной книжке мне встречалось что-то подобное, и это служило некоторым утешением. Но всё-таки иметь мнение – было бы лучше.

Мы обогнули станцию метро на Портер-сквер. Внизу под нами, по другую сторону сетчатой ограды, в свете розовых фонарей блестели рельсы и влажный гравий. Вывеска «Данкин Донатс» и большие часы. Откуда-то доносился голос попрошайки.

– Ничего, если я задам тебе личный вопрос? – спросила Светлана.

– Ничего.

– Ты сейчас с кем-нибудь встречаешься?

– Нет.

– А кто тот парень, с которым я тебя видела? Понимаешь, о ком я. Твоего роста, шатен, аккуратный, весь такой американский.

– А, Ральф! Мы дружим еще со школы.

– Не смогла понять по вашему языку тела. Сначала мне показалось, что вы – пара, а потом – что нет. Вы уже ходили куда-нибудь вместе или типа того?

– Нет.

– Правда? А почему? Он симпатичный.

– Не знаю, – ответила я. – На самом деле мне кажется, что он гей.

– Почему ты так думаешь?

– Он не на шутку увлечен Джеки Кеннеди.

– Х-м-м. А это любопытно. – Светлана рассказала, что у нее в сербохорватском клубе есть знакомая лесбиянка и что та непрерывно думает о Джеки Кеннеди, Марии Каллас и Мэрилин Монро – насколько они были талантливы, эстетичны, близки к могущественным людям – и несчастны.

* * *

На следующий день мы с Ральфом ужинали, и к нашему столику подошла Светлана.

– Можно присоединиться? Не помешаю?

– Конечно можно, – ответил Ральф.

Она плюхнула свой поднос и принялась рассказывать о дружбе Валери с глухой девушкой по имени Пейшенс из ее класса по физике.

– Не думаю, что она ей как-то особенно нравится, но глухого человека – тем более по имени Пейшенс[10] – нельзя просто взять и проигнорить. А ведь тусоваться с ней – это так выматывает! Да, она умеет читать по губам, но ты должен стоять прямо напротив нее и говорить разборчиво, и при этом постоянно помнить, что нельзя позволять себе покровительственный вид. А некоторых людей она не может понять, и Валери приходится переводить. По телефону от имени Пейшенс тоже звонит Валери, и это ее страшно напрягает. Не знаю, сколько она еще выдержит. А у Ферн на шее сыпь из-за коллоквиума по биохимии. У нее вечно сыпь, но на этот раз больше похоже на крапивницу – вниз по всей спине. И довольно крупная, но я не буду вдаваться в детали за едой. Естественно, к врачу она не идет. Кстати, меня зовут Светлана, а ты, наверно, – Ральф. Нужно пожать руку, но я боюсь, что подцепила у Ферн простуду. Она еще и простыла, но это другая история. Извините, что я столько болтаю. Такое облегчение, когда не нужно париться о чтении по губам.

После ужина мы отправились в киноархив смотреть «Казанову» Феллини. Дорожка была слишком узкой для троих, поэтому я шла рядом с Ральфом, и мы обсуждали Джеки, которая не желала брать в руки мемуары Казановы, поскольку считала его жуликом, но Кассини убедил ее прочесть, и она потом поблагодарила его в очаровательной записке.

Через некоторое время мне стало неловко, что я бросила Светлану одну, и я подождала ее. – Теперь я определенно понимаю, что ты имела в виду, когда говорила, что он, возможно, гей, – сказала Светлана. Мою грудную клетку пронзил ужас. Ощущение, что ты кого-то предал, ничуть не лучше ощущения, что предали тебя. Даже, наоборот, хуже.

– Светлана!

– Что? Да он не слышит, не будь параноиком.

Услышал Ральф ее или нет – по его спине было не определить.

Зачем я говорила о нем со Светланой? Зачем я вообще сказала ей о нем хоть слово? Тут я вдруг подумала, что мне будет стыдно, если даже Ханна узнает, как я порой о ней говорю. А как нам следует говорить о людях?

В «Казанове» чувствовалась некоторая мстительность, словно Феллини завидовал богатому сексу своего героя и старался, чтобы тот выглядел поглупее. Почему так хохотали женщины, я не поняла.

Судьба в Новосибирске

– Извините, вы едете в колхоз «Сибирская искра»? – спросила Нина водителя автобуса. Она была в Новосибирском аэропорту.

– Нет, – ответил водитель. – Вам нужно такси.

– Вы едете в «Сибирскую искру»? – услышала Нина вопрос. Она обернулась и увидела молодого человека с чемоданом. – Я тоже туда еду, – сказал молодой человек. – Поехали вместе.

– Хорошо, – ответила Нина.

В такси Нина вынула письмо Ивана из своего учебника по физике и перечитала его.

– Смотрите, – сказал молодой человек, показывая в окно. – Видите эти огни? Это – центр города, здесь больше миллиона жителей.

– О, – ответила Нина.

Молодой человек посмотрел на нее. – Я вижу, у вас книга по физике. Вы физик?

– Да, я на последнем курсе.

– Я тоже на последнем курсе. Давайте знакомиться. Меня зовут Леонид. Я учусь в Иркутском научном центре.

– Я Нина, – сказала Нина. – Я учусь в Московском государственном университете.

– Боже мой, москвичка! А что вы делаете в Новосибирске?

– Изучаю вопросы физики передвижения оленей, – ответила Нина. Она солгала.

У Леонида был задумчивый вид. Нина молчала.

– Иван Алексеевич Бажанов? – повторила директор «Сибирской искры». – Она посмотрела в большую книгу. – Бажановых здесь нет. Но есть один Боярский, тоже Иван Алексеевич.

– Он давно здесь работает? – спросила Нина.

– Нет, недавно. Всего три недели.

Сердце Нины забилось чаще. Иван исчез ровно три недели назад!

– Мне бы хотелось с ним встретиться, – сказала Нина.

– Вы можете встретиться с ним в пять часов, – пообещала директор. – А сейчас он на опытной ферме.

– А чем занимаются на опытной ферме? – спросила Нина.

– Изучают важные вопросы. Например, чем лучше всего кормить оленей? У каких лис самый теплый мех? К сожалению, посторонним туда вход запрещен.

– Понятно, – сказала Нина.

На самом деле Нине не было понятно. Почему изучение корма для оленей держат в тайне? Может, «опытная ферма» – это в действительности лаборатория ядерной физики? Может, Иван скрывается там под псевдонимом?

* * *

– Я предупреждала, что это случится, – говорила Анжела Ханне, когда я вошла. Обе повернулись и посмотрели на меня.

– Нас обокрали, – сказала Ханна.

Пропала моя куртка, гарвардский шарф Анжелы, одна из Ханниных клетчатых рубашек («моя любимая», сказала она) и все ее носки. Ханна разбирала носки, оставила их на банкетке, и их просто взяли и забрали.

– Я же говорила вам запирать дверь, когда уходите. Я говорила! – сказала Анжела.

– Я вышла в холл на пять минут! И вообще я думала, что ты дома. Откуда мне знать? Даже когда ты дома, то всё равно сидишь там у себя за дверью.

– Всё равно нужно запирать!

Украденная куртка когда-то принадлежала матери, она носила ее много лет, пока не купила себе дубленку. Я нашла эту куртку у нее в шкафу, когда мне было пятнадцать, а потом она увидела меня в ней и подарила. Я любила ее – квадратные плечи, большие пуговицы, легкий аромат духов.

* * *

Мне захотелось немедленно пожаловаться о своей утрате Ральфу, поскольку я знала, что он сможет утешить. Он предложил пройтись по магазинам. Ему всё равно нужно купить рубашки. Мы решили отправиться в универмаг «Файлинс Бейсмент», который считался важной частью бостонской жизни.

Стоя на эскалаторе, ты окидывал взглядом все залы «Файлинс», раскинувшиеся под тобой, словно исторический гобелен. Потом ты туда окунался. Везде, насколько хватало глаз, покупатели – с первобытной враждебностью, которая, казалось, угрожает самим буржуазным ценностям, воплощенным во всех этих шмотках, – старались ухватить кашемировые двойки, вечерние наряды для младенцев, плиссированные летние брюки. Штабель длинного термобелья напоминал груду сердец, выдранных из тел. В груде жадно рылись женщины, периодически кто-нибудь выхватывал предмет, поднимал его, и тот висел в воздухе – дряблый и неприкаянный.

Оказалось, у Ральфа имеются весьма конкретные и подробные мысли о женской одежде. – Если купишь эту штуку, – он показал на что-то вроде жакетки, – станешь носить соломенную сумку.

Я нашла ярко-красную облегающую кожаную куртку с капюшоном, с виду подходящую по размеру и уцененную на 75 процентов, и начала продираться к зеркалу, у которого стояли всего две дамы, всеми средствами старавшиеся занять позицию повыгоднее. Я топталась позади, силясь понять, как смотрюсь в этой куртке. Я не могла решить, хорошо выгляжу или плохо: в одном исследовании говорилось, что большинство девушек и молодых женщин воспринимают себя в зеркале недостоверно. В итоге я остановилась на бесформенном, достающем до лодыжек черном плаще, под которым поместилось бы всё что угодно. Он напомнил мне гоголевскую шинель.

* * *

Неделя выдалась тягостной. Девять часов, например, я провела, дрожа и кутаясь в свой гоголевский плащ, за просмотром девятичасового документального фильма о холокосте. В какой-то момент я решила, что у меня на бедре вскочила шишка, но это оказался мандарин: он вывалился через дырку в кармане и застрял за подкладкой.

Желаю тебе эффективной работы ферментных каналов, отменной регуляции цитокиновой сети и высокого уровня эндорфинов, – писала мать в электронном письме, которое прислала в два часа ночи, чтобы подбодрить перед коллоквиумами.

Будет чрезвычайно великодушно с твоей стороны, если ты позвонишь тете Берне в Измир, она упала и ушибла ногу. За это я получу от нее кучу бонусных очков. Позвони ей после часа дня, но не намного позднее, потому что потом у нее время коктейлей: тогда это потеряет смысл. Мать заканчивала заявку на грант, которую собиралась лично отвезти в Верхний Вест-Сайд, чтобы успеть к сроку. У Анжелы во время коллоквиумов было особое расписание, которое подразумевало громоподобный будильник каждые двадцать минут. Она не ложилась до половины пятого, но даже после этого будильник продолжал включаться, а Анжела не просыпалась. Мне приснилось, что каждой «длительности звона» соответствует своя степень «пробуждения». У слова «пробуждение» в этом сне был какой-то свой смысл.

Непрерывно шел дождь, причем на ветру струи летели горизонтально. Зонтик стал вещью с карикатуры. Библиотеки стали раздавать пластиковые пакеты с надписью «МОКРАЯ КНИГА – НЕ МЕРТВАЯ КНИГА». Считалось, что эти пакеты убедят тебя не выбрасывать промокшие книжки.

* * *

Во всем Париже лишь один наборщик умел расшифровать правки Бальзака на гранках.

* * *

Я написала работу о турецком суффиксе – miş. Из книги по сравнительной лингвистике я узнала, что образуемое им глагольное время называется «неочевидным», или «субъективным», и что подобные структуры существуют еще в эстонском и тибетском языках. Турецкое неочевидное время, – прочла я, – используется в различных формах, связанных с устной передачей текста или слухов: в сказках, в эпосе, в анекдотах – и в сплетнях. Я про себя подтвердила, что так оно и есть, но никогда сознательно не группировала эти формы в одну категорию и не пыталась выделить их общие черты. Выделить эти общие черты – дело весьма нелегкое, несмотря на то, что следовать самому правилу довольно несложно.

Одна из самых распространенных ситуаций, где употребляется турецкое неочевидное время, – говорилось в книге, – это общение с детьми. И это тоже я хорошо помню: «Что, по-твоему, случилось с куклой?» Неочевидное время позволяет говорящему исходить из того, что ребенок живет среди чудес и неведения, в состоянии, где каждая частица знания – это, в сущности, слухи.

Кое-что в – miş мне нравилось: в нем заложена своего рода встроенная неразбериха, он автоматически подразумевает забавное. Но в то же время он – проклятие, ты обречен осознавать, что всё, сказанное тобой, потенциально посягает на чужой опыт, что в твою субъективность вставлена бомба-ловушка и из-за нее твоя правда будет противоречить правде других. Этот суффикс компрометирует и трансформирует всё, что бы ты ни сказал. Какое глагольное время ни используй, он его изменит. И от этого никуда не деться. В жизни невозможно излагать исключительно факты о своих прямых наблюдениях – хоть по-турецки, хоть на любом другом языке. Ты вынужден прибегать к – miş уже в силу своей человеческой природы, в силу того, что ты существуешь во взаимосвязи с другими людьми.

* * *

На День благодарения я ездила к отцу в Нью-Орлеан. Наши отношения теперь стали проще и мягче, чем в прошлые годы. Отчасти я объясняла это тем, что приехала из Бостона, а не из дома матери.

Моя мачеха – тоже турчанка, но чрезвычайно легко приспосабливающаяся к любой среде, – приготовила индутрицу. Мой пятилетний единокровный брат еще не отошел от Хэллоуина. Ни о чем другом говорить он не мог.

– А что если когда тебе скажут «сласти или страсти», ты выберешь страсти, а весь твой дом превратится в воздушный шар и улетит? – спросил он. Мы все задумались.

– Ну что ж, – в итоге сказал отец. – Тогда, полагаю, тебе придется пополнить ряды бездомных.

* * *

Когда я вернулась в Бостон, шел снег. У меня не было ни шапки, ни перчаток. Прошлой зимой я носила перчатки. Куда они делись – неведомо. Но помню, что позапрошлой зимой я носила другие.

На вокзале люди пили кофе и читали газеты. Мне было радостно видеть, что жизнь течет – настоящая жизнь, когда люди работают, не спят, хотят закончить свои дела, ведь именно в этом – смысл кофе. У Пастернака есть стих с похожим настроением: «Не спи, не спи, художник». По-русски он звучит лучше, чем английский перевод «Don’t sleep, don’t sleep artist», поскольку в русском «художник» – три слога, это амфибрахий, как в слове «спагетти» или «аппендикс». «Don’t sleep, don’t sleep, горилла», – звучало в голове, пока я спускалась на эскалаторе в метро.

В это мое возвращение в Бостон город с его специфической атмосферой меня как-то особенно взволновал. По дороге в Кембридж я мысленно переставляла и компоновала названия станций.

Элиот, Холиок, Копли-Сквер,

Симфони, Уоллэстон, Хусак-Пир,

Марблхед, Мэверик, Фенуэй-Парк,

Хэймаркет, Маттапан, Кодмэн-Ярд,

Уандерленд, Провиденс, Бикон-Хилл,

Уотертаун, Резева, Мистик-Молл.

Площадь Гарвард-сквер выглядела по-новому и в то же время знакомо. Мне пришла мысль, что по этой площади сразу видно: конфигурация ее домов и прилегающих улиц кажется хорошо известной и исполненной особого смысла не только мне, но и множеству других людей.

Когда я подошла к общаге, оттуда кого-то выносили на носилках. Этот кто-то оказался Ханной.

– Привет, Селин! – помахала она мне. – Ну разве не смешно?

– Пожалуйста, лежите, – сказал санитар.

– Я упала с лестницы! Представляешь? – Не дожидаясь ответа, она снова легла на спину, и санитары продолжили свой путь к припаркованной «скорой».

Ханна провела ночь в больнице, и я проспала целых четырнадцать часов. На другой день я отправилась в военторг за перчатками. На стеллаже преобладали центральноамериканские варежки с кисточками. Там было несколько пар хороших кожаных перчаток, но слишком маленькие и дорогие для меня. Купив в итоге голубые лыжные рукавицы, я пошла взглянуть на обувь. Я круглый год носила одни и те же мужские кроссовки. Женскую обувь моего двенадцатого размера найти практически невозможно. В магазине обнаружилась пара польских шнурованных ботинок унисекс из материала, с виду напоминающего моченый картон. Эти тяжеленные, с круглыми носками и пластиковыми наборными каблуками, ботинки были, несомненно, самой уродливой обувью, какую мне доводилось видеть, но зато годились по размеру и цене.

На следующий день снова шел снег. На завтраке трое разных людей сделали комплимент моей новой обуви. Словно во сне. На занятиях по русскому мы должны были рассказать, как провели День благодарения. Иван ездил в Канаду.

– У вас изменилась прическа, – сказал Гриша Варваре.

– Да? Я не стриглась.

Он прищурился на нее.

– Думаю, волосы подросли.

Мы прошли несколько неправильных глаголов, которые Варвара «неправильными» не считала. Она сказала, что их неправильность строится на самом деле по определенной модели, хотя в самой этой модели некоторая неправильность всё же имеет место.

После русского я пошла в корпус искусств, разглядывая ботинки и раздумывая, смогу ли я их когда-нибудь потерять, и вдруг услышала голос сзади.

– Соня! – это был Иван, он протягивал мне какой-то мягкий голубой башмак.

Башмак оказался моей новой лыжной рукавицей. – О нет! – сказала я. – Значит, я уже пытаюсь их потерять.

– Пытаешься? То есть это трудная задача?

– На подсознательном уровне я должна это сделать, – объяснила я.

– Ясно, – сказал он. – Прости, что помешал твоему плану.

– Всё нормально. Я потеряю их в следующий раз, когда тебя не будет рядом.

– Но имей в виду, когда ты в следующий раз что-нибудь при мне уронишь, я подбирать не стану.

* * *

Когда прошла первая треть учебного года, я сказала Анжеле с Ханной, что настала пора передавать отдельную спальню новому владельцу. Ханне было лень переносить свои вещи, поэтому комнату заняла я. Понадобилось два дня, чтобы Анжела завершила переезд. Я жалела ее, но не слишком.

* * *

На «Строительстве миров» последним заданием было построить мир. Я решила написать рассказ с иллюстрациями. Во всех своих рассказах того времени я брала за основу ту или иную необычную атмосферу, впечатлившую меня в реальной жизни. Я считала, что в этом и состоит суть писательства: сочинить цепь создающих определенное настроение событий – с чего всё началось и к чему это привело.

В атмосферу, о которой мне предстояло писать, я попала пару лет назад на весенних каникулах – мы с матерью тогда ездили в Мексику. Что-то случилось с заказным автобусом, и вместо аэропорта мы очутились во дворе странной гостиницы, двор был выложен розовой плиткой, а из динамиков звучало «Адажио» Альбинони; вдруг что-то коснулось наших рук, и это оказался пепел. Моим пляжным чтением тогда была «Чума» Камю, и я представила, что мы не сможем уехать, что так и останемся в этом розовом дворе навеки.

Рассказ, который воссоздал бы то настроение, – розовая гостиница, Альбинони, пепел, невозможность уйти, – я хотела написать в исключительной, величественной манере. На самом деле мы провели в том дворе всего часа три. Я была приехавшим с матерью американским подростком – что на свете может быть менее интригующим и величественным? Просто квинтэссенция малопримечательного события: у пары американок задерживается вылет. В рассказе же персонажи должны будут застрять там надолго и по какой-то настоящей, серьезной причине – типа болезни. Гостиница находится где-нибудь далеко – вроде Японии. А администрация приносит извинения за бесконечное «Адажио» в залах и в лобби, объясняя накладку хроническими техническими проблемами, устранить которые весьма непросто.

* * *

Хотя «Строительство миров» значилось в списке как курс по студийному искусству, Гэри сказал, что студийные занятия были бы пустой тратой времени в классе. Мы, как настоящие художники, должны учиться уделять искусству свое время. Школьными художественными принадлежностями пользоваться тоже не позволялось. Чтобы всё – как в жизни.

За принадлежностями я отправилась в магазин. Там всё ужасно дорого стоило. Я купила две стопки ярко-розовой бумаги для принтера и покрыла ею стены, пол и мебель своей новой спальни. Так я могла делать фотографии, якобы снятые в розовой гостинице. Любого, кто проводил хоть сколько-нибудь времени в моей комнате, начинало слегка мутить от резинового клея. Светлана сказала, что не представляет, как я могу так жить.

– Пойми, больной в розовой гостинице – это теперь ты.

Лабораторный роман

За дверями кабинета ждал высокий молодой человек. Нина видела только спину, но тут же узнала.

– Иван! – крикнула она.

Человек обернулся. Это был не Иван – или, по крайней мере, не Нинин Иван.

– Извините, – сказала Нина, смутившись. – Я ищу своего знакомого Ивана Алексеевича Бажанова. Но я вижу, что вы – это не он.

Молодой человек улыбнулся.

– Нет, я – Иван Алексеевич Боярский. Имя и отчество у меня такие же, а фамилия – другая.

– Я ошиблась, – сказала Нина. – Извините. До свидания.

– Куда вы сейчас?

– В Новосибирск, в Институт космологической физики.

– Это три километра отсюда, а у вас – чемодан, – заметил Иван Боярский. – Давайте поедем на моем тракторе.

В Сибири живут добрые люди.

Нина постучала в дверь лаборатории Иванова дяди. Дверь открыл… Леонид, тот молодой человек в такси.

– Нина? Какая радость! Но я не понимаю. Зачем вы здесь?

– Я здесь, потому что… потому что профессор Бажанов – мой родственник, – солгала Нина. – А вы, Леонид, вы здесь почему?

– В лаборатории я изучаю электрические свойства вечномерзлого грунта.

– Это очень интересно, – сказала Нина. – А профессор Бажанов здесь?

– Нет, он сейчас в ледовом лагере.

– Можно подождать?

– Конечно. Пожалуйста, садитесь.

Но Нине не сиделось. Она принялась ходить по комнате.

В лаборатории стояли три стола. На первом стояла табличка «А. А. Бажанов». Это – дядя Ивана. На втором – табличка с женским именем «Г. П. Устинова». И на столе этой самой Устиновой стояла фотография Ивана – Нининого Ивана! Увидев табличку на третьем столе, Нина не поверила своим глазам: «И. А. Бажанов». Это были инициалы Ивана. И тут же на столе лежал блокнот, а на нем – записка:

Иван,

меня задержали в обсерватории. Извини. Найду тебя в ледовом лагере.

Твоя Галя

Твоя Галя? Нину охватило недоброе предчувствие.

– Скажите, Леонид, а кто такая Г. П. Устинова?

Лицо Леонида потемнело.

– Галина Петровна – наш геохимик, – ответил он. – Я ее раньше неплохо знал. Понимаете, у нас тут «лабораторный роман»: она только что вышла замуж за Ивана Алексеевича, который тоже здесь работает. У нее на столе – его фото.

– О! – Нина посмотрела на фотографию Ивана. – Он очень симпатичный. Однако, Леонид, прошу прощения. Мне пора ехать.

– Как? Разве вы не хотите дождаться своего родственника, профессора Бажанова?

– Извините. Не могу больше ждать. Пожалуйста, не говорите никому, что я приходила.

Леонид не успел ответить, как Нина ушла.

Привет, Селин!

Получила твое сообщение про иранский фильм, но сейчас уже семь. *Вздыхает*. Выходные проходят нормально, если не считать, что меня немного мутит и что скопилось невообразимое количество чтения, а я еще не бралась. Завтра у меня аттестация по тхэквондо. Вчера пыталась заняться одним художественным проектом, но сложно, когда время поджимает и когда нет личного пространства. Я люблю Вал и Ферн, но если хочется поэкспериментировать, нужно одиночество. Ладно. Надеюсь, тебе понравится картина и не окажется, что она – об иранских картофелеводах. Извини, что не смогла пойти.

Твоя Светлана

PS. Кстати, мне приснилось, что мы с тобой прямо посреди Мемориал-драйв стреляем друг в друга краской из игрушечных пистолетов и что нам очень весело.

Привет, Селин!

Слышала, что ты заглядывала, – но я беспробудно спала. Я приболела, но сейчас уже вроде нормально. Есть ли сеанс позднее, чем 7:30? Если нет, то пойдем на 7:30, но если есть, то это лучше, потому что мне нужно кое-что дочитать.

Хм. Вижу, ты изучаешь russkii. Ничего себе. Мне тут из чтения остался только Карл Великий. Ура! (Как пишется «ура», с одной «р» или с двумя?) Кстати, как я понимаю из письма, тебя опять ждут неприятности из-за разногласий с этой лингвистической книгой. *Вздыхает*… некоторые вещи просто неизменны, да?

Сегодня сдавала кровь, у меня снова возникла жуткая фантазия, будто меня душат трубкой с кровью и она завивается вокруг, словно кишка. Я так напугалась. Вот куда пойдет моя кровь? Будет течь в чужом мозгу… Кровь, которая питает мои мысли, будет питать мысли чужого человека. Какое странное внедрение! Ладно. Хотелось бы с тобой поболтать, но, думаю, ты сейчас занята, что-нибудь вынюхиваешь. Очередной дикий проект – в холоде, в темноте, под дождем…

Сообщи мне о сеансах. Я буду в своей комнате… читать…

Твоя Светлана

Привет, Селин!

Сегодня с кино ни хрена не выходит. У меня 180 страниц о Каролингском Ренессансе, я должна их прочесть сегодня за вечер, и мне это НЕ НРАВИТСЯ. *Вздыхает*. Что-то наши кинематографические планы никак не складываются. Это всё я виновата. Меня гложет вина, тебе ведь знакомо это чувство (ха-ха). Я бы пообещала, что мы в пятницу пойдем на Гоголя, но уже научилась ничего не обещать.

Кстати, эта розовая бумага – крутая. Надеюсь, ничего страшного, если я использую один листок для скромных утилитарных целей и напишу тебе на нем эту записку. (Я специально взяла надорванный). Чтобы ты была в курсе, как мне там во сне, сообщаю: мне снилась сестра, будто с ней на йоге произошел несчастный случай, и один человек сказал, что она похожа на белку в блендере. Ужас, да?

О, а вот и ты, в классном желтом свитере. Как же здорово ты умеешь носить яркое.

Светлана

* * *

Деньги были на исходе, и я подала заявление на место в библиотеке. Когда я рассказала об этом матери, в трубке повисло долгое молчание; мать еще не произнесла ни слова, а я уже знала, что она – вне себя. Ей приходится вкалывать именно затем, чтобы я могла посвящать себя учебе и не думать о деньгах, а если мне не хватает, она возьмет из пенсионных и вышлет чек, но если я действительно хочу быть полезной обществу, то лучшее место – социальные службы. Мне сразу стало стыдно за свое желание иметь больше денег. На что? – на очередные уродские ботинки? но очередное унылое кино?

Из чувства вины, привычки слушаться матери и интереса к проблемам освоения второго языка я в качестве преподавателя ESL[11] включилась в образовательную программу для взрослых в районе многоквартирной застройки. Выяснилось, что таких учителей уже хватает, а сейчас надо, чтобы кто-то преподавал математику на уровне старших классов. Освоение математики старших классов меня интересовало не очень сильно, но кто сказал, что мы попали на эту землю для развлечений?

Чтобы добраться до района, нужно сесть в автобус до медицинской школы, миновать чуть не пятнадцать больниц, а потом перебраться через железнодорожные пути. Мне никогда раньше не доводилось бывать в таких местах, я и ожидала увидеть нечто импровизированное, слепленное на скорую руку, но в этой институциональной массивности было нечто ужасное. Ты смотришь и понимаешь, что эти дома всегда были депрессивными – депрессивными по самому своему дизайну, самой конструкции, – и что депрессивность никуда не уйдет, пока – возможно, через сотни лет – некая сила не сравняет их с землей. Клочки неухоженной травы напоминали зачес на голове лысого, который не желает смотреть в глаза реальности. На каждой стене – обязательно граффити. Не разноцветное веселое граффити, а вот эти вот неразборчивые каракули, повторяющиеся снова, снова и снова, словно грязная мысль, от которой не отделаться.

Классные комнаты располагались в жилом доме, перед которым во дворе стояла заброшенная печь. Я направилась вверх по лестнице, в комнаты, предназначенные для занятий со взрослыми. Там оказалось что-то вроде «лобби» с детскими миниатюрными стульями и столиком, хотя никаких детей в программе не было. На столике – ведомость для регистрации, горшок с засохшим паучником и дохлый паук. На полке в стенном шкафу лежала стопка толстых тетрадей с обложками под мрамор и коробка незаточенных карандашей «Тикондерога».

Моя студентка Линда опоздала на десять минут. Примерно моих лет, худощавая, на губах – сиренево-металлическая помада, на ногтях – соответствующий лак. Она протянула мне сложенный лист бумаги. Я развернула его и прочла: Линде нужно помочь с дробями.

Из двух комнат мы выбрали ту, что поменьше, и сели там за складной закусочный столик. Линда открыла страницу в учебнике, по которому должна была заниматься. На странице изображалась таблица для составления дробей.

Похоже, таблицу она уже выучила, поскольку, когда я вписала в нее другие числители и знаменатели – типа 2 и 3, – она без труда расположила их друг над дружкой – типа 2/3.

– Именно так, – сказала я.

Линда вздохнула и направила взгляд в окно.

– Не понимаю, зачем это, – ответила она. Это чувство было мне глубоко понятно. Отодвинув таблицу, я попыталась объяснить смысл дробей. Я нарисовала круг и сказала Линде, что это – пирог. Она приняла раздраженный вид. Я вспомнила, как руководитель программы, пожилой человек, еще со школы работавший с социально незащищенными слоями населения, говорил, что математику всегда лучше объяснять на примере денег, поскольку это сразу показывает ее роль в повседневной жизни. Я открыла в тетради чистую страницу и объяснила, что если числитель – единица, а знаменатель – четверка, то это будет ровно квортер, 25 центов, и что если мы возьмем четыре таких дроби, то получим доллар – то есть полезно уметь делить целое на части и говорить об этих частях.

– Вы наверняка часто имеете дело с дробями, – сказала я. – Просто не знаете, что это так называется.

Линда снова вздохнула.

– Возможно, тебе это и важно, – ответила она. – Но не мне. У меня есть заботы поважнее.

Я кивнула, обдумывая, что сказать.

– Дело в том, – произнесла я, – что это нужно для сдачи экзамена по общеобразовательной подготовке. Чтобы его сдать, надо знать дроби.

– Не-а, – ответила Линда. Она по-прежнему смотрела в окно. Я тоже направила туда взгляд. Увидела мусорный бак и пару голубей. Шел дождь.

– В каком смысле «не-а»? – спросила я.

– Не-а, – повторила Линда. – В экзамене ничего нет про пироги. Там спрашивают по этой книжке. Учителя не говорят о пирогах.

Я обдумала ее слова. Обдумала слова об экзамене. Пообещала, что о пирогах больше говорить не будем, а просто займемся учебником. Я открыла следующую страницу. «Теперь вы готовы перейти к сокращению дробей, – прочла я. – Вместо 2/4 напишите 1/2». Ни иллюстраций, ни объяснений, ничего, что могло бы объяснить, почему 2/4 и 1/2 – это одно и то же. Под заголовком «Практические задачи» стоял список дробей, которые требуется сократить. Мысль о том, что нужно объяснить сокращение дробей, не прибегая к пирогам или деньгам, меня ужасно обескураживала.

– Поскольку таблицу вы уже выучили, – предложила я, – то, может, на сегодня закруглимся?

Линда не ответила. А вдруг «закруглиться» – это элитарное словечко, которое употребляют только богачи? – подумала я.

– Может, по домам? – сказала я. – Встретимся на той неделе.

Она кивнула, положила учебник в сумку и ушла.

* * *

– Тебе не нужно заступаться перед ней за дроби, – сказала Светлана. – От нее хотят, чтобы она вызубрила учебник, а не чтобы поняла.

Светлану я застала у меня дома, она сидела за моим столом и усердно писала на розовом листке. Когда я вошла, она даже не подняла глаз. Заглянув через плечо, я увидела, что наш план похода на «Броненосец “Потемкин”» отменяется. Левой рукой Светлана перебирала на шее бусы – связку крупных зерен янтаря.

Она поставила подпись с вычурной «С» и вручила мне листок.

– Я написала тебе записку.

Вместо кино мы отправились к ней, устроились на кровати и принялись за чтение «Нины в Сибири». Читать со Светланой было удобно, поскольку все слова она знала из сербохорватского: зачем всякий раз лезть в словарь, когда можно просто спросить у Светланы.

История Нины становилась путаной и печальной. Она выяснила, что Иван работает у дяди в лаборатории и женился на специалистке-геохимике. Но это всё – не точно, поскольку с самим Иваном она еще не говорила, а просто видела рабочий стол с табличкой и запиской от жены.

– Кто пишет эти тексты? – спросила я. На обложке стояло только название – «Русское чтение I».

– Ума не приложу, – сказала Светлана и вернулась к своему учебнику по психологии.

Я вынула 1020-страничный роман «Холодный дом» из серии «Нортон Критикал», он одновременно поглощал меня и отталкивал, словно ужасно длинный чужой сон. Я в сотый раз перечитала одно и то же предложение:

В заключение Воулс присовокупляет добавочный пункт к этой декларации своих принципов, сказав, что поскольку мистер Карстон собирается вернуться в полк, не будет ли мистер Карстон так любезен подписать приказ своему банкиру выдать ему, Воулсу, двадцать фунтов[12].

Вновь и вновь Воулс присовокупляет добавочный пункт о деньгах. Вновь и вновь – мистер Карстон, банкир, не будет ли любезен двадцать фунтов… может быть.

Светлана выделяла какой-то фрагмент про деиндивидуацию, левой рукой перебирая свои янтарные бусы.

– Красивые бусы, – сказала я.

– Что? – откликнулась она.

Я решила, что заставлю ее поднять взгляд.

– Твои бусы, – сказала я. – Они очень красивые.

– А-а, это? Подарок от моего аналитика.

Раз упомянут аналитик, значит, я победила и она сейчас будет говорить, а не читать.

Ее психоаналитик на День благодарения ездил на конференцию в Москву. Это была его первая поездка в Восточную Европу, и всё вокруг напоминало ему о Светлане. Ему постоянно встречались разные Светланы – большей частью тоже аналитики, кроме одной, турагента. В янтарной лавке он засомневался – не нарушит ли он профессиональную этику, купив Светлане подарок. Он посоветовался с одной из русских Светлан, которая помогала ему выбрать подарок для супруги. Та призвала его следовать благородному порыву.

– В принципе, это пустяк, – сказала Светлана. – По его собственным словам, бусы стоят пятнадцатую часть из того, что я заплатила ему с сентября. К тому же, мои выплаты покрывает страховка. В некотором смысле эти бусы – подарок от «Голубого Креста Массачусетса».

Мне не хотелось возвращаться к «Холодному дому», и я спросила ее о медстраховке. Задавая вопрос, я размышляла: ведь «Холодный дом» – это, в сущности, книжка о скучной канцелярщине, но тогда почему же я вместо чтения интересуюсь скучной канцелярщиной Светланы? Светлана широко распахнула глаза. Она сказала, что в страховую форму можно было вписать психологический диагноз, а она однажды видела свой – четырехзначное число, соответствующее номеру статьи в DSM-IV[13].

– Только представь, – говорила она, – четыре цифры. И в них – то, чем ты страдаешь. – Она спрашивала у аналитика, что скрывается за этими цифрами, но тот не ответил. Он сказал, что значение имеют не слова в DSM, а слова, которые звучат в этой комнате, произносятся между ними. Но Светлана уже мнемонически запомнила эти цифры, они впечатались в ее мозг, и позднее она отправилась в научную библиотеку и отыскала DSM-IV. – Я увидела их на полке в хранилище. Два огромных тома в твердой обложке.

– И?

– И… Я не стала смотреть. Ушла из библиотеки. Потеряла всякий интерес.

* * *

Я стала забывать прочитанное. Всё началось на занятиях по разговорному русскому. На урок я опоздала, они уже читали вслух. Иван подвинул ко мне свой учебник и показал нужное место. Когда дошли до строчки, где Нина смотрит в окно и вспоминает Леонида, Иван наклонился ко мне:

– Похоже, она всё время думает о мужчинах.

– Извини, что?

– Сначала она думает об Иване. Потом – о Леониде. Всегда – о мужчинах.

– Да, точно, – сказала я. – Странно.

Нам с Иваном дали разыгрывать сцену в Новосибирске – ту, которую я читала и о которой размышляла, – но вдруг у меня полностью вылетело из головы, что я должна говорить. И посмотреть было негде, поскольку книжку я забыла дома. Я стояла в страхе, припоминая лишь, что там какие-то плохие новости для Нины.

– Иван, становись сюда и жди Соню, – сказала Ирина. – Не так, повернись спиной. Соня, иди к Ивану. Нет, не как на похоронах, – ты спешишь. Вот так. – Иван стоял лицом к окну, и Ирина торопливо пошла к нему, озабоченность на лице сменилась восторгом. – Иван!

Мной овладел ужас. Я не могла вспомнить, чтобы Нина встречалась с Иваном. Как я могла забыть такой момент!

Ирина повернулась ко мне.

– Теперь, Соня, твоя очередь.

Я тоже пересекла комнату, пытаясь принять восторженный вид.

– Иван! – сказала я.

Иван повернулся. На лице – абсолютное отсутствие эмоций.

– Добрый день, – ответил он.

– Иван? – сказала я. – Это ты?

– Да, я Иван. Мы знакомы?

– В смысле, знакомы? Я думала, мы друзья.

– Соня, – в голосе Ирины звучал упрек. – Ты сделала домашнюю работу?

– Сделала, честное слово, – ответила я. – Но я почему-то совсем не помню, что там происходит.

Она вздохнула.

– Читай сейчас и вспоминай. Только быстрее!

Иван протянул мне книжку. Читая, я стала припоминать, что это – не тот Иван, а другой, которого зовут почти так же. Зачем вставлять такую идиотскую деталь? – подумалось мне.

– Да, извините, – сказала я. – Я ищу Ивана Бажанова. А вы – другой Иван.

– Да, я Иван Боярский, – ответил Иван. – Мы с вами незнакомы.

– Я ошиблась, – сказала я. – Извините, мне нужно идти.

– Хорошо, – ответил он. – Я отвезу вас на тракторе.

– Спасибо, – сказала я. – В Сибири очень добрые люди.

* * *

Мне ужасно не хотелось идти на «Строительство миров». Увидев значок Красного креста, я вспомнила, как Светлана сдавала кровь, и подумала, что это – неплохой предлог опоздать. Я пошла, ориентируясь по значкам, и оказалась в мезонине языкового корпуса, разделенном на сектора голубыми пластиковыми перегородками.

– Пожалуйста, посидите спокойно, я возьму немного крови, – монотонно произнесла медсестра, поднялась и подошла. Наклонившись очень близко, она провела рукой по моим волосам, и я услышала щелчок.

– Это новинка, – сказала сестра. – Мы теперь берем кровь из уха. – Она показала размытую лиловую мимеокопию карты мира и спросила, не ездила ли я в последние два года в отмеченные регионы. На мелкой карте вся Турция оказалась размером с виноградину. Нижняя часть Турции была выделена.

– Это что, весь юг Турции? – спросила я. Сестра ответила, что это только юго-восточная Анатолия. Я сказала, что бывала в южно-центральной Анатолии. Она ответила, что с медицинской точки зрения это неважно. Затем она спросила, был ли у меня секс с мужчиной, у которого после 1977 года был секс с другим мужчиной, или который получал наркотики или деньги в обмен на секс, или который давал наркотики или деньги в обмен на секс.

– Тут я вас перебью, – сказала я. Она направила на меня выжидающий взгляд. – В смысле, у меня вообще ни с кем не было секса.

Ее взгляд стал строже, она посмотрела на меня поверх очков.

– Был у вас секс с человеком, который вступал в половую связь в обмен на наркотики или деньги?

В комнате этажом ниже были зашторенные зеркальные окна. Я легла на стол. На потолке я увидела карточку: «Простой вопрос: в каком направлении вращается Земля – по часовой стрелке или против, если смотреть с Северного полюса?»

– Хорошие вены, – сказала сестра.

– Спасибо, – ответила я.

Пульс в моем предплечье замедлился, кисть – похолодела. Я думала о лиловой карте, о карте Анатолии и о том, как вращается Земля. В итоге я нашла ответ, вспомнив песню, где строчка «beauty and the beast» рифмуется с «rising in the east»[14]. Ко мне приблизился белый силуэт, похожий на воздушный змей.

– У некоторых она течет медленнее, – произнес голос.

Казалось, время стало мягким и липким. Парня с соседнего стола уже отпустили, хотя он пришел позже меня. Свой мешок крови он уже набрал. Эй, сердце, видишь? Ты видишь? Ты учишься? Чему ты можешь учиться? Я поймала себя на мыслях о Нине, которая всегда думала о мужчинах, а потом решила подумать об Иване, и пульс участился. Может, так я ускорю процесс?

– Впервые сдаете? – спросила женщина.

– Да, – ответила я.

– Я так и подумала.

Когда иголка была в вене, я ее не ощущала, а когда вынимали – почувствовала.

* * *

На наш второй урок Линда тоже опоздала. Я сидела на детском стульчике и сквозь треснутое окно разглядывала мусорный бак, из которого теперь торчал диван. Ноги затекли, я поднялась, провела инспекцию паучника и выкинула сухие листья в корзину. Потом принялась вышагивать по трем комнатам, отведенным на обучение взрослых, – в темный холл и назад, через два смежных класса и лобби. Я кружила и кружила по этому контуру, словно неотвязная мысль.

Линда явилась через сорок минут. Мы пошли в класс поменьше и сели за тот же складной столик. Она плюхнулась на стул, будто много дней провела на ногах. Я спросила, что новенького в учебнике про дроби. Она пролистала книжку серебристо-лиловыми коготками и открыла ее на уроке о том, как переводить «смешанные дроби» типа 2½ в «неправильные дроби» типа 5/2.

Я вспомнила, что три пирога тут не пройдут. И подумала, как славно было бы сейчас сидеть и есть пирог. Я пыталась найти самый простой способ натаскать ее на решение этих примеров. – Тут нет ничего страшного, – сказала я. – Просто умножаете цифру внизу на цифру слева. Потом прибавляете верхнюю цифру – и готово.

Опустилось молчание.

– У меня столько всякой фигни поважнее, – сказала Линда. – Ты даже не представляешь.

– Наверное, экзамен по общеобразовательной подготовке – это тоже важно?

Она уставилась на меня.

– А кто ты? Чем ты занимаешься весь день? Это твоя работа?

– Я… Я студентка, – ответила я. Руководитель программы особо предупредил нас, чтобы о Гарварде мы даже не заикались и отрицали, что мы студенты, даже если спросят в лоб. Но он забыл упомянуть, кем именно мы должны представляться.

– Студентка? – Вид у нее был пораженный. – И ты учишь вот эту хрень?

– Ну, не совсем эту хрень. Я занимаюсь другими вещами. Но когда-то проходила и дроби, да.

Она покачала головой.

– Ты понимаешь, что я говорю? Мне некогда этим заниматься.

– Я понимаю, что вы говорите, – ответила я. – Но разве это – не вопрос выбора? Если вы не хотите приходить сюда, вас никто не заставляет. Но если вы хотите, то тогда мы должны учить дроби.

– Выбор? – Она фыркнула. – Тут ни у кого нет никакого выбора. Учитель сказал, что я должна сюда ходить.

Она спросила, где Итан. Это другой ее преподаватель. Я ответила, что он приходит по вторникам. Она спросила, почему бы ему не приходить по пятницам. С этим ничего не поделать, ответила я.

Она вздохнула.

– Он, по крайней мере, не студент.

Я не стала ее разочаровывать и тоже вздохнула. – У вас есть домашняя работа на проверку?

После долгой паузы она вынула потрепанный листок газетной бумаги с задачами на сложение дробей. Это была домашняя работа, и она ее выполнила. Я поправляла решения карандашом, а она тем временем сидела, уставившись в окно. Верно решены четыре примера из десяти. Я вернула ей листок и объяснила ошибки. Она не смотрела на меня и не подавала никаких признаков того, что я здесь. Я написала ей несколько новых задач, похожих на те, где она сделала ошибки.

– Если хотите, вы можете оставшееся время порешать эти примеры.

Она по-прежнему на меня не смотрела, но через пару минут взяла листок и принялась за сложение дробей. Настал мой черед глядеть в окно. Под скрип этого жуткого карандаша и хлопки жевачки.

Усердно работай, забудь обо всём

Когда Нина вышла из лаборатории, снег и небо уже начали приобретать темно-синий цвет. Вдали сверкали огни «Сибирской искры». Она пошла навстречу им, размышляя, что делать дальше. Вернуться в Москву? Но Москва лишь напомнит ей о том, что она хочет забыть…

Нина постучалась в колхозные ворота. У нее было дело к директору. Она хотела поработать здесь пару недель.

Директор очень обрадовалась.

– Для хороших работников у нас двери всегда открыты, – сказала она.

Нина много работала и не думала почти ни о чем: ни об Иване, ни о физике. Она даже потеряла свой учебник. Ей было всё равно. Ее волновали лишь кроткие олени и лоснящиеся лисы. Какое счастье – усердно работать и обо всём забыть!

Нина подружилась с Иваном Боярским – Иваном-2, как она его называла, – и с его прекрасной женой, украинкой Ксенией. Порой Нина спрашивала себя: «А что если бы Иван-2 не был женат?» Могла бы она тогда влюбиться в него? Удивительно. Почему все Иваны на свете женаты?

Шли недели. Наступил Новый год. Нина, Иван-2, Ксения, директор и все работники пили «Советское» шампанское.

– С Новым годом! – говорили они друг другу.

Однажды темным зимним вечером директор сказала, что к Нине пришли.

– Кто это может быть? – подумала Нина.

У дверей в кабинет стоял Леонид. В руках он держал Нинин учебник по физике.

– Леонид! – сказала Нина. – Как вы меня нашли?

* * *

Светлана спрашивала своего психиатра, когда она поправится? Тот ответил, что это неверная постановка вопроса. Видимо, люди в этом смысле не «поправляются». Тогда Светлана спросила, когда она сможет нормально функционировать, и он ответил, что года через два. Поначалу, говорила она, срок показался ей вечностью, но, поразмыслив, решила, что это не так уж и долго.

– А что значит «нормально функционировать»? – спросила я.

– Это значит быть способной взглянуть в глаза прошлому. Иметь нормальный секс. Не лежать без сна всю ночь в приступах тревоги.

– Хм. Думаешь, большинство людей глядят в глаза прошлому и имеют нормальный секс?

– Да, я так думаю, – сказала она. – В любом случае, даже если их меньшинство, среди них должна быть я. В глубине души у меня есть талант к благополучию. Я это чувствую.

Я кивнула. Мне тоже казалось, что талант к благополучию у нее определенно не отнимешь.

* * *

В студенческой газете мы прочли, что из окна третьего этажа психологического корпуса выпрыгнул раздетый первокурсник. Сугроб смягчил падение, и сейчас он в больнице проходит курс экспозиционной терапии. Газета не называла имени, но уже к обеду все первокурсники знали, что это – Итан из Пеннипакера[15].

У Диккенса, подумала я, оказалось бы, что выпрыгнувший из окна Итан – тот же Итан, который учит Линду. Но поскольку дело происходит в реальной жизни, этот Итан, скорее всего, не тот. Дефицита Итанов определенно не наблюдалось.

Тем не менее после обеда мне позвонил директор программы и попросил заменить обычного учителя Линды, поскольку тот приболел. Я ответила, что у меня занятия. Он стал говорить об обязательствах перед учащимися района, которым, чтобы изменить свою жизнь, приходится идти на жертвы. И мы тоже должны принести свою жертву, должны подать им пример, поскольку в прошлом им уже столько раз приходилось разочаровываться. Все его слова, конечно, имели смысл, но мне всё равно казалось несправедливым, что он на меня орет. Ведь я даже не прыгала из окна.

* * *

Линда трижды спросила меня, что с Итаном.

– Выпрыгнул из окна, – в итоге ответила я. – Но не волнуйся, с ним всё в порядке.

– Из окна? – Она обернулась и посмотрела на окно, словно тоже подумывая о прыжке.

Сегодня проходили вычитание дробей. Почему вычитание всегда труднее дается, чем сложение?

Когда я шла к автобусной остановке, на улице кружилась взвесь ледяного дождя. Автобус оказался не таким набитым, как обычно. Свободных мест не было, но зато имелось достаточно пространства, чтобы вынуть плеер и время от времени глядеть в окно между головами пассажиров. Настроение улучшилось. Порой удивляешься, как сущая мелочь может приободрить тебя или расстроить при прочих равных условиях.

Но тут что-то случилось, и вот – я на полу автобуса, тет-а-тет с чьей-то обувью и моллюском жеваной резинки, свернувшимся в фольге. Рядом – плеер с открытой крышкой и вращающимися роликами. На полу вместе со мной – еще несколько пассажиров и бумажный пакет с апельсинами.

Наш автобус врезался в зад «мерседеса». Водитель «мерседеса» вышел из машины, встал у кабины и принялся орать на водителя шаттла. Наш водитель тоже вышел, чтобы показать, что умеет орать не хуже. Выглянув в окно, я увидела, что мы уже почти на Сентрал-сквер. Я протиснулась вперед, вылезла через водительскую дверь и пошагала к учебным корпусам.

Вскоре ледяной дождь сменился снегом, и всё вокруг сделалось красивым, приобрело новую значимость и новый смысл. Поскольку время ужина уже час как миновало, я в местном магазинчике купила йогурт и плитку шоколада. Все предметы в магазине казались сверхчеткими и ясными – стойка с газировкой, холодильные полки с йогуртом, красный огонек сканера.

На следующий день я позвонила руководителю программы и сказала, что больше не буду вести математику.

– Вы должны помнить, – ответил он, – что не все люди – студенты Гарварда. Вам нужно учиться смотреть на вещи с чужой точки зрения. Представьте, что к вам домой приходит белый привилегированный аристократ моложе вас и говорит: «Вы должны знать это, это и это, и тогда вы сможете стать частью моего общества». Вы что же – сразу доверитесь ему?

Я обдумала его слова.

– Не знаю, – сказала я, – но с общеобразовательной программой покончено. Если вам понадобится преподаватель ESL, дайте знать.

– Налаживание хорошего взаимопонимания требует времени, – сказал он.

– Я вешаю трубку, – сказала я.

Он вздохнул.

– Я свяжусь с вами по поводу ESL.

* * *

Я решила ходить со Светланой на тхэквондо. Сначала мы босиком бегали по кругу. Заброшенные лодыжки и ступни давали о себе знать. За стеклянной стеной зала располагался бассейн, где в тот момент шла тренировка по дайвингу. Как все эти люди поняли, что хотят научиться нырять со скубой?

Вместе со мной в углу стоял парень с зеленым поясом, он демонстрировал первый «туль» – серию танцеподобных движений, которые, по идее, должны защитить тебя в случае нападения. Я не могла понять, как танец может послужить защитой, если, конечно, атакующий сам им не владеет, а если владеет, то зачем ему нападать на тебя именно так?

В конце тренировки все уселись на пол смотреть, как продвинутые ученики будут по очереди разбивать деревянные доски. Доски держали два тренера – один поразительно высокий, а другой – чрезвычайно низкий. Последним вышел самый продвинутый ученик – с коричневым поясом. Высокий тренер решил, что одной доски мало, и взял еще несколько штук. Коричневый пояс ухмыльнулся, выполнил серию декоративных движений и нанес по дереву удар рукой. Ничего не случилось. Он покраснел и нанес второй удар. На третий раз послышался треск. И наконец после четвертого удара на пол посыпались щепки, стук которых сопровождался громкими выкриками поддержки. Лицо парня оставалось красным, он поклонился тренерам и сел обратно на пол.

– Тут еще пара досок, – сказал высокий тренер, обводя внимательным взглядом учеников. – Светлана, ты готова?

Светлана мельком улыбнулась ему робкой улыбкой, какой раньше я у нее никогда не замечала, и встала напротив класса, растирая ноги.

– Сейчас я выполню несколько упражнений ногой, – объявила она. При каждом ударе ее пятка попадала точно в центр доски. Она повторила это же движение еще раз и еще.

– Думаю, Светлана, ты справишься, – приговаривал тренер, пока она своей крепкой розовой пяткой молотила по центру доски.

– Теперь вы всё будете знать о моих обсессивных наклонностях, – сказала Светлана. Она отступила на шаг назад и сделала глубокий вдох. Улыбка исчезла. Ее нога, словно курок, вылетела вперед, и доска развалилась надвое.

* * *

Однажды утром по дороге на лекцию о Бальзаке я вдруг совершенно четко осознала, что этот парень, профессор, не расскажет мне ничего полезного. Несомненно, он знал множество полезных вещей, но не собирался о них говорить; он, скорее, снова поведает нам, что Бальзак изобразил Париж во всеобъемлющих деталях.

Вместо лекции я отправилась в подвал студенческой библиотеки, где хранятся правительственные документы. В других залах ноутбуком пользоваться не разрешали, поскольку остальным студентам мешает стук клавиш. Я открыла файл pinkhotel.doc[16] и начала писать.

В розовой гостинице ничего хорошего не происходило. Дело было в Токио. Одна семья остановилось там на две ночи. Отец семейства, кинорежиссер, собирался снимать документальный фильм о деревенской соловьиной ферме. Соловьиные гнезда использовались в производстве косметического крема. Проведя две ночи в Токио, отец с ассистентом отправились на ферму. Внезапно заболевшая мать не могла выехать из гостиницы, и ей с двумя дочерьми пришлось остаться там. Старшая дочь была влюблена в ассистента. Младшая же вела себя как сущая зараза. Рассказ так и назывался, «Зараза» – как бы аллюзия на «Чуму» Камю. Весьма тяжелый рассказ.

* * *

В недели, оставшиеся до зимних каникул, я совершала одинокие пробежки вдоль реки. Светлана не любила бегать по снегу, да и считала, что в темноте у речки небезопасно. Я же – в термобелье, ударостойких кроссовках и наушниках – чувствовала себя вполне изолированной и защищенной. В поле зрения, словно за стеклом, мелькали пейзажи. По одну сторону дорожки свет натриевых фонарей сверкал в полузамерзшей реке и отражался от низких облаков, а по другую – горящие пары автомобильных фар увеличивались в размерах и проносились мимо.

Однажды около одиннадцати вечера из темноты материализовался велосипед.

– Привет, Соня! – крикнул велосипедист, и только когда он исчез, я поняла, что это – Иван.

Я вернулась домой, из душевой вышла уже после полуночи, но усталости абсолютно не ощущала и чувствовала себя как в два часа дня. Высушив волосы, я вскипятила чайник и погрузила в чашку пакетик «клюквенного чая» из столовой. В комнате играла запись, которую я нашла на полке «Всё за доллар» магазина «Кристис», – скрипичный концерт Хачатуряна, дирижер Арам Хачатурян. Если внимательно прислушаться, то слышно, как кто-то покашливает – не исключено, что сам Арам Хачатурян.

Потом я читала. У Нины в кои-то веки дела налаживались, но мне всё равно не нравилось, что Леонид оказался бывшим Галининым парнем. Зачем вообще в этой истории отвергнутый бойфренд Нининой соперницы? Что это – сюжетная экономия или заявление о мироустройстве: типа, брошенные – как раз друг дружке пара?

В два часа ночи я принялась за уборку, хотя бардак в комнате был не таким уж и страшным. Из мемуаров Олега Кассини, валявшихся у меня под кроватью, я узнала, что он тоже страдал от бессонницы. Однажды ночью, пробудясь от тревожного сна, Кассини услышал, как первые строчки «Ада» Данте «металлически грохочут в подсознании: “Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу”[17]». На этих жутких словах по моим рукам пробежал холод. Я понимала, что речь идет о «кризисе среднего возраста». Но тут возникло ощущение, что мы всегда были и будем в середине нашего жизненного пути – возможно, до самой смерти.

Я проснулась в 9:07. Уставилась на часы, размышляя, что делать – остаться в постели, пойти позавтракать или же с опозданием бежать на русский. Так странно было представить, что все уже там, что в эту самую секунду идет занятие и весь класс – в сборе. 9:09.

Через пару минут порывистый ветер сдувал с ветвей сухие снежинки на мои щеки, еще теплые после подушки. Я опоздала на двадцать минут. В классе сидели только Иван и Борис. Ирина мне обрадовалась – ей не очень нравилось, когда на уроке только парни или только девушки. Она попросила меня встать рядом с Иваном и изложила свою идею: пусть Иван изобразит того Ивана, Нининого.

– Вы в итоге встречаетесь, – сказала она. – В Сибири. Понимаете?

Мы ответили, что понимаем, и встали друг напротив друга.

– Иван, – сказала я. – Ну вот мы и встретились.

– Это так, – сказал он.

Дальше мы стояли молча.

– Иван, – сказала Ирина. – Ты ничего не хочешь рассказать Нине?

– Ну, – произнес он. Посмотрел на пол, потом – на меня. На лбу появились морщины. – У меня есть жена, – произнес он. – И это – не ты.

Я знала, что эта сцена – понарошку, что она – всего лишь текст. Но внутри у меня всё опустилось, дыхание перехватило, а в груди поднялась волна тошноты. Я поняла, что надеялась услышать слова оправдания: может, он шпион или он скрывается от обвинений в преступлении, которого не совершал. Надеялась услышать, что его брак – фиктивный.

Ничего на самом деле не случилось, – уговаривала я себя. Даже в самом рассказе Нина всё время знает, что Иван женат. Это не новость. Ничего не изменилось.

Но даже в конце занятия я еще немного злилась на Ивана – так в реальной жизни сердишься на человека, который сказал тебе что-то дурное во сне. Вопреки обыкновению, я не стала спускаться с ним по лестнице, а пошла к лифту.

* * *

На каникулы я ездила домой в Нью-Джерси. В целом там всё осталось по-прежнему, но кое-что слегка изменилось. Гипсовый ослик сестер Оливери так и стоял под ивой на подъездной дорожке, но стал капельку меньше. Внутри дома царила невообразимая чистота, как на месте преступления. Мать наняла уборщицу. В кухонном шкафу оказался рис басмати, которого там отродясь не бывало. Мать сказала, что после моего отъезда счет за воду сократился на 80 процентов.

На ужин мать пригласила коллег. Для приглашения был какой-то повод. Меню она составила по самой популярной поваренной книге. Мне досталось готовить десерт – малиновый пирог из светлого «ангельского» бисквита с малиново-миндальным соусом. Мне никогда прежде не доводилось готовить «ангельский» бисквит, и я пришла в восторг, когда тесто начало подниматься, но я открыла духовку слишком рано, и поэтому в центре пирога оно осело, подобно гибнущей цивилизации.

Коллеги матери оказались карикатурно-жуткими. Было трудно поверить, что это гематологи: сама мысль о том, что они, по идее, должны улучшать состояние больных, представлялась комичной.

– Пройдет пятнадцать лет, и на отделении останутся лишь унылые лица, – заявила завотделением с галстуком-бабочкой на шее.

Я расхохоталась. Все посмотрели на меня.

– Я просто не ожидала услышать это от вас, – объяснила я. Мать принесла пирог, который к этому моменту сделался совсем плоским.

– Вижу, вы нам приготовили лепешку. Это намек? – спросила одна из гематологов. Материн бойфренд Стив сказал, что это – пирог «Падший ангел». Мы ели его с малиновым соусом. Если представлять, что ешь блин, то очень даже ничего.

Потом мы с матерью смотрели «Звуки музыки». Из-за рекламы он шел больше четырех часов. Мать подпевала Джули Эндрюс: «Ребенком сделала, наверно, я добро». Она сказала, что, скорее всего, тоже сделала добро, но когда ребенком была я, поскольку из меня вышел толк.

А мое внимание привлекла песня монашек: «Решишь ли ты проблему наподобие Марии?» Можно было подумать, будто Мария – это и есть их проблема, что это – эвфемизм.

Мать перечитывала «Анну Каренину». По ее словам, «Каренина» – о том, что на свете есть два типа мужчин – те, которые очень любят женщин (Вронский, Облонский), и те, которые не очень (Лёвин). Вронский поначалу помог Анне повысить самооценку, поскольку очень любил женщин, но при этом ее он любил недостаточно и ей пришлось свести счеты с жизнью. Лёвин же, напротив, казался нелепым, скучным, занудливым, сельское хозяйство ему было важнее Китти, но зато он более надежный партнер, поскольку в глубине души женщин любит не очень сильно. То есть Анна сделала неверный выбор, а Китти – верный. Вот что думала мать по поводу смысла «Анны Карениной».

В Нью-Йорк я добралась поездом и отправилась посмотреть елку в Рокфеллеровском центре – предмет, который, в отличие от ослика сестер Оливери, видели миллионы людей. Потом в Музее современного искусства я разглядывала советские пропагандистские плакаты. На одном изображалась железная дорога под названием Турксиб и какие-то люди тюркской внешности, чьи головы, по всей видимости, переезжал поезд. Мне стало любопытно, у какого из этих двух предметов за всю их историю набралось больше зрителей – у елки или у плаката?

* * *

Итоговые экзамены мы сдавали не до каникул, а после. Все, кто посещал семинары или языковые занятия, должны были приехать в кампус на сессию, начинавшуюся второго января. Мать негодовала и сожалела, что у меня такие короткие каникулы, но мне, пожалуй, хотелось вернуться.

В начале января атмосфера в поезде кардинально отличалась от середины декабря. В декабре там ехало полно студентов: студентов, свернувшихся калачиком в позе зародыша, студентов, сидящих скрестив ноги, на полу, студентов со всеми своими студенческими аксессуарами: спальники, гитары, графические калькуляторы, сэндвичи, состоящие на 99 процентов из латука, «викинговская» «Антология Юнга». Я слушала плеер и читала «Отца Горио». Бывший владелец книжки Брайан Кеннеди методично подчеркивал предложения, которые мне казались самыми бессмысленными и бессвязными во всем тексте. Слава богу, я не влюблена в Брайана Кеннеди и не страдаю манией расшифровки его мыслей.

В январе пассажиры малочисленнее, старше и трезвее. Я подумала о превращении ребенка в старика. Загадка сфинкса. Не такая уж и сложная. В Коннектикуте легкий снежок перешел в снегопад, он быстрыми волнами опускался ниже и ниже, словно веки ночного вахтера. Я отправилась в вагон-ресторан, где окна побольше. Там пахло кофе – запах стремления к осознанности. В одной кабине человек в костюме уплетал слойку. В другой сидели три девушки и занимались.

– Селин, привет! – сказал одна из девушек, и я узнала в них Светлану, Ферн и Валери. Увидев их рядом, я обратила внимание, насколько голова у Светланы больше, чем у ее соседок. Меня вообще удивляло, что одни люди физически крупнее других.

– Обычно я возвращаюсь на шаттле, – сказала Светлана. Под «шаттлом», очевидно, подразумевался самолет. – А сейчас я думаю, что теперь всегда буду ездить поездом, здесь так спокойно, – продолжала она. – Стыдно сказать, но полеты внушают мне ужас, даже если лететь всего час.

Мы побеседовали о предстоящей сессии. У нас со Светланой были занятия по русскому, а у Валери – семинар по физике, у того самого нобелевского лауреата, который заставляет мыть лабораторное оборудование.

– Это так несправедливо, – жизнерадостно говорила Валери. – У брата – целый месяц каникул, а я сразу после Нового года должна ехать назад – поливать кислотой изношенные катоды, потому что профессор жмотится купить новые.

– Он заставляет их пользоваться канцерогенными растворителями, – вставила Светлана.

– Они еще не признаны канцерогенными, – сказала Валери.

Ферн ходила только на лекции и лабораторные и ехала, по ее словам, в основном из-за растений.

– Да мне и не нравится столько времени торчать дома, – добавила она.

На покрытый восьмью дюймами снега Бостон опускались сумерки. Мы совершили ряд оплошностей: сели на метро, а не в такси, и проехали несколько остановок в сторону Брэйнтри вместо Эйлуайф.

– Норт-Квинси, – произнес цифровой голос, и двери отворились в мерцающую темноту.

– Это разве не в другой стороне? – спросила Валери.

Мы выглянули в открытую дверь. Она закрылась.

– Следующая остановка Уоллэстон, – сказал робот.

На Уоллэстоне мы долго не могли найти переход на противоположную платформу. У Светланы, кроме чемодана, были еще две огромные спортивные сумки.

– Не знаю, зачем я тащила всё это с собой, – вздохнула она. Самую тяжелую сумку вверх по лестнице волокли мы с Валери.

Кампус обезлюдел. В столовой была освещена только половина зала, на единственной работающей линии продавали спагетти и консервированные персики. В пустом помещении наши голоса казались чем-то исчезающе маленьким.

В моем блоке царило невероятное спокойствие – казалось, можно услышать, как падает снег. Анжела всё еще гостила у своей семьи, а Ханна из-за снега застряла в Сент-Луисе. Она постоянно писала мне об этом имэйлы – порой в стихах.

Утром начался русский. Иван отсутствовал. Нам велели рассказать о каникулах.

Я пыталась заниматься в общаге, но там было слишком тихо. Стоило поднять глаза, я тут же встречала испытующий взгляд Эйнштейна. «Ну что теперь?» – казалось, говорил он.

В итоге я отправилась в библиотеку и села там на пятом этаже у окна, смотрящего на ресторан «Гонконг», безоконное здание, игравшее огромную роль в воображении Ханны. «Представь – заказать ролл с красным яйцом», – частенько говаривала она. По соседству с «Гонконгом» располагался «Баскин-Роббинс» – абсолютно темный, лишь мерцают лампочки холодильников. Его закрыли еще в начале зимы.

Пятый этаж библиотеки пустовал, и хотя в обычное время пользоваться компьютерами здесь нельзя, я вынула ноутбук и принялась писать о людях в розовой гостинице.

Выглянув в окно, я увидела, что в закрытом «Баскин-Роббинсе» стоят двое в окружении ножек перевернутых стульев на столах. Один из них то ли был невероятно толст, то ли носил огромное пальто.

В два часа ночи библиотека закрылась, и я пошла по свежему снегу домой. Небо расчистилось, показались звезды. Даже от самой близкой звезды свет доходит до твоих глаз уже четырехлетним. Что через четыре года будет со мной? Неопределенное время: где ты? Через четыре года я уже дойду до тебя.

Мне не спалось. Я мысленно считала до пяти утра. В полдевятого пошла на русский. Иван по-прежнему отсутствовал.

Аэропорт открылся, и вернулась Ханна. Она ужасно радовалась. По ее словам, у них дома нужно вести себя очень тихо и всегда ходить в носках из-за белых ковров и душевнобольного старшего брата. Я никогда прежде не задумывалась о домашней жизни Ханны и о том, почему именно она производит столько шума.

Сила связей

Нина стояла в поле с оленями. Вдруг она увидела, как через тундру к ней быстро шагает мужчина.

– Нина? – сказал мужчина.

– Профессор Резников! – воскликнула Нина, узнав своего московского профессора.

– Как я рад! А знаешь, Нина, я думал о тебе! Я, видишь ли, приехал в Новосибирск встретиться с профессором Бажановым. Мы с ним ставим революционный эксперимент вместе с иркутскими учеными, и нам нужен новый ассистент.

– Ассистент? – повторила Нина.

– Нина, я буду откровенен. Слышал, у тебя сейчас некоторые проблемы в личной жизни. Но, надеюсь, ты не бросила физику. Я знаю, что ты талантлива и что из тебя выйдет хороший физик. Будешь нашим ассистентом в Иркутске?

– С удовольствием! – ответила Нина профессору Резникову.

На прощание работники фермы подарили Нине меховую шапку. Нина пообещала писать им письма, а они пообещали отвечать.

Леонид с Ниной поехали в аэропорт. Леонид летел прямо в Иркутск. Нине же сначала нужно было вернуться в Москву, чтобы уладить дела. Ее отец безмерно обрадовался, увидев ее живой и здоровой и узнав, что в Сибири она нашла новую интересную работу. Через неделю Нина улетела в Иркутск.

Нина смотрела в иллюминатор. «Снова Сибирь», – подумала она. Потом стала размышлять о новой жизни, которая там начнется.

* * *

В четверг с утра по дороге на разговорный русский я забрала в магазине пакет со свежеотпечатанными фотографиями розовой гостиницы. Я еще старалась держать пакет приоткрытым, как уже входила в класс. Даже не оглядывая аудиторию, я поняла, что Иван – здесь.

Оказалось, у нас устный экзамен. Там были два профессора, которые пришли нас послушать, и магнитофон. Нас попросили назвать в микрофон имена и фамилии – наши настоящие имена, чтобы они могли ставить баллы.

– Иван Варга, – громко произнес Иван в микрофон и передал его мне. Я раньше не знала его фамилию.

Нам предстояло разыграть начало «Нины в Сибири», вслух объясняя все наши действия и мысли и употребляя как можно больше грамматических конструкций. Я была совершенно не подготовлена, но вдруг ощутила невероятную, беспрецедентную легкость в речи.

– Сейчас я должна говорить с отцом Ивана, – сказала я. – Прекрасно. Он меня не любит. И никогда не любил. Я знаю, что он сейчас своим угрюмым голосом произнесет: «Бог его знает». Да, со мной вечно так.

Все рассмеялись. Я поняла, что присутствующие сочувствуют Нине, ее объективным обстоятельствам, столь аномальным и скверным. Внутри мира этого рассказа никто не упоминал или не признавал, что происходящее – аномально, и поэтому читатель склонен принимать всё без вопросов. Но стоит тебе указать на эту аномальность с фактами в руках, как люди в реальном мире сразу распознают ее и начинают смеяться.

Я поймала себя на том, что вспоминаю, как в детском саду воспитатели показывали нам «Дамбо» и как я впервые поняла, что все дети в классе, включая даже главных задир, болеют против мучителей Дамбо. Вновь и вновь они хохотали и аплодировали, когда Дамбо добивался успеха или когда что-то нехорошее случалось с его врагами. Но ведь это же вы, – думала я про себя. Как они могли не видеть? Они не понимали. Эта истина меня поразила, я была ошеломлена. Все считали себя Дамбо.

Я потом неоднократно наблюдала это явление. Даже самые гадкие девчонки – из тех, что организуют тайные клубы для травли других, одетых победнéе, – даже они всегда с восторгом наблюдали триумф Золушки над ее сводными сестрами. Они ликовали, когда принц ее целовал. Они, очевидно, не только считали себя благородными и добродетельными, но еще и хотели любить и быть любимыми. Возможно, в отличие от меня, быть любимыми не всеми подряд. Но с тем самым человеком они были готовы вступить в отношения, основанные на взаимной нежности. Значит, «Дисней» неверно изображал злодеев, поскольку те у него всегда были злыми, очень этим кичились – и никого не любили.

* * *

На «Строительстве миров» мы по очереди представляли построенные нами миры. Хэм принес комплект крошечных свинцовых монстров-гуманоидов и расставил их на столе в некой шахматоподобной конфигурации, отражавшей переломный момент в долгой войне, которую они вели. Каждая порода, или армия, обладала своими особенностями: продолжительность жизни, сверхсилы и слабости. Некоторые умели, словно пауки, выстреливать из ноги паутину. Другие не боялись боли. А третьи вообще на самом деле были растениями. Сверхсила это или слабость – оставалось неясным.

Один из студентов просто скопировал мир «Звездных войн». Сходство со «Звездными войнами» было абсолютным, если не считать древних валлийских имен у персонажей.

Другой студент нарисовал акварельные иллюстрации к рассказу, который написала его подружка. Сам рассказ нам читать не разрешили, поскольку подружка – она жила в Миннесоте – отличалась застенчивостью, но там, видимо, было что-то про полуголую девушку, одиноко жившую на побережье. На одной из акварелей с подписью «Если бы вы могли забрать меня с собой» изображалась коленопреклоненная девушка на песке, разглядывающая каких-то птиц. На другой она привязывала к рукам пальмовые листья («Они похожи на перья»). На третьей ее тело лежало у подножия утеса.

Американские китайцы-близнецы Кевин и Сэнди, которые посещали подготовительные медицинские курсы, принесли по серии мрачных экспрессионистских гравюр на дереве. У Кевина это были иллюстрации к роману «Наоборот», в том числе – вид снизу с инкрустированной драгоценностями черепашкой, ползущей мимо камина и отбрасывающей огромную тень на восточный ковер.

У Сэнди на всех гравюрах изображались церкви.

– В чем здесь сюжет, где здесь мир? – спросил Гэри. Сэнди ответил, что все эти церкви – в Венгрии. Это – сюжет и их мир. Гэри сказал, что одного факта про Венгрию для нарратива будет маловато. Что это – вообще не нарратив. Сэнди ответил, что нарратив он добавит к следующему занятию.

Руби, широкоплечая полукитаянка из Арканзаса, сняла видео под названием «Перемываем косточки». Начинается оно с того, что Руби на кухне держит в руке крупную кость из папье-маше. «Папочка, я нашла косточку. С кем мы еще ее перемоем, как не с тобой?» – медленно произнесла она. У нее было удивительное лицо – приунывшие неулыбчивые губы и асимметричная челка.

В следующем кадре плохо сфокусированный низенький азиат в желтой рубахе стоял у какого-то здания. Он вроде бы улыбался и качал головой.

«Это вильчатая кость? – спрашивала Руби. – Может, я покажу ее врачу? Или палеонтологу?»

Позднее Руби объяснила, что этот ролик о том, как она злится на отца.

– Понимаете, в идеальном мире, – сказала она, – отец сел бы в самолет и реально занялся бы чем-нибудь, что для меня важно. Но он, разумеется, слишком большой урод. В общем, я однажды нашла вот этого старика на Сентрал-сквер, он довольно похож на отца. Друга, который помогал мне снимать, рядом не оказалось, так что эту часть я делала сама. Сначала меня бесило, что чувак не хотел ничего говорить. Я заплатила ему десять баксов, чтобы он прочел строчки, которые я дала, а он просто стоял, качал головой и улыбался. Но потом я поняла, что это неплохо символизирует мои отношения с отцом, и фильм только выиграет.

* * *

Мы с Ральфом собирались вместе поужинать. Я пришла в столовую раньше и остановилась у компьютерного терминала. Меня ждало новое письмо. В нем говорилось, что все скидываются по два доллара на торт к чьему-то дню рождения. Еще оставалось время, и я нажала на клавишу С, чтобы создать новое сообщение, а потом в адресной строке набрала Varga – просто посмотреть, что произойдет. Волшебным образом там появился электронный адрес и полное имя: Ivan Varga. Это был Иван.

Поразмыслив пару секунд, я принялась писать.

Иван!

Когда ты получишь это письмо, я буду уже в Сибири. Бросаю колледж, поскольку вопросы артикуляционной фонетики меня больше не волнуют. Жить и работать буду в Новосибирске, в колхозе «Сибирская искра». Знаю, что ты поймешь меня и что так будет лучше. Я никогда тебя не забуду.

Твоя Селин (Соня)

* * *

Мы со Светланой планировали вместе пойти на тхэквондо, но на встречу она не явилась. Я было решила тоже не ходить, но это означало бы, что я туда хожу только из-за Светланы, а не из чистого, бескорыстного интереса к тхэквондо. Я понимала, что это неправильно – заниматься какими-то вещами лишь из-за того, что ими занимается другой человек. «Другой человек» не должен служить мотивом.

Бóльшая половина студентов еще не вернулась с каникул. Я была единственной из новичков. Пока остальные занимались своими тулями с тренером-коротышкой, другой тренер, Уильям, повел меня в боковую комнату учить ударам ногой.

– Большинство людей считают, что круговой удар – в колене, – объяснял Уильям, – а на самом деле он – в бедре.

– Нужно, чтобы ты сосредоточилась на своем бедре, – сказал он. Я пообещала постараться. Но когда комната такая маленькая, а его тело – такое большое, и белая форма почти не скрывает длинные, тяжелые, покрытые темными волосами руки и ноги, трудно сосредоточиться на чем бы то ни было. Он выбросил вперед, в сторону мешка, свою огромную голую ногу, и я почувствовала, что мне бы лучше отвести взгляд, но в то же время приходилось быть внимательной, ведь он искренне хотел научить меня круговому удару.

– Главная ось – в бедре, – сказал он. Своими движениями он как бы корректировал положение моего бедра, но меня не касался. В этом заключается философия тхэквондо: максимальная энергия, но никакого контакта. – Ты должна представить, будто стоишь на единичной окружности, на единице, – продолжал он. – Твое бедро – это синус, а колено – косинус. Косинус на единице стабилен, как и твое колено. Косинус не сдвинуть даже при желании – разве что дикими способами, о которых мы и думать не будем, а то покалечишься. А вот стоит совсем капельку изменить синус, и ты уже летишь по этой окружности. Понимаешь, о чем я?

* * *

После занятий я отправилась к Светлане. Она сидела на полу с лихорадочным румянцем на щеках, а на коленях – бежевый дисковый телефон.

– Ты уже слышала? – сказала она, поднимая заплаканные глаза. – Умер Иосиф Бродский.

Это известие застало ее утром, но подсознание Светланы уже успело внедрить его в сновидения – после обеда она прилегла вздремнуть. Ей приснилось, будто они с Бродским и еще какими-то людьми сидят, скрестив ноги, у фонтана рядом с Научным центром и передают из ладони в ладонь кукурузные зерна. Послышался тихий звенящий звук, небо стало цветом как пепел. Фонтан иссяк. Они принялись молиться о дожде. Небо потемнело, но гроза не шла – вместо нее началось затмение.

Я подняла книжку, лежавшую на полу обложкой вниз, – сборник «К Урании» на русском языке. Открыла ее наугад. Мне было знакомо примерно одно слово на строчку: «здесь», «твой», «наверное».

Вернувшись в свою комнату, я села за стол проверить почту. Увидела в папке с входящими имя Ивана, вздрогнула и вдруг поняла, что весь день ждала этого письма. В строчке «тема» значилось Сибирь. Я перечитала письмо несколько раз. Его смысл оставался неясным. Отдельные слова и даже предложения были вроде бы понятны, но составленные вместе они казались написанными на другом языке.

Дорогая Селин, Соня, мне снился странный сон, – начиналось письмо. Сон был про реку Енисей. Теперь я знаю, что ты – там. Знаю, что ты изменишь мне с бывшим парнем моей будущей девушки. Но я всё прощу. Не будь тебя, я не нашел бы Барбару, идеальную механическую преподавательницу.

Иван просил меня пересказать сюжет фильма «До свидания, лето», 15-серийного сериала, снятого на Би-Би-Си для изучающих начальный русский. Мы должны были смотреть его весь семестр, и нас могли спросить о нем на экзамене. Если ты мне его перескажешь, я прощу тебе Сибирь, 150 лет турецкой оккупации венгров и даже отвратительные книги, которые мне пришлось читать в школе о том времени.

Я никогда не слышала об оккупации Венгрии османами. В детстве мне говорили, что турки и венгры – родственные народы, что гунны – тоже тюрки, что оба эти народа мигрировали на запад с Алтая и что говорили они на схожих языках. У меня был дядя Аттила, обычное турецкое имя. Но в Ивановом мире наши предки враждовали.

От этого ощущения близости и в то же время отдаленности кружилась голова. Всё, что он говорил, пришло откуда-то совершенно извне. Я никогда не смогла бы всё это сочинить или угадать. Он рассказал мне сон. Он написал: знаю, что ты изменишь мне. Но пообещал всё простить, даже дважды. Я ничего против него не совершала, но от мысли о том, что всё же что-то совершила или совершу, захватывало дух. Мне захотелось сразу ответить, но он медлил с ответом целый день, так что и я подожду по меньшей мере столько же.

* * *

По пути в раздевалку мы со Светланой шли через тренажерный зал.

– Я обмолвилась Уильяму о том, как ты обалдела от его бесед по тригонометрии, – говорила она. – Этого больше не повторится.

Я почувствовала, что меня предали, но потом поняла, что у Светланы, наверное, к Уильяму слабость. В этот момент я увидела у одного из тренажеров Ивана, который тянул за прикрепленный к шнуру железный стержень. На другой стороне блока плавно ползала вверх-вниз стопка грузов. Поднявшись, Иван отпустил стержень, и грузы с приглушенным лязгом рухнули. Низкое подвальное помещение не давало ему встать в полный рост. Он повернулся, но увидел ли нас? – я не была уверена. Пока я раздумывала, поздороваться или нет, мы уже подошли к раздевалке.

* * *

Дорогой Иван, набирала я в компьютере. Проснувшись в Сибири, я почувствовала, как сильно тоскую по дому. Я думала, за день тоска пройдет. Но она не прошла. Я написала, что уехала из Сибири и вернулась домой. В душе мне казалось, что больше ничего не будет, что я поднимусь на эскалаторе и увижу лишь снег. Но вместо этого я обнаружила кирпичные стены, Бальзака, замороженный йогурт, альвеолярные фрикативные звуки – словно никуда не уезжала. Я чувствовала потребность рассказать ему о том, что меня окружают и подавляют вещи, чей смысл сомнителен или неведом и чьи масштабы никак не соотносятся с моими.

Я принялась за пересказ фильма «До свидания, лето». Это была длинная история, и по ходу письма мне пришло в голову, что я теряю некий политический капитал. Я удалила всё написанное и вместо этого набрала: Пересказать сюжет я, разумеется, могу. Теперь он должен снова попросить.

* * *

Перед экзаменом мы со Светланой встретились на завтраке.

– У тебя вид, будто кто-то умер, – сказала она.

– Плохо спала, – ответила я.

– Только не говори, что нервничаешь, – сказала Светлана.

– Когда я начинаю волноваться, – вставил парень по имени Бен, – мне нравится думать о Китае. Там живет чуть не два миллиарда людей, и никому из них даже в голову не приходит париться по поводу вещей, которые тебе кажутся очень важными.

Я допустила, что эта мысль может придать бодрости.

Светлана любила приходить всюду заранее, и в экзаменационный класс – залитый солнцем зал с длинными дубовыми скамьями – мы вошли в числе первых. Я примостилась на краю одной из скамей, а Светлана села впереди и повернулась ко мне. Мы беседовали о том, стоит ли Светлане поехать на церемонию памяти Бродского в колледже Маунт-Холиок. Вдруг она умолкла, уставившись на что-то позади меня.

– Соня, – сказал Иван. – Ну что, расскажешь мне этот бибисишный фильм?

Я изложила ему сюжет, начиная с того момента, когда Ольга забыла учебник у Виктора в такси. Гам в зале усиливался, Иван подошел ближе и наклонился ко мне. Вскоре он уже сидел у моих ног, хмурясь и для равновесия держась за спинку моей скамьи.

Когда в зале появился проктор, я как раз дошла до той части, где они оба вступили в брак, каждый со своей парой.

– Этим всё и кончается, – сказала я.

– Ты мой спаситель, – ответил Иван, глядя мне в глаза, и затем отправился искать себе место.

– Кто это? – спросила Светлана.

– Иван, помнишь? Мы же все были в одном классе.

– Совсем его не помню. Не понимаю, как я могла забыть такого парня. А почему он сам не мог посмотреть этот фильм?

– Полагаю, был занят.

– У него, наверное, очень богатая внутренняя жизнь, – сказала Светлана. Я рассмеялась. Но она оставалась серьезной. – А ты не замечаешь за ним ничего странного? То, как он смотрит, – словно пытается заглянуть тебе внутрь. Никогда не бывает не по себе? Мне сделалось неуютно.

А мне не сделалось.

* * *

Иван прислал имейл с темой Ленин. Он писал, что русские собираются убрать Ленина из мавзолея на Красной площади. Ивану будет его немного не хватать. Ленин всегда был рядом – «Ленин фотографией на белой стене», эти стихи они читали в учебнике четвертого класса, но им ничего не рассказывали о том, почему Маяковский свел счеты с жизнью.

После 1990 года все ленинские памятники в Будапеште собрали и вывезли в парк за чертой города. Из них вышло очень милое сообщество, «даже прелестнее, чем коммунизм, как его себе представляли». Ленин приветствовал Ленина напротив другого Ленина, за которым бежал пролетарий по прозвищу «гардеробный памятник» из-за знамени в его руках (ВЫ ЗАБЫЛИ СВОЙ СВИТЕР, СЭР!). Стоявший сзади гигантский улыбающийся Ленин был еще в начале восьмидесятых испорчен вандалами. ХВАТИТ, ИЛЬИЧ, КОНЧАЙ УЛЫБАТЬСЯ. МЫ БОЛЬШЕ НЕ ТУРКИ. ЧЕГО НАМ БОЯТЬСЯ? – написали они. По-венгерски рифма удачнее.

Еще один ленинский памятник, подарок от советского народа, получил повреждения, пока ехал поездом из Москвы. Его отвалившуюся макушку так и не нашли. Венгерские скульпторы в спешке вырезали ему из лучшего мрамора кепку. На пышной церемонии открытия все увидели, что у Ленина – две кепки: одна на голове, а другая – в руке.

Я читала и перечитывала это письмо. Мне было не вполне ясно, зачем Иван его написал, но он потратил на него время и, видимо, хотел произвести впечатление. У меня не шли из головы эти Ленины в парке, собранные в конфигурации, которую никто нарочно не придумывал, но которая каким-то образом являла собой подлинное воплощение коммунизма. Стиль письма был хоть и игривым, но в то же время серьезным. О самоубийстве Маяковского он писал всерьез.

Распорядок сна у меня совершенно пошел вразнос. Казалось, я постоянно думаю о чем-то не о том. Каждую ночь я ложилась около полуночи, закрывала глаза, и в голову начинали лезть всякие путаные мысли, я снова включала свет и читала до четырех.

Чтобы лучше понять Ивана, я прочла «Книгу смеха и забвения»[18]. В первой же главе пересказывался анекдот об абсурдности в коммунистическом правлении, где тоже фигурировал головной убор. Судя по всему, коммунисты удалили с фотографии какого-то деятеля, но забыли убрать его шапку. Об этой шапке я размышляла часами. Я знала, она как-то связана с кепкой на венгерском ленинском памятнике. Но как? Она просто была, и всё – эта лишняя кепка.

* * *

Мы со Светланой посмотрели в киноархиве «Три песни о Ленине»[19]. В третьей песне Ленин умер. Вся заключительная часть изображала только плачущих людей – людей старше, моложе, детей; русских, татар, среднеазиатов; на заводах, в полях, на похоронах. Там была склейка, где с мертвого Ленина, лежащего в гробу, план переходит на Ленина, улыбающегося солнцу, чтобы показать весь контраст между смертью и жизнью. Раньше мне никогда не приходило в голову, как много людей в самом деле любили Ленина – любили по-настоящему, испытывали подлинное чувство.

Светлана рассказала, что когда она ходила в первый класс, школьники на игровой площадке изводили друг друга вопросом: «Ты кого больше любишь, товарища Тито или маму?»

* * *

В последний день на «Строительстве миров» Гэри помогал нам расположить завершенные проекты в выставочной галерее.

Сэнди, чьи венгерские церкви нуждались в дополнительном нарративе, принес шесть новых гравюр таких же венгерских церквей, но на этот раз на ступеньках перед входом стояли свиньи. Он пояснил, что свиньи сбежали с соседней фермы.

Гэри разложил на столе все оттиски, а потом некоторые перевернул, чтобы показать, насколько по-иному выглядят оставшиеся картинки в зависимости от их числа и от того, какие именно остались. Они и в самом деле стали смотреться совсем иначе. То, что Гэри хоть в чем-то оказался настоящим мастером, несколько воодушевляло. Мы коллективно выбрали четыре картинки, которые лучше всего подходили друг другу. По отдельности они не были лучшими, но в них чувствовалось напряжение. Одна без свиней, три другие – со свиньями. Затем мы стали думать, как их удачнее развесить. Испробовали разные конфигурации. Оказалось, манипуляциям и изменениям поддается все. Телестойка Руби выгоднее всего смотрелась рядом с фальшивой энциклопедией, изготовленной одним студентом-программистом. Венгерские церкви выигрывали, если их расположить в ряд, в то время как иллюстрациям к «Наоборот» больше шел шахматный порядок.

Из моих двенадцати фотографий розовой гостиницы класс выбрал шесть. Было забавно увидеть, какие именно картинки им не приглянулись. На одном фото в другом конце холла стоял человек с чемоданом. Все единодушно невзлюбили и его самого, и чемодан. Зато картинки с Ханной и вообще без людей имели успех. Мы развесили фотографии в ряд, а распечатку рассказа я положила на стойку под ними. Для текста я выбрала размер шрифта десять пунктов, чтобы, с одной стороны, сэкономить бумагу, а с другой – отвадить читателей от рассказа, который, как мне казалось, их мало заинтересует. Я пребывала в глубоком убеждении, что неплохо пишу и что я в некотором роде уже писатель, и неважно, написала ли я хоть один текст, который хоть кому-то захочется прочесть, и создам ли я хоть что-нибудь в принципе.

* * *

Когда Ханна увидела, сколько страниц в распечатке, да еще и таким мелким шрифтом, она долго не могла прийти в себя. Она была уверена, что во всем университете не сыщется человека, способного писать столь длинные и подробные истории, и стала склонять меня к участию в студенческом литературном конкурсе.

– Ты не забыла подать заявку? – спросила она на другой день.

– Я не нашла этот корпус, – ответила я.

Ханна знала карту кампуса наизусть и провела меня к деревянному домику, где была редакция нашего литературного журнала. Она проследила, чтобы я оставила там распечатку с моим именем и телефоном на отдельном листе.

* * *

Экзамены кончились. Настало время забыть про фонетические символы, русские глаголы и сюжеты романов прошлого века. На несколько свободных дней, оставшихся до начала нового семестра, к Светлане приехала мать. Она ночевала у Светланы в спальне, а Светлана гостила пока у меня – в общей комнате она жить не могла, поскольку Ферн выращивала какое-то нежное растение, требующее яркого освещения даже ночью.

Мать Светланы пригласила нас обеих пообедать во французско-камбоджийском ресторане.

– Селин, это Саша, моя мама, – сказала Светлана. – Мама, это Селин, моя подруга.

Светланина мать пристально на меня посмотрела.

– Дорогая, – произнесла она резким голосом, – у тебя разве нет другого пальто?

Я была в гоголевском плаще из «Файлинс». Когда я поведала про украденную куртку, Светланина мать приобрела ошарашенный вид.

– Украли? Боже мой! Светлана, у тебя же есть какая-нибудь старая куртка, которую ты могла бы отдать Селин. Может, та лиловая лыжная? Она висит дома. Я могу выслать по почте.

– Мама, той куртке уже два года. И рукава у нее коротки даже мне. Селин она не подойдет.

– Да, это так, Селин крупнее. Жаль.

– Мне нравится пальто Селин, – сказала Светлана.

– О, мне тоже, не поймите меня неправильно, оно… элегантное. Может, даже слишком элегантное – пожалуй, слегка смешное. Но, разумеется, ты должна его носить, пока не купишь что-нибудь другое. Нельзя же замерзнуть насмерть.

На стол принесли глиняный горшочек, из которого что-то гневливо плевалось кокосовым молоком. Мать Светланы предалась воспоминанием о любимом празднике своего детства. – Мы ходили на… как это по-английски? Где покойники. А, кладбище, кладбище. Турецкое кладбище. Мы плясали на их могилах. Играл оркестр – ну, небольшой, пять или шесть музыкантов, много цветов, а все девочки – в красивых шелковых платьях. Красные, желтые, белые платья, все разных цветов. Это был прекрасный праздник.

– Мама, – сказала Светлана, – это неподходящая история для моих турецких друзей.

– Не глупи. Это милый, невинный праздник – танцы и цветы. Селин не обидится. Турки были могущественным, достойным противником.

– Как сербы в Боснии? – спросила Светлана.

– Причем здесь это вообще?

– Странно, что ты говоришь о турках. Можно подумать, быть сербом сегодня – это круче всего.

– Нет никакой разницы – быть сербом или еще кем-то. Я не устраиваю этнических чисток. Лично я желаю боснийцам только добра. И туркам тоже. Я просто поделилась воспоминаниями из своего счастливого детства, к чему эти вечные политические споры? Хватит быть серьезными. – Она резко повернулась ко мне. – Ты не эпилируешь брови воском? Или ты наверняка пользуешься пинцетом. Нет? Они у тебя такой интересной формы. И не скажешь, что от природы. Разумеется, тебе не нужно ничего делать с бровями. Вот только тут слегка подправить, но это не критично. Не то, что Светлана, которая вообще ничего не желает делать со своими бровями, и из-за них у нее сердитый вид.

– Это потому, что я сердита. И брови здесь ни при чем.

– Да, знаю, дорогая, ты всё время так говоришь. Но из-за них ты как бы глядишь исподлобья, словно угрюмый мальчишка. Ты могла бы стать куда привлекательнее. Как ты думаешь, Селин?

Я понимала, о чем речь, она имела в виду выражение, которое появляется у Светланы, если смотреть на нее под определенным углом, когда она опускает взгляд, и этот ее вид был мне дорог.

– Мне нравятся брови Светланы, – сказала я.

– Ах! – вздохнула она. – Вы, девочки, еще такие молоденькие.

– Я не чувствую себя молоденькой, – сказала Светлана. – Сегодня я постарела на тысячу лет. Селин, ты даже представить не можешь, какой был сегодня утомительный день. Мы с семи утра бесконечно спорим о том, как Саша просрала мое детство.

– Да нет, дорогая, мы не спорили, ведь я же полностью с тобой согласна. Я была чудовищем. Монстром. Но что толку зацикливаться на этом сегодня? Какая разница? Сейчас мы можем идти дальше. Разве я неправа?

Светлана ничего не ответила, но было чуть ли не слышно, как она закипает, словно кокосовое молоко в горшочке.

– Ты получилась великолепной, – сказала я и опустила ладонь на ее руку. – Ты просто взгляни на себя!

– Без толку! – воскликнула Светланина мать, постукивая кольцом по столу. – Даже будь она и впрямь чудовищем, нам просто пришлось бы иметь дело с тем, что есть. А спорить – без толку.

Весна

В первый день семестра мы проходили неправильные русские существительные: они внешне похожи на существительные женского рода, но при склонении требуют мужских окончаний. Это были хорошие слова: календарь, словарь, портфель, медведь. Иван опоздал и сел прямо позади меня. В его физическом присутствии с трудом верилось, что это он писал мне все те письма.

Поскольку мы сидели почти рядом, нас назначили парой в упражнении на творительный падеж. Надо было расспросить напарника, кем он хочет «стать» после университета. Ответ в любом случае получался существительным в творительном падеже. Я сказала, что хочу стать писателем.

– Что ты будешь писать? Рассказы, эссе, стихи?

– Нет, романы.

– Интересно, – сказал Иван. – Мне кажется, ты можешь написать хороший роман.

– Спасибо, – ответила я. – Мне кажется, ты можешь стать хорошим математиком.

– Правда? Откуда ты знаешь?

– Я не знаю. Просто вежливо отвечаю.

– А, понятно.

Казалось, говорить больше не о чем. Я оглядела класс. Все продолжали корпеть, словно тюлени, над своими диалогами.

– Где ты хочешь жить после университета? – спросила я, хотя этого не было в задании, и ответ не подразумевал творительного падежа.

– После университета? – он показал на пол. – Этого, Гарвардского?

– После университета. Этого, Гарвардского.

– Я хочу жить в Беркли.

Я попыталась вспомнить, что такое Беркли.

– Это… в Калифорнии?

Иван кивнул.

– Я хочу закончить магистратуру в Беркли, в Калифорнии.

Я никогда не бывала в Калифорнии и даже не думала о ней.

Варвара раздала последнюю порцию «Нины в Сибири». Там использовались все шесть падежей. Мы с Иваном вместе пошли по лестнице.

– Что ты будешь делать сейчас? – спросил он. Звучало экзистенциально.

– Не знаю, – ответила я, пытаясь не отставать.

Он замедлил шаг.

– Идешь на уроки?

– Нет, у меня окно, – сказала я. – А ты что будешь делать?

Он долю секунды поколебался.

– А я иду на занятия.

– А-а.

– Но мне очень не хочется.

Так не ходи, чуть не сказала я. Он подержал передо мной дверь, тяжелую несгораемую дверь. Мне не нравилось идти впереди него. Мне не нравилось, когда он исчезал из моего поля зрения, и не нравилось, что он смотрит мне в спину. Я прошла через дверь. Мы попрощались, и я отправилась в студенческий центр, где взяла кофе и села читать про Нину.

Затмение

Той весной случилось солнечное затмение. Нина с Леонидом поехали на конференцию в Улан-Удэ, город в восточносибирской Бурятской Республике, – считалось, что там это затмение будет видно лучше всего.

Презентация Нины прошла очень успешно. Все согласились, что это – «последнее слово в физике». Потом был большой ужин. Физики допоздна ели осетрину, пили водку, болтали и рассказывали анекдоты.

– Добрый вечер, – поздоровался незнакомец. Нина и Леонид обернулись и увидели… шамана. – Всего за два рубля я предскажу вашу судьбу, – продолжал шаман.

Леонид дал шаману два рубля. Тот долго разглядывал Нинину ладонь.

– У вас начинается новая жизнь, – наконец произнес он. – Мне кажется, вы скоро выйдете замуж.

Леонид дал шаману еще пять рублей.

На следующее утро Нина проснулась на заре и надела свои самые теплые вещи. Она взяла меховую шапку, подаренную в «Сибирской искре». Вместе с Леонидом они отправились на смотровую площадку. Там собралось много физиков.

Вдруг Нина услышала знакомый голос.

– Нина!

Она обернулась и увидела Ивана.

– Нина, – сказал Иван. – Поздравляю тебя с вчерашней блестящей презентацией. Как я рад тебя видеть! Расскажи, как ты живешь?

– Иван! – ответила Нина. – Я живу хорошо.

– Привет, Иван, – сказал Леонид.

– Привет, Леонид, – сказал Иван.

Все трое студентов замолчали.

– Нина. Леонид. Слушайте, – произнес, наконец, Иван. – Я хочу, чтобы вы узнали правду обо мне. В Москве Нина была моим другом, и мне казалось, я люблю ее. Но прошлым летом я встретил Галину и влюбился. Галина жила в Сибири и собиралась замуж за Леонида. Я жил в Москве и собирался жениться на Нине. Мы с Галиной решили просто забыть друг о друге. Но потом я получил письмо от дяди. Он пригласил меня работать в свою новосибирскую лабораторию. И тогда я понял: это – судьба.

– Судьба? – повторила Нина.

– Я решил уехать в Новосибирск, но побоялся тебе сказать. Мне почему-то казалось, ты сама поймешь, что между нами всё кончено. Позднее, когда я узнал, что ты приехала в Сибирь, то понял, что поступил глупо и трусливо. Я начал писать тебе письмо, но не мог подобрать слов. Нина, прости меня, если сможешь.

– Простить тебя, Иван? – ответила Нина. – Но я тебе благодарна! Если бы ты остался в Москве, я не уехала бы в Сибирь. А если бы я не приехала в Сибирь, то не встретила бы Леонида.

– Ребята! – крикнул кто-то. – Затмение начинается!

Солнце постепенно превратилось в убывающий полумесяц. Тень луны поглотила небо почти целиком. Разноцветная солнечная корона становилась всё ярче и ярче. Поначалу Нина и Леонид по очереди смотрели в солнечный телескоп. Но потом их взгляды встретились.

Последнюю часть я читала с нехорошим предчувствием. В ней всё казалось фальшивым: пророчество шамана, объяснения Ивана и особенно – «счастливый» конец. Зачем Нине смотреть вместо телескопа в глаза Леонида? Каким образом появление Леонида разрешило все противоречия? Почему всякая история должна непременно завершиться свадьбой? В «Холодном доме» и даже в «Преступлении и наказании» такой финал можно ожидать. Но «Нина в Сибири» казалась совсем иной. В отличие от всего, что я прочла за тот семестр, «Нина», в моем представлении, обращалась непосредственно ко мне, суля открыть нечто важное об отношениях между языком и миром. Тайна оказалась ложной, все сошлись со своими парами и аннигилировали – я почувствовала подлое предательство.

* * *

Увлеченная историей Нины, я пропустила начало урока на очередном курсе, который рассматривала для посещения, – по испанскому авангарду. Я уселась на свободное место за столом как раз в тот момент, когда профессор вставлял кассету в видеоплеер. Пленка включилась на кадре, где туча надвое разрезает луну, а в следующем кадре лезвие разрезает надвое женский глаз.

Профессор остановил плеер и включил свет. По его выжатому морщинистому лицу, – подумала я, – как-то сразу видно, что он – не американец.

– В этом, – говорил профессор, – проблема с Бунюэлем. Почему нам сначала показывают луну, а потом – глаз? Два несвязанных образа. Почему он их сопоставляет? – профессор обвел взглядом стол. Все молчали.

– В том-то и дело, – сказал он. – Ответа нет, поскольку это – сюрреализм. Мы можем предложить множество интерпретаций, но нам не удастся ничего доказать, и мы никогда не получим ответ. Вспомним Фрейда. Я прочел его «Толкование сновидений» и нашел эту книгу совершенно неудовлетворительной. Скажем, Фрейд толкует сон. Я читаю его интерпретацию. И думаю: да, может, и так. Может, это – верное толкование. Но как он докажет? Никак. Обсуждение становится бесконечным и, следовательно, бесполезным. Когда мы пытаемся толковать Бунюэля, то сталкиваемся с той же бесконечной бесполезностью.

Я посмотрела на студентов за столом. Они либо кивали, либо что-то записывали. Кажется, никому, кроме меня, не показалось, что когда профессор стоит перед классом и говорит о бесконечной бесполезности интерпретаций – это позор и ужас.

– Мы только что видели шокирующую сцену, – продолжал профессор. – В этой сцене вскрывают глаз. Разумеется, Бунюэль на съемках использовал не настоящий женский глаз, а глаз коровы.

У парня рядом со мной случился, похоже, спазм, и он быстро сделал какую-то пометку. Я мельком глянула в его блокнот. Там отрывистым почерком было написано: Коровий глаз.

– Однако, – продолжал профессор, – пусть Бунюэль и не совершал акт насилия против человека собственноручно, кино всё равно стало новым и жестоким средством коммуникации. Кино – это среда, которая фрагментирует и расчленяет человеческое тело. Мы видим голову актера, но не видим его туловище. Словно голова отрублена. Но он при этом не выглядит мертвецом. Он говорит, двигается, как живой человек. Парадокс! Во времена Бунюэля зрители вставали с мест и заглядывали за экран, думая найти там остальное тело. Никогда прежде люди не видели, чтобы человеческое тело раздробляли таким образом, и это уже само по себе было шоком.

Когда он назвал кино «парадоксом», я ощутила волну почти физической боли.

– А как же портреты? – ляпнула я.

Профессор повернулся в мою сторону и остановил свой выжатый взгляд на моем лице.

– Портреты?

– На портретах мы тоже видим только голову без туловища. Но никто не думает, будто человеку на портрете отсекли голову.

– Ах, бюсты, – сказал он. – Ведь вы имеете в виду греческие и римские бюсты? Например, бюст Афродиты. Но бюсты, которые мы видим в музее, – это зачастую лишь головы статуй, случайно отколовшиеся от туловища. Греки и римляне пришли бы в ужас, увидев подобную голову без тела.

Я обдумала его слова.

– А монеты? Разве на монетах не изображалась лишь голова правителя, без туловища?

– Естественно, – усталым тоном произнес профессор, – монеты – вещь весьма древняя, и мы могли бы обсудить их отдельно. Но суть моих слов заключается в том, что кино стало революционным средством коммуникации.

Этот риторический оборот меня впечатлил: то есть уродом теперь выгляжу я – будто я заявила, что кино революционным средством коммуникации не стало.

* * *

В итоге я записалась на другой семинар по испанскому кино, который вел внештатный преподаватель на испанском языке. Внештатный преподаватель тоже говорил всякие глупости, но произносил их по-испански, и это повышало познавательную ценность. Я была единственным неиспаноязычным студентом в классе и потому говорила медленнее всех и с самым жутким акцентом. Я учила испанский в школе, поскольку мой отец-левак говорил о важности владеть языком трудящихся классов. Мне нравился испанский, нравилось, что в испанской литературе свое место отведено ослику, и нравилась мысль смотреть испанские фильмы на испанском, узнавать о другом мире на языке, в среде которого эти фильмы рождались.

* * *

В тот день, когда я ждала, Иван на письмо не ответил. Я вновь и вновь проверяла почту, а он всё не писал и не писал. Когда на черном экране появились, наконец, зеленые буквы его имени, я ощутила изумление и испуг: во-первых, я уже успела забыть, что жду от него письма, а во-вторых, в поле «Тема» значилось: Кончай глупить – причем по-турецки.

Дорогая Соня, начиналось сообщение, я наткнулся на этот словарь, когда в библиотеке я «domuzuna calismak» для своей работы по философии. По-турецки domuzuna çalişmak означает «работал твоей свинье». Но так никто и ни при каких обстоятельствах не говорит. Может, он хотел сказать «работал, как свинья», но так тоже не говорят. О свиньях вообще в турецкой культуре говорят не слишком много, да и трудолюбием свинья определенно не славится. Но всё равно, – подумала я, – как чудесно, что Иван решил заглянуть в турецко-английский словарь и даже открыл уникальные горизонты.

Турецкий оказался единственным в мире языком, который не делает существенной разницы между деревенским сортиром и теткой Ивана по отцовской линии, и еще в нем много венгерских слов – «наручники» или «борода»: В сравнении с турецким все западноевропейские языки – просто «garb». Я потом еще несколько недель смеялась в голос, вспоминая эту строчку. Garbi по-турецки значит «западный», от того же корня, что и garip («не такой, как все», «сам по себе», «чужак»). А по-английски garb может означать garble («искажение смысла»), garbage («мусор») или просто «особая, необычная одежда» – и я подумала, что он прав. Все эти западные языки – действительно garb.

* * *

Мне хотелось знать, как всё будет складываться дальше, перелистать страницы вперед, как в книжке. Я даже не знала, что это за история и какая роль отведена в ней мне. Кто из нас воспринимает ее серьезнее? Разве это не должна быть я, поскольку я младше и к тому же девушка? С другой стороны, мне казалось, что я в чем-то легкомысленней, а в Иване есть какая-то тяжеловесная серьезность, которая чужда мне и которую я не принимаю.

* * *

Я выиграла в лотерею четыре фунта орешков кешью. Потом пару дней ела их на обед и на ужин. Каждую ночь я до четырех читала, а в восемь меня поднимал будильник. После утренних занятий я еще немного спала и снова отправлялась на уроки. Мои дни стали обретать зловещие черты дурного сна, они все слились в нечто цельное и непрерывно длящееся, я была дезориентирована, у меня болела голова, и всё же мне не хотелось изменить ситуацию или положить ей конец.

Однажды в четыре часа ночи я вместо сна написала длинное послание Ивану о том, насколько верной мне кажется гипотеза Сепира-Уорфа – хоть хомскианцы и относятся к Уорфу с пренебрежением, называя его «пожарным инспектором».

Именно работая в страховой фирме «Хартфорд», Уорф выработал глубокое недоверие к языку, к его неявным структурам, которые, казалось, вечно служат причиной пожара. На одном заводе он обнаружил два помещения с бочками для нефтепродуктов. В одном помещении бочки были «полные», а в другом – «пустые». Рядом с «пустыми» бочками рабочие вели себя не так осторожно, как с «полными», но испарения содержались именно в «пустых», и там, где они хранились, воздух был более насыщен парами; в итоге рабочие зашли туда, закурили и вспыхнули пламенем. Что же послужило причиной пожара? Может, виной всему бинарность, заложенная в нашем языке? А вдруг слово «пустой» у нас имеет иное значение или вовсе отсутствует? Что вообще такое «пустая» бочка?

Я нажала на кнопку «Отправить», а потом пошла к засыпанной снегом реке, села на лавку и принялась за орешки. Небо было похоже на порцию сероватого светящегося белья, постиранного вместе с красной рубахой.

* * *

У меня появилось чувство, будто я веду две жизни: одна состоит из электронной переписки с Иваном, а другая – из учебы. Однажды я встретила Ивана на улице буквально через пару часов после того, как получила от него письмо. Он сделал вид, что не заметил меня, хотя я знала, что это не так. Он просто прошагал вперед, не проронив ни слова.

Позднее, по пути в спортзал, мимо нас со Светланой прошел парень, которого я знала по лингвистическому классу.

– Привет, Селин. Как дела? – сказал он. Чтобы ответить, я остановилась. Светлана остановилась вслед за мной, парень – тоже. Никто из нас не мог продолжать путь, пока я что-нибудь не скажу. Я напряженно думала, но в голову ничего не лезло. Минул, казалось, час, я сдалась и пошла дальше.

– Что это было? – спросила Светлана. – Кто это?

– Ничего. Никто.

– Почему ты не стала с ним говорить?

– Я не придумала ответ.

Светлана уставилась на меня.

– «Как дела?» – не настоящий вопрос. Эта фраза не значит, что ему интересно услышать, как у тебя дела.

– Знаю, – ответила я несчастным голосом.

– Я понимаю, ты презираешь условности, но не до такой же степени, чтобы не ответить «спасибо, нормально» только потому, что это – не блестящее оригинальное изречение. Нельзя отринуть условности во всех жизненных аспектах. Люди не поймут.

Я кивала. Да, я и в самом деле хотела быть нетривиальной личностью и говорить умные вещи. Но в то же время я отчетливо ощущала, что проблема – глубже. От меня стало ускользать нечто существенное в языке.

Я подумала, что проблему можно решить с помощью дополнительных занятий, и записалась на философию языка. Как выяснилось, суть этого курса – выдвинуть теорию, которая смогла бы объяснить марсианину – если он эту теорию вдруг прочтет, – что именно мы знаем, когда знаем язык.

Ну и чтобы уж действовать наверняка, я пошла еще на психолингвистику, для записи на которую требовалось знание нейронных сетей. Я в жизни не прослушала ни одной лекции по нейронным сетям, да и вообще понятия не имела, что такое «нейронная сеть». Но это обстоятельство почему-то ни на что не повлияло. Профессор был недурен собой и носил костюмы невиданной мною доселе элегантности и тончайших расцветок – серые с дымчато-голубым, настолько неуловимым, что стоило отвести взгляд, как этот оттенок сразу казался плодом твоего воображения. Занятия проходили в психологическом корпусе на десятом этаже, бóльшую часть которого занимала лаборатория по летучим мышам, и запах там стоял соответствующий. При виде статного профессора в элегантном костюме, шагающего из лифта в вонючий зал летучих мышей, у меня наступал тотальный сенсорный диссонанс.

* * *

Иван стал посвящать свои письма судьбе и свободе. Похоже, его не на шутку тревожила мысль: вдруг у нас нет свободы воли. Свою роль сыграли Лукреций и квантовая теория. По моим же ощущениям – особенно в минуты, когда я разглядывала зеленый курсор на черном экране, пытаясь сочинить сообщение для Ивана, – если что у меня и было, так это как раз свобода воли. Мысль о том, что ее можно как-нибудь ограничить, приносила лишь облегчение.

Томи, мой бывший учитель математики и друг, который преподает уже 20 лет, говорит, что по большинству учеников он может предсказать их дальнейшую судьбу. Случаются исключения – это как с Фрейдом, который не мог анализировать некоторых людей. Я боюсь спросить его о себе. С другой стороны, я – без пяти минут ученый, и единственное на настоящий момент научное объяснение свободы воли состоит в том, что она – иллюзия. И это мне не нравится.

* * *

В книжном, пока Светлана сравнивала разные издания «Беовульфа», я принялась листать набоковские «Лекции по литературе», и мое внимание привлек пассаж о математике. По словам Набокова, когда древние люди изобрели математику, это была искусственная система, призванная внести в мир порядок. Потом, в течение многих веков, по мере того как эта система становилась всё более изощренной, «математика вышла за исходные рамки и превратилась чуть ли не в органическую часть того мира, к которому прежде только прилагалась… произошел переход к миру, целиком основанному на числах, и никого не удивило странное превращение наружной сетки во внутренний скелет».[20]

Всё, о чем я узнала в школе, вдруг встало на свои места. Я увидела, что Набоков абсолютно прав – и прежде всего он прав, указывая, что сначала возникли отвлеченные вычисления, а их способность описывать реальность стала понятна лишь позднее. Греки придумали эллипс, разрезая воображаемые конусы для решения стереометрических задач, и только столетия спустя выяснилось, что форму эллипса имеют орбиты планет. Вавилоняне – или кто-то еще – создали тригонометрию за много веков до того, как люди узнали о синусоидальной форме звуковой волны. Сначала Фибоначчи придумал создать числовую последовательность, складывая числа с предыдущими в ряду, и только позднее заметили, что в ней зашифрованы спирали семян подсолнуха. А вдруг математика объясняет устройство всех вещей – не только принципы физики, а всего на свете? А вдруг именно это и изучает Иван?

* * *

Вместе с Ханной я пошла на урок по многомерному анализу. Эта дисциплина считалась обязательной для медицинского подготовительного отделения. Вел ее лохматый с бочкообразной грудью студент в ярко-зеленом спортивном костюме. Говорил он громко. Я не понимала ни слова. Дело было не в теме урока, а в том, что я не могла выхватить из его речи ни одного распознаваемого слога.

В холле после занятий Ханна с друзьями-медиками шутили, как они отомстят некоему студенту по имени Дэниел, который вечно бежит впереди графика. Дэниел стоял рядом и скромно улыбался.

– Вы на уроке хоть что-нибудь поняли? – спросила я, когда в разговоре возникла пауза.

Одна из студенток, красивая девушка с бровями словно два легких пера, взлетевшие над глазами, посмотрела на меня.

– Нет, его никто не понимает, – ответила она. И они принялись обсуждать, как ночью перед экзаменом взорвут у Дэниела в общаге дымовую шашку.

* * *

Я посетила первое занятие математического курса – единственного в списке, который не был обязателен для медиков и не требовал специальных знаний. Он назывался «Множества, группы и топология»: «введение в строгую математику, ее аксиомы и теоремы через такие дисциплины, как теория множеств, группы симметрии и низкоразмерная топология». Стулья стояли не рядами, а как попало. Я узнала Айру, соседа Ральфа, и села рядом. Всё новые и новые люди входили в класс и садились на пол. Сделалось очень жарко. Появился бородатый человек. Он изучил класс меланхоличным взглядом.

– Я – Паль Тамаш, – сказал он. – Это мое венгерское имя. Поэтому у меня акцент. По-английски меня зовут Тамаш Паль. Мой ассистент сейчас принесет программу.

И почему я не удивилась, что ассистентом оказался Иван. Он меня тоже заметил, я это поняла, но мы не улыбнулись и не помахали друг другу. Он стал раздавать еще теплую после копира программу, текст которой содержал неожиданные диакритические знаки. Оказалось, что Тамаш Паль – не Tamas Pal, а Tamás Pál, а Иван – не Ivan, а Iván. Первая лекция называлась «Непрерывность, связность и компактность». Когда мои мысли вернулись к лекции, Тамаш Паль говорил о невозможности разделить угол на три равные части.

– Это может показаться парадоксальным, – сказал он.

Я не могла представить, как такое может быть, чтобы угол не делился на три равные части. Если предмет существует, разве нельзя его разрезать натрое? Профессор принялся выводить на доске диаграммы и уравнения. Я списывала их в блокнот. Иван сидел на полу, прислонившись к стенке. На его джинсах под коленом была рваная щель. Она впечатлила меня куда сильнее, чем доказательство про углы.

* * *

На второе занятие «Множеств, групп и топологии» я поначалу решила не ходить. Вместо этого отправилась в научную библиотеку и взяла журнал со статьей о лингвистическом прайминге. Из нее выходило, что если ты только что видел картинку слона, то быстрее распознаешь слово «жираф». Картинка кошки поможет тебе распознать «мышку», а картинка ложки – «мошку». Разве все эти кошки с ложками не служат доказательством того, что люди мыслят по-разному на разных языках? По мере чтения я и сама начала утрачивать способность распознавать элементарные слова. А непонимание, к чему бы мне себя пристроить, возрастало. Это непонимание было физически тягостно – как бессонница.

Я сдалась и побрела на математику.

Профессор объяснял теорию множеств.

– Давайте рассмотрим множество людей в этом классе, – говорил он. – В нем около сорока членов. А теперь внутри этого множества выберем подмножество. Пусть это будут люди, знакомые друг с другом. Большинство из нас друг с другом незнакомы, но не все. Я, например, знаком с Иваном. – Он как-то по-особому произнес это слово, делая ударение на первый слог.

– Не знаю, сколько еще членов принадлежит к подмножеству тех, кто знаком с другими, но могу предположить, что порядка десяти-пятнадцати человек. Поэтому я проведу некоторые связи. – Он нарисовал на доске группу точек и некоторые из них соединил, как созвездия. Принадлежим ли мы с Иваном к тем, что связаны, – к подмножеству знакомых друг с другом людей?

* * *

Вечером Светлана учила меня играть в сквош. На сквош-корте мне раньше бывать не доводилось. Внутри слепящее-белого куба всё звучало странно, словно издалека или из телефона, – скрип наших кроссовок, голос Светланы. Синий резиновый мячик был очень маленьким, ужасно шустрым и бешеным. Подумать только – для некоторых людей этот мир слишком детерминирован!

Возвращаясь, я вспомнила, что в девять часов Иван ведет занятие математического курса. Над спортзалом висела гигантская луна. Не пойду я, скорее всего, на это занятие. Я вернулась домой, приняла душ, оделась. Часы показывали ровно без десяти девять.

Я отправилась в Научный центр. Номер комнаты был пятьсот какой-то, я не могла ее найти. В лифте пятый этаж отсутствовал – не было кнопок с четвертой по шестую. Я всё равно вошла в лифт и прокатилась до одиннадцатого этажа и назад, словно пятый этаж мог внезапно появиться. На первом этаже двери центра открылись, и в здание вошел Айра.

– Тут нет пятого этажа, – сказала я.

– Привет, – откликнулся он и шагнул в лифт. – Тебе наверх?

– В том-то и дело, – ответила я.

Айра нажал на третий этаж. Оказалось, после лифта нужно пройти по металлической галерее через внутренний двор. Над двором на цепях висел плоский поддон с большим неухоженным садом. Это походило на Вавилон тех времен, когда все говорили на одном языке. Галерея вела к лестнице на другой стороне двора, а та – на пятый этаж.

В классе оказалось почти так же светло, как на сквош-корте. Было почему-то ужасно неловко смотреть на Ивана у доски. Но смотреть всё-таки приходилось – ведь он за этим там и стоял. Он выглядел очень высоким и немного походил на марионетку, когда шагал взад-вперед, писал на доске, выбрасывал вперед руку, указывая на написанное. Рубашка на боку вылезла. Трудился он весьма усердно. Он трижды употребил слово «страдать». Я не могла припомнить ни одного преподавателя, который упомянул бы о страдании хоть раз за весь год.

Я оглядела других студентов в классе. Глаза Айры смотрели из-под очков прямо вперед. Двое парней в пухлых куртках и огромных кроссовках сидели развалившись и качаясь на стульях. Девушка в черной мини-юбке с неопрятной прической, ярко накрашенными губами и застывшей улыбкой на лице всё время кивала.

Иван рассказывал о замкнутых множествах, открытых множествах, нечетных числах, четных числах и днях недели. Бывают точки, близкие к замкнутым множествам, а бывают – ближайшие. Бывают множества замкнутые и открытые одновременно. Существует теорема, доказывающая существование множества, которое не содержит некоторых своих же элементов.

– Я очень плохой художник, – сказал Иван, изображая на доске домик. Потом он приделал к домику трубу и идущий из нее дым. Дым был похож на колючую проволоку. Он нарисовал столько дыма! Огромное облако, больше самого дома. Что же там происходит?

Иван обвел дом окружностью.

– Дом расположен внутри мира, – говорил он. – Вы можете находиться в доме или вне дома, но выйти из мира вы не можете. Не попадает ли дым в дом? Если внутри терпимо, я там останусь, а если нечем дышать, то выйду. Всегда помните: дверь открыта.

То же самое Эпиктет говорил о самоубийстве.

Потом Иван пририсовал человечка у дома. Его голова была на уровне трубы. В турецком языке, если ты говоришь: «Она не доросла до трубы», это означает, что девушка еще слишком молода для замужества.

– Он снаружи или внутри? – сказал Иван. – Видите, он снаружи дома, но внутри мира.

Я ушла, как только закончился урок, часы еще не пробили десять. Я была внутри мира, но хотя бы не в этой комнате.

* * *

Наступил февраль. Неизбывный интерес профессора философии к марсианам стал казаться мне экстравагантным и даже пугающим. Ради блага марсиан мы часами пытались создавать логические структуры из метафор, малапропизмов и прочих подобных вещей. При каких условиях высказывание «Кендзи водрузил флаг на пинокль Фудзиямы» станет истинным? (Нет! Нет! Ни при каких!)

Выяснилось, что теория значений, которые лучше всего подошли бы марсианам, – это «теория истины», которая каждому предложению назначает условия истинности. Итоговое решение состояло в ряде утверждений, имеющих форму: «Высказывание “Снег белый” является истинным, если снег – белый». Профессор писал это предложение на доске почти на каждом занятии. А за окном сугробы становились всё глубже и глубже.

На занятиях по русскому условия истинности никого не волновали. Мы все говорили: «У меня пять братьев».

* * *

Мне приснилось, будто Иван задал мне найти точку, ближайшую к множеству, охватывающему промежуток от вторника до пятницы. Чтобы дать правильный ответ, нужно было обладать фальшивым «Ролексом», у которого секундная стрелка скачет, в то время как у настоящего – плавно огибает циферблат. Правильный ответ по фальшивому «Ролексу» – «23:59:59 в Сепир», поскольку «Сепиром» – по крайней мере, в первые две недели месяца – считался понедельник, а в оставшиеся две недели понедельник назывался «Уорфом». Полагалось важным не думать, будто «Сепир» и «Уорф» – это лишь синонимы «понедельника»: место дня недели внутри месяца оказывало влияние на его сущность.

Дорогая Селин!

Променяла бы ты вино с сыром на водку с огурцом? Почему греческие герои всегда ведут войну с роком? Можно ли считать игральные кости смертельным оружием? Существуют ли пути побега из темницы словесной банальности? Почему ты перестала ходить на математику?

* * *

Я написала Ивану о своем сне. Он ответил, что если бы я дала математике шанс, то увидела бы в ней маленький личный мир – лишь ты и рациональные доводы, никаких женоподобных сукиных детей с их календарями и словарями. Я вспомнила о русских словах «календарь» и «словарь», которые принадлежат к мужскому роду, хотя имеют форму женского, и подумала, что он прав: мой сон был именно об этом.

Эта штука с «Ролексами» просто шикарна, писал Иван. Нам кажется, – продолжал он, – будто свет движется плавно, а согласно квантовой теории он скачет. Волны – сочетание плавного движения и скачков. Возможна ли вообще на нашей планете подлинная плавность? Разве бывает плавная математика или плавный секс? Плавность прекрасна, но нежизнеспособна. Энергия берется из скачков, из способности к мгновенным переменам. Бессмертие – это плавное движение. Жизни приходят и уходят, поколения, годы, минуты, секунды – всё это на том фальшивом «Ролексе».

* * *

В Валентинов день Ханна переслала мне «письмо счастья», автором которого определенно был социопат: Перешлите это письмо по пяти адресам, иначе ваше сердце будет разбито в ближайшие сутки. Ничего хорошего за пересылку не сулилось, а за непересылку – разбитое сердце. Доказано, что это письмо работает. 300 счастливых пар распались в первые же сутки после его удаления.

Ужинать мы пошли с Ральфом. В столовой был вечер фахиты. В очереди я сочинила стихи о выборе решения. «Выбери тортилью – пшено или маис, – / И изменишь ветер на десять баллов вниз». Везде стояли коробки конфет-сердечек со зловещими гномическими фразами – «спроси меня», «ни за что», «и я», «кто, я?» Когда я ела морковку, Ральф сказал, что я напоминаю ему лошадь.

– Ты на меня за что-то злишься? – спросила я.

– Конечно нет, что за вопрос, – ответил он.

* * *

Иван написал мне о клоунах. Он уже забыл, кто такие клоуны, поскольку те играют теперь лишь в тюрьмах да психушках. В подтексте подразумевалось, что это – плохо.

В ответ я написала о фильме с моих испанских занятий, где был старик, чьи друзья все катались по городу в инвалидных колясках с мотором. Старик мечтал сделаться паралитиком и тоже так кататься. По улицам бродил скот, иллюстрируя хаос в годы франкизма.

Иван перестал посещать занятия по русскому. И ответных писем теперь приходилось ждать всё дольше. Однажды он в четыре утра отправил мне длиннющее послание об алкоголизме и вертиго. Я обнаружила его, когда мы со Светланой были в студенческом центре.

– Чье это письмо таких чудовищных размеров? – спросила Светлана, заглядывая мне через плечо.

– Ничье, – ответила я и закрыла окно. Но Светлана успела увидеть имя.

Она сказала, что фамилия Ивана – это анаграмма одного из сербохорватских слов, которые означают дьявола.

– Как vrag – то есть Враг.

* * *

Я читала и перечитывала письма Ивана, размышляя о смысле его слов. Непонятно почему, но я этого стыдилась. Почему перечитывать и толковать роман вроде «Утраченных иллюзий» достойнее, чем перечитывать и толковать имэйлы Ивана? Может, причина в том, что Иван – не такой хороший писатель, как Бальзак? (Но для меня Иван был хорошим писателем.) Или это потому, что романы Бальзака читали и анализировали сотни профессоров, и, читая и толкуя Бальзака, ты как бы приобщаешься к беседе с ними всеми, а следовательно, это занятие – выше по уровню и значимости, чем чтение письма, которое вижу только я? Но тот факт, что письмо написано специально для меня и в ответ на мои слова, как раз и делает его буквально частью беседы, в отличие от романов Бальзака, написанных для широкой аудитории и в конечном счете для прибыли издательств; и разве это не делает мое занятие чем-то более аутентичным и более человеческим?

* * *

В образовательной программе для взрослых ко мне приписали ученика по ESL, доминиканца Хоакина, седовласого водопроводчика в темных очках и с осанкой, словно кол проглотил. Он явился точно в срок и сердечно поприветствовал меня по-испански. Я улыбнулась, но не ответила. Нас проинструктировали, что со студентами ESL мы должны не только молчать о том, что учимся в Гарварде, но и притвориться, что по-испански не знаем ни слова. Мы должны просто свалиться из ниоткуда, с неба, по-марсиански.

– Как дела? – спросила я.

Его лицо озарилось.

– Хоакин, – ответил он.

– Не как вас зовут, а как дела.

Он расплылся в улыбке.

Я нарисовала на доске три лица – с улыбкой, с прямыми губами и с хмурыми бровями.

– Как дела? – спросила я. Затем по очереди указала на лица. – Прекрасно. Так себе. Ужасно.

– Sí[21], – сказал Хоакин.

– Как дела? Прекрасно? – я постукивала по улыбающемуся лицу.

Он прищурился, снял очки, затем снова надел.

– Я, – произнес он и перевел палец с себя на доску. – Я. Хоакин.

– Это значит cómo está, – сдалась я.

– Ah, cómo está? – повторил Хоакин и заулыбался еще шире. – Bien, bien. Pues, sabe, estoy un poco enfermo[22]. – Оказалось, что он приехал в Америку лечиться у специалистов от проблем со зрением на фоне диабета. Его сын живет в Бостоне с женой, хорошей, но легкомысленной девушкой. Хоакин спросил, откуда приехала я, что за имя Селин, чем занимаются мои родители, и не учусь ли я. Я ответила на все вопросы – сначала по-английски, потом повторяла по-испански.

– Ты – хорошая девушка, – сказал он. – Твои родители должны очень гордиться.

На следующей неделе мы проходили цвета. На карточке было задание. От него требовалось сказать, что бумага – белая, ручка – синяя, а доска – черная.

– The paper is white[23], – сказала я, взяв листок бумаги.

Он кивнул.

– El papel es blanco[24], – произнес он.

– Правильно, теперь повторяйте за мной. The paper is white.

– Papel, es, blanco, – сказал он с лицом, не менее серьезным, чем мое собственное.

– Нет, повторяйте слова, которые я говорю, – сказала я. – The paper is white.

Через двадцать минут он говорил «Papel iss blonk». При этом его лицо выражало великое терпение и доброту. Мы перешли к «The pen is blue»[25]. Начали мы с «El bolígrafo es azul»[26] и дошли в итоге до «Ball iss zool». И тут наше время кончилось.

* * *

То ли потолок у автобуса был каким-то высоким, то ли пассажиры подобрались низкорослые, но очень многие почему-то не могли дотянуться до поручней. При каждом резком движении они валились друг на дружку, а кто-то даже рухнул на чужие колени.

Вцепившись в поручень, я чувствовала, как меня одолевает усталость. Чем я занимаюсь? Ради кого? Может ли кто-нибудь понять, что вкладывает Хоакин в свое «Papel iss blonk», не говоря уже о «Ball iss zool»? Это – не английский. Это какой-то креольский язык. Даже нет, это – пиджин. Если бы у нас были дети и если бы они росли, разговаривая на таком языке, в нем со временем возникли бы свои правила, и уже потом он стал бы креольским.

Дома я взяла диетический шоколадный кекс, наименее любимый Ханной гостинец из посылки ее матери, и села с ним за компьютер. Там я обнаружила имэйл на турецком, отправленный с немецкого университетского адреса человеком по имени Йилдырым Озгувен. Письмо было немногословным: мол, мы давно не общались и он желает мне успехов в учебе. Я не знала ни одного Йилдырыма Озгувена, причем по-турецки это имя означает «Громоподобная Самонадеянность». Поразмыслив как следует, я пришла к твердому убеждению: этот человек мне совершенно незнаком. Он, наверное, порылся в гарвардском справочнике, нашел меня среди девушек с турецкими именами и, прибегнув к врожденной самонадеянности, каковой славится его семья, написал мне это идиотское сообщение. Чем больше я об этом думала, тем сильнее становился мой гнев. Да как он смеет быть таким бесцеремонным? Как смеет даже предположить, что я знаю его «garb»? Почему со мной вечно одно и то же?

Постепенно мой гнев переместился на неявный, но истинный его объект – на Ивана. Кто дал ему право усаживаться в три или в четыре ночи за компьютер, писать всё, что взбредет в голову про клоунов или вертиго, а потом слать это мне? Я приняла душ, залезла в постель и, хотя не было еще и половины десятого, забылась тревожным сном.

* * *

Пробудилась я в половине третьего. Сознавая, что в ближайшие часы заснуть уже не удастся, я натянула спортивные штаны и спустилась в компьютерный зал. Его освещали только огоньки автомата с кока-колой и космические заставки на экранах. Я опустила в автомат монетку, и оттуда выкатилась банка, словно тело – к подножию лестницы. Холодная и колючая диетическая кола – в моем теплом розовом горле. Я окончательно продрала глаза и села за компьютер.

Дорогой Иван, написала я.

Я преподаю ESL в социальном центре. Вместо «The paper is white» ученик говорит «Papel iss blonk». Я его понимаю, поскольку лично присутствовала при рождении этой фразы. Но как преподаватель английского я потерпела фиаско. Сейчас я – переводчик с языка, которым владеем только мы с ним. Я так устала и такая злая! Почему именно я должна всё это расшифровывать? Почему мне не приходят простые, понятные сообщения?

Я не поняла твое письмо про алкоголь. Оно вообще об алкоголе? Или о других неприятных вещах, которые перестают казаться неприятными, как только верх берет стремление к экспериментам? Почему вертиго – это не страх, а желание упасть? Почему тогда просто не прыгнуть? Я не понимаю, зачем ты мне всё это рассказываешь.

Но очень хочу тебя понять.

* * *

Когда я вновь проснулась, шел снег. Русский я проспала. Но на философию языка успела. В тысячный раз на доске появилась всё та же бледная надпись: Высказывание «Снег белый» является истинным, если снег – белый. Весь класс машинально повернул голову в сторону окна.

Я подумала об Иване и ощутила сожаление и стыд. Зачем я написала, что хочу его понять? Зачем мне вообще его понимать?

Студент, который только что задал вопрос, сидел в забавной позе: колени и лодыжки скрещены, руки сложены на груди, локти стоят на парте, пальцы сплетены, словно всё его органическое существо стремится стать жареным «хворостом».

– В смысле, – говорил он, – если мы возьмем эту питтсбургскую группу по противодействию онтологическому кризису…

Некоторые в классе засмеялись. Неужели они не понимают? Каждый хочет получить то, чего не имеет. Даже этот юноша – светлая голова, мозги, всё при нем – даже он хочет быть жареным «хворостом». Да, разумеется, оборотная сторона желания – это страх.

* * *

Я начала пользоваться юниксовской командой «finger»[27], которую раньше всегда избегала, – меня отталкивало само слово, да и функции ее мне казались постыдными: она показывает, когда и с какого компьютера в последний раз входил в сеть другой юзер. Однажды в три ночи я залогинилась, набрала finger varga, и через пару секунд компьютер ответил: On since 02:43:10[28]. Увидев, что Иван – в сети, я успокоилась и отправилась спать. Мне приснился человек изысканнейших манер по имени Фил Лэнг, у него были шикарные волосы, и я ему не нравилась. Он оказался философией языка[29].

Дорогая Селин!

Есть такой текстовый редактор, называется emacs. Чтобы выйти из него, нужно нажать Ctrl-x, а потом – сразу же Ctrl-c. Если случайно в него войдешь, то без этих Ctrl-c Ctrl-x выйти не сможешь. Разумеется, можно вызвать «Помощь», Ctrl-h, это несложно, и если еще раз нажмешь Ctrl-h, то прочтешь, как этой «Помощью» пользоваться. Но из экрана «Помощи» выйти просто так теперь не получится. Нужно совершить поиск по «Помощи», чтобы узнать, как вычистить данные из буфера и убрать ее с экрана, но сперва тебе потребуется найти в «Помощи», как войти в поиск. Лучше всего эту «Помощь» распечатать. Ты получишь десять страниц мелким шрифтом в две колонки – «Клавиши» и «Функция». В левой колонке будет сочетание клавиш (Ctrl-ctrl и т. д.), а в правой – функции («вырезать и удалить выделенный фрагмент», «удалить предложение» или даже «преобразовать sexpr»).

Этот (или эта?) emacs много чего умеет, но чтобы этой штукой пользоваться, нужно выучить тайный язык. Говорят, Microsoft Word – для детей, а emacs – Бог; экран просто дрожит под твоими руками. Главное – выучить функции клавиш. Я уже почти выучил, и мне страшно. А вдруг всё, чему я научился, ограничено тремястами ударами по клавишам? Захочу ли я учиться дальше?

С беседами – то же самое.

Текст про редактор я пробежала лишь мельком, но на строчке про беседы бег изрядно замедлился. Я не верила своим глазам. Перечитывала снова и снова. Ты задала мне конкретный вопрос, он выходит за рамки некоторых границ. Он писал, что рад, поскольку ему и самому хотелось бы пообщаться со мной голосом, но он опасается, как бы наш разговор не обернулся очередной банальностью по означенным причинам, которые уже сами по себе делают этот разговор банальным. Встретив меня теперь на улице, он поздоровается и пойдет дальше, поскольку – а я чувствую, что это так (отвергнув все рациональные доводы) – поскольку устная речь развеивает мифы, она слишком бесхитростна, она – капкан. При разговоре я буду просто нажимать на клавиши с парой соответствующих функций…

* * *

Мне всё отчетливее казалось, будто я стала жертвой изощренного розыгрыша. А вдруг Иван затеял всю эту пафосную переписку лишь затем, чтобы проверить, насколько далеко я могу зайти? Я рад, что ты теперь обращаешься ко мне неопосредованно, писал он в одном из своих развесистых пассажей о невозможности заговорить со мной на улице. Но в чем именно состоит фокус? Сообщение отправлено в полшестого, а Иван залогинился без четверти три. Все эти секунды и минуты – очень важная вещь. Люди не тратят их вот так запросто. Зачем столько неудобств, если единственная цель – мистификация? Вдруг у меня в голове пронеслась мысль, что это – месть, пусть даже бессознательная, но все же месть за… Нет, вообще полный нонсенс. Ну что ж, – решила я, – остается лишь верить, что он искренен. Если это не так, тем хуже для него.

* * *

Зима близилась к концу. Унылые серые сугробы начали таять, обнажая всевозможный полузамороженный мусор. В воздухе пахло грязью. То и дело ты натыкался на мертвых птиц. Вылезли нарциссы, как раз успев к запоздалому снегопаду, который покалечил их и сразу превратился в слякоть.

* * *

На наше третье занятие Хоакин опаздывал. Я сидела за столом и записывала какие-то мысли в блокнот на спирали. Посмотрела на часы. Прошло уже двадцать минут. В предыдущие разы Хоакин был пунктуален, и я забеспокоилась. Я нашла список с именами и контактами студентов. Там значился только один Хоакин, но без телефона, только адрес.

Через пару дней позвонили из центра и сказали, что Хоакин больше не придет. Его прооперировали, и он ослеп.

* * *

Прошло две трети учебного года, но Ханна сказала, что не хочет отдельную комнату. Ей не нравится быть одной, и она уступает свои права Анжеле. Так что Анжела перебралась в одиночную спальню, а я вернулась к Ханне.

* * *

Моя школьная подруга Хема прислала почтой музыкальный сборник с песней группы They Might Be Giants. Там был фрагмент, где этот парень в своей причудливой манере – меланхолично, спокойно и в то же время бодро – пел:

Эти вещи известны лишь мне и ему,

Я всё заношу в блокнот на спирали.

Я вновь и вновь слушала эти строчки, поражаясь, насколько точно они описывают мою жизненную ситуацию.

* * *

Я пропустила уйму уроков по русскому и получила из деканата извещение, что если я хочу продолжать эти занятия, то должна принести подписанное преподавателем письмо. Я отправилась на прием к Варваре. Она подписала письмо без лишних слов и сказала не волноваться о деканате, но ей показалось, что я в этом семестре сама не своя и рискую получить «четверку».

– Это из-за соседок? – спросила она. Я и забыла, что рассказывала на занятиях о своих соседках. – Мне знакомы эти проблемы. На первом курсе мне пришлось поменять соседей.

Я впервые задумалась о том, что Варвара в Восточной Германии ходила в университет, и о том, какой она была на первом курсе. Я ответила ей, что с соседками всё налаживается. Она спросила, не хочу ли я поговорить о чем-нибудь еще. Вид у нее был очень добрый и серьезный – огромные мягкие глаза и квадратная челюсть.

– Вам не кажется, что имя Соня несчастливое? – вырвалось у меня.

– Что ты имеешь в виду?

– В «Дяде Ване», в «Преступлении и наказании». Даже в «Войне и мире» она вызывает жалость, она… – я заколебалась, не желая употреблять толстовское слово, «пустоцвет».

– Она так и не получает своего мужчину, – произнесла Варвара. Я заметила в ее глазах удивление и сострадание и – со вспышкой ужаса – почувствовала, что она поняла, о чем я говорю.

* * *

У нас с Иваном выработался ритм: он писал мне раз в неделю, а потом я заставляла себя ждать неделю, прежде чем написать ответ. И даже эта неделя казалась громадной потерей времени. Однажды прошло восемь дней, а письма я не получила, потом – десять дней, и я, уверенная, что он уже никогда теперь не напишет, впала в отчаяние. В итоге сообщение пришло. Поле «Тема», где было написано безумие, вселяло надежду, поскольку это соответствовало моим чувствам. Но когда я открыла письмо, то обнаружила лишь одну строчку: У меня через две недели диплом, я тебе потом напишу.

На испанских занятиях мы посмотрели гневный фильм на баскском и грустный – на галисийском. Преподаватель сухим тоном объяснил, что пейзажи в Галисии – невыносимой красоты, что там всегда идет дождь, что там много замков, петроглифов и кромлехов, и что побережье там – чистый камень, как в Ирландии. Галисийцы интровертны, смиренны и меланхоличны, на вопрос они нараспев отвечают вопросом, и еще они играют на «примитивных волынках» под названием gaita galega. В языке у них восемь восходящих и нисходящих дифтонгов – ai, au, eu, ei, oi, ui, ou и iu. «Галисийская троица» – это корова, дерево и море; да галисиец и сам – крылатое дерево; он улетел, невзирая на корни.

* * *

– Снег весной, ну как это называется? – говорил итальянец-психолингвист с интонацией, которая, очевидно, должна была демонстрировать обаяние и юмор, но мне она казалась исполненной невыразимым унынием мира. – Почему никто не способен по-настоящему насладиться неторопливым обедом?

На занятии по философии мы говорили о проблемах, с которыми столкнемся на Марсе, – о проблемах языка. Если мы, допустим, прилетим на Марс и марсиане, завидев бегущего кролика, будут всякий раз говорить «гавагаи», мы не сможем знать наверняка, к чему это «гавагаи» относится – к кролику, к бегу или к мушкам, живущим у кроликов в ушах. Мне всё это казалось невероятно тягостным – и языковые барьеры, и кролики вместе с их мушками в ушах.

* * *

Однажды вечером позвонил Ральф и спросил, чем я занимаюсь. Мы отправились в «Пиццерию Уно».

– Даже не знаю, с чего начать, – сказал Ральф и заказал брускетту. Что такое «брускетта» – я не знала.

Ральф поведал длинную историю о Кайле, парне, который жил с ним в одном коридоре и порой нас с Ральфом раздражал. Я не могла понять, почему Ральф говорит о Кайле, и ждала, когда же он доберется до сути. Сначала Кайл дал почитать Ральфу книгу об Одене. После этого Ральф прочел в «Нью-Йоркере» статью о Стивене Спендере, она имела какое-то отношение к книге, поэтому он сделал копию и оставил ее в корзинке у Кайловой двери. Потом Кайл сказал что-то интересное о статье, и Ральф подумал, что, может, Кайл не такой уж и плохой. Но тут Кайл вынес ему выговор за какую-то лампочку и обнял его за талию. Вот, собственно, и вся история. Сперва я подумала, что Ральфа обидели странные слова Кайла о лампочке, но дело оказалось не в этом. А в том, что Кайл принял Ральфа за гея.

– С чего он это взял? – говорил Ральф. – Может, дело в Стивене Спендере?

– Может, – ответила я, пытаясь вспомнить, кто такой Стивен Спендер.

– А ты когда-нибудь думала обо мне что-то подобное?

– Ну, Ральф. – Я прикоснулась к его плечу, соображая, как ответить правильно. Я сказала, что действия Кайла, возможно, отражают не столько его мысли о Ральфовых чувствах, сколько тот факт, что он, Кайл, считает Ральфа забавным, симпатичным и приятным, каковым Ральф и является.

– Да ладно, – сказала я через мгновение. – В смысле, быть геем – это же не конец света. Ты и тогда не был бы как Кайл и не заморачивался бы с этими «лампочками». Ты оставался бы собой, – он оторвал взгляд от своего полулимонада – полухолодного чая, такого лица я раньше у него не видела.

* * *

Мы с Ральфом в учебном центре готовились к коллоквиумам. Он читал учебник по экономике, а я занималась психолингвистикой. Стоило мне поднять глаза от книжки, как я ловила взгляд Хэма из «Строительства миров», который сидел за соседним столом вместе с тремя другими парнями.

Через несколько минут Хэм подошел к нам.

– Похоже, у тебя интересная книжка, – сказал он. – Про что?

Я повернула к нему лицом лиловую обложку с крупными белыми буквами ЯЗЫК.

– Боже, как я ненавижу язык! – сказал Хэм. – По мне, лучше бы мы все просто хрюкали.

– Но тогда хрюканье стало бы языком.

– Только не у меня.

– Пожалуй, – сказала я.

В ответ он издал какой-то звук.

* * *

На весенних каникулах я поехала домой. Мы с матерью проболтали допоздна. На следующий день, когда я проснулась, она уже ушла на работу. Я отправилась на пробежку, но бегала недолго, поскольку в плеере начали садиться батарейки. «Эти вещи извееестны лишь мне и ему-у-у», – монотонно гудела жуткая, искаженная версия группы They Might Be Giants. Я побежала домой. У подъездной дорожки бродила миссис Оливери в желтом кардигане. У меня никогда не было особых тем для бесед с миссис Оливери, девяностовосьмилетней старушкой. Сначала я решила пройти к дому так, чтобы она не заметила, но потом мне стало стыдно за свои мысли, и я поздоровалась. Похоже, она не услышала. «Здравствуйте!» – громко произнесла я еще дважды. Она по-прежнему не отвечала. Должно быть, ей не хотелось разговорной речью превращать наши отношения в банальность. Я подошла прямо к ней. «Здравствуйте!» – сказала я.

– О, привет! Откуда ты взялась? Я тебя не видела! – она подняла взгляд к небу. Я ответила, что подошла с дорожки. Она просто не могла поверить. – Откуда? Отсюда? Но я тебя не видела! – она сказала, что очень мне рада. А потом добавила: «Я люблю тебя!», и похлопала меня по руке. Я ужасно смутилась: никогда прежде она не говорила, что меня любит. Я тоже похлопала ее по руке и сказала, что тоже очень ей рада. Когда по дороге в душевую я взглянула в зеркало, меня удивило, насколько сияющим было мое собственное лицо.

Вернувшись домой, мать объяснила, что миссис Оливери перенесла удар. Она разозлилась на другую миссис Оливери, когда та содрала с нее десять долларов за задержку с квартплатой. В ту же секунду позвонили в дверь. Это оказалась миссис Оливери – та, у которой не было удара. Она принесла пирог. Мать сделала милое лицо.

– О, спасибо! – поблагодарила она. – Вы зайдете? – Пирог оказался почти целиком из глазури.

Мать сказала, что мне нужно что-то делать с волосами. На выходных мы поехали в Нью-Йорк к ее стилисту. Опять пошел снег, но тут же выглянуло солнце, было градусов семнадцать, и снег сразу растаял. Ничего реального больше не существовало; всё завершилось. У парикмахера Джерарда были баки на щеках, жилетка в тонкую полоску и бодрый смех. Он сказал, что ему нравится, когда волосы невозможно заставить лежать.

– Они не ложатся безответно, а возвращаются в свое положение. Вот на что это похоже. Готов спорить, они повторяют хозяина. Бьюсь об заклад, ты тоже не будешь просто лежать.

Мой дух был сломлен. Чего от тебя там ждут, кроме как лежать? Что мои волосы знают такого, о чем неизвестно мне? И почему гей выдвигает гипотезы о моем сексуальном поведении? Это лишено всякого смысла. Джерард тем временем жаловался на музыку. Он говорил, что раньше у них играла стоящая музыка, типа Сантаны, а сейчас крутят сплошного Криса Айзека. Стрижка у меня вышла совсем короткая.

* * *

Я вернулась в университет в субботу накануне начала занятий. Поезд шел почти пустым. Названия станций в Коннектикуте проводник перечислял с усталым скептицизмом, словно ему не верилось, что их может быть столько. «Саут-Сэйбрук. Сэйбрук-Рэйстрак. Сэйбрук. Оулд-Сэйбрук. Норт-Сэйбрук. Сэйбрук-Фоллз».

Иван так и не написал. Я позвонила Ральфу, но трубку никто не снял. Потом позвонила Светлана. Тот вечер и весь следующий день мы провели вместе – гуляли по Массачусетс-авеню и, перейдя мост, по Бостону. После передышки у «Тауэр Рекордз» мы двинулись по Ньюбери-стрит. Заглянули в бисерную лавку. Светлана не видела ничего особенного в том, чтобы в Бикон-Хилле[30] пойти в лавку и спустить почти двадцать долларов на бисер.

Вернувшись к Светлане, мы слушали купленные ею диски – альбом Джони Митчелл Blue и «Страсти по Матфею» Баха – и делали бусы, периодически демонстрируя их друг другу и сравнивая. Светлана объясняла, как ее бусы характеризуют ее, а мои – меня, я же думала, как женщины испокон веков – наверное, сколько существует цивилизация – нанизывали бусины на нитки, тростинки или на что там еще. Потом я задумалась, всегда ли это были женщины? Может, в древности бусами увлекались и мужчины. Хотя сегодня трудно представить парней, которые, рассевшись в креслах-мешках, слушают Джони Митчелл, примеряют бусы к шеям друг друга и болтают о Светланиной сестре. В моей душе жило беспокойство: не поэтому ли женщины никогда ничего не добьются, что мы постоянно так или иначе осаживаем себя.

На каникулах Светлана навещала сестру в художественной школе. Она застала ее сидящей со скрещенными ногами на кровати в крохотной общажной комнатке, прихлебывающей один и тот же еле теплый кофе, который каждые два часа разогревала в микроволновке, и мастерящей из мелких палочек артишок. Артишок был обязательным заданием для всех первокурсников. На предыдущей неделе они все делали туфлю из проволоки.

Саша, их мать, хочет отправить сестру к русскому целителю, человеку, который рисует мистические картины ночного неба. Одна из картин висит в ее, Сашиной, спальне. На картине одинокая балалайка проплывает мимо полной луны.

* * *

Вернувшись к себе, я в электронной почте нашла только письмо от матери, где в строке «Тема» было написано: нашествие муравьев.

Пришлось провести мини-дезинсекцию. Я выбросила соседский пирог, муравьи бы, наверное, огорчились, но их теперь тоже нет.

Увидев утром в папке входящих имя Ивана, я едва не расплакалась. Это напомнило мне одну пытку из книжки, где после истязаний твои тюремщики последовательно возвращают тебе чувства и ты настолько им благодарен, что рассказываешь всё.

* * *

Солнце, писал Иван, встает. За его окном светофор совершает колебания между красным и зеленым. Время от времени мимо проезжает машина, вот и сейчас проехала. В русском языке для описания этой машины – и других машин – требуются глаголы движения с префиксами – как несущественна эта премудрость! Иван только что закончил проверять работы студентов, одногруппницей которых я так и не стала, а через час у него поезд в Йель. Завтра – Калифорния. Солнце уже встало, а он еще ничего не успел. Судьба преподносит подарки, не заглядывая в свою книгу.

Я очень живо всё это представила – светофор, ненужно мигающий в ночи, первые машины на рассвете – и вдруг прониклась пониманием, насколько в его жизни больше всего, чем в моей: что ему нужно сделать, какие расстояния проехать, в то время как я ничего не делала и никуда не ездила и никогда не сделаю и не поеду. Все мои дела – бесконечно навещать родителей – сначала одного, потом другую, – и этому ни конца, ни края. И хуже всего – осознавать, что винить, кроме себя, мне некого. Если мать говорит чего-то не делать, я и не делаю. Все матери что-нибудь запрещают своим детям, но слушаюсь – только я. У меня, у вечного голодранца на огромном мировом рынке идей, нет ничего, чему я могла бы хоть кого-то научить. Ничего, что было бы хоть кому-то нужно. Я перечитала письмо Ивана и взглянула в лицо этому ужасному унижению.

Дорогой Иван!

Мои каникулы – сплошная фигня. Я ничего и ни о чем не знаю. У меня есть книга со словом ЯЗЫК на обложке, но чему я могу по ней научиться? Думаю, проблема лежит очень глубоко. Нефтяная бочка пуста, и ты бросаешь сигарету. И всё вокруг вспыхивает пламенем.

Я не понимаю, что происходит или зачем. Не понимаю, почему, если просто поздороваться или даже побеседовать друг с другом, эти слова обратятся в банальность. Ты говоришь, у тебя нет настроения для несущественных премудростей. Но несущественные премудрости – это единственное, что создает разницу между чем-то особенным и огромной грудой мусора, плывущего через вселенную. Это – не моя выдумка. Люди открыли это в девятнадцатом веке.

Похоже, я в тебя влюбляюсь. С каждым днем мне всё сложнее разглядеть общий знаменатель, понять, что именно можно считать реальным объектом. Все категории, из которых составлено понятие «собака», расплываются и исчезают, я потеряла способность давать определения. По моим рукам бежит холод, а в голове крутятся песни. «(Если мне суждено умереть, пусть это будет твоя) Рука аристократа»[31].

Твоя Соня

* * *

Когда я отослала письмо, был уже поздний вечер. Я отправилась к реке на пробежку. Всё казалось словно отмытым до скрипа – более и в то же время менее реальным, чем обычно. Я чувствовала землю обеими ногами. И ни в какую не хотела прекращать бег. Не хотела переходить к следующему занятию, потом к следующему.

Приняв душ, я залогинилась в Юниксе и применила команду finger, чтобы узнать, где Иван. Он был онлайн, сервер назывался neptune.caltech.edu.

Я взяла книжку и принялась за чтение. Книжка была как-то связана с Испанией. Каждые пять минут я проверяла, что там у Ивана. Порой он на пару минут переходил в режим бездействия, а потом опять возвращался в активное состояние. Я пыталась представить его там, в Калифорнии, где еще прошлое, где на три часа раньше, – как он набирает что-то на компьютере с именем Neptune, потом на пару минут прерывается и снова набирает.

В 2:40 от него пришло сообщение. Я перечитала его дважды. Я не поняла ни слова, но физически почувствовала, что ничего хорошего для меня там не написано. От отдельных строчек мое сердце парило в вышине, но от того, что лежало под поверхностью, в основе, мне становилось муторно.

Я перечитала письмо в третий раз.

Дорогая Соня, начиналось оно. Мне так много хочется тебе написать. Иван сидел в крошечной комнатке Калифорнийского технологического института. Я всё время описывала нечто вроде вертиго от «выпадения из языка». Он испытывал то же самое. В математике он больше всего любил непосредственность в отношениях между мыслью и текстом – ты пишешь ровно то, о чем думаешь.

Когда я пишу тебе, у меня – похожее чувство, словно мои мысли и настроение передаются прямо в клавиатуру. Не знаю, почему мне этого хочется, это очень трудно постичь. Я понимаю примерно треть из того, что ты пишешь, и у тебя, наверное, – то же самое.

С другой стороны, в той трети, которую я понимаю, Тебя больше, чем если бы это был популярный прозрачный текст, типа эссе или толкования. Во всём, что ты пишешь с таким вниманием и с такой глубиной, есть твой образ. Именно поэтому я боюсь тривиальности разговорной речи. Попробуй я установить с Тобой связь той же глубины, как в этих письмах, – а вдруг у меня бы не вышло?

Разумеется, это просто страх. Всё равно стоит попытаться. Мы можем идти себе и идти, а говорить – лишь когда есть повод.

Ближе к концу он обратился к теме любви, которая, по его словам, настолько сложна, что у него не получается написать об этом хоть одно осмысленное предложение. В последние два года у меня много всего произошло, и мое представление о любви изменилось. У меня есть девушка, но я испытываю к ней любовь далеко не всегда. Я очень много думаю о тебе. Моя любовь к тебе – это любовь к человеку, который пишет твои письма.

Чтобы усвоить смысл этих предложений, пропустить их через мозг, потребовалась масса усилий. Я прочувствовала их на всех уровнях – графемологическом, морфологическом, семантическом, – и на каждом уровне эти предложения причиняли мне боль. Он пишет «моя любовь к тебе» – и тут же говорит, что любовь – не ко мне, а к кому-то другому, к автору моих писем. Дальше речь идет о колоссальной ценности этих писем, которые очень сложно понять, и именно сложность в понимании делает их такими для него ценными. Это, в некотором роде, даже пугает.

При четвертом перечитывании я остановилась на предложении о девушке. Неужели самое важное – именно оно? Но каким бы катастрофическим ни стало это открытие, хуже было другое: он не хочет узнать меня, узнать хоть что-нибудь, и единственное его желание – строить предположения, задавать вопросы и исчезать.

Что ж, теперь я, по крайней мере, в курсе. Больше никаких писем, в них нет никакого смысла. Мы через это уже прошли, и нам нечего больше сказать, да и к тому же у него нет времени. Я выключила компьютер и отправилась спать.

* * *

Когда я проснулась, из коридора доносилась песня о каком-то парне в поисках повседневности. Я пошла чистить зубы. Ханна сидела за своим компьютером.

– Привет! – сказала она. – Ты завтракала?

Мы отправились на завтрак. Было почти одиннадцать, и в столовой уже начали продавать обеденное мороженое. Страстно поглощая большую порцию клубничного, Ханна подробнейше пересказывала сон о сериале «Друзья». Я машинально жевала какую-то кашу и прихлебывала черный кофе.

В столовой появились девочки-скауты. Я уже много месяцев не видела ни одного ребенка. Двое из них подошли к нашему столику.

– Вы не хотели бы купить печенье?[32] – спросила одна из них, с роскошными волосами.

Я купила две пачки «Тонкого мятного», себе и Ханне.

– Я взяла у тебя из посылки шоколадный кекс, – объяснила я.

– Это же прекрасно! Посылка – для всех, – она просияла. Любой знак дружбы делал ее счастливой.

Я тоже когда-то была герлскаутом, а точнее – брауни[33]. Однажды я взяла в гараже грабли и разгребла весь двор старушке миссис Эммерет, чтобы получить значок за добрые дела. Миссис Эммерет заявила на меня в полицию, будто бы я пробралась к ней на территорию и отравила ее собаку. Я никогда не знала, что у миссис Эммерет есть собака. Оказывается, есть. Отравленная собака.

Когда пришла пора продавать печенье, моя мать – она считала, что на свете есть мало более постыдных занятий, чем бродить от дома к дому, втюхивая что бы то ни было, – продала всё печенье сама, причем собственной матери. Десять лет спустя, навещая бабушку в Анкаре, я обнаружила его в кладовке – тридцать нераспечатанных пачек гёрлскаутского печенья. «Почему ты не съела свое печенье?» – спросила я. «А, так это печенье? Я думала, это свечки», – ответила бабушка.

– У тебя что-то случилось? – спросила Ханна. – Ты всегда такая бодрая.

– Плохое настроение, – ответила я.

– Что-то стряслось?

– Мне нравится человек, которому не нравлюсь я.

Мне казалось, это – лишь приблизительное описание ситуации, но, произнеся вслух, поняла: именно так всё и обстоит.

* * *

В итоге я поехала к Ральфу в Библиотеку Кеннеди. Села на автобус у серой безлюдной станции метро, вокруг которой завывали ветры. Я была единственным пассажиром. Игнорируя остановки, водитель промчался прямо до библиотеки, здания из стекла и бетона, напоминавшего одновременно надгробный памятник и космический корабль. Я ждала Ральфа в мрачном павильоне с видом на океан. И мысленно всё время повторяла «нет, нет», открывая и закрывая застежку на рукаве. Увидев друг друга, мы с Ральфом рассмеялись. Потом мы пошли через макет, изображающий Национальный съезд Демократической партии 1960 года, и обратили внимание на розовый костюм – «радиоактивно розовый», как окрестил его Джон Кеннет Гэлбрейт, – сшитый Кассини для Джеки к ее встрече с Джавахарлалом Неру. У жакета – воротник в стиле Неру и соответствующая шляпка. Когда Джеки появилась в этом костюме, одна делийская газета сравнила ее с Дургой, богиней Силы.

* * *

На следующее утро я обнаружила письмо от Ивана, в поле «Тема» было написано: Куда ты пропала? Он писал, что мои письма ему необходимы. Он думает, ему нужно многое сказать, но прежде он должен знать, что думаю я. Сейчас он – в Калифорнийском технологическом со своим школьным другом Имре. Русский специалист по статистике – с выражением лица, как у дрессировщика, который положил голову в львиную пасть и тут же вынул, – битый час читал им лекцию о своей работе. И всё это время Иван обдумывал свое следующее письмо.

Для беседы обо мне Иван выпил с Имре яблочного вина. Если хочешь, чтобы разговор с Имре на любую тему не обратился в спор, нужно сперва с ним выпить. Порция оказалась недостаточной. Они нашли еще бутылку. Штопора под рукой не обнаружилось. Иван знал от отца одну хитрость: заматываешь бутылку в полотенце и стукаешь дном об стенку. Вместо полотенца у них был свитер Имре. А вместо стенки – модернистский фонтан. Бутылку разнесло вдребезги.

Иван с Имре прошагали три километра, чтобы купить еще вина, выпили и отправились на факультет проверять почту. В компьютерном зале Имре уронил бутылку, и остатки вина разлились вокруг, просочившись в коридор. В мужском туалете бумажных полотенец не было. Когда они вытирали пол полотенцами из женского туалета, откуда ни возьмись появился немецкий специалист по теории чисел и стал рассказывать о своей работе. Сейчас Имре ждет у фонтана. Иван обещал сводить его в парк «Юниверсал-Студиос», он нашел способ проникнуть туда, не платя тридцать пять долларов за вход. Хотел бы написать более глубокий текст, но не может, пока не услышит мой голос.

* * *

Я выключила компьютер и вместе с Ральфом отправилась в «Копли Плазу» покупать ему подтяжки. У меня не обошлось без проблем с вращающейся дверью. Мысли мои были поглощены тем, что если кто-то пишет о тридцати пяти долларах или о штопоре, я даже не пытаюсь показаться более крутой. Как я могу добиться в жизни хоть чего-нибудь? Как могу хоть кого-то заинтересовать?

Мы прошли через парфюмерию, косметику, сумочки, солнечные очки и на эскалаторе спустились в мужской отдел. Он оказался чем-то совершенно невразумительным, ни один товар не был призван удивить или восхитить, все – на одно лицо. О какой невидимой руке рынка может идти речь? Как сделать выбор среди обилия идентичных серых пиджаков? Но я всё равно пробовала на ощупь эти широкие надежные плечи и, несмотря на то, что их однотипная серьезность и важность смотрелась смешно, чувствовала волну вожделения.

Подтяжки должны были подходить к штанам хаки, флотскому пиджаку и галстуку винного цвета. Невозможно удержать эти три цвета в голове одновременно. Нам обоим понравились красные подтяжки – но только если бы не винный галстук. Черт меня дернул спросить у Ральфа, какого цвета будут туфли.

– Черные, – ответил он.

– Черные туфли, флотский пиджак, – вслух размышляла я. Мы посмотрели друг на друга ошеломленно. – Коричневые туфли, – и отправились в обувной отдел. Это было начало конца, и дело даже не в том, что покупка обуви – само по себе занятие печальное (взять хотя бы «Золушку», разве это – не аллегория фундаментальной безрадостности выбора обуви?), – а в том, что наш путь пролегал через отдел пижам и нижнего белья. В отделе пижам мы окончательно себя потеряли – забыли, зачем мы здесь и кто мы такие. Туфли хотя бы перекликались цветом с подтяжками. Здесь же цвета теряли всякий смысл – ну или не то чтобы теряли смысл, но несли в себе какое-то иное значение. На одних трусах было красным написано НЕТ НЕТ НЕТ, а зеленым флуоресцировало ДА ДА ДА.

* * *

Прошел еще день. Логи компьютера Ивана мигрировали сначала из Калифорнийского технологического в Калифорнийский университет Сан-Диего, а потом – в Калифорнийский университет Лос-Анджелеса. Я то и дело пыталась написать ему, но меня парализовала мысль о том, что всё теперь зависит от моего хода. Ведь это же его слова: у него есть что мне сказать, но он скажет, только если сначала я скажу то, что нужно.

Я не могла ни работать, ни спать. Я перестала видеть суть вещей, не понимала, что должно произойти. Я постоянно, почти в режиме нон-стоп, насколько могла, писала – в своем блокноте на спирали или в лэптопе, – зачастую отмечая время записи, поскольку хотела чувствовать, что время – под контролем. Разумеется, постоянно контролировать время невозможно. Стоит записать, который час, как уже наступает следующее мгновение.

Мне хотелось с кем-нибудь поделиться происходящим, но я не знала ни как это сделать, ни с кем. Светлане я рассказать не могла: она либо примется рассуждать про змея-искусителя, либо скажет забыть об Иване, поскольку у того есть девушка. А что если связь можно установить по-иному? Вдруг на свете существуют другие вещи? С матерью я поделилась урезанной версией. Я сама слышала, что во всём этом нет никакого смысла. Что это не имеет смысла как история. Я утратила способность вести беседу. Способность читать.

* * *

Я записалась на прием к специалисту в студенческой поликлинике. В приемной взяла брошюру «Факты и мифы об изжоге» – мифы я обычно люблю, но эти оказались дурацкими. «При изжоге помогают мятные конфеты». Медсестра произнесла какое-то слово – видимо, предполагалось, что это мое имя. Я пошла за ней к двери с медной табличкой «Детская и юношеская психология». В кабинете за столом, уставленным деревянными брусками и пластиковыми свинками, сидел беловолосый розовощекий человек. Других животных на столе не было, одни свиньи. Иван в своих письмах упоминал свиней, даже несколько раз. Может, в свиньях есть что-то, чего я не знаю?

– Пожалуйста, присаживайтесь, – сказал детско-юношеский психолог, жестом указывая на ряд стульев – некоторые размером предназначались для детей, а некоторые, надо полагать, – для юношества. Я села на один из тех, что побольше, и всё рассказала. Рассказала о проблемах со сном, разговором и чтением, об электронной переписке, о своем признании и об ответе Ивана. Рассказ оказался долгим.

– Как вы отреагировали, когда он рассказал о своей девушке? – спросил психолог.

– Я не ответила на то письмо, – сказала я.

Он энергично закивал.

– И что потом сделал этот парень?

– Он снова написал. Он что-то хочет мне рассказать, но сперва ему нужно услышать мой голос.

– То есть, он хотел поговорить с вами по телефону?

– В смысле?

– Если ему нужно услышать ваш голос, значит, он собирается позвонить?

– А, нет, думаю, он просто просил меня ответить на письмо. Наверное, когда он написал «голос», это была, э-э, метафора.

– Понимаю. Ваш писательский голос.

При фразе «писательский голос» я от смущения лишилась дара речи.

– Да, – выдавила я.

– Вы говорили с ним по телефону с тех пор, как он уехал?

– Я вообще никогда не говорила с ним по телефону.

– Что? Ни разу?

– Нет.

– Вот это да. То есть его голос вы тоже никогда не слышали? Если, конечно, не брать в расчет его писательский голос.

– Ну, мы общались на занятиях, и еще немного потом.

– Ну да, вы же ходили в одну группу. По русскому. А кроме этого?

Я покачала головой.

– Только, м-м-м, писательский голос.

– Вот это да, – повторил он. – Что же вам теперь делать? Он написал второе письмо. Вы собираетесь отвечать?

– Не знаю, – сказала я. – Я хочу, но не знаю – как. Не знаю, какой ответ будет правильным.

Психолог откинулся на спинку стула. Последовало долгое молчание.

– Знаете что, Селин, – сказал он. – Мне вообще не нравится, как всё это выглядит.

Это меня удивило: я не знала, что ему, оказывается, может нравиться или не нравиться, как что выглядит.

– Не нравится? – спросила я.

– Не нравится, – ответил он. – Это всё напоминает мне историю Унабомбера.

– Унабомбера?

– Унабомбера.

– Почему?

– Не знаю. Просто мне в голову сразу пришел Унабомбер.

– Потому что он изучал математику?

– А, интересная мысль. Я об этом не подумал, – он что-то бегло записал в блокноте. – Я думал о компьютерах, о том, что всё это связано с властью и компьютерами. Компьютеры. У них – власть.

– М-м, – сказала я.

– Вы сейчас переживаете весьма уязвимый период своей жизни. Вы впервые покинули дом, сталкиваетесь с трудностями учебы, чувствуете, что зашиваетесь. А этот компьютерный парень, он где, в Калифорнии?

– Да. Он сейчас ездит по магистратурам.

– У него есть девушка, он – выпускник, он едет в Калифорнию. Это – неподходящий для вас человек. Ни в краткосрочной, ни в долгосрочной перспективе. Из того, что вы описали, похоже, что он вообще едва ли существует. Он – это лишь голос из компьютера. Неизвестно – кто или что там за компьютером: видимо, ему нравится скрываться. И вы тоже прячетесь за компьютером. Это абсолютно объяснимо. Все мы, человеческие существа, терпеть не можем рисковать. Мы все хотим спрятаться. И благодаря имэйлу, – он произнес так, словно это слово изобрела я, – благодаря имэйлу у вас завязались целиком идеализированные отношения. Вы ничем не рискуете. Спрятавшись за экраном компьютера, вы – в полной безопасности. Мне хотелось бы, чтобы вы кое о чем подумали. Ведь вы на самом деле об этом парне ничего не знаете? Возможно, его вообще не существует.

– В смысле?

– Этот человек, о котором вы мне рассказываете. Возможно, его вообще не существует.

Я почувствовала, как ткань реальности вокруг меня расползается. Я вгляделась в розовое лицо детско-юношеского психолога. Не похоже, чтобы он шутил или говорил метафорически.

– Мы ходили в одну группу, целый семестр, – с расстановкой произнесла я. – Виделись почти каждый день. Общались друг с другом. Я… в моей памяти это прекрасно отложилось, – моя уверенность росла с каждым словом. – Я твердо убеждена, что он существует. В смысле, я не уверена на все сто процентов, но у меня нет и стопроцентной уверенности в том, что я сижу сейчас здесь и говорю с вами, понимаете?

– Но мы сейчас сидим лицом к лицу. Мы – реальные люди. Он же действует не на уровне реальной личности. Для вас он – не реальная личность. Если бы он был реален, у вас имелась бы масса возможностей разглядеть изъяны этой ситуации – увидеть, что для вас его на самом деле нет. А получается наоборот: поскольку он существует в виде писем, он как бы есть всегда, стоит вам включить компьютер. Готов спорить, вы вновь и вновь перечитываете его письма, я прав?

– Да.

– Разумеется, перечитываете. И он – идеальная компания, поскольку вам нужно заполнить пустые места. Сейчас я хочу задать вам вопрос, и я хочу, чтобы вы некоторое время поразмыслили, – он сделал паузу. – Что если бы у этого компьютерного парня… дурно пахло изо рта?

– В смысле?

– Просто поразмыслите.

Я поразмыслила.

– Извините, мне кажется, я не понимаю вопрос.

– Что если бы вы узнали этого парня лично, и выяснилось бы, что у него дурно пахнет изо рта?

Я поразмыслила еще немного.

– Ну, полагаю, если бы так оказалось, мне следовало бы предпринять какие-то действия, – сказала я. – Но пока так не оказалось, не думаю, что есть смысл об этом беспокоиться.

– Вот именно! Поскольку он не реален, то вам нет нужды и беспокоиться. Понимаете, о чем я? С виду он похож на идеал, но у реального человека за этой маской могут оказаться какие угодно проблемы.

– Типа плохого запаха изо рта?

– Именно.

– Послушайте, – сказала я, – мне не хочется говорить всякие вещи, вроде «Я такая из себя интеллектуалка, и на запах изо рта мне наплевать», но мне кажется, что эту проблему так или иначе можно решить. В этом мире нечасто случается встретить человека, с которым чувствуешь связь. Большинство людей просто ужасны. Если взять ситуацию в целом, запах изо рта – относительно решаемая проблема. Продается масса всяких вещей. А вот сделать человека интересным и содержательным…

Психолог постучал друг о друга указательными пальцами.

– Меня заинтересовало ваше замечание о том, что большинство людей «просто ужасны». Почему они кажутся вам ужасными?

Я поведала ему свою теорию. В минуту знакомства большинство людей оценивают тебя в плане конкуренции за ресурсы. Это как, допустим, все живут, опасаясь кораблекрушения, а на спасательной шлюпке поместятся лишь столько-то и столько-то человек, и они постоянно стараются следить за своей собственностью и идентифицировать расходных людей – тех, от которых можно избавиться. Это как с Ханной, когда она хотела дружить со мной против Анжелы.

– Все пытаются успокоить себя: уж меня-то из лодки не выкинут, это их выкинут. Они всегда делят людей на две группы – на союзников и расходных.

– А себя вы относите к расходным людям?

– Дело в том, что я вообще не желаю иметь отношение к этому вопросу, а вот каждый из большинства имеет его в виду. Число тех, кому интересно узнать и понять тебя, а не вычислить, должен ли ты остаться в лодке, – это число сильно ограничено.

– Селин, то, что я слышу, указывает на одну весьма простую и весьма естественную вещь: боязнь конкуренции и боязнь быть отвергнутым. Очевидно, в школе вы были весьма успешны. Затем приехали в Гарвард, а здесь – полторы тысячи ваших ровесников, которые ничуть не менее успешны, а некоторые, возможно, – куда более. В каждой беседе вы усматриваете подтекст конкуренции. Вы опасаетесь, что не окажетесь на должной высоте, что вас отвергнут.

Боюсь, наше время вышло, но думаю, встреча была продуктивной. Я вижу в вас массу несовместимых эмоций. Мне кажется, своим представлением, что люди ужасны, вы компенсируете, быть может, чувство неполноценности и страх оказаться отвергнутой. Вы мысленно обосновываете отвержение, объясняя его не своими недостатками, а недостатками других. Это они не в состоянии понять вашу философию или ваши идеи.

В силу всего этого вы ужасно одиноки и изолированы, что может объяснять вашу восприимчивость к этому компьютерному парню. Похоже, он дает вам именно то, чего вы хотите, – немежличностные межличностные отношения. С ним вам не нужно беспокоиться, на чьей стороне комнаты – шнур-удлинитель. Но это оттого, что вы имеете дело не с реальными личными отношениями. В реальной жизни люди обсуждают такие вещи, приспосабливаются к ним. Это объясняет вашу тревогу, ваше ощущение, что вы вот-вот совершите ошибку.

В следующие пару недель я хочу помочь вам понять, что истинная близость – это сфера, где ошибок нет – по крайней мере, ошибок в том смысле, который вкладываете вы. Там нельзя всё разрушить одним неверным движением. Дружба – это пространство, где вы получаете поддержку и свободу совершать ошибки. Думаю, когда вы придете к этому пониманию, многое для вас переменится к лучшему.

Ответить на это было нечего, поэтому я просто кивнула и надела куртку. Он сказал, что психологическое отделение скоро переезжает в новое здание. Потом нарисовал схему расположения нового и старого зданий на обратной стороне визитки и вручил мне. Я положила ее в карман, но знала, что она мне не пригодится.

* * *

На улице моросил дождик. Зонт я с собой не брала. В душе у меня царил ужас. Своими разговорами о Иване я предала его, из-за меня чужой человек называл его «этот компьютерный парень» и сравнивал с Унабомбером. Благодаря мне в мире теперь существует некий нейронный образ – «компьютерный парень». Я испытывала иррациональный страх, что Иван обо всём этом узнает или каким-то образом уже узнал.

Я пыталась утешить себя тем, что Иван, в конце концов, тоже беседовал обо мне и что какие бы соображения по моему поводу ни пришли в голову его приятелю Имре, они наверняка не менее идиотские, чем версии детско-юношеского психолога по поводу Ивана. Но эта мысль оптимизма мне не прибавила.

Дорогой Иван!

Понять твое письмо было нелегко. Полагаю, я слишком привыкла считать слова орудием достижения цели. Слова создают настроение, но они не могут сами служить настроением. Я совершенно согласна с тем, что некоторые состояния невозможно выразить ясным и логичным языком или в эссе. Порой написать эссе – это такая мука! В общем случае читатель – не твой единомышленник, и поэтому в логике повествования нельзя опустить ни одной ступени. И порой, когда связь тонка, на каждой ступени приходится слишком многое подробно объяснять, – это просто невозможно, поскольку к моменту, когда ты всё уже распишешь, само настроение будет утрачено.

В этом смысле лучше написать письмо другу. Там ты можешь позволить себе большее. Можешь позволить скачки2. Разумеется, всегда есть вероятность, что она (или он?) не поймет ход твоей мысли. Я думаю об этом непрерывно. В каком случае то или иное настроение уже не стоит всей этой путаницы? Как определить правильное соотношение?

Мне никогда не приходило в голову делать разницу между тобой и человеком, который пишет твои письма. Но мне кажется, я поняла, что ты имеешь в виду. Я шлю тебе письмо, но откуда тебе знать, кто его написал? Это мог быть кто угодно. И у меня нет способов доказать. Я говорю: «Это я!», а ты отвечаешь «Кто – “я”?»

Разве не поразительно было бы обнаружить, что за нас обоих пишут гострайтеры? Вообрази себе их долгую прогулку – как они бредут себе и бредут, а говорят – лишь когда есть повод…

Иван сначала появился на redwood.stanford.edu, а потом – на kepler.berkeley.edu.

* * *

Мы со Светланой отправились на пробежку. Светлана постоянно твердила, как ей свободно в шортах, – она впервые эпилировала ноги. Еще рассказывала о своих стихах, где она бросает ноутбук в дождь и глотает вселенную. Ее волновало, не слишком ли вычурно звучит «проглотила вселенную», ведь она-то хочет описать чувство, как если ты целиком заглотил крутое яйцо. Не лучше ли так и написать, что заглотил, мол, яйцо, а вселенную оставить в покое? Но с этим яйцом – те же ощущения, что и со вселенной.

– Ужасно трудно говорить искренне, и чтобы звучало без выпендрежа, – сказала она. – Ну вот как быть, если ты прямо чувствуешь, словно проглотила вселенную? Помалкивать?

– Меня такие вопросы тоже волнуют, – ответила я. Ей следует просто написать, предложила я в итоге, что она чувствует, будто проглотила вселенную, если, конечно, ее ощущения не совпадают в точности с глотанием крутого яйца, а если так, то тогда, пожалуй, лучше ошибиться в эту сторону, нежели в другую.

– Наверное, ты права, – сказала она.

* * *

Иван прислал сообщение. Что-то вроде стихов в прозе о звездах и аде. Да, именно об этом. Я тоже порой шутила о звездах и аде, сама с собой. Кому же еще тут получать толкования звезд и ада, как не мне.

* * *

Образовательная программа для взрослых назначила мне нового студента. «Дина, алгебра, четверг, 19:00» – больше на карточке ничего не говорилось.

Дина оказалась примерно ровесницей моей матери, на груди ее цветастого платья был приколот крупный значок со слегка смазанным изображением темнокожего мальчика, встающего из-за парты и глядящего через плечо. Сама Дина то садилась, то снова вставала, вынимая вещи из своей большой красной сумки. Она рассказала, что мальчик на фото – ее сын Альберт, его не стало в январе, ему было восемнадцать. И мне восемнадцать. Как она может не задаваться вопросом, который тут же пришел в голову мне: почему я, живая и здоровая, сижу с ней в одной в комнате, в то время как ее сына больше нет?

– Соболезную, – сказала я.

– Спасибо, дорогуша, – ответила она. – Такие вещи просто так не случаются. Но почему они случаются, я понятия не имею. Поэтому я снова в школе.

– И это прекрасно, – сказала я, поскольку еще верила в школу.

– Конечно, прекрасно, дорогуша. Ну а чем мне целый день заниматься? И я теперь хожу в колледж! Штука в том, что я совсем ничего не понимаю в этой алгебре, – она вздохнула. – Я иду на занятия. И не понимаю. Тогда я не иду на занятия. И снова не понимаю. Хоть ходи на занятия, хоть не ходи, я всё равно не понимаю ни слова из того, что говорит этот человек. Восходящее другое, нисходящее другое – для меня это всё пустой звук.

На тот момент она успела вытащить из сумки и разложить на столе пять пакетов с розовым вязаньем, три сигареты без пачки, золотистую зажигалку, блокнот на спирали, учебник алгебры, два сломанных карандаша, рамку, украшенную желтой лентой и веточкой какого-то лиственного растения. Внутри рамки – то же фото, что и на значке.

Расположив все эти предметы в ряд, она пододвинула стул и открыла блокнот.

– Ну что, – сказала она. – Сперва объясни мне про это самое Другое.

– Другое, Other, – повторила я, чтобы выиграть время. Я была абсолютно уверена, что Other – это такой французский концепт, как-то связанный не то с сексом, не то с колониализмом.

– Да-да. Вот это самое «Нисходящее Другое».

– Х-м-м, – сказала я. – Может, имеется в виду нисходящий порядок, order?

Дина уставилась на меня, потом хлопнула по столу и покачала головой.

– Точно! Так и есть! Теперь понимаешь, о чем я толкую? Я ничего не разбираю из того, что говорит этот человек! Я не разбираю даже его слова. В общем, сперва объясни мне про это нисходящее other, в смысле – order, порядок. Ха-ха! Я снова сказала other! Слышишь меня? – она взяла сигарету и стала крутить ее между пальцами.

– Нисходящий порядок – это когда начинаешь с большего числа и идешь вниз к меньшему, – сказала я. – По порядку. То есть это такая разновидность порядка, в котором они стоят. Скажем, возьмем какие-нибудь числа – например, один, девять и три. Вы хотите поставить их в нисходящем порядке. И это будет девять, три, один.

– Ладно, ладно, погоди-ка. А откуда у тебя тройка и единица после девятки?

– Ну… я взяла из головы. Просто числа для примера.

Она посмотрела на меня.

– Знаешь что, дорогуша? – сказала она. – Извини меня, конечно. Но мне нужна сигарета. Нет, не вставай. Будь здесь. Я вернусь через пять минут.

– В смысле?

– Ты за меня не волнуйся. Ведь я – здесь. Я никуда не денусь, не-е-е-т, сэр, я здесь. – Она взяла зажигалку.

– Хорошо, но куда вы собрались?

– Просто… я – здесь, дорогуша, а остальное ерунда, – сказала она и вышла.

Я взглянула на пакеты с розовым вязаньем. Потом встала и посмотрела в окно. Что-то вроде мокрого снега падало с неба и ложилось на землю. Я снова вспомнила о звездах и аде.

* * *

Однажды в библиотеке я наткнулась на «Оду атому» Пабло Неруды и стала читать. Встречались незнакомые слова, но я не заморачивалась. Просто угадывала их значение, читала дальше, и вдруг поняла: Иван прав – недопонимание затягивает.

Атом пыталась соблазнить армия, какой-то офицер. Звездочка, погребенная в металле, – говорил, если это можно так назвать, офицер. – Я вызволю тебя, и ты узришь свет дня. Ты – греческий бог, ляг на мой ноготь. Я буду хранить тебя за пазухой, как американскую пилюлю.

Атом выслушал офицера, вышел и обрел волю. Стал неистовым светом. Поубивал все зародыши, высушил все цветы, а в Хиросиме птицы падали с небес, словно обугленные груши. В итоге поэт стал молить атом, чтобы тот вернулся на землю. «О chispa loca, – писал он. – О неистовая искра». Вернись в ткань минералов, в незрячий камень, помоги возделать землю, забудь про смертельную маску, надень, там, что-то вместо, там, чего-то, хватит бунта, займись кашей – ты теперь любишь, чтобы меж людьми царил покой, – и тогда твой что-то там свет превратится из ада в счастье, надежду, приношение земле.

Сразу бросилось в глаза – звезды и ад, ведь тут именно они. Размышляя, я глянула в окно, там снова шел снег – в апреле, – но потом ветер вдруг переменился, и снег порывами пошел вверх, стал сыпаться назад в небо. Мне просто необходимо было написать обо всем этом Ивану.

Пока сочиняла письмо, я поняла, что мне больше всего нравятся начало и середина стихотворения – совращение атома. Конец тоже блестяще написан, но не так. Я сообщила Ивану, что стихи в конце напомнили мне о моем дедушке: когда у меня болел живот, он приговаривал: «Хоть в камень, хоть на гору, хоть на птицу, хоть на волка пусть боль Селиночки перейдет».

В реальной жизни всё не так просто. Боли не скажешь «Иди в камень». Потом, думаю, с толку сбивает слово «мир». Всё же «мир» и «каша» – это не одно и то же.

Дорогая Соня!

Все собирался написать тебе, что в Беркли снега нет, но здесь его тоже совсем нет, а всё остальное – в порядке, у меня под окном туда-сюда переключается светофор, как мое сердце. Сейчас я за пятнадцать часов должен решить, где провести следующие четыре года – в Нью-Хейвене или в Калифорнии.

Думаю, твой атом никогда не вернется ни к покою, ни к каше, ни к камню, ни к чему такому. Раз его соблазнили, назад дороги нет, можно идти лишь вперед, а если выбрал дорогу прочь от невинности, этот путь становится лишь сложнее. Делать вид, что ничего не произошло, – тоже не выход. Соблазненный атом обладает энергией, соблазняющей людей, и с этим уже ничего не поделать.

Из твоего письма я понял, что случилось: снег пошел не в ту сторону (вверх) и в конце концов исчез. Это нормально – свежая трава не прячется в землю: то есть – «Привет, весна», а не «Прощай, лето». Пусть бы это не повторилось.

Твой Ваня

* * *

Всё это копилось и копилось – все эти звезды, весь этот ад, эти атомы, эти свиньи, эта каша. А я всё меньше и меньше могла себе представить, как это можно хоть кому-нибудь передать. Собеседник от скуки просто выбросится из окна. Но ведь вот же я – та, которая наблюдает этот процесс в реальном времени, – и мне вовсе не до скуки, поскольку он занимает все мои мысли. Противоречие, создавшее непреодолимую пропасть между мной и миром.

На пробежке я размышляла о словах Ивана: допустим, он говорит, что я – атом, неистовая искра, чья энергия может соблазнить людей. Он зовет меня к себе или гонит прочь? С одной стороны, по его словам, расти назад в землю – это не выход. А с другой – если путь вперед становится всё сложнее, я так понимаю, что проходить его придется мне самой.

* * *

Зазвонил телефон. Это была редактор литературного журнала. Я заняла первое место в конкурсе. Она сказала, что в жюри никто про меня ничего не слышал и не знает, они даже поспорили, парень я или девушка. – Лично я считала, что вы девушка, – сказала редактор. – В смысле, женщина.

Все призовые работы напечатают в весеннем выпуске журнала. Мой рассказ оказался длиннее, чем их обычные тексты, они обсуждали, что сократить, но не смогли придумать, что именно, и поэтому решили применить мелкий кегль. Редактор – ее звали Хелен – назвала мне время фуршета, где победители будут читать свои тексты. Я получу подарочный сертификат книжного магазина на пятьдесят долларов.

– Ладно, – сказала я и записала дату.

– А вы вообще… рады? – спросила она.

– Конечно, – ответила я. – Еще как рада. Спасибо!

Меня охватил ужас. Конечно, я была довольна, что победила в конкурсе и что они решили, будто я – парень, да и лишние пятьдесят долларов не помешают. Но мне не хотелось ни чтобы мой рассказ опубликовали, ни читать его вслух. Я не желала, чтобы люди думали, будто я считаю этот текст хорошим.

Я отнесла в мастерскую свою единственную пару выходных туфлей. Они расползлись в носке. Да и каблуки смотрелись не очень. Сапожник к ним даже не прикоснулся, лишь глянул.

– Девонька, – сказал он. – Тебе нужны новые туфли.

Я обошла несколько магазинов, прося показать всё, что у них есть женского на одиннадцатый размер. Туфли двенадцатого размера не продавал вообще никто. Одиннадцатого, впрочем, тоже. Лишь в некоторых магазинах продавцы открыто сознавались, что самый большой у них – десятый. А в остальных мне приносили обувь европейского сорок первого размера, заявляя, что по американским стандартам он соответствует одиннадцатому. Но это не так, европейский сорок первый – американская десятка. Туфли не лезли на мою ногу физически, и всё равно продавцы – продавщицы так не поступали – пытались вдавить ногу рожком:

– Это одиннадцатый, ведь вы же просили одиннадцатый, это – ваш размер.

* * *

Иван прислал мне длинное сообщение – причем вне очереди. Начиналось оно с размышлений в духе научной фантастики о мальчике в пустыне, где через что-то там плывут какие-то легкие зеленые мелодии. Мальчик обратился в зеленый туман, и ему хотелось не то распасться на части, не то сложиться вместе, я так и не поняла, что именно. Всё это длилось довольно долго. Потом тема письма изменилась. Я призываю вас, слова, о мои звезды, квинтэссенция материи, написал он.

Вы – вторая стадия творения. Вы заполняете лакуны и всю пустыню. Возможно, вы – орудие для достижения цели, но эта цель – начало начал. Без вас всё теряет смысл, исчезает почва для созидания.

Про поэта – ты права. Как же ты права! Поэты – лжецы, одержимые кашей. Они хотят загнать атом назад в растворимую овсянку, жизнь – в райский сад, а любовь – в несуществующую простоту. Ты права, этого делать нельзя. Они не должны, и пусть даже не пытаются.

Это письмо наполнило меня беспримесной радостью. Именно таких слов я от него и ждала – что от любви нельзя двигаться вспять, что он зовет меня, что я должна идти. Я испытала невиданное прежде чувство умиротворения и облегчения. В птицах, падающих с небес, словно обугленные груши, я не увидела дурного знака, поэтому с открытым и легким сердцем написала ответ: Что делаешь завтра днем, в четверг? Я свободна после двух. И нажала на «Отправить». Всё это было как во сне. Ощущение сна усилилось, когда я получила ответ, причем по-русски: Увидимся завтра в 3 на ступеньках Удн.

Я знала, что «Удн.» – это библиотека Уайденера, но всё равно мне стало казаться, что это – не знание, а лишь догадка.

* * *

На завтраке в столовой один парень, с которым мы едва знакомы, пригласил меня в театр на премьеру вечером того же четверга. Он сказал, что с моей стороны это будет огромная услуга, поскольку он без ума от звукооператорши. Его слова были лишены для меня всякого смысла. Полный бред – строить планы на вечер после встречи с Иваном; это как строить планы на вечер после собственной смерти. Я сказала, что пойду.

* * *

На библиотечных ступенях группа парней в красных спортивных костюмах позировала перед снимавшей их девушкой в таком же костюме. Щуплый юноша волок набитую книгами хозяйственную сумку, похожую на удава, проглотившего слона. Две девушки в платках спускались мне навстречу; когда они проходили мимо, одна сказала другой по-турецки:

– Надеюсь, ты не забыла очки.

Иван уже сидел там – на самом верху. Я помахала ему рукой, но он уставился через двор на лекторий. Я карабкалась по ступенькам – сначала делала шаг на каждую, а затем стала идти через одну. Этих ступенек там не меньше тысячи. Иван встал и поскакал по лестнице навстречу. Мы оба полуприподняли руки в приветственном жесте. Потом он приблизился – настолько близко он, наверное, никогда еще не был. Мы молча пошли вниз.

– Ты сидел почти на самом верху.

– В смысле?

– Ты сидел почти на самом верху.

– Почти где?

– Наверху. Лестницы.

– А, наверху. Извини. Я скрывался.

– Скрывался? – повторила я.

– Нет, конечно, не от тебя! От соседа по комнате. Ему теперь всё про тебя интересно. Я показал ему некоторые твои письма, они ему очень понравились, и он хочет познакомиться. Но этого не хочу я и поэтому скрываюсь от него весь день.

У меня появилось чувство, будто я проглотила крутое яйцо. Он показал своему соседу некоторые мои письма? Но как? Переслал по имэйлу или позволил читать через плечо? И теперь этот сосед разгуливает на свободе? Я оглянулась по сторонам. Увидела собор, собаку, дерево. Всё выглядело каким-то странно изолированным, словно все эти элементы пейзажа покупали по отдельности, выбирая по каталогу.

– Не волнуйся, – сказал Иван, – кажется, я от него оторвался. Он почти наверняка уже дома.

Мы покинули кампус и свернули в одну из боковых улиц к реке. Конкретно по этой улице я, кажется, еще ни разу не ходила и никогда прежде не видела кафе в подвале под магазином зеркал. Мы сели за столик с желтым зонтом в кирпичном дворике, впихнутом между зеркальной лавкой и железной оградой. Иван сидел лицом к улице, а я смотрела в витрину, полную зеркал.

Мне никогда не приходилось бывать в настоящем кафе – в таком, которое в подвальчике и куда люди приходят пить эспрессообразные напитки. Я вновь и вновь перечитывала меню, словно билет к невыученному экзамену.

– Что такое «Санка»? – строго спросил Иван. – Мне всё время любопытно. Где бы ты ни оказался, это – самый дешевый пункт в меню. А на слух – какое-то восточноевропейское слово. Как ты думаешь?

– Растворимый кофе без кофеина, – ответила я.

Он хлопнул глазами.

– Извини, что ты сказала?

– Марка растворимого кофе. Как «Нескафе», только без кофеина.

– «Нескафе» без кофеина? Похоже, бесполезная фигня, – он медленно закивал. – Ага, ну да, теперь я понимаю, это – ни на что не годное дерьмо, и поэтому его называют по-восточноевропейски.

Подошел официант. Почему мы здесь сидим? Зачем он нам что-то должен приносить? Я заказала кофе со льдом. А Иван – чай с мятой. Чай принесли в заварнике.

– Итак, – произнес Иван, наливая чай через ситечко. – Ты готова?

– К чему? – Я сделала глоток кофе со льдом. Вкус оказался не тем, что я ожидала.

– К этому.

– Нужно было готовиться? А ты готов?

– Я никогда не готовлюсь. А вот мой сосед – это, ну, совсем другое дело, он такой – очень аналитик. Он спросил, какие слова я приготовил для тебя, а когда я ответил, что никаких, пришел в ужас. «О нет! Ты должен сказать ей что-то хорошее». Он дал мне стихи, чтобы я тебе прочел, представляешь? Наверняка написал их сам – страшное говно. Первая строчка заканчивается на I, «ай», «я», вторая – на sigh, «сай», «вздохнуть», а третья – на die, «дай», «сдохнуть». Я сказал ему: «Слушай, я не собираюсь подвергать Селин твоим стихам. Пусть их слушают твои друзья». Но он продолжал твердить, что эти стихи – не его! «Нет, нет, нет! Это не я написал. Их написал Йейтс». Представляешь, Йейтс!

– А, Йейтс, – сказала я.

– Но потом оказалось, что он не врет. Он показал книжку. Эти стихи и впрямь написал Йейтс! – расхохотался Иван.

Я тоже расхохоталась, поскольку смех у него был заразительным. Йейтс? О чем он вообще?

– Как тебе кофе? – спросил Иван.

– Нормально, – ответила я. – Кажется, я не люблю кофе со льдом.

– Хочешь еще что-нибудь?

– Нет, спасибо.

– А, или ты заказала его специально? Понимаю. Я делал то же самое во Франкфурте, когда сидел на мели. Всегда заказывал «Гиннес» – он дешевый, а я его ненавижу, и мог пить кружку целый час, но зато из бара никто не выставит.

– Меня отсюда тоже никогда не выставят, – с грустью согласилась я.

* * *

– Раду, мой сосед, – сказал Иван.

– Да?

– Ему ужасно хочется, чтобы у него была девушка.

– О?

– Серьезная проблема. Он клеится даже к первокурсницам.

– Да, серьезная, – сказала я, чувствуя некоторую обиду.

– Он повсюду ходит за ними, шпионит.

– А их это не достает?

– Не знаю, – ответил он. – Может, им это кажется прикольным.

– Может, – с сомнением в голосе произнесла я.

– Раду – румын. Прошлым летом он работал в Вашингтоне и был влюблен, но она в Румынии.

– Да?

– Она в Румынии, а Раду слал ей каждый день по открытке. И в этих открытках он постепенно раскрывал свои чувства. Ему было очень важно, чтобы это происходило постепенно, он боялся ее спугнуть.

– Ну и как, получилось?

– Нет, – ответил он и рассмеялся, – она тогда жила в Берлине! Он слал ей открытки на бухарестский адрес, где, кроме бабушки, никого не было. Бабушка каждый день получала из Вашингтона открытки от Раду!

– О нет! Неужели она не могла их пересылать?

– Старушке восемьдесят лет! Не будет же она из-за Раду ежедневно ходить на почту?

– Наверное, нет.

– Разумеется, нет. Она дождалась, пока внучка в сентябре вернется, и вручила ей все открытки оптом, в пластиковом пакете, – похоже, его особо впечатлил пластиковый пакет, и – да, он сразу повторил эту подробность. – Девяносто открыток в пластиковом пакете!

– Кошмар, – сказала я, хотя опять смеялась вместе с ним.

– А что кошмарного? Девушка в итоге получила все свои открытки. Ведь бабушка могла их выбросить. Ему повезло.

– Нет, не повезло! – ответила я. – Наверное, если она прочла их подряд, они стали казаться скучными, однообразными. Вот если читать по штуке в день, тогда другое дело.

– Хм, – сказал Иван. – Ты в чем-то права. Прочесть девяносто открыток сразу или девяносто дней читать по одной – это разные вещи, – он откинулся на спинку и уставился в пространство, удовлетворенный, очевидно, выводом, к которому мы пришли.

– И что в результате? – спросила я.

– А?

– Ну, с твоим соседом и этой девушкой.

– Да ничего.

– Ничего?

– Они встретились, долго гуляли, там была какая-то не то река, не то луна. Я уже не помню деталей. И она сказала: «Раду, знаешь, как влюбить в себя человека, если, конечно, он уже не влюблен?» – он замолчал и посмотрел на меня. – Представляешь ответ?

– Как влюбить в себя человека? – Мои щеки вспыхнули. – Нет, не представляю.

Он снова рассмеялся, смех мешал ему донести смысл шутки.

– «Нужно совершенствовать душу». Вот что она сказала. Ха-ха!

У меня смех вдруг застрял в горле.

– Совершенствовать душу, – повторила я и почувствовала, как дрожит мой голос. – Постараюсь запомнить.

Иван перестал смеяться.

– Я не это имел в виду, – сказал он.

Бесполезно. Мне теперь казалось, будто каждое его слово касается лично меня, каждое слово после этого Раду и его открыток виделось мне дурным знаком. Я едва могла говорить, и поэтому всю беседу вел он сам. Он рассказывал забавные, удивительные, прелестные вещи, но все они причиняли мне боль. Он говорил о том, как дома, в Венгрии, ему вдруг захотелось развлечь своих родителей и сестер, устроить им поездку, как два года назад они – он сам, мать, сестры и его друг Имре – сели в крошечную мамину «мазду» и отправились во Флоренцию, и как потом три дня жили в машине. Считалось, что он так выполняет учебное задание по социальному анализу – прямо в машине. Он отрабатывал гарвардский грант, разъезжая с четырьмя людьми по Италии на материнской «мазде».

– Уезжать из Рима всегда грустно, – в какой-то момент сказал он. – Тоска не отпускает, всякий раз хочется назад.

Он рассказывал, как учился ездить на мотоцикле, как получал права. Младшая из сестер однажды приехала в гости, и они катались в Нью-Йорк и Аннаполис. Они условились, что об этом деле с мотоциклом родители ничего знать не должны. Но она раскололась первой, и влетело только ей. Время от времени Иван пытался вовлечь меня в беседу, а иначе он «несет чушь». Мне было неясно, какое значение он вкладывает в слово «чушь». Я терзалась чувством, будто меня о чем-то предостерегают. Я отвечала: нет, мол, мне всё очень интересно. Но ему казалось, что он «несет чушь», и это ощущение ему не нравилось.

Он рассказывал о своей чешской дантистке, как она приехала в Будапешт, как ему не терпелось показать ей город, но всё портил ее брюзгливый муж, который был вечно всем недоволен. Фигура брюзгливого мужа дантистки, похоже, не предвещала в этой истории счастливого конца.

Когда официант принес счет, я потянулась к своему брелоку-кошельку.

– Ты же не думаешь всерьез, что я позволю тебе платить? – спросил Иван. У него был мужской кожаный бумажник. Выйдя из кафе, мы пошли по улице. Потом оказались на мосту у бизнес-школы. Иван сказал, что там есть не то собор, не то сад – в общем, что-то, чего мы так и не нашли.

– Тут можно пройти по двум мостам, – сообщил Иван, когда мы шли над шоссе.

– Да? – произнесла я.

– Этот – менее романтичный.

Мы шагали по извилистой асфальтовой дорожке через ухоженные лужайки. Кругом росли кусты, то и дело попадались кирпичные или каменные домики. Люди играли в фрисби. Я была сосредоточена на том, чтобы держаться правильной дистанции от Ивана, и поэтому в какой-то момент наступила на скотч-терьера. Тот взвизгнул. В моем сознании отпечаталось удивленное лицо женщины.

– Извините! – воскликнула я. Мы прошагали дальше, она не успела ничего ответить.

– Похоже, тебе и впрямь было жаль, что так вышло с собакой, – сказал Иван.

Я старалась сохранять безразличный вид.

– Ты любишь животных? – спросил Иван.

Я задумалась. Никаких мыслей на эту тему у меня не было. Я понятия не имела, люблю ли я животных.

– Скорее всего, нет, – ответила я.

– Правда?

– Ну, мне досадно, что они меня не любят. Но всё равно очень жаль на них наступать.

– Тебя не любят животные? А почему?

– В смысле, они не могут любить по-настоящему – как человек.

– А. Ты не можешь им простить, что они – не люди.

– У меня был когда-то пес. И мне постоянно снился кошмар, будто он обрел дар речи, всё время снился. Он говорил: «Ты меня опекаешь, вот и всё твое занятие, говоришь со мной как с идиотом, дала мне дурацкую кличку».

– А как его звали?

Я не успела ответить, Иван схватил меня за локоть, и я, споткнувшись, шарахнулась в сторону, чтобы пропустить грузного человека, который просвистел мимо на роликах, задев мое плечо. На нем были наколенники, налокотники и шлем. Проехав вперед, он наткнулся на выбоину в асфальте, немного покачался, но восстановил равновесие.

– Как я надеялся, что он свалится, – сказал Иван. – Вот бы я поржал.

Я почувствовала себя вконец раздавленной. Как можно желать, чтобы кто-то упал у тебя на глазах? Не потому ли он и согласился встретиться со мной? Дальше я шла, уставившись на свои ноги и оценивая вероятность оступиться. И заметила, что взгляд Ивана тоже поглощен моими лодыжками. Но когда наши глаза встретились, он улыбнулся.

– Крутые туфли, – сказал он.

Мы пошагали к речке, к обочине шоссе и подошли к супермаркету. Очень странно было видеть, как нормальные люди покупают продукты. Там была акция на клубнику. Из коробок с клубникой выстроили замкоподобную конструкцию, со всех сторон окруженную баллончиками со взбитыми сливками.

– Интересно, как бы мы это употребили, – чуть ли ни сердито сказал Иван, глядя на сливки. Я почувствовала, как щеки у меня стали пунцовыми. Мы решили купить клубники. В очереди у кассы мы оба обратили внимание на журнал под названием «Я». Иван заметил, что у редакции едва ли есть что ему рассказать, чего бы он и так не знал.

Мы двинулись по какому-то шоссе вдоль многочисленных полос, мимо со свистом пролетали легковушки и грузовики. Набрели на островок травы. Там были стулья и небольшая ржавая лопата, словно декорации для унылой пьесы.

– Может, нам стоит посидеть тут, – сказал Иван.

Мы сели на стулья и открыли коробку с клубникой. Я взяла ягоду. И тут увидела, что она вся в грязи. Воды у нас с собой не было, поэтому я, насколько смогла, оттерла ее рукой и положила в рот. Грязь скрипела на зубах. Я взяла следующую. Такую же грязную. Я долго держала ее в руке. Иван рассказывал о друзьях, которых он вечером ждал в гости, – школьный приятель со своей девушкой в инвалидной коляске. По всей видимости, приятеля интересовали только инвалидки. Сначала он встречался с одной, потом – с ее подругой, а затем – с третьей девушкой, никак с теми не связанной, – и все три передвигались в инвалидных креслах. И все были реально классными девчонками. Мимо с ревом неслись машины, всего в паре шагов от наших лиц. В каждой кто-то находился, а то и не один. Ни у кого из них не было надобности сидеть на этих наших стульях. С другой стороны, может, там, куда они едут, еще хуже. Мы с Иваном оба уставились на ягоду в моей руке.

– Я не стану ее есть, – сказала я.

Он кивнул.

– Ее нужно похоронить. – Он встал, взял ржавую лопату и ногой вдавил острие в твердый грунт. Получилась небольшая лунка, и мы положили туда клубничину.

– Ей тут самое место, – сказала я.

– Знаю, – ответил Иван. – Может, закопаем всю эту клубнику?

Зарыв ягоды, мы вернулись к прогулке.

Пару раз я пыталась говорить, чтобы ответственность за беседу не ложилась целиком на него. Но слова всё выходили не те. Одну девушку я описала «холодной», а Ивану послышалось «голодная». Про другую девушку я сказала, что она «начинает расклеиваться».

– Расклеиваться?

– Типа, разваливаться. Сначала у нее всё идет превосходно, но потом она начинает переживать из-за всяких мелочей. – Это было похоже на афазии из нашего учебника по лингвистике: «Пишет, писал – не сегодня, а вчера».

Иван спросил, чем я буду заниматься летом. Я ответила, что не знаю. Кажется, его это удивило и даже как-то рассердило.

– Ты должна попробовать куда-нибудь съездить, – сказал он. Еще он сказал, что мне нужно подать заявление в «Летс Гоу», где издается серия путеводителей о бюджетных поездках для студентов. Если тебя берут туда автором, ты можешь отправиться на лето в любую страну мира.

Иван же сначала поедет на семь недель домой в Венгрию, а потом, вместе с Раду, – в Японию на математическую конференцию. Он сказал, что у математиков никогда нет каникул, поскольку у них вечно конференции – в частности, в Гонолулу. Он говорил о математиках так, словно они фундаментально разнятся от других людей. Это будет конференция по экологии, в которой Иван совсем не разбирался, но в своем дипломе он писал о случайных блужданиях и выдумал историю о случайных блужданиях лис и кроликов, а экологи поверили и купили ему авиабилет в Токио.

У меня возникло странное ощущение, что этот разговор был предвосхищен историей о Нине, которая солгала, будто изучает передвижение оленей и которую физика всё время уводила на восток.

* * *

В какой-то момент нашей беседы Иван заявил, что клубника растет на деревьях. Мне же всегда казалось, что растет она у самой земли на травянистых кустиках. Нет, сказал он, на деревьях.

– Ну ладно, – согласилась я. В своей жизни мне доводилось видеть клубнику, причем на кустиках, но это не представлялось неопровержимым доказательством того, что она не может расти и на деревьях.

– Ты легковерная, – сказал он.

Мы гуляли три часа. На обратном пути заблудились, и нам пришлось спускаться с крутого холма. Мне этого ужасно не хотелось. В итоге я буквально вошла внутрь какого-то дерева и на некоторое время там застряла.

– Что ты делаешь? – спросил Иван.

– Не знаю, – ответила я.

Он кивнул и сказал, что для спуска с холма есть масса путей и тот из них, который пролегает через дерево, – вероятно, не лучший. Затем стал говорить о казни Чаушеску и его жены.

* * *

Общажная комната Ивана располагалась на одиннадцатом этаже бетонной башни, смотрящей на реку. Комната была угловая – две стены с окнами, – начинались сумерки, и возникало чувство, будто ты внутри плывущего синего бокса. Далеко внизу, словно галактика, мерцали огоньки гоночных лодок и велосипедов. Я увидела светофор, о котором Иван писал, что тот переключается всю ночь – как его сердце. Когда мы уселись на пол, я уперлась в пол ладонями, чтобы ощущать твердую почву под собой. Иван объяснил, почему в комнате такой порядок: он собирается пустить сюда жить того приятеля с девушкой-инвалидом. Здание построено в семидесятые, и оно, кроме вандалоустойчивости, отличается полной приспособленностью под инвалидные коляски. Про порядок в комнате я ничего не спрашивала.

Компьютер работал. По экрану проползала надпись «Что такое искры?» Иван объяснил, что написал эту фразу как напоминание, но о чем именно – он уже позабыл.

– У меня такая же лампа, – сказала я, заметив галогенный светильник в человеческий рост, их продавали у нас в книжном. Мы с Ханной купили его вскладчину. У меня никогда не было галогенного светильника, я их даже раньше и не видела. Мне он очень нравился.

– У всех эта лампа, – сказал Иван. Он не любит ее, предпочитает вещи уникальные, это всё равно, что питаться в «Макдональдсе», в то время как можно поесть в самых разных местах. Он не ходит в «Баскин и Томбинс», более того, он даже не знает, чем там торгуют – мороженым, кажется?

– Да, мороженым, – ответила я.

Иван описал некоторых друзей. Один изучал пещеры. Другой был индиец, причем гей.

– Он – самый красивый человек из всех, кого я встречал, – сказал Иван, и я ощутила внезапную боль, причину которой тут же поняла: значит, он красивее меня. Третий друг был типичным еврейским интеллектуалом, при этом идиосинкратически занимавшийся греблей. Еще Иван дружил с сыном Руперта Мердока, тот вечно ходил неряхой. Кто же такой Руперт Мердок? Я знала, что знаю, но вспомнить не могла. Известный охотник на лис?

Иван спросил, какую музыку я люблю, и поставил пластинку Вивальди на проигрыватель.

– Такую штуку я последний раз видела в далеком детстве.

– Да, – вздохнул он, – мне, видимо, следует теперь шиковать перед тобой своей вертушкой.

Мы дослушали пластинку. Друзья Ивана пока так и не появились. Он спросил, не хочу ли я поужинать.

Столовая была словно сцена из совсем другого кино: шестиугольные подносы, бумажные колпаки работников, воздух, в котором висит институционализованный запах рыбного супа. Я плелась за Иваном. Он что, ежедневно ест и собирается есть сейчас? – это не помещалось у меня голове.

Я съела две вилки риса. Иван вел рассказ о спарже во Франкфурте. Я ножом очистила апельсин так, как это делал отец – чтобы кожура отделилась одной цельной полоской, – единственный известный мне трюк. И вдруг вспомнила про спектакль.

– Мне пора, – сказала я.

– Прямо сейчас? – Иван глянул на спираль кожуры и нетронутый апельсин.

– Я замечательно провела время, – ответила я. Мы обменялись взглядами, и я понесла поднос к конвейерной ленте, которая доставит его в посудомоечную.

Я ринулась в общагу, переоделась в свое единственное платье и побежала вниз. Парень стоял у дверей. Я его еле узнала: мы и так-то были едва знакомы, а тут он еще надел смокинг. «Я перед тобой в долгу по гроб жизни», – сказал он и принялся за длинный рассказ о каком-то человеке, чья мать играла на тубе. Я ничего не поняла.

Театр оказался бетонным, холодным, с гулкой акустикой и монотонным гомоном самодовольных девичьих голосов. Парни там тоже присутствовали, но слышно было, в основном, девиц. Откуда у них столько самоуверенности, столько мнений и столько навороченных платьев? Каждое платье, если не сшито из многослойных тканей, то снабжено или длинным разрезом, или бретельками, или асимметричной полой. Одна носила псевдо-просвечивающее платье, а под ним – другое, маленькое, настоящее и скрывающее всё. Мое платье было черное шерстяное, из саржи. Я купила его на распродаже в «Гэпе»[34].

Поднялся занавес. На качелях качалась голоногая девушка. Многозначительным тоном она громко произносила остроумные и циничные фразы о каком-то парне.

Потом был фуршет с шампанским и клубникой.

– Клубника такая чистая, – произнесла я. Мне хотелось рассказать этому парню, с которым пришла, о том, как мы с Иваном весь день гуляли возле какого-то шоссе, но не знала, с чего начать. Мы перебросились парой слов со звукооператоршей, той самой, от которой парень без ума. Похвалили ее за звук. В спектакле по ходу действия иногда раздавался громкий атональный шум.

– Думаю, всё получилось превосходно, – возбужденно сказал парень, когда она ушла.

Он предложил проводить меня домой, но, кажется, почувствовал облегчение, когда я ответила, что могу дойти сама. Стоило мне остаться одной, как я почувствовала в груди глухую опустошенность и поняла, что скучаю по Ивану. Как я могу скучать по нему? Ведь я его даже не знаю.

* * *

Вот что я почерпнула о случайном блуждании. Если ты стоишь у дерева и начинаешь шагать в случайном направлении, то в итоге снова окажешься у того же дерева. Это может занять весьма длительное время, и ты можешь уйти очень и очень далеко, но если продолжать идти, то всё равно в конце концов вернешься. И вот – снова оно, это неимоверно древнее дерево.

* * *

«Клубника, – прочла я в энциклопедии, – это низкорастущее травянистое растение с мочковатой корневой системой и корневой шейкой, из которой растут прикорневые листья».

* * *

Профессор-психолингвист рассказывал о своей электронной переписке с парижским коллегой. Поскольку Юникс не поддерживает диакритические знаки, á вместе с à становятся просто а.

– Эти «невидимые» диакритические знаки – обрабатывает ли их наше сознание? – спросил он. – И если да, то на каком уровне – графемном или фонемном?

Два старшекурсника заспорили, как проверить, где происходит обработка. А я всё думала про á и à – о Европе, где даже алфавит излучает обильные искры, – о «мазде» Ивановой матери и о том, что уезжать из Рима всегда грустно.

* * *

На русском нам задали пересказать сюжет лермонтовского «Фаталиста». Основной вопрос состоял в том, начертана ли наша судьба на небесах. Смысл истории я не уловила и пересказать как следует не смогла. Я всё время говорила «он бросился на стол» вместо «бросил на стол». Разница – в один слог. Я семь раз повторила эту фразу с ошибкой. Ирина всякий раз меня поправляла: она изображала человека, который бросается на стол, помогая мне увидеть ошибку. Разницу я поняла лишь с восьмого раза.

* * *

В приемную литературного журнала меня сопровождала Ханна в лоферах с белыми носками и черной спортивной куртке с подплечниками. Я рассказала только ей. Ханна неустанно твердила, что когда я стану знаменитой, она всем будет рассказывать, как училась со мной на первом курсе.

Милая и миниатюрная Хелен, редактор отдела художественной литературы, оказалась совершенно простым в общении человеком. Я видела, что она хочет мне понравиться, и она мне нравилась. Не представляя, как продемонстрировать симпатию через речь, я молча возвышалась над ней, пытаясь излучать доброжелательность.

Бронзовый призер читал свой рассказ о женщине, которая страдала ночной потливостью, а потом узнала, что ее бабушка прошла через холокост. Второе место занял аллегорический текст, где человек, пробудившись однажды утром, обнаружил, что вместо головы у него гигантская бочка. Мне сразу стало ясно: хоть мой рассказ и дурацкий, он, по меньшей мере, не хуже других. Отчасти полегчало, но не до конца. Почему мы такие неумехи? Когда научимся писать?

После чтений включили Эллу Фицджеральд, и Хелен представила меня другим редакторам. Они все оказались остроумными и изысканными, причем в несколько едином стиле – казалось, у них всех коллективное самопорицающее чувство юмора. Самый забавный и саркастичный из них – редактор поэзии – носил плащ и солнечные очки даже в помещении. Хелен произнесла его имя немного иронически – типа, знаменитость. Он быстро пожал мне руку и тут же стал говорить что-то смешное другому человеку.

Из редакторов я узнала только Лакшми, она тоже училась на первом курсе и жила в одном здании со мной. Она была хороша собой, не чужда наркотикам, говорила с британским акцентом и провела детство в разных странах – это всё, что я о ней знала. Похоже, моя победа ее впечатлила. «В тихом омуте черти водятся», – повторяла она. Со мной она была мила, но я всё же почувствовала некоторое облегчение, когда она отошла поболтать с парнем в бандане, а я осталась свободно сидеть на диване и разглядывать людей. За девушками, как обычно, оказалось наблюдать интереснее. Шеф-редактор с каштановыми волосами и подвижными чертами лица растягивала слова, а ее насыщенный голос превосходил регистром диапазон большинства людей – как кларнет. У другой девушки была тоненькая шея, которая росла из-под воротника, отороченного многослойными лиловыми и черными оборками, и эта шея, похоже, не имела никакого представления ни о том, зачем нужны оборки, ни о том, что они вообще тут есть; она спокойно двигалась туда-сюда по своим делам и несла на себе голову из Маппет-шоу – глаза, прическа, это всё.

Хелен протянула мне красное вино в пластиковом стакане – мой первый стакан вина. Когда я раньше делала маленький глоток – это было другое ощущение. А вот если набираешь полный рот и заглатываешь, вкус совсем иной.

* * *

Когда я на следующий день пришла на урок к Дине, она меня уже ждала.

– Привет! Как дела? У меня всё нормально, только я не сделала домашнюю работу, – сказала она и положила на стол учебник. Под названием «Введение в бухгалтерский учет».

– «Бухгалтерский учет»? – удивилась я.

– О! Бухгалтерский учет? – ответила она. – Ведь это же была «Алгебра». В общем… я забыла учебник. Боже, я забыла учебник! – Она принялась стучать себя по голове.

– Пожалуйста, не нужно, – сказала я. В подсобном шкафу нашелся учебник алгебры, и я попросила ее посмотреть, нет ли там чего-нибудь похожего на то, что она сейчас проходит. Она неторопливо пролистала страницы.

– Вот чего я не знаю, – сказала она, ткнув пальцем в книгу. – Многочлены.

При мысли о том, что придется растолковывать многочлены, мне поначалу сделалось дурно, но всё прошло как по маслу; это не Линда с дробями, а совсем другое дело. Дина сразу уяснила разницу между двучленами и трехчленами, постоянными и переменными. Я объяснила ей сложение подобных членов. Это заняло некоторое время, но когда она всё поняла, я ощутила настоящее счастье.

– Теперь я буду складывать подобные с подобными, – сказала она. – Вот так-то!

После сложения подобных членов мы перешли к сокращению многочленных выражений. – Офигенно! – сказала она. – Никак не получалось врубиться в эти многочлены. Представить не могла, что многочлены – такой кайф.

* * *

В «Летс Гоу» – путеводитель, о котором говорил Иван, – я подала заявку, чтобы писать о России, Испании или Латинской Америке. Собеседование проводили три редактора. Сначала они попросили меня описать ресторан «О бон пен» на Гарвард-сквер – причем, в стиле «Летс Гоу». Я не читала ни одной из их книжек.

– Там бутерброды с тунцом за пять долларов, – сказала я.

Редакторы переглянулись.

– Чего мы лишимся, если вас не примем? – спросила девушка.

Я никогда не слышала, чтобы задавали такие вопросы, и ощутила смесь шока и гнева. Неужто они и впрямь хотят, чтобы я сделала вид, будто оказываю услугу им? Я ответила, что владею языками. Редактор тут же заметил, что для поездок в Россию русским я занимаюсь недостаточно долго – нужно как минимум два года, а в идеале – даже больше. И нужно уметь давать взятки. Он сказал, что мне имеет смысл поехать в Турцию, это – популярное туристическое место, а в Гарварде почти никто не говорит по-турецки. Но в Турции я провела все летние месяцы своей жизни, и мне хотелось поехать куда-то еще.

– А Испания или Латинская Америка? – спросила я.

Мне ответили, что планка по испанскому весьма высока, поскольку это – родной язык большинства кандидатов.

– Опишите на испанском эту комнату в стиле «Летс Гоу», – сказал один из редакторов. Я огляделась по сторонам. Комната была совершенно банальной, в ней ничто не цепляло взгляд.

– Una atmosfera antipática, – произнесла я. – Mejor evitar[35].

Редакторы снова переглянулись.

– Мы с вами свяжемся, – сказала девушка.

Светлана после моего рассказа назвала меня чокнутой: зачем я подавала заявку? А знаю ли я, у всякого, кто имел дело с «Летс Гоу», случался нервный срыв! Один американец отправился в прошлом году в Турцию, не зная ни единого турецкого слова, – сначала его жестоко избили, и затем – нервный срыв. В гостиничную комнату, где он остановился в Конье, постучалась проститутка, он ее выставил, и тут явились какие-то парни и надавали по морде. Вся эта история подробнейше описана в «Роллинг Стоун», в рубрике журналистских расследований.

* * *

За обедом Лакшми, девушка из литературного журнала, рассказала мне об основополагающей проблеме своей жизни. Основополагающая проблема ее жизни заключается в парне. Он, как и Иван, учится на последнем курсе. Мы с Лакшми попытались обсудить наше с ней бедственное положение, но ситуации у нас настолько сильно разнились, что едва ли поддавались сравнению или соизмерению. Нур приехал из Тринидада, он изучал литературу и экономику. Занимался теорией. На каждые выходные Лакшми вместе с ним и его друзьями ходила в клубы и на дискотеки – заведения, которые я даже вообразить не могла ни в архитектурном, ни в каком ином смысле, – там они принимали экстази и вели беседы о постколониализме и деконструктивизме. Порой Нур вырубался и просыпался в кровати у Лакшми, но между ними никогда ничего не случалось.

– И, конечно же, ничего не было, – говорила Лакшми полным сожаления голосом, намекая, вероятно, что за подобный исход дела следует «благодарить» Нура.

Я видела, что мои истории казались Лакшми столь же лишенными смысла, как и ее истории – мне. Электронные письма, прогулка, похороны клубники. Лакшми сказала, что я, наверное, чего-то недоговариваю.

* * *

Мы с Ханной убирали комнату под радио. Ведущий дарил диск группы Butthole Surfers[36] двадцать седьмому дозвонившемуся слушателю, Мэри из Дорчестера, и та в течение пятнадцати секунд оргазмически вопила. В этот момент зазвонил телефон. Я почувствовала, что это – Иван.

– Угадай, откуда я звоню, – сказал Иван.

– Не знаю.

– Из твоего дома.

– Моего дома?

– Из дома, который в следующем году станет твоим. Ты же сейчас должна быть здесь.

Так и есть, у первокурсников только что прошла жилищная лотерея[37], и мы все должны были сейчас обедать в наших новых столовых, а у старшекурсников тем временем проходил обед в столовой для первокурсников.

– Я не пошла.

– Да, я так и понял.

– А ты? Почему ты не на своем обеде?

– Терпеть не могу, когда разводят на ностальгию.

Повисла пауза.

– Хорошо, что я тоже не пошла на твой обед, думала найти тебя там. А то получилось бы, как в «Дарах волхвов», – сказала я. И в ту же секунду пожалела.

– Как в чем?

– Ладно, забудь.

– Дары чего?

– Волхвов. Это рассказ, его в Америке в школе проходят.

– Не знаю такого рассказа.

– Ну, тебе и не надо.

– Почему? В смысле – потому, что я не учился в американской школе?

– Именно.

– А в американской школе училась ты.

– Так и есть.

– То есть я должен сделать вывод, что ты знаешь этот рассказ.

– И снова ты угадал.

– Делать логические выводы – то, чему учат в венгерских школах.

– Везет, – сказала я.

– Да, везет, – ответил он. – Ну ладно, расскажи мне эту историю.

Я пыталась придумать другую фразу, которую мне следовало сказать вместо той. Но в голову ничего не пришло.

– Однажды, – начала я, – жила-была бедная пара. Несмотря на крайнюю бедность, каждый из них имел свое особое сокровище.

– Погоди, извини, я не понял. Что они имели?

– Особое сокровище. То, что представляло для них большую ценность.

– А, особое сокровище. Продолжай.

– Для мужа особым сокровищем были золотые часы, а для жены – ее прекрасные длинные волосы. Эти две вещи служили им настоящей отрадой. Они могли жить в голоде и холоде, но зато обладали этими превосходными часами и изумительными волосами. Потом наступило Рождество, и им предстояло купить друг другу подарки. Они сильно… м-м-м… Они сильно любили друг друга и хотели, чтобы подарки были великолепными. Но им не хватало денег. В итоге жена продала свои волосы на парик и купила мужу цепочку для его чудесных часов. А муж тем временем заложил свои часы и купил жене украшенные камнями гребни для волос.

– Так-так, – поощряюще произнес Иван.

– Вот и всё. Это конец.

– Как? Это вся история?

– Да.

– Кажется, до меня не дошло.

– Ну, это – ирония. Женщина не может носить гребни, поскольку продала волосы, а мужчине теперь не нужна цепочка, поскольку он продал часы.

– То есть эти гребни – чтобы их носить? Как украшение?

– Да.

– А не чтобы пользоваться ими как инструментом, не причесывать волосы?

– Да. По крайней мере, я так думаю. В любом случае, это неважно. Ведь волос у нее больше нет.

– Ясно, – сказал Иван. – Теперь я понимаю твое сравнение. Ты говоришь, что если бы ты пошла сегодня в столовую для первокурсников искать меня, это было бы так же бесполезно, как мне – искать тебя сейчас в корпусе Матера. Более того, это было бы так же бесполезно, как цепочка без часов или гребень без волос. Эта ситуация напомнила мне одно венгерское выражение: «Нужен как лысому расческа».

Я похвалила выражение.

– Так говорят, когда вещь реально бесполезна, – сказал Иван.

* * *

Вышел весенний выпуск литературного журнала. Мой рассказ поместили сразу после истории о парне, чья голова превратилась в бочку, на том же развороте, где гравюры Сэнди со свиньями на ступенях венгерских церквей. Через две страницы шла поэма о водопаде, истинной темой которой оказалась булимия. Финал рассказа напечатали мелким шрифтом в самом конце. Я испытала облегчение – во-первых, рассказ разбили на две части, а во-вторых, из-за размера и плотности шрифта прочесть его было физически почти невозможно.

На следующий день я получила от Ивана имэйл. Он писал, что его журнал у него сперли, поэтому он сам пока сказать ничего не может, но слышал, что я заняла первое место и что мой рассказ напечатали рядом со свиньями Сэнди. Подобное счастье я до этого испытывал только раз в жизни. Первый раз был, когда его приняли в Гарвард. Эту часть он написал по-русски.

* * *

Дина опоздала почти на час, я уже давно перестала ее ждать. Просто сидела в классе и писала в блокнот.

– О, а вот и наша виновница торжества! – сказала я, поскольку была рада ей, а ничего другого мне в голову не пришло, и к тому же я слышала, как люди так говорят.

– Что? Какая еще виновница?

– Ничего, неважно. Я просто рада вас видеть, – ответила я.

– Я потому и пришла, – сказала она. – Не хотела, чтобы ты сидела здесь одна. И не хотела, чтобы ты думала, будто я бросила занятия.

Нам пришлось столкнуться с проблемой, которой прежде удавалось избегать, – отрицательные числа. Отрицательных чисел Дина не понимала. Я некоторое время этого не замечала: она умела прибавлять отрицательные числа к положительным, но как выяснилось, она изобрела правило: «Всегда вычитай, сохраняя знак большего из чисел». Я втолковывала ей, что это правило не работает, если нужно сложить два отрицательных числа. Но так и не смогла убедить. Похоже, она думала, что это не имеет отношения к делу. К тому же в учебнике нам пока не встретились задачи, где нужно складывать отрицательные числа, и я оставила свои попытки объяснить. Но вот настал момент, когда понадобилось перемножить отрицательные и положительные числа, Дина и тут норовила сохранять знак большего из чисел. Это не мешало ей иногда давать правильный ответ. Она совершенно верно ответила, что 2 умножить на –5 равно –10; но с другой стороны, она считала, что –2 умножить на –5 – это тоже –10. К тому же, по ее убеждению, –5 больше, чем –2.

Я сказала ей, что в умножении не имеет значения, какое из чисел больше. Если количество минусов четное, то результат положительный, а если нечетное – то отрицательный.

– То есть нечетные числа всегда отрицательные?

– Нет! – сказала я, чувствуя, как учащается мой пульс. – Извините. Мне надо подумать, как вам объяснить это получше.

Увидев, что я раздражена, Дина успокоилась и стала меня утешать – в точности как моя мать.

– Дорогуша, – сказала она, отложив карандаш, – не волнуйся, мы рано или поздно это одолеем, – она подвинула ко мне свой блокнот. – Запиши сюда всё, что ты мне только что рассказывала, только с примерами, а я приду домой и прочту, ладно? Как тебе такой план?

– Неплохой план, – ответила я и принялась писать.

– Только не забудь примеры, – сказала она, глядя мне через руку, – а то, как увижу все эти слова – «коэффициент», «переменная», я тогда такая: «У-у-у»!» – вообще не врубаюсь.

Когда я вписала примеры, она закивала.

– Всё, как я говорила. Теперь у нас проблем не будет.

* * *

В десять вечера позвонил Иван.

– Ты где? – спросила я.

– У твоего дома.

Я выглянула в окно. Он стоял под фонарем у телефона экстренной связи. Эти телефоны напрямую соединены с полицией кампуса, на них нет даже блока с цифрами для набора. Понятия не имею, как Иван умудрился позвонить с него в мою комнату. Я спустилась на улицу. Он был не такой, как обычно, – какой-то возбужденный.

– Думаю, нам нужно выпить по кружечке, – сказал он. Он уже говорил, что алкоголь может мне помочь. Помочь в общении. Одержимость выпивкой – одна из тех особенностей колледжа, которые удивляли меня больше всего. На спиртное я всегда смотрела с предубеждением, поскольку мои родители любили принять за ужином и всякий раз после этого начинали меня бесить. Я и раньше знала, что алкоголь – немаловажная часть студенческой жизни, и что некоторые весьма небезразличны к этой теме, но даже представить себе не могла, что «некоторые» – это практически все, кроме самых скучных или инфантильных личностей и еще, может быть, религиозных людей. Нельзя просто не пить – так, чтобы это не выглядело демонстративно.

– Хорошо, – ответила я. – Пойдем выпьем по кружечке.

Иван повел меня в какой-то крутой пивной садик, мигающий белыми рождественскими огоньками. Охранник на входе попросил документы. Иван, кажется, сначала не понял, почему нас не пускают. Похоже, он принял это за дискриминацию.

– Мне нет двадцати одного, – объяснила я.

– Так дело в этом?

– В этом, дружище, – сказал охранник.

В двадцати минутах ходьбы от кампуса мы набрели на переполненный подвальчик с теплой стеной табачного дыма, пивным туманом и какими-то влажноватыми опилками на полу. Иван нашел столик, где люди собирались уходить – высокий столик с табуретами, – и стоял над ними, пока они не поднялись.

– Можешь подождать здесь, – сказал он. – Ты что будешь?

– Не знаю, – ответила я. Иван некоторое время смотрел на меня, и потом направился к стойке.

Все вокруг орали и были в футболках. Казалось, что спин больше, чем лиц. Я видела, как Иван, перегнувшись через стойку, что-то говорит барменше, девушке с короткой стрижкой, с ямочками и с улыбкой в глазах, хотя губами она не улыбалась. Он вернулся с пивом в полулитровых бокалах и протянул мне то, что светлее. Бокал показался мне тяжелым. Дорогим и взрослым.

Я не понимала, зачем мы здесь. Но в то же время в мире не существовало другого места, которое я сейчас предпочла бы этому. Я думала, насколько Иван особая и неординарная личность – насколько он реальнее и живее остальных, как он говорит и думает о вещах, о которых никто больше не говорит и не думает, с какой готовностью он несколько часов со мной гулял. Я всего-то отправила ему имэйл, и он провел со мной целый день. Кто бы еще в целом мире так поступил?

– На здоровье, – сказал Иван по-русски, и мы чокнулись.

Пиво оказалось прохладным и не сказать чтобы неприятным, но я всё равно не поняла, что в нем такого. Оно, как холодный кофе, было одновременно водянистым и горьким. Видимо, таким оно и должно быть.

– Ну как? – спросил Иван.

– Не знаю, – ответила я. Он взял мой бокал и сделал глоток. Я внимательно смотрела на него.

– Пиво как пиво, – сказал он, пожав плечами.

– Попробуй это. – Он подвинул свой бокал ко мне. Я попробовала. От моего оно практически ничем не отличалось.

– Мое лучше? – спросил он. Я покачала головой. Мы обменялись бокалами обратно.

Я не была уверена, что смогу допить. Глотать становилось всё труднее. Я ожидала, что почувствую, как на этом высоком табурете мое тело хоть немного закачается. И мне не показалось, что пиво помогло общению. Все вокруг смеялись и орали так громко, что нам приходилось наклоняться и кричать друг другу в ухо. Заиграла песня «Зачем ты медлишь» группы Cranberries. «Я у тебя под каблуком», – вновь и вновь повторяла певица, выводя девчачьи и слишком уж ладные трели. Я чувствовала, что ничего хорошего мне всё это не сулит, ни эта эстетизированная девочковость, ни эта страсть, ни слабость.

– Тебе нравятся Cranberries? – спросил Иван.

– Эта песня – не очень, – ответила я. – А тебе?

– Мне нравится, – он тем временем разбирал и пересчитывал мелкие купюры. – У меня хватит на еще по два.

Я поняла, что он имеет в виду еще по два пива. Мое сердце замерло. Я-то полагала, что «выпить по кружечке» нужно понимать буквально «по одной».

– Не могу, – сказала я.

– Почему?

– Мне рано вставать.

Он пристально на меня посмотрел.

– Сейчас даже одиннадцати нет.

Какой несчастной я себя почувствовала. Я не могла взять в толк, почему нельзя опустить ту часть, где я пью еще два бокала пива.

– Ну, я не хочу тебя заставлять, – сказал Иван – несколько иронично, словно намекая на известный нам обоим сценарий, где мальчики заставляют девочек и который со всей очевидностью не был нашим случаем. Я смутилась: если откажусь выпить еще – если испугаюсь, – то дам понять, что это всё же именно наш случай и что он собирается «мною воспользоваться» – эту фразу без кавычек вообразить невозможно.

– А если одно на двоих? – спросил Иван.

Я согласилась. Он пошел к стойке. Песня «Зачем ты медлишь» завершилась, и ее сменила «Веет подростковым духом»[38], которая мне нравилась за компанейскость и свободу, в ней сочетались негатив и жизнелюбие. Вернулся Иван с бокалом пива. Оно было потемнее, чем то, что он пил раньше. То ли из-за того, что это – его пиво, то ли потому, что мы отпивали по очереди, – мне оно понравилось больше. Я пила понемногу, даже меньше, чем по глотку, и всякий раз – вновь ощущая этот прохладный, незнакомый вкус – думала: новый глоток – напоминание о предыдущем или его продолжение? – и важно ли, насколько ты растянешь то, что всё равно в итоге завершится?

– Ты точно больше не хочешь? – спросил Иван, когда бокал подошел к концу. Я не смогла придумать, как отступить c позиции, которую в некоторым смысле заняла.

Когда я встала, комната закачалась, и я тут же наткнулась на стол. Иван взял меня под руку. Мне стало неловко, что я доставляю ему хлопоты, но в то же время я чувствовала себя пострадавшей, поскольку хлопоты возникли из-за его же действий.

– Наверное, я напилась, – сказала я.

– Вряд ли можно напиться от бокала пива, – ответил он.

Мои чувства были оскорблены. Он что же, считает, что я притворяюсь? И в следующий момент я вдруг подумала: а вдруг притворяюсь? Вдруг я на самом деле способна идти по более прямой линии? Мне показалось, что если сконцентрируюсь, то смогу. Щеки у меня горели. Я очень осторожно шла по прямой линии.

Когда мы двигались к кампусу по Массачусетс-авеню, из проема вышел человек.

– Купите книги, – сказал он.

Я инстинктивно отвела глаза, ускорила шаг и немного изменила курс, чтобы дать ему больше пространства для маневра, – а вот Иван поступил противоположным образом: приближаясь к человеку, он замедлил шаг и посмотрел на него, посмотрел прямо ему в глаза.

– Книги, правда?

Я вдруг прониклась чувством Ивановой свободы. Я впервые осознала, что если ты парень, если ты высокий парень с внешностью Ивана, то запросто можешь остановиться и посмотреть на что угодно и когда угодно. А поскольку я в настоящий момент у него в спутниках, то получаю особую привилегию и тоже могу вместе с ним смотреть на то же, что и он. Поэтому я вместе с Иваном стала смотреть на человека – на морщины, выгравированные у него на щеках, на лицо с тороватым и укоризненным выражением, на мутный глаз, на другой глаз с пронизывающим взглядом, на густые запущенные брови, нависшие сверху.

Человек распахнул полу плаща. К подкладке на контрабандный манер был прикреплен комплект мягкообложечных книжек: «Источник»[39], «Диетическая революция доктора Аткинса», введение в философию Хайдеггера, «Манифест коммунистической партии», сборник колонок из цикла «Дорогая Эбби», «Семь навыков высокоэффективных людей» и испано-английский словарь. Человек неуклюже, сверху вниз разглядывал книги, выбирая, очевидно, какую бы предложить Ивану. Мне было интересно, на какой он остановится, что именно он успел в Иване разглядеть.

– Не знаю, говорите ли вы по-испански, – в итоге произнес человек, вытаскивая словарь. Он заметил, что Иван – иностранец.

– Нет, не говорю.

– Тогда это – именно то, что вам нужно, – нашелся человек. – Всего доллар. Вы взгляните на цену на обложке – пятнадцать долларов. В Канаде – двадцать один. А до Канады отсюда всего пара часов.

Иван полез в карман – что за восхитительное зрелище, когда парень, в которого ты по уши влюблена, пытается выудить что-нибудь из кармана джинсов, – и достал оттуда пятнадцать центов.

– С миру по нитке, – сказал человек, засовывая пяти- и десятицентовую монетки в разные карманы. Он вытащил стопку открыток, из тех, что распространяются через ресторанные туалеты, и одну протянул Ивану.

– Подарите ее своей девушке? – спросил человек, переводя взгляд с Ивана на меня. – Почему вы не держитесь за руки, если любите друг друга?

– Ну, – ответил Иван. – Потому что всему свое время и место.

Мы повернулись уходить, как тут в нас – в сторону Ивановой груди – полетел какой-то предмет. Иван поймал его одной рукой. Это оказался испанский словарь.

– Вы его купили, – крикнул человек, заставив вспомнить предсказание Нининого шамана из Улан-Удэ.

Иван спросил, не нужен ли мне словарь для занятий по испанскому. Я ответила, что у меня уже есть. Он запихнул книжку в карман куртки.

– Что ж, может, когда-нибудь пригодится.

Я ощутила прилив тоски. Где он ему пригодится? С кем?

Тротуар сделался шире, и мне снова перестала даваться прямая линия. Иван объяснил, что нужно лишь держать постоянное расстояние между собой и стенкой. Мне это показалось невероятно смешным. Вслед за мной рассмеялся и Иван. Мы уже стояли у ворот кампуса – то есть практически у моей общаги. Иван вручил мне открытку. На ней сидел эскимос в иглу и пил воду «Эвиан». Сзади шариковой ручкой было написано: «You have a warm hart»[40].

– Это правда? – спросил Иван.

– При таком написании hart – это животное.

– Какое? А, погоди, знаю. Это что-то вроде оленя, да? Я видел у Шекспира, – Иван обожал Шекспира. На одной из наших прогулок он пересказал мне весь сюжет «Перикла, царя Тирского». Это заняло двадцать минут.

– Теплое сердце, – повторил Иван, держа меня за запястье. – Думаю, это, наверное, правда.

Я посмотрела на него. У него на лице была добрая улыбка. А вдруг он думает, будто я чего-то жду?

– Я, пожалуй, пойду, – сказала я.

– Прямо сейчас?

– Да.

– Чем займешься? Ляжешь спать?

– Да, – я взглянула на него.

– Ладно, – сказал он.

У меня было ощущение выигрыша, но всё же, когда я повернулась к воротам, появилось чувство, словно из груди что-то вырвали.

* * *

Ханна сидела за компьютером.

– А ты где была? – спросила она.

– В баре, – ответила я. Она вытаращила глаза. О проведенном вечере я рассказывала Ханне голосом, полным печали, но в чем именно состоит печаль, выразить не смогла.

– Было весело? – спросила она.

– Не знаю, – ответила я. Я и впрямь не знала.

Моя одежда пахла так же, как у всей моей родни по отцовской линии, они так и не бросили курить. Стоило мне забраться на второй ярус кровати и лечь, как комната завертелась. Я закрыла глаза, но сделалось только хуже. Я попыталась открыть глаза и сесть. Голова стала кружиться меньше. Но что же мне теперь – сидеть здесь вот так всю ночь?

Я заставила себя снова лечь и глаза не открывать и вскоре забылась неглубоким сном, снился мне Руперт Мердок. Когда я проснулась, свет уже не горел: внизу храпела Ханна. Такой жажды я не ощущала еще никогда. В темноте нашла кружку, добралась по коридору до душевой и с мыслями о своем теплом сердце открыла холодный кран.

* * *

Мы со Светланой ходили на фильм про Пабло Неруду и его почтальона[41]. Я думала, в нем будет что-то от тех стихов об атоме, но ничего подобного. Вечер стоял влажный и вязкий, и все прически превратились в катастрофу. В общаге Анжела, которая обычно, закрыв дверь, не выходила из спальни, теперь сидела за своим столом с зеркальцем и широкозубой расческой.

– Не знаю, что делать, – сказала она. Надо лбом у нее качалась копна волос, похожая на гигантский сэндвич. Она дала мне заколки и попросила помочь. Меня это тронуло, и я стала пытаться заколоть ей волосы. Но бесполезно – заколки не держались.

Моя собственная прическа на затылке напоминала буханку, а вокруг щек – кудрявый венец.

На автоответчике я обнаружила послание от Ивана, он спрашивал, что я делаю вечером. «Если хочешь, перезвони», – сказал он. Я стала раздумывать, позвонить или нет. Анжела спросила, что я думаю по поводу лака для волос. Я ответила, что лак лишь зафиксирует волосы в их теперешнем положении.

– Мда… – сказала она. Но я видела, что она всё же собралась его применить.

Когда она трясла баллончик, зазвонил телефон.

– Алло? – произнесла я с колотящимся сердцем.

– Дорогая. – Это была мать. Она только что посмотрела «Волшебника страны Оз» и хотела поделиться смешным моментом, как волшебник улетает на воздушном шаре, машет рукой и кричит: «Прощайте! Прощайте!» Раньше она не замечала, насколько это прикольно. По ее описанию звучало и впрямь прикольно.

Она спросила, какие у меня новости. Я рассказала ей про сообщение Ивана и про свои раздумья, звонить или нет, поскольку сейчас уже почти одиннадцать, а в это время в пятницу никто никогда дома не сидит. Она ответила, что я обязательно должна позвонить и что если он просил меня об этом, значит он, скорее всего, дома. Голос у нее звучал слегка несчастно. Ее бойфренд только что уехал – после фильма она отправила его домой.

Когда мы договорили, я набрала номер Ивана, но услышала автоответчик.

– Я звонила, но тебя не застала, – сказала я и повесила трубку.

Я решила принять душ. Пока искала полотенце, зазвонил телефон. Мое сердце вновь заколотилось. Это оказался Ральф. Он хотел спросить, не хочу ли я пройтись. И тут же объявился, сжимая в руках куртку и видеокассету в пластиковой коробке. Даже у него, с его аккуратной прической, волосы стали как из ваты и непослушными. Он сказал, что ему сначала нужно вернуть кассету, и мы собрались в видеопрокат.

В коридоре я принялась запирать двери, но тут вспомнила, что Анжела – у себя в спальне. Ральф пошутил про дверь – мол, с каким вызовом я на нее смотрю. Мы истерически заржали – и из-за двери, и из-за причесок, – тут я обернулась и с ужасом обнаружила над перилами голову Ивана с волосами, косматыми, будто логово дьявола.

– О… привет, – сказала я, перестав смеяться. – Мы просто идем с Ральфом вернуть его кассету.

– Ясно, – ответил Иван.

– Извините, а вы хотели… – Ральф перевел взгляд с меня на Ивана.

– Нет, нет, возвращайте свою кассету, – сказал Иван Ральфу. – Ты потом здесь будешь? – спросил он меня.

– Позвоню, как вернусь, – ответила я.

– Тебе не обязательно ходить, – сказал мне Ральф.

– Нет, мы уже собрались, – ответила я.

Мы втроем спускались по лестнице. Кто-то где-то вышел через пожарный вход, и сработала сигнализация, словно застрекотал миллион рехнувшихся цикад.

– Значит, вы сейчас смотрели кино, – Иван пытался перекричать сигнализацию.

«Ральф смотрел кино», «Я смотрел кино», – в один голос ответили мы с Ральфом.

Но Иван, кажется, всё равно остался уверен, что фильм мы смотрели вместе.

– А вы ругались, когда выбирали? – шутливо произнес он.

– Меня при этом не было, – сказала я.

Мы вышли из ворот и направились к площади. Ральф с Иваном беседовали о жилищной лотерее. Я то и дело сходила с тротуара или плелась позади. Выяснилось, что Ральфу выпал тот же дом, где жил Иван, двенадцатиэтажная башня. Иван принялся описывать виды из разных окон. Он, кажется, знал вид из любого окна.

– О, интересно, – приговаривал Ральф.

Мы остановились на красный.

– Я, пожалуй, пойду позанимаюсь математикой, – мрачно произнес Иван и размашисто зашагал в ночь.

Мы с Ральфом отнесли в прокат фильм, который назывался «Друзья Питера». Неужели Ральф до такой степени возненавидел картину, что потащился сдавать ее посреди ночи? – раньше я за ним такого не замечала. Мы пошли в сторону реки. Похоже, начинался дождик. Чем ближе мы подходили к реке, тем больше на нас падало капель, но всякий раз, стоило нам повернуть назад к площади, капли прекращались. Прогулка вокруг площади оказалось занятием тоскливым, и мы отправились назад – к парку возле школы госуправления.

– Ну что, в парк? – сказали мы, взглянув на небо. Дождя не было. Мы двинулись к парку. А если дождь вдруг всё равно пойдет?

– Может, нам вернуться? – спросила я.

– Мы, кажется, и так возвращаемся, – ответил Ральф.

– Разве?

– Думаю, это потому что мы наткнулись на твоего друга.

Когда он сказал это, мне стало стыдно.

– Неправда, – ответила я. – Пойдем гулять дальше.

Следующие два часа мы предавались нашим обычным бесцельным занятиям. Сначала вернулись к реке, а когда дождь всё же пошел, вбежали в лобби гостиницы «Даблтри», сели на пол в стеклянном лифте и стали смотреть на дождь. Порой лифт вызывали, и он ездил вверх или вниз. Против нас, похоже, никто ничего не имел и никто не пытался нас выставить. Когда дождь кончился, мы отправились в «Чилис» и взяли порцию «Шикарного цветка», блюда из гигантской прожаренной луковицы в кляре, разрезанной на лепестки. Мы одолели примерно треть. Доесть ее было невозможно.

Один из самых примечательных моментов в этой громадной жареной, скульптурно оформленной луковице состоял в ее мощнейшем сходстве с артишоком. Ральф рассказал о луковой и артишоковой теориях человеческой природы: они проходили их на социологии. Согласно артишоковой теории, у человека есть некая внутренняя сущность, «сердце»; согласно же луковой теории, если с человека снять все слои, связанные с обществом, то ничего не останется. С этой точки зрения, образ луковицы под личиной артишока выглядит зловещим, если не сказать социопатическим. Несколько лет спустя, когда стало известно, что в «Шикарном цветке» – около 3000 калорий, в журнале «Здоровье мужчин» его назвали «Худшей закуской Америки» и из меню «Чилис» его удалили.

* * *

Ивану я позвонила уже в час ночи.

– Ты очень хочешь спать? – спросил он.

– Не очень. А ты?

– Тоже не очень. – Иван сказал, что зайдет в общагу посмотреть, как я живу. Мне не хотелось, чтобы он смотрел, как я живу, но я не видела способов этого избежать, да и в любом случае, что толку скрывать?

Я повесила трубку и взглянула в зеркало. Мои занятия за последние два часа не оказали никакого положительного воздействия на прическу.

Иван постучал в дверь. Его взгляд блуждал по комнате, задержавшись на Альберте Эйнштейне. Мне показалось, об Альберте Эйнштейне у него возникли негативные мысли, но даже если так, он оставил их при себе.

Из нашей спальни, зевая, появилась Ханна. Ее волосы выглядели, как всегда, безупречно. – Что происходит? – спросила Ханна. Она сказала, что не может заснуть. Я знала, что зевает она притворно и что ее попытки заснуть – неправда: она могла спать всегда. Ханна представилась и принялась задавать Ивану миллиард вопросов. Когда вопросы кончились, она стала перечислять имена разных ассистентов-математиков и спрашивать, кого из них он знает.

– Ипохондрик – это она? – позже спросил меня Иван. – Я подумывал, не заставить ли ее поволноваться насчет сырости, но опасался, вдруг это – другая соседка.

– Да, ипохондрик – это она. Наша другая соседка не стала бы с тобой говорить.

– Не стала бы со мной говорить?

– В смысле, она застенчивая и не стала бы лезть к тебе с вопросами.

– А, понимаю. Люблю, когда мне задают вопросы.

Я задумчиво кивала.

– И почему же? – задала я вопрос.

Через пару секунд Иван разразился смехом, и я ощутила гордость.

Мы отправились к речке и сели на лавку.

– Это была плохая идея – просить тебя позвонить, – сказал он.

– Почему?

– Я потом не мог работать. Так ничего и не сделал.

Я постаралась не подать вида, насколько счастливой меня сделали эти слова.

– Все эти огни направлены на тебя, – сказал Иван, глядя на отражающиеся в речке фонари с противоположного берега.

– А вон те – на тебя.

– Правда? – спросил он. – А разве не на тебя?

– Нет, на тебя.

– Да, ты права, теперь я чувствую, что они и на меня тоже направлены.

Я ощутила волну физической тяги к нему. Его поза выглядела неудобной – наклонившись вперед, он плотно сдвинул ноги и скрестил руки на коленях.

Мы просидели долго, гадая, пойдет ли снова дождь.

– Как думаешь, сколько мы уже здесь сидим? – спросил Иван.

– Долго, – ответила я. В прибрежных камышах что-то зашевелилось. – Интересно, что это за животное?

– Рыба, – предположил Иван.

– За то время, что мы здесь сидим, она могла эволюционировать.

– Возможно. К этому моменту мы бы, наверное, тоже эволюционировали. Во что бы мы превратились?

Я ощутило, как мое тело напряглось.

– Не знаю, – ответила я.

Было уже три часа, сидеть на лавке стало холодно. Но и двигаться – не теплее. Было такое чувство, что если продолжать сидеть, то рано или поздно вновь потеплеет – на самом деле даже скорее рано, чем поздно, – и что всё тогда обернется не тем, чем казалось.

* * *

Мы пошли к Ивану и слушали пластинки – одну за другой. Каждая запись была так своеобразна и так особенна, словно музыку подбирали случайным образом. Что, если пару нот изменить? Станет лучше или хуже?

Соскользнув вниз, Иван сел на пол, сцепил руки вокруг коленей, откинувшись головой на диван. Он разглядывал потолок. В комнате становилось светлее. Я знала, что мне не стоит на него пялиться, и перевела взгляд в окно. Ведь окна для того и существуют. Небо и вместе с ним бетонные здания стали розовато-лиловыми. А кирпичные дома окрасились в мягкий, тлеюще-оранжевый цвет. Река напоминала бесконечный серебряный свиток.

Я вновь поглядела на Ивана проверить, не спит ли он. Иван так и смотрел в потолок, сидя в полунастороженной позе, она словно сообщала: Не волнуйся за потолок, у меня всё под контролем.

Я попыталась анализировать свою усталость. В ногах – тяжесть, в глазах и во лбу – легкая боль, и еще что-то – в плечах. Все звуки – громкие и в тоже время отдаленные. Я поднялась. Такое ощущение, будто после долгой поездки вылезаешь из машины. Я приложила ладонь к холодному стеклу. Внизу на пустом перекрестке красный переключился на зеленый. Радиочасы показывали 6:26.

На стекле остался мой отпечаток. Он частично накладывался на часовую башню. Стерев его рукавом, я села на пол рядом с Иваном. Тоже откинула голову назад и стала смотреть на потолок, в тот угол, где он пересекается с двумя стенками, – дельта, похожая на место, где сходятся женские ноги. Я села ровно. И Иван сел ровно. Он вытянул ноги, снял очки и потер переносицу.

– Устал? – спросила я.

– Не-а, не очень, – он надел очки. – Думаю, мой организм принял тот факт, что ночь прошла, а поспать ему не довелось. А ты как?

– Мой организм тоже принял этот факт.

– Я начинаю лучше тебя понимать, – сказал он. – Ты не ешь, ты не спишь, ты не пьешь. Ты всегда так или только со мной?

Я задумалась.

– Без тебя я ем и сплю больше.

– Но не пьешь.

– На самом деле когда тебя рядом нет, я каждый вечер надираюсь в хлам. Со своими настоящими друзьями.

– Правда?

– Нет.

Он вздохнул.

– Я же не говорю, что мы должны надираться, а так, один-два стаканчика. Я всерьез думаю, что мы смогли бы тогда многого избежать. Как я вижу, ты не прочь не спать до утра, но алкоголь – это ровно то же самое. Разве что обходится без мучений. А в остальном – очень похоже. Ты вдруг начинаешь видеть связи, которые раньше упускал. Что-то ломается. Даже не знаю, как это назвать, – тот блок, который мешает мозгу увидеть ту или иную связь.

– Внутренние барьеры, – предположила я.

– Да, точно, – сказал он. Я ощутила, как вспыхнули мои щеки. – Не в смысле, – добавил он, – что ты избегал разговоров о сексе, а потом напился и вдруг заговорил, я не это имею в виду.

– Я так и поняла, – ответила я.

Время шло. Я думала о том, как много у нас времени, и при этом – как мало. В какой-то момент Иван спросил, люблю ли я пончики. Этот вопрос показался мне абсурдным. Часы на башне пробили семь, потом – семь-пятнадцать. Иван предложил пойти позавтракать. Мы проследовали к лифту через вандалоустойчивый коридор.

* * *

Бледный утренний воздух дышал невероятной свежестью и страстно желал войти в легкие. В столовой через дорогу никого не оказалось, кроме шести парней в спортивных джемперах за одним из столиков. Было видно, что они громко говорят, но общее безмолвие оставалось ненарушенным, словно беседа застыла над их столом, как в комиксах.

Иван выбрал всего понемногу – омлет, блин, ветчину, жареную картошку. Налил из автомата два стакана апельсинового сока. Я положила в миску овсяные колечки, взяла банан и налила чашку кофе. Мы сели. Я на тарелке нарезала банан и высыпала ломтики в колечки.

– Нам нечего сказать, – заметил Иван.

Я кивнула.

– Мы исчерпали друг друга. Мы оба показали свою конечность как личности, – его голос звучал раздраженно. – Сколько мы сможем так продолжать? Мы что-то выдумываем для каждого слова, как в словаре, а потом эти слова повторяем. Но когда слова кончаются…

Я понятия не имела, что он хочет этим сказать.

– Но язык бесконечен, – отважилась я.

– Конечно число слов, – сказал он. – А комбинаций бесконечно много.

Я возразила, что согласно Хомскому, число слов тоже бесконечно.

– Потому что есть, например, противовоздушная ракета, а против нее может быть противопротивовоздушная ракета, а дальше – противопротивопротивовоздушная ракета. Ракета.

– Ладно, хорошо. Возможно, мы так и будем общаться, начиная с настоящего момента.

– Настоящего момента настоящего момента.

Его это не рассмешило.

Я ложкой пинала туда-сюда колечки. Тут всего одна буква, «о», но комбинаций бесконечно много. Иван угрюмо доел омлет, блин, картошку и допил апельсиновый сок.

– Ладно, – сказал он, отодвигая стул. – Пожалуй, теперь ты можешь пойти домой и лечь спать или что там еще. Заняться своими тайными делами, которыми занимаешься без меня.

– А, – ответила я. – Ладно. Ты тоже можешь заняться своими тайными делами.

– Да, меня ждет масса тайных дел.

Мы выкинули мусор, поставили подносы и тарелки на ленту и вышли на улицу.

– Увидимся, – сказала я.

– Да, рано или поздно, – ответил он. – У нас не очень хорошо со связью.

– Мы исправимся, – сказала я.

Он нахмурился.

– Знаешь, ты тоже можешь мне звонить. Не обязательно ждать, пока позвоню я.

– Ладно, – грустно произнесла я: то есть сам он звонить не собирается. – В следующий раз позвоню я.

– Хорошо, – сказал он и, повернувшись, зашагал к своему дому.

* * *

В спальню я вошла на цыпочках, надеясь не разбудить Ханну. Послышалось шуршание. Я замерла. Ханна села, зевнула и как следует потянулась.

– Ничего себе – это ты только пришла?

– Да.

– А где ты спала?

– Я не спала. Просто сидела всю ночь в одной комнате. Устала.

– Похоже, тебе надо отдохнуть, – сказала она, спрыгивая с кровати.

– Я и собираюсь, – ответила я, карабкаясь со столика на свой верхний ярус.

– Прямо сейчас? Даже на завтрак не пойдешь?

– Я уже поела, – я с головой спряталась под покрывало. Ханна еще некоторое время цокала по комнате и что-то говорила о ключах. Наконец она ушла. Я выбралась из-под покрывала, взяла «Крошку Доррит» и таращилась на первую страницу, пока не уснула.

Проснулась в три. Столовая откроется только через два часа. Я отправилась в студенческий центр, купила сэндвич с тунцом на багете и принялась его жевать. Для поглощения этого багета, похоже, требовались ушные мышцы, утраченные мною за два миллиона лет эволюции.

* * *

Я нашла сборник басен и прочла две басни об оленях. Обе кончались плохо. В «Олене и стойле» олень спрятался от охотника в стойле для скота. Но охотник заметил, что из-за сена торчат рога, и убил его, доказав тем самым, что «от опытного глаза не скроется ничто». В «Олене и охотнике» олень сетует, что его ноги не так прекрасны, как рога. Позднее он скачет на своих ногах от охотника, но цепляется рогами за дерево и погибает. Мораль: «Самыми полезными вещами мы зачастую гнушаемся». В целом, главная проблема оленя – рога. Хотя нет, не рога, главная проблема оленя – охотники.

* * *

Светлана праздновала двадцатилетие и позвала меня в гости. Я долго колебалась, что бы ей такое подарить, и в итоге остановилась на большом букете подсолнухов. При покупке я недооценила их размер. Пока я шла назад через площадь, подсолнухи, казалось, продолжали расти, и к моменту, когда я добралась да Светланы, их ярко-желтые лица величиной сравнялись с человеческими. Идея поставить цветы в вазу выглядела безумной – это как запихнуть туда девять человек. В итоге мы воспользовались чьим-то декоративным пластиковым мусорным ведром. Чтобы наполнить его водой, Ферн ходила в душевую.

Присутствовал чуть не весь Сербохорватский клуб, члены которого принесли сливовицу. Еще там был лимонный пирог. Но я думала лишь об одном: последний раз, когда мы говорили с Иваном, он сказал, что вечером постарается позвонить. Пирог на вкус оказался лучше, чем на вид. Я поговорила с шестью ортодоксальными еврейками, которые в следующем году будут жить в одном блоке со Светланой. Они все страдали пищевым отравлением. Перед субботой они сварили традиционный куриный суп и всю ночь держали его на теплой плите при температуре чуть ниже кипения.

– Это лучший способ разводить бактерии, – объяснил Джереми, который изучал микробиологию. Когда я уходила, Светлана увлеченно беседовала по-сербохорватски с парнем в пластиковых очках. На сербохорватском она говорила совсем по-другому – расслабленнее и в то же время оживленнее.

На автоответчике было одно новое сообщение. Мать описала, как после их многомесячных трудов лаборант поскользнулся, упал и разбил все пипетки: «Думаю, он поскользнулся по Фрейду».

Я повесила трубку. Телефон почти сразу же зазвонил. Это был Иван. Он сказал, что сидит в студенческом центре и что если мы сейчас выйдем, то встретимся как раз посередине. Я подумала, что в студенческий центр ведут разные дороги и мы можем разминуться, но всё же встретила Ивана по пути. Он выглядел весьма возбужденным.

– Мы с моей девушкой сейчас готовились к выпускному по Шекспиру – то есть, с моей бывшей девушкой, – сообщил он. Мое сердце подпрыгнуло. В смысле, у него больше нет девушки? Он сказал, что они просто болтали о Шекспире, о человеческой природе – и обо мне, – и что она привела ряд интересных примеров из Шекспира, и они стали беседовать обо мне и Шекспире.

– Ты мне немного напоминаешь Шекспира, – сказал он. Я посмотрела на него. Он что, пьяный?

Когда мы пришли к Ивану, он вынул картонную коробку с фотографиями. Показал мне снимок «Хонды», своего первого мотоцикла. Мотоцикл меня встревожил. Иван всё больше казался мне каким-то карикатурным возлюбленным. Некоторые снимки делались в Таиланде. На одном Ивана сняли рядом со слоном. У них со слоном было практически одинаковое выражение лица. На другом Иван с матерью и сестрой стояли против солнца перед буддийским храмом, но густые тени не давали разглядеть их лица.

– А это моя бывшая девушка, – сказал Иван. Он показал мне фото худощавой девушки с длинными рыжеватыми волосами в платье на бретельках, длинной юбке и с рюкзаком. Я пристально всматривалась в картинку, пытаясь вычислить, что именно сделало ее чьей-то девушкой. Она была миниатюрна, фигуриста и, похоже, с характером, хотя улыбалась открыто и почти по-детски. Еще на этом фото был ослик. Это не имело отношения к делу. Или имело?

Иван вынул несколько фотографий и отложил их в сторону изображением вниз, как карты, играть в которые мы пока не будем.

– Я не хочу, чтобы ты их видела, – объяснил он, – потому что тогда ты узнаешь о моей жизни вещи, которые мне не хочется тебе открывать.

Его прямота меня рассмешила. Я не стала ни спрашивать, ни даже гадать, что там на этих снимках. Роль подозрительной женщины казалась мне клише, не имеющим никакого отношения ни ко мне, ни ко времени, в котором мы живем.

– Во втором семестре третьего курса у меня появились все эти заумные идеи про любовь, – сказал Иван. – На одном из предвыпускных занятий по математике я получил тройку с плюсом. Я никогда не получал троек по математике. Чувствовал себя отвратительно, – он уставился в пространство: его, видимо, пронзил весь ужас воспоминаний о тройке с плюсом.

* * *

– Нам надо кое-что обсудить, – сообщил Иван, – но я не хочу, чтобы тебе показалось, будто я давлю, – его друг, старшекурсник-экономист Питер, тоже венгр, ведет благотворительную программу: каждое лето отправляет американских студентов преподавать английский в венгерских деревнях. Перелет преподаватели оплачивают сами, а все остальные расходы на месте несут не они. Им даже платят небольшую стипендию.

– Есть одна вакантная позиция, – продолжал Иван. – Если хочешь, можешь ее занять. В смысле, Питер – мой товарищ. А у тебя есть опыт преподавания английского.

Я вспомнила три урока, которые я провела с Хоакином, пока тот не ослеп.

– Пожалуй, формально это так, – ответила я.

– Я буду в Будапеште, и на выходных мы сможем видеться, – сказал Иван. – Но с другой стороны, я понятия не имею, что в этих деревнях. Там одни козы вокруг. Но зато – Европа.

Ничего этого я представить себе не могла – ни Европу, ни коз. Они живут прямо в доме? Иван попросил меня подумать, и я сделала вид, что думаю. Но о чем тут думать? Преподавание английского в венгерской деревне мне не с чем было сравнить, поскольку я понятия не имела, как это, а даже если бы и имела, иных вариантов всё равно не видела. Кроме того, моя тогдашняя политика состояла в том, чтобы при двух возможных направлениях действия выбирать менее консервативное и более бескорыстное. Это входит в кодекс чести любого, кто обладает хоть какими-то привилегиями, особенно если он собирается стать писателем.

* * *

С Питером, другом Ивана, мы встретились в кафе Научного центра. Он оказался куда нормальнее, чем я ожидала. Его внешность, одежда, манера речи – всё это мало чем отличалось от других людей. Об Иване он говорил так, будто мы с Иваном давние друзья или знакомые.

– Ты Ивана завтра увидишь? – спросил он.

С тем же успехом он мог спросить, будет ли открыт портал в другое измерение.

– Сложный вопрос, – ответила я.

Питер похвалил мой разговорный английский и спросил, давно ли я в Америке.

– Я всегда тут жила, – ответила я.

– Всегда? – он был настолько ошеломлен, будто я имела в виду «с 1776 года».

– В смысле, я родилась здесь и никогда не уезжала.

– Это забавно. Иван сказал, что ты – турчанка.

– Нет, я из Нью-Джерси.

– А откуда именно?

Питер вырос в Квинсе, где жил с матерью, врачом-дерматологом. Сейчас он планировал получить степень по экономике и странам Восточной Азии. Программа с венгерскими деревнями – первый шаг в его проекте по созданию в развивающихся странах всемирной сети некоммерческих школ программирования и английского. Человек должен начинать с малого, используя имеющиеся связи. Сам Питер имел связи с замечательными людьми в венгерских и румынских сельских администрациях и уже три года отправляет гарвардских студентов в те районы. Размеренным, мягким голосом он рассказывал о том, насколько важно налаживать контакты, о том, что везде есть хорошие люди, о том, что нужно искать людей не просто хороших, а умеющих добиваться результатов, и о школьной системе в Кыргызстане.

Питер вручил мне брошюру о программе. Сзади была форма заявления, но он сказал, что мне ее заполнять не нужно, поскольку Иван написал весьма хвалебную рекомендацию.

«Правда?» – чуть было не вырвалось у меня, но я себя одернула. Вот и здесь – сила связей.

– Я верю Ивану, – сказал Питер, – доверяю его мнению о людях.

* * *

Запахло летом. Казалось, каждый новый день – яркий, жаркий, медленный – висит в воздухе прямо перед носом, словно переливающийся воздушный шарик. Мне, как всегда, нечего было надеть. Как так выходит, что у меня никогда нет подходящей одежды ни на какую погоду? От своих старых джинсов я отрезала штанины и отправила эти ампутированные ноги – два потертых серых цилиндра – в мусорник.

Надев оставшееся вместе с ярко-желтой тенниской и материными огромными солнечными очками семидесятых годов, я пошагала через площадь к философскому корпусу, где Питер проводил установочное собрание. На двери корпуса висел большой плакат: «Что есть человек, что Ты помнишь его»[42]. Я видела эту надпись миллион раз, но никогда о ней не задумывалась. А ведь хороший вопрос. Что есть человек? Мне пришло в голову, что человека, пожалуй, и впрямь лучше бы вспоминать поменьше, и показалось, что вдалеке замаячила свобода.

Нас собралось шестеро – три парня и три девушки. Из первокурсников я была единственной. Чтобы запомнить, как кого зовут, мы затеяли мнемоническую игру. Какой-то странный процесс – соотнести одну вещь с другой, не имея способа прицепить сюда хоть что-нибудь, уже имеющееся в наличии. Если хочешь запомнить нужные имена, ты можешь представить себе этих людей в аудитории, но никто не сказал, как запомнить эту самую «аудиторию».

В своих шортах и выцветшей бело-синей футболке Питер выглядел подтянуто, опрятно и почти по-моряцки. Он рассказал нам о программе. Я сначала решила, что мы все будем преподавать в одной школе, но оказалось, что каждый поедет в свою деревню и поселится в своей семье. Преподавание займет три-четыре часа в день. Деревенские учителя расскажут нам, какие темы они сейчас проходят, а нам нужно будет придумать упражнения и игры. Игра «Саймон говорит» хороша для запоминания частей тела. «Двадцать вопросов» полезна для словарного запаса. Музыка – тоже неплохой обучающий инструмент, особенно Битлз: даже маленький ребенок может понять «I want to hold your ha-a-a-a-and»[43]. Самое главное – вести себя непринужденно, быть терпеливым и веселым.

После обеда, во внеклассной обстановке, мы должны в произвольной форме делиться знаниями об американской культуре. Питер показал слайды, где своими знаниями об американской культуре делились другие участники. Один парень играл с детьми в баскетбол. Корзину он привез из Америки и приколотил ее к забору. Другой играл на гитаре. Он научил детей песням Брюса Спрингстина. После слайдшоу Питер объявил, что один из прошлогодних преподавателей сейчас расскажет о своем опыте. Вошел прошлогодний преподаватель. Им оказался Сэнди из «Строительства миров».

Нежная улыбка блуждала по его лицу, когда он вспоминал свою жизнь в венгерской деревне. Там жили без горячей воды и электричества. Все ученики были мальчиками от восьми до четырнадцати.

– Они будут пытаться вас провоцировать, – сказал он.

– А ведь у тебя не обошлось без приключений, – напомнил Питер.

– Рога! – произнесли они в унисон.

Сэнди рассказал, как один ученик снял оленьи рога, которые зачем-то висели на стенке класса, и бросился с ними на Сэнди. Тот залез на парту и пытался защититься стулом, чтобы ни ученик, ни рога не пострадали. Все засмеялись. Думаю, в поединке с рогами я бы не выжила.

На обеденном перерыве мы с Сэнди вспоминали «Строительство миров» и говорили об Иване – оказалось, Иван и Сэнди живут в одном корпусе.

– Очень интересный парень, – заметил Сэнди; его, кажется, впечатлило, что мы с Иваном дружим. Я расспросила о рогах. Он сказал, что директор школы раздул из этого целую историю и лишь ухудшил ситуацию. Лучшая стратегия – по возможности откровенно обсуждать всё с детьми.

– Ты отлично проведешь время, – заключил он.

* * *

Сессия уже почти наступила, а после нее мы должны были освободить общежития. С каждым днем становилось жарче. У всех не хватало картонных коробок. Некоторые делали вид, словно достать коробки бесплатно – легче легкого, и только идиот станет за них платить. Я нашла лишь одну бесплатную коробку. В ней обитали мухи. Мы с Ральфом договорились отправиться вместе в магазин за коробками.

Я позвонила матери и спросила, что она думает о пятинедельных английских уроках в венгерской деревне. Всё оплатят, объяснила я, кроме перелета, а в августе я могу прямо из Будапешта полететь в Турцию повидаться с ней и с тетками, крюк в Будапешт не сильно скажется на цене билетов.

– Наверняка это идея того самого Ивана? – спросила мать. – Дорогая, а ему можно верить? Кто еще там будет?

Я рассказала о Питере, о том, что он уже несколько лет ведет эту программу, что он скоро получит степень по экономике и что его мать – врач в Квинсе. Похоже, ее успокоила именно информация о матери, особенно когда я упомянула, что Питер дал нам ее телефон. Если конкретнее, он объявил, что сам часть лета проведет в Монголии, но наши родители всегда могут связаться с ним, позвонив его матери в Квинс.

– Ты очень хочешь поехать?

– В общем, да.

– Тебе очень нравится этот парень, – в ее голосе было столько грусти и нежности, что на глаза у меня навернулись слезы.

* * *

Я написала Ивану в пятницу утром и ждала ответа вечером или в субботу. Он не ответил. В воскресенье мы со Светланой занимались русским. Светлана сочинила песню, чтобы легче запомнить склонения неправильных существительных. Эта была заунывная песенка, даже, скорее, монотонный напев из двух нот: «Граждан нет. Граждан нет. Я вижу гражданина. Я вижу гражданина».

Светлана умела заучивать куда лучше, чем я. В глубине души она считала это необходимым. Я выросла в Америке, где мы привыкли презирать «зубрежку», еще ее иногда называли «механическим повторением». Преподаватели говорили, что их цель – научить нас думать. Они не хотели, чтобы мы превратились в роботов, подобно советским или японским школьникам. Видимо, именно по этой причине советские и японские дети сдают экзамены лучше нас. Потому что их не научили думать.

К старшим классам я уже осознала, что учителя с нами неискренни. На биологии преподаватель говорил: «Я не хочу, чтобы вы зубрили и механически повторяли. Мне хочется, чтобы вы запомнили элегантную логику каждого механизма». Тем не менее, на экзамене от тебя требовалось нарисовать схему транскрипции РНК. Когда речь идет о науке, об истории, да и о многих других вещах на планете Земля, на одном умении думать далеко не уедешь. Даже если каждый шаг вытекает из предыдущего, всё равно сначала придется запомнить первый шаг и еще правило, по которому эти шаги совершаются. Не в том смысле, что в мире всё получается единственно возможным способом. Не в смысле, что клубника обязана расти на кустиках. Существует множество разных вариантов, но выучить нужно тот из них, который соответствует действительности. Хотя… а нужно ли? Есть ли в мире этот единственно возможный способ? И если у тебя хватает мозгов, можешь ли ты дойти до него умозаключениями? В глубине души я лелеяла надежду, что можешь. И именно поэтому никак не могла выучить Светланину песенку.

* * *

В понедельник позвонила мать. Она спросила о выходных и об Иване. Я ответила, что никаких вестей от него не получала.

– Все выходные? – спросила она. – Почему? Чем он занимался?

– Не знаю, – ответила я.

Последовала пауза.

– Селин, ты себя бережешь?

У меня появилось нехорошее предчувствие.

– Пытаюсь, – произнесла я.

– Я имею в виду, ты предохраняешься?

– Что? Нет. В смысле, мы с ним не спим.

– Не спите?

– Нет.

– Точно?

– Да.

– Ну, если всё же мало ли, вдруг, следи, чтобы были презервативы. Даже в венгерских деревнях. Это очень важно.

Когда я повесила трубку, мне вдруг стало дурно. Я поняла, что последние три дня пребывала в отчаянии.

Зазвонил телефон. Если это не он, я умру. Я знала, что эта мысль фатальна уже сама по себе. Пока я снимала трубку и говорила «алло», в голове проносилось: То, что есть человек, что Ты помнишь его. То, что есть человек, что Ты помнишь его. Что есть человек.

– Селин, – сказал Иван. – Привет.

* * *

– Ну что, чем занимаешься? – спросил Иван.

– Ничем. Пишу философию. А ты?

– Пытаюсь придумать, как переправить вещи в Калифорнию и сдать их на хранение, ну и всякое такое.

– Да, знакомо, – я сказала, что всё это ужасно сложно, – все до единой вещи в комнате нужно или выбросить, или сдать на хранение, или как-то переправить к матери.

– А у тебя-то в чем проблема? Что тут сложного? Ты же вернешься на следующий учебный год. Сдай на хранение и езжай домой.

Я сказала, что меня некому будет забрать на машине, поскольку мать уедет в Турцию, а я не могу одна везти всё это на поезде, поэтому кое-что отправляю почтой. Иван спросил, пользуюсь ли я почтовым тарифом на пересылку книг, – выходит дешевле всего. Так отсылают не только книги – конечно, на почте считается, что нельзя, но на самом деле всё равно можно. Он когда-то уговорил одну почтовую тетку. Я ощутила усталость и безнадежность.

– Ну что, – сказал Иван, – пойдешь купаться?

– Прямо сейчас?

– На улице жарко, не находишь?

– Да, – и впрямь стояла жара. Иван предложил встретиться в пять в столовой для первокурсников и сначала поесть. Он спросил, не боюсь ли я кататься на мотоцикле. В мотоцикле я ничего жуткого не видела. У него нет оленьих рогов.

Повесив трубку, я принялась шагать по комнате, думая, как это унизительно – беспокоиться за свой купальник. У меня он еще со школы. При мыслях о школе я вспомнила Ральфа – ведь мы же собирались идти за коробками. Я набрала его номер.

– Я не смогу сейчас заняться коробками.

– А, – ответил он. – Ничего. А как насчет поужинать – тоже не можешь?

Я совсем забыла, мы что, договаривались еще и об ужине?

* * *

Ивана я заметила издалека, он с ногами сидел на парапете, обхватив руками колени. Этот парапет я никогда раньше не замечала, не говоря уж о том, чтобы на нем кто-то сидел.

Увидев меня, Иван спрыгнул. Через грудь у него висел черный футляр от ноутбука. Содержимое было явно легче, чем ноутбук. Он спросил, что если мы сначала наведаемся к ящику экспресс-почты: ему нужно кое-что отправить до вечерней выемки. Мы пошагали вниз по каменной лестнице.

За последние пару часов стало прохладнее. Небо сделалось бледно-голубым, было безветренно, ни единого дуновения, температура воздуха, казалось, в точности сравнялась с температурой тела.

– Вон моя девушка, – как бы между прочим сообщил Иван.

– А? – произнесла я.

Я огляделась. Увидела несколько деревьев, дорогу, два почтовых ящика, старика с собакой, молодого мужчину с ребенком в слинге. Ребенок был одет в розовое – значит, девочка. Но в ее возрасте еще рановато быть чьей-то девушкой. По другой стороне улицы в нашем направлении шла девушка с вьющимися волосами, спадающими на виниловый рюкзак. Но она смотрела прямо на нас, не меняя выражения лица, и продолжала идти.

– Это должно было рано или поздно случиться, – сказал Иван. – Ю-у-у! – позвал он. Я думала, он собирается крикнуть «йу-ху!», но оказалось, имеется в виду «Юнис». – Ю-у-у-нис! – крикнул он. Ничего не произошло. Он ускорил шаг. Я шла сзади. – Привет, Юнис, – произнес он тем же теплым голосом, каким говорил со мной по телефону. Только тут я заметила девушку, она сидела на корточках к нам спиной у велосипедной стойки и отстегивала велосипед. На ней были белые джинсы и рубашка в красно-белую полоску, черные волосы собраны в высокий хвост, качавшийся из стороны в сторону.

Иван позвал в четвертый раз, она повернулась и встала, отряхивая миниатюрные ручки.

– О, привет, – еле слышно произнесла она.

Иван обнял ее за талию. Рядом с ним она казалась крошечной.

– Это моя девушка, Юнис, – обратился он ко мне. – Это Селин, я тебе рассказывал, – обратился он к ней.

– Что? – сказала она.

– Селин, – повторил он, – это Селин.

– Приятно познакомиться, – сказала я, протягивая руку.

– О! – откликнулась она.

Я кратко подержала в руке маленький, холодный, неприветливый объект.

– Я поговорила с Фогелем, – оказала девушка Ивану, убирая руку.

– О, правда? – ответил Иван.

– Мне дают деньги на это китайское дело.

– Что?

– Ну, на это китайское дело мне дают две с половиной тысячи. Но я не уверена, что должна им заниматься.

– Ага.

– Это такая скука.

– Да, такими вещами лучше не заниматься.

– Какими?

– Вещами, которые кажутся скучными.

– Но мне нужны деньги.

Они продолжали беседовать о двух с половиной тысячах и об этом таинственном, скучном китайском деле, которым она не хотела заниматься.

– А ты не можешь просто взять деньги? – спрашивал Иван.

– Что?

– Ты не можешь просто взять деньги и ничего не делать?

– Разумеется, нет.

Он пожал плечами.

– Но это лучше, чем чистить снег.

– Знаю, – сказала она. У нее был ярко-красный рот, накрашенный помадой, контур самую малость не доходил до краев губ. Вдруг передо мной возник образ: она утром красит губы, Иван стоит в дверях, и они говорят ни о чем, как сейчас, спорят о каких-то обыденных вещах, из которых некоторым образом состоит жизнь, – я представила это, и всё остановилось. Пространство и время схлопнулись – измерение за измерением: небосвод свернулся в плоскость, плоскость – в линию, всё окружающее исчезло, осталось лишь направление вперед, а потом исчезло и оно.

* * *

– Мы едем купаться! – произнес Иван ясным голосом, словно объявляя превосходную новость.

– Что? – спросила Юнис.

– Мы с Селин едем купаться.

Она нахмурилась.

– Но кино начинается в полдесятого.

Иван тоже нахмурился.

– Знаю.

– То есть тебе надо вернуться не позже девяти двадцати.

– Да, хорошо, – ответил Иван. – Тогда нам лучше идти.

– Увидимся.

Она села на велосипед, а мы пошагали дальше. Иван остановился у терминала самообслуживания «ФедЭкс» и положил на него свой чехол от ноутбука – причем так, что еще чуть-чуть, и чехол наверняка провалится в щель между ящиком и стенкой. Открыл ящик под терминалом, взял форму и принялся заполнять.

Волею судьбы сумка Ивана всё же свалилась на землю. Мы оба наклонились. Я оказалась проворнее и вручила ему сумку.

– Извини, – сказал он. – В смысле, спасибо.

Я прислонилась к стенке и посмотрела на небо. В воздухе висела белая полоса, а самолет летел себе дальше. Иван что-то шумно зачеркнул, затем скомкал бумагу в шарик.

– Не та, – сказал он. Скомкав еще две формы, он наконец нашел нужную. Потом испортил наклейку для адреса, отрывая липкий слой, и ему пришлось заполнять новую.

Я сказала, что всё в порядке, мы никуда не спешим.

Он поднял на меня взгляд и улыбнулся.

– Я этому парню уже вторую посылку шлю. Он какой-то бестолковый. Теперь приходится отправлять «ФедЭксом». А мне вот-вот понадобится билет для японской визы.

Я прочла имя на счете: Орхид Джоунс.

– Кажется, это «она», – сказала я.

– Правда? Оршид – женское имя?

– Не Оршид, а Орхид, это орхидея, цветок.

– Ах, орхидеи? Эти неприличные цветы? Тогда согласен, Орхид Джоунс – это наверняка женщина.

Я смотрела, как он выписывает чек на 689,92 долларов. Он всё выводил прописными буквами. Его I прогибалась назад, как перевернутая С. Он достал кредитку и принялся переписывать с нее номер.

– Обратно у меня прямой рейс из Токио в Сан-Франциско, – сказал он. – Сюда заезжать не буду. Я отправил свои вещи на факультет математики в Беркли. Они все лежат в каком-то офисе. Тамошним людям придется терпеть их всё лето, – эта мысль, похоже, его развеселила.

Я тоже попыталась рассмеяться. Потом взяла его бумажник и посмотрела на студенческий и права. Ни на одном из фото он не улыбался.

– Ну и как, похож?

– Что?

– Похож я на себя? На фотографии.

Я ответила, что похож. И добавила, что будь я легковернее, наверняка бы повелась.

– Что? – переспросил он.

– Будь я легковернее, решила бы, что это ты и есть.

– Ты бы решила, что это я? На моей собственной фотографии?

– Точно.

Он нахмурился.

– А кто же, по-твоему, там сейчас?

– Проехали, – ответила я.

– Ладно, – сказал он и тут же уронил кредитку. Я позволила ему поднять ее самому.

* * *

В столовой, продвигаясь в очереди, я взяла нож и вилку. Иван вручил мне еще одну пару приборов. Я изумленно уставилась на два ножа и две вилки. У салат-бара Иван положил в миску латук, помидоры и полил всё это соусом. Я тоже себе что-то положила, но вышел не салат, а просто миска разных бессистемных вещей. У стойки с газировкой я облила запястье диетической «колой» – она била ключом.

Мы нашли два свободных места за столиком, где с другого края сидели четверо футболистов. Подносы у футболистов походили на футуристические города: стаканы молока и бутылки со спортивными напитками «Гаторейд» торчали вверх, словно небоскребы: одни – белые, другие – люминесцирующие.

Кукурузные зерна в миске напоминали зубы. Я стала думать о рассказе Эдгара По про мономанию[44], где мономанией страдала героиня, но потом оказалось, что история – про зубы.

– О чем ты думаешь? – спросил Иван.

– О зубах, – ответила я.

Он перевел взгляд на мой нетронутый поднос.

– Тебя беспокоят зубы?

Иван съел горячее и следом – миску желе. Желе он ел вилкой. Мне не хотелось принадлежать к числу тех, кто теряет аппетит из-за парня, поэтому я съела несколько зерен нута. Но потом подумала, что принадлежать к числу тех, кто ест, когда не голоден, я тоже не хочу – к чему это? чтобы что-то доказать? И отложила вилку.

– А где твои вещи? – спросил Иван.

– Мои вещи?

– Купальник, например. Полагаю, ты собираешься купаться в купальнике?

– Я уже в купальнике.

– А, под одеждой? Ясно. А полотенце?

Про полотенце я как-то забыла. Он сказал, что мне надо пойти к себе и взять полотенце, а он пока подгонит мотоцикл и будет ждать у ворот.

В комнате я опорожнила рюкзак и кинула в него пляжное полотенце вместе с клетчатой рубашкой. Я огляделась по сторонам, размышляя, не надо ли взять что-нибудь еще. Мой взгляд упал на Эйнштейна. Эйнштейн напомнил о расческе. Больше придумать я ничего не смогла – только полотенце, рубашка и щетка для волос.

Когда я подходила к воротам, сзади послышался топот. Я отступила в сторону. Что-то вдруг прыгнуло и приземлилось рядом со мной.

– Ты прошла прямо мимо меня, – сказал запыхавшийся Иван. – Я кричал, звал тебя по имени.

Я вспомнила, что до Юнис он тоже не мог докричаться. В плане привлечения женского внимания это был явно не его день.

* * *

Мотоцикл оказался светло-желтым. Иван вручил мне шлем. Увидев, как я неуклюже вожусь с застежкой, он отобрал его у меня, подтянул ремешок, водрузил мне на голову и защелкнул застежку под подбородком. Затем надел свой шлем с опускающимся прозрачным щитком и показал, куда садиться. Он сказал, что я должна держаться за него и что если мы накренимся вбок, не следует нервничать и делать попытки наклониться в другую сторону, а нужно просто повторять все его движения.

– Главный совет, – повторил он, – держись за меня как можно крепче. Тогда ты не вылетишь, – я кивнула. Мне как-то не приходило в голову, что можно вылететь. Я залезла на сиденье позади него, глядя на землю и надеясь, что никто из знакомых меня не увидит.

Мотор завелся, и мы отъехали от тротуара. Удивительное ощущение – проделывать тот же путь, который обычно проходишь пешком, но без всяких усилий и гораздо быстрее.

– Держись за меня крепче, – сказал Иван через плечо, увеличивая скорость.

На нем была свободная темно-оранжевая рубашка, я раньше часто ее видела, но даже подумать не могла, что смогу ее коснуться. Я слегка обхватила его талию, стараясь минимизировать реальный контакт. Идея держаться за него казалась чем-то немыслимым и неправильным – как взять в руки дикую зверушку.

Но через некоторое время чувство неловкости отступило перед чистым первобытным восторгом от ощущения скорости. Когда Иван выехал на шоссе и переключился на более высокую передачу, я не смогла удержаться от смеха. Ветер был чудовищный, я забеспокоилась о контактных линзах и поэтому смотрела, в основном, вниз, наблюдала, как проносится назад асфальт, и поднимала взгляд лишь время от времени, мельком замечая то гостиницу, то автозаправку. Всякий раз, когда Иван откидывался назад, наши шлемы стукались друг о друга.

Первое, что встречаешь, подъезжая к Уолденскому пруду[45], – модель хижины Торо. Это не полноразмерная модель, но и не миниатюрная, лишь чуть меньше обычного – как из отдела маленьких размеров в универмаге. Через окошко мы видели маленькую сковородку на маленькой печке, маленькую удочку, маленький стул у маленького стола, а на столе – маленькую лампу и маленькую рукопись, наверняка «Уолден», но только чуть поменьше.

– А Торо высоким ростом не отличался, – сказал Иван.

– Может, и так, а может, не стал строить полноценный дом из скупердяйства.

Окруженный лесистыми холмами пруд был прозрачным и зеленым. У берега по песку пытались бегать малыши в желтых надувных крыльях, пока их мамаши загорали. Мысль о том, что этот пейзаж – часть их детства, казалась фантастической. Иван предложил поискать место менее людное. Я полезла следом через ограду со знаком, запрещавшим гулять по берегу из-за эрозии. От берега мы вскарабкались вверх по склону и, войдя в лес, пошагали по вырезанной в холме тропе, похожей на полку.

– Погоди-ка, ты же американка, – сказал вдруг Иван. – Ты наверняка читала книжку! Что там за история, у этого Торо?

– Я читала ее в школе. Сейчас уже не очень хорошо помню.

Он засмеялся.

– Да, в школе ты училась так давно.

– Это был второй класс старшей школы. Три года назад!

– Ладно, ладно. Когда ты читала три года назад, она тебе понравилась?

Мне Торо не показался самым симпатичным на свете персонажем – то, как он свысока относился к Эмерсону, а потом на Эмерсоновы же деньги построил эту хижину.

– Помнится, он говорил, что египтяне впустую тратили время на постройку пирамид, поскольку фараона следовало утопить в Ниле, как пса, – сказала я. – Он говорил, что египетские рабы хотели впитать сердцевину жизни.

– Извини, не расслышал. Что они хотели?

– Впитать сердцевину жизни, – громко повторила я.

– А, понятно. То есть, он был вроде как коммунист. А как он тут очутился, на этом пруду?

– Он хотел покинуть общество и познать жизнь не понаслышке, построить своими руками дом. В книге он постоянно перечисляет, сколько стоил каждый гвоздь и все продукты, чтобы показать, насколько просты его потребности. Одна дама предложила ему половик, но он не взял.

– Извини, что она ему предложила?

– Половик.

– Половик? Зачем она ему предложила половик?

– Не знаю. Может, она его пожалела.

– Ага, ладно. Продолжай. Она предложила ему половик, но он не захотел его взять.

– Да, это так – он сказал, что половик займет слишком много места.

– Такой большой половик?

– Не знаю, – ответила я. – Не думаю.

Мы подошли к месту, где деревья расступались, и увидели за ними небольшой, абсолютно пустой, покрытый гладкой галькой пляж. Он был ясен, чист и совершенен, словно некая метафора.

– Вроде неплохое место? – спросил Иван.

– Да, – сказала я.

– Ну и хорошо. Давай переодеваться, – он полез вверх по склону и исчез за деревьями. Я отошла немного в другом направлении, села на камень и сняла обувь. Какое-то время я сидела с туфлей в руке и смотрела в пространство. Потом сняла футболку и носки. Оставаясь в джинсах, я неспешно двинулась вниз. Прибежал Иван в обрезанных джинсовых шортах – брюки перекинуты через плечо – и спрыгнул на тропу.

Мы положили вещи на гальку. Я сняла джинсы.

– Я, было, решил, что ты собираешься купаться прямо в них, – сказал Иван.

Мы побрели в воду. Вокруг наших лодыжек кружили мальки. Такие живые. Их крошечные тельца были полны жизни в чистом виде, места ни для чего другого в них не оставалось. Солнце начинало клониться к закату, задул бриз. Вода была ледяной. Меня парализовало от одной мысли, что нужно в нее погрузиться. Но потом решилась и нырнула. Я почувствовала, как сжалась вся моя кожа, и осознала, насколько нечасто человек ощущает свое тело целиком – как сплошную поверхность.

– Ты просто должен войти, – от холода я дышала с трудом и почти лишилась дара речи. – Здесь чудесно.

Без очков и с мокрыми волосами Иван выглядел совсем по-другому. Это как впервые видишь промокшего пушистого пса.

– То есть, по твоей аналогии я – пушистый пес?

– Да. Хотя, надо полагать, во многих других отношениях на пушистого пса ты совсем не похож.

– Я не похож на пушистого пса? Ты оскорбляешь мои чувства.

Мы бок о бок по-лягушачьи поплыли к другому берегу, рассказывая друг другу, как мы научились плавать: я – в дневном лагере в Нью-Джерси, а Иван – с родителями на озере Балатон. Иван расспрашивал о лагере. Он хотел знать, как там всё было. А я хотела знать о Балатоне. Он сказал, что они с семьей раньше ездили туда каждый год, но сейчас там полно народу.

– Не как здесь, – заметил он. – Спорим, в настоящий момент во всём озере только два человека. Включая нас.

– Два человека, включая нас?

– Именно.

Гравюра деревьев на фоне перламутровых смуглых облаков обладала потрясающей резкостью, а вода была настолько прозрачна, что мы видели дно. Иван спросил, какая, на мой взгляд, здесь глубина. Он нырнул, и мне показалось, его нет ужасно долго.

– Достал дно? – спросила я.

– Нет.

Он сделал вторую попытку – поднял руки над головой и погрузился ногами вниз. Я плыла на спине и разглядывала небо.

– Ты умеешь плыть на спине и смотреть на пальцы ног? – его голос словно доносился из далекой дали. Я огляделась. Он плыл совсем рядом.

– Не знаю, – ответила я. – Разве что очень недолго.

– Отец умел. В моем детстве он, бывало, ложился на спину, оттопыривал пальцы ног и говорил: «Спорим, вы так не умеете». Мы с сестрами как только ни старались, но он был прав – ничего не выходило. Он говорил, это оттого, что у нас мало ума. Меня это жутко бесило, – он рассмеялся и посмотрел на меня. – Даже не пытайся, это невозможно. Просто отец был очень толстый. Потому у него и получалось.

В конце концов мы повернули назад к берегу. Путь нам пересекла невозмутимая утка, оставляя за собой V-образный след. Иван сделал несколько гребков прямо за ней.

– Э-э, – произнес он, и это прозвучало так по-человечески и в то же время так по-утиному, что я не смогла удержаться от смеха. – Одна утка в пустом озере – похоже, она скоро во что-нибудь эволюционирует.

Я согласилась: у утки вид явного первопроходца.

– Потом настанет наша очередь. Как думаешь, в кого эволюционируем мы?

– Не знаю, – ответила я.

Когда оставалось совсем немного, Иван увеличил скорость, доплыл до самой кромки воды и вышел, пошатываясь, на пляж. Я же замедлила темп и наблюдала за ним. Он потянулся к сумке, но потом, похоже, передумал и вместо нее взял мой рюкзак, расстегнул молнию и вынул полотенце. Мне показалось странным, что он мог забыть свое полотенце, не забыв при этом напомнить мне взять свое. И потом, почему он так ринулся из воды и схватил мое полотенце? Доплыв до мелкого места, я встала на ноги, но ощутила такой холод, что тут же снова легла в воду – подождать, пока он закончит с полотенцем. Мокрый Иван тем временем просто стоял и держал его в руках. Это было пляжное полотенце с разноцветным узором из наручных часов.

Ничего не оставалось, как вылезти из воды. Я продолжала плыть, пока песок не стал царапать колени, а потом побрела на берег к Ивану. Он подошел сзади. Я обернулась. Он дотронулся до моего плеча. Я шарахнулась в сторону. Потом поняла, что он пытается закутать мои плечи полотенцем. В панике я повернулась лицом и взяла полотенце.

– Спасибо, – сказала я.

– Не за что, – ответил он. Из своего футляра для ноутбука он извлек синее банное полотенце и принялся тереть им спину. Я вытерла волосы, отжав из них воду. Иван взял свою одежду. – Не смотри, – сказал он.

Я отвернулась. Услышала, как он расстегивает молнию на шортах. Потом зашла по лодыжки в озеро. На фоне гальки мои ступни смотрелись белыми, как смерть. Мимо ног – словно стрелы при осаде крепости – пронеслась стайка мальков – на сей раз черных.

– У тебя всё отлично, – услышала я сзади Иванов голос.

Я устремила взгляд на другой берег.

– У меня всё отлично?

– Да, гораздо лучше, чем у меня.

В чем? – хотела я спросить, но не смогла.

Когда звуки, связанные с одеждой, прекратились, я обернулась, но, заметив, что Иван стоит в одной штанине, тут же вернула голову в прежнее положение. Свои вещи я взять не могла, поскольку они лежали позади него. Я приладила полотенце к талии и подняла взгляд к небу.

– Тебе помочь? – спросил он через пару секунд.

Я снова обернулась. Он был уже полностью одет. – Не думаю, – ответила я, удивляясь про себя, зачем мне может понадобиться помощь с моей собственной одеждой.

– Я могу подержать полотенце, – сказал он.

– Подержать полотенце, – повторила я. Потом до меня дошло, что он предлагает подержать полотенце, как ширму, пока я переодеваюсь. Я попыталась себе это представить. Он собирается обернуть меня полотенцем или же только растянуть его передо мной? В какую сторону я буду стоять лицом? В какую сторону будет стоять лицом он? И какой вообще в этом смысл, если тут никого, кроме него и уток?

Я ответила, что хочу просто надеть свои вещи поверх купальника.

– Думаю, так нельзя, – настойчивость, с какой он это произнес, меня потрясла.

– В смысле?

– Купальник мокрый, сейчас ветер. Ты простынешь.

Зачем я так противлюсь, подумалось мне, тому, чтобы позволить ему держать полотенце, пока я переодеваюсь? Ведь, в конце концов, влюбленная здесь – это я. Позднее, когда его не будет рядом, не стану ли я жалеть и желать, чтобы мы снова оказались на этом месте – где стоим сейчас?

– Подумай, – продолжал он. – Что бы сказала твоя мать?

К моим глазам подступили слезы. Мать бы меня пожалела.

– То есть – ей бы не хотелось, чтобы ты простыла. Возможно, она бы рассердилась, что ты заболела из-за меня.

– Я… – пыталась я ответить, но не могла. Я уставилась в землю.

– Ладно, ладно, Селин, твое дело, – сказал он.

Я молча взяла джинсы, футболку, клетчатую рубашку и надела их поверх мокрого купальника. Села на бревно, чтобы обуться. Сквозь облака выглянуло солнце, раскрасив их оранжевыми пятнами. Стало чуть теплее. Мы дошагали до входа, и я пошла в туалет. Там висела табличка с просьбой не смывать бумажные полотенца в унитаз. Но никакого унитаза не было – просто доска с дыркой.

– Ты уже хочешь ехать домой? – спросил Иван, когда я вышла.

– А тебе разве не нужно возвращаться? – сказала я.

– Не прямо сейчас. У нас есть время полюбоваться закатом.

Мы снова полезли через забор и потом шагали – долго, как в комедии, – пытаясь найти солнце.

– Не волнуйся, мы его найдем, – говорил Иван. – На худой конец, к утру оно точно появится.

Как прекрасно было бы гулять с ним вот так до утра, подумала я. И я действительно так чувствовала – несмотря на то, что он заставил меня нервничать, и что мы всю дорогу не могли друг друга расслышать, то и дело повторяя «Что-что?» Тут показался пруд, а над ним колыхался плавящийся желток солнца. Мы сидели на бревне, наблюдая, как оно опускается за горизонт.

– А ты знаешь, что я принес тебе книжку? – спросил Иван.

– Нет.

Он вынул тонкую зеленую библиотечную книгу. Это оказались сказки на русском. Первая называлась «Коза чего-то там»[46]. Мы оба не поняли, что за коза такая. Ясно одно – от коз никуда не деться. Склонившись над первой страницей, мы установили, что речь идет о купце с тремя дочерями. Он построил новый дом. Туда пошла старшая дочь, и ей там что-то показалось. Младшая дочь тоже пошла. И опечалилась. «Бедняжка», – перевел Иван.

– Бедняжка? – эхом отозвалась я. Иван знал русский лучше меня, хоть и пропустил семестр ради курса по славистике, который хотели закрыть, если не наберется достаточно студентов.

Иван кивнул.

– Ну, может, не именно «бедняжка», но, типа, ее стоит пожалеть.

Для чтения стало слишком темно. Иван сказал, что в венгерском слово «коза» заимствовано, скорее всего, из турецкого. На слух и в самом деле – почти одинаково. Потом мы сравнили «траву», «корову» и «свинью». Они различались. А «яблоко» вместе с «ботинком» звучали похоже.

– Сколько слов мы еще найдем, если продолжим в том же духе? – спросил Иван.

– Наверное, много, да? Ведь нам известно много слов.

– Нет, если считать только те, что совпадут.

– А! Тогда не знаю.

Мы пошагали к парковке. Темнело всё быстрее и быстрее.

* * *

Зоны самообслуживания на заправке не было, поэтому мы подъехали к зоне комплексных услуг и слезли с мотоцикла. К нам засеменил тощий конопатый парень. Иван разглядывал цены. Мы с парнем встретились взглядами. Я в тот же миг поняла, что мы с ним ровесники и что он тоже это понял. Иван отвинтил крышку бака. Парень вынул из гнезда пистолет и вручил его Ивану. Мы стали наблюдать, как Иван наполняет бак.

– Классная тачка, – сказал парень.

– Спасибо.

– Ямаха?

– Судзуки.

Слово «Судзуки» было написано прямо на баке.

– Да? – Парень взял у Ивана деньги и неторопливо побрел к офису.

– Вот такие комплексные услуги, – заметил Иван, включая зажигание.

В Кембридже часы на банковской башне показывали 8:40. Мы пошли в столовую к Ивану. Во время сессии столовые работают допоздна. За столиком у входа два студента упали головами на книжки – то ли спят, то ли убиты. Девушка в углу уставилась на свои учебные карточки с невероятной свирепостью, словно собиралась их сожрать.

На столике рядом с бойлером лежала бо́льшая часть торта, на котором еще можно было различить рукописные буквы: «С днем рождения, майские дети!» Рядом стояла корзина с бананами. Мы взяли по стаканчику чая, по банану и сели за столик. Иван рассказал историю, как он вместе со своей девушкой пришел в одно будапештское кафе и наглый официант отказывался принимать у Ивана заказ по-венгерски.

– Он упорно обращался к моей девушке по-английски. Своим английским он ужасно гордился. Она не понимала ни слова, но он всё равно уперся, и ни в какую.

Мы попивали чай и смотрели в окно.

– Есть одна вещь, которой я про тебя не знаю, – сказал Иван, – насколько ты себя чувствуешь американкой, а насколько – турчанкой? Как ты себя ощущаешь, когда приезжаешь в Турцию? Так же или по-другому?

– Я ощущаю себя ребенком.

– Маленькой девчонкой, да? Это, наверное, ужасно.

– Я научилась турецкому в три года, поэтому знаю не очень много слов. Я могу говорить не на любые темы, – сказала я. – А ты? Как ты ощущаешь себя в Венгрии?

Иван двигал свой бумажный стаканчик в разных направлениях, словно короля под шахом. Он ответил, что в Венгрии люди честнее. Если они считают, что ты делаешь глупость, то так тебе и скажут. Американцы – вежливее и отстраненнее, будто у каждого свой мирок. – Невозможно определить, нравишься ты человеку или нет, – говорил он. – Ты не можешь сблизиться. Всюду – эти блоки.

– Блоки, – эхом отозвалась я.

– Я знаю, что об Америке бытует стереотип: «О, она очень безличная! О, я чувствую себя одним из безликой толпы». Но я не это имею в виду. Я не говорю, что Венгрия гораздо лучше. В целом я считаю, что обособленность – это хорошо. Я очень рад, что не сближаюсь с большинством из своих знакомых. В Венгрии тебе сразу стали бы нести всю эту хрень. – Он сделал паузу – судя по всему, вспоминал всю эту хрень, которую ему доводилось слышать в Венгрии. – Разумеется, – продолжал он, – тут можно чувствовать себя чрезвычайно защищенным. В Венгрии ты уязвимее.

– Понимаю, – сказала я. – То есть здесь ты неуязвимее.

– Ну, наверное, не всё так просто.

Я допила чай и положила в пустой стаканчик кожуру от наших двух бананов. За окном светофор переключился на зеленый. Вдоль реки несся велосипедист с мигающей задней фарой. Я снова перевела взгляд на Ивана и увидела, что он на меня смотрит.

– Мне пора, – сказал он.

– Ладно, – ответила я. У меня появилось стойкое ощущение: наконец что-то завершилось, но это не причиняло боли – наоборот, я чувствовала облегчение. – Спасибо.

– Что?

– Спасибо – за сегодняшний день. Я хорошо провела время.

– Ну что ты, Селин. Это я должен благодарить тебя. Это я хорошо провел время, – он отодвинул стул и встал. – Теперь тебе пора идти домой и снять уже этот мокрый купальник.

Мы пошагали от речки в направлении двора – мимо его припаркованного мотоцикла. Когда мы оказались на Квинси-стрит, Иван свернул налево, а я пошла прямо. Было темно, на перекрестке я на миг задержалась и оглянулась в его сторону. Он выглядел таким свободным, шел немного ссутулившись, рубашка сзади слегка развевалась. Я перешла улицу у банка, часы на башне показывали ровно 9:20.

* * *

На следующий день, в пятницу, у меня было ощущение новой эры. Ханна весь день сдавала экзамены, поэтому я сидела в нашей общей комнате и писала работу по философии на тему предложений о действиях. Никто не знает, как поместить предложение о действии в систему логических обозначений. Дональд Дэвидсон считает, что действие – это такая дополнительная невидимая штука, спрятанная внутри предложения. По его мнению, ее нужно называть х. Я читала и перечитывала примеры.

Я направил свой звездолет к Утренней звезде.

(￼х) (Направил (я, свой звездолет, х) & (к Утренней звезде, х))

Разве со звездолетами так бывает?

Телефон не умолкал. Сначала позвонил парень из нашей философской группы спросить, не знакома ли я со статьей П. Ф. Стросона, где говорится, что если единичные объекты парафразибельны, из этого вовсе не обязательно следует, что в языке от них можно отказаться.

– Я прямо вижу ее перед собой, – говорил он. – Она похожа на рукопись, шрифт – как «курьер». Я даже представляю себе нужный абзац. Он в левом нижнем углу на странице слева.

– Если видишь ее перед собой, почему не можешь прочесть?

– Не срабатывает.

Стоило повесить трубку, как телефон снова зазвонил.

– Алло? – сказала я. Я напомнила себе: это не может быть Иван, поскольку я знаю, что он больше не позвонит.

– О, Олег!

– Ральф! Как твоя химия?

– Если вдуматься, профессия врача не вдохновляет. Слишком уж в духе среднего класса.

– Точно. Белые халаты перед Днем поминовения.

– А вот нефритово-зеленые халаты мне нравятся.

– Тут возможен компромисс. Например, носить их днем.

– Может, обсудим вопросы дизайна за ужином?

– Давай через часик? Я еще пишу работу.

– Работа по философии! Какой я бестактный, забыл спросить. Как она продвигается?

– Страниц пока маловато.

Через пять минут снова раздался звонок. Некто по имени Джаред интересовался, не хочу ли я подумать о том, чтобы отдать за него голос на выборах в неведомый мне комитет.

– Я вас услышала, – произнесла я и повесила трубку. В ту же секунду телефон опять зазвонил.

– Что? – сказала я.

– Селин? – это была мать.

– О, прости, – ответила я. – Я думала, ты звонишь, чтобы я проголосовала за тебя на выборах в Комитет студенческих инициатив.

– Нет, дорогуша, я не хочу быть членом Комитета студенческих инициатив. Я просто думала о тебе. Мне было интересно – как твои экзамены и как у тебя дела с венгерским другом?

Я пересказала ей сокращенную версию вчерашних событий.

– Думаю, мы больше не будем общаться, – заключила я.

– А что ты будешь делать, когда он позвонит?

– Он не позвонит.

– Еще как позвонит! Бабники всегда звонят снова. Это их лучшая черта.

Я ничего не сказала. Бабники?

– Рано или поздно тебе придется снова с ним говорить, и я бы на твоем месте продумала заранее, какую позицию занять. В смысле, давай подумаем, почему он это допустил. Вероятно, просто хотел тебя помучить.

– Помучить?

– Он хотел доказательств, что ты к нему неравнодушна.

– Но они у него и без того есть.

– Ну, возможно, тебе следует ему подыграть, показать свое огорчение и посмотреть, что будет.

Я попыталась проглотить комок в горле. В трубке послышались какие-то звуки на заднем плане. Захлопнулся металлический выдвижной ящик. «Да, ты абсолютно права, – говорила кому-то мать. – Буду через минуту».

– Извини, дорогая, – продолжила она, – в лабораторию пришел один человек, мне с ним надо побеседовать. Я позвоню завтра. Если тебя не застану, позвони сама.

– Ладно.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Хорошо. И не позволяй таким вещам снижать градус веселья. Вспомни о Тамерлане.

Когда мать была ребенком, мой дед утешал ее, напоминая, что их род, возможно, восходит к Тамерлану.

– Ладно, – сказала я, хотя мне ни разу не доводилось видеть, чтобы Тамерлан хоть как-то кому-то помог.

– Помни, у тебя самая прекрасная душа и самый прекрасный рассудок, и что бы ты ни делала, ты всегда поступаешь правильно. Пока, дорогая. Не забывай про фрукты.

* * *

Зазвонил телефон. А вдруг это Иван, и мне сейчас придется ему подыгрывать, выдавая свое огорчение?

– Алло?

– Привет, – сказала Лакшми. – Что делаешь вечером?

В бостонском клубе на дне рождения какого-то парня из хедж-фонда будет диджеить Нур. Это звучало ужасно, но всё равно лучше, чем сидеть у телефона, притворяясь, будто пишешь работу, и гадая, позвонит ли Иван, а именно это, по всей видимости, приготовил мне мой дурацкий мозг.

– Мне еще нет двадцати одного, – сказала я.

Лакшми ответила, что это – ерунда. В такие места попадать несложно: всё, что для этого нужно, – быть привлекательно одетой девушкой.

– Ясно, – сказала я.

– В чем проблема? – спросила Лакшми. – Ты девушка. И ты можешь привлекательно одеться. Изабель купит мне текилы, соль у меня уже есть. Когда я увижу Нура с другими женщинами, наверняка впаду в уныние, тогда мы выпьем по рюмочке текилы и изольем друг другу душу. Я наконец узнаю все твои секреты!

– Прекрасно, – ответила я, пытаясь понять, при чем тут соль.

Повесив трубку, я пару минут разглядывала Эйнштейна и выжидала, не зазвонит ли телефон. Он не звонил. Я перечитала последнее написанное предложение. Оно вышло несколько туманным. Как бы мне капитализировать эту туманность, чтобы работа вышла подлиннéе?

«Иными словами…» – набрала я.

Но предложения о действии в голову не лезли, и я поймала себя на мыслях о Юнис – мне было интересно, что она изучает, сколько ей лет, выпускница ли она, как Иван, едет ли она в Калифорнию. Я свернула текстовый редактор, открыла браузер и в поиске по университетскому справочнику набрала имя «Юнис». Их оказалось одиннадцать. И все одиннадцать Юнис, похоже, знали, как испортить мне настроение.

* * *

Лакшми была в черном топике на бретельках, в кожаной юбке и на шпильках. Ее глянцевитые губы и подведенные глаза блестели ярко и влажно. Просто красавица.

У ворот мы долго ждали Изабель, лучшую подругу Нура; она, как я поняла, приехала из Франции и отличалась суперпривлекательностью, умом, утонченностью, оставаясь при этом очень милой и заботливой. Когда Изабель, наконец, появилась, она оказалась младше, чем я представляла, на ней был пушистый белый кардиган. Текилу она принести не смогла.

– Я чувствую себя так ужасно, – произнесла она с французским акцентом.

– Ничего страшного, – сказала Лакшми. Они поцеловались. Изабель поймала такси и отправилась на открытие галереи подруги своей матери. Пока мы шли к метро, Лакшми с тоской говорила о кардигане Изабель и о том, какая та умная, и насколько непринужденно удается ей удерживаться на тонкой грани между сексуальностью и кротостью. У входа на станцию бородатый самоироничный человек распевал фолк. Я заметила среди слушателей Ивана и Юнис. Иван держал в руках мотоциклетный шлем, а Юнис – велосипедный. Казалось, они полностью поглощены пением. В конце песни они и хлопать не стали, и с места не сдвинулись.

– Ну что, – сказала Лакшми на платформе. – Как там твой таинственный мужчина?

– Мы на самом деле только что мимо него прошли, – ответила я. – Он был со своей девушкой.

– Что? Где?

– На улице. Они слушали парня с гитарой.

Лакшми хотела броситься наверх и посмотреть, но тогда пришлось бы покупать еще один жетон, а карманных денег у нее вечно не хватало.

– Просто не верится, что он там был, – повторяла она. – Не верится, что он вообще существует. Ты никогда ничего про него не рассказываешь.

Она постоянно меня расспрашивала об Иване, но я не знала, что отвечать: насколько он привлекателен? насколько умен? хорошо ли одевается? на какого актера похож?

– Он очень высокий.

– Потрясающее описание – из уст литератора.

Я сказала, что никого из актеров он мне не напоминает.

– Разве не потому нам нравится другой человек? Потому что он по-своему…

– …уникален, – в один голос со мной произнесла Лакшми. Это была одна из ее манер – она угадывала, что ты хочешь сказать, и говорила эти слова хором с тобой. Но это не означало, что она согласна. – Нет, не думаю, – сказала она. – Мне кажется, он должен соответствовать тому или иному типажу. Любовь с первого взгляда возможна только потому, что ты распознаешь типаж. Ты этого человека уже ищешь. Типа, он – твой отец, твой школьный учитель. Он – некто, кого ты знала.

На станцию, громыхая, прибыл поезд, но оказалось, что он едет в другую сторону.

– А девушка? – спросила Лакшми. – Она привлекательна? Хорошо одевается?

– Не знаю.

– Но у тебя же должно быть хотя бы мнение.

– Понимаю, звучит странно. Но мне честно нечего сказать.

– А если в относительных понятиях – она привлекательнее тебя или нет?

– Ты выбрала самый удручающий вопрос из всех возможных.

– Я просто хочу помочь с прогнозом.

– Прогноз я могу тебе сказать прямо сейчас, пять букв, – ответила я. – Плохо. Прогноз плохой. И неважно, как я выгляжу. Я могу быть похожей хоть на Жюльет Бинош, это ничего не изменит.

– У Жюльет Бинош фигура так себе. Разумеется, у нее ангельское личико, но ты обращала внимание на ее ноги? – Лакшми сделала паузу. – То есть ты говоришь, что даже если бы ты была сногсшибательной красоткой, это ни на что бы не повлияло, – она рассмеялась. – Но почему? Из-за твоего несносного характера?

Пока мы хихикали по поводу моего несносного характера, подошел поезд. В вагоне было слишком людно для беседы. Мы просто стояли, уцепившись за поручень и раскачиваясь в своих дурацких туфлях. Поезд ненадолго вышел из туннеля и поехал через мост. Стекла превратились из кривых зеркал в окна, и стало можно смотреть на мир – на звезды, воду, огни, катера.

Лакшми взяла документы у индийской студентки-медички по имени Дениз. Внешне у Дениз (рост метр шестьдесят, возраст двадцать шесть) было мало общего с Лакшми и еще меньше – со мной. Лакшми показала документ охраннику. Тот махнул «проходи». Незаметно через бархатный шнур ограждения она сунула мне в руку документ – надо погулять и вернуться минут через десять. Я зашла в кафе и заказала кофе. У соседнего столика сидела компания пакистанских парней.

– Эй, ты пакистанка? – спросил один из них.

– Нет, – ответила я.

– Зачем врешь? Это же ясно.

– Я не вру.

– Почему стыдишься, что ты пакистанка?

– Я турчанка, – сказала я. – Мы внешне похожи.

– Зачем так говоришь? Почему стыдишься?

Я оставила деньги на столике, отправилась в клуб и показала охраннику документ Дениз. Он махнул «проходи».

Музыка пульсировала, словно была функцией человеческого организма. Я сразу увидела Нура, он в наушниках стоял у вертушек. Лакшми говорила, что он чрезвычайно привлекателен и очень круто одевается. Я разглядывала его, пытаясь понять, как выглядит привлекательный и хорошо одетый человек. Он носил щетину на лице и серьгу в ухе.

Глаза у Лакшми сияли. Она тронула меня за талию, показала на какого-то парня и сообщила, что если я с ним пофлиртую, он даст мне экстази. Я поглядела на парня.

– Мне и так хорошо, – сказала я.

Оказалось, танцевальные песни состоят из одного предложения, которое повторяется снова и снова. Например, «Я скучаю по тебе, как пустыня – по дождю». Зачем пустыне скучать по дождю? Почему бы пустыне просто не быть пустыней, почему бы любому объекту просто не оставаться собой, зачем обязательно нужно по чему-то скучать?

Рядом с Лакшми плясали невысокие настойчивые люди, и она придумала, как включить отказ от приглашения непосредственно в танец: закатывала глаза и вскидывала волосы, поводя красивыми плечами. Время от времени пытались пригласить и меня, но не так часто. Я деловито кивала, а затем отворачивалась, словно вспомнив о чем-то важном. Они не кончались и не кончались – эти танцы. Я всё время про себя думала, зачем мы этим занимаемся и сколько еще это продлится?

* * *

В воскресенье – на третий вечер после нашей экскурсии с купаньем – я обнаружила на автоответчике сообщение от Ивана. Голос звучал как ни в чем не бывало, он звонил, чтобы спросить, как у меня дела. Что ответить – я не знала. Я перестала подходить к телефону. Иван оставил сообщения в понедельник и вторник. Во вторник заканчивалась сессия. Среду я провела с троюродным братом Муратом, который приехал в Бостон на инженерную конференцию. Я провела его по кампусу, а потом мы пошли ко мне, чтобы он помог отнести кое-какие коробки на хранение. Когда я заклеивала коробки, зазвонил телефон.

– Ты не будешь отвечать? – спросил Мурат после третьего звонка.

Я выждала еще два звонка и сняла трубку.

– Привет, Селин, – сказал Иван.

– Привет.

– Чем занимаешься?

– Ничем.

– Я подумал, что ты, наверное, сейчас занята. Я звонил тебе несколько раз. Возможно, ты слышала мои сообщения.

– Да, – кивнула я.

– Правда?

– Да.

– Ну. Я просто подумал, что неплохо бы увидеться. У тебя есть планы на сегодня?

– У меня сейчас брат.

Повисла пауза.

– У тебя всё в порядке?

– Да. Просто не могу говорить.

– Ну, тогда я от тебя отстану.

– Ладно.

– Пока.

– Пока.

* * *

Мы с Муратом поужинали в индийском ресторане, потом он вернулся в гостиницу, а я отправилась домой и обнаружила имэйл от Ивана. Я расплакалась, как только прочла тему сообщения: прощай селин. txt.

Дорогая Соня, писал он, я больше не буду пытаться вступить с тобой в беседу. Если есть какие-то неясности, которые ты хотела бы обсудить, я готов. Если есть неясности, которые ты обсуждать не хочешь, – опять же, это нормально. По его словам, он много думал о том, стоит ли продолжать наши встречи. В последнее время он сильно увлекся экзистенциализмом. Экзистенциалисты говорят, что человек не может принимать решение на основе имеющихся норм и законов, которые имеют слишком общий характер и не годятся для каждого конкретного случая. Скорее, каждое твое решение создает тебя. Это решение (экзистенция) первично, оно определяет сущность.

Он думал, что его решение встречаться со мной создаст нечто хорошее. Но он всегда знал, что мне это будет тяжелее. Он всегда следил за тем, чтобы не принуждать меня, не оказывать никакого давления. Он надеется, что в Венгрию я всё равно поеду, эта страна достаточно велика, чтобы два человека там не встретились, если сами того не захотят. Тебе нужно покончить с этим Ваней и этими сумасбродными мечтами об атомах, искрах, «Ролексах» и прочих подобных вещах, написал он в конце. Давай не разрушать, а создавать, давай строить будущую жизнь.

Одурев от боли, я принялась шагать из угла в угол. Я понятия не имела, что теперь делать с собой. Я не могла представить, как мне теперь распорядиться своим телом в пространстве и времени, в каждую минуту каждого дня, весь остаток жизни. Я не могла понять, как он может с такой легкостью думать, что больше меня не увидит, не могла понять, почему он ведет себя так, будто это всё была моя идея, – и, кроме того, я не могла понять, ехать ли мне теперь в Венгрию и что мне там без него делать. Но самым мучительным и непостижимым было то, что он – неожиданно и без видимых причин – взял назад свои слова про атом, про то, что атому разрешено вступить в игру, стать неистовой искрой, лечь на его ноготь. Тогда он позвал меня, а сейчас – отправляет в камень, как мой дед слал в камень мою боль в животе.

Это представлялось настолько невероятным, что мне даже на мгновение подумалось, не вообразила ли я его прежние слова. Но я просмотрела нашу переписку, и вот же они, его слова – ясные, как божий день:

Думаю, твой атом никогда не вернется ни к покою, ни к каше, ни к камню, ни к чему такому. Раз его соблазнили, назад дороги нет.

Соблазненный атом обладает энергией, соблазняющей людей, и с этим уже ничего не поделать.

Я призываю вас, слова, о мои звезды.

Без вас всё теряет смысл.

Потом я перечитала написанное им сейчас – что мне нужно покончить с сумасбродными и безумными мечтами, отказаться от разрушения и строить будущую жизнь. В смысле, я должна уйти, чтобы он смог строить будущую жизнь. В смысле: уйди и стань ничем. От подобного вероломства я не могла прийти в себя. Ведь не было никаких видимых причин.

Я сразу же написала ответ. Написала ужасные вещи, ужаснее придумать нельзя. Я обозвала его кинорежиссером. В конце вставила строчки из его прошлых писем, строчки, которые так тронули меня и от которых он сейчас таким непостижимым образом отрекся, а потом нажала на кнопку «отправить». Всё кончено.

Часть вторая

Июнь

На следующий день после моего девятнадцатилетия мать отвезла меня в аэропорт Кеннеди к пристройке «Пакистан Эйрлайнз». Это узкое временное здание с пыльными окнами компания «Пакистан Эйрлайнз» делила с «Эйр Поланд». Польский логотип представлял собой тощее, явно недоедающее существо, похожее на птицу. Я постоянно неправильно читала слова. «Доверяйте свой багаж только носильщикам в рабочей надежде». Всюду мерещился Иван. Высокая угловатая женщина с чемоданчиком, хромированная стремянка у сотрудника. Проход через службу безопасности напоминает умирание – то, как нужно всем сказать «до свидания», как от тебя остается лишь имя на листке бумаги, как сдаешь свои деньги, часы, обувь.

– Я так рада, что ты увидишь Париж, – сказала мать, и я заметила у нее в глазах слезы. Мать в Париже никогда не бывала, но туда ездила в юности моя бабушка и говорила потом, что это самое прекрасное место на земле.

Мне предстояло провести там две недели вместе со Светланой и ее школьными друзьями Биллом и Робин. Четвертый член их компании, Фред, неожиданно получил место для практики в «Меррилл Линче», и Светлана не хотела быть третьим лишним. По ее словам, я – единственный человек, которому можно предложить освободившееся место в самый последний момент, – единственная из ее знакомых, у которых всегда так.

– Будешь моей компаньонкой в путешествии, как в романах, – сказала она. – А в Венгрию можешь поехать прямо оттуда. – Мы все планировали остановиться у Светланиной тетки напротив Музея Орсе. Отец Фреда, валютный трейдер, купил нам четыре билета в эконом-класс самого дешевого трансатлантического варианта – первой части транзитного рейса до Исламабада компании «Пакистан Эйрлайнз». Светлана перевела билет Фреда на мое имя, и все дела.

* * *

Вылет задержали на два часа. Впервые в жизни оказавшись в международном терминале без сопровождения, я некоторое время бесцельно слонялась, читая в журналах свой гороскоп и заглядывая во все магазины. В «Брукстоуне» продавали «бесшумный фен» – если говорить по телефону, собеседник не догадается, что ты тем временем сушишь волосы. Когда дальше оттягивать уже не было смысла, я шагнула на движущуюся дорожку.

Гейт занимал отдельное стеклянное помещение, там – второй тур проверки на безопасность. В очереди к металлодетектору я смотрела через стекло, разглядывая толпу в поисках Светланы. Ее я не видела. Зато нашелся двойник Ивана – я видела их всюду, куда бы ни зашла. У этого – стрижка под ежик.

Пройдя контроль, я сразу увидела на вращающихся оранжевых стульях Светлану вместе с симпатичной, типично американской на вид парой.

– Селин! – воскликнула она, заключая мою шею в объятия и целуя меня в щеку.

– Селин! – Билл сымитировал ее интонацию, а потом тоже обнял меня и чмокнул.

– Я уже думала, ты не придешь, – сказала Светлана. – С тобой никогда не знаешь. А потом через пару недель получили бы от тебя письмо из Бразилии. Билл и Робин всё это время тыкали в разных девушек и говорили: «Наверное, она», и всякий раз это оказывалась супер-обычная девушка с хвостиком и в походных ботинках.

* * *

По дороге в туалет мы со Светланой прошли мимо двойника Ивана, тот стоял в какой-то очереди и беседовал с тонковолосой блондинкой.

Мы проходили достаточно близко, чтобы разобрать надпись на его футболке – «Математика, Гарвард, 1995–96», и дальше следовали колонки имен. Имя Ивана стояло в последней.

– О, привет! – сказала Светлана. «Иван» остался в прежней позе, а девушка обернулась.

– Привет, Светлана, – медленно, словно взвешивая что-то в уме, ответила она.

– Ты знакома с моей подругой Селин? Селин, это Эмери. Она тоже занимается русским, – мы пожали друг другу руки. У Эмери были очень синие глаза и бледное лицо, на щеках – по круглому розовому пятну. «Иван» повернулся к нам в пол-оборота. Если не считать ежик на голове, он сильно походил на Ивана – даже ушными мочками. Но Иван говорил, что уедет в Будапешт сразу после выпуска, а выпуск состоялся уже несколько дней назад. То есть несколько дней назад он вылетел из Бостона в Будапешт. Следовательно, сейчас он никак не мог лететь из Нью-Йорка ни в Париж, ни в Исламабад.

– Мы идем в туалет, – сказала Светлана.

– Ага, – произнесла Эмери тем же задумчивым тоном.

* * *

– Я так разбита. Словами не описать, – сказала Светлана, как только дверь уборной захлопнулась за нами. Через неделю после окончания занятий Робин, лучшая Светланина подруга, куда-то уехала, и Билл ежедневно наведывался сыграть с отцом Светланы в шахматы и в теннис – он любил соревноваться, к тому же Светлана – задолго до его романа с Робин – испытывала к нему сильное физическое влечение. Светлана шагнула в кабинку, и я услышала звук задвижки. Поздно вечером в машине Билл сказал ей что-то жутко обидное. Из кабинки Светлана повторила мне его ужасные слова.

Унитаз издал предсмертный рык. Светлана вымыла руки и взяла три бумажных полотенца.

– Саша управляется с ним лучше всех. «Билл, – говорит она, – ты должен сейчас же прекратить эту аутоэротическую болтовню», – она тщательно вытерла руки и выбросила полотенца. – Как тебе Эмери? Она почему-то производит на меня очень сильное впечатление. Она выглядит в точности как я представляю себе Надю – Надю у Андре Бретона. Я однажды видела, как она очень медленно идет по Данстер-стрит под проливным дождем и без зонтика – красивая и промокшая до последней нитки. Естественно, поскольку я это я, у меня были и плащ, и зонт. Зонтом я хотела с ней поделиться, но она всякий раз отступала в сторону. С волос и с одежды у нее текло, всё прилипло к телу – и эти огромные голубые глаза на худом лице. Тогда она мне и сказала, что едет в Париж.

Когда Светлана поинтересовалась у Эмери о ближайших планах, та задумчиво ответила, что ей нужно выгулять собак. Светлана спросила, что за собаки.

– Не знаю, просто какие-то собаки, – сказала Эмери.

Я подумала над ее словами.

– А в какой она группе по русскому?

– Сейчас окончила 102. А что?

– В эту же группу ходил Иван, – сказала я. – Я, похоже, думаю, что там с ней в очереди – это он.

– В очереди здесь, в аэропорту? Иван? Но откуда он мог узнать, что ты летишь тем же рейсом?

– Не мог. Просто совпадение. Не исключено, что это и не он.

– Может, он каким-то образом узнал в кассе?

Я подумала над этим.

– Но билет сначала был выписан не на мое имя. На меня его перевели только два дня назад.

– Да, правда. Поневоле поверишь в его сверхъестественные способности. А почему ты ничего ему не сказала, когда мы шли мимо?

– Не была уверена, что это он.

– Только не говори, что забыла, как он выглядит.

– Ну, сейчас у него слишком короткая стрижка.

Светлана покачала головой.

– Я тебя никогда не пойму. Ты же сознаёшь, что волосы можно подстричь, так? Но стрижка никак фундаментально не отражается на твоей личности.

– Ну а вдруг это не он?

– Но тот парень похож на него? Кроме стрижки?

Я ответила не сразу.

– Все похожи на него, – сказала я.

Светлана закатила глаза.

– Двухметровый венгр, который на каждого смотрит пронизывающим взглядом, и ты считаешь, что на него похожи все. Ладно, план такой. Мы сейчас выходим. Я подхожу поболтать с Эмери, а ты здороваешься с Иваном. Если это не он, просто скажешь: «Извините, я приняла вас за другого». Всё просто, да?

Я опомнилась, когда мы уже подходили к ним.

– Слушай, Эмери, – сказала Светлана. – А где ты остановишься в Париже?

– Пока точно не знаю.

Я подошла к Ивану.

– Привет, – произнесла я.

– С днем рождения, – ответил он, не глядя на меня.

– Я тебя не узнала из-за стрижки, – сказала я.

Он еще больше помрачнел.

– Именно затем я и подстригся.

Мне эта фраза показалась забавной шуткой, но он не смеялся.

– Я не знала, что ты едешь в Париж.

– А я не знал, что ты едешь в Париж.

Мы стояли молча.

– Ладно, увидимся, – произнесла я.

– Наверное.

– Ну что, нормально же получилось? – позже спросила Светлана.

– Не знаю, – ответила я. – У него был злой голос.

– Ты вечно думаешь, что все вокруг злые. Ладно тебе, не унывай. – Она обняла меня за плечи. – Я хотела выяснить всё у Эмери, но она ничего не знает. Она не в курсе, почему он здесь. Они просто случайно встретились в аэропорту.

– Ей даже неизвестно, что за собак она выгуливает и где собирается остановиться, – указала я. – Откуда ей знать о его планах?

– Думала, тебя приободрит, что они, по крайней мере, в Париж едут не вместе. В смысле, она такая красавица.

Мы вернулись к Робин и Биллу. Билл принялся сыпать вопросами.

– Что это за парень? Как его зовут? Его так зовут? Селин он нравится? – он повернулся ко мне. – Почему у тебя такой вид? Ты должна быть счастлива. В самолете многое может случиться – ночь, тридцать тысяч футов над океаном.

* * *

Нам всем достались места сзади, но в разных рядах. Иван сидел у аварийного выхода рядом с человеком в костюме. Мы встретились взглядами. Пройти дальше мне мешал парень, который занял проход, пытаясь впихнуть на багажную полку какой-то немаленький, обмотанный одеялом предмет. Любому, в том числе и самому парню, было очевидно, что предмет туда не влезет, но он не сдавался.

– Думаю, нам надо поговорить, – сказал Иван.

– Я сижу на 44К, – ответила я.

В итоге предмет в одеяле унес стюард. Я нашла свое место и стала читать «Мадам Бовари».

– Селин!

Я подняла взгляд. Это оказалась Светлана, она держала под локоть какого-то пакистанского дедушку.

– Этот джентльмен любезно согласился поменяться с тобой местами, – сказала она.

Мне не хотелось меняться местами. Но человек улыбался и явно был чрезвычайно горд своим благородным поступком. Я поблагодарила его и пошла за Светланой в другой ряд. Билл сидел у прохода, я – у окна, а Светлана – между нами. Робин почему-то посадили прямо перед Биллом. Они не могли ни поговорить, ни видеть друг друга.

Боявшаяся летать Светлана схватила нас с Биллом за руки. Вышли стюардессы и стали показывать, как плавать по Атлантике на подушках наших сидений. Заработали двигатели. Зазвучал голос муэдзина, и на экране появился молящийся человек, стоящий на коленях по диагонали к океану.

– Зачем это показывают? – спросила Светлана.

– Чтобы ты не попала в ад, если вдруг умрешь, – ответил Билл, поднимая подлокотник. – Давай, прислонись ко мне.

Светлана закрыла глаза, отпустила мою руку и, свернувшись калачиком, прильнула к Биллу. С нарастающим оглушительным ревом самолет, наконец, взлетел.

В иллюминаторе таяли городские огни. Была ровно полночь. Потом под нами не осталось ничего, кроме облаков. Человек передо мной опустил спинку кресла и практически лег мне на колени. Я чуть не ощутила к нему материнские чувства. Время шло. Стюардесса поинтересовалась, что мы будем есть: американскую еду или пакистанскую? Я попросила пакистанскую.

– Пакистанской нет, – сказала стюардесса. – Вот американская.

Я развернула фольгу и посмотрела на американскую еду. Там лежало что-то невнятное. Пассажир впереди стал ворочаться с боку на бок. Его подушка окунулась в мой десерт. Розовая взбитая пена образовала на белой ткани осмысленные с виду узоры. Я разглядела птицу – символ путешествия.

Включив лампочку, я попыталась вернуться к «Мадам Бовари». Одно предложение особенно впечатлило: «Порой шуршал листьями, выходя на охоту, какой-нибудь ночной зверек – еж или ласка, а то вдруг в полной тишине падал созревший персик»[47]. Оно напомнило мне клип к песне «Поведение человека», где за Бьорк сквозь чащу гонится гигантский ежик.

* * *

Примерно в два часа на противоположной стороне появилась фигура Ивана, он пытался разобрать номера рядов. У ряда 44 он остановился, пристально разглядывая пакистанского дедушку на месте 44К.

Я расстегнула ремень безопасности и запихнула «Мадам Бовари» в карман кресла. Дорога к проходу была полностью блокирована сплетенными спящими фигурами Светланы и Билла. Иван отвернулся от пакистанца и потер затылок.

Я помахала рукой, но он не видел. Тогда я помигала лампочкой. В итоге он подошел. – Подруга поменяла места, – объяснила я. Он опустил взгляд на Светлану. Я пыталась протиснуться, чтобы не разбудить, но веки у Светланы распахнулись и взгляд сфокусировался на Иване.

– Что? – спросила она.

– Извини, – сказала я. – Просто мне надо выйти.

Она повернулась ко мне.

– А, – произнесла она и подтянула колени, чтобы меня выпустить.

Мы с Иваном побродили по самолету в поисках места, где можно поговорить. Такого места не оказалось. В итоге мы встали у туалетов, прислонившись к противоположным стенкам.

– Думала, ты уже дома, – сказала я.

– Ты забываешь, что мне нужно было закончить выпускные дела, – ответил он. – У меня теперь степень.

Я протянула руку. Через пару секунд он взял ее в свою. Я посмотрела. Неужели это и впрямь его рука – рука, которой он пишет, которой всё делает? Неужели это возможно? Потом я забеспокоилась, что держу его руку слишком долго и отпустила.

– Чем ты занимался после?

– Мне нужно было в Нью-Йорк, – сказал он. – Я взял напрокат машину. Чуть было не сделал остановку в Нью-Джерси. Думал посмотреть, как там и что. Но мы с тобой тогда не ладили. – Он поднял взгляд на меня.

– Ясно, – откликнулась я.

– Поэтому отправился прямиком в Нью-Йорк. В Бруклине сыграл в баскетбол с какими-то местными венграми. Они оказались еще более венгерскими, чем обычные венгры, я с ними чувствовал себя иностранцем. Было довольно скучно. К тому же я не люблю баскетбол. Из-за роста люди всегда ожидают от меня хорошей игры. – Он посмотрел на меня. – А ты хорошо играешь в баскетбол?

– Нет.

– Я тоже.

Возникла пауза. Я спросила, сколько он пробудет в Париже. Но ответа не получила.

– Меня в Нью-Йорке чуть не побили, – сказал он. – Я в центре покупал CD-плеер младшей сестре на день рождения, а этот тип в магазине решил меня кинуть. Я хотел ему двинуть через прилавок, он приготовился перепрыгнуть, но тут какой-то другой чувак нас остановил.

– Когда у сестры день рождения?

– Я уже пропустил, – ответил он. – Мне очень хотелось там быть. Но пропустил – как всегда.

– Так ты купил плеер?

Он кивнул.

– Да, в другом месте. Он под нами, – Иван указал пальцем на пол. – Вместе с тем литературным журналом.

– Ты в Париж надолго? – спросила я.

Казалось, он не слышит.

– Такие вещи будят в тебе садиста, – сказал он. – Я стоял там и обдумывал разные способы вывернуть у этого парня кишки наизнанку.

Я замолкла. Зачем у него внутри садист? И почему он не хочет отвечать, сколько он пробудет в Париже? Я решилась спросить еще раз.

– Ты в Париж надолго?

– Не знаю! – ответил он. – Дня на три-четыре. Но разве ты не должна на меня жутко злиться? А я сам – чувствовать себя обиженным? Разве не так это полагается?

– Что?

– По идее я должен обижаться на твой последний имэйл. А ты – жутко злиться. По идее тебе не полагается вести со мной светскую беседу.

Я знала, что фразе «светская беседа» он научился от меня. И знала, что он прав – я должна бы жутко злиться. Но я была так рада его видеть. Эту радость скрыть невозможно, а даже если и возможно, мне не хотелось ее скрывать.

– Я не обиделся, – произнес Иван. – Я как бы, пфф… – он махнул рукой в сторону пола.

Когда он это сказал, обиду почувствовала уже я, но лишь на секунду.

– Ну и в чем тогда проблема?

Он вздохнул.

– Так ты не злишься?

– Пожалуй, нет.

– Но раньше злилась.

Я кивнула.

Стюард шваброй наткнулся на мою туфлю.

– Туалет свободен, – сказал он. – Тут стоят в туалет.

– Наши места в разных рядах, – объяснил Иван. – Мы стоим здесь, чтобы поговорить.

– Я прошу вас вернуться на свои места, – сказал стюард, поднимая швабру.

В полумраке мы побрели по проходу среди спящих, подсвеченных синим тел с разинутыми ртами. В алькове напротив одного из аварийных выходов Иван сел на приступку у двери с красной надписью «Не садиться». Я прислонилась к стене с надписью «Не прислоняться». На экране взорвалась цистерна, и женщина в полевой форме нырнула в кювет.

– Ты куда после Парижа? – спросил Иван.

– В смысле? В Будапешт.

– Эту часть я помню, – сказал он. – Я имею в виду – между.

– Нет, никуда, только Париж. А ты?

– Наверное, к Женевскому озеру, хочу проведать Томи. Летом он живет в Монтрё. У него жена швейцарка, – в том, как он произнес «жена», слышались пикантные нотки. – Я всё равно в Будапешт поеду автостопом, почему бы не заглянуть в Женеву? Может, еще в Венецию.

Я кивала. Мне никогда еще не доводилось слышать о людях, для которых автостоп – естественный способ передвижения. Иван спросил, не собираюсь ли я после Венгрии поездить по Европе.

– Полечу в Турцию, – ответила я. На самом деле я думала об этом без восторга.

– А, хорошо. Это правильно, что ты поедешь в Турцию. Я к тому времени уже буду в Токио. У меня наконец есть билет. Мне очень хотелось смотаться по пути в Бангкок, и я это устроил. Пробуду там три дня. Мне так хочется снова вернуться в Таиланд.

Интересно, чтó именно в тех или иных местах заставляет Ивана хотеть туда поехать, там оказаться, туда вернуться, и что правильного в моей поездке в Турцию?

– А Таиланд – он какой? – спросила я.

– Что? Я не расслышал.

– Так, ничего, – ответила я, поскольку Таиланд меня на самом деле не интересовал.

– Нет, скажи.

– Правда, ничего. Я спросила о Таиланде, какой он. Дурацкий вопрос.

– Почему дурацкий? Сейчас подумаю, – сказал он. – В Таиланде страшная жара. На улицах продают очень вкусную еду, но есть ее нельзя. Я однажды съел реально много.

– И что?

– Мне было реально плохо.

Повисла пауза.

– Ты что-то сказала? – спросил он.

– Нет.

– Мне послышалось, ты что-то сказала.

– Наверное, шум самолета.

– Что?

– Наверное, самолет произвел какой-то звук, а ты подумал, что это я.

– Да? А ты пессимистка. Думаю, теперь я уже способен отличить тебя от самолета. Тебе удобно так стоять?

– Нет. А тебе удобно так сидеть?

– Тоже нет. Давай попробуем этот стул, – он опустил откидное сиденье, закрепленное ремнем на стене, и сел на правый край. На левый села я. На экране женщина в камуфляже брела по грязи. Что делает ее такой красивой – скулы, шея, талия? Сквозь чащу пронеслась оранжевая вспышка. Женщину отбросило к стенке окопа.

– Странное ощущение – смотреть без звука, – сказала я.

– Думаю, всё и так понятно, – ответил Иван.

В окопе появился мужчина – тоже в полевой форме. Женщина обернулась, ее губы раскрылись. Последовал страстный поцелуй, потом они пошли в разные стороны с посуровевшими лицами. Мужчина что-то сказал. Женщина напряженно кивнула.

Наш разговор переключился на тему потери слуха. Иван пересказал миниатюру, где глухой изобрел вибрирующую гарнитуру с лампочкой, чтобы знать, когда зазвонит телефон. В конце миниатюры телефон звонит, и глухой гордо отвечает: «Алло?»

Я рассказала турецкий анекдот про двух глухих рыбаков. «Ты на рыбалку?» – спрашивает первый. «Нет, я на рыбалку», – отвечает второй. «А я думал, ты на рыбалку», – говорит первый.

Иван тоже рассказал анекдот про специалиста, который получил грант на изучение блох. «Прыгай!» – кричал он блохе и замерял длину прыжка. Вскоре это ему наскучило, поскольку длина прыжка не менялась, и тогда он стал отрывать у блохи ножки одну за другой. Длина прыжка всё сокращалась, пока после потери последней, шестой ножки блоха вовсе не смогла никуда прыгнуть. «При удалении шестой ноги, – заключил ученый, – полностью отказывает слух». Анекдот показался мне ужасно смешным.

– Ну, теперь рассказывай, – произнес Иван.

– О чем?

– Расскажи, за что именно ты злилась. В смысле – когда злилась.

Я попыталась мысленно вернуться к тому моменту, когда разозлилась, к тому, что послужило первопричиной.

– Когда мы встретили твою девушку, а после этого ты не позвонил, и я тогда стала думать, что ты сделал это нарочно – привел меня туда, подстроил встречу, дал мне понять.

– Я много об этом думал, – он кивнул. – О том, сделал ли я это нарочно.

– Правда?

– Да. Когда я вернулся, мы поссорились. Я еще не обсох и не успел принять душ. Она спросила, где я был. Я объяснил, что ходил купаться. Мне пришлось рассказать о тебе, о наших встречах. Думаю, она заревновала. Она сказала: «Так в чем дело? Она тебя любит?» Я ответил: «Наверное, раньше любила». Она сказала: «Ей от тебя что-нибудь нужно?» Я ответил: «Сейчас уже едва ли», – он сделал паузу. – А потом она спросила: «А тебе от нее что-нибудь нужно?». «Конечно нет», – ответил я.

До меня еще не успел дойти смысл его слов, но удар я уже ощутила.

– Ясно.

Он посмотрел на меня.

– Я должен был так ответить.

Я кивнула.

– А потом?

– Потом? Потом она совсем вышла из себя. Я сказал, что она ведет себя отвратительно. И она прекратила. Кстати, когда увидишь ее в аэропорту, не думай, что я устроил это нарочно, – она просто придет меня встречать.

Я колебалась, не расспросить ли об этой девушке. На тот момент мне ничего знать не хотелось. Но я помнила, с каким любопытством искала ее имя в университетском справочнике, и подумала, что мне стоит обеспечить себя сведениями на будущее, если подобное любопытство вдруг снова возникнет.

– А твоя девушка тоже сейчас окончила университет? Она тоже выпускница?

– Что? Нет, она – докторант. У нее уже есть степень. Кстати, так совпало, что у нее сегодня день рождения.

– Сколько ей лет?

– Двадцать шесть.

– Двадцать шесть?

– Она немного старше меня, – произнес он с гордостью. – Ее бывший парень – профессор, он на десять лет старше ее.

– Ого, – сказала я. Этот профессор прожил уже вдвое больше моего. Что с ним теперь? Я инстинктивно огляделась по сторонам, словно он тоже мог оказаться среди пассажиров.

– Осенью я еду в Беркли, – продолжал Иван, – а моя девушка остается в Гарварде. Не знаю, что будет дальше, – я чувствовала его взгляд. – Я много размышлял, не поступаю ли я с тобой нечестно. Я думал дать тебе шанс всё прекратить, если захочешь. Наверное, это было – как ты выразилась в своем письме? – «самонадеянно».

– Самонадеянно с твоей стороны, – сказала я, – считать, что я настолько убита горем.

– Да, понимаю. – Он вздохнул. – Мой друг Имре сказал однажды, что по отношению к тебе я веду себя по-свински. Он сказал, что я… Как же он выразился? Какое-то забавное выражение. Динамлю. Он сказал, что я тебя динамлю.

Я снова ощутила удар, на сей раз – в живот. Иван смотрел на меня. С нехорошим предчувствием я поняла, что он ждет ответа.

– А ты? Ты сам как считаешь? – спросила я. – Динамишь ты меня или нет?

– Я пытался объяснить Имре, что всё совсем не так, но он был неумолим. Он сказал, что мои слова начинают звучать пошло, как у настоящего урода.

– Какая разница, что думает твой друг? Главное – что думаешь ты?

– Очевидно, я надеюсь, что веду себя с тобой не как урод. Но из-за твоего письма, которое я получил в Калифорнии, я стал волноваться, не динамлю ли я тебя. Мне было приятно читать письмо, оно мне очень понравилось. Я беспокоюсь – вдруг это просто льстит моему эго.

Иван, Иван… Утром он встал, натянул одежду, которую откуда-то вытащил, выпил апельсиновый сок и отправился в мир школьных досок и мотоциклов. Иногда он мог быть весьма высокомерен. Джинсы всегда были ему коротки, и он считал, что клоунам доступны разные сложные вещи, позволяющие им выступать экспертами в вопросах человеческого несовершенства. И всё равно – в моей жизни не проходило ни минуты, чтобы я не думала о нем: мысли о нем были фоном любых моих размышлений. Для выстраивания физического мира мне перестало хватать собственных представлений. Каждый звук, каждый достигавший моих ушей слог хотелось пропускать через его сознание. Я по первому же знаку пошла бы за ним куда угодно, сиганула бы с так называемой Башни Благоразумия[48]. Вдруг в темноте зажглась тысяча значков с ремнями безопасности, задрожал пол.

Голос сказал, что мы летим через зону турбулентности и все должны вернуться на свои места, однако сгонять нас со складного стульчика никто не пришел. Поначалу мне эта тряска нравилась, но по мере того, как она становилась сильнее, у меня росло чувство своей малости и незакрепленности в этом мире, словно я шарик в лототроне. Я пыталась схватиться за спинку сиденья, но рука не дотягивалась, я ждала, что сейчас свалюсь.

Но не свалилась. Самолет накренился в другую сторону, и настала очередь Ивана бороться за сохранение равновесия, но потом самолет выровнялся.

На экране пара в камуфляже запрыгнула в вертолет. Прозвучал очередной призыв к молитве, и на экран вернулась карта. Мы пролетали Исландию. Было пять утра. По бостонскому времени.

– Наш обычный час, – заметил Иван. – Хочешь спать?

– Нет.

– Как я мог забыть? Ты никогда не хочешь спать.

Мы пару минут посидели молча.

– Извини, – сказал он, – но от меня, наверное, мало толку.

– Толку?

– Просто, думаю, нам надо немного поспать. Даже тебе.

Билл со Светланой образовывали цельную громоздкую массу – глухую, словно кораллы. Над моим пустым креслом висел конус света.

Иван прочистил горло.

– Забирайся к себе, – сказал он.

Я вцепилась в спинку Биллова кресла, влезла на его подлокотник и переступила над его коленями на подлокотник Светланы. По пути я задела задней частью джинсов Билла по лицу.

– Ойчтоэто! – воскликнул он, не просыпаясь.

– Извини, извини, – произнесла я. – Спи дальше.

Светлана открыла один глаз.

– Билл проснулся с твоей задницей на лице! – вздохнула она. – Прикольно.

* * *

В сверкающем футуристическом аэропорту стояло чудесное утро. У багажной карусели я подошла к Ивану.

– Бонжур, – сказал он.

– Привет, – ответила я.

Мы смотрели, как мимо проплывает багаж, словно бочки по реке времени.

– Вон моя сумка, – сказал он, но остался на месте. Я гадала, какая именно сумка – его. Я представляла его с каждой подъезжающей сумкой. Он снял с ленты красный рюкзак на внутреннем каркасе и CD-плеер «Айва» в коробке. Накинул рюкзак на плечо и взял коробку подмышку. – Ладно, – сказал он. – Увидимся в Будапеште.

– Пока, – ответила я.

Он повернулся и пошагал к вращающимся дверям. Отделение в дверях вернулось в мою сторону уже пустым.

Заметив свой чемодан, я стащила его с ленты и направилась к Светлане, Биллу и Робин.

– Да, нешуточное дело, – сообщил мне Билл. – Когда ты смотришь на него, у тебя меняется всё лицо. Словно ты до смерти перепугана.

– Не волнуйся, – Робин похлопала меня по плечу. – Мы в самом прекрасном на свете городе. Ты про него забудешь.

Светлана закатила глаза.

– Робин, ты единственная в мире, кому в голову могла прийти столь нелепая идея, будто красота помогает забыть о любви.

У Светланы было четыре чемодана, и из зоны досмотра мы вышли в числе последних. Ни Ивана, ни его девушки. Друг Биллова отца Эммануэль, симпатичный человек средних лет, погрузил нас в минивэн. Он не говорил по-английски. Я одна во всей компании не знала французского. Но я видела, что французский у Билла так себе, а у Светланы – превосходный.

Эммануэль отвез нас в Марэ, где жила его дочь Жанна. Нам предстояло пробыть там несколько дней, пока Жанна со своим парнем – в Бретани, а потом из Белграда прилетит Светланина тетка Бояна и пустит нас к себе.

Робин и Билл заняли спальню Жанны, а нам со Светланой достался диван в гостиной. Диван был ярко-зеленый, с лимонно-желтым одеялом и оранжевыми подушками.

– Просто грандиозная квартира, – сказала Светлана. – Жанне всего двадцать, а у нее уже развит вкус.

– С чего ты взяла? – спросил Билл. – Потому что у нее есть парень, а у тебя нет?

– Дело не в этом, – ответила Светлана.

Пока они спорили, я прилегла на диван и задремала. Но Светлана стала трясти меня за плечо и говорить, что нам нужно пойти гулять, пока солнце, для настройки биологических часов.

– Ты имеешь в виду внутренние часы, – сказал Билл. – Биологические часы – это то, что наводит тебя на мысли о ребенке.

Мы устало потащились в сад Тюильри, сели в железные шезлонги и уставились на фонтан, где плавала толпа уток. Мне показалось весьма примечательным, что можно проехать полмира и всё равно в итоге ты сидишь и разглядываешь уток.

– Нам нельзя спать, – сказала Светлана. – Нужно сочинять какую-нибудь историю.

Когда через час с лишним мы проснулись, оказалось, что кожа у Светланы, Робин и Билла обгорела. У меня же вокруг глаз появились огромные бледные круги от солнечных очков.

Мы отправились в Сен-Жермен и съели там по омлету. Ядреная жидкая горчица вызывала мощные ощущения в носовых пазухах. Мы мазали ее на багет, который здесь дают бесплатно, и жевали, пока по щекам не заструились слезы.

В квартире у Жанны душ отсутствовал, только ванна. Голову приходилось поливать из кастрюли.

К половине двенадцатого все уже спали. Я побродила по квартире, разглядывая Жаннины книжные полки, постояла на балконе, гадая, кто такой Борис Виан, выпила несколько стаканов воды, выучила наизусть пункты с первого по двадцатый в венгерском самоучителе и начала писать письмо Ральфу, который проходил стажировку у своего конгрессмена. «Знаю, что в Вашингтоне сейчас время вечернего кофе и что летнее солнце не сядет еще часа два, – я старалась писать с интонациями Олега Кассини. – Если честно, присутствие духа меня покинуло».

* * *

Я лежала на диване подле Светланы и дергала за свободный край одеяла. Светлана плотно укуталась в него, словно моллюск. Я в итоге сдалась. Попыталась заснуть так, но не получалось.

В стенных шкафах нашлась уйма всяких вещей – бутылки с напитками, коньячные бокалы, портсигары, складные стулья, лыжи, теннисные ракетки, швейная машинка и куча всего остального, – но там не было ничего, что можно интерпретировать как одеяло даже в самом широком смысле.

Я снова легла, потянула за одеяло сильнее и завладела, наконец, куском размером более-менее достаточным, чтобы укрыться. Но стоило ослабить хватку, как Светлана, что-то укоризненно проворчав, перевернулась на другой бок и вернула себе мой трофей. Меня начала одолевать печаль. Словно я для Светланы стала совсем чужим человеком. Я подумала о том, спит ли Иван. Ужасно было знать, что он сейчас – в этом самом городе, может, даже где-то рядом, но я не могу увидеться или поговорить с ним, поскольку он меня не любит. Я не могу побыть с ним ни минуты, нам не провести вместе даже те часы-объедки, которые никому больше не нужны – скажем, с часу до трех ночи посреди недели. И прямо здесь, на столе, в полуметре надо мной, отражая свет уличных фонарей, стоит он, парижский телефон, один из миллионов телефонов, на которые Иван мне не позвонит.

Я попыталась думать о чем-нибудь позитивном. Утешение приносила лишь одна мысль: Что есть человек.

Что есть человек, что ты помнишь его. Я мысленно повторяла эту фразу снова и снова, пока комок в горле не отступил.

Я встала и начала рыться в чемодане (комок тут же вернулся, стоило мне наткнуться на коробку леденцов «Блоу Попс», приобретенных по совету Питера, чтобы награждать венгерских школьников), пока не нашла спортивные штаны, носки, рубашку с рукавами и полотенце. Я оделась, легла, накинула на ноги полотенце и стала слушать купленную по акции кассету с произведениями Брамса для фортепиано в четыре руки – пока не заснула.

* * *

Когда я проснулась, солнце сияло вовсю. Светланы рядом не было. Я лежала под махровым полотенцем и одеялом. Услышав голоса, пошла на кухню.

– Привет, Селин, – сказала Светлана. – Пыталась спросить, что ты хочешь на завтрак, но тебя не добудиться. Поэтому просто купила круассан, – французский круассан не имел ни малейшего сходства с американским. – Не знаю, в курсе ли ты, но во сне ты превращаешься в другого человека. Пока не спишь – мисс Покладистость, а ночью всё время пыталась отобрать одеяло. Я тянула на себя, но ты вела себя так агрессивно.

Круассан был одновременно хрустящим, нежным и слоеным. Один укус, и возникает чувство, что тебя любят.

* * *

Лувр приводил Светлану в жуткое волнение, но ей удавалось держать себя в руках: подобно мономану, в каждое посещение она сосредотачивалась на какой-нибудь одной картине. В принципе мы обе считали, что больше пользы разглядывать одну картину двадцать минут, чем пробежать мимо двадцати картин, каждой уделяя минуту. Чуть не полчаса мы простояли перед миниатюрой пятнадцатого века с мадонной в зеленоватом платье и лицом к лицу с китом – причем дело происходит явно в помещении. Светлана сказала, что с этой мадонной она идентифицирует себя в большей степени, чем с женщинами на других картинах. Она всё время спрашивала, с какой картиной себя идентифицирую я. Но ни с кем из увиденных персонажей я себя не идентифицировала.

* * *

Моя идентификация в итоге состоялась в музее Пикассо. Картина называлась «Буфет в Вовенагре», на ней изображен огромный черный посудный шкаф с накарябанными на нем дверцами, выдвижными ящичками, отделениями, декоративными элементами и завитушками. С двух сторон от него стоят две небрежно выписанные фигуры, большая и маленькая. Буфет – это то, что их друг от друга отделяет.

Светлана сказала, что в целях профилактики мне следует серьезнее в себе разобраться. И что отождествлять себя с мебелью – ненормально. Более того, Сартр, иллюстрируя свою концепцию «самообмана», говорил, что это как если бы считать себя равноценным стулу – именно так, стулу. Объективные утверждения можно делать только в отношении стула, а не личности, поскольку личность подвержена постоянным переменам. Я ответила, что буфет тоже подвержен переменам. Что его экзистенция предшествовала его сущности. Из всех музеев, куда мы ходили, музей Пикассо показался мне, пожалуй, самым интересным, поскольку он рассказывал только об одном человеке и напомнил об Иване. В то же время, рассматривая его под определенным углом, можно решить, что это памятник исковерканным женщинам – их закостеневшим телам и разбитым душам.

В Версале мы перемещались из зала в зал, полных зеркал и золота. Через какое-то время такое обилие инкрустированных золотом комнат начинает казаться уже не простым сумасбродством, а совершенным безумием.

Мы ходили на Монмартр. Белый купол базилики Сакре-Кёр в сумерках смотрелся весьма зловеще. Женщины внутри плакали и зажигали свечи. Мужчины не плакали, только женщины. В кафе на открытом воздухе через два столика от нас безудержно рыдал мелкий мальчишка в мешковатой оранжевой жилетке. Мужчина напротив него методично поедал омлет.

В Центре Помпиду мы посетили выставку, основанную на «бесформенном», концепции Жоржа Батая. Ну да, так и есть, там всё было бесформенным. В кинотеатре внизу шел фестиваль турецкого кино. Мы со Светланой вбежали в зал, когда уже гас свет. Фильм показывали на турецком с французскими субтитрами, так что мы обе всё понимали, но разными средствами. Действие происходило в баре, где фигурировали лишь два персонажа – бармен и мужик с застывшей на лице противной ухмылкой. Мужик время от времени предавался мечтам о какой-то женщине, и ее, одетую в розовое, порой показывали в дымке. Остальное время мужик беседовал с барменом о Боге, алкоголе и любви. Периодически он спрашивал, не приехал ли некий Махмут Бей. Бармен всякий раз говорил «нет».

Ближе к концу бармен спросил, кто такой Махмут Бей. «Махмут Бей – это… холод, – произнес мужик сквозь свою противную ухмылку. – Махмут Бей – это когда весь вымок. Махмут Бей – это когда ни друзей, ни вина».

Это был ужасно плохой фильм. Но всё равно было здорово, что мы его посмотрели, – из-за Махмут Бея. Махмут Бея мы потом частенько вспоминали.

* * *

– Мальчик, который заманил тебя в Венгрию, должно быть, весьма недурен собой, – сказала мне Светланина тетка Бояна. – В Будапеште можно найти превосходный кофе. Вижу, ты поглядываешь на мой чайный поднос. Он тебе нравится? Да, он очень даже неплох. Я тебе его подарю. Но не сейчас – а когда выйдешь замуж.

Мы съехали с Жанниной квартиры и теперь пили чай в огромном пентхаусе Бояны. Билла с Робин поселили в гостевой зоне, а нам со Светланой досталась отдельная комната с двумя диванами, шелковым ковром и окнами от пола до потолка, за которыми был длинный балкон, глядящий на Музей Орсе. На одной из стен висела небольшая картина маслом, где бежевый человек толкал тележку.

– Я поселила вас вместе с Гончаровой, – сказала нам Бояна.

Я не знала, кто такая Гончарова. Позднее Светлана объяснила, что Гончарова одно время принадлежала к группе «Синий всадник»[49]и приходилась правнучатой племянницей Пушкину. Картину Бояне подарил муж. Я спросила о нем. Светлана деловито ответила, что основную часть времени он проводит в Стокгольме со своей второй семьей. Бояна ездит к ним на каждое Рождество с витаминами для детей.

– Она говорит, у них ужасно анемичный вид. Наверное, это от матери, поскольку дядя Гуннар – довольно крепкий мужик. Что ж, – вздохнула Светлана, – настало время для бесед между теткой и племянницей. Я позову тебя к ужину.

Я улеглась на диван и стала листать книжку про шахматы, которую взяла почитать у Билла в надежде подружиться. Там говорилось о пешечной структуре «еж» и будапештском гамбите. Из главы о компьютерах я узнала, что первый шахматный автомат назывался «Турок» и создал его в 1760-х годах один венгр, барон Вольфганг фон Кемпелен. «Турок» носил чалму, усы, умел закатывать глаза и говорить «Échec»[50]. Он поставил шах и мат Бенджамину Франклину в Париже и Фридриху Великому в Пруссии. Я нашла забавным, что «Турок» произносил «échec», поскольку для турецкого уха это означает «осел». То есть, попросту говоря, «Турок» по-турецки назвал Бенджамина Франклина ослом.

После смерти Кемпелена «Турка» приобрел Иоганн Мельцель, изобретатель слуховой трубы для Бетховена. Мельцель продал его пасынку Наполеона, но потом выкупил под расписки, которые, на момент смерти Наполеонова пасынка, полностью так и не выплатил, и потому сбежал в Штаты. Первый американский шахматный клуб был основан в Филадельфии в честь «Турка».

В Виргинии «Турка» увидел Эдгар Аллан По, он верно угадал принцип его работы и опубликовал в журнале «Саутерн Литерари Мэгэзин» анонимное разоблачение. Ходы за «Турка» с помощью магнитов делал спрятанный под столом «карлик-гроссмейстер». По данным одного журнала, первым оператором выступал польский шахматист Воровски, но благодаря высокому росту ему удалось снять с себя подозрения. На самом же деле он носил протезы, поскольку потерял ноги на поле боя. А без протезов он запросто помещался под столом.

В 1837 году, во время поездки в Гавану, Мельцель заболел тропической лихорадкой. По дороге в Нью-Йорк он умер, и похоронили его у моря неподалеку от Чарльстона. «Турка» за 400 долларов продали с торгов в Филадельфии и передали в дар Китайскому музею, где в 1854 году он сгорел при пожаре.

– Что читаешь? – спросила Светлана. Я показала ей книгу. Она просмотрела страницы про «Турка».

– Мне всё это кажется зловещим, – сказала она. – Думаю, ты представляешь себя автоматом в руках Ивана.

– Но «Турок» пережил всех.

– Да. Правда, потом сгорел. Это как мефистофелевы фантазии о Фаусте. Ты, кстати, знаешь, что моя мать считает Ивана дьяволом во плоти?

– Откуда твоей матери известно про Ивана?

– Я рассказала ей по телефону, как мы встретили его в самолете. Мать уверена, что Иван всё подстроил нарочно – что он тебя преследует. Она сказала: «Вне всяких сомнений, он всё спланировал. Могу себе представить – бедная Селин влипла, за ней по пятам идет дьявол во плоти».

– Бред.

– Разумеется, бред, – ответила Светлана. – Я никогда и не говорила, что мать – в своем уме. Если тебе от этого полегчает, я рассказала всё то же самое Бояне, и она думает, что тут просто забавное совпадение.

Я ощутила волну тошноты, поняв, что распространила все эти истории, поделившись ими со Светланой, а мне-то просто хотелось поведать кому-нибудь о главных событиях своей жизни.

По словам Светланы, я считаю себя роботом, способным действовать лишь в негативном ключе. Мои представления о языке она назвала циничными.

– Ты думаешь, будто язык – это самоцель. Ты не веришь, что он подлежит расшифровке. То есть ты, может, и веришь, но тебе наплевать. Язык для тебя – самодостаточная система.

– Но это и в самом деле самодостаточная система.

– Ты хоть сама слышишь, что говоришь? Ведь именно так ты и связалась с дьяволом во плоти. Иван почувствовал этот твой настрой. Он циничен в том же смысле, что и ты, только в еще большей степени – из-за математики. Вспомни, как ты сама говорила: математика – это язык, основа которого абстрактна, абстрактнее, чем слово, но потом вдруг выясняется, что она – самая реальная, самая физически ощутимая вещь на свете. С помощью математики создали атомную бомбу. Внезапно оказывается, что этот абстрактный язык оставляет на твоей коже ожоги третьей степени. А еще выясняется, что этот особый язык может держать всё под контролем, позволяет манипулировать всем и всеми – и если ты принадлежишь к этой элите, то тебе такая власть доступна. Иван хотел поставить эксперимент, сыграть в игру. Это не сработало бы с человеком другого типа – скажем, со мной. Но ты оказалась оторвана от истины, оказалась готова окунуться в реальность, которую вы оба и создали, – и всё благодаря языку. Естественно, ему хотелось проверить, насколько далеко можно зайти. И ты заходила всё дальше и дальше – а потом что-то пошло не так. Ваши отношения не могли продолжаться в прежнем виде. Они должны были перейти на новый уровень – секс или еще что-нибудь. Но почему-то не перешли. Эксперимент провалился. И сейчас ты ужасно, ужасно далека от всех этих вех. Ты просто паришь в пространстве.

* * *

– Порой в мечтах я вижу себя психоаналитиком, – сказала Светлана, – но когда я попыталась обсудить это со своим терапевтом, он сказал, что специалист из меня выйдет никакой. Он говорит, я не дам клиенту вставить ни слова. Думаю, не позвонить ли ему. Он уехал в отпуск, но дал мне свой сотовый. Сказал, что можно звонить за его счет. Странно, да? Ведь я и впрямь могу позвонить. – Она приподнялась. – Кстати, ты очень нравишься Бояне. Она попросила меня напомнить об обещанном подносе, когда ты выйдешь замуж.

– Интересно, почему она так уверена, что я выйду замуж.

– Ну, если не выйдешь, то и подноса не получишь, – заметила Светлана. – Не знаю, получит ли поднос Робин, когда выйдет за Билла. Бояна восхищена ее телосложением и тем, как гармонично подобраны босоножки, платье и бусы. Она говорит, что у Робин уже выработан женский вкус – и что у тебя внешность очень яркая и эффектная, но как у ребенка, а вот меня нужно радикально переделывать. И начать – со стрижки.

– Стрижки?

– Да, я должна пойти с ней к ее парикмахеру и сделать стрижку за шестьсот долларов, а потом – в бутик, где работает ее подруга Ника, и полностью сменить свой наряд. Потом мы пьем чай с Никой, а у нее – симпатичный сын. Она постоянно говорит какие-то вещи, типа: «Разумеется, ты не толстая, но вот если бы скинуть еще фунтов пять-десять…» Тот факт, что в старших классах я страдала булимией, в моей семье никого не волнует. Когда об этом узнала моя собственная мать, она сказала: «Боже мой, зачем ты себя так мучаешь, ведь есть же таблетки». И вручила мне пузырек диетических пилюль.

* * *

Когда мы переходили улицу, Светлана удержала Бояну перед несущимся мопедом.

– Спасибо, дорогая, – сказала Бояна.

– Представляешь, как это смотрелось бы в прессе? – ответила Светлана. – «Мопед сбивает женщину, ее племянница спасена от стрижки».

Официант в бистро усадил нас возле окна. Бояна надела очки для чтения и заказала бутылку мерло. В меню предлагались комплексные обеды из пяти блюд. Светлана сделала заказ для себя и Бояны, Робин – для себя и Билла. Я нашла вариант, где, как мне показалось, поняла в каждом блюде по слову, ткнула в них пальцем, и официант удалился. В наши бокалы с гортанным бульканьем полилось мерло.

– Светлана говорит, ты едешь в Будапешт, – сказала Бояна. – Чудесный город. Я как-то в твоем возрасте великолепно провела там уикенд.

Я ответила, что в Будапеште пробуду всего пару дней, а потом отправлюсь в деревеньку сеять там американскую культуру.

– В деревеньку? – Бояна поставила свой бокал. – На кой черт венграм из деревеньки американская культура?

– Думаю, это как-то связано с глобализацией.

– Значит, говоришь, на месяц? На пять недель? Нет, дорогая, это невозможно. В Будапешт езжай, это да. Посиди в кафе, выпей чашечку настоящего хорошего кофе. В Будапеште можно найти отменный кофе. А в деревне – я даже не знаю. Там кофе может оказаться ужасным. Если ты должна, то да, езжай в деревню, побудь там недельку, дней десять. А потом прыгай в поезд до Белграда. Ты можешь пожить со мной.

Меня тронули ее слова.

– По-вашему, всё так просто.

– А что тут сложного? Купила билет и села в поезд! Кто может заставить тебя прожить пять недель в венгерской деревне? В жизни о таком не слышала.

Когда подали закуски, выяснилось, что я заказала канталупу с налитым в нее портвейном. Всем остальным принесли спаржу. Я понятия не имела, как едят канталупу с портвейном. Это была целая дыня со срезанным верхом, до краев наполненная вином. Узоры на кожуре напоминали древние иероглифы.

– Мне доводилось сталкиваться с весьма привлекательными венграми, – сказала Бояна. – Высокие, галантные. Я говорю о Будапеште. Не знаю, что там в деревнях. Может, они, конечно, там и высокие, но тебе будет тоскливо.

Я увидела, что вместе с дыней мне принесли огромную столовую ложку. Я слегка окунула ложку в дыню, жидкость задрожала и перелилась через край.

– У Селин уже есть один высокий галантный венгр, – заметила Светлана.

– Ах да, Дон Жуан из самолета! Как я могла забыть? Тогда, может, тоскливо и не будет. Насколько я понимаю, этот мальчик умеет тебя развлечь.

Я ответила, что развлечь меня несложно. Бояна сказала, что мне, видимо, еще ни разу не доводилось провести пять недель в восточноевропейской деревеньке.

* * *

– Ты не представляешь, насколько я была несчастна, – говорила Светлана Бояне. – Я из дому почти не выходила – только от квартиры до Сорбонны и назад. Я цепенела от вида худеньких, хорошо одетых француженок. Я и без твоих истязаний чувствую себя жутко неуклюжей.

– Я просто хочу сделать тебе подарок – новое платье и, может, стрижку, что-нибудь для удовольствия. Какие там истязания? Ну разве что тебе бы сбросить фунтов пять или десять. Разве это преступление? Мне самой надо сбросить целых пятнадцать.

– Ты не понимаешь. В моем возрасте ты устраивала приемы на двести человек, включая племянницу Цветаевой и половину всей польской аристократии. Ты же сама непрерывно об этом говоришь.

Светлана отодвинула стул. Через минуту я пошла за ней. Путь в уборную лежал через узкую красную винтовую лестницу. Я вошла в дверь с табличкой «Dames».

– Не грусти, – сказала я. – Вспомни, что ты ногой перешибаешь бревно.

Последовало молчание.

– Как… бульдозер! – застенала Светлана из кабинки.

* * *

На следующее утро Светлана ушла с Бояной. Впервые после нашего выхода из самолета я осталась без нее. Я отправилась к газетному киоску и купила карту – «un plan», будто она – для тех, кто собирается строить Париж, а не гулять по нему, – и пачку «Житана». Я никогда особенно не курила – ну, может, раз десять, в основном с Лакшми, – но эти синие картонные пачки показались мне такими прекрасными – с похожей на призрак женщиной, облокотившейся на облако, – и потом, хотелось как-то отметить тот момент, что я наконец одна. Чиркнуть спичкой о коробок – это было волнующе, с привкусом опасности, а когда пламя подожгло бумагу, я услышала звук, похожий на легкий щелчок, который издает пластинка при контакте с опустившейся на нее иглой, – словно сейчас заиграет музыка. От сигарет мне не бывало дурно. Я выросла среди курильщиков, да и никогда не затягивалась слишком глубоко.

Весь день я гуляла по городу. Около пяти заглянула в кафе, съела сэндвич с копченым лососем и прочла две главы из венгерского самоучителя. Между венгерским и турецким обнаруживалось всё больше общего – не конкретные слова, а грамматика. Оба языка – агглютинативны, то есть словообразование происходит за счет суффиксов, которые цепляются к корню один за другим. В обоих языках присутствует сингармонизм, и оба не делают разницы между «он» и «она», используя лишь одно слово – ő в венгерском и o – в турецком.

* * *

Когда спустились сумерки, я очутилась на площади Оперы. Всё вокруг было подсвечено – кафе «Опера», метро «Опера», сама Опера, похожая на массивный торт среди этого всего. Ряды белых такси поблескивали в темноте, словно улыбка Чеширского кота.

– Извините, – обратилась ко мне азиатка, коснувшись моего плеча. – Я ищу это здание. – Она протянула мне японский путеводитель, открытый на странице Оперы.

– Вот оно, – указала я.

Она поблагодарила меня и принялась за фотосъемку.

Поначалу я удивилась, что она не узнала дом, напротив которого стоит. Но потом решила, что удивительно как раз будет, если хоть один человек узнает это огромное здание с зелено-золотым куполом по крошечной, плоской, сероватой картинке.

* * *

У Бояны на кухне горели все лампочки. Стереосистема с жестяным звуком негромко играла моцартовский «Реквием». Светлана сидела спиной к двери. Ее укладка была организована слоями светлых волос всевозможных оттенков, словно аккуратно сложенные хвостовые перья. Стрижка заняла почти два часа, в течение которых Светлана объясняла Бояниному парикмахеру, что внешность не несет в себе смысла. Тот не соглашался, утверждая, что истина – в красоте, а красота – в истине.

– Съешь кумкват, – Светлана подвинула ко мне блюдо. – Мне ужасно нужны экстремальные ощущения. Интересно, есть ли у Бояны такая горчица?

Черные бутылки шампанского в ярко освещенном холодильнике лежали на пузе, словно черные собаки в металлических намордниках. Сквозь пластик ящика бледно просвечивали два продолговатых корнеплода. Когда Светлана выдвинула ящик, выяснилось, что это отнюдь не корнеплоды, а огромные яйца. О подобных таинственных вещах мы могли беседовать часами. Может, это гусиные яйца? Светлана сказала, что такие яйца нипочем не влезут в гусыню, не говоря уже о том, чтобы из нее вылезти. Она предположила, что яйца – страусиные. Но как Бояна умудрилась приобрести страусиные яйца, если в Париж она прилетела всего девятнадцать часов назад?

Новое Светланино платье уютно лежало в магазинном полосатом пакете, упакованное в тонкую бумагу. Оно было черным и трапециевидным – широким в плечах и сужающимся к ногам.

– Его выбрала Ника, – сказала Светлана. – Мы провели там два часа. Бояна всё пыталась выбирать из маленьких облегающих, но потом Ника предложила, что нужно нечто большое и черное, типа «C’est sexy, mais c’est plus androgyne»[51], – Светлана вернула платье в пакет. – Ника изменилась. Она вела себя истерично. В феврале – впервые с начала войны – она ездила в Белград к заболевшей матери. Жила там до апреля, пока мать не умерла, а потом вернулась в Париж в таком состоянии. В какой-то момент она расхохоталась так сильно, что вывихнула челюсть. И тут ты понимаешь, что это с ней случается регулярно. Ей было ужасно больно, но мы сначала не знали, поскольку челюсть оставалась в «смеховой» позиции. К счастью, она умеет вправить вывих сама. Такой противный звук. Бояна говорит, что Нике надо выработать более трезвый взгляд на вещи.

* * *

Еще Бояна купила Светлане дамский парфюм под названием «Féminité du Bois»[52]. Аромат был настолько древесным, мускусным и сильным, что у нас разболелась голова после первого же нажатия на пульверизатор. Мы открыли окна. Не помогло.

– Слушай, Светлана, – сказала я.

– Что? – спросила Светлана.

– Всё вокруг – сифилис, – ответила я, и мы обе расхохотались.

* * *

Мы гуляли по парку Ла-Виллет, собирался дождь. Нам попалась оранжевая металлическая скульптура с решеткой на шарнире. При каждом порыве ветра решетка начинала со скрипом качаться.

– Что это? – спросила Робин.

– Современная версия солнечных часов, – ответил Билл и добавил, что они работают от магнитного поля земли.

– Прикольно! Значит, ими можно пользоваться даже в такую погоду.

Робин задала еще массу вопросов о современных солнечных часах. Билл в итоге признался, что всё это выдумал, и между ними разгорелась нешуточная баталия.

* * *

Современные солнечные часы со скрипом качались, ведóмые магнитным полем. Их качал Махмут Бей своей длинной рукой – ни друзей, ни вина.

* * *

Мы со Светланой оставили Робин и Билла мириться, а сами отправились в английский книжный. Светлана купила сборник Саки, а я – «Три повести» Флобера и «Дракулу». Остаток дня мы провели на огромном Боянином балконе за вишнями и чтением.

Светлана сказала, что должна прочесть мне рассказ Саки «Эсме». «Все охотничьи рассказы похожи друг на друга», – начинался он. Эсме оказалась гиеной.

Одна из повестей Флобера, «Легенда о святом Юлиане Милостивом», тоже представляла собой охотничий рассказ. Юлиан был одержим охотой, но однажды олень предсказал, что он убьет своих родителей. Юлиан бросил охоту, но стоило ему вновь ею заняться, как он и в самом деле убил родителей.

Мне очень захотелось написать об охоте и поведении человека, и я спросила Светлану, можно ли попечатать на Бояниной машинке.

– Конечно, – ответила Светлана, словно это само собой разумелось. На небольшом столике она приготовила мне всё для печатания. Я когда-то училась печатать на «Смит Короне». Боянина симпатичная «Оливетти» в сравнении с массивной «Смит Короной» – это как тостер и Всесоюзный хлебозавод. «Майкрософт Ворд» – игрушка для детей, а вот машинка – это Бог, – стол сотрясался при каждом ударе по клавише.

Для практики я попыталась напечатать то самое предложение с ежом из «Мадам Бовари» на клавиатуре AZERTY[53]. Я всё время попадала не туда.

Порой нурнал листьями, выходя на охоту, какой-нибудь ночной зверек – еж или ласка, а то вдруг в полной тинине падал созревний персик.

* * *

В мой последний парижский день мы со Светланой пошли на «Прайд». Высоко над морем качающихся голов скользили платформы с покрытыми золотой краской человеческими фигурами. Вскоре нас выпихнули с тротуара на проезжую часть, где море голов превращалось в сплошную толкающуюся стену, она напомнила мне фразу о «стене, вытесанной из живого камня». Стена из живого камня толкала нас к центру улицы. Мы оказались возле одной из платформ, наши глаза – вровень с туфлями на шпильках. У драг-квин были огромные ступни, гораздо больше моих. Мне стало интересно, где они берут женские туфли таких размеров.

Я обернулась, но Светланы не обнаружила. Вокруг я видела только мужчин. Я вспомнила, что Светлана была одета в розовый кардиган и белую футболку. В толпе мелькнуло что-то розовое, но это оказался полуголый ребенок на плечах у мужчины.

Мне казалось, прошли годы, когда чья-то маленькая ладонь схватила мою.

– Селин! Я уже думала, что потеряла тебя.

– А я думала, что потеряла тебя.

Взявшись за руки, мы продрались обратно на тротуар. Мимо проплыли матросы, раздавая презервативы с изображением якоря, потом – десяток Джеки Кеннеди на подвесной платформе, а за ними – пенис из папье-маше размером с ракетную пусковую установку. На платформе с пенисом играла «Макарена», и на словах «эй Макарена» пенис извергал белые бумажные ленты.

Наконец мы свернули на боковую улицу, и Светлана отпустила мою руку.

– Пойдем: у нас-то нет гей-гордости, так и на параде нам не место, – сказала она. Моей руке тут же стало одиноко.

Мы вернулись в квартиру – надо было еще собрать чемодан. Я нервничала, поскольку последние две недели никак не контактировала с Иваном. Я плохо разбиралась в устройстве интернета и не знала, что для проверки университетской электронной почты не обязательно находиться на территории университета.

– Если волнуешься, просто позвони ему, – сказал Светлана.

– Но я не волнуюсь.

– Нет, волнуешься.

Мы присели на край Бояниной кровати. Я сняла трубку, продиктовала номер из своей записной книжки с Ван Гогом, и Светлана набрала его на дисковом аппарате.

Послышался какой-то иностранный рингтон, и автоматический женский голос что-то быстро произнес по-венгерски.

– Уважаемый чего-то там! – говорил голос, – чего-то там чего-то там чего-то там. – Потом голос стал называть цифры. Я их разобрала. Это был номер Ивана. Я в ужасе швырнула трубку на рычаг.

– Только не говори, что подошла мать и ты бросила трубку.

– Наверное, он дал мне неработающий номер. Там говорит робот.

– И что сказал робот?

– Не знаю, там что-то по-венгерски. Но он назвал его номер.

– И что было дальше?

– А дальше я повесила трубку.

– Даже до конца не дослушала?

– Что толку? Всё равно по-венгерски.

– Порой диву даешься, как ты умудряешься… – Светлана взяла телефон, снова набрала номер и стала слушать. Через минуту протянула мне трубку. – Теперь по-английски.

– … изменился, – говорил робот с британским акцентом. – Новый номер… – Я записала новый номер, и мы его набрали.

– Ал-ло? – ответил мужской голос.

– Алло, – сказала я. – Можно Ивана?

– А. Минутку.

– Алло? – произнес Иван.

– Привет, – сказала я.

– Ты где?

– В Париже.

– Еще в Париже? Но у тебя же самолет из Брюсселя.

– Да, в Брюсселе пересадка.

– Ага, ясно.

Наступила пауза.

– Ладно, – сказала я. – Просто хотела убедиться, что у нас всё в силе.

– Хотела убедиться, что у нас… что?

– Всё в силе.

– Всё в силе?

– Да.

– Другими словами, не забыл ли я о твоем приезде?

– Ну, не случилось ли чего?

Пауза.

– Я не забыл, что ты приезжаешь, – сказал он. – Я часто забываю о разных вещах, но об этом – помню.

* * *

Самолет вылетал в семь утра, поэтому такси я заказала на пять. Причем звонила сама, без Светланиной помощи. А потом – хотя чемодан я еще не собрала, мы со Светланой отправились на пробежку к реке. Было пол-одиннадцатого вечера, и небо окрасилось в розовато-серый цвет. Усыпанное огнями чертово колесо напомнило Светлане об одной ее подруге, которую она третировала в детстве. В своем дневнике она писала: «Санья придет через двадцать минут. Интересно, сколько понадобится времени, чтобы довести ее до слез». А потом позже: «Ровно три минуты и сорок три секунды».

– Я проводила научный эксперимент, чтобы выяснить, до какого предела Санья будет терпеть.

Это была наша последняя пробежка на Сене. Светлана сказала, что можно попробовать одновременно бегать вдоль Дуная, когда она будет в Белграде.

* * *

Светлана не уставала напоминать мне про сбор вещей, но у нас тут же находилась новая тема, которую мы еще не обсудили. И так – до двух ночи.

– Тебе реально пора собираться, – сказала Светлана. – Разбуди меня, когда будешь уходить.

Сборы я закончила только к четырем. Потом вышла на балкон, закурила и стала разглядывать музей, размышляя, простоит ли он еще тысячу лет. Через сколько лет его здесь больше не будет? Я в последний раз залезла в Боянину ванну на декоративных ножках, надела новое, матросской расцветки платье на пуговицах, которое подарила мать, выпила чашку «Нескафе» и поела хлеба. Без десяти пять я похлопала Светлану по плечу. Не успела она встать с постели, как тут же обнаружила, что я забыла спортивный свитер и книжку.

– Как следует подумай, что ты еще не взяла? – сказала она.

– Если что-нибудь найдешь, просто выкинь, – ответила я. – В Италию ничего с собой не тащи.

– Не забудь позвонить мне в Белград.

Она помогла мне втащить в лифт чемодан, и я задвинула гармошку разделяющей нас решетки. Лифт стал опускаться всё ниже и ниже.

На улице пахло ранним утром. Мимо проехала зеленая уборочная машина, разбрызгивая воду и подметая тротуар.

Практически тут же появилось и мое такси, белый «Рено».

– Селин! – раздался голос с небес. На балконе стояла Светлана в Боянином кимоно. – Ты забыла тапки! – она кинула с балкона мои сланцы в пакете из «Монопри». Они едва не стукнули по голове открывавшего багажник водителя. Когда такси отъезжало, Светлана всё еще махала мне рукой.

– До свидания! – кричала она по-русски. – До свидания!

* * *

Появилась стюардесса с прессой. Все взрослые вокруг сидели с газетами в руках. Я тоже взяла одну. Из «Геральд Трибьюн» я почерпнула, что в Берлине искусственно оплодотворили слониху Кику четырех с половиной тонн весом. Сперму взяли у двух слонов, и никто не знал наверняка, кто именно – отец, но зоологи склонялись к отцовству Джамбо из Кливленда. Сперму Джамбо доставили в Берлин в маленьком термостате, который в аэропорту досматривали вручную, поскольку рентгеновские лучи убили бы сперматозоидов. Так вот, значит, о чем пишут в газетах.

Кроссворд назывался «Зооропа». «Азиатское млекопитающее в Булонском лесу?» Да это же про меня. Я почувствовала руку на своем плече и, подняв взгляд, увидела человека в очках, привязанных к голове розовым шнурком.

– Если понадобится помощь, спрашивайте, – сказал он. – Я уже всё разгадал.

* * *

Оглядываясь на свое прошлое, можно просто известись. Да что с тобой такое? – хочется спросить молодую версию себя, тряся ее за плечо. Если бы я так поступила, она бы, пожалуй, расплакалась. Я, может, и сама бы расплакалась. Это было бы похоже на одну из книг Маргерит Дюрас, которую я пыталась читать в квартире у Светланиной тетки.

Elle pleure.

Il pleure.

Ils pleurent, tous les deux[54].

* * *

На пересадке в Брюсселе я бóльшую часть времени провела в дьюти-фри, избавляясь от последних франков. Я подумывала о подарке Ивану, но не могла решить, что покупать. Там давали бесплатно попробовать Кампари. Я попробовала. Так и не поняла, кому может прийти в голову пить напиток c таким вкусом. Мысль о галстуке для Ивана какое-то время казалась мне невероятно забавной. Я поглядела на галстуки, пытаясь выделить самый изящный.

В зоне посадки я села лицом к окнам и попробовала читать «Иродиаду» Флобера. Дальше первого предложения было не продвинуться: «Махэрусская цитадель возвышалась – на восток от Мертвого моря – на базальтовой скале, имевшей вид конуса»[55]. Я перечитывала его снова и снова, но оно оставалось для меня лишенным смысла. За окном грузчики перебрасывали багаж, словно кипы сена. Я понимала – мне стоит думать о том, что я скажу Ивану. Но откуда должны взяться эти слова – из моей головы или извне?

Почти все вылетающие будапештским рейсом были мужчины в костюмах, кроме женщины с дочкой, которых отличала одинаковая суровая линия рта, и еще парня с гитарным футляром – он, казалось, спит стоя, а его обросшее угрюмое лицо выглядело как будто знакомым. В самолете я снова его увидела, когда искала свой ряд. Он по-прежнему спал, на сей раз – сидя.

После взлета прошла всего пара минут, а мы уже пересекали границу с Германией. На экране белый самолет летел одновременно над Бельгией, Голландией и Германией – бизнес-класс носом уже почти в Кельне, а остальной самолет мешкает в Льеже, задевая крылом Херлен. Европа такая маленькая. Странно, что люди воспринимают ее столь серьезно.

Я взяла венгерский самоучитель, прочла текст о какой-то тетушке Маришке и запомнила фразы «У меня болит голова», «Сильно болит» и «Жутко болит».

После текста шли вопросы бинарного типа, по-венгерски они назывались вопросами «да-нет». Да, тетушка Маришка страдает ревматизмом, да, она считает Будапешт городом красивым, но шумным, да, она предпочитает коньяк зимней салями.

– Привет, – услышала я американский голос. Я подняла взгляд. Это был тот угрюмый нарколептик. – Ты из программы Питера? – вот где я его видела – на установочном собрании. Его звали Оуэн. Он спросил, как я собираюсь ехать к Питеру.

– Меня встретит друг.

– Он тоже из программы?

– Не совсем.

– Мне просто кажется, что Питер в аэропорт не приедет. Он сказал, что, может, приедет, но предчувствие у меня не очень.

– Да, – кивнула я.

– Может, вместе возьмем такси? – спросил Оуэн.

– Я, наверное, поеду с другом, – ответила я. Повисла пауза. – Может, он тебя тоже подвезет, – сказала я, поскольку других вариантов, похоже, не было. Капитан объявил о снижении. Оуэн отправился на свое место. Мы снова встретились в очереди на паспортный контроль. Оказалось, Оуэн тоже занимался русским и в течение года преподавал английский в Сибири. Я спросила, каково это. Холодно, ответил он.

– Питера не видно, – сказал Оуэн, проходя следом за мной через турникет. А Иван стоял. Он читал какой-то роман в мягкой обложке. В его руках книжка смотрелась крошечной, почти исчезающей. Он загорел и внешне отличался от образа в моей памяти, но в то же время его ни с кем было не спутать. В приливе счастья вместо «привет» я сказала «спасибо».

– Что читаешь? – спросила я, похлопывая его по плечу. Он поднял взгляд и улыбнулся. Книга оказалась «Шуткой» Кундеры.

– Для тебя у меня тоже есть книжка, – сказал он. – В машине.

– Это – Оуэн, – представила я. – Он тоже в программе.

– Иван, – сказал Иван. Они пожали друг другу руки – по-мужски, чуть ли не злобно.

Иван взял мою сумку вместе с Оуэновым рюкзаком и пошагал впереди, везя мой чемодан на колесиках. Его серый «Опель» стоял на продуваемой всеми ветрами крыше. Оуэн и его гитара разместились сзади. Иван вручил мне тоненькую книжку под названием «ВЕНГЕРСКИЙ: Ровно столько, сколько нужно». На обложке три то ли женщины, то ли куклы в длинных юбках и без ступней балансировали, удерживая на головах бокалы с красным вином. Иван завел машину и задним ходом вывел ее с парковочного места, закинув руку за спинку моего сиденья.

Я листала разговорник. Если бы его прочел марсианин, он, пожалуй, решил бы держаться от Венгрии подальше.

«Мне нужно что-нибудь от (змеиных укусов, собачьих укусов, ожогов, воспаления десен). Мне нужен (антисептик, бинт, ингалятор). У меня (острая боль, тупая боль, ноющая боль). У меня (тошнота, головокружение, слабость, жар). У меня (проблемы с сердцем, ревматизм, геморрой). Мне больно. Мне очень больно. Боль повторяется (каждый день, каждый час, каждые полчаса, каждые четверть часа). Болит постоянно. Мне нездоровится. Моему ребенку нездоровится. Это срочно. Это серьезно».

«Унитаз засорился. Утечка газа. Водогрей не работает. У меня болит зуб. У меня сломался зубной протез. Я потерял (контактные линзы, пломбу, сумку, ключи от машины, машину, всё). Я попал в ДТП. У меня кончился бензин. У меня сломалась машина. Машина не заводится. Моя машина (в километре отсюда, в трех километрах отсюда). У меня (проколота шина, разбилось ветровое стекло). Думаю, проблема вот здесь».

«Не вешайте трубку. Тут пробка. Извините за опоздание. Я вас не понимаю. Думаю, это не так. Нет, не это. Достаточно, спасибо. Спасибо, я не могу это принять. Пожалуйста, остановите».

– О, спасибо! – я вспомнила, что нужно поблагодарить.

– Надеюсь, пригодится, – сказал Иван. – Я просмотрел массу книжек, эта – лучшая. В ней почти нет бесполезной грамматики, зато очень хорошо поясняется произношение.

Я посмотрела, как поясняется произношение. «Megkairem, hodj vaaghyoh le aw feyait aish aw for-kaat», – говорилось там.

– Можно взглянуть? – спросил Оуэн. Я протянула книгу назад. – Отлично, – сказал он. – Действительно полезная. Мне тоже надо такую купить.

Иван объяснил, где продаются такие книги. Его правое бедро покачивалось в пространстве между нашими сиденьями. Он слишком высок для этой машины. Интересно, только мне кажется, что он куда материальнее других людей, или это объективный факт? Сейчас он в шортах и, вероятно, ходит в них уже некоторое время, поскольку ноги у него загорели так же, как руки.

У въезда на шоссе мое левое колено соприкоснулось с его правым бедром. Я повернула колени к двери. Иван бросил на меня взгляд и потом снова стал смотреть на дорогу.

– Жаль, погода такая хреновая, – сказал он. – Мне хотелось, чтобы на улице было хорошо, когда я буду тебе показывать свой город.

– Думаю, твой город – красивый, – ответила я. Иван рассмеялся. Тогда я заметила, что небо почти почернело, а мы едем через пустынные места, застроенные складами и заводами.

– Эту фабрику проектировал мой дядя, – сказал Иван.

– Какую?

– Самую большую и уродливую.

Иван стал расспрашивать Оуэна о его жизни. Оуэн был аспирант-историк и сейчас работал над диссертацией об Украине, где в заглавии присутствовало слово «гегемонистский». Он сказал, что мы теперь должны называть Украину просто «Украина», без определенного артикля, поскольку «Украина» по-русски означает «Окраина», а применительно к целой стране «Окраина» звучит как оскорбление. Видимо, если произносить «Окраина» без определенного артикля, то сразу станет ясно, что это – имя собственное, семантически не связанное с иными значениями.

Иван указал на серо-голубой автомобиль, с шумом преследуемый синей тучей дыма; это «Трабант», объяснил он, машина, которую в Восточной Германии делали из картона, а двигатель ставили – от бензопилы.

– Ну, хорошо, не из картона, – уступил Иван через пару мгновений, хотя с ним никто не спорил. – Но весь кузов – из пластика.

– И не плавится?

– Нет, в том-то и проблема. Его даже нельзя сжечь. То есть, жечь можно, но дым слишком токсичен. Поэтому он считался неуничтожаемым, пока… – он рассмеялся. – Пока в Западной Германии не вывели бактерию, которая им питается!

* * *

Мы шли по открытой галерее многоквартирного дома в пригороде. Выглянуло солнце, и вдруг стало очень жарко. Потом солнце снова спряталось за тучи.

– Кажется, бабушка Питера живет здесь, – Иван остановился у одной из дверей и позвонил. Дверь открыл старик. Было весьма трогательно слушать, как Иван беседует по-венгерски. Он знает столько слов, которых я от него никогда не слышала. Я привыкла видеть, как люди пытаются расшифровать слова Ивана, а этот старик реагировал сразу – смеялся, выдавал ответные реплики.

– Нам нужна одиннадцатая, – сказал Иван, когда старик вернулся к себе.

Мы позвонили в одиннадцатую квартиру. Дверь отворилась. На пороге стоял Питер. Мы проследовали за ним в тусклую гостиную с задернутыми бархатными шторами, роялем и комнатными растениями. Там были еще две женщины – Шерил, которая тоже будет преподавать английский и которую я помнила по установочному собранию, и венгерка – примерно ровесница Питера.

Все уселись, мы с Оуэном – на мягкий диван, Питер с Иваном – в кресла напротив, Андреа, венгерка, – на деревянный стул с множеством ангелов. Шерил устроилась на ковре у рояля.

– Слушай, ты уверена, что на стуле тебе не будет удобнее? – спросил Питер.

Шерил покачала головой.

– Я тут с сумкой, – мягко ответила она.

Андреа совсем недавно вернулась в Будапешт, и теперь дает уроки английского. Бабушка Питера сейчас в гостях играет в канасту. У Дэниела мать родом из Венгрии, но сам он по-венгерски не говорит.

– А почему он не говорит по-венгерски? – спросил Иван.

– Наверное, потому что в Вермонте по-венгерски говорить не с кем, – ответил Питер.

– Мог бы говорить с матерью, – сказал Иван.

Когда он это произнес, я почувствовала вину, поскольку с матерью мы обычно говорим по-английски. Инфантильная манера, подумала я, как всё американское.

– Как дела у Юнис? – спросил Питер, который имел обыкновение интенсивно артикулировать имена, словно поправляя ошибку в произношении.

– Нормально, – бодро и в то же время грустно ответил Иван. – Всё так же.

– Она не заезжала в Будапешт?

– Нет, мы встретились в Париже, автостопом съездили в Италию и Швейцарию, а потом она отправилась домой. Всё лето будет в Кембридже учиться у Фогеля.

– У «старого сурового тирана»?

– Они, похоже, ладят.

– Правда? Что ж, тогда она наверняка многому научится.

Иван нахмурился. – Не знаю, сколько еще она собирается так прятаться, откладывая день, когда станет наконец специалистом. Она вечно прячется за какие-нибудь преграды, за Гарвард.

– Она любит Гарвард.

– Любит, любит. Не хочет уезжать. Она уже знает классический китайский, корейский и японский, но вот опять нашла очередную причину, чтобы не заниматься собственной карьерой.

– Классический китайский не похож на современный, да?

– Вообще другой язык.

– А вот японский должен ей пригодиться.

– Почему ты так считаешь?

– Она будет уже знать некоторые китайские иероглифы.

– Кандзи – лишь небольшая часть японского, – сказал Иван. – Остальная грамматика основана на катакане.

– Да, я знаю, что у них есть фонетическая азбука для иностранных слов, но корни – в основном китайские.

– Нет, у них – две фонетические азбуки. Одна – специально для иностранных слов.

По мере их беседы раздраженность в голосе Ивана нарастала, в то время как улыбка Питера становилась всё любезнее. В дверь позвонили. Вошли двое – Фрэнк, которого я помнила по собранию, и Габор, незнакомый парень с густыми бровями и пластиковым пакетом с обувью. – Приторговываю туфлями, – рявкнул Габор.

– Ладно, давай сейчас положим их у дверей, – сказал Питер.

Иван с Габором кивнули друг другу – то есть они уже знакомы.

– А ты, Фрэнк? – спросил Питер. – Ты знаешь Ивана?

Фрэнк с Иваном вместе ходили на курс по Достоевскому. Они принялись ругать профессора – это был тот же профессор, который у нас преподавал роман девятнадцатого века. Габор сел рядом со мной, уставился мне в лицо и произнес что-то четырехсложное, похожее на чиханье. Может, он – про туфли? – подумала я сначала. Но когда он повторил, поняла, что это – «привет, как дела?» по-венгерски.

– Нормально, спасибо, – ответила я.

– Габор! Не грузи моих учителей, – сказал Питер.

– Рано или поздно им придется научиться, – заметил Габор. – Чтобы выжить.

* * *

Когда пришли остальные преподаватели, мы отправились в наш хостел. Все поехали с Питером на трамвае, а мы с Иваном и их вещами – на машине. В поле зрения появилась река с массой мостов, на берегу вырос готический фасад парламента – изощренный и органический, напоминающий коралловую формацию или нечто, затейливо изъеденное термитами. Вдали над кронами виднелась бронзовая женщина – казалось, она парит, держа над головой древесный лист; Иван объяснил, что это – памятник советским освободителям.

Оказалось, что хостел – это общага, которая служит хостелом лишь в каникулы. В мрачном лобби в будке горела лампочка и сидел пожилой человек. Он нехотя извлек из-под стойки журнал регистрации. Иван наклонился вперед и указал на одну из страниц. Человек что-то сердито сказал. Иван ответил ему любезным тоном. Но не сработало – человек захлопнул журнал и сложил руки.

– Без Питера он ключей не даст, – сообщил Иван.

Вместе мы перенесли все вещи из машины наверх, поднявшись на половину лестничного пролета – к лифту в темном коридоре рядом со столовой. Там пахло жизнью – тем, что для некоторых людей составляет жизнь. Иван прислонился к стене. Я села на свой чемодан. Иван посмотрел на часы.

– Что они так долго? – сказал он. – У меня встреча на Дунае со школьными друзьями.

– Ясно, – произнесла я.

– Они устраивают костер, барбекю. Там растут вишни, сливы. Девушка одного из них знает русский. По крайней мере, она вроде бы изучает русскую литературу и, наверное, говорит по-русски. Можем выяснить. И все они хоть немного знают английский. Там будет мой друг Имре, он тоже из Гарварда и, понятное дело, говорит по-английски не хуже меня.

– Классно, – ответила я, озадаченная, зачем Иван мне всё это рассказывает. И я неподдельно удивилась, когда он спросил, не хочу ли я поехать с ним.

– Конечно, – сказала я.

– Правда?

– Только если это удобно.

– Конечно удобно, что за глупости. Я очень рад.

Иван сказал, что весь багаж мы можем оставить здесь, а сами – поехать, и что люди не заблудятся, поскольку они – с Питером. Я спросила, не оставить ли мне и свой чемодан.

– Мне почему-то не кажется, что они будут счастливы тащить твой чемодан наверх, – ответил Иван. – Я отнесу его обратно в машину.

На улице снова светило солнце. Воздух был жарким, ярким и неподвижным.

* * *

– Ну что, – спросил Иван на выезде из города. – Как Париж?

– Нормально, – ответила я. – Местами случались напряги, – я рассказала, что Светлана взяла меня, чтобы не быть третьей лишней при Билле и Робин, а Билл оценил это не в полной мере.

– Билл – это который сидел с ней в самолете? Я думал, он – ее парень, они вместе так спали.

– Нет, он – парень Робин.

– А где была Робин?

– Она сидела в соседнем ряду впереди.

– Она тоже с вами летела?

– Да, в соседнем ряду.

Иван нахмурился.

– А может, этот Билл – просто козел? – заметил он.

Я обрадовалась его словам – ведь это значит, что Иван – не Билл, и что он ведет себя со мной не так, как Билл – со Светланой.

– Мы не очень ладили, – сказала я. – Потом приехала Светланина тетка и принялась рассказывать, как она в нашем возрасте закатывала пирушки для племянницы врача Марины Цветаевой. Потом она заставила Светлану сделать стрижку за шестьсот долларов и купила ей платье за две тысячи. В общем, у Светланы были разные хлопоты с женственностью и одеждой.

– Угу. А у тебя тоже были хлопоты с женственностью и одеждой?

Я вспыхнула и лишилась дара речи. Он немного подождал, но потом сдался.

– Ладно, расскажи еще о Светлане, – попросил он. – Она, видимо, жутко умная.

– Да, – ответила я. – Она мыслит абсолютно не так, как я. Изолированных событий для нее не существует, она любое событие вставляет в ту или иную рамку. Любой твой поступок есть внешнее проявление твоей личности и результат истории западной цивилизации или метафора западной цивилизации или еще что-нибудь, связанное с западной цивилизацией. А мне любое событие кажется, скорее, отдельным случаем, да и с размышлениями о западной цивилизации у меня не очень. Порой реально впечатляет, как она умеет сложить всё воедино. А порой мне кажется, что итог неверен.

Иван кивал, словно понимая, о чем я говорю.

– Мой лучший школьный друг Давид – точно такой же, – сказал он.

Я пыталась придумать какой-нибудь вопрос о Давиде, чтобы продлить ощущение, будто у нас и впрямь беседа. Но пока я думала, момент уже ушел. За окном было много белого света, то и дело появлялись рекламные щиты: на одном – гигантская плитка шоколада «Магнум», на другом – реклама Бенеттона с худощавой блондинкой, закутанной в одно одеяло с африканским красавцем. Я не могла представить их в реальной жизни.

– Что тебе в Париже понравилось больше всего? – спросил Иван.

Я принялась вспоминать, что мне в Париже понравилось, а что – нет. И выбрала наши со Светланой пробежки у реки.

– Мы бегали почти каждый вечер, – сказала я.

– Ты в Париже ходила на пробежки? И они понравились тебе больше всего?

Я кивнула.

– Мне нравилось смотреть на огни.

– Хм. Ну ладно.

– А у тебя что в Париже самое любимое?

– Монмартр, – ответил он, не задумываясь. – Мне он кажется самой насыщенной частью города. Тебе понравился Монмартр?

– Понравился. Хотя – не знаю. Мы пошли в Сакре-Кёр вечером, и я испугалась.

– И что же там было страшного?

– Наверное, крипта… – я вспомнила ревущего ребенка.

– То есть пресвятое сердце? Тебя напугало пресвятое сердце?

– Пожалуй, да.

* * *

Когда мы отъехали от города, двигатель заглох прямо посреди дороги. Иван свернул на обочину, и машина скатилась в песчаную канаву.

– Бывает, – сказал он. – Нужно найти воду. Как думаешь, в китайском ресторане есть вода?

Он смотрел на красное здание с крышей в форме пагоды. На красной вывеске желтой кистью было по-венгерски выведено «Китайский ресторан».

– Думаю, воду пьют даже в Китае, – ответила я. Надежда, что мой ответ сойдет за шутку, не оправдалась.

– Что? – спросил Иван.

– Так, ничего.

– Нет, скажи.

– Ничего.

– Но ты же что-то сказала?

– Думаю, в китайском ресторане вода есть, – ответила я.

– Ага, – произнес Иван. – Посмотрим.

Он вынул из багажника канистру и пересек дорогу, мерцающую от жары. Прямо перед нами лежала площадь с остановкой электрички, газетной стойкой, телефонами-автоматами и желтой статуей, одним из тех предметов, которые мы со Светланой теперь называли современными солнечными часами. От окон китайского ресторана ослепительно отражалось солнце, но всё равно можно было разглядеть внутри виниловые кабинки и похожие на миниатюрных женщин бутылочки соевого соуса на столах. Иван исчез в дверях и вновь появился уже в окне. Он побеседовал с китаянкой, которая в итоге взяла у него канистру, пошла в заднюю часть ресторана и вернулась, держа канистру обеими руками.

– Вода у них есть, – сказал Иван, откидывая крышку капота. – Сперва я подумал, что она не хочет мне ее давать, но потом выяснилось, что она просто не говорит по-венгерски. Впрочем, немецкий почему-то знает, – в том, как он произнес «она», слышались нотки толерантности и иронии.

Он что-то отвинтил и влил туда воду. Вернулся в машину. Двигатель трижды взревел, а потом заработал. Но когда Иван попытался выехать на дорогу, мы услышали лишь ужасный, бессильный, злобный звук, а машина с места не тронулась – она застряла в песке. Колеса крутились вхолостую.

– Может, мне выйти? – спросила я, выходя. Но колеса всё равно продолжали свободно вращаться. Иван выключил передачу и пошел толкать машину.

– Могу помочь, – предложила я.

– Лучше вернись в машину и сядь за руль.

Я села на водительское место и машинально пристегнулась ремнем. Покраснев, тут же отстегнулась. Опершись правой рукой о пассажирское сиденье, я посмотрела через заднее стекло. Иван всем весом навалился на задний бампер. Машина постепенно раскачивалась. Иван обхватил руками багажник. У него проступили мышцы, на рубашке появился треугольник пота, машина еще немного покачалась взад-вперед, пока шины не вошли, наконец, в сцепление с грунтом. Я выруливала на дорогу. Рулевое управление было без усилителя, как на материном старом «Фольксвагене». В зеркале заднего вида я наблюдала, как Иван бежит сзади, и испытывала смесь отчаяния и зависти. Любить меня ровным счетом не за что – я не прошла в своей жизни столько слоев, меня напугал Монмартр, и я пристегиваюсь, чтобы выехать из канавы.

Кренясь, машина выбралась на асфальт, и я вернула руль в прямое положение. Иван выпрямился, его голова исчезла из зеркала.

Я сначала хотела переползти на пассажирское сиденье через коробку передач, но вместо этого вылезла из машины и обошла вокруг капота. Иван сел за руль, потер вымазанные маслом руки и огляделся – наверное, искал чем вытереться. Я достала из сумки спиртовые тампоны, которые мать принесла мне из больницы. Иван нахмурился еще больше.

– Ого, – сказал он. – Спасибо.

Мысленно вздохнув, я зафиксировала информацию: спиртовые тампоны таскать с собой не следует.

Иван запихнул обертку вместе с почерневшим тампоном в пепельницу, завел двигатель и включил указатели поворота. – Я наблюдал, как ты рулишь, – произнес он. – Должен сказать, ты очень хорошо водишь. У тебя, наверное, большой опыт.

– Я получила права почти два года назад, – ответила я.

– Наверняка есть еще масса неизвестных мне вещей, которые у тебя хорошо получаются, – сказал он. Я промолчала.

* * *

Мы припарковались на грунтовой площадке у продуктового магазина.

– Это барбекю, нам надо что-то с собой принести, – сказал Иван. При слове «нам» у меня появилось нехорошее предчувствие, словно я уже успела совершить ошибку – типа, еду на халяву. Я стала вылезать из машины. – Подожди здесь, если хочешь, – предложил Иван. Я наблюдала, как он входит в магазин, пытаясь понять, почему он так сказал. Почему мне должно хотеться ждать в машине? Я вышла на воздух, но в магазин идти не решалась. Увидев телефонную будку, вспомнила, что обещала матери позвонить из Будапешта. Я вошла в будку, хотела набрать номер, но требовались монеты.

Я вернулась к машине и, оставив дверь открытой, села боком. На приборной доске лежал разговорник «ВЕНГЕРСКИЙ: Ровно столько, сколько нужно». Я стала просматривать главу о покупке продуктов, читать фразы, которые, наверное, сейчас произносил Иван. В «мясном» разделе стоял рисунок коровы, разделенной на тринадцать пронумерованных секторов. Феноменально – ты должен быть в состоянии перечислить названия тринадцати частей туши после укуса змеи и угона машины.

– Выучила что-нибудь полезное? – Иван вернулся с тяжелым на вид пакетом.

– Филей, – произнесла я по-венгерски, показывая книжку.

– М? – он взглянул на картинку. – А, ты теперь можешь работать на мясокомбинате, – один из его друзей встречался со словенкой, которая по-венгерски не говорила, а приехала в Венгрию просто чтобы быть с ним, и устроилась на мясокомбинат. Иван уже упоминал ее пару раз. В Словении она училась на инженера.

* * *

Мы шагали по болоту, кругом росли папоротники и жухлые деревца. Иван ел спиралевидное печенье из пластиковой упаковки.

– Ты точно не хочешь печенье? – спросил он.

– Нет, спасибо, – ответила я.

Навстречу попался бродячий пес. Его косматый энергичный хвост напомнил мне пальмовую ветвь у египетской рабыни в одном фильме – в ускоренном темпе.

– Похоже, прикольный пес, – сказал Иван. Он держал пакет с печеньем на вытянутой руке над головой пса. Тот плясал на задних лапах и поскуливал.

– Тебе не нравится, когда дразнят собак, – заметил Иван, глядя на меня. Он бросил одну печенину. Пес ее моментально схватил. Иван пытался что-то выудить из кармана. – Подержи секундочку, – попросил он, протягивая пакет. Стоило мне взять пакет, как прикольный пес тут же прыгнул на меня, царапая лапами платье.

Держа пакет как можно дальше от туловища, я бросила печенину на пару метров. Пес ринулся за ней.

– Ох! – с досадой воскликнул Иван. Я, было, решила, что он расстроен моими тратами печенья на собаку. Но, опустив голову, поняла, что платье у меня вымазано грязью. – Извини, – сказал Иван.

– Ничего, – ответила я. – Это отстирывается.

Иван, насупившись, смотрел в землю, потом поднял взгляд.

– Понимаешь, я не нарочно.

– В смысле?

– Я не нарочно дал тебе печенье.

Боль сдавила грудь. Мне бы в голову никогда не пришло, что он мог сделать это нарочно.

– Ты лучше его сними, – сказал он. – Платье.

– Снять?

– Я дома постираю. В деревне стиральной машины может не оказаться. Завтра верну.

– Да нет, правда, необязательно.

– Это меньшее, что я могу сделать. В любом случае, твои вещи – в машине, ты можешь переодеться.

Мы повернули назад. Пес пошел за нами. Иван доел печенье, запихнул пустую упаковку в пакет и занес ногу как бы для пинка. Пес убежал.

Иван открыл багажник, потом обогнул машину и встал спиной, облокотившись на крышку капота. Я открыла чемодан. Все мои вещи лежали на месте, как я уложила их в Париже. Я сняла сандалии и натянула под платье джинсы. Потом вынула футболку и как можно быстрее переоделась.

– Ну как, уже пристойно? – спросил Иван.

– Не знаю.

Он вручил мне пластиковый пакет для грязного платья. Мне хотелось бросить платье в реку, но я его скомкала и сунула в пакет.

– Завтра верну, – сказал Иван.

Мы снова пошагали через болото и вышли на край мокрого пляжа, где компания парней и девушек играла в волейбол. Иван что-то выкрикнул. Игроки помахали руками, один подошел к нам. Жилистый и ангелоподобный, с ярко-синими глазами, он был в белых шортах и заляпанной белой рубашке.

– Имре, ты знаком с Селин? – спросил Иван.

– Нет, – ответил Имре, глядя на меня ярко-синими глазами. – Но думаю, что знаю о ней всё.

Имре сказал Ивану что-то по-венгерски, Иван что-то ответил.

– Значит, – обратился ко мне Имре, – ты приехала в гости.

– Да, – сказала я.

– Надолго?

– Пять недель.

– Пять недель?

– Не в Будапеште. Это программа – учить английскому в деревнях.

– То есть ты в программе Питера? Ты когда-нибудь бывала в венгерской деревне?

– Нет.

– Там будет куча овец. Как тебе овцы?

Я пожала плечами.

– Нормально.

– Но мне следовало спросить – как тебе пастухи? Ведь цель программы – учить английскому пастухов. Тебе нравятся пастухи? Ты когда-нибудь преподавала английский пастухам? А?

Я подумала, что если не отвечу, то он прекратит эти вопросы.

– Ты когда-нибудь преподавала английский пастухам? – продолжал он настаивать.

– Нет, для меня всё – впервые, – ответила я. Девушка с черными кудрявыми волосами что-то крикнула Имре, и он вернулся к игре.

– Любишь волейбол? – спросил Иван.

– Нет, – сказала я. – Но ты можешь играть, у меня есть книжка.

– Нет, я тоже волейбол не очень люблю, – Иван сел на землю, положив рядом рубашку с длинными рукавами, которую он нес с собой. Я тоже села, машинально подняв рубашку. Грунт был влажный. Я поняла, что мне, скорее всего, полагалось сесть на рубашку. Я помнила эту рубашку по Гарварду – мягкая, темно-бордовая. Я взяла ее в руки, и мы стали смотреть на игру. Имре прыжком бросился на песок, но мяч полетел не в том направлении и чуть не упал в воду.

– Какого черта он делает? – сказал Иван.

– Не знаю, – произнесла я.

Он рассмеялся.

– Слушай, а не хочешь пробежаться вдоль реки?

– Что?

– Мы можем пробежаться вдоль реки. Как ты бегала на Сене.

– А. Нет, всё нормально.

– Может, тогда прогуляемся?

Мы встали. Я отдала ему рубашку и тут же пожалела. Ведь я могла подержать ее еще немного.

Мы прошли до какого-то пирса. Иван рассказал о школьном приятеле, тот интересовался неолитическими пещерами и собирал камни, но однажды выяснилось, что часть коллекции радиоактивна, и родители заставили всё выкинуть. Другой приятель увлекался скубой и однажды плавал в Финляндии к затонувшему кораблю викингов. Накануне того дня, когда археологи-подводники должны были составлять реестр, он подбросил туда статую какого-то венгерского гимнаста, и статую в реестр включили. Еще Иван поведал какую-то историю про таксидермический шкаф у них в школе.

Я чувствовала, что тоже должна говорить, и рассказала, как наш биолог однажды на уроке, чтобы меня разбудить, залепил мне по голове дохлой морской миногой.

– Чем залепил?

– Морской миногой.

– А что это?

– Типа угрей. Плавают против течения, как лососи.

– Ясно, – произнес Иван.

Ладно, зоологии на сегодня хватит.

– Все говорят, что Париж – дорогой город, – сказал Иван. – Мне так не показалось. А тебе?

– Наверное, тоже нет.

– Вино дешевое, хлеб дешевый. Сыр дешевый.

– Хлеб дешевый, – согласилась я. Вино и сыр мне покупать не довелось. – Мы однажды купили кумкваты по акции.

– Кстати о сыре: как-то раз мы вздремнули на лавке, и у нас сперли футляр от фотоаппарата… – Иван закашлял.

– Боже мой, – сказала я.

– …Но внутри, – продолжил он, и я поняла, что это был не кашель, а нарождающийся смех, – лежал всего лишь сыр! Ха!

– Да, – сказала я. – Забавно.

– Мы потом долго веселились, представляя воришку, как он открывает футляр, а там кроме сыра ничего нет. – Вскоре Иван перестал смеяться и прочистил горло. – Опять этот пес.

Так и есть. Тот самый пес.

– У него такой проникновенный взгляд, – сказал Иван. – Напоминает о Достоевском.

– Правда?

– Думаю, да. Ты любишь Достоевского?

– Так себе, – я взглянула на него. – Достоевского любишь ты.

– Да, – ответил он.

Я приласкала пса, погладила его по лбу и шелковистым ушам. Он сидел, закрыв глаза и метя хвостом по пирсу. Я вывернула ему уши наизнанку. Он замотал головой и вернул их в нормальное положение.

– Ему не нравится, когда уши наизнанку, – сказала я.

– И что тут странного? – Иван коснулся моего уха тыльной стороной ладони. Я почувствовала, как мое тело напряглось, меня переполнил ужас. И всё же я понимала, что хочу его прикосновений, разве нет? Разве не это – моя общая политика?

– Тебе бы понравилось, если бы кто-то решил вывернуть наизнанку твое ухо? – спросил он, слегка потягивая меня за ухо. Ужас усилился и провалился внутрь. Из курса по Шекспиру я знала, что уши связаны с сексуальностью. Может, он меня дразнит, смеется над моей общей политикой? И разве он неправ, я ведь мучила пса?

– Нет, не понравилось бы – ответила я.

Он убрал руку. Казалось, пол уходит из-под ног – причем, вполне буквально: то, на чем мы сидели, было не совсем пирс, а деревянная платформа, качающаяся на воде. Пес немного отшагнул, чтобы сохранить равновесие, и завилял хвостом.

– Может, бросить его в реку? – спросил Иван.

– Зачем ты хочешь бросить пса в реку?

– Когда я вижу реку, мне сразу хочется что-нибудь в нее бросить. Не могу же я бросить туда тебя.

Хоть я и понимала, что эта фраза должна считаться игривой, всё равно почувствовала себя униженной и оскорбленной.

– О, – произнесла я.

Он вздохнул.

– По-моему, тебе не хочется бросать пса в реку.

* * *

Иван рассказывал очередную историю. Он и его девушка пытались попасть в Верону, но когда они садились в машину и называли Верону, итальянцы всякий раз говорили «А, Roma!», и приходилось повторять «Верона, Верона». Вот и вся история.

– Вы в итоге добрались до Вероны? – спросила я.

– Да, добрались, – ответил Иван. Ему, похоже, не хотелось говорить о Вероне. – А что тебе не нравится в Достоевском?

Я задумалась.

– Он меня смущает и утомляет.

– Почему?

– Не знаю.

– Ну а как ты думаешь?

– Он берет все эти якобы сложные проблемы из головы, а потом вокруг них грузит: вроде как ад какой-то, невыносимое издевательство, математически высшая точка унижения. Но мне всё это не кажется чем-то особо адским, унизительным или сложным. А когда я не могу грузиться вместе с автором, это меня смущает. И утомляет.

– Ого. Даже «Преступление и наказание»?

Я кивнула.

– Ну, типа, он совершает эту тяжкую гнусность, убивает старушку – и тут оказывается, что это – не тяжкая гнусность, а судьбоносный философский кризис.

– А ты не находишь, что там всё же присутствует философский конфликт? Что поступок Раскольникова в некотором смысле оправдан? Если для него это – единственный способ познания.

– Возможно, – ответила я. – Но почему этот способ – единственный? Почему он не может найти другой?

– Но тогда не получилось бы истории.

– Пожалуй.

– Разве это – не серьезный вопрос: почему, в практическом смысле, нельзя убить старуху, которую все не любят? Лично меня эта старуха бесит. В трамвае я постоянно вижу таких. Вечно ждут, что ты уступишь место. У меня иногда с собой книга, и реально бесит, что я должен уступить ей место, она усядется и будет там сидеть с ничем не занятой головой.

Я мысленно удивлялась, зачем он рассказывает о себе такие ужасные вещи?

– На тебя тоже упала капля? – спросила я.

Иван нахмурился.

– Да.

Мы вернулись в машину переждать дождь.

– О чем мы говорили? – спросил Иван.

– О том, что старух можно запросто приносить в жертву своему интеллектуальному развитию, – ответила я.

Он рассмеялся.

– Я не говорю, что убил бы. Просто в трамвае меня посещают мысли о насилии, и это помогает найти общий язык с Достоевским. У тебя такие мысли никогда не возникают?

– Не знаю, – сказала я. – Разумеется, бывает, что я устала и не хочу уступать место в автобусе старику. Но я от этого не злюсь, а впадаю в тоску – представляю, что когда-нибудь стану такой же старухой и моя усталость будет еще сильнее, чем сейчас. Мне не приходило в голову, что чтение может давать привилегии, – испугавшись, что выгляжу ханжой, я добавила: – Наверное, это потому что я в автобусе никогда не читаю – укачивает.

* * *

Ивановы школьные товарищи – их число к тому времени подросло – сидели у костра, стругали деревянные прутья и насаживали на них куски сала. Они держали сало над огнем, капали им на хлеб и потом этот хлеб ели. Само сало они не ели, только капали им на хлеб. Иван заточил мне прут. Когда пенопластовый лоток с салом добрался до меня, я взяла один кусок и стала пытаться его насаживать. Дело в том, что мне не очень хотелось сала, надетого на прут.

– Ты слишком нежничаешь, – Иван взял мой кусок и проколол его прутом. Я немного подержала сало над огнем и вернула Ивану – не смогла представить, как буду его есть или куда-то им капать.

– Наверное, такую еду можно любить только с раннего детства, – сказал он, словно извиняясь, и отрезал ломоть хлеба.

Некоторые стали спрашивать, откуда я. Когда я ответила, что имя у меня турецкое, они оживились, но когда я добавила, что выросла в Америке, интерес сразу угас. Вскоре они вовсе перестали со мной говорить и перешли на венгерский. Я поняла многие слова из разговора, поскольку это были числительные. Они произносили какие-то фразы сплошь из венгерских числительных и дружно хохотали. Они все окончили специализированную математическую школу.

– Они обсуждают, сколько балласта нужно выбросить из корзины воздушного шара, – объяснил Иван. – Ты точно не хочешь хлеба? Съешь хотя бы помидор.

Совсем стемнело. Я вглядывалась в пламя и считала разные цвета – оранжевый, желтый, белый, голубой. Съела помидор.

Рядом со мной кто-то несколько раз произнес слово, похожее на «Соня».

– Соня, Соня!

Интересно, что оно значит?

– Соня, Селин!

Я поняла, что это Имре, что обращается он к Соне, и от ощущения предательства почти лишилась дара речи.

– Да? – выдавила я.

– Хлеб, – сказал Имре.

Я посмотрела на него.

– Что?

– За тобой, в пакете.

Я обернулась. Ну да, вот пакет с хлебом. Я протянула Имре пакет. Он не взял.

– Ты можешь применить нож, – сказал он с улыбкой.

– В смысле?

– Ты можешь воспользоваться ножом.

– Он имеет в виду «отрезать», – объяснил Иван. – Нож – у тебя.

Да, в самом деле, нож лежал прямо тут. Я посмотрела на нож, перевела взгляд на Ивана, потом на Имре, и снова на Ивана. Иван взял нож, отрезал кусок хлеба и протянул его Имре.

– Спасибо, – произнес Имре.

Я встала.

– Ты куда-то собралась? – спросил Иван.

– Надо позвонить матери, – ответила я. – Сказать, что доехала нормально.

– Прямо сейчас? Не знаю, есть ли здесь телефон.

– Я видела будку – там, где мы припарковались. У магазина.

– Правда? А почему не позвонила, пока мы там стояли?

– У меня не было монет.

Он нахмурился.

– Могла попросить у меня.

Я не ответила.

– Но ведь у тебя по-прежнему нет монет?

– Да.

– Ну и как же ты позвонишь?

– Куплю что-нибудь в магазине, дадут сдачу.

– Магазин уже может быть закрыт. У тебя есть форинты?

– У меня есть дорожные чеки.

– Дорожные чеки? Зачем они тебе?

Я почувствовала себя совсем несчастной. Зачем человеку та или иная вещь?

– Потому что я в дороге, – ответила я. Дорожные чеки мне дала мать. Я расписалась на них, когда мы ужинали.

– Гораздо лучше пользоваться банковской карточкой. Ты можешь пойти с ней в банк и получить деньги по более выгодному курсу.

– Я не брала с собой карточку. Не знала, что она здесь будет работать.

– Она была бы полезнее дорожных чеков. – Иван порылся в карманах. – У меня тоже нет мелочи. Пойду в магазин с тобой.

Я снова села.

– Ничего страшного, завтра позвоню.

– Но мать ждет звонка сегодня?

– Ну… она, может, и не помнит точную дату.

– Угу. Но если всё же помнит, то будет волноваться. Так?

Я не ответила.

Иван прочистил горло и что-то сказал друзьям, кивая в мою сторону. Я узнала слово «мать», оно эхом зазвучало вокруг костра в разных уменьшительных формах – anya, anyu, anyus, anyuska.

* * *

Магазин еще работал.

– Извини, что так вышло с едой, – сказал Иван. – Может, хочешь чего-нибудь? Печенья?

– Нет, спасибо, – ответила я.

Он всё равно купил какое-то печенье и дал мне монету.

– Но сперва ты должна набрать код, – сказал он. – Знаешь, что это такое?

– Да.

– Правда? Тогда ладно, – он встал у входа в будку и отвернулся. Я вошла внутрь и набрала номер.

Пока звучали длинные гудки, я посмотрела на часы. В Нью-Джерси сейчас четыре дня. Мать сняла трубку.

– Ты добралась? Где ты сейчас? – спросила она по-турецки.

– В Будапеште, – ответила я. – Только что приехала.

– Всё в порядке? Тебя встретили? Твой друг ведет себя по-человечески?

– Всё в порядке. Все себя ведут по-человечески.

– Но голос у тебя не очень. Ты откуда звонишь? Твой венгерский друг там?

– Я звоню из будки. Венгерский друг ждет на улице.

– На улице? Тогда не буду тебя долго задерживать. Но пока не забыла: тебе тут звонили. Ты подавала заявление на летнюю работу в Турции?

– Нет, – ответила я. – Хотя, погоди-ка – да, в «Летс гоу», это путеводитель.

– Да, точно, «Летс гоу». Звонили оттуда. Они хотят, чтобы ты отправлялась в Турцию прямо сейчас, на восемь недель. Я им сказала, что ты вряд ли сможешь, но обещала всё равно спросить.

– Нет, сейчас я не смогу. Только в августе.

– В августе? Я им так и сказала. Но они говорят, что ехать надо немедленно и на восемь недель.

– Значит, не получится.

– Похоже, они огорчены и очень хотят, чтобы ты поехала.

– Но я подавала заявление сто лет назад, и они меня не взяли.

– Не взяли? Что ж, надеюсь, теперь они счастливы. Они сказали, что у парня, который поехал, начались эмоциональные проблемы, и ему пришлось вернуться в Бостон. – «Эмоциональные проблемы» она произнесла по-английски. – Я и не ожидала, что ты поедешь. Но всё же не могу не думать о том, как прекрасно было бы, если бы ты сейчас приехала в Турцию, а не таскалась по богом забытым венгерским деревням.

– Но богом забытым венгерским деревням я нужна.

– О, разумеется, только тебя там и не хватало!

* * *

– Ну как мать? – спросил Иван, когда мы возвращались к костру. – Она рада, что ты позвонила?

– Да. – Я рассказала о «Летс гоу» и о парне с эмоциональными проблемами. – Может, и впрямь всякий, кто едет в Турцию собирать информацию для путеводителя, заканчивает нервным срывом. Интересно, а у меня бы случился нервный срыв?

– В Турции? У тебя бы не случился. Это у них бы случился из-за тебя.

Я уже перестала злиться на его реплики.

* * *

Костер помаленьку утихал. Периодически одна из веток распадалась на искры, и вся структура костра накренялась на пару градусов. Иван вручил мне кусок арбуза.

Наконец компания стала тушить огонь, собираться, убирать за собой бутылки и мусор. Иван беседовал с Давидом, Имре и каким-то парнем в кожаной куртке.

– Мы сейчас уезжаем, – сказал мне Иван. – Возьмем с собой пару человек.

– Хелло, – все стали говорить, обращаясь друг к другу. – Хелло, хелло, – у венгров «хелло» означает и «привет», и «пока». Я не уставала наблюдать, как венгры серьезным голосом произносят «хелло» и потом расходятся в разные стороны.

Магазин уже закрылся, и мы вернулись к «Опелю». Три парня забрались назад, а я села рядом с Иваном. В машине стоял запах сала и костра. Я почти сразу уснула.

– Ты врубилась, Соня? – в какой-то момент спросил Имре.

– Нет, – ответила я.

– Жаль, – сказал он. – Было смешно.

И тут я в самом деле рассмеялась. Ну и засранец, подумала я, и снова уснула.

Машина остановилась на пустынном углу двух неосвещенных улиц, и из нее вышли Имре с парнем в кожаной куртке.

– От двоих избавились, – сказал Иван, давая задний ход. – Ты следующая.

Мы поехали через центр города – мимо подсвеченных мостов и международных отелей, где останавливаются взрослые люди по делам, никак не связанным с барбекю, – потом – вверх по Замковому холму, и там, на узенькой улочке с готическими зданиями, Иван высадил Давида.

– Я решил, что быстрее сначала заехать сюда, а в хостел тебя завезти на обратном пути, – объяснил он.

До хостела мы добрались почти в час ночи. Свет внутри не горел.

– Забыл про комендантский час, – сказал Иван, паркуя машину. – Поговорю с вахтером.

В темном лобби в той же будке с желтой лампой сидел тот же старик. Они с Иваном вступили в дискуссию. Старик постоянно повторял слово «время».

– Поехали отсюда, – в итоге сказал Иван. Мы вернулись в машину. Он объяснил, что вахтер отказался меня пускать.

– У меня дома сегодня найдется для тебя место, – он завел машину. – Познакомишься кое с кем из сестер.

Мы ехали по неразмеченной дороге, где фонари и другие машины попадались лишь изредка. Фары выхватили в темноте группку худеньких девушек на обочине – голые ноги, короткие юбки, бледные лица. На вид примерно моего возраста или даже младше.

– Столько проституток, просто невероятно, – сказал Иван. – С каждым моим приездом их всё больше. Теперь уже и сюда добрались, – в его интонации слышалось, что проституток ему, может, и жаль, но он всё равно их осуждает.

Улица, куда мы свернули, оказалась еще у́же и темнее. Иван переключил фары на дальний свет. Вдруг мы почувствовали толчок, и передо мной промелькнула правая рука Ивана. Из-под машины выскочил какой-то зверек. Он застыл на месте в свете фар, его глаза вспыхнули, словно транслируя частичку своей воли прямо из головы. Потом он умчался.

– Ты не разглядела, кто это был? – спросил Иван.

– Нет, – ответила я.

– Может, кошка, – сказал он. – Или крыса.

– О.

– Ты только глянь, в какое жуткое место я тебя привез. Ты мне, наверное, очень доверяешь.

Я ощутила резкий укол.

– Разумеется, доверяю.

Он нахмурился.

– Ладно, на самом деле ничего жуткого. Я тут живу.

Плотно усаженная кустами, покрытая гравием аллея вела к круглой подъездной дорожке, за которой располагались черный густой сад и два современных дома с множеством широких темных окон. Свет фар отблескивал от какой-то поверхности – видимо, бассейн. Иван понес мой чемодан в один из домов. Мы вошли и оказались в небольшом коридорчике.

– Самая младшая из сестер, наверное, спит в гостиной, – тихо произнес он. – Здесь надо разуться, – послышались торопливые шаги вниз по лестнице, и перед нами стремительно возникла бледная худая девочка. Она была во фланелевой ночной рубашке и вязаных носках, на лице – очки в проволочной оправе и выражение шизофренической радости. Она потерла Ивана по плечу и заулыбалась сияющей улыбкой, переводя взгляд с Ивана на меня.

– Это моя сестра Эдит, – представил Иван. Я протянула ей руку, она взяла ее обеими ладонями, и я тоже положила сверху свою вторую ладонь. Мы обе рассмеялись. Они с Иваном обменялись парой слов, и она вышла. Я услышала, как она бежит наверх.

– У нее прекрасное настроение, – сказал Иван.

– Я заметила.

– Она сегодня была на первом свидании, – объяснил он. При слове «свидание» я почувствовала, как сникло мое лицо, как я теряю жизнерадостность, которую ощутила при виде такого счастливого и симпатичного человека, и у меня никак не получалось это скрыть.

Мы поднялись на полпролета – до площадки со стальными книжными шкафами.

– Дом строился по нашему собственному проекту, – сказал Иван. Затем мы продолжили путь по узкой винтовой лестнице, которая привела нас в просторное темное помещение. Вдали за продолговатым окном, похожим на автобусное, виднелся холм с мерцающими огоньками. Иван с моим чемоданом вошел следом за мной в комнату и включил свет. Мы стояли в длинной мансарде со скошенным потолком и верхним окном. На приподнятой над полом платформе, словно остров, возвышалась огромная кровать.

– Я спал здесь, когда учился в последнем классе, – сказал Иван. – Теперь тут спит младшенькая. В этот мой приезд она сказала, что уступает мне старую комнату. Разумеется, я пытался возражать, но, как выяснилось, она очень любит спать на диване! Хотя отцу это не нравится. Его раздражает, когда с утра в гостиной спят, а он собирается на работу.

С лестницы высунулась голова Эдит.

– Извините, но я нашла только маленькое белье! – сказала она, забираясь в комнату. Она принялась вытряхивать подушки из наволочек. Квадратные подушки были, по меньшей мере, вдвое крупнее самых огромных подушек из всех, что мне доводилось видеть на кроватях.

– Пойдем, покажу ванную, – сказал Иван. Я пошла за ним вниз по лестнице до кухни, а потом – по другой лестнице до красностенной площадки между пролетами. Туалет и ванная оказались раздельными.

– С той стороны спят родители, – предупредил Иван. – Постарайся сильно не шуметь.

Я кивнула.

– Пойду пообщаюсь с сестрой. А ты, наверное, хочешь спать.

– Хочу.

– Разбужу тебя утром.

– Ладно, – ответила я. – Спасибо.

– Спокойной ночи, – сказал он.

– Спокойной ночи.

* * *

Когда я вышла из уборной, Иван с Эдит сидели в темной кухне, и нам пришлось еще раз пожелать друг другу доброй ночи. Эдит спросила, не хочу ли я принять ванну. Я ответила, что могу подождать до утра.

– Но тебе станет лучше уже сейчас, – сказала Эдит.

– Да, прими душ, – сказал Иван. – У тебя был длинный день.

Денек выдался не только длинным, но и полным дурных запахов. Я поднялась к себе, взяла шампунь и смену белья, а потом спустилась назад в ванную. Ванная напомнила мне Турцию – душ на гибком шланге, пластиковая табуретка, лимонный шампунь «Фа», отсутствие занавески. Из окошка под потолком дуло. Из горячего крана текла еле теплая вода. Чтобы раздеться, мне потребовались некоторые усилия. В зеркало я не смотрела.

В страхе набрызгать на пол или произвести шум я ограничивала себя в движениях, насколько могла. Абрикосовым детским шампунем, который мы со Светланой купили по акции в «Монопри», я дважды вымыла голову. Вода стала совсем холодной. От меня по-прежнему пахло барбекю. Я вымыла голову третий раз – холодной водой, и запах наконец исчез.

В кухне было темно и тихо, словно она пустовала уже много лет.

Между делом я огляделась в мансарде. На полу обнаружилась девичья блузка с короткими рукавами, а на длинном деревянном столе под окном стоял телескоп. Я хотела было в него посмотреть, но смутилась – возникло ощущение, будто лезу в чужой шкафчик с лекарствами. Шкафчик Бога. Да и что изменится, разгляди я пару звезд?

Я никак не могла приноровиться к огромным размерам кровати и подушек. Интересно, что если бы Эдит не сменила наволочки? Это сделал бы Иван? Или он просто вручил бы мне чистые наволочки? Или их бы вообще никто не стал менять?

Простыню не меняли, и в постели нашлось много чего. С ходу я обнаружила там носок, часы и талон парижского метро. Постепенно проявились и другие предметы – карандаш, еще талон метро, два желтых билета на парижскую электричку и книжка «Летс гоу: Таиланд» с закладкой на главе «Бангкок: где остановиться». Я погасила лампочку, и в комнате остался лишь свет огней с дальних холмов за окном.

* * *

Мать Ивана была вылитая Эдит. Поначалу я поразилась, насколько молодо она выглядит, но потом поняла, что хоть Иван и старше меня, мы, по большому счету, всё равно ровесники, и наши матери тоже запросто могут быть ровесницами. Я познакомилась с Илоной, самой младшей сестрой, которая носила выцветшее летнее платье по щиколотку. – Илона, – серьезным голосом произнесла она, когда мы жали друг другу руки. Она совсем не улыбалась, а лишь смотрела мне прямо в глаза – открыто и глубокомысленно. Иванова мать отметила, насколько, мол, это прекрасно, что у меня есть возможность со всеми познакомиться. Она добавила, что отсутствуют лишь две сестры: одна сейчас в трансильванском фольклорном лагере, а старшая – в пештской больнице с отцом своего парня.

– Боюсь, он умирает, – сказала мать, имея в виду отца парня. – Но ты ведь вернешься – тогда и познакомишься с остальными.

Иван спустил вниз чемодан. Я представила, как всю оставшуюся жизнь, до конца наших дней, Иван таскает мой чемодан в старую машину своей матери и обратно – и всё из-за меня. Прежде чем отправиться на квартиру бабушки Питера, мы должны были подбросить Эдит до электрички. Пока она собиралась, Иван решил показать мне сад. Снова прошел дождь, и земля под ногами пружинила. Мы шли под плодовыми деревьями, среди арбузных зачатков и выгоревших июньских роз. Иван научил, как по-венгерски будет «черешня» и «вишня», поинтересовался, различаются ли они в турецком[56], и спросил, что я больше люблю. Я предпочитала черешню, но такой ответ выглядел бы по-детски.

– А ты сам что больше любишь – вишни? – спросила я.

– Да, вишня куда интереснее. У черешни не настолько отчетливый вкус. Она сейчас как раз созрела, – он сорвал две темные, почти черные черешни, и одну протянул мне.

В облицованном пластиком пруду было полно жирных, лоснящихся оранжевых карпов с просвечивающими плавниками, с круглыми ртами, которые постоянно открывались и закрывались. Они всё время испытывали нужду.

– Какие прекрасные, – сказала я.

– Тот еще геморрой, – ответил Иван. Зимой карпов нужно вылавливать и перемещать под крышу. Он указал на их зимнее пристанище за пыльным окном времянки.

Вышла Эдит – длинная юбка и ботинки, словно лето уже прошло и наступила осень, пора важных дел.

* * *

В квартире Питеровой бабушки Шерил по-прежнему сидела под роялем, а Андреа обучала присутствующих, как говорить «пожалуйста» по-венгерски.

– Значит, тебя оставили на улице? – спросил Питер.

– Вахтер не хотел давать ключи, – сказал Иван.

– Почему ты не сказала соседке, что вернешься поздно? – снова спросил Питер. – Она бы оставила ключ внизу.

– Я не знала, кто моя соседка, – ответила я.

– Твоя соседка – Дон.

– Привет! – расплылась в улыбке пухлая рыжая девушка в футболке с надписью «Не греши словоблудием».

– Привет! – откликнулась я.

– Могла меня спросить, – сказал Питер.

– Я не подумала. Извини.

– Не надо извиняться, – вмешался Иван. – У вахтера наверняка был запасной ключ, он просто не желал войти в положение. Наверняка ждал от нас взятку.

– Ты сказал ему, что вы – от Андреа? – спросил Питер у Ивана.

– Я назвал ему твое имя.

– Но я же говорил тебе, что комнаты забронированы на имя Андреа.

– Нет, не припоминаю.

Питер улыбнулся Ивану и похлопал меня по плечу:

– Ладно, главное – что ты здесь. Давайте отнесем вещи туда, где моя бабушка не ходит и не свернет себе шею. Прекрасно. Мы готовы ехать?

– Питер хочет повезти вас на экскурсию, – сказал Иван, когда все начали вставать со своих мест. – У меня тоже дела.

– Хорошо, – ответила я.

– У тебя есть мой телефон.

Мы вышли шеренгой из квартиры и пошагали по галерее к лестнице. Иван немного отстал.

– Иди вперед, – сказал он. – Тебе надо подружиться с этими ребятами. Ведь именно им ты будешь звонить, если в деревне какие-то проблемы, – когда он это произнес, мир вокруг меня замер. – В смысле, – добавил он, заметив выражение моего лица, – пока я не вернусь из Токио.

– Да, – ответила я, тараща глаза как можно шире, чтобы слезы не лились через край.

* * *

Разговаривая с Дон после Ивана, я ощутила такой контраст, что мне стало казаться, будто Иван чуть ли не перестал существовать. Дон спросила, откуда я знаю Питера. Я ответила, что он – друг моего друга. Дон познакомилась с Питером пару месяцев назад в Лондонской школе экономики. Лондон чудесен, особенно сидр. Главный минус Лондона – там чернеют сопли. Но всё совершенно демократично – сопли черные даже у принцессы Дианы. К счастью, это обратимо.

– Я всего второй день в Будапеште и, сморкаясь, уже вижу, что сопли теперь вообще не черные. Наверное, здесь воздух совсем не загрязнен. Кстати о сморкании, я надеюсь, Питер покажет, где купить туалетную бумагу, поскольку в хостеле ее нет. Они, должно быть, пользуются газетами. В кабинках – залежи старых газет. Можно решить, что большую часть времени там живут только мальчики. Я не спрашивала Питера, но всё же в Будапеште туалетная бумага наверняка продается. Как думаешь?

– Да, – ответила я.

– Да, Будапешт – абсолютно современный город. Газетами наверняка пользуются только пацаны из колледжа. В любой стране пацаны из колледжа – грязнули. Надо будет здесь закупиться впрок на случай, если в деревне нет туалетной бумаги.

Когда я оглянулась на парковку, Ивана не увидела. Его машина там больше не стояла.

* * *

Питер сначала повел нас в «Американ Экспресс». Все, как и я, меняли или дорожные чеки, или доллары – банковских карт ни у кого с собой не было. Дальше мы пошли в книжный, где продавались разговорники. На одной из полок стояли английские книжки. Я взяла одну под названием «Любимые венгерские миниатюры». Первая миниатюра называлась «О банальности разговоров» и имела форму диалога:

– Как у тебя дела?

– Всё в порядке, спасибо, а у тебя?

– Тоже всё нормально, но зачем ты тащишь за собой этот канат?

– Это не канат, а мои кишки.

Вот и всё – вся история. Меня охватила оторопь. Неужели повышенное внимание к оковам банальности бесед, которое я заметила у Ивана, – это часть венгерского национального характера? Где граница между тем, откуда человек родом, и тем, кто он есть?

Я полистала книжку «Разное об ESL». Она предлагала массу ужасных советов. Если у вас в группе есть студент, который из робости воздерживается от активного участия в уроке, – говорилось там, – следует попросить остальных студентов расставить парты вокруг «неучастника» и проводить остаток урока следующим образом. Когда кто-то поднимает руку для вопроса, ответа или комментария, следует обращаться не к преподавателю, а к «неучастнику», который должен постараться ответить.

– Похоже, очень полезная книжка, – сказал Оуэн, листая другой экземпляр. – Много хороших упражнений.

Я открыла раздел с упражнениями. «Собака, которую пнул парень, – рыжая. Обведите правильный рисунок». На картинках изображались рыжая собака, пинающая мальчика, собака, пинающая рыжего мальчика, рыжий мальчик, пинающий собаку, и мальчик, пинающий рыжую собаку. Это напоминало тест для диагностики афазии Вернике.

– Пожалуй, я ее куплю, – решил Оуэн. – Не хочешь купить на двоих? Один из нас может читать, пока мы в Будапеште, а другой – взять ее в деревню и потом оставить там как подарок.

У меня не было желания читать эту книжку ни в Будапеште, ни в деревне, но выглядеть высокомерной тоже не хотелось, и я согласилась. Она стоила недорого. Правда, была довольно толстой, а Оуэн не взял сумку, поэтому мне в итоге пришлось таскать ее целый день.

Днем мы знакомились с достопримечательностями. Мы осмотрели церковь, в крипте которой лежали восьмисотлетние король с королевой. При турках она служила мечетью. Оконный витраж изображал сцены из жизни святого Иштвана, включая гибель его сына на медвежьей охоте.

– Считается, что стекла в этих витражах геометрически организованы по образцу исламских узоров, – сказал Питер. – Ты видишь сходство?

– Пожалуй, – ответила я с сомнением. – Это ты сказал.

Мы посетили здание театра, которое когда-то было кармелитским монастырем, его реставрацией занимался Кемпелен Фаркаш – тот самый, что изобрел шахматного турка. Мы видели гигантский, цветом как герой из «Невероятного Халка»[57], памятник, где фигурировали семь венгерских воинов верхом на конях биомеханической внешности. У одного из коней – оленьи рога. Правая рука святого Иштвана хранилась где-то в другом месте в каком-то в ящике. Цепной мост реставрировали после каждой мировой войны. Говорят, скульптор львиных статуй утопился со стыда, поскольку у львов отсутствовали языки, – правда, другие говорят, что если внимательно посмотреть им в пасть, то видно: языки – на месте.

Андреа рассказывала нам о названиях. Остров Маргит раньше назывался Кроличьим – то ли потому что турки, которые построили там гарем, трахались как кролики, то ли потому что первые венгерские правители любили охоту, но вблизи от города леса не было и они свезли всех кроликов на этот остров, чтобы там на них охотиться. Во время татарского нашествия Бела IV пообещал отдать Богу свою дочь Маргит, если ему удастся одолеть татар. Татар одолели. Бела построил на острове обитель и отправил туда дочь. Ей было девять. Она стала монахиней, никогда не мылась выше лодыжек и скончалась в двадцать восемь.

– Никто точно не знает, почему этот бастион называется Рыбацким, – рассказывала Андреа у Рыбацкого бастиона. – Одни говорят, что этот замок обороняла рыбацкая гильдия. Другие – что здесь раньше стояла рыбацкая деревня. А третьи – что в Средние века здесь был рыбный базар.

– Одно другого, похоже, не исключает, – сказал Оуэн. – В смысле, разве не могут оказаться верны все три версии?

Андреа бросила на него загадочный взгляд.

– Кто знает.

– Неужели эта площадь названа в честь одеяла? – спросила я у Андреа на площади Баттьяни. «Battaniye» по-турецки значит «одеяло».

– Площадь названа в честь графа Баттьяни, – ответила Андреа.

* * *

– Оуэн говорит, вы с ним купили интересную книжку, – сказал Питер. Я вынула из сумки «Разное об ESL».

– Селин ее первая заметила, – сказал Оуэн.

– Можно мне тоже почитать? – спросила Шерил.

– Разумеется, – ответила я. – Хочешь взять прямо сейчас?

– О, нет, сначала ты.

Я удивилась, когда узнала, что Шерил уже двадцать три, она выглядела так молодо – кудрявые волосы, острые черты лица. Она носила рубашку в полоску, белые шорты с белыми сандалиями, как у Пятачка, и маленькую сумочку с ремешком через грудь. Поначалу я увидела в ней родственную душу, поскольку она была единственным, не считая меня, членом группы, кто всерьез пытался выучить венгерский, и она носила подмышкой такой же самоучитель, какой я прятала в чемодане. Я держала свои занятия в тайне и притворялась, будто не понимаю ни слова, а Шерил практиковалась в ресторанах, постоянно задавая вопросы Питеру. Иногда она спрашивала его о тех же несоответствиях в учебнике, что озадачивали и меня, и в такие минуты я чувствовала особую с ней близость.

Неприятным сюрпризом для меня было узнать, что Шерил увлеклась венгерским из-за Питера, в точности как я – из-за Ивана. Мы были идентичны, хотя кое в чем и различались: когда Иван рисовал идиллические картинки со сливами и вишнями, я чувствовала напряг и недоверие, в то время как Шерил, похоже, всерьез увлекала вся эта буколическая фигня. Она постоянно задавала вопросы о деревне, где ей предстоит жить, – есть ли там горы, озеро, животные. Питер отвечал, что в Венгрии полно гор, озер с ледяной водой и резвых лошадей, и что, быть может, ей удастся взять у хозяев велосипед, тогда она наденет под платье купальник и отправится поплавать в озере у подножия гор, среди кроликов и оленей.

Шерил ужасно хотела, чтобы ее разместили в многодетной семье, где никто бы не говорил по-английски, и она смогла бы учить венгерский. Когда она в третий или четвертый раз заметила, как ей не хочется, чтобы в ее семье хоть кто-нибудь знал английский, Питер ответил, что в наших семьях, скорее всего, по-английски говорит хотя бы один человек. Это делается специально – ведь местные жители хотят практиковаться в английском, так же как она – в венгерском. Шерил сказала, что ее распределение наверняка можно изменить и найти ей семейство с кучей детишек, не знающих ни единого английского слова.

– Главное, чтобы там были те, кто хочет изучать начальный английский, а еще озеро и гора, и я тогда буду абсолютно счастлива, – сказала она, напомнив моего деда, который говорил, что он – простой человек с простыми вкусами:

– Всё что мне нужно – это немного молока от козы, которую месяц кормили зелеными лесными грушами.

* * *

Нам предстояло поехать в джаз-клуб и встретиться там с Габором – тем самым, что приторговывал обувью. Но сначала мне нужно было завезти в хостел свой чемодан, который до сих пор стоял в квартире Питеровой бабушки. Питер сказал, что осталось мало времени и что я могу поехать сама, а потом добраться до клуба на такси. Я записала название клуба, и Питер помог мне донести чемодан до трамвайной остановки. Пришла Андреа. Солнце клонилось к закату, и всё вокруг стало розовато-лиловым, золотистым и прекрасным.

– И что тебе было не оставить вчера свой чемодан в хостеле вместе с остальным багажом, – недоумевал Питер.

– Мы немного подождали, – ответила я, с тоской мечтая о том дне, когда, наконец, перестану отвечать за этот чемодан. – Но Иван торопился на встречу с друзьями.

– Да, хорошо, но вещи. Почему их нельзя было оставить в хостеле?

– Иван отсоветовал, ведь другим пришлось бы тащить чемодан наверх.

– Зато не было бы сегодняшних проблем. В смысле, всё равно твои вещи приходится кому-то таскать.

Я не ответила.

– Ладно, – сказал Питер. – Полагаю, всё к лучшему, поскольку тебе в итоге пришлось ночевать у Ивана, а вещи были при тебе. Оставь ты сумки в хостеле, это создало бы неудобства.

– Пети, я тут подумала, – вмешалась Андреа. – Ведь я могу ее отвезти. А потом все встретимся в клубе.

– Ты на машине? – спросил Питер.

– Разумеется, на машине!

– И она на ходу?

– Да! – И добавила, поддразнивая: – Нет, тебе придется ее толкать.

– Но тебе же приходилось!

– Это было год назад!

– Да, естественно. Ведь не может быть, чтобы это опять случилось.

Теперь чемодан тащила Андреа.

Моя комната была на четвертом этаже. Три кровати, три письменных стола, раковина, одежный шкаф, на стене – написанные карандашом математические уравнения. Они не могли быть делом рук Дон, противницы словоблудия. Мы оставили чемодан и ушли.

* * *

Джаз-клуб располагался в подвале. Саксофонист играл, согнувшись в три погибели, кривя лицо и глотая воздух между фразами. Казалось, звук идет откуда-то из-за пределов жизни. Ощущаешь не просто сочувствие, а – страх. Где-то сейчас Иван? – подумала я.

Питер протянул мне напиток с ломтиком лайма.

– Джин-тоник, – сказал он.

Сидр не продавали, но бармен смешал для Дон коктейль из яблочного сока, «спрайта» и водки, и Дон нашла, что так даже вкуснее.

В черной комнате с оранжевыми огнями и пульсирующей испанской музыкой мы танцевали, встав большим кругом. Мне это напомнило детсад, где тоже полагалось встать в круг и хлопать в ладоши. Я стала смутно, интуитивно догадываться, зачем люди пьют, когда идут на танцы, и мне пришло в голову, что, может, детсад потому и оставляет такое чувство – чего-то бесконечного и, некоторым образом, кругообразного: через всё это нужно пройти полностью трезвым.

Пока никто не смотрел, я вернулась к столику, где мы оставили вещи, нашла свою сумку и закурила. После первой затяжки у меня где-то позади глаз появилась энергия – слабая, но ощутимая. Вдруг среди курток и сумок я заметила Шерил с поникшей головой под пушистой шевелюрой. Я поприветствовала ее, она подняла на меня меланхоличный взгляд. У нее был вид больной собачки.

– Мне нехорошо, – произнесла она. – Вот бы Питер увез нас отсюда.

Ощутив приступ жалости к нам обеим, я предложила скинуться на такси.

– На улице стояло несколько машин, – сказала я.

– Ты можешь ехать, – ответила она после долгой паузы. – Думаю, уезжать раньше Питера – невежливо.

Что тут возразишь? Я еще раз затянулась.

– Питер говорил – ты из Турции, – рявкнул знакомый голос.

– О, привет, Габор, – ответила я.

– Мне интересно, как турки относятся к распаду Османской империи, – сказал Габор. – Сегодня вы – самая большая империя в мире, а завтра – республика размером с Техас.

– Ха, забавно, – произнесла я, ища глазами пепельницу.

– Интересно узнать типичную точку зрения турков.

Пепельница стояла через несколько столиков. Когда я вернулась, Габор продолжал выжидающе на меня смотреть.

– Примерно такая же, как у венгров – на то, что их республика – размером с Южную Каролину.

– Ха! – воскликнул Габор. – Трианонский договор! В точку!

* * *

В хостел мы вернулись в три часа. Дон болтала без умолку – даже когда чистила зубы. Подушки оказались того же размера, что и в Ивановой мансарде. Дон стала тестировать радиочасы, из-за чего в комнате зазвучал венгерский женский голос. В попытках приладить свое туловище к гигантской подушке я уснула.

Следующее, что помню, – Луи Армстронг с песней «Какой чудесный мир»: «Я вижу, как друзья жмут друг другу руки, спрашивают, как дела. А ведь они говорят: “Я люблю тебя…”»

Я вспомнила времена, когда мы с Иваном жали друг другу руки, и на глаза навернулись слезы.

Женская душевая в общаге оказалась просторным кафельным помещением без перегородок – просто ряд душевых головок.

– Точно как в фильмах про концлагеря! – воскликнула Дон, стягивая через голову юбку и вылезая из трусов. У меня перехватило дыхание. Взрослая жизнь щедра на удары. Я разделась и повесила одежду на металлический крючок.

– Надеюсь, то, что здесь течет, – это вода! – весело крикнула Дон, включая душ. Я оглянулась посмотреть, но тут вспомнила, что мы совсем без одежды, и отвела взгляд.

Душ был превосходным – мощный напор и почти нестерпимо горячая вода.

– Как горячо, – сказала Дон. – Пол наклонный. Зачем я только трачу время на бритье ног? – Через минуту от душа Дон в сторону слива хлынул каскад пены. Такой же каскад низвергался по моим плечам.

– Разве не печально, что девочки куда больше стесняются своего тела, чем мальчики? – сказала Дон. Я согласилась: печально.

* * *

В восемь утра мы встретились на станции, чтобы электричкой поехать в Сентендре – живописный исторический городок на Дунае, как объяснил Питер. Андреа принесла кифли – рогалики, которые первыми испекли венгры в честь венской победы над турками, потом Мария Антуанетта познакомила с ними Париж, где кифли стали называть «круассанами». На вокзале в Сентендре мы карабкались к выходу по двум сломанным эскалаторам в бетонном желобе, исписанном граффити. Я прочла свое первое полное предложение письменными буквами на настоящем венгерском языке. «Здесь был Янош», – сообщало оно.

Мы вышли на солнечную, смутно знакомую площадку. Через секунду я узнала современные солнечные часы, китайский ресторан и то песчаное место, где у Ивана перегрелась машина. Так значит, мы ездили в Сентендре. На сей раз путь лежал не вдоль реки, а по извилистой дороге в старый город. Там было полно сербских церквей. Мы прошли мимо Музея марципана с марципановым Элвисом в окне и остановились послушать слепого аккордеониста. Питер в такт музыке хлопал в ладоши, заглядывая нам по очереди в глаза и улыбаясь. В оформлении православного креста присутствовал пронзенный змей, символ победы над турками. Оуэн умел читать старославянские надписи. Какие-то сербские купцы возносили Богу хвалу за конец чумы.

В церкви узнаваемо пахло церковью. Фрески на хорах написала одна художественная община. Христос и апостолы с весьма специфическими, человеческими лицами сидели рядами, устремив взгляды вперед. Так порой выглядят люди, которых видишь в самолете по дороге из туалета к своему месту. Собор был «построен далматинцами».

На верхушке холма располагалась мощеная площадь с парапетом и множеством художественных палаток. У одной из них немецкая чета вопила, глядя на изображение каких-то ковбоев. Они просто показывали на картину и орали. Сам художник со скучающим видом облокотился о парапет и курил. Он стоял спиной к главному виду – там, словно фантастический салат, расстилался город.

На другой картине было нарисовано семейство с бодрыми улыбками; «А сейчас мы поотрываем друг другу конечности», – мысленно назвала ее я.

* * *

Три девушки из нашей программы – Шерил, Дон и Виви – то и дело вместе фотографировались. Главная проблема групповой фотосъемки – что кто-то должен снимать. Мы с Андреа всё время предлагали свои услуги, но правила этикета заставляли хозяина камеры просить помощи у посторонних, чтобы в кадр попали все.

Позируя с остальными у пушки, я думала: когда теперь увижу Ивана? Он сказал: «Ты должна мне позвонить». Когда это было – вчера или уже очень давно? Насколько близки Иван и Питер, как часто они общаются? Знает ли Иван, что мы – здесь? Я посмотрела на часы. За последние двадцать минут время практически не сдвинулось.

Немка теперь держала в вытянутой руке другую картину, разглядывая ее поверх очков. Там были изображены овцы, пастух и нечто вроде швабры, существующее отдельно.

* * *

Питер куда-то отлучился. Мы ждали его на парапете напротив дорожного кольца со статуей медведя.

– Этот тот медведь, что съел у Иштвана сына? – спросила я Андреа. Я просто хотела задать вежливый вопрос, но вышло как-то резко.

– Не думаю, – ответила она.

– Просто это напомнило твою историю, как Иштванова сына задрали медведи.

– А! Возможно, это – один из них. Но не думаю, что скульптор имел в виду какого-то конкретного медведя.

– Как по-венгерски будет «медведь»? – спросила Шерил.

– «Медве», – ответила Андреа.

– Почти как по-русски, – сказал Оуэн.

Андреа объяснила, что в давние шаманские времена медведь в Венгрии считался священным животным. Соответствующее венгерское слово столетиями оставалось табуированным, поэтому венгры вместо него позаимствовали слово у славян.

– Ого! А как звучит табуированное слово? – спросила Виви.

– Кто знает, – рассмеялась Андреа.

Виви вытаращила глаза.

– О-о – тебе нельзя его произносить.

Для купания было прохладно, но двое всё же купались – полногрудый мужчина и крошечная девчушка в голубом бикини. Она едва не лопалась от восторга. Мужчина в неловкой позе, словно гость, явившийся первым, стоял по колено в воде, перемещая свой вес с ноги на ногу и потирая плечи. Потом он присел, и над поверхностью осталась лишь голова. Потом вовсе исчез и вынырнул почти через минуту с оторопью на лице. Девочка захлопала в ладоши и завизжала, ухватила его за плечи, развернула и вскарабкалась вверх по спине. Мужчина с облепленным листьями торсом встал на ноги. В радостном порыве девочка запела. Она была такая счастливая – но не понимала сути вещей. Не ведала их значения. Она знала еще меньше, чем мы.

* * *

В Будапешт мы возвращались на пароме, где было полно кутивших дам за пятьдесят. Сцепившись локтями, они плясали, притопывали, пели и кашляли. В баре они громко чокались бутылками со стойкой. Немногочисленные мужчины в их компании находились за столиками, рухнув лицами в сложенные руки. Прямо сидели лишь двое, они карманным ножиком пытались управиться со сделанной на века палкой салями.

Свободные места отсутствовали. Где бы мы ни встали, всё равно мешали проходу от бара к женской уборной. Мы с Оуэном и Дон вскарабкались по трапу и очутились на пустой верхней палубе. Там сели на бухты канатов. Оуэн задремал. Я, обхватив колени, наблюдала пейзажи, скользящие за металлическими, окрашенными в белый тросами.

Солнце скрылось за плоским серым небом. Цвет зелени проплывавших мимо деревьев был насыщенным, почти пластиковым.

– «Саутерн Комфорт»[58], – говорила Дон. – Как думаешь, они не обидятся?

– Не вижу причин, – ответила я, пытаясь понять, при чем здесь «Саутерн Комфорт».

– Питер сказал привезти подарки, ведь так? Еще он говорил, что венгры любят выпить. Я хотела подарить что-нибудь характерное для того места, откуда я родом. Мать была вне себя, когда узнала, что у меня за подарок. «Ты бы еще им винтовку купила», ругалась она.

– От «Саутерн Комфорта» я бы сейчас не отказалась, – заметила я.

– Я тоже. – Она уперлась ногами в ящик со спасательными жилетами. – А ты какой подарок везешь?

– Шоколад.

– Шоколад, – она вздохнула.

– Боюсь, ненароком его съем, пока доеду, – сказала я, притворяясь, как это принято, будто при виде шоколада невозможно устоять.

– А что если я ненароком выпью бутылку «Саутерн Комфорта»?

Небо было кремово-серого цвета, но если смотреть не мигая, оно начинало искриться и колоть глаза. Дон вдруг нехарактерно для себя умолкла. Она спала.

Мимо скользил элегантный дом современного дизайна – настолько близко, что его почти можно было коснуться. Я стала гадать, кто там живет и есть ли у них дочь.

Я вынула из сумки «Дракулу». В первом абзаце герой, юрист по недвижимости, приезжает в Будапешт. Перейдя Дунай по одному из «восхитительных западных мостов», он оказывается «среди традиций турецкого владычества». Ему предстоит ехать в Трансильванию, чтобы помочь Дракуле с покупкой кое-какой лондонской недвижимости. Дракула, выучивший английский по книгам, просит гостя поправлять произношение. «Но граф, вы прекрасно говорите!» – возражает тот.

У юриста начинается множество проблем. Инкуб, суккуб, волки. Дракула всё время перехватывает его почту. Я сразу же увидела, в чем ошибка юриста: он не завел себе друзей. И конечно же, теперь у него в деревне проблемы.

В Будапешт мы вплывали, когда уже опустились сумерки, город был весь залит густой багровеющей синевой, а на восхитительных западных мостах уже зажглись огни. В реке отражались электронные щиты, рекламируя вверх ногами пиво «Туборг» и камеры «Минолта».

Остаток вечера мы на открытом воздухе смотрели «Любовный напиток» Доницетти. Исполнители с мольбой вглядывались в аудиторию, словно мы чем-то могли им помочь. Любовное зелье: что за странная идея? Ты любишь ее, ту, что тебя не любит, – и что же хорошего в эликсире, который превратит ее в другого человека? Я весь спектакль разглядывала зрителей на трибунах – людей среднего возраста в практичной одежде. Их всех, без исключения, волновала любовь – но до какой степени? Сильно или чуть-чуть? Опера шла очень долго. Пока эти двое, самые молодые на сцене, не поженятся, домой никто не уйдет.

* * *

Настало воскресенье. Нам предстояло посетить мессу в знаменитом соборе и баню в знаменитом отеле, где моешься абсолютно голым и кто-то трет тебя чем-то прекрасным. Радиобудильник Дон включился в полвосьмого. Зарыв голову под гигантскую подушку, я проклинала все организованные религии – а особенно ислам и католичество. Если бы не исламская одержимость банями, Будапешт, возможно, обошелся бы без традиции общественных бань, она угасла бы вместе с римлянами, и если бы не ислам, османы, может, даже не пошли бы на Европу и Ивану не пришлось бы в детстве читать все эти книжки. Если бы не католичество, не было бы никаких утренних месс, и Иван не слал бы мне витиеватые письма о свободе, преисподней, невинности и совращении. На этой точке я разозлилась окончательно. Да какого черта мне идти слушать, как эти ребята говорят на латыни.

Радиобудильник вновь играл Луи Армстронга – на этот раз «Блубери Хилл». Не успела Дон проснуться, как из нее тут же посыпались вопросы: что ей надеть и нужно ли брить ноги, если она брила их только позавчера. При попытке заняться бритьем в раковине она порезала ногу. Но главная беда заключалась в другом: у нее начались месячные. Дон сидела на краю кровати, обхватив голову руками.

– Как думаешь, в баню можно с тампоном?

Я понятия не имела, какого рода аргументы смогли бы поддержать или опровергнуть вывод о том, что в баню с тампоном можно.

– Да, – ответила я.

– Правда? – она встала. – Я тогда просто надену купальник, да? Как думаешь, там будет еще кто-нибудь в купальнике?

Я ответила утвердительно. Настроение у Дон приподнялось. Поднять настроение Дон – это так несложно.

Паспорт, билеты на самолет и дорожные чеки Дон носила в пристегнутом к телу кармане на молнии. Мелочь – рядом в фирменном кошельке поменьше, прикрепленном к лифчику. Он назывался «бюстгальтерный тайник». Увидев, что я собираюсь оставить паспорт с чеками в комнате, она принялась настаивать, чтобы я спрятала их в деревянном одежном шкафу вместе с остальными нашими ценностями – моим плеером, бутылкой «Саутерн Комфорта» и ее радиобудильником. Я не могла взять в толк, почему шкаф взломать сложнее, чем нашу комнату.

– Скорее бы уже приехать в деревню, – сказала Дон, – просто из соображений безопасности. В смысле, в маленькой деревне я смогу хранить все свои вещи в чемодане и если в один прекрасный вечер замечу пропажу, то буду знать, кто это сделал. – Я представила, как Дон, подобно мисс Марпл, ходит от одного деревенского дома к другому и разгадывает тайну украденного радиобудильника.

* * *

– Я, наверное, возьму погодный купон, – обратилась я к Питеру в лобби.

– Погодный купон? – У него был изумленный вид.

– Ну, может, не буквально…

– Что такое «погодный купон»? – спросила Андреа.

– Это обещание сделать что-либо в другой раз, – ответил Питер. – Скажем, у тебя есть билет в оперу на открытой площадке, но пошел дождь. И тебе могут выдать «погодный купон», с которым ты сможешь прийти на другой спектакль. Это метафора. Если мы с тобой договорились сходить в кино, а я беру «погодный купон», это значит, что сегодня я пойти не могу, но обещаю, что мы сходим позже.

– Ясно, – произнесла Андреа, в ее голосе звучало легкое сожаление, что в кино им пойти не удастся.

– В общем, я не иду на мессу, – сказала я.

– Но это не совсем погодный купон, – заметил Питер.

– Правда. Я неточно выразилась. Зато теперь я лучше понимаю это выражение. Смогу научить ему деревенских детей.

– Прекрасно, – ответил Питер. – Такие вещи я рад слышать.

* * *

Остаток утра я провела на самой солнечной части кровати, читая «Дракулу» и поедая вафли с фундуком. «Дракула» превратился в раздробленный роман с разными рассказчиками, наименее любимый мною вид повествования. Откуда-то взялся какой-то ковбой с фразами типа «Мисс Люси, я знаю, что недостоин даже застегивать ремешки вашей тухли». Мне было прекрасно известно, что «тухля» – это что-то про испорченную еду, и мне не нравилось, что ковбой намекает на иные значения. Автор никак не мог определиться со способностями и ограничениями Дракулы: существуют ли обстоятельства, при которых он может выбраться из гроба днем или навредить человеку с крестом; способен ли он управлять всеми животными или только некоторыми; обязательно ли укушенный становится вампиром?

Потом из Амстердама нарисовался Ван Хельсинк и всё объяснил: «Таким образом, фокусы доступны ему только в определенных пределах – когда он находится в своем земляном доме, доме-гробу, доме-преисподней. В остальное время он может обращаться, только когда наступает время». Я никогда не видела, чтобы голландец так говорил. Английский у голландцев всегда изумительный.

Я пролистала до биографии автора. «Кроме изучения чистой математики Стокер активно участвовал в Философском обществе», – говорилось там. Странно, подумала я, что математик создал столь внутренне несогласованный мир.

* * *

Днем я села на первый попавшийся трамвай и поехала куда глаза глядят. Трамвай миновал место, где жила Питерова бабушка, и свернул на незнакомую улицу, там домов становилось всё больше. На каждой остановке выходило по паре человек, но никто не садился. Вскоре в трамвае остались одни старики. Изгороди из сетки-рабицы постепенно стали превышать числом деревянные заборы, а под рельсами вместо гравия был теперь песок. Еще через пять минут даже стариков не осталось, кроме одного, который не то вырубился, не то помер.

Я высадилась на узенькой, усаженной деревьями улочке напротив сетчатой изгороди. С другой ее стороны на меня со всей дури залаял доберман. Там висела табличка HARAPÓS KUTYA. Я посмотрела в словарь. Оказалось, «злая собака».

Почти у каждого дома имелась такая табличка и в подтверждение – собака во дворе. Я обогнула квартал. Лай не прекращался ни на минуту. Из человеческих существ мне попались лишь две пожилые женщины в шезлонгах. Их головы поворачивались по мере моего приближения. «Добрый день», – сказала я, проходя мимо. «Добрый день», – ответили они. Я обернулась, они продолжали смотреть.

* * *

Вернувшись, я вышла из трамвая и пошла по прямой в поисках телефона. Будка стояла в окружении каменных домов с оштукатуренными фасадами всех оттенков желтого. Я вынула записную книжку с Ван Гогом и хотела позвонить Ивану. Вместо этого набрала Светланин белградский номер. Трубку сняла тетя Бояна. Она сказала, что Светлана утром приехала из Италии и теперь спит.

– Наверное, этот парень совсем ее вымотал, – сказала она. – Она расстроится, что пропустила твой звонок. У тебя есть номер, куда можно позвонить?

Такого номера у меня не было.

Я взглянула на часы и поняла, что в Нью-Джерси уже утро. Мать ответила после второго гудка. – Да? – спросила она холодным голосом.

– Это я, Селин.

Последовала пауза.

– Селин, милая! Где ты? Тебя слышно, словно ты в соседней комнате.

– Я еще в Будапеште, – ответила я. – Очень хорошая связь.

– Ты из гостиницы?

– Нет, из автомата. Обычный уличный телефон.

– С тобой есть кто-нибудь?

– Нет.

– Ты одна на улице? А сколько времени?

– Тут самый разгар дня. Три часа.

– А, ну ладно. – Она вздохнула. – Просто не могу себе представить. Не могу представить, что ты – на другом конце света, на улице, в телефонной будке, – она попросила описать улицу. Я рассказала ей про желтые дома. И про бегонии в цветочном лотке.

– Звучит симпатично, – произнесла она. Потом спросила об Иване. Я сказала, что познакомилась с его матерью.

– У него есть мать? Невероятно. И как она?

– Хорошая, – ответила я. – Подарила мне книгу.

– Что за книга?

– Про Венгрию. Здесь все одержимы тем, что они венгры.

– А остальная семья? Ты с ними тоже познакомилась?

Я объяснила, что познакомилась со всеми, кроме сестры в Трансильвании и сестры в больнице.

Мать вздохнула.

– Он захочет на тебе жениться, – сказала она. – Я очень переживаю. Именно так и бывает, когда мужчины знакомят тебя со своими сестрами.

– Не волнуйся, никто не собирается на мне жениться, – ответила я. Но в глубине души затрепетала.

* * *

Вечером мы ходили в оперу на «Риголетто». Это оказалась история о бедной девушке – ее сначала обесчестили, а потом убили. Судя по всему, это ужасно огорчило ее отца.

В хостел мы вернулись в полночь. В лобби работал телевизор – скоро начиналась летняя Олимпиада. Рано утром нас ждал отъезд в деревню.

Мы собрали вещи, и Дон сказала, что хочет написать в дневник. Она взяла скоросшиватель с тремя зажимами, стопку брошюр и билетов, ножницы и клей. Я достала свой блокнот. Где-то часы пробили два. Дон решила позвонить родителям в Техас, где сейчас только семь вечера. Я было подумала позвонить Ивану, но в доме его родителей уже два ночи.

Дон задержалась на пороге.

– Гляди-ка, тебе записка! – Она протянула мне сложенный листок – чье-то письменное задание с ответами в миллилитрах. Ковач Чаба всё решил верно. Я развернула записку.

«Дорогая Селин, – прочла я. – Возможно, это последний из долгой серии приступов тоски по тебе. Сейчас еду домой. Я весь день пытался тебя найти. Если захочешь сегодня позвонить, можешь звонить допоздна. Иван».

Дверь за Дон закрылась. Я представила путь по лестнице в лобби, телефоны в темноте, монеты в руке, его голос. Судорожные попытки придумать, что сказать, – с небольшими передышками, пока слушаешь, что придумал сказать он. Потом снова гудки, они здесь звучат выше, чем в Америке, они есть всегда, как море в раковине, – а потом снова тусклая пустота в груди – как сейчас, только хуже.

В то же время я была уверена, что однажды очень захочу услышать его голос, но у меня не будет возможности, и я мысленно вернусь к той минуте, когда он просил меня позвонить, и эта просьба покажется мне столь же непостижимой, как приглашение побеседовать с покойником.

* * *

Вернулась Дон и сказала, что телефоны не работают. Наверняка она пыталась опускать не те монеты.

В дверь постучали. Это оказался Питер с пластиковым библиотечным пакетом – вроде тех с надписью «МОКРАЯ КНИГА – НЕ МЕРТВАЯ КНИГА». Он не мог попасть в бабушкину квартиру, ему нужно было где-нибудь ночь перекантоваться, и он вспомнил, что у нас есть лишняя кровать.

– Можно? – спросил он.

– Разумеется, – ответила Дон.

Питер посмотрел на меня.

– Конечно, – сказала я.

Зубная щетка лежала у него в пакете – это входило в противоречие с версией о бабушкиной квартире. Но я была рада, что он здесь. Хоть Питер и друг Ивана, он всё же представляет мир, где всех этих неопределенностей и заморочек как бы и нет.

Июль

Кто-то где-то ел сырой чеснок из пакета. У нас было отдельное купе. На стекле висели капли дождя. Самая тучная то и дело скатывалась вниз, словно неудержавшаяся слеза. Поезд тронулся. Капли постепенно стали жестче, они чертили на окне рваные линии, похожие на график неведомого процесса.

Все заснули. Питер как-то уменьшился, превратился в куклу самого себя – причем голова Андреа на его плече оставалась естественной величины. Шерил спала, сидя прямо, ее веки и бледные кисти на подлокотниках подрагивали. Виви, наделенная талантом создавать комфорт, сделала из своей куртки подушку и прильнула к ней, прислонив к стеклу. Голова Дон качалась всё ближе у моего плеча, пока не обрела на нем, наконец, покой всей своей тяжестью. Поезд въехал в туннель. Я закрыла глаза.

* * *

Второй поезд оказался более людным, там пахло природой человека. По проходам, пошатываясь, ходил мужик с магазинной тележкой, заполненной спиртным. Не было еще и восьми утра, но бизнес шел лихо – и в разлив, и бутылками. Разлив осуществлялся в мутный бокал, прикрепленный к тележке шнурком и изолентой. На неровном участке мужик и его тележка ввалились в чье-то купе; пара бутылок разбились, и испарения добавили новые нотки в и без того мощный букет.

Глядя в окно на разматывающуюся ленту полей подсолнуха и желтых церквей, я пыталась подготовиться к разным возможным ситуациям в деревне: как быть, например, если в меня врежется ребенок с оленьими рогами. Я долго размышляла, но прогресса в мыслях так и не достигла.

* * *

Мэр главного села встретил нас на станции и доставил в здание муниципалитета. В конференц-зале висели плакаты, освещающие разные аспекты венгерской деревенской жизни: средневековый замок, увитая виноградом беседка, парень за жаркой целого быка. Мэр выступил с речью, Питер переводил. Он поблагодарил нас за то, что мы приехали поделиться своей культурой и языком, и выразил надежду, что и мы, в свою очередь, уедем не с пустыми руками. Потом он спросил, владеет ли кто-нибудь из нас HTML[59] – его селу нужен свой сайт. HTML владел Оуэн. Мэр пожал ему руку и сказал, что он, Оуэн, будет жить у него дома.

Сын мэра, подросток по имени Бела, повел нас на экскурсию. На шее у него висели ярко-желтые наушники, чей шнур исчезал за пазухой пухлой куртки. Когда Виви спросила, что он слушает, Бела вынул CD-плеер и пустил его по кругу, чтобы мы ознакомились с венгерским рэпом. Мне, честно сказать, раньше не доводилось держать в руках CD-плеер. Сначала я услышала едва заметное шипение, а потом какие-то парни с удивительной четкостью звучания заорали по-венгерски. Они были прямо здесь и орали тебе в ухо.

Мы следовали за Белой по грязной щебеночной дороге мимо розовых деревянных домов и небольших участков с кукурузой и подсолнухом, пока не подошли к церкви двенадцатого века. Она была закрыта. Сзади у виноградника стоял домик с табличкой «Смотритель Янош Секереш». Бела заколотил в дверь и в окно, и на пороге, потирая глаза, появился сам Янош Секереш. Отперев церковь, он пустился в часовой рассказ о колоннах, нефах, Каине и Авеле.

Не исключено, что в здешней крипте некогда хранился фрагмент одного великого короля. Сначала короля похоронили в Будапеште, но потом его канонизировали, эксгумировали и по частям разослали в реликварии по всей стране. Остаток останков перезахоронили. Во время османского нашествия их снова выкопали и увезли в безопасное место – возможно, в эту самую крипту, хотя, может статься, что и не сюда. Смотритель скрупулезно взвесил вслух все аргументы за и против. В любом случае, сейчас здесь ничего нет, поскольку после ухода османов останки переправили назад в Будапешт. Я ожидала увидеть крипту темной и унылой, но она оказалась бледно-светлой, с желтым сводчатым потолком и арочными проемами – а вдруг так же будет и со смертью?

* * *

Мы посетили местный музей. И там, словно в надоедливом сне, снова был Янош, он говорил о разных способах превращения хлопка в нить. В задней комнате женщина подала нам свиные стейки. Я раньше никогда не пробовала свиной стейк. Родители редко ели свинину. В Турции ее вообще мало кто ест, даже атеисты. Поначалу мне на глаза навернулись слезы, и я проглотила кусок с большим трудом. Но потом увидела, что эта пища ничем не отличается от любой другой.

В адрес Белы непрерывно сыпались вопросы. Я слушала очень внимательно, чтобы понять, как общаться с венгерскими деревенскими подростками. Ничего полезного не почерпнула. Оуэн спросил, бывал ли Бела в Будапеште – всего два часа на электричке.

– В Будапеште? – переспросил Бела.

– Мы только что оттуда, – пояснил Оуэн.

– Мы с друзьями иногда ездим в Пешт на выходных, – ответил Бела. Он с нескрываемым изумлением оценил Оуэна взглядом и сказал, что по возрасту они могли бы быть братьями.

Когда Виви извинилась, что медленно ест, Бела ее похвалил:

– Если ешь медленно, чувствуешь пищу.

– Пищу не чувствуют, – сказал Оуэн. – Ее ощущают.

– Да, – ответил Бела. – Но я имею в виду нечто большее.

– Может, наслаждаться, – предложил Дэниел. – Когда ешь медленно, ты наслаждаешься.

– Наслаждаешься, – повторил Бела.

– Ты получаешь удовольствие, – сказал Оуэн. – Ты смакуешь.

– Макаешь?

– Нет, не макаешь, а смакуешь. Это как наслаждаешься, но медленно.

– Не знал этого слова, – ответил Бела с огоньком в глазах.

Я поняла, что никогда не стану поправлять человека, который скажет «чувствовать пищу». И ученики Оуэна будут в итоге знать слово «смакуешь», а мои – говорить «papel iss blonk».

После обеда мы вернулись в конференц-зал. Там собрались представители деревень, чтобы выбрать себе новых преподавателей английского. Первым был усталого вида врач из той самой деревни, где ученик хотел забодать Сэнди оленьими рогами.

– Нам нужен крепкий парень, – сказал доктор. В деревню с рогами записали Фрэнка.

Остальными представителями оказались местные учителя английского, все – женщины. Сначала они взялись за Шерил, но та лишь покачала головой и сказала, что ищет семью, где никто не говорит по-английски.

После Оуэна и Фрэнка распределили Дон и Виви, а потом – Дэниела. Остались только мы с Шерил, а из деревенских представителей – одна крашенная прядями женщина с добрым лицом.

– Привет, меня зовут Маргит, я преподаю английский в Кале, – обратилась она к Шерил. – Ведь ты, кажется, Шерил.

Шерил кивнула.

– Я жду семью, где никто не говорит по-английски, – сказала она.

– Ясно. Да, ситуация неловкая, поскольку я преподаю английский. – Маргит улыбнулась мне. – Значит, со мной едешь ты?

– Будет еще одна семья? – спросил Питер у мэра.

– Пока никого нет из Апафальвы. – Мэр посмотрел на часы. – Нужно подождать.

– А рядом с Апафальвой есть горы? – услышала я голос Шерил, когда мы выходили из зала.

– Бедная Шерил, – говорила Маргит, пока мы пытались разными маневрами засунуть мой чемодан в ее «Форд Фиесту». – Мне не нравится, что она там осталась. Не понимаю, зачем ей непременно семья без английского.

– Она очень хочет выучить венгерский. И считает, что у нее получится лучше, если в семье никто не будет говорить по-английски.

– Жаль, ведь едва ли удастся найти такую семью. Дело в том, что семья без английского постесняется принять у себя американскую студентку. Мы хотим, чтобы вы чувствовали себя комфортно.

– У Шерил своеобразные представления о комфорте, – ответила я.

– Мне кажется, у вашего друга Питера представления тоже своеобразные. Вы правда ехали из Пешта на шестичасовом поезде?

– На самом деле мы сели в полседьмого.

– Это странно и недоступно моему пониманию – есть масса поездов, которые отправляются позже. Чем вы занимались всё утро?

– Ходили на экскурсию.

– Еще интереснее. То есть вы в полседьмого утра выехали из Будапешта в Фельдебрё, чтобы пойти на экскурсию.

– Наверное, Питер хотел показать нам крипту.

– А, понимаю. Что ж, крипта интересная. Она весьма древняя. Тебе понравилась?

– Очень, – ответила я. – Но, думаю, наша экскурсия немного затянулась.

Маргит спросила, сколько мы там пробыли. Когда я ответила, она чуть не умерла со смеху.

– Вы в полседьмого выехали из Будапешта, чтобы больше часа проторчать в крипте! Только посмотри на себя! У тебя черные круги под глазами.

– Правда?

– Правда. Что бы подумала твоя мать? Она бы решила, что мы тебя здесь пытаем.

– Нет, она бы решила, что я вырабатываю характер.

– Характер! Два часа в крипте!

Маргит свернула с сельского шоссе на грунтовую дорогу. Телефонные и электрические столбы казались необычайно долговязыми – возможно из-за мелких домиков, белых оштукатуренных коробок с темно-красными крышами. Небольшие участки земли были отведены под высокие лиственные культуры. Когда мы к ним подъезжали, они производили впечатление хаотической чащи, а под определенным углом зрения чудесным образом выравнивались в стройные ряды. Но через мгновение, на подъезде к очередному дому, вновь пускались в полный раздрай.

* * *

В семье Маргит мне предстояло провести только первую неделю. В деревне многие хотят, чтобы у них пожил преподаватель английского, и поэтому мне придется сменить три дома. Почти три недели я буду преподавать, а неделю проведу с детьми в лагере неподалеку от Сентендре.

Семейство Маргит состояло из ее мужа Дьюлы, их детей Норы и Фери и собаки Барки. Еще там была уйма кошек, но в дом их не пускали. Нора раздала им всем имена, ведомые только ей самой. Мне доводилось встречать женщин того же физического типа, что и Маргит, а вот людей, похожих на Дьюлу, я никогда раньше не видела. Жилистый, загорелый, с золотистыми усами, он носил заправленную в джинсовые шорты клетчатую рубаху с длинными рукавами и синюю кепку с козырьком.

– Wilkommen![60] – сказал он, достал мой чемодан из багажника и понес его наверх.

Второй этаж в доме построили недавно; в передней комнате на стенах были видны деревянные балки крест-накрест, из щелей торчал розовый пух теплоизоляции, а с оконной рамы еще не сняли полиэтилен. Вторую же комнату уже полностью завершили, в ней было красиво – желтый ковер, зеленый диван-кровать, стол со стеклянной столешницей и вазой с золотарником, а в углу – небольшое ощерившееся чучело ласки. Когда Маргит увидела ласку, ее лицо напряглось, и она что-то сказала Дьюле; тот пустился в пространные объяснения.

– Муж решил, что у тебя в комнате слишком пусто и что тебе, возможно, понравится эта ласка, – сказала Маргит, повернувшись ко мне. – Можем забрать ее вниз. Никаких обид, – мне было неясно, кто может обидеться – муж или ласка. В любом случае мне казалось очевидным, что если хочешь стать писателем, от чучела ласки отказываться нельзя.

– Ты уверена, что не испугаешься, когда проснешься? – спросила Маргит.

– О, нет, не испугаюсь, – ответила я. Проснувшись, я испугалась.

* * *

Острые, как лезвия, кусочки огурца плавали в ледяном свекольнике. Здешняя свекла входила в полное противоречие с моими прежними представлениями. Посреди ужина Дьюла вышел из дома и вернулся с полуторалитровой бутылкой из-под колы, наполненной домашним, чернильного цвета вином, которое они хранили в сарае. Дьюла наполнил три массивных бокала и взял один, Маргит переводила его слова: я должна чувствовать себя как дома, и если я вдруг ночью проголодаюсь, то могу съесть любую пищу, какую увижу.

Манера речи Маргит напоминала Ивана – она так же произносила мое имя и задала вопросы: какими языками я владею или в каких странах успела побывать? Маргит бывала в Париже, Вене и Петербурге, когда тот еще назывался Ленинград. При советской власти она двенадцать лет изучала русский, но всё забыла.

– Очень жаль, – сказала она, – такой красивый язык.

Раз в два года Маргит ездила в Лондон с группой учеников. В последнюю поездку дождь лил каждый божий день, поэтому они ежедневно после полудня только тем и занимались, что распивали у нее в номере скотч. В баре они пить не могли, поскольку большинству еще не исполнилось восемнадцать. Маргит это казалось странным, поскольку в Венгрии нет возрастного ценза на алкоголь, да и кроме всего прочего, разве она всё равно не несет за них ответственность – хоть в баре, хоть в частном номере? А скотч в Лондоне весьма недурен.

Маргит спросила, что я думаю о сериале «Скорая помощь», который только что начал идти в Венгрии. Ей показалось, что он не такой глупый, как «Даллас».

* * *

После ужина настало время наведаться на поля. Всё семейство погрузилось в машину. Стоило Дьюле открыть багажник, Барка сразу запрыгнула внутрь и улеглась – похоже, она всё время так ездит. Маргит с детьми забрались назад, я села рядом с водителем и пристегнулась. Дьюла стал что-то кричать, размахивая руками.

– Он говорит, ему как водителю можно доверять, – засмеялась Маргит. – С ним безопасно, к тому же это совсем рядом.

Я сразу отстегнула ремень. Веселье лишь усилилось.

– Нет-нет, – сказала Маргит, – с ремнем ты будешь чувствовать себя в безопасности! – Я ответила, что когда застегиваю ремень, этот никак не связано с моей оценкой безопасности, я делаю это автоматически, поскольку дома пристегиваться требует закон. Они снова развеселились. – Если по дороге в поля нас поймает полицейский, он может посадить тебя в тюрьму!

До полей оказалась всего пара минут езды. Дьюла вынул из багажника ружье и исчез в кукурузе. На высоком колу лениво сидела женщина-пугало в развевающемся на ветру платье. Маргит сказала, что это ее бывшее платье.

– Оно село, и мы с Норой сделали пугало. Нора почему-то решила, что лицо у него будет кошачьим, – у пугала и впрямь были кошачьи усы и носик.

– Чтобы птицы больше боялись, – сказала я.

– К сожалению, у нас очень бесстрашные птицы, – мы обходили поля, Маргит показывала разные посадки: табак, пшеницу, нут, арбузы, другую бахчу, мак, виноград, вишни, яблони.

Когда мы вернулись, Маргит отправила детей спать и принесла свой яблочный пирог. Дьюла поставил на стол бутылку виски. Мне стало неловко, что мы едим пирог без детей. Маргит, кажется, прочла мои мысли и объяснила, что Фери пирог не любит, а Норе нельзя много сладкого, хоть ей и всего семь.

– Ну что ж, – сказала Маргит, когда Дьюла разлил виски. – Теперь выкладывай о себе всё.

– Но я уже рассказала, – ответила я. – Вы всё обо мне знаете.

– А теперь давай полную версию, – она откинулась на спинку стула. – У нас много времени. Целая ночь впереди.

На меня ее слова произвели сильное впечатление. На мгновение – словно при вспышке молнии – мне показалось, что передо мной во все стороны простерлись невиданные прежде горизонты, но их вновь покрыла мгла.

Маргит спросила, кем я хочу быть после университета. Я ответила.

– Ты напишешь о нас роман! – воскликнула она.

– Может, когда-нибудь напишу, – сказала я.

Она огорошила меня вопросом, есть ли у меня парень. Мне казалось, я не произвожу впечатления человека, у которого есть парень. Но когда я ответила, что парня у меня нет, Маргит, похоже, не поверила.

– Мне пришло в голову, что у тебя, возможно, есть парень-венгр, – сказала она, – и что ты затем в Венгрию и приехала.

– Нет, – ответила я. – А почему вы так подумали?

– Не знаю. Просто пришло в голову.

* * *

Будильник зазвенел без четверти восемь. Пару минут я лежала, недоумевая, почему я должна вставать и прямо сейчас идти преподавать английский, – может, я где-то совершила ошибку, и если так, то где именно?

Нора уже была за столом со своим рюкзачком и ела булку с маслом и джемом. Почему вообще дети должны летом учить английский? Маргит сделала мне чашку крепчайшего «Нескафе», потом мы сели в «Форд Фиесту». Я уснула и проснулась, лишь когда под шинами заскрипел гравий за школой.

В классе никаких оленьих рогов не висело, там не оказалось вообще ничего пригодного для военных целей – лишь папоротник в горшке, детские рисунки и карта Венгрии. Ученики расположились за тремя длинными столами, поставленными буквой U. Маргит с самыми младшими детьми сидела за самым низким столом и улыбалась с ожиданием на лице. Я не знала, что она останется, и почувствовала большое облегчение.

Я попросила ребят представиться, назвать свой возраст и сказать, как давно они учат английский. Пятнадцатилетний Адам занимается английским три года и владеет им весьма неплохо – с ним уже можно беседовать. Его одногодка Роберт языка не знает совсем. Как и большинство детей помоложе, включая Нору. Самому младшему, Миклошу, исполнилось четыре, и он едва говорит даже по-венгерски.

Семнадцатилетняя Каталин была ослепительно прекрасна – соломенного цвета волосы до талии и невинное простое лицо. Странно, что в английском слово «простое», когда говорят о лице, употребляют вместо «некрасивое». А ведь главные признаки человеческой красоты – как раз простота, симметрия и бесхитростность, которые всегда связывают с молодостью и чистотой. В голову с неизбежностью приходила мысль, что красота – это основная и исчерпывающая характеристика Каталин.

Тюнде, мать Миклоша, работала в школе. Худая, в больших очках, с мышиного цвета волосами и умоляющей улыбкой, она частенько задерживалась в классе и стояла над душой у сына, невероятно мелкого даже для четырехлетки. Хилый и розовощекий Миклош походил на бельчонка. Когда я обращалась к нему с вопросом, он начинал извиваться на своем стуле в приступе робости. Тюнде буквально тыкала в него пальцем, и от этого он корчился еще сильнее. Она постоянно давала ему подсказки, причем все – неправильные, с особым упорством настаивая, чтобы он произносил немые «е». В те редкие разы, когда ему удавалось произнести one («уан») или five («файв»)[61], она поправляла: «О-не. Фи-ве».

– Файв, – громко произносила я.

– Фи-ве, – повторяла она с заискивающей улыбкой.

– Можно ли как-то ее остановить? – спросила я в конце концов у Маргит.

Маргит задумалась.

– Мы попросим ее принести губку.

У доски лежала лишь пропитанная мелом тряпка, а губки не было. Тюнде исчезла на всё утро. На следующий день она вернулась с огромной розовой губкой в форме сердца и тазиком воды и села за учительский стол. Всякий раз, когда я смотрела в ее сторону, она демонстрировала капающее сердце. Она по-прежнему заставляла Миклоша на вопрос «как дела?» отвечать не «файн», а «фи-не»[62]. Легко внушаемый Роберт тоже начал говорить «фи-не» и «фи-ве». Нора никогда не принимала чью-либо сторону и мямлила нечто среднее. Когда Миклош что-нибудь произносил – неважно что, – Нора хлопала в ладоши и гладила его по голове и плечам.

В полдень все расходились по домам, кроме нас с Робертом, чья мать была директором школы. Мы шли в большую кладовку, садились за деревянный стол среди свернутых в рулоны карт и экранов, и школьный повар Вильмаш в белом переднике и колпаке подавал нам затейливый обед. Сначала шел суп, потом – куриный паприкаш, тушеная говядина, котлеты или голубцы, и наконец – консервированные фрукты, художественно разложенные на десертной тарелке. С едой мы расправлялись преданно, прилежно и немногословно. Иногда я спрашивала у Роберта, как дела, и он отвечал «фи-не». Потом он задавал мне тот же вопрос, и я отвечала «файн». Поначалу мне казалось странным ходить ежедневно с четырнадцатилетним мальчиком в кладовку на обед из трех блюд, но вскоре я приняла это как часть естественного хода вещей.

После обеда я занималась с Адамом и еще двумя пятнадцатилетними парнишками, они готовились к вступительному экзамену по английскому в специализированной компьютерной школе. Эти занятия давались мне легче, чем утренняя часть, поскольку все трое уже достаточно знали язык и усердно занимались, к тому же там не было Тюнде – она заглядывала только, чтобы принести двухлитровую бутыль выдохшейся «пепси-колы» и стакан на серебряном подносе. В стакан я наливала себе, а бутылку отдавала ребятам. Обычно они делали лишь небольшие вежливые глотки, но однажды, прогоняв весь обеденный перерыв в футбол, проглотили оба литра. Кола исчезла в их организмах и впиталась их клетками.

* * *

До этого лета я почти ничего не знала о Битлз. Я не знала, почему важно носить прическу «под битлов» и что это вообще за прическа. Когда кто-то из старших заводил при мне разговор о Битлз, я просто переставала слушать. И это никогда не имело никаких последствий. Я считала, что так и проживу всю жизнь. Но Битлз оказались неизбежными – как алкоголь или смерть.

– А что если тебе разучить с детьми пару песен Битлз? Это наверняка будет весело, – сказала Маргит в первый же день. Когда я ответила, что не знаю ни одной песни Битлз, она попросила одну из учениц дать мне послушать сборник хитов на двух кассетах «Макселл» с вкладышами, где шариковой ручкой были аккуратно выведены названия песен.

Битлз меня озадачили – озадачило противоречие между их бойкими, как бы невинными трелями и скрытым за ними расчетливым, циничным мировоззрением. Всякий раз, делая приятно своей девушке, они ведут подсчет, возмущаются, что ей все нужно объяснять, и ждут от нее ответных приятностей[63]. А потом принимаются рассказывать, что им приходится работать, как собакам, ради денег на подарки для нее, и взамен она должна отдать им всё[64]. А если не отдаст? А если она не знает как?

Особенно меня обескуражила песня «Семнадцать» из-за строчки, начинавшейся словами «и выглядела она…»[65], – я ожидала, что дальше будет «не по возрасту», а вместо этого – или мне послышалось – они спели «не парой своему парню»[66]. Я была глубоко поражена неравноправием между ней и ее парнем, которое делало ее уязвимой для Битлз, и хотя она, судя по всему, уже была подавлена и унижена, ее обманом заставили идти гулять с недостойным человеком. В то же время ей всего семнадцать, а она уже с каким-никаким, но парнем, – это значит, что возраст не может служить мне оправданием – оправданием неспособности вдохновить кого-нибудь на вождение моей машины, рассказать Битлз то, о чем они хотят знать, вызвать в них или в любом другом человеке чувства, которые они описывают, и которые Иван, должно быть, испытывает к своей девушке – восемь дней в неделю.

* * *

Маргит повела меня в гости к своей бывшей ученице Юдит, которая теперь говорила по-английски не хуже Маргит, но всё равно упорно хотела продолжать уроки.

– Юдит очень умная девушка, – сказала Маргит с недовольным видом. – Она столько читает – на английском, на немецком, на многих языках. Она для меня слишком продвинутая. Мне больше нечему ее научить.

– Это история успеха, – ответила я: именно так сказала бы мать.

– Да, – произнесла Маргит с сомнением. – У нее огромный аппетит к учебе. Она будет рада с тобой пообщаться. Но я не останусь.

Мы застали Юдит с книжкой на диване рядом с окном, выходящим на пустой участок, который отделял дом ее родителей от железной дороги на окраине. Стопки книг лежали повсюду – на кофейном столике у дивана, на телевизоре, на окне эркера, на полу между диваном и стенкой.

Когда мы вошли, Юдит встала. Она оказалась еще выше меня, где-то за метр восемьдесят. На ней был мешковатый спортивный костюм, который закрывал ее тело, но выставлял на показ худющие запястья и лодыжки. Толстые очки увеличивали ее удивительные глаза – серые, с розовыми ободками, почти пульсирующие.

Ее мать принесла нам на подносе лимонад; мать чем-то сильно походила на Юдит, хотя внешностью, в отличие от нее, обладала вполне заурядной. Юдит сдвинула в сторону какие-то книги, в том числе ту, что читала сейчас – «Мельница на Флоссе»[67].

– Хорошая книжка? – спросила я.

– Да, интересная. Только приходится часто лазать в словарь, – своей противоестественно длинной, худой рукой она взяла стакан лимонада.

– Ты читаешь для учебы?

– Не совсем. Я весной бросила занятия.

Юдит училась в академии авиации, поскольку с детства мечтала стать летчиком, но мечта оказалась неосуществимой из-за лишнего сантиметра в ее росте – она была слишком высокой даже по мужским меркам. Я сделала сочувственное лицо. Она посмотрела на меня своими огромными слезящимися глазами.

– Конструкция кабины пилотов, – объяснила она.

– Ты поэтому бросила занятия?

– Нет. Я училась не на летчика, а на авиадиспетчера.

– И это… это не доставляло тебе удовольствие?

– Удовольствие? – она слегка нахмурилась. – Я ушла из-за зрения. У меня всегда были проблемы с глазами. Раз в пару лет мне нужна операция. Последний раз оперировали прошлой зимой, и я уже сейчас прохожу проверку зрения с большим трудом, даже в очках.

Я пыталась придумать, что сказать человеку в ситуации, которая сильно отличается от моей, представляется куда более серьезной. Мне пришли в голову слова «чертовская незадача» – люди в британских романах так называют военные трагедии.

– Да, ужасно не везет, – произнесла я вслух.

– Я воспринимаю это по-другому, – сказала Юдит. – Лучше бросить занятия сейчас, чем выпуститься, стать диспетчером и угробить самолет, не заметив его в тумане.

– Осенью, – продолжала она, – я начну работать в экспортно-импортной фирме у дяди. Там мне языки пригодятся, – кроме английского, она знала французский, немецкий, а сейчас учила итальянский.

– Ты была где-нибудь еще в Европе, кроме Венгрии? – спросила она.

Я ответила, что каждый год езжу в Турцию навестить родных, и что в Венгрию прилетела из Парижа.

– У тебя там тоже родня?

– Нет, я ездила с друзьями.

– Со своим парнем? – спросила она. Опять мои парни!

– Нет, – я рассказала о Светлане и о Робин с Биллом. Мне показалось, что по мере моего рассказа Юдит становится прохладнее, и как выяснилось, я не ошибалась.

– Не понимаю, зачем твою подругу пригласили в эту поездку, – сказала она. – Если бы мой парень увлекся другой девушкой или другая девушка – моим парнем, я не стала бы звать ее составить нам компанию на каникулах.

– Но Светлана и Робин – подруги. Они дружат уже много лет, еще с тех пор, когда никакого Билла в помине не было.

– Не согласна. Будь она и впрямь подругой, не поехала бы в Париж и не стала бы рассказывать тебе все эти вещи, – после ее слов мне сделалось стыдно и я задумалась: где я совершила ошибку? Что поехала в Париж, что знала эту историю, или что рассказала ее чужому человеку?

* * *

Услышав машину Дьюлы, я ощутила облегчение. Маргит куда-то повела детей, и меня забрал он. Когда мы приехали, дом стоял пустой. Я начала было подниматься наверх, но Дьюла подвел меня к столу, отодвинул стул, и не успела я опомниться, как он снова принес виски.

– «Мальборо»? – предложил он, доставая из кармана пачку.

Идея курить при взрослом показалась мне странной, и я отказалась от «Мальборо» и от виски. Дьюла принял задумчивый вид, потом вышел в сарай, вернулся с оранжевой рыболовной коробкой и вынул из верхней секции два съемных лотка. В них оказалось полно всяких боеприпасов – патроны, пули, дробь, всё это аккуратно разложено по ячейкам. Он вынул несколько патронов и поставил их вертикально на стол.

– Немецкие, – сказал он. – Американские – как ты, – здесь даже пули имели национальность. Чешские, финские, югославские, китайские. – Советская пуля, – сказал он по-русски, постукивая по выпуклому патрону с красной полоской.

Взяв один из немецких патронов, он стал дергать носом и делать галопирующие движения руками. Потом хлопать ладонями по ногам, изображая звук крыльев, и сквозь зубы цедить воздух – «фффф». Из этих жестов я, наконец, поняла, что этот маленький немецкий патрон – для охоты на кроликов и фазанов.

Поставив на стол патрон покрупнее, американский, Дьюла на миг зажмурился, потом приложил к вискам поднятые вверх указательные пальцы, вытаращил глаза и стал резко, из стороны в сторону вертеть головой.

– Őzbak, – сказал он. Выяснилось, что имеется в виду косуля.

Дьюла взял третий патрон, тот сильно отличался от двух предыдущих – покрытый медью и напоминающий ручку. Он некоторое время смотрел на меня и, понизив голос, произнес:

– Mensch[68]. – И повторил по-венгерски: – Человек.

Дьюла рассказал охотничью историю. Там фигурировали косуля, Барка, полиция, стычка, лай. Он все время хвалил Барку, повторял, что она – viszla[69], и имитировал ее стойку. Из нижнего лотка он достал какие-то бумаги.

– Bizstosítás, – сказал он. – Понимаешь? Bizstosítás.

Я посмотрела в словаре. Оказалось, что это – «страховка». Увидев, что у меня есть словарь, он назвал мне еще несколько фраз – «регистрация оружия», «лицензия на охоту» и «лицензия на оружие». Кажется, он хотел донести до меня, что требуется две лицензии, одна – на тебя, другая – на ружье.

– Две лицензии, – повторила я.

Он кивнул и сказал, что я умница.

На улице остановился «Форд Фиеста», и в дом вбежали дети, за которыми вскоре вошла Маргит.

– О боже! – сказала она, оценивая бутылку виски, открытую коробку и пули с лицензиями. – Похоже, здесь проходила лекция.

* * *

На следующий день Маргит с Дьюлой были оба заняты, поэтому домой меня привезла директор школы. Из дверей выбежал одетый в туманно-голубой костюм Дьюла. Пробегая мимо, он помахал нам рукой и что-то крикнул про автобус. Директор попыталась пригласить его в машину, но Дьюла был уже на полпути к шоссе. Бегал он очень резво – даже в костюме, предназначенном, как я потом узнала, специально для уроков немецкого в городе.

Впервые за много дней я осталась одна. Вспомнив, что мне позволено не стесняться в еде, я отрезала крупный кусок яблочного пирога и принялась за «Дракулу». Сказочное ощущение – есть, когда при этом тебе не нужно слушать, кивать, улыбаться или дергать бровями. Дракула посетил волков в зоологическом саду. «Эти волки, кажется, чем-то взволнованы», – заметил он. На следующее утро клетку обнаружили искореженной, а серый волк по имени Берсеркер исчез. В его тело временно вселился Дракула. В зоосаде Дракула чувствовал совсем не то, что чувствуют другие люди.

Кто-то постучался в стеклянную дверь. Главная дверь была открыта, а за стеклянной стояла невысокая девушка-блондинка.

– Привет, – сказала я.

– Привет, – ответила она. – Я Рени. Мы едем на экскурсию.

Я открыла дверь. Она вошла, но садиться не стала, глянув на свои часы с циферблатом не крупнее десятицентовой монетки. К пирогу она, похоже, интереса не питала. Лишь твердила, что мы едем на экскурсию.

– Ладно, – сказала я и принялась прибирать на столе.

– Мы едем на экскурсию сейчас.

– Сейчас? Что, вот прямо сейчас?

– Да, конечно!

Я заметила, что на ней – черный рюкзачок, оба ремешка пристегнуты. Я еле удержалась от вздоха. Венгрия всё больше напоминала чтение «Войны и мира»: каждые пять минут появляются новые персонажи с необычными именами и характерной речью, и им какое-то время нужно уделять внимание, несмотря на то, что в книге ты их больше никогда не встретишь. В романе-Венгрии я бы лучше поговорила с Иваном, своим «возлюбленным», но как-то не могла решиться. При этом мне почему-то казалось, что все эти обильные числом персонажи вовсе не излишни, каждый из них играет свою роль, и что когда Иван наставлял меня заводить друзей, он хотел сообщить нечто важное о мире, о том, как надо жить, и что судьбоносным нужно считать не того персонажа, который стал в твоей жизни роковым, а того, кто привел тебя к новым людям. Я поднялась наверх и взяла сумку.

* * *

Стоило нам выйти из дома, лицо Рени просветлело.

– Автобус через десять минут, – радостно произнесла она, когда мы дошли до шоссе. – Сядем.

Мы сели у кромки асфальта лицом к лесу. Рени запрокинула голову и посмотрела на чистое, залитое солнцем небо.

– Я люблю на воздухе! – сказала она, добавив: – Дом Маргит не люблю.

– Не любишь?

– Нет! Много животных!

– В смысле, Барка?

– Нет! Убитые, этот муж Маргит, его винтовка. Ненавижу охотников. Конечно, мужу Маргит я так не разговариваю.

Прибыл автобус – высокий пассажирский автобус с плюшевыми сидениями и тонированными стеклами. Мы поднялись в салон и сели где-то в середине. Рени объяснила, что она раньше училась у Маргит – была худшей ученицей. Сейчас она изучает агротехнику, и у нее есть парень. Рени – двадцать, а парню – всего шестнадцать, но обычно он ведет себя очень по-взрослому. Правда, сейчас они поругались и он вел себя на свои шестнадцать.

– Из-за чего поругались? – поинтересовалась я.

– Много чего, – ответила она. – Он не милый.

– Не милый?

– Совсем!

Я окинула ее взглядом: при словах о парне мне стало любопытно оценить ее внешность. Хорошенькая и деловитая, не доходящие до плеч светлые волосы, белая футболка без рисунка, очки в проволочной оправе. Мы побеседовали о севообороте. Автобус высадил нас в Дьёндьёше, втором по населению городе Венгрии[70]. Через час мы на другом автобусе отправимся в горную новогоднюю деревню. Я долго гадала, что это за «новогодняя деревня», но позднее выяснилось, что это – еловый лес. («Новогодние деревья», – сказала Рени, показывая в окно). Тем временем в Дьёндёше нам предстояло посетить любимое место Рени, музей естествознания, где есть одно особенное животное. Оно очень большое, но его на свете нет.

– Ты имеешь в виду, оно вымышленное? Типа единорога?

– Нет, нет, оно очень старое. Мы посмотрим на кости.

– А, динозавр.

– Нет, не динозавр.

– Как оно называется по-венгерски? – Сначала мне показалось, что она не хочет мне отвечать, но я повторяла вопрос, пока она, посмотрев мне в глаза, не произнесла громко и с расстановкой: – МАММУТ.

Маммут проживал в длинном желтом особняке, где когда-то обитали венгерские аристократы. Свет внутри не горел. У пыльного окна пожилые женщины в черных исторических юбках и белых передниках складывали простыни. Когда мы появились, две из них отложили свою простыню и повели нас по музею, одна шла впереди с фонарем и включала свет, а вторая шла сзади и выключала. Время от времени одна из них принималась уговаривать нас купить одну из монографий с латинскими заголовками – монографии они таскали в карманах передников. Сначала Рени вежливо отказывалась, а потом, к моему удивлению, на них наорала, впрочем, женщины, похоже, не обиделись.

В секциях геологической, петрологической и минералогической истории Дьёндьёша мы долго не задерживались – они явно чем-то раздражали Реми, и она шагала, не оглядываясь. Но стоило нам добраться до папоротников, ее лицо озарилось, а в зале с насекомыми она вообще впала в транс.

– Я люблю природу! – сказала она, вздыхая и глядя на древнего навозного жука. Она знала латинские названия всех насекомых и спрашивала, как они называются по-английски. Я смогла припомнить только божью коровку.

Мы дошли до позвоночных.

– Ох, какой милый! – тихо произнесла Рени у стенда с ежиком. Ежик и впрямь был симпатичным – правда, не менее усопшим или убитым, чем животные в доме Маргит.

Остановившись в темном дверном проеме, женщина подняла фонарь, и мы разглядели, что свет отблескивает от огромной груды бледных костей в форме арки. Потом она зажгла электричество, и перед нами – мамонт, стоящий у зеленой бархатной шторы на приподнятой платформе и без ограждений, можно было пройти прямо под его изогнутыми бивнями, каждый – размером с человека. Не обремененные плотью или мехом, его ребра выглядели весьма изысканно – высокие, дугообразные, мраморно-белые, – каждое напоминало изящнейший мост. О Маммут-Бей, ты должен знать, что я всегда жду не дождусь встречи с тобой, даже сейчас.

* * *

На обратном пути мы вышли из автобуса раньше, чем нужно, и очутились на перекрестке с ресторанчиком, автозаправкой и указателем «Каль, 6 км». Я предложила дойти пешком, но Рени возразила, что шесть километров – это очень далеко, и что я устану.

– У меня идея, – сказала она. – Телефон моего парня.

– Телефон твоего парня?

– Это всего километр. Пойдем.

Мы свернули с трассы и зашагали по узкой мощеной дорожке, которая потом превратилась в грунтовку. Примерно через полчаса мы приблизились к оранжево-коричневому дому с табличкой «злая собака». Рени постучала в калитку. Страшный черный пес с похожей на кулак мордой выпрыгнул из сарая, ринулся через двор и, истекая слюнями, бросился на ограду.

– Ну, Милорд! – Рени просунула руки через калитку и схватила пса за голову, чтобы он не смог – хоть и явно был бы не прочь, подумала я, – вонзить зубы в ее персону. Он заколотил задними лапами воздух. – Милорд хороший пес, – сказала Рени. С ее запястья капала слюна.

Из дома вышла женщина с пластиковым ведром белья, но заметив Рени, нахмурилась и вернулась внутрь.

– Это мать моего парня, – сказала Рени. – Она меня не любит.

Я кивнула.

– Но она бессильна, – продолжала Рени. – Ее сын меня любит. Сейчас она его позовет.

– А мать твоего парня не позволит нам позвонить? – спросила я через несколько минут.

– О нет! – ответила Рени. – Она думает, что я… очень плохая девушка. Не знаю, как это будет по-английски, – она не отпускала голову пса, который издавал низкие рычащие звуки. Я вызвалась постучать в дверь и спросить, нельзя ли позвонить мне, но Рени сказала, что мать очень подозрительна и подумает, что я тоже плохая.

– Мой парень знает, что мы здесь, – она покосилась на верхние окна. Потом отпустила пса, и тот тут же зашелся в истерике. Рени швырнула горсть гравия в направлении окон. Один из камешков попал в Милорда. Тот не оставил это без внимания. Рени перегнулась через калитку и стала было открывать задвижку с той стороны, но бросив взгляд на пену, летящую из пасти Милорда, передумала. – Лаци! Лаци! – выкрикнула она, потом повернулась ко мне. – Ты тоже зови.

– Лаци! – позвала я.

– Мы должны громче, – сказала она. – Вместе. Раз, два, три.

– ЛАЦИ! – заорали мы. – ЛАЦИ!

Вышедший на крыльцо парень – оливковая кожа, полногубый, уложенные гелем волосы – на вид был старше шестнадцати. Из пышной нагрудной растительности в глубоком вырезе майки виднелся золотой крест. Рени объяснила ему про автобус и телефон. Лаци облокотился на ограду крыльца, и к калитке, кажется, идти не собирался. Снова появилась мать. Они с Рени принялись орать друг на друга. Потом Лаци что-то сказал, и мать ушла в дом. Рени и Лаци обменялись репликами. Поза Лаци оставалась расслабленной, а голос – ленивым.

– Он говорит, что нам позвонить нельзя, – голос Рени дрожал.

– А здесь есть где-нибудь автомат? – спросила я. – У меня карточка.

Я купила ее, когда мы с Маргит ходили в магазин, но так пока и не пользовалась.

– О – карточка! – воскликнула Рени и что-то прокричала Лаци. Тот вздохнул и исчез в доме, потом неторопливо вышел и через ограду передал Рени карточку.

– Мы твоей карточкой не пользуемся, – объяснила Рени, – потому что ты гость!

Минут за пять мы дошли до автомата, и Рени набрала номер Маргит, чтобы попросить ее нас забрать.

– Это был муж Маргит, – сказала она, повесив трубку. – Это не очень удобно. Мы много спорим, потому что я ненавижу охотников, – она вздохнула. – Ладно, я пойду. А ты жди здесь.

Я спросила, куда она собралась. Рени ответила, что карточку нужно вернуть, поскольку это – карточка матери. Она зашагала по длинной прямой дороге назад к дому. Когда она отошла метров на сто, я заметила вдалеке бегущую фигуру. Когда фигура приблизилась, я узнала в ней Лаци. Рени остановилась. Он продолжал бежать ей навстречу. Я теперь разглядела, что травянистый склон по другую сторону дороги спускается к табачному полю. Вернувшись к телефонной будке, Рени вся сияла. Лаци снова стал милым.

* * *

– Ты должна сесть вперед, – сказала Рени, когда появился Дьюла на «Форде». – Мне там неудобно.

Лаци стоял у обочины и махал рукой.

– Пока! – крикнула Рени, забираясь на заднее сидение. – Пока!

Дьюла, похоже, не злился, что ему пришлось ехать за нами, и не волновался по поводу взглядов Рени на его образ жизни. В машине он задавал ей множество вопросов и громогласно смеялся ответам.

– Мы все очень любим Рени, – сказала Маргит, когда мы вернулись домой.

– Мне тоже она очень понравилась, – ответила я.

– Но нам не нравится ее парень. Он не отличается ни умом, ни серьезностью, ни добротой. К сожалению, он очень хорош собой. Вы с ним познакомились?

– Я его видела.

– Ну и как ты считаешь, он красавец? – пока я раздумывала над ответом, Маргит разразилась смехом. – Ты не считаешь его красавцем! – воскликнула она и захлопала в ладоши.

* * *

Вечером мы на велосипедах поехали в гости к родителям Дьюлы. У Норы был собственный маленький велик. Фери сидела в слинге на спине у Дьюлы. Я взгромоздилась на гигантский мужской десятискоростной велосипед.

– Я беспокоилась, что твоим ногам будет тесно, – сказала Маргит. – Но, к счастью, у соседского сына ноги такие же длинные, как у тебя!

Отец Дьюлы был агроном-механизатор, он прославился скрещиванием нута и пшеницы – правда, не друг с другом, а внутри сортов. Дьюла тоже раньше работал агрономом-механизатором, но потерял работу, когда Советы перестали финансировать деревенский исследовательский центр. Мы проезжали мимо трех зданий этого центра: одно покрыто гофрированным металлом, другое – бледно-красной штукатуркой, третье – карамельно-розовой краской. Окружающее море кукурузы и табака так отчетливо отражалось в окнах, что казалось, будто всё это растет прямо внутри зданий.

Улица родителей Дьюлы больше походила на пригородную – тротуары, газоны, кустарники с несъедобными ягодами. Мать Дьюлы, одетая в шелковую юбку под зебру и блузку, провела нас в гостиную и показала мне монографии супруга на венгерском, немецком и русском. Среди прочего я обнаружила трехъязычную брошюру о зимних осадках и свекле, а также протокол форума по ирригации на английском. На первой странице был список участников. Меня впечатлили имена и должности, впечатлил мир, который они создают.

Абель, Д., помощник руководителя, Сарвашская государственная демонстрационная ферма, Сарваш.

Адань, Н., заместитель директора, Национальная метеорологическая служба, Центральный институт физики атмосферы, Будапешт.

Балог, Ж., академик, профессор, Университет имени Этвёша Лоранда, кафедра физиологии растений, Будапешт.

Бардош, А.Ш., главный инженер, Боршодский химический завод, отдел агрохимии, Казинцбарцика.

Бёдёр, Й., директор отдела по науке, Исследовательский институт виноградарства и виноделия, Кечкемет.

Чапо, Й., бывший директор на пенсии, Исследовательская станция свекловодства, Сопронхорпач.

Чорнаи, С., вице-президент по производству, кооперативная ферма имени Ленина, Тисафёльдвар.

Деак, Б., научный сотрудник, Исследовательский институт сельского хозяйства Венгерской академии наук, Мартонвашар.

Дудаш, Э., заместитель министра, Министерство сельского хозяйства и продовольствия, Будапешт.

За набранными жирным шрифтом вопросами следовали ответы участников в алфавитном порядке. Невозможно было не восхититься четкостью и конкретностью отца Дьюлы, когда он проводил разницу между зимним и летним орошением ячменя, ставил под сомнение правомерность недооценки риса на Великой равнине и подытоживал преимущества орошения напуском на солончаковых пастбищах.

Мать Дьюлы принесла старый выпускной альбом. Отец Дьюлы и двадцать других стриженых юношей сосредоточенно

смотрели с глянцевых черно-белых страниц, и я представила, как они – за много лет до моего рождения – запоминали цикл Кребса, ели зимнюю салями и размышляли о будущем – своем собственном и сельского хозяйства Венгрии.

– Я привела тебя, потому что мать Дьюлы великолепно готовит куриный паприкаш с домашней лапшой, – прошептала Маргит. – У нее вкуснее, чем у меня.

Беседа за ужином вращалась вокруг неоднозначностей в номенклатуре сезонных сортов ячменя. Мать Дьюлы подала яблочный штрудель и разлила всем бренди. Я выпила бренди, поскольку это было проще, чем объяснить, почему ты его не пьешь. Когда мы уже уходили, она сунула мне в руки что-то теплое, мягкое и податливое на ощупь. Оно было завернуто в фольгу, но казалось живым. Выяснилось, что это добавка штруделя.

На обратном пути я не могла удержать руль в прямом положении, но, выписывая дуги на пустой, залитой луной дороге, поняла, что свалиться с велосипеда гораздо сложнее, чем мне представлялось.

* * *

На занятиях мы проходили сослагательное наклонение.

– Будь я Пикассо, – произнесла Каталин, – я любила бы многих женщин, – девушка менее выдающейся красоты никогда бы такого не сказала, подумала я. Красивые люди живут в ином мире, у них другие отношения с окружающими. Их изначально растят для любви.

Для урока о наречиях направления я нарисовала карты американских городов. Поверните налево на Мэйн-стрит, потом второй поворот направо на Элм-стрит. Справа увидите пожарную часть.

– Селин, а как правильно – вправо или направо?

– Можно и так, и так.

– А как вежливее?

* * *

Мы с Норой отправились на прогулку. Она рассказывала, как по-венгерски будут разные вещи. Словарь я собой не захватила, поэтому мы занимались тем, что философ Дональд Дэвидсон называет «радикальной интерпретацией». Улица выглядела пустой, но на ней нашлось множество слов: лужа, грязь, бутылка, конфетная обертка, жевательная резинка, обертка от жевательной резинки. Нора с грустью показала на мертвую птицу и произнесла «madár», и я сначала решила, что это означает «мертвый», но потом она подняла палец к небу и повторила «madár», и тогда я поняла, что это – «птица». Трава называлась то «gaz», то «fű».

– Это что, gaz или fű? – строго спрашивала она.

– Gaz?

– Нет, Селин, это fű!

Мы добрались до шоссе, где шли телефонные и электрические линии.

– Telefon oszlop, – говорила Нора. – Telefon oszlop, telefon oszlop, telefon oszlop. Elektromos oszlop, – я точно не знала, что такое «oszlop» – столб или линия, пока мы не наткнулись на торчащий из земли бетонный столбик высотой по пояс. – Beton oszlop, – сказала Нора. Я поняла что «beton» – это «бетон», по-турецки будет так же. Мне показалось забавным, что может существовать телефонный oszlop, электрический oszlop или бетонный oszlop. Весь мир можно описать заново, отталкиваясь от oszlop. Я пыталась объяснить Норе, что она – Нора— oszlop. Нора выслушала с серьезным лицом.

– А теперь побежали, – сказала она и ринулась к холмам. – Побежали, Селин! – крикнула она. Несмотря на свое телосложение, бегала она очень резво. Мы бежали по улицам, которые постепенно приобретали всё более пригородный вид, пока не оказались у дома родителей Дьюлы. Вышла мать с усталым выражением на лице и угостила нас пирогом. Через десять минут за нами на машине приехала Маргит. Как оказалось, Норина склонность к пробежкам до дома бабушки и деда была широко известным фактом. Всё дело – в пироге.

* * *

В пятницу, стоя перед классом, я распевала песню Битлз «Привет, прощай». Это было как падать со скалы – время растянулось, его хватало на самые разные мысли. – «Ты говоришь “да”, я говорю “нет”, – пела я. – Ты говоришь “стой”, я говорю “иди, иди, иди”», – мне это напомнило турецкую поговорку: «Я говорю “bayram haftası” [праздничная неделя], а он в ответ – “mangal tahtası” [дрова для мангала]». Я задумалась о праздничной неделе и о том, что сегодня пятница, а Иван говорил, что на выходных мы сможем видеться.

– «Привет, привет! – пела я. – Не знаю, почему ты говоришь “прощай”, я говорю “привет”».

– «Привет, привет! – подпевали младшие. – Привет, привет, привет, привет, привет, привет!»

К моменту, когда я вернулась к Маргит, я уже не первый час думала о звонке Ивану и о кратчайшем пути до автомата. Но стоило мне снять рюкзак, как Маргит сказала, что через полчаса некая миссис Надь придет со мной знакомиться. Ровно через тридцать минут появилась миссис Надь с сыном Золтаном.

Мы сели за стол. Маргит и миссис Надь болтали по-венгерски. Золтан, чья маленькая голова с бледным лицом и прямыми черными волосами напоминала один рисунок Эдварда Гори, сидел, уставившись в пол. Я механически покусывала соленую соломку, выставленную на стол Маргит, словно это занятие мне было поручено. Маргит сказала, что миссис Надь просит меня говорить с Золтаном по-английски, поскольку английского он совсем не знает, а знает только немецкий. Подобная логика мне показалась небезупречной.

– Она просит тебя не робеть и поговорить с ним, – сказала Маргит. Сама миссис Надь по-английски не говорила, хотя сейчас она преподавала немецкий, а в прошлом была учителем русского.

Я окинула взглядом Золтана. Он смотрел в пол.

– Мне говорить с ним сейчас?

Маргит тоже взглянула на него.

– Ну, может, позже, – сказала она.

* * *

В итоге я оказалась на ужине у семейства Надей. Там всё поливали сметаной.

– ЕШЬ, – повторяла миссис Надь по-венгерски и по-русски, заглядывая мне в глаза. – ЕШЬ.

Я пыталась, но сметану есть никогда не могла. К моему облегчению, миссис Надь в итоге передвинула тарелку от меня к младшему брату Золтана по имени Чаба, пухлому бледному ребенку, очень похожему на отца, и тот всё съел.

За профитролями со сливками миссис Надь допрашивала меня о высшем образовании в Америке – правда ли, что в университеты берут только богатых, сколько зарабатывают мои родители, и трудно ли стать стоматологом? Затем она сказала, что я должна посмотреть на дома, которые построил ее муж.

– АР-ХИ-ТЕКТОР! – воскликнула она, протягивая мне папку с брошюрами.

Мистер Надь наклонился к папке, чтобы указать на разные особенности проектов – все они представляли собой длинные двухэтажные здания из бурого дерева. Я кивала и делала вид, будто понимаю, опасаясь, что иначе миссис Надь снова примется за перевод.

Когда мы закончили с домами, Золтан и Чаба стали читать немецкие стихи наизусть. К счастью, они знали не слишком много немецких стихов. Потом Чаба взял пластиковую блок-флейту и заиграл ужасно монотонную мелодию про кукушку.

– Хватит, – сказал отец. Чаба усмехнулся и в пятый раз приступил к рефрену. – Хватит, – повторил мистер Надь. Мальчишка захихикал. Его зубы постукивали по пластику, а выдохи смеха, проходя сквозь флейту, создавали свист.

– ХВАТИТ! – заорал отец и ударил Чабу в живот. Чаба сел. Из уголков его рта еще не успела уйти усмешка – настолько всё быстро произошло. Мать как-то сказала мне, что если она видит, как прилюдно бьют ребенка, она всегда пытается показать ему свою солидарность – или сказать что-нибудь, или встретиться с ним взглядом. Но как показать Чабе солидарность с того места, где я сижу, я придумать не смогла, да и к тому же это было бы лицемерием, поскольку мне отнюдь не хотелось, чтобы он снова заиграл.

Я попыталась представить, как буду описывать этот ужин Ивану, если он вдруг спросит, почему я не позвонила. Но у меня не получилось. Тогда я стала представлять, как бы я рассказала об этом Светлане. «Только ты можешь оказаться в такой ситуации», – заметила бы она по своему обыкновению. Я задумалась, правда ли, что разных людей притягивают разные ситуации. С одной стороны, мне казалось, что я попала на ужин не специально, что так вышло бы с кем угодно. Но с другой стороны, представить Светлану за обеденным столом семейства Надей я тоже не могла. Может, это и называют судьбой?

Я поймала себя на мыслях об одной нашей студентке по имени Мередит Уиттман, она жила на одном этаже со мной, Ханной и Анжелой, но когда я пару раз с ней поздоровалась, она что-то промычала, не глядя на меня и не двигая губами. Она была выпускницей Эндовера[71], книжки носила в сумке от Диора и однажды написала материал для студенческого еженедельника о сальсе меренге в Бостоне. Как-то раз я случайно подслушала, как она рассказывает своей подруге Брайди, что летняя практика у нее – в журнале «Нью-Йорк», и вспоминая об этом сейчас, я задумалась, что мы с Мередит Уиттман обе хотим стать писательницами, но она проходит практику в журнале, а я сижу за этим столом в венгерской деревне, пытаясь по-русски сформулировать фразу «музыкально одаренный» и через посредника передать ободряющие слова неприятному мальчишке, чей отец только что стукнул его в живот. Меня не отпускала мысль, что у Мередит Уиттман путь прямее.

В десять миссис Надь наконец встала, что-то сказала Золтану, и тот надел куртку. Миссис Надь положила руки мне на плечи.

– ДО ЗАВТРА, – пропела она по-русски. – ЗАВТРА УВИДИМСЯ. В СЕМЬ.

– Завтра?

– ЗАВТРА МЫ ЕДЕМ НА ВЕЛИКУЮ РАВНИНУ.

Это мне показалось уже слишком.

– К сожалению, завтра я занята.

Миссис Надь радостно засмеялась и сказала, что это неправда: она справлялась у Маргит и знала, что завтра у меня нет никаких дел. На прощание она настоятельно попросила меня говорить по пути с Золтаном по-английски – он порой только кажется тупым, а на самом деле просто спокойный.

– Он вовсе не кажется тупым! – возразила я.

Миссис Надь похлопала меня по плечу и сказала, что я хорошая девочка.

* * *

Мы с Золтаном шагали по грунтовой дороге между темными зелеными полями. Низкая синеватая облачная гряда быстро наползала на усыпанный звездами небесный свод.

– Ты должна что-нибудь сказать, – внезапно произнес Золтан на английском – языке, которым он якобы не владел. Я перепугалась до полусмерти. Сказала, что небо – очень красивое. Он кивнул и произнес:

– Оно синее.

Мы свернули на дорогу пошире, с телефонными проводами.

– Вон телефонная будка, – сказала я.

– Мы можем кому-нибудь позвонить, – отозвался он.

– Мы можем позвонить на любой телефон в мире, – ответила я.

Сквозь темноту к нам приближались две фигуры – Рени и ее парень.

– Привет, Рени, – сказала я.

– Привет, – сказала Рени.

– Золтан, это Рени. Рени, это Золтан.

– Привет, – сказала Рени.

– Привет, – сказал Золтан.

– Лаци, – сказал ее парень.

– Золтан, – сказал Золтан.

Пару секунд мы постояли молча.

– Привет, – в конце концов сказала Рени.

– Привет, – сказал Золтан.

– Привет, – сказал Лаци.

– Привет, – сказала Рени.

– Привет, – сказала я. И Рени с Лаци пошли дальше своей дорогой.

– Ты должна что-нибудь говорить, – минуту спустя напомнил Золтан.

– Похоже, начался дождь, – ответила я.

– Да, дождь, – кивнул он и выжидающе на меня посмотрел.

– А почему ты почти не говоришь? – спросила я. – Расскажи что-нибудь о себе.

Последовало долгое молчание.

– Мне скучно, – произнес он.

– Скучно?

– Извини, я ошибся. Не мне скучно, а я скучный.

Когда мы подошли к подъездной дорожке, дождь припустил как следует. Молния осветила поля и двор. Тем не менее, Золтан отказался идти в дом.

– Но тут же молнии, – говорила я.

– Это ничего. Я привык.

– Ладно, тогда до завтра.

– Ни свет ни заря, – уныло произнес он. Когда я постучала в дверь, он скрылся в тени за сараем. Дверь открыла Маргит.

– Там какое-то животное? – спросила она, вглядываясь в дождь.

– Нет, это Золтан.

– Золтан! – позвала Маргит, выйдя на крыльцо. Но тот уже ушел.

* * *

Вспышка молнии озарила всю спальню, словно газовых штор на окнах и в помине не было, она осветила каждый кубический дюйм комнаты – до самого чучела.

* * *

Я просила Маргит не вставать из-за меня рано, но была рада, что она всё равно встала.

– У тебя круги под глазами еще хуже, чем раньше, – сказала она. – Постарайся в машине поспать.

О сне в машине не могло быть и речи. Мистер Надь сидел за рулем, Золтан – на переднем сидении, мы с Чабой – сзади, а миссис Надь – между нами.

– КОРОВА, Селин, – взволнованно сказала она, тряся меня за плечо. – КОРОВА. КОРОВА. КОРОВА. По-венгерски мы говорим КОРОВА.

Золтан спросил, можно ли включить радио.

– Обожаю радио! – ответила я.

Машину наполнил диско-бит. «Доверься мне, и я тебя никогда не обижу», – неубедительно пел мужской голос.

– МОСТ, – взвизгнула миссис Надь, хватая меня за ногу.

Весь вид из окна заполнили подсолнухи, они простирались до горизонта. Я упреждающе выкрикнула «подсолнух» по-венгерски. Не спасло.

– ПОДСОЛНУХ. ПОДСОЛНУХ. ПОДСОЛНУХ, – пронзительно повторяла миссис Надь, хлопая меня по колену и указывая в окно.

* * *

Путь до начала Великой равнины занял немало времени, но еще и оттуда пришлось долго ехать до нашей цели – открытого рынка, людного, желтого, пыльного и уже раскаленного. Мистеру Надю требовались новые штаны. Мы бродили вдоль рядов со спортивными костюмами, синтетическими платьями и ночными рубашками. Миссис Надь подбирала брюки, а мистер Надь отправлялся с ними в уголок, снимал там свои старые штаны и примерял новые. Потом миссис Надь пробовала тянуть их за пояс и шаговый шов и заставляла мистера Надя ходить кругами. Больше всего ей понравилась одна пара ярко-зеленого цвета.

– Как они тебе? – спросила она по-русски.

– Впечатляют, – ответила я.

Эти зеленые штаны и выбрали. Мистер Надь их сразу надел, а старые серые скомкал и засунул подмышку.

Потом покупали пластиковое ружье для Чабы и игровую футболку для Золтана. Золтан примерил несколько футболок поверх рубашки, мать резко дергала их за края, отходила назад, присаживалась на корточки и интересовалась моим мнением. По вискам Золтана струился пот. Футболку ему в итоге так и не купили.

Миссис Надь сказала, что настало время купить что-нибудь и мне.

– ПОДАРОК. ПОДАРОК. ПОДАРОК, – всякий раз, когда мы проходили мимо какого-нибудь платья до полу, она снимала его с вешалки, прикладывала ко мне и спрашивала Золтана, симпатично ли смотрится. Солнце поднималось всё выше. Мы обливались потом. Чаба стрелял в каждого встречного из нового ружья. Вдруг миссис Надь решила купить мне шляпу.

– ШЛЯПА, ШЛЯПА, КРАСИВАЯ ШЛЯПА, – она потащила меня к стойкам, где продавали корзинки и другие соломенные изделия.

Я почувствовала, как у меня внутри всё восстает – иррационально и первобытно – против того, чтобы она покупала мне шляпу, хотя было очевидно, что эта покупка – единственный способ вернуть нам всем возможность продолжать жить нормальной жизнью. Она выбрала широкополую детскую шляпу с ленточкой, водрузила ее мне на голову и принялась дергать за поля, чтобы шляпа села правильно.

– Шляпа, – по-венгерски пробормотала она себе под нос.

Мое тело охватила паника.

– МНЕ НЕ НУЖНА ШЛЯПА! – заорала я по-русски. На меня все оглянулись. – Знаете, что мне нравится больше всего? Вот это, – я взяла в руки миниатюрную уродливую корзинку.

– Я не знала, что тебе нравятся корзины, – произнесла миссис Надь слегка извиняющимся тоном. Она купила мне эту корзину и маленького игрушечного мягкого бассета, который по размеру в нее влезал. На морде бассета застыло трагическое выражение, а к его передним лапам было приклеено пластиковое сердечко с белой надписью «I LOVE YOU».

– Тебе понравился рынок? – спросил Золтан по дороге к машине.

– Было интересно, – ответила я. – Вы часто сюда ездите?

– Нет, – сказал он. – Сегодня – впервые.

* * *

В воскресенье я на автобусе отправилась в Эгер, городок неподалеку, на встречу с Питером и остальными нашими преподавателями. Автобус был подобен раю. Целый час меня никто ничему не учил и не просил чему-нибудь научить их, я слушала песню Битлз «Вся моя любовь» и думала об Иване. В Эгер я приехала за час до встречи и тут же наткнулась на Дон.

– Слава богу, ты здесь, – сказала она. – Мне очень нужно выпить, но не идти же в бар одной.

Это был воскресный полдень, но бары уже открылись; мы вошли в первый попавшийся, несколько человек сидели там за выпивкой. Дон взяла яблочный сок, водку и «Спрайт», а я – диетическую колу. Мы сели в задней части у бильярдного стола. Дон объяснила, что ее поселили в семье, где никто не говорит по-английски и не берет ни капли в рот, и ей всю неделю было не с кем ни поговорить, ни выпить.

– И почему я не знала об этом раньше, прежде чем подарить им «Саутерн Комфорт», – сказала Дон. – Они заперли бутылку в шкафу, и я теперь не знаю, как бы попросить ее вернуть.

Покончив с напитками, мы пошли к условленному месту – к памятнику битве, где две тысячи венгров во главе с Иштваном Добо в шестнадцатом веке разгромили сотню тысяч османов. Когда в поле зрения появился Питер, меня как током ударило, и я поняла: это оттого, что Иван с ним не приехал.

В Эгере в тот день играли множество свадеб, если это, конечно, не одна и та же гигантская свадьба, расползшаяся по всему городу. В проемах между домами то и дело мелькали то оркестр, то усыпанный цветами стол, то семейство со строгими лицами перед фотографом. Статуи и желто-серые здания выделялись на фоне затянутого облаками неба. Вместе с Питером мы все забрались на знаменитый эгерский минарет, самое северное османское сооружение в Европе. Мечеть разрушили в 1841 году. Одинокий минарет выглядел безысходно тощим и неуместным, словно забрел сюда на спор и заблудился.

В темницах Эгерской крепости оборудовали музей пыток. Он был архитектурным воплощением той самой темницы словесной банальности. Здесь можно было сфотографироваться с человеком в чалме и пижаме с усами и скимитаром. Всякий раз, когда я пыталась указать венграм на удивительную схожесть некоторых моментов в турецком и венгерском, они отказывались верить, что речь может идти о грамматике, и заводили разговор о заимствованных турецких словах – типа «кнут» и «наручники». На самом же деле кнут действительно описывался похожими словами (kirbaç и korbács), а вот турецкое слово kelepçe (наручники) в венгерском означало «ловушку», тогда как венгерское bilincs (наручники) в турецком означало «сознание». Не знаю, можно ли делать из этого какие-то выводы, но то, что сознание может стать ловушкой – это наверняка.

* * *

Грустная история Шерил: три ночи она по-походному провела на диване у мэра. В среду ее отправили в совсем далекую деревню – еще два часа езды на юг – и поселили у местного мастера.

– Он обращается со мной как с идиоткой, – говорила она своим тонким голоском. – Он думает, я не знаю, как включить свет или открыть кран. Я пыталась ему сказать, что в Америке есть электричество и водопровод, но он не слушает. Постоянно включает и выключает. Чтобы показать, как работает унитаз, он семь раз подряд спустил воду. Так что унитаз теперь никак не работает.

– А он разве не мастер? – спросил Оуэн.

– Не думаю, что он хорошо справляется со своей работой, – ответила Шерил.

– Мы делаем всё возможное, чтобы забрать тебя оттуда, – сказал Питер.

Шерил промолчала.

* * *

Питер через два дня уезжал в Монголию. В следующий раз мы встретимся только 12 сентября в полдень у Научного центра. А сейчас мы по очереди рассказывали ему о своем новом опыте. Шерил говорила первой. Остальные сидели у фонтана, разглядывая фрагмент свадебной процессии между домами и сравнивая истории из деревенской жизни. У Дэниела весь класс состоял из одних девочек-подростков, и некоторые были очень даже ничего. Их отцы как один повторяли одну и ту же шутку, Дэниел слышал ее как минимум раз в день: «Если дотронешься до моей дочки, то придется жениться!» За шуткой следовал долгий хохот.

В конце программы все собирались отправиться вместе в поездку. Речь шла о Румынии, где прекрасные леса. В лесах живут разбойники, и если не знать, как себя вести, тебя убьют, но румынские друзья Питера будут возить нас на машине. Всё это дело меня абсолютно не привлекало: там тебя некому защитить от разбойников, кроме друзей Питера, а от друзей Питера – некому, кроме разбойников, но я промолчала. Ведь я всё равно уже буду в Турции.

Когда настал мой черед, Питер спросил, говорила ли я с Иваном. Я ответила – нет.

– Почему?

Я поразмыслила.

– Меня постоянно увозят на экскурсии.

Он рассмеялся, словно я произнесла расхожую добрую шутку. – Тебе надо позвонить ему, – сказал он, – позвонить Ивану.

– Наверное, – тут я осознала, что выдернула из земли клок травы. – Я зачем-то вырвала эгерскую траву.

– О, не нужно рвать траву, – сказал Питер.

– Пагубная привычка, – согласилась я.

– Ну, тогда ладно. Не рви траву и позвони Ивану. Это твое следующее задание.

Нам с Виви и Оуэном предстояло ехать назад вместе – наши деревни располагались в одном направлении. У киоска Оуэн читал немецкую газету, а мы с Виви листали венгерские модные журналы, обсуждая, что модели здесь выглядят не такими заморенными, как в Америке.

– Может, это как в культурах, где все живут впроголодь, эталон красоты не такой тощий, – предположила Виви. Мы перевели взгляд на уверенных в себе венгерских женщин, каждая из них знала десятки тысяч близких Ивану слов.

В автобусе Виви сказала, что ее хозяин называет подсолнухи «пятью пальцами Бога».

– Что это значит? – спросила я.

– Понятия не имею.

* * *

Тем вечером, смыв с головы шампунь, я направила струю воды из душа между ног – раньше мне не приходило в голову, что душ на гибком шланге позволяет так сделать. Ощущение оказалось одновременно новым и знакомым, как песня, которую когда-то давным-давно не дослушал до конца. Всё мое тело сжалось и напряглось вокруг чего-то несуществующего, и я, пожалуй, впервые поняла суть секса, потом подумала о своей беспочвенной тяге к Ивану, и мне показалось, что я не смогу прожить больше ни секунды, если не почувствую его внутри себя, не почувствую, как он заполняет эту жуткую пустоту. Но при этом, со всей очевидностью, я вполне могла жить, должна была жить и жила. Наверху меня поджидали золотарник и ласка. Я в тысячный раз подумала позвонить Ивану и в тысячный раз оказалась не способна решить, как мне дойти до телефона и что сказать. Тем не менее, тот факт, что я теоретически могу позвонить, продолжал меня терзать, пока я не уснула, и мне приснилось, как я пришла в домик, где мне предстояло жить, и обнаружила там Ивана, который кричал, чтобы я убиралась прочь, но потом передумал и показал, как открывать и закрывать кран.

* * *

Нора рыдала с наводящим ужас детским самозабвением, словно утешить ее не может ничто на свете. Одна из кошек родила котят.

– У нас сейчас не меньше пятнадцати котов, – с грустью произнесла Маргит. – И еще будут. Нора говорит, они съедят мышей, но я не думаю, чтобы тут осталось хотя бы по одной мыши на кота.

– А соседские мыши?

– Соседских мышей уже съели.

Я собирала чемодан, хотя понятия не имела, куда еду. Нора, рыдая, ходила за мной из комнаты в комнату с котенком на руках. Своим теплым и влажным телом она прислонилась ко мне, уткнувшись носом. Я погладила ее по голове – даже макушка оказалась влажной от слез. Котенок был очень мокрый. Он имел слегка удивленный вид. Так вот, значит, что такое жизнь, – казалось, думал он.

Когда Дьюла вернулся с немецких занятий, Нора положила котенка на стол и бросилась отцу в объятия. Дьюла поднял ее и ей вытер глаза. Котенок подошел к краю стола, посмотрел на пол и мяукнул. Потом спрыгнул, обогнул угол и скрылся в направлении спален.

Дьюла ссадил Нору на диван, чтобы отнести мой чемодан в машину. Мы с Маргит залезли внутрь. Нора сидела за круглым столом на крыльце, уронив голову на руки. Дьюла взял какую-то косу и стал точить ее о камень, коса издавала визгливый скрежет. Маргит включила заднюю передачу. В зеркале отражение Норы сначала отдалилось, потом приблизилось, а потом снова отдалилось. На одной руке по-прежнему лежала голова, другой рукой она трагично мне помахала.

* * *

Слева на нас несся красный автобус, а справа – синий.

– У нас есть выбор, – сказала Маргит. – Можно погибнуть от красного автобуса, а можно – от синего, – мы пересекли пути и пару минут ехали вдоль них, пока не остановились у розового домика, смотрящего на станцию. По словам Маргит, я проведу здесь неделю с девушкой по имени Роза, моей ровесницей, которая учится на преподавателя английского. Сама она не станет задерживаться, поскольку Роза ее недолюбливает.

Роза подошла к двери со своей теткой Пири. Мы будем жить у Пири: у нее больше места, чем у Розиных родителей. Обе мелкого телосложения, с белой кожей и черными волосами, но Роза – повыше и худощавее. Пири была одета в желтый спортивный костюм, а Роза – в бирюзовую клетчатую рубашку и бирюзовые тренировочные штаны. Роза сурово молчала. Настройщица пианино Пири бегло говорила на эсперанто, она погладила меня по голове, произнося таинственные заклинания.

– Saluton! – говорила она. – Bonvenon![72]

Маргит сразу уехала. Роза провела меня в комнату. Мы отнесли чемодан наверх. Потом сидели молча. Заметив в ванной стиральную машину, я спросила, можно ли мне постирать. Выяснилось, что машина сломана. Роза занялась стиркой моих вещей в тазу, вычищая маленькой щеточкой каждый предмет одежды, включая нижнее белье.

– Что это? – она вынула из таза стекающую белую футболку (в ее руках она казалась огромной, словно флаг) и показала на желтое пятно. – Вот здесь, подмышкой.

– Наверное, от дезодоранта, – ответила я.

– Не нравится оно мне, – сказала она. – Ох не нравится.

Я несколько раз попросила позволить мне постирать самой, но она отвечала, что если я привыкла к стиральной машине, вручную у меня не получится.

Мы погрузили мокрые вещи в пластиковое ведро, вынесли на улицу и стали развешивать на бельевой веревке между двумя деревьями. Когда я прищепила две сырые флагоподобные футболки, раздался треск, одно из деревьев треснуло пополам, и веревка свалилась на землю.

Мы собрали мокрые вещи и пошли в комнату Эмеше, дочери Пири, которая работала в магазине. По стене под потолком была протянута леска для плакатов. И один плакат там висел – портрет Бетховена на пенокартоне.

– Эмеше будет сюрприз, когда она увидит на стенке твое белье, – сказала Роза, стоя на кровати и вешая мои джинсовые шорты.

– А мы не можем повесить белье в моей комнате? – спросила я.

– Зачем? Ты боишься Эмеше? – она испытующе посмотрела мне в лицо, словно пытаясь разглядеть признаки страха.

– Почему? Мы с ней не знакомы.

– Да ты ее не бойся, – ее лицо было так близко к моему, что она не могла смотреть в оба глаза сразу, и поэтому переводила взгляд с одного глаза на другой.

– Ладно. Но мне всё равно не хочется мочить ее постель.

Вместо ответа Роза прищепила рядом с Бетховеном пару трусов.

Когда мы вернулись в ванную вытереть руки, вешалка для полотенец отвалилась от стенки, произведя облако сухой штукатурки. В неприкрепленном виде она напоминала доисторическую кость.

Пири вынесла белый разобранный пластиковый стол и попросила собрать его для ужина на веранде. Мы с Розой распрямили ножки и привинтили их к столешнице, но стоило нам поставить стол на пол, как ножки подогнулись, и он рухнул. Пири с довольным видом дала нам моток изоленты. Мы обмотали ею ножки. Как только мы вынесли стол на нужное место, грянул гром, и с неба, словно из перевернутого гигантского ведра, хлынул ливень. Поужинать на веранде нам была не судьба.

* * *

Мы с Розой сидели в горчичного цвета гостиной, где четверо невероятно громких часов показывали разное время. Из кухни раздавались ужасные звуки.

– Это Пири готовит, – многозначительно произнесла Роза.

– Может, ей помочь?

– Нет. Пири не умеет готовить. Еще она кладет в еду лекарства.

– Лекарства?

Роза посмотрела в словарь.

– Слабительные, – сказала она. – Она кладет в еду слабительные.

– Зачем?

Она снова посмотрела в словарь.

– Она убеждена, что запорами страдают все.

* * *

У каждого рядом с приборами лежала квадратная бумажная коктейльная салфетка. Когда я развернула свою салфетку и положила ее на колени, Пири вскочила с места, схватила ее и ринулась на кухню.

– Зачем ты это сделала? – спросила Роза. – Зачем ты это сделала с салфеткой?

– Не знаю. В Америке все кладут салфетки на колени.

– Зачем? Американцы что, всегда роняют еду на одежду, как малыши?

Я задумалась.

– Наверное, да.

Пири вернулась с куском клетчатой ткани – возможно, это была скатерть – и широким жестом подала ее мне.

– Она говорит, что этим ты прикроешь себя лучше, чем маленькой салфеткой, – объяснила Роза. Я попыталась отказаться, но Пири переполнял энтузиазм. Я поблагодарила и положила скатерть на колени.

Посреди ужина пришла Эмеше. Высокая, лицо и шея усеяны родинками, щель между передними зубами придавала ее улыбке робкий вид. Скинув с ног туфли на каблуках, она с удовлетворенным вздохом опустилась на стул и потерла затылок.

Эмеше заметила, что мне нравятся малосольные огурцы, и всё время подкладывала мне их в тарелку. Я могла съесть, наверное, ведро таких огурцов – их солили просто на солнце без всякого уксуса. Увидев, что Эмеше любит кукурузу, я подвинула кукурузное блюдо поближе к ней.

– Не понимаю людей, которые любят обжираться, – сказала Роза.

* * *

После ужина Эмеше переоделась в мини-юбку и ушла. Мы с Розой и Пири сидели в ночных рубашках в гостиной и беседовали об эсперанто.

* * *

В эсперанто присутствовали слова из всех языков мира. Правда, из венгерского – только «паприка» и «гуляш». Потянувшись за своим разговорником, Пири опрокинула серебряное зеркало, и оно разбилось натрое. Они с Розой беспомощно рассмеялись, и Пири отправилась за клеем. Изданный в восьмидесятые разговорник предлагал параллельные переводы на русском, эсперанто, венгерском, немецком и английском. «Нам хотелось бы больше узнать о здравницах (санаториях) вашей страны», – прочла я. «Нам хотелось бы поговорить с рабочими». «Я – коммунист (социалист, демократ, либерал)». «Я – атеист (католик, протестант, еврей, мусульманин)». «Мне хотелось бы ознакомиться с этим станком внимательнее».

В списке самых распространенных существительных приводились: борьба за мир, женщина, любовь, конституция, депутат, съезд, делегация, друг, мать, девочка, лосось, осетр, красная (черная) икра, шампанское, водка, арбуз, черешня, вишня, хрен и бифштекс.

– Fini![73] – радостно воскликнула Пири, она закончила склеивать зеркало.

* * *

По пути в свою комнату я чуть не грохнулась с лестницы: дорожка крепилась только к верхней ступеньке. Отправившись среди ночи в туалет, я увидела, как на верхней площадке лестницы маячит высокая фигура. Это оказался молодой человек с разделочным ножом.

– Привет, – угрюмо бросил он, окинув меня взглядом с головы до ног, и пошел вниз. Я поспешила в уборную, и вернувшись в комнату, тут же выключила свет.

* * *

Пири приготовила на завтрак крокеты, чтобы я ела их с вареньем. Кроме меня, варенье никто не ел.

– Мы знаем, что ты любишь варенье, – сказала Роза, вручая мне столовую ложку и огромную банку. – Нет, бери больше. Мы его много наварили, – Пири дала мне клетчатую ткань. – А вот и полотенце для Селин. Потому что ты еще маленькая!

– О, спасибо, – поблагодарила я.

За завтраком я спросила Розу о молодом человеке, который слонялся здесь с разделочным ножом. Она ответила, что это Андраш, парень Эмеше, приходил резать арбуз.

– Он такой заурядный. Приходит в полночь, а то и в час ночи и приносит арбуз. Потом встает ни свет ни заря и уходит на работу. Ты должна есть больше варенья.

– Где он работает?

– На дискотеке. Он встает рано. Очень много работает.

Я видела эту дискотеку, она стояла по другую сторону путей и называлась «Элефант Диско». Интересно, что там за работа с утра пораньше.

– Мне он неинтересен, – говорила Роза. – Но это нормально. Эмеше любит. А я – нет. Я не люблю вдаваться в детали.

* * *

От дома Пири до школы было рукой подать, и мы шли пешком. Роза взяла с собой пирог, испеченный для Тюнде. Пирог являл собой часть плана по влиянию на Тюнде, от которой, как выяснилось, могло зависеть, поедет ли Роза на следующей неделе со мной в Сентендре. Маргит привезла Нору, но на занятиях больше не оставалась – Розе, мол, это не понравится. В отсутствие Маргит Тюнде постоянно мешалась под ногами, заставляла детей произносить немые гласные и просила Розу передать мне, что я должна говорить больше сама, а не заставлять детей.

– Она сказала, твоя задача – как можно больше говорить, – объясняла Роза, – чтобы они слушали, как говорят американцы.

– Но я и так очень много говорю, – ответила я.

Роза пожала плечами.

– Это не мои слова. Это – Тюнде-нени. Она любит вдаваться в детали.

* * *

Новая группа оказалась больше, и занятия надо было проводить и с утра, и после обеда. Роза по-венгерски подробнейше расписала планы уроков; если ее не перебивать, она могла говорить всё время, не давая детям вставить ни слова. Бóльшую часть первого дня я просидела на подоконнике и слушала ее под арахис, поданный Тюнде на серебряном подносе. На второй день я предложила, чтобы Роза вела по своему плану утренний урок, а я по своему – после обеда.

– Нет-нет, это класс Селин, – ответила Роза. – Ты должна вести все занятия. Я – просто переводчик.

– Это не так, тебе тоже надо провести свой план.

– Я составила его для нас обеих!

– Мне кажется, если это твой план, то ты и должна по нему преподавать. А я – по своему.

– У тебя есть план? Тогда перевод не требуется. С этой минуты я молчу. Просто посижу в углу, – Она и впрямь пошла в угол, села на один из миниатюрных стульев и весь остаток дня сверлила меня взглядом.

Мы проходили части тела. Я нарисовала на доске фигурку девочки, и мы обсудили, из чего она состоит. Потом мы играли в «Саймон говорит»[74]. Сначала Саймоном долго была я, но потом сказала, что меня должен сменить кто-нибудь из детей, в награду полагается леденец «Блоу Поп». Руку поднял мальчик по имени Аттила. Сначала у него выходило неплохо, но потом идеи, похоже, иссякли, и он всё время повторял: «Саймон говорит, потрогай коленки. Потрогай коленки. Саймон говорит, потрогай коленки. Потрогай коленки». Потом мы играли в «Виселицу». Победители получили по леденцу.

– И это твой план? – спросила потом Роза, в ее голосе сквозило негодование. – Конфетки и игры?

– В Америке преимущественно так и учат.

– Думаю, ты очень… – Она заглянула в словарь. – Неопытная.

– У нас разные системы.

– Да, разные, я серьезная, а ты – нет!

По пути к дому Пири мы встретили Рени в холщовых рукавицах и огромной спортивной фуфайке длиннее шортов. Она сказала, что занимается садом.

– Ты знакома с Розой? – спросила я.

– «Да», «Конечно», – произнесли они в один голос.

Мы немного постояли, и Рени продолжила свой путь.

– Я здесь непопулярна, – сказала Роза.

– Непопулярна?

– Да. Один человек, поумнее многих, назвал меня особенной.

– «Особенная» – в каком смысле?

Она посмотрела в словарь. – Высокомерная. Требовательная, разборчивая. Щепетильная.

– Все думают, что ты вдаешься в детали.

– Да.

* * *

Для дальнейшего обретения милости Тюнде мы с Розой отправились к ней домой. Тюнде угостила нас колой и конфетками с арахисовым маслом, потом усадила своего сына Мики на колени и принялась о чем-то долго беседовать с Розой. Я съела почти все конфеты и стала корчить рожицы Мики, который ерзал и улыбался в пол.

– Что с тобой? – рявкнула на меня Роза.

– Ничего, – ответила я.

– Селин любит детей, – сказала Тюнде по-венгерски.

– Селин – сама ребенок.

– О, нет, она – учитель, – Тюнде улыбнулась своей заискивающей улыбкой.

Позже я спросила у Розы, как всё прошло и что сказала Тюнде?

Роза устремила взгляд вдаль.

– Тюнде говорила много глупостей, – ответила она. – Но я – настойчивая девушка. Упорная.

* * *

Согнувшись над клавишами, Эмеше играла что-то из Листа – к спокойным пассажам она ласкалась, а на громкие набрасывалась сверху, словно кот на мышь. Ее белый спортивный костюм шелестел. Инструмент – покрытое пятнами пианино – был ужасно расстроен, притом что Пири – профессиональный настройщик.

К ужину пришел Андраш с ножом и желтой дыней. Я спросила, как она называется по-венгерски. По-венгерски она называлась «желтая дыня». Пири приготовила фрикадельки в кляре, рис с изюмом, яблочный компот и салат из огурцов. Странно, но почти непрерывное поглощение пищи в течение всего дня никак не отразилось на моем хорошем аппетите.

Пири упрашивала Розу взять еще. Роза ответила, что не видит смысла есть, если не голоден. Я предложила помыть посуду. Молчавший весь вечер Андраш сказал, что я – не такая, как Эмеше, я – хозяйственная женщина.

– Правда? – спросила Роза, глядя мне в лицо. – Ты хозяйственная женщина?

Я приступила к посуде. Стоя у меня за плечом, Роза сказала, что я трачу слишком много воды и мыла. Я постаралась быть экономнее, но она всё равно тыкала меня в руку и выражала недовольство. В конце концов я сказала, чтобы она мыла посуду сама, а я буду учиться, как беречь воду.

– Вижу, единственная хозяйственная женщина здесь – это я, – Роза натянула резиновые перчатки.

Она не стала мылить и споласкивать каждую тарелку отдельно, а сложила их все в раковину с мыльной водой, и потом заменила мыльную воду свежей. Она и впрямь тратила меньше воды и мыла.

* * *

Мы вышли отдать оставшийся рис соседскому псу. Мелкий спаниель, потявкивая, встал на задние лапы. Я присела приласкать его через изгородь. Его глаза сияли от эмоций – от желаний и чувств, напоминавших любовь. Роза позволила мне положить рис в его миску. Пес сразу же всё слопал. Я погладила его по маленькому лобику. Когда мы пошли назад к дому, пес жалобно заскулил. Оглянувшись, я увидела, как его голова взволнованно прыгает над оградой.

– Он бы не грустил, если бы ты его не любила, – брюзгливо сказала Роза.

* * *

Я всегда старалась уйти спать пораньше, чтобы успеть почитать английскую книгу – на настоящем, насыщенном языке, где предложения стоят впритык друг к другу, где нет ничего похожего на «Саймон говорит, коснись коленом локтя», или «Мне хотелось бы ознакомиться с этим станком внимательнее», или «Один человек, поумнее многих, назвал меня особенной». Я закончила «Дракулу» и принялась за «Волшебную гору». В «Волшебной горе» я обнаружила множество хорошо понятных мне вещей – особенно как они там завтракают дважды в день.

Рано или поздно на лестнице начинали скрипеть Розины шаги и она останавливалась перед дверью.

– Ты сказала, что устала, но я вижу, горит свет.

Розе хотелось сидеть в гостиной допоздна и вести серьезные беседы.

– Неужели ты совсем ничего не хочешь обо мне знать? – спросила Роза, когда мы однажды сидели в гостиной. – Я настолько скучная?

Казалось, охряной цвет комнаты и тиканье часов становятся с каждой секундой всё интенсивнее.

– Дело не в том, что я ничего не хочу о тебе знать, – сказала я. – Просто не могу придумать для тебя вопросы.

Роза окинула меня испепеляющим взглядом.

– Не можешь придумать для меня вопросы, – сказала она. – А я для тебя – могу, и очень много.

Я не стала спрашивать, что это за вопросы, но она всё равно за них принялась. Сначала она захотела узнать, что я думаю о венграх. Я ответила, что они дружелюбны и гостеприимны. Потом она спросила, что я думаю о них на самом деле.

– Я на самом деле так и думаю. Все, с кем я знакомилась, были дружелюбны и гостеприимны.

– Они просто пытаются такими казаться, потому что ты – гость!

Я вздохнула.

– Почему ты хочешь, чтобы я сказала что-нибудь плохое?

– Я хочу честного признания, – ответила она. – Я хочу правду – и хорошее, и плохое.

Я подумала над признанием.

– Тюнде действует мне на нервы, – сказала я.

Роза фыркнула.

– И это – твое признание? Разумеется, тебе не нравится Тюнде. Кому может понравиться Тюнде?

– Тебе она тоже не нравится?

– Разумеется! Она задается, и непонятно – почему, ведь у нее ни красоты, ни ума. Но я спрашивала о венграх вообще. А не конкретно о Тюнде.

– Я здесь всего две недели. И готова говорить только о Тюнде.

– Тюнде – это неинтересно! А я? Что ты думаешь обо мне?

Она так сильно мне напомнила Люси из «Арахиса»[75], что я ощутила прилив нежности.

– Думаю, что ты – правдолюб.

– А ты не такая? Ты не любишь правду?

Я поразмыслили. Люблю ли?

– Правда – это неплохо, – ответила я.

– Я ненавижу ложь. И в венграх я больше всего ненавижу то, что они говорят одно, а думают другое.

– Это наверняка у всех так, не только у венгров, – заметила я.

– У меня не так, – ответила она. – Я или говорю, что думаю, или не говорю ничего. Я не лгу.

– Но цивилизация основана на лжи.

Появилась Пири с тарелкой цилиндрических вафель и спросила, о чем мы беседуем. Роза ответила, что, по моему мнению, цивилизация основана на лжи.

– Но так оно и есть, – сказала Пири. Она поставила тарелку на стол и вышла, кивая и приговаривая про себя: «Igaz, igaz»[76].

– У меня еще вопрос, – сказала Роза. – Сколько лет твоему венгерскому другу?

– Какому другу? Рени?

– Нет, не Рени! Твоему парню. Венгру из Америки.

– Он – не мой парень. Ему двадцать два.

– Боже мой! Такой молодой. Моему – двадцать пять. Но он – как твой. Он отдельно. Он больше не мой парень.

– Мне жаль это слышать, – сказала я.

– Тебе? – Ее глаза вспыхнули. – Тебе-то почему жаль?

– Потому что у тебя… случилась размолвка.

– У нас случилась размолвка, – она откинула голову назад. – Венгерские мужчины очень интересные. Они знают, как сказать то, что ты хочешь услышать. Они очень умные. Но их слова неискренни. Проходит пять-шесть месяцев, им надоедает, и они начинают говорить ужасные вещи.

Слова «им надоедает» остались со мной надолго.

* * *

Роза и Пири повезли меня на экскурсию в пещеру первобытного человека.

– Пещера первобытного человека?

– Пещера первобытного человека.

– Чем он занимается? Отшельник или что-то в этом духе?

– Возмо-о-ожно, – ответила Роза.

Роза и Пири с пикниковой корзиной сидели в узкоколейном вагоне. Я стояла у поручней и разглядывала лес.

– Видишь локомотив? – Роза показала на тепловоз.

– Да.

– Мы называем его кофеваркой.

– Почему?

– Потому что он маленький и из него идет пар!

Я для приличия немного выждала и надела наушники. Мне хотелось одного – стоять, слушать Битлз, смотреть, как мимо проплывают деревья, и думать об Иване. Повысив голос, Роза сказала, чтобы я не стояла у поручней, а то можно упасть. Я притворилась, будто не слышу.

– Селин, – позвала она. – Селин.

– Что?

– Почему ты не сядешь?

– Мне нравится вид.

– Какой вид? Там ничего нет. Пещера первобытного человека еще не здесь. Тут только деревья. Чтобы смотреть на деревья, не обязательно стоять.

– Но если стоять, увидишь больше.

– Но ведь ты на самом деле не смотришь! – воскликнула она. – Ты… – она стала листать словарь, – витаешь в облаках!

– Да, – ответила я. – Это про меня.

– Ты думаешь о своем друге, – сказала она. – И поэтому не хочешь слушать.

– Но Роза… А ты не любишь иногда… повитать в облаках?

– Нет! Я не мечтательница.

* * *

Пещера первобытного человека находилась на крутом холме. На мне были мужские сандалии «Биркенстокс», такие уродливые, что я думала, для похода они подойдут, но я ошибалась.

– Зачем ты обулась в тапочки? – спросила Роза.

– Не знаю, – ответила я.

Первобытный человек в пещере больше не жил. Его былое присутствие установили по оставленным вещам типа стотысячелетних кремниевых наконечников от копья. Еще нашли кости зверей, живших до последнего Ледникового периода – пещерный медведь, пещерная гиена, тундровый олень.

Роза взяла меня за руку и повела во тьму. Раньше я не бывала в пещерах. Запах стоял ужасный. Чем дальше мы продвигались вглубь, тем ощутимее становились холод, мрак и зловоние. К рукам и лицам цеплялись паутины, словно шлейфы агглютинативных суффиксов. Когда глаза привыкли к темноте, мы увидели и самих пауков.

– Они устали, – сказала Роза. Я и впрямь ни разу еще не видела более инертных пауков.

Я пыталась думать о первобытном человеке, представить, как он вставал по утрам. Как первобытный человек узнавал, что наступило утро? Мне стало интересно, бывал ли тут Иван. Пещера не производила впечатления слишком оживленного места.

Спускаться с холма оказалось сложнее, чем идти вверх. «Биркенстоки» то и дело скользили.

– Иди мелкими шажками, – сказала Роза. – Не нужно спешить, а то упадешь.

Но мелкие шажки, похоже, увеличивали вероятность падения, поэтому я снова перешла на длинные шаги и в итоге побежала, набрав такое ускорение, что насилу остановилась, дабы не налететь на каких-нибудь севших перекусить людей.

– Я знаю, почему ты так сделала, – сказала Роза, поравнявшись со мной. – Потому что ты испугалась.

* * *

Вечером, пока никто не смотрит, я пошла через дорогу на станцию. Роза говорила, что я никогда не должна туда ходить: завсегдатаи тамошнего кафе – цыгане.

На поверхности неба лежали бледные волокнистые облака, оно напоминало опрокинутую вверх дном темно-синюю чашу. Луна смотрелась белым безукоризненным диском. В окне кафе фигуры людей, столы, бутылки, пианино выделялись резко, как в кадре из фильма. На некотором удалении, с другой стороны от входа в станцию, стояла поблескивающая телефонная будка.

Я вошла в нее и закрыла за собой дверь. Над головой загорелась лампочка. Я начала набирать номер Ивана, но до конца так и не дошла и вместо этого позвонила Светлане в Белград. Она ответила после второго гудка и тут же пустилась описывать, как они с Биллом ездили в Италию.

– Каждый из нас был охвачен экстазом от присутствия другого, – сказала она.

– Великолепная фраза, – заметила я.

– Сознаюсь, я заготовила ее заранее. Всё ждала возможности при ком-нибудь ее употребить.

– А я думала, ты сочинила ее специально для меня.

– Возможно, так и есть, на некотором уровне. Не могу представить, кому бы еще я могла ее сказать. Разве что своему аналитику, но он начинает брюзжать, стоит мне заговорить о Билле. Я знала – ты непременно поймешь. Когда думаешь обо всех этих бесчисленных галактиках и комбинациях ДНК и встречаешь, вопреки мизерности шансов, того самого человека – это чудо. В каждой церкви мне хотелось пасть ниц.

– Да, – произнесла я.

Я затруднялась представить, как существование Билла можно считать каким бы то ни было чудом, но ведь любовь – это загадочная и непостижимая связь между отдельными людьми, а не состязание в целесообразности, где любовная пригодность участников оценивается количественными показателями, – и разве это не чудо само по себе.

Я рассказала Светлане о доме Пири.

– Я знаю эту гостиную, – ответила она. – Там еще вечно жужжит муха и никто не может ее поймать. Почему Иван тебя до сих пор не спас?

– Я еще не звонила.

– Почему? Разве не за этим ты ехала в Венгрию?

Сформулировать было нелегко.

– Мне не хочется, чтобы он подумал, будто я ною. В любом случае я, пожалуй, буду решать свои проблемы сама, – я рассказала о его совете заводить дружбу с людьми.

– Ты что, даже не слышишь, насколько по-идиотски это звучит? Ты должна ему позвонить, пока эти тикающие часы окончательно не снесли тебе крышу.

Светлана встречалась за кофе со своей подругой Саньей – той самой, которую она третировала в детстве. У Саньи был роман с женатым тридцатипятилетним отцом двух детей. Он вел новости на национальном радио. Светлане этот голос был интимно знаком, как и всем сербам.

– Об отставке Радована Караджича я узнала от женатого человека, который спит с моей старинной школьной подругой Саньей, – размышляла Светлана.

– У него, наверное, приятный голос, – сказала я.

– На самом деле – раздражающе монотонный. Санья говорит, что в постели он говорит абсолютно иначе. Ради ее блага надеюсь, что это так. Можешь вообразить милые глупости в устах диктора?

– Тебе удалось довести ее до слез?

Последовала пауза. – Да, если честно. Но я не нарочно. Я просто пыталась выяснить, из научного интереса, испытывает ли она этические проблемы, когда крутит роман с женатым.

– И как?

– Нет! Вообще никаких проблем! Сначала она стала отшучиваться, потом – обороняться, а потом – разрыдалась. Но не из-за угрызений совести, а просто хотела, чтобы я сжалилась и сменила тему. Отец говорит, что переживший войну делается озлобленным или легкомысленным. Думаю, у Саньи второй вариант.

– А ты озлобилась?

– Еще бы! Но по мне уж лучше озлобленность, чем легкомыслие. Да, мой сексуальный опыт, может, и ограничен поцелуем в тринадцать лет с мальчиком моей кузины в белградском зоопарке, а у Саньи – роман с тридцатипятилетним женатым диктором. Но я тем не менее думаю, что глубже понимаю любовь.

Тут нас прервал жуткий грохот. Я подняла голову и увидела человека, сидящего в разбитой витрине кафе – одна нога внутри, другая в кустах. Он орал на какого-то мужика внутри, потом они оба выпрыгнули наружу и стали кататься по земле.

– Я думала, Роза говорила о цыганах из расизма, – сказала я.

– Нет, проблема с цыганами в Венгрии существует, – ответила Светлана. – Даже не верится, что ты – прямо там и наблюдаешь, как они вышвыривают друг дружку из окон.

– А мне не верится, что ты – там и доводишь до слез чужих любовниц.

– Знаю. Я хотела было анонимно позвонить его жене, но потом решила, что это вроде как не мое дело. Хоть и чувствую, что – мое, поскольку это – часть моей истории о поездке в Белград. Я в последнее время много об этом думала. Понимаешь, о чем я?

– О том, что входит в историю твоей поездки.

– Да, именно. Наш телефонный разговор – это тоже часть истории моей поездки в Белград, как и драка в кафе. И когда ты сама будешь рассказывать историю своей поездки в Венгрию, Санья тоже будет ее частью.

– Так и есть, – согласилась я.

– Я сейчас стала осознавать некоторую напряженность в моих отношениях с тобой, – сказала Светлана. – Думаю, причина в этом. Мы обе создаем нарративы о своей жизни. Наверное, именно потому мы и решили не жить следующий год вместе. Причем очевидно, что именно поэтому нас так тянет друг к другу.

– Нарративы о своей жизни создают все.

– Не в одинаковой мере. Возьми, к примеру, Ферн. Я не говорю, что у нее нет внутренней жизни, или что она не думает о прошлом, не строит планы на будущее. Но ей не присуще машинально облекать всё с ней происходящее в форму истории. Она в моей истории есть, а меня в ее истории нет. В этом мы с ней неровня, но зато именно поэтому наши отношения стабильны и надежны. У каждой из нас своя роль. Это как негласная договоренность. Но с тобой больше нестабильности и напряженности, поскольку я знаю, что ты тоже придумываешь историю, и в твоей истории я – всего лишь персонаж.

– Не знаю, – сказала я. – Я всё же считаю, что любой человек проживает свою жизнь как нарратив. Если в твоем сознании нет постоянной истории с продолжениями, то откуда тебе с утра знать, кто ты такой?

– Такое определение нарратива – слишком поверхностное. Получается, что нарратив – это просто память плюс причинная обусловленность. Но для нас в нарративе еще присутствует эстетика.

– Не думаю, что дело в наших личностях, – ответила я. – Может, это, скорее, связано с благосостоянием наших родителей? Мы с тобой можем себе позволить поддерживать некий нарратив, просто потому что это интересно. Ты едешь в Белград налаживать связи со своей довоенной жизнью, я еду в Венгрию, чтобы больше узнать об Иване. А Ферн вынуждена всё лето работать.

– Ты тоже работаешь.

– Но билет на самолет мне купила мать. Мне не нужно зарабатывать, приносить деньги в семью.

– Не думаю, что дело в этом. Ферн – просто пример. У Валери родители – инженеры. Ей не нужно работать, но она всё равно ближе к Ферн, чем к нам с тобой.

– Не знаю, – сказала я. – Пожалуй, такой подход мне кажется элитистским.

– А ты не считаешь, что с твоей стороны лицемерно делать вид, будто ты не имеешь никакого отношения к элитизму? – ответила Светлана. – Если всерьез подумать о том, кто ты, и о том, что ты ценишь?

* * *

Роза меня уже поджидала.

– А теперь поговорим мы, – сказала она и потащила в гостиную. – Как дела у твоего друга… как же его зовут? Иван, да?

Я понятия не имела, кто ей назвал имя Ивана.

– Не знаю, как у него дела.

– Почему?

– Потому что я говорила не с ним! Я звонила другому человеку.

Роза умолкла.

– Извини, – сказала она. – Мне жаль, и я готова.

– К чему?

– Мне жаль, – повторила она, – и я готова.

– Готова к чему?

– Őrület, – ответила она, указывая на статью в словаре: «мания, бешенство, безумие».

– Ты готова к безумию? Что это значит?

– Пока ты ходила на станцию, я тоже говорила по телефону. Звонила Тюнде. Мне можно поехать с тобой в лагерь.

* * *

Автобус в Сентендре отправлялся рано утром. За завтраком Пири дала мне таблетку, которая, по ее словам, спасет от укачивания. Когда я ответила, что предпочитаю подождать, пока меня в самом деле не затошнит, а потом уже принимать таблетки, Роза и Пири в один голос горячо заговорили.

– Malsano![77] – выкрикивала Пири на эсперанто, имитируя приступ рвоты. – Malsano, blechhh!

В итоге я положила таблетку под язык и сделала вид, что проглотила.

Проезжая мимо станции, я заметила, что витрина в цыганском кафе крест-накрест заклеена изолентой. Я уснула, прислонив голову к стеклу, и проснулась уже на перекрестке, где перегрелась Иванова машина. И вот снова – китайский ресторан, остановка электрички, современные солнечные часы.

* * *

Мы с Розой застряли у ворот лагеря. Роза держала наши сумки, а я пыталась справиться со щеколдой. К нам понесся слюнявый пес сторожа, но немного не добежав, вдруг остановился, словно его за ошейник схватила рука призрака. Из избы вышел сторож и принялся что-то орать. Мы с Розой молча смотрели на него.

– Он говорит, ты дура, – через пару секунд сообщила Роза.

– Ясно, – сказала я.

Сторож продолжал орать.

– Не дура, – задумчиво произнесла Роза. – А идиотка.

* * *

Дети строились идти в столовую на обед. Одна из тренерш притащила мне банку кукурузы и почти целый арбуз. Я пришла к выводу, что в столовую с другими не иду, а остаюсь в лагере с кукурузой и арбузом. Такой план мне показался странным – думаю, не только мне, но и всем, – однако я согласилась ему следовать. Прозвучал намек на соображения безопасности.

– Ты можешь сама открыть эту банку, к ней никто больше не прикасался, – сказала Роза.

Делегация тренеров принесла мне стакан воды из-под крана, я тут же вылила ее в раковину. Один из учителей вышел на улицу, отобрал банку колы у ребенка, который как раз собирался ее открыть, и дал мне. Я попыталась вернуть, но все рьяно запротестовали, включая самого ребенка.

* * *

Усевшись на лавку, я пила колу и наблюдала, как из лагеря угоняют детей. Когда все уйдут, решила я, отправлюсь на станцию и позвоню Ивану. За ожиданием я в итоге прикончила всю банку кукурузы и почти весь арбуз.

* * *

Иван снял трубку после третьего гудка.

– Алло?

– Иван?

Молчание на другом конце было столь долгим, что я уже стала думать, не разъединили ли нас.

– Где ты? – наконец спросил он.

– Я в Сентендре. У современных солнечных часов.

Снова молчание.

– Хочешь, я за тобой приеду?

Я кивнула, но тут вспомнила, что он меня не видит.

– Да.

– Ладно, – сказал он, и напряженность между нами вроде бы спала. – Какого черта ты там вообще делаешь?

Я попыталась описать лагерь. Я думала, что поскольку он венгр, то сразу поймет, о какого рода организации я говорю, но по ходу рассказа поняла, что это не так.

– Это лагерь с изучением английского?

– Нет.

– Тогда зачем ты там?

– Не знаю, – ответила я. – Думаю, я на каникулах.

Иван сказал, что если мне не нужно преподавать английский, то я могу захватить с собой зубную щетку и переночевать у его родителей. Он заберет меня через час, мы встретимся в одном ресторане. Ресторан находится на борту какого-то корабля.

– Ты его легко узнаешь, других таких ресторанов, чтобы на борту, там нет.

Такой выбор места встречи мне показался слишком дьявольским даже для Ивана.

– Как же я его найду, если он на корабле?

– Это стационарный корабль. Кстати, – добавил он, – за тобой подарок.

Я и впрямь ничего ему не дарила, а у меня от него – две книжки и кассета. Повесив трубку, я подошла к газетной стойке. Там продавались сигареты, цветы, газеты и лотерейные билеты. Но Иван не курит, цветы девочки мальчикам не дарят, газеты набиты отталкивающими фотографиями политиков, а покупать лотерейный билет для человека, пишущего диплом по теории вероятностей, едва ли уместно.

* * *

В лагере я бросила в рюкзак зубную щетку, футляр для контактных линз и смену белья. Джинсы завтра можно не менять, но свежая футболка понадобится. Я не могла выбрать между двумя футболками: у одной – выгодная для шеи горловина, а другая – самая чистая. Чистая футболка – я просто ее еще ни разу не надевала – была просторной и балахонистой, с плотным круглым воротником и изображением Сэм-ай-эма[78], балансирующего тарелкой с зелеными яйцами и ветчиной на шесте. Эту футболку мне подарил пятилетний сводный брат, он сам ее выбирал. В глубине души я понимала, что это – не самая подходящая одежда. Но всё равно знала, что возьму ее из принципа, знала, что выбором футболки не смогу повлиять на Ивановы чувства ко мне, и поэтому остановилась на той, что чистая, на подарке от брата, от невинного сердца.

Я порылась в своих пожитках – нет ли чего, что сошло бы за подарок. Нашла лишь сельскохозяйственный журнал со статьей отца Дьюлы. Поначалу такой подарок показался неуместным, но потом я обратила внимание, что весь выпуск посвящен озимому ячменю. Я понадеялась, что Иван поймет эту аллюзию на нашу переписку о злаках-зернах, которые спали в земле и пробудились. Журнал отправился в рюкзак.

* * *

Когда директор лагеря Ильди вернулась с обеда, я сказала, что еду навестить друга и вернусь завтра. Ни Ильди, ни тренеры не смогли принять эту новость спокойно.

– Что за друг? – спросила одна из тренеров, и тут поднялся общий галдеж. Похоже, одни отстаивали одну точку зрения, а другие – противоположную. Было любопытно посмотреть, чем всё закончится, но взглянув на часы, я обнаружила, что с момента моего звонка Ивану прошло уже сорок пять минут. На меня никто не обращал внимания, я накинула на плечи рюкзак и выскользнула в ворота.

* * *

Я шла вдоль реки, приглядываясь к каждому судну на предмет возможного ресторана. На борту одного из них парень ел сэндвич, но по виду было ясно, что этот сэндвич – его собственный.

– Ресторан на корабле? – в итоге спросила я у жизнерадостного человека с удочками.

– Ресторан на корабле, – ответил он. – Один километр.

Я его сразу опознала: было что-то комичное в том, как он старался выглядеть сразу и корабликом, и рестораном. Компактное, синее судно: бар – внизу, сам ресторан – на верхней палубе. Ивана не было ни в баре, ни в ресторане. Я села на лавку у входа, она мягко поднималась и опускалась вместе с потоком реки.

Я сидела ниже уровня земли и сначала увидела только Ивановы ноги. Я их сразу же узнала и выскочила на берег.

– Слава богу, – сказала я.

– Слава богу, – ответил он, и мы оба расплылись в улыбке. Тут я заметила его мать и их «Опель» с привязанным к крыше каноэ. План до меня дошел не сразу: мы с Иваном погребем в Будапешт на каноэ, а мать уедет на машине. Мы пошли на борт что-нибудь выпить.

– Хочешь пива? – спросила мать.

– Она не пьет пиво, – сказал Иван.

– Правда? Есть какая-то причина?

– Пожалуй, я не привыкла, – ответила я и добавила про возрастной ценз и про то, какой это геморрой – добывать фальшивые документы.

– А, то есть дело в американских законах, – сказала она.

– Ну, не знаю, насколько именно в законах.

– Разумеется, в законах! – Она произнесла это настолько уверенно, что я даже задумалась – а вдруг она права? – Мне, наверное, содовую, – обратилась она к официанту с легким сожалением в голосе, поскольку я уже заказала колу, а Иван – лимонад.

Она стала расспрашивать о деревне. Я рассказала про Маргит с Дьюлой и про Розу. Я полагала, что про Розу будет смешно, но ни Иван, ни мать не смеялись, мать даже приняла несколько озадаченный вид. Когда я попыталась расплатиться за напитки, она коснулась моей руки и попросила доставить это удовольствие ей.

– Не каждый день я провожу время с Иваном и встречаюсь с его друзьями.

Мысль, что я – друг Ивана, и что встреча со мной поможет ей больше узнать о его жизни, показалась мне настолько несуразной, что я разразилась хохотом. Она тоже рассмеялась. Потом спросила, знают ли в лагере, что я не вернусь ночевать? Я ответила, что ушла в самый разгар весьма оживленного обсуждения этой темы.

– Прекрасно. Значит, они в курсе, – сказал Иван. Но я почувствовала облегчение, когда его мать предложила вернуться в лагерь, чтобы Иван поговорил с ними лично.

Мать забралась на заднее сидение, Иван вел машину, а я сидела рядом и показывала дорогу. Когда мы подъехали к воротам, пес сторожа весь изошел на лай. Сторож сверкнул на нас глазами, схватил собаку за ошейник и скрылся в избе. Через секунду мы увидели, как занавески на его окнах сердито задернулись.

– Он считает меня идиотом, – объяснила я с некоторой гордостью.

Из главного домика вышла Роза в тельняшке. Я представила ее Ивану, он возвышался над ней, а она говорила вежливым и сдержанным тоном, который поразительно отличался от той злобно-афористичной манеры, к которой она прибегала, обращаясь по-английски ко мне.

Мы с матерью остались ждать у машины.

– Тебе не слишком везет – от Розы ты переходишь прямиком к Ивану, – сказала она, обняв меня за талию. – Похоже, ты постоянно при каком-нибудь капитане.

Некоторое время я пыталась осмыслить новый для себя понятийный ряд – Роза, Иван, мое везение.

Появилась Ильди. Она обвела взглядом Ивана, Розу, меня, мать Ивана, припаркованную машину, каноэ на крыше и потом снова вернулась к Ивану.

– Это, наверное, друг Селин, – произнесла она. Иван обратился к ней мягким голосом – который уже однажды не помог при общении с вахтером в хостеле. Вскоре они с Ильди рассмеялись.

– До завтра, – сказала она мне, помахала рукой матери Ивана, и та помахала в ответ.

* * *

Я шагнула в каноэ первой, лодка покачивалась и казалась живой. Иван забрел в воду, оттолкнул лодку от берега, залез в нее и сел сзади. Он показал, как держать весло и под каким углом оно должно входить в воду. Поскольку я сидела впереди, от меня не требовалось рулить или задавать ритм. Я должна была просто грести в заданном Иваном темпе, чтобы мы не крутились на месте. Я вдруг почувствовала, что люблю следовать инструкциям, и мне стало стыдно. Именно следование инструкциям привело к Холокосту. В то же время выяснилось, что стыд живет отдельно. Если что-то доставляет удовольствие, это не зависит от того, стыдно тебе или нет.

Поначалу меня раздражало, что я не вижу Ивана. Но постепенно его присутствие становилось всё ощутимее, как если бы он сидел прямо передо мной. Потрясающее чувство – находиться так близко к воде и видеть, как мир поднимается со всех сторон, словно взбесившийся лес. На баржах мимо нас скользили восьмиосные грузовики, нависая над нами, то и дело заслоняя солнце. Иван объяснил, что по воскресеньям в Будапешт грузовикам въезд запрещен и их везут на баржах. Нас покачало в фарватере какого-то катера – плавно, но весьма энергично и неожиданно.

Как всегда, Иван трудился очень усердно. Он почти всё время говорил. Рассказал про святого Георгия. По его словам, бытуют две версии – более правдивая и менее правдивая. В более правдивой святого Георгия убивали восемь раз – включая эпизод, где в палестинской тюрьме ему в череп вогнали гвозди, – но он всякий раз оживал. Менее правдивая – это которая с драконом.

Горожане долгое время задабривали дракона, принося ему по две козы в месяц. Но потом козы кончились, и пришлось переключиться на людей. Для выбора очередной жертвы правитель организовал лотерею – «типа лото». Однажды жребий выпал его собственной дочери. Правитель был вне себя. Но дочь сказала, что правила есть правила.

«Почему у всех такой кислый вид?» – спросил святой Георгий.

Когда он предложил убить дракона, дочь правителя, у которой выдался тяжелый денек, ответила: «О святой Георгий, лучше уходи»… – впрочем, святым он еще не был, поэтому она сказала по-другому: «Вали отсюда, Георгий. Иначе тебя тоже сожрут. Говенный у тебя план».

Но Георгий вознес деревянную лопату, которая не пойми почему заменяла ему меч («вот так», сказал Иван, поднимая весло), обрушил ее на голову дракона, и тот рухнул. Георгий обвязал своим поясом драконову шею (меня некоторым образом заинтересовал момент со сниманием пояса) и привел дракона в город.

«Смотрите, – обратился Георгий к горожанам. – Я укротил вашего дракона, но убью его только при условии, что вы все примете христианство».

На этом месте Иван – который начал хохотать еще на реплике «Вали отсюда, Георгий» – заржал что есть мочи, я даже испугалась, что опрокинется лодка. Я тоже засмеялась, хоть и не понимала, над чем. Мне было неясно, зачем убивать дракона, если он и без того уже приручен, или почему укрощать нужно лопатой, а не любовью. Делая новые гребки, постоянно повторяя одно и то же движение, я начала думать, что дракон – это я, что Иван меня укротил – причем по причинам, не имеющим ко мне никакого отношения, – и что сейчас он передаст меня горожанам. Солнце нас не щадило, это были самые жаркие часы дня. Я не отождествляла себя с той девушкой, с дочерью правителя. Я вообще не отождествляла себя с девушками из историй Ивана. Их дерзость и дух были мне чужды, наводили ужас.

* * *

С нами медленно поравнялась другая лодка. Иван поприветствовал гребцов – жизнерадостных, загорелых, подтянутых супругов за шестьдесят – и минутку с ними поболтал.

– Они недавно вышли на пенсию, – рассказал Иван, когда супруги поплыли дальше. – Впервые в жизни могут плавать на каноэ в свое удовольствие. С утра они отправились из Будапешта в Вишеград, а сейчас – возвращаются. Эта часть пути легче, по течению. – На какой-то миг мне показалось, что мы – не на Дунае, а в реке времени, и у каждого в этой реке свое место, но при этом все мы здесь находимся одновременно.

Мы догребли до границ города и прошли под первым из шести мостов. Мне показалось, что второй мост стоит чуть не вплотную к первому. Иван показал мне мост между его домом и школой.

– Я раньше ходил по нему ежедневно. Дважды в день.

Мы прошли мимо судна, которое называлось по-русски СОНЯ, и еще одного по имени STEAUA, по-румынски это означало «звезда» или что-то в этом роде.

– На самом деле в названии любого румынского корабля есть слово «звезда», – сказал Иван.

Мы планировали высадиться на берег у шестого – последнего – моста, найти телефонную будку и позвонить отцу Ивана, чтобы тот нас забрал. Мне это показалось неудобным, но у венгров, видимо, высокий порог терпимости к неожиданным просьбам в последнюю минуту и к езде по сельской местности. Однако, приближаясь к шестому мосту, Иван вдруг заявил, что не знает, где именно мы окажемся, если высадимся здесь, и поймет ли отец, где нас искать. Он сказал, что на самом деле есть еще новый седьмой мост, его построили к всемирной ярмарке, которая так и не состоялась. Мост имени несуществующей ярмарки стоит рядом с деревней, которую отец наверняка знает.

– Как думаешь? – спросил он. – Может, доплывем до седьмого?

Мы погребли дальше. Автомобильное движение и городские звуки сошли на нет, мы перестали грести и пару минут просто плыли по течению. Мы слышали лишь плеск воды у борта, стрекот и жужжание вдалеке и еще более отдаленный рокот самолета. Солнце опускалось к воде. Воздух был мягким и золотистым.

Вскоре над нами навис седьмой мост – современный и странный, с какими-то красными стальными стойками. В последнее время выпало много дождей, и место, где Иван собирался высадиться, оказалось полностью затоплено. Из-под воды торчали верхушки кустов и молодых деревец. К берегу было не подобраться. Мы плыли дальше, пока не увидели небольшой выступ суши. Иван вылез первым и отбуксировал каноэ к берегу. Я передала ему сумки и обувь. Он помог мне выбраться.

– Я такой голодный, съел бы первое, что увижу, – сказал он.

– Звучит, как заклинание в сказке: типа, произносишь эту фразу, и первое, что видишь, – твоя любимая овца.

– У меня нет любимых овец. Когда я голоден, это – либо просто овца, либо не овца. Съедобное и несъедобное. Ты, кстати, съедобная?

Я немного подумала.

– Не знаю.

– Не бойся, я не стану тебя есть. Ты моя любимая овца.

Мы вышли на тропу вдоль берега. Иван сказал, что поищет телефон и минут через двадцать вернется. Меня он попросил остаться и стеречь каноэ.

Я села на бревно и принялась сторожить. Огромные листья растений казались доисторическими. Мир вокруг медленно погружался в синеву. Послышались шаги, много шагов. Появился мужик с двумя козами. Морды у коз были кроткими и недалекими. К лодке они не проявили ни малейшего интереса.

Разглядеть цифры на часах становилось всё труднее. Я продрогла и пожалела, что не захватила куртку. Вскоре я решила посмотреть в рюкзаке Ивана. В сравнении с моим, его рюкзак был крупнее и маскулиннее – черный с красной каемкой. Но Иван куртку тоже не взял. Я услышала звук мотора и испугалась, что за лодкой, наконец, явились разбойники. Оказалось, это – двое полицейских на мотоциклах. Я замерла в надежде, что они меня не заметят, но тщетно. Они слезли с мотоциклов и принялись задавать вопросы. Я поняла только вопрос, не бездомная ли я.

– У вас есть какой-нибудь дом? – громко спросили они, а один из них сложил у себя над головой руки, изображая островерхую крышу.

– Дом, да, – ответила я. Кажется, они почувствовали облегчение, потом сказали что-то еще и выжидающе на меня уставились – очевидно, им хотелось знать, что я здесь делаю.

Я обдумала, как описать ситуацию покороче.

– Мой друг, – в итоге произнесла я, – пошел к телефону.

Мое объяснение, похоже, полицейских полностью удовлетворило.

– Ладно, хорошо, – сказали они, сели на мотоциклы и уехали. После их отъезда я почувствовала себя несколько сиротливо.

* * *

Я не могла там оставаться больше ни минуты. Решила идти в том направлении, куда ушел Иван, пока не найду или его самого, или телефон. Лодку разглядеть уже было почти невозможно, но я всё равно на всякий случай приволокла пару веток с листьями, чтобы ее прикрыть. Затем вынула блокнот, села на берег и принялась в темноте писать записку, объясняя, что стеречь каноэ дальше я не могу.

«Дорогой Иван», – начала я, но тут услышала приближающийся топот. Шаги становились громче, и подле меня приземлился он сам – запыхавшийся, в рваной и грязной рубахе.

– Я уже думал, что тебя не найду, – сказал он. – Мне вечно кажется, что тебя не найти.

Мне хотелось прикоснуться к нему, подержаться за него хоть немного, но я лишь потрогала его рукав.

– Я писала тебе записку, – произнесла я. – Уже собиралась идти на поиски.

Иван рассказал о своих испытаниях. Несколько километров за ним гнался дикий пес. В какой-то момент Иван от него оторвался, но затем пес появился вновь с огромным дохлым кроликом в зубах. В итоге Иван перепрыгнул через какую-то ограду – именно так ему удалось отделаться от пса окончательно. Но теперь стояла задача найти телефон по другую сторону ограды.

– Мне очень не хотелось снова всё просрать, – сказал он. – Как в прошлый раз.

– В прошлый раз?

– Еда была паршивой, пошел дождь…

Он передал мне двухлитровую бутыль «Спрайта» – простой воды в магазине не оказалось. Мы посидели немного, поговорили о собаке, делая большие глотки тепловатого, перенасыщенного газом «Спрайта», а потом Иван сказал, что нам нужно выйти на трассу, где нас заберут родители. Они приедут оба: отец знает дорогу, а мать меньше выпила за ужином.

Я удивилась, когда обнаружилось, что трасса совсем рядом – меньше десяти минут ходьбы. Мы сели под навесом автобусной остановки, которая смотрела на замысловатую развязку – проезд сверху, проезд снизу и кольцевая дорога. Всё выглядело новым с иголочки. Буквы на знаках и разметка на дороге сверкали белым. Асфальт был гладким и пышным, словно свежая меренга. В поле зрения – ни одной машины. Вдалеке алела вывеска автозаправки.

Иван уже начал беспокоиться за родителей. Может, мать позволила вести отцу? Или отец заснул на пассажирском сиденье и не мог осуществлять навигацию?

– Мы с отцом не всегда ладим, – сказал он.

– Из-за чего? – спросила я.

По верхней дороге пронесся ярко освещенный пассажирский автобус.

– Он считает меня эгоистом.

Вдали появился «Опель», он продвигался несколько нерешительно. Иван вышел на дорогу и поднял руку, его окатил свет фар. Мать остановила машину: отец сидел рядом с ней. Мы с Иваном забрались назад. Общее настроение в машине было мажорнее, чем я ожидала. Похоже, никто особо не волновался и не злился.

Сначала я думала, что найти каноэ будет несложно, поскольку это совсем рядом, но там, откуда мы пришли, машине было не проехать. К тому моменту, когда мы, совершив по берегу несколько кругов, вышли с другой стороны, я полностью перестала ориентироваться.

– Ты так долго стерегла эту лодку, – сказал Иван. – Может, помнишь, где она лежит?

И впрямь очень странно – я столько времени провела рядом с лодкой, а показать толком ничего не могу.

Место, где мы высадились на берег, обнаружил Иван – он увидел сухое дерево. Они с отцом притащили каноэ к машине и привязали его к крыше.

– По мне скучают все друзья, – заметила мать, прихлопывая комаров.

* * *

На кухне мать нарезала колбасу, сыр, огурцы и помидоры для сэндвичей и открыла бутылку красного вина, которое пили они с Иваном. Когда с сэндвичами покончили, мать повела меня показать, где я буду спать. Мы пошли по лестнице вниз в комнатку с кушеткой, телевизором и сервантом красного дерева, где стояла экспозиция филигранных чайных чашечек. Здесь жила Бёбе – не то домработница, не то родственница, я не поняла, – но на выходные она уехала.

Оставшись одна, я вымылась, переоделась в футболку имени доктора Суса и принялась писать в блокнот. Меня не покидали мысли о неравномерности времени, о том, как оно никогда ничем не заполнено – до той поры, пока внезапно не наступают дни настолько насыщенные, напряженные, ощутимые, что тебе представляется бесспорным – это и есть жизнь, и тебе наконец-то открылась ее истинная природа. Но потом время невероятным образом снова мертвеет, выясняется, что вся эта наполненность была отклонением от стандарта и, возможно, больше не повторится. Мне хотелось записать эти наблюдения, пока они живы, пока я их вижу вокруг себя, пока эти чашечки еще вибрируют. Мне вдруг пришло в голову, что суть писательства, возможно, не в том, чтобы описывать прошлое, а в том, чтобы продлевать настоящее – как в «Тысяче и одной ночи», – растягивать время до той поры, пока не произойдет следующее событие, и стоило мне об этом подумать, как я увидела за шероховатым матовым стеклом чей-то темный силуэт и услышала стук в дверь.

– Войдите.

– Я почти ожидал, что тебя здесь не окажется, – сказал Иван. – Я никогда не уверен на сто процентов, что смогу тебя застать, – он, не отрываясь, смотрел на сервант.

– Мне тоже так кажется, – ответила я. – Классные чашки.

– Бёбе привезла из Англии. Это она их так расставила. Эту комнату она обставляла полностью сама, поэтому тут всё так, – позолоченные ручки чашек дружно смотрели вправо. Одну из них Иван повернул влево. Он сказал, что Бёбе подумает, будто это дело рук привидений – духов Иисуса Христа и Уинстона Черчилля. Наконец он перевел взгляд на меня. – Что пишешь?

– Ничего. – Я убрала блокнот в рюкзак. – Кстати, хочешь почитать сельскохозяйственный журнал про озимый ячмень?

– Не очень. Можно сесть?

Я кивнула. Он поколебался между кроватью и стулом и остановился на стуле.

– Думал, ты не позвонишь. Эта Роза, наверное, ужасна.

Я ответила, что хотела позвонить раньше, но всё было не так просто. Еще я добавила, что Роза не настолько ужасна, просто ее очень много. Я рассказала, как мы сидели в гостиной с четырьмя часами, и как она хотела, чтобы я ее расспрашивала и делала честные признания.

– Могло получиться забавно, – заметил Иван.

– У меня с этим совсем плохо.

– У нас у обоих плохо. Но можно тренироваться. Совершенствоваться.

– Как тренироваться?

– Можно задавать друг другу вопросы – такая игра, со своими правилами. Вопросы должны быть реальными, и отвечать на них тоже надо по-настоящему. Не хочешь попробовать?

– Прямо сейчас?

– Могу начать я. Могу задать первый вопрос, – он смотрел в пол. Меня всегда поражал его профиль.

– Ладно, – ответила я.

Он поднял взгляд.

– Почему ты позвонила мне сегодня?

– Я… – я прочистила горло. – Я хотела уехать на хорошей ноте, – откуда взялась эта фраза? Почти все слова в ней были не те. Всё, что идет после «я хотела» – всё не то.

– На хорошей «ноте»?

– Чтобы финал был лучше, чем раньше.

– То есть просто исчезнуть – это плохая нота? Просто хладнокровно свалить?

Я посмотрела на него, пытаясь понять, серьезен ли он.

– Да, – ответила я. – Плохая.

В атмосфере что-то изменилось.

– Ладно, – произнес он. – Теперь твоя очередь.

Но у меня не нашлось ни мыслей, ни слов.

Иван сказал, что задаст еще вопрос, а я тем временем подумаю.

– Почему ты мне написала? В первый раз?

Я почувствовала, как мое лицо оживилось.

– Я столько раз себя об этом спрашивала. Мне просто было очень любопытно. Твоя энергия сильно отличалась от энергии других. Я хотела с тобой поговорить, но не знала как.

– Мне кажется, я понимаю, – ответил он. – Во всяком случае, я рад, что ты написала.

– А я рада, что ты ответил. Я не знала, ждать ли ответа.

– Ты надеялась, что я не отвечу? Ну нет! Твое письмо было таким свежим, таким не похожим на то, что обычно говорят.

– Я так к тебе и относилась.

– Хорошо.

– Знаю.

Некоторое время мы сидели молча.

– У меня так сердце не выдержит, – в итоге сказал он. – Нужно хотя бы выпить вина. Но, полагаю, ты не будешь.

– Ты можешь сам.

– Давай я принесу бутылку, и, может, тебе тоже захочется.

– Давай.

Как только он вышел, комната стала другой, опустевшей. Я огляделась по сторонам. Что-то двигалось – ночная бабочка порхала у светильника под потолком. Светильник состоял из трех лампочек в стеклянных лилиях, они цвели на потолочном вентиляторе.

Иван вернулся с бутылкой пива.

– Наверное, мать допила вино, – сказал он. – Там оставалось меньше половины, остальное мы с ней выпили. Она говорила, я плохо тебя развлекаю. Что мне нужно пойти с тобой погулять.

– Мы уже погуляли.

Он сделал глоток и протянул мне бутылку. Я покачала головой.

– Неужели ты хочешь пройти через это на трезвую голову? Ладно, твоя очередь.

Я сделала глубокий вдох и постаралась сохранять голос ровным.

– Зачем ты написал, чтобы я тебя забыла? – спросила я.

Взгляд Ивана застыл в какой-то точке на ковре в паре метров от него, словно там написан ответ.

– Я всегда понимал, что наши отношения – очень тонкая вещь, – вскоре произнес он. При фразе «наши отношения» моя грудная клетка сжалась. – Я всегда знал, что рано или поздно тебе надоест. С самого начала я решил, что когда это случится, я не стану тебя держать или звать. Я написал тебе, когда подумал, что ты решила порвать со мной.

Я ничего не ответила.

– Я был уверен, что это так – по твоему поведению.

– Но если решила я, почему говорить об этом должен был ты?

Повисла пауза.

– Хороший вопрос, – сказал он. Я ощутила гордость. Потом мне стало за нее стыдно. – Пожалуй, я делал это для себя, – продолжал он. – Это я должен был с тобой порвать. Я чувствовал себя таким героем. Я решил, что настало время тебя отпустить, так я и поступил.

– Это было очень больно.

– Сейчас я понимаю, – сказал он. – Мне жаль. Но знаешь, когда я позвонил, а ты сказала, что не будешь со мной говорить, мне тоже было больно. Поэтому, когда я писал тебе, это отчасти было проявлением силы.

У меня перехватило дыхание. Мне никогда не приходило в голову, что он станет применять силу ко мне – нашел к кому.

– Хочешь, я задам еще вопрос? Чтобы мы сравнялись?

– Давай.

– Почему ты был так уверен, что мне рано или поздно надоест? Почему ты с самого начала считал, что тебе в конце концов придется меня отпустить?

– Ну… отчасти потому что я собирался уезжать. Я знал, что, скорее всего, отправлюсь в Калифорнию – в любом случае, уеду из Бостона. И потом, я всегда чувствовал, что тебе это тяжело. Что тебе это тяжелее, чем мне.

– Почему мне тяжелее?

– Потому что ты одна.

Я почувствовала, будто меня ударили, будто худшие мои опасения подтвердились.

– Что?

– В смысле, ты выросла одна, ты долго была единственным ребенком. Например, вот это общение, мне оно дается легче. У меня куча сестер. Я привык с ними общаться.

Мне показалось, он имел в виду что-то совсем другое. Но мне больше не хотелось ничего об этом знать или расспрашивать.

– Твоя очередь, – сказала я.

Он кивнул и сделал глоток.

– Почему ты написала то, что написала, когда я был в Калифорнии?

Меня поразил шок – похожий на предыдущий, когда Иван сказал о силе, но в этот раз ощущение было опьяняющим. Я почувствовала его силу, почувствовала, что он не то чтобы не станет ее применять, нет, – но применит ее деликатно. Я расстегнула заколку, которая держала мои волосы сзади, волосы упали на лицо, потом я снова их скрепила их.

– Хотела привлечь твое внимание, – ответила я. – Сначала ты был занят своим дипломом и неделями ничего не писал. А когда наконец написал, выяснилось, что ты едешь куда-то еще. Ты исчезал, и я хотела привлечь твое внимание.

– Тебе определенно это удалось.

– Знаю.

Он засмеялся.

– Но я до сих пор не понимаю: ты имела в виду именно то, что написала, или тебе – как сама говоришь – просто хотелось привлечь внимание?

Я кивнула.

– Сама не знаю.

Он поднял бутылку, словно в знак приветствия, отпил и протянул мне. Я поколебалась и взяла. Мне понравился ее вес, понравилась прохлада ее горлышка, обернутого фольгой. Само пиво было горьким и водянистым – таким же, как всегда. Даже смешно – насколько пиво всегда оказывается в точности таким же, как и во все предыдущие разы.

– Твоя очередь, – сказал он.

– Ну… я не понимаю, зачем ты… – я сделала глубокий вдох. – Зачем ты…

– Зачем я что?

– Зачем ты затеял всю эту историю?

– Историю? – В его голосе послышалось раздражение.

– Зачем ты тратишь столько сил?

– Каких сил? Ты хочешь знать, зачем я трачу столько сил, чтобы проводить с тобой время? Потому что мне нравится проводить с тобой время. Ты это хотела услышать?

– Тебе правда нравится?

– Да, нравится. Теперь моя очередь, так?

– Да.

– Почему ты не позвонила мне сразу, как приехала? Почему ты не звонила больше двух недель?

Я не отвечала.

– Ты не можешь ответить?

– Потому что иногда после общения с тобой мне очень плохо, – ответила я. – Мне почти физически больно, – я положила пальцы на грудину.

Он отвернулся.

– Ты сейчас говоришь вещи, которые я не привык от тебя слышать, – сказал он, и по голосу Ивана я поняла, что он улыбается. Он был рад, что мне больно. И мне была знакома эта радость, я ее чувствовала всякий раз, когда он говорил, что ему плохо из-за меня. Почему нам нравится заставлять друг друга страдать? Может, это значит, что между нами нет любви? Наверняка это не то, чем любовь должна быть?

Как бы то ни было, стоило мне признаться в физической боли, всё пошло проще, даже само время, казалось, потекло более плавно. Иван спросил, что я думаю о Венгрии, – прямо как Роза. Я ответила, что мне интересно. Что некоторые вещи помогли мне узнать его лучше, а некоторые – вообще никак с ним не связаны.

– То же самое я чувствовал в Нью-Джерси, – сказал он. – Мне хотелось узнать что-нибудь о тебе. Но я ничего не узнал. Пригород как пригород.

Иван спросил, круто ли жить в Нью-Джерси, и еще – когда я начала писать и с каких пор знаю, что хочу стать писателем? Я спросила, почему он уехал из Венгрии учиться за границу и почему отец считает его эгоистом? Иван снял очки и сделался усталым и красивым.

Он спросил, почему нам так трудно общаться: мы всё время избегаем бесед, а когда заставляем себя через силу, это нас почти убивает.

Я ответила, что, может, дело именно в устной беседе.

– Ведь по имэйлу мы нормально общались.

– Не знаю, – ответил он. – Мы пишем друг другу по очереди, но по существу – ты что-то пишешь, я тоже что-то пишу, ты снова что-то пишешь. Это никогда не было именно беседой.

– Это никогда не было именно беседой, – повторила я, обдумывая его слова. Неужели так и есть?

– Это было лучше, – произнес он.

Спавшая на светильнике ночная бабочка проснулась и принялся с гудением летать по комнате.

– Ты, наверное, не хочешь, чтобы я ее убил, – сказал Иван.

– Почему, давай, – ответила я.

Но он поймал бабочку, спрятал ее между ладоней и попросил открыть окно. Я вскочила с кровати и подняла раму, он встал рядом и выпустил бабочку. Тут я вспомнила, что на мне, кроме футболки и нижнего белья, ничего нет, и вернулась в постель.

Иван встал в ногах, отбрасывая длинную тень.

– Уже шестой час, – сказал он. – Пожалуй, нам бы не мешало поспать.

– Да, не помешало бы, – согласилась я.

Он постоял еще немного, потом взял бутылку, выключил свет и вышел.

* * *

Мне приснилось, будто я в бане, в выложенной кафелем комнате. Сквозь высокое окно льется предвечерний свет, а под дверь просачивается вода, наполняя комнату, поднимаясь всё выше и выше. Потом дверь распахнулась, вода хлынула стеной, и через ту же дверь вошел мой брат, но не брат из реальной жизни, а Иван, я встала, и мы обнялись. Мы прижались друг к другу как можно плотнее.

– Я очень тебя люблю, – произнесла я.

– Знаю, я тоже, – ответил он.

Я проснулась со слезами на глазах. В окно било солнце, переливаясь на позолоченных чашках. В боковом кармане рюкзака я нашла одноразовый фотоаппарат и сняла чашки, у одной из которых ручка смотрела влево. По крайней мере, буду знать, что эти чашки мне не приснились.

* * *

На завтрак мы ели ветчину. Читаешь в детстве все эти стишки, и они кажутся абстракцией, а потом вырастаешь – и вот же оно все: и яйца с ветчиной, и козы с розами, и собаки с лодками, и шины с машинами. На самолете – не хотим. И под дождем мы не хотим. Мы не хотим ни там, ни здесь. Такое мы не будем есть[79].

Я познакомилась с оставшимися двумя сестрами – той, что в прошлый раз уехала в трансильванский фольклорный лагерь, и той, что была в больнице с отцом своего парня. Мать Ивана показала мне график тех времен, когда вся семья еще жила дома: дни недели, обязанности по дому – сделать какао, помыть посуду, накрыть на стол, и каждому из пяти детей соответствовал свой маркер. Было видно, как много для матери значат те дни.

– Сейчас нам так редко случается снова бывать вместе, – сказала она. – К счастью, завтра – один из таких случаев, – на следующий день они собирались всей семьей на запад страны плавать на каноэ.

* * *

Прежде чем везти меня в Сентендре, Иван заехал в таиландское посольство. Это был последний день, когда он мог забрать визу:

– Мы уезжаем завтра, возвращаемся в пятницу, а в субботу утром у меня самолет.

– Ясно, – ответила я.

– Так что ты вовремя позвонила.

И тут до меня дошло, что мы с ним теперь не увидимся – долго или даже никогда.

Посольство располагалось на боковой зеленой улочке без дорожной разметки и без тротуаров. Иван припарковался на обочине, чуть не на клумбе с плющом, и пошел к воротам. Я сидела в залитой солнцем машине и слушала птиц. Вернувшись, Иван извинился за долгое отсутствие. Но я бы с радостью просидела так целый день.

Тайская виза заняла в паспорте всю страницу. Она была отпечатана на радужной бумаге и содержала голографическое изображение красного человека-орла в горящем круге и ксерокопию паспортной фотографии. На фото неулыбчивый и недоэкспонированный Иван чумазостью и мрачностью напоминал шахтера древних времен.

* * *

К моменту, когда мы добрались до Сентендре, лагерь уже опустел. Роза говорила Ивану, что если мы опоздаем, то найдем их на пляже. Иван повел машину к большой белой гостинице в конце улицы. Он сказал, что самый крупный пляж – у этой гостиницы. С парковки пляжа видно не было, он лежал под холмом за деревьями.

– Может, спустишься, проверишь, там ли они? – спросил он.

Я покачала головой.

– Наверняка там, – ответила я. Мы вышли из машины.

– Ну что ж, – произнес он. – Ты уходишь.

Я почувствовала, как напряглись мои брови.

– Это ты уходишь.

– Мой электронный адрес еще некоторое время будет активен, – сказал он. – А твой будет доступен еще долго. Мы могли бы оставаться на связи, – каждое слово ранило, особенно «могли бы» и «еще некоторое время». – Попытайся хорошо провести время, – продолжал он. – Даже здесь.

Я кивнула.

– Приезжай в Калифорнию ко мне в гости.

– Ладно.

– Иди сюда.

Я шагнула вперед, он притянул меня ближе и так прижал к себе, что я едва могла дышать. Щека была придавлена к его груди, я стояла на цыпочках, но не могла посмотреть через его плечо, вместо этого обнаружила, что мой взгляд устремлен вниз, на гравиевую дорожку, ведущую к пляжу. Я похлопала его по спине, под футболкой осязая ее массивность и ощутимость. У меня не осталось ни слов, ни дыхания, ни мыслей, не осталось ничего.

Я первой сказала «пока», чтобы быть храброй. Я тогда еще считала, что смелость так или иначе вознаграждается.

– Пока, – ответил он.

Казалось, прошли часы, прежде чем я добралась хотя бы до начала дорожки. Потом стала спускаться к берегу. Через пару шагов остановилась. Я же не слышала, как захлопывается дверь машины. Не слышала, как заводится мотор. Я подумала о том, чтобы вернуться. Входило ли это в число действий, которые я еще могла предпринять? Разумеется. Ведь я здесь, в этом мире, и имею те же права, что и любой человек, – я могу развернуться, ходить кругами, топать ногой. Но всё равно неизменным останется то, что он едет на другой конец земного шара, и у него нет ни планов, ни причин возвращаться туда, где я.

Я пошла дальше к реке. Я слышала, как на глаза наворачиваются слезы. Они издавали скрип. Я не могла их сдержать – настолько была разбита, да и всё равно меня здесь никто не видит. Я чувствовала, как меняется лицо, как щеки становятся мягкими и горячими. На пути попался теннисный корт. Двое мужчин и две женщины, ровесники моих родителей, играли пара на пару. Один из мужчин, бородатый, стоял рядом с сеткой и всякий раз, отбивая мяч на лету, орал «És!»[80]. Никому не было дела до рыдающей девушки в футболке имени Доктора Суса. Моя невидимость казалась благодатью.

За кортом в зеленом гравии лежало несколько зеленоватых теннисных мячиков. Вдали показался пляж. На меня накатила волна облегчения, я поняла: это потому, что пляж пустой, обитатели лагеря – где-то в другом месте. Я была не готова влиться в их компанию. Вернувшись к корту, я пару минут понаблюдала за игрой, чтобы дать Ивану время смыться. Потом поднялась на холм. Его уже не было.

Я закурила и пошла по главной дороге. Сигарета волшебным образом решительно прекратила поток слез. Невозможно было не почувствовать ее благотворную силу, ее защитное действие. Миновав тот самый ресторан на борту, я прошла по тенистой дорожке вдоль берега к паромной пристани. С деревьев в невероятных количествах тихо летел белый пух, похожий на одуванчики. В прошлый раз его здесь не было. И раньше я никогда не видела ничего подобного. Полет этой белоснежности всё длился и длился, словно предложение из лингвистики или философии языка. Мне вспомнилась зима – как я в заснеженном дворе порой натыкалась на Ивана, чью пухлую куртку наискосок пересекал ремень наплечной сумки. Мне вспомнилось, как много времени у нас оставалось тогда впереди.

* * *

У пристани я села на лавку под ивой поразмыслить, что делать дальше. Первая и самая важная задача – не расплакаться снова, быть молодчиной. Уже от самой этой мысли в горле запершило: неужели я и без того не была молодчиной всё это время – не слушала все эти истории про пули, не пела Битлз, не стерегла каноэ? А сколько я съела свинины, – подумала я, пытаясь сдержать слезу.

Я нашла телефонную будку и набрала Светлану. «Все линии в эту страну заняты», – сказал оператор. Я не понимала, как такое возможно. Немного поколебавшись, позвонила матери. Дома я ее не застала, но она нашлась в лаборатории. Поначалу я не знала, как объяснить ситуацию, но когда я сказала, что Иван уезжает в Таиланд, она, кажется, поняла все мои чувства. Она посоветовала чем-нибудь полюбоваться. Красота стимулирует производство эндорфинов, они улучшают настроение и предупреждают воспаление. В будке я простояла долго. Какая-то итальянка орала «Telefono! Telefono!» и колотила по стеклу. Я делала вид, что не замечаю.

Я отправилась искать красоту. По дороге увидела разрушенный мост, осыпающиеся башни, солнечный свет, садик, дома, похожие на шкафы, дома внутри других домов, вывески с черепом и костями, керамическую мадонну в форме фунтового кекса. Я долго просидела в одной церкви, записывая в блокнот.

Сзади пели пять монашек. Постоянно заходили люди, но увидев монашек, уважительно удалялись. Меня никто не прогонял. Я целый день то гуляла, то писала.

На закате я вернулась в лагерь. У ворот меня встречала Роза.

– Где ты была?

Я попыталась описать.

– Ты болталась без дела, – произнесла она. Розу не проведешь.

* * *

Я подружилась с детьми. Две девчушки, Софи и Цица, следовали за мной по пятам. Софи усаживалась на подлокотник моего кресла и улыбалась мне сверху, а Цица забиралась на колени и улыбалась снизу. «У тебя красивая заколка, – тихим голосом говорили они. – У тебя красивая сумка. Ты очень хорошо говоришь по-венгерски». Они любили играть в бадминтон. Иногда просили расчесать им волосы. Я была их любимицей и гордилась этим.

Еще среди маленьких девочек была Эржебет – чуть постарше, рыхлая, похожая на картофелину, – она вечно норовила залезть к кому-нибудь на колени и сидеть, заглядывая в глаза. Никто не хотел ее у себя на коленях. Поначалу мне было ее жаль и я пыталась относиться к ней с лаской.

– Не нужно имитировать любовь к Эржебет, – раздраженно сказала Роза. Я и в самом деле вскоре увидела, что Эржебет невыносима, и стала делать вид, будто не понимаю, чего она хочет. Меня даже пугало отвращение, которое вызывали у меня ее глупое жеманство и деланная робость, ее смиренность, которая почему-то казалась агрессивной, ее манера повторять мое имя и пытаться забраться на плечи.

Мальчишки тоже хотели общения, но подходили к этому вопросу иначе. Они любили подбежать к тебе, быстро что-нибудь сказать и тут же смыться. Иногда они задавали мне вопросы по текстам песен, которые не могли разобрать. – «I would never break your heart»[81], – читал Адам по вынутой из кармана сложенной бумажке, ему хотелось узнать, что значит «разбить кому-нибудь сердце».

– Что такое «Tokyo ghetto pussy»?[82] – спросил другой мальчик. Некоторые закивали – им тоже было любопытно знать, что это такое.

Четырнадцатилетний Фабиан всё время то торчал на крыше, то прыгал с дерева. Мы часто виделись, поскольку аптечка хранилась в нашем домике. Однажды после обеда, когда я читала у себя на койке, а Роза смазывала мазью его последний пчелиный укус, Фабиан посмотрел прямо на меня и что-то сказал, чего я не поняла. Роза резко ему ответила. Я решила, что он хотел надо мной пошутить. Но когда он ушел, Роза многозначительно на меня посмотрела.

– Он кое-что от тебя хочет, – произнесла она. – Я сказала, что у тебя уже есть парень и что ты для него слишком старая.

Опять. Когда-нибудь это кончится? В следующий раз Фабиан вбежал в наш домик, словно обезумевший революционер, с рукой, обмотанной окровавленной футболкой, и я ощутила некоторый шок.

– А американка понимает, что я говорю? – спросил он Розу, пока та вынимала йод.

– Нет, – ответила Роза.

– Но я слышал, как она говорит по-венгерски.

– Она имитирует. Как попугай.

– Попугай, – эхом отозвалась я.

Фабиан вытаращил глаза. Он немного постоял, уставившись на меня, и выбежал на улицу.

* * *

Роза попросила в столовой, чтобы мне не клали большие порции, поскольку есть я не хочу. Это не соответствовало действительности и оказалось уловкой, чтобы выманить меня с собой в супермаркет, хотя я бы и без того с ней пошла.

В супермаркете было всё. Мне еще никогда не доводилось испытывать такую радость при виде кошачьего «Вискаса». Я купила миндальное печенье, а Роза – прокладки. У меня тоже были месячные – оказывается, мы совпадаем. На полках с косметикой Роза долго разглядывала краски для волос.

– Хочу покраситься, но это так дорого, – объявила она механическим голосом, как человек, читающий по телесуфлеру. На улице я предложила ей печенье, но Роза ответила, что сидит на диете.

– Тебе не нужна диета, – сказала я, совмещая, на мой взгляд, правду и вежливость. Но она одарила меня горячим взглядом:

– Излишняя еда – это ужасно, я не могу этого понять. Когда ешь лишнее, толстеешь.

Некоторое время мы шагали молча.

– Я несчастна, – произнесла она.

– Почему?

– Не знаю.

– Беспокоишься из-за школы?

– Нет.

– Тогда что?

– Потому что у меня никого нет.

На меня накатила волна раздражения и отчаяния. Это что, всю жизнь так и будет: если у тебя нет парня, обязательно надо грустить?

– У тебя есть я, у меня есть ты, – напряженно ответила я.

Придя на станцию, Роза принялась торговаться с пожилой цветочницей. Она выбрала туго перетянутый резинкой двадцатифоринтовый букет гвоздик и полевых цветов с торчащей между ними розой. Но Роза хотела купить только розу. В итоге за пять форинтов она ее получила.

– Эта роза – тебе, – произнесла она. – Ты поставишь ее в стакан, и тогда мы не будем одиноки.

Она сказала, что в лагерь еще рано, и мы можем погулять, где мне хочется. Но такого места, куда бы я особенно хотела, не было. Я предложила пойти туда, куда хочется ей.

– Нет, – ответила она. – Давай пойдем туда, куда хочешь ты.

– Но я хочу пойти туда, куда хочется тебе.

– Нет, я должна страдать. Мы должны пойти туда, куда я не хочу.

Я поразмыслила над ее словами.

– Тогда придумай место, где ты будешь страдать, и мы туда отправимся.

– Селин не хочет ничего, – передразнила она. – Это так?

– Хорошо бы.

– Почему?

– Если нет желаний, нет и страданий.

Взгляд Розы совсем погас.

– Чушь, – сказала она.

Мы уселись на парапет. Под чернеющим небом дул порывистый ветер, где-то плакал ребенок, вниз по холму катился огромный желтый зонт с пивным логотипом.

– Я там была – там, куда тебе хочется, – произнесла Роза. – Я там была в понедельник.

– Где?

– Я там была, – повторила Роза. Возможно, она говорит о пристани, где с деревьев летели эти белые штуковины, мне так показалось, но я не понимала – почему, да и потом – что ей там было делать?

– Как считаешь, пойдет дождь? – спросила я.

– Да. А что?

Мое сердце забилось чаще.

– Не знаю, – ответила я, и тут поняла, что хочу дождя – ведь тогда Иван с семьей, возможно, вернутся на день раньше, и он мне позвонит. Я видела все изъяны этой логики. Но мое тело их не замечало.

С неба хлынул целый океан. Мы сидели под тентом у гостиничной парковки и ели желтые сливы. Роза в итоге согласилась взять у меня одно печенье, и я ощутила радость и гордость, словно мне удалось накормить робкую, но независимую зверушку.

Через пару минут солнце уже полыхало так, будто у него отшибло память.

* * *

Дети собрались на конкурс, который затеяли Ильди с тренершами. На улице организовали сцену со складными стульями для взрослых. Старшие мальчики участвовали в одной программе, а девочки – в другой. Младшие мальчики вообще нигде не участвовали, а просто сидели на одеялах под бдительным оком учителей.

Для мальчиковой программы под потолок повесили холщовый экран, пару футов не достающий до земли. Заиграло немецкое техно. Участники один за другим в такт музыке промаршировали через сцену. Экран скрывал их тела от талии и выше. Виднелись только ноги. К шортам были пришпилены таблички с номерами.

– Ноги мальчиков будет судить американская девушка, – объявила одна из тренеров, вручая мне планшет с ксерокопией формы, куда нужно вносить оценки всех ног по десятибалльной шкале.

Я перевела взгляд с планшета на подростковые ноги. Ни в моей жизни, ни в учебе мне пока не встретилось ничего, что могло бы подготовить меня к судейству на подобном конкурсе. Я поняла, что ноги ходят по кругу, поскольку номера всё время повторялись. Но не считая номеров, в остальном они были одинаковыми. Ноги как ноги. Весь смысл человеческих лиц состоит в том, что их можно различать.

– Не могу, – сказала я, когда музыка стихла, и попыталась вернуть выданную форму. Но ее не взяли.

– Ей надо посмотреть еще раз! – крикнула Ильди.

Снова включили музыку. Хождение ног по кругу возобновилось. Я начала замечать некоторые различия. Одни были длиннее, а другие – короче, одни – тоньше, а другие – мускулистее. На некоторых были веснушки, а на некоторых – ссаженные колени. В номере 11 я узнала Фабиана – по порезу на бедре и по походке, словно пляска с притопом. То ли вопреки, то ли благодаря тому факту, что видны только ноги, эта пляска смотрелась комично, и в то же время в ней был весь Фабиан.

Тем не менее при попытке расположить ноги в возрастающем или убывающем порядке я почувствовала, как у меня нарастает паника. Тренеры нетерпеливо показывали на планшет, чтобы я сделала записи.

– Или хочешь посмотреть в третий раз? – спросила одна, и все рассмеялись.

– Давай помогу? – прошептала Роза. Я кивнула.

– Она хочет еще раз взглянуть на номера семь, одиннадцать, два, четырнадцать и десять, – объявила Роза. Номера семь, одиннадцать, два, четырнадцать и десять снова важно прошагали по сцене. Внимательно ознакомившись с ними, Роза прошептала мне оценки. Потом все участники вышли из-за сцены, и я вручила победителям картонные медали. Главную медаль получил пятнадцатилетний смуглый и мускулистый подросток, смахивающий на парня Рени. Фабиан занял второе место.

Заиграла песня Мадонны «Vogue». Началась программа для девочек – конкурс моды. Девочки дефилировали по сцене парами, одна выходила справа, другая – слева. В центре сцены они позировали, а потом расходились в противоположные стороны. Экран их не скрывал, поэтому на лицах можно было наблюдать множество самых разных эмоций. Блеск на губах, тени на веках, заколки в форме цветов и морских раковин, все аккуратные и ухоженные – чтобы тешить взгляд.

Софи с Цицей вышли в паре. На Цице была маленькая, усыпанная блестками блузка с открытыми плечами, а на Софи – платье в зеленый горошек. Бойкая, с ямочками на щеках Цица уверенно вышагивала под музыку и позировала, подперев рукой бедро. Высокая и игривая Софи – подрагивающие глаза, длинные ресницы – бóльшую часть времени просто стояла, иногда пританцовывая на месте – задумчиво и словно для себя.

Я ожидала, что первый приз получит Аги, пятнадцатилетняя припанкованная девчонка с мальчишеской стрижкой. На сцену она прошагала в полусапожках, коротеньких шортах и маленькой кожаной куртке, а потом куртку сняла, покрутила ее на пальце, и зрители разразились аплодисментами и свистом. В паре с Аги на сцене была ее подруга Эва, которую парализовало от смущения. Когда Аги сняла куртку, Эва тоже робко скинула с плеч свой коричневый кардиган.

– Ты замерзнешь! – крикнул ей один из мужчин-тренеров.

Трое судей – тот самый тренер, муж Ильди, приехавший в гости, и техник, который вечно ходил по лагерю и что-то подкручивал, – несколько раз вызывали девочек на повторный смотр, пока остальные участницы неловко сидели кучкой сбоку от сцены.

В итоге техник огласил имена победительниц – первое место заняла Софи, а второе – Эва, две самые робкие и нервничающие конкурсантки. В первую минуту я это решение не поняла. Но потом увидела, что если не обращать внимание на манеру держаться, на одежду и прически, Софи и Эва в самом деле выделялись естественной физической красотой. У Эвы на лице столько напряжения, что на нее тяжело смотреть, но зато – чудное тело и длинные ноги.

Софи приняла свой букет с безмятежностью Бэмби. Эва вновь принялась снимать свой кардиган, но приостановилась, а потом всё же довела дело до конца. На сей раз я заметила ее миленькие оптимистичные груди. Техник чмокнул ее в щеку. Затем на сцену вышли все участницы, и мужчины по очереди их поцеловали. Чем заслужили эти мужчины столько грации и красоты?

* * *

Весь последний вечер в лагере я сидела в домике и писала. Я не сомневалась, что Иван позвонит, поскольку в Венгрии он последний день: сегодня возвращается из семейного похода, а завтра утром улетает в Бангкок. Телефон лагеря он знал. Он спрашивал меня, сколько я здесь пробуду. Зачем спрашивать, если не собираешься звонить?

В тот вечер меня почему-то почти все оставили в покое. Никто не просил спеть с детьми или поиграть в бадминтон. Мое одиночество нарушили лишь однажды, часов в девять. В дверь вломился Фабиан, его левая нога-лауреат была вся в крови.

– Помоги, пожалуйста, – попросил он.

Не успела я опознать в аптечке йод, как вошли две тренерши.

– Лукач Фабиан, отстань от американки! – закричали они и, отведя мальчишку в сторону, перебинтовали ему колено – на вид вполне квалифицированно. Я писала до десяти.

Иван не позвонил.

Август

Выезд из лагеря был назначен на восемь утра. Уже к семи сорока всех детей выстроили у автобуса. Однако автобус тронулся в путь лишь в восемь сорок. Для меня осталось загадкой, что такого происходило в этот час, и почему мы не могли просто сесть в автобус, который вместе с водителем стоял тут же рядом с нами. Почти всё это время на меня глазел Фабиан. В какой-то момент я встретилась с ним глазами, но сразу отвела взгляд.

Фабиан и его дружки всю дорогу устраивали потасовки, распевали и обсуждали, какие выгоды можно извлечь из наличия в крыше автобуса аварийного выхода. Теперь на нас с Розой глазел уже водитель через переднее зеркало.

Роза выписала из словаря случайные слова, которые, по задумке, должны ее характеризовать – немилосердная, непререкаемая, незабвенная. Я сказала, что «незабвенная» – это точно про нее.

– Про меня? – от изумления она открыла рот. – Почему? – она смотрела на меня в упор и выглядела напуганной. Мне хотелось сказать ей: Ты подтверждаешь это прямо сейчас.

Я глядела на ландшафт за окном и гадала, приехал ли уже Иван в аэропорт, грустно ли ему улетать из Венгрии или он лишь радостно взволнован перед Таиландом? Меня удивило, что ему настолько важно, откуда он родом, но при этом его так тянет в другие страны. Или ничего удивительного, просто ему небезразличны другие страны. Он считает их полноценными концепциями, поэтому и страна происхождения, и места поездок приобретают свой смысл.

Водитель высадил всех у школы, а нас с Розой отвез домой и даже помог донести вещи к дверям Пири. Ужинали мы у Розиных родителей. Самим родителям нездоровилось, и они не составили нам компанию. Мы ели с подносов в спальне, где Роза жила с сестрой, о которой она никогда при мне не упоминала – то есть вообще ни разу.

* * *

В воскресенье мы вместе с Юли – девушкой, у которой мне предстояло жить в последнюю неделю программы, – отправились на лошадиное шоу. Я понятия не имела, что это будет за шоу. На месте ясности не прибавилось. Пыль стояла столбом. Некоторые лошади были с повозками. Там проводили какую-то лотерею. Юли – она училась на преподавателя английского – была убеждена, что непременно выиграет лошадь. Ее отец постоянно предлагал купить мне поросенка. Сначала я подумала, что это шутка, но говорил он без смеха, и к тому же там и в самом деле мужик торговал поросятами.

Юли сказала, что нам непременно надо взглянуть на одного прекрасного коня. Она притащила меня к деревянному стойлу. Внутри мы увидели изящно сложенного коня с обезумевшими глазами, его со всех сторон облепили мухи. Запах стоял ужасный. Ровно неделю назад мы с Иваном в это время плыли на каноэ. Объявили призеров лотереи. Юли оставалась непоколебимо уверена, что выиграет лошадь, пока ее имя не прозвучало в связи с выигрышем козы. Юли попыталась ее вернуть. Но организаторы сначала смеялись, а потом стали вести себя зловеще. Коза доставила Юли массу хлопот. В конце концов, она заплатила водителю грузовика, чтобы тот отвез козу в соседнюю деревню на постой, а через пару дней Юли пристроит ее в хорошие руки.

* * *

– Тебе понравилось шоу? – строго спросила Роза, когда я, вся в поту и пыли, вернулась к ужину.

– Очень утомительно, – ответила я. Роза не могла скрыть радость, что лошадиное шоу меня утомило.

– Слышала, ты смотрела лошадей, а как тебе горилла? – спросила Эмеше. Выяснилось, что «гориллой» называют парня Юли.

Всё вроде шло нормально, пока за ужином я не оставила недоеденным пюре.

– Сколько мороженого ты съела с Юли? – спросила Роза, швыряя вилку на стол. По словам Розы, Юли не хотела, чтобы я у нее гостила, но ей придется: они все по очереди должны были мириться с моим присутствием.

Мне казалось странным знакомиться с новыми людьми после отъезда Ивана. Я приехала в Венгрию из-за него, а теперь, когда он уехал, причины жить тут дальше становились всё более неясными. Они и раньше ясностью не отличались, сейчас и подавно.

Жизнь в семье Юли стала опытом, который я не знала, как переработать или усвоить. Они жили в просторной шестикомнатной квартире над дискотекой «Элефант Диско», где заправлял Юлин отец. Внешне и манерами он соответствовал моему представлению об образе «сломленного человека». На работе он задерживался порой до четырех утра и поэтому ночевал в отдельной гостевой комнате. Меня поселили в комнату Юлиной сестры Бернадет, а Бернадет перешла спать на надувной диван в гостиной. Надувной диван украшала мертвая лиса.

Мать Юли работала в салоне красоты, она была худая, с на редкость яркими глазами. На ужин она приготовила суп под названием «приманка для мальчиков» и пирог под названием «тещин пирог». Оба эти блюда резюмировали собой целую философию заманивания в ловушку с последующим укрощением.

Бернадет тоже собиралась, когда вырастет, работать в салоне красоты, но сама косметикой вообще не пользовалась, считая это все глупостями. Она часами сидела в ванне и частенько прохаживалась по дому без одежды.

– Béna, – шипела на нее Юли. Когда я спросила, что это слово значит, Юли зачитала из словаря: «Паралитик – несуразный, неуклюжий, неприглядный, уродливый».

– Прекрати мне льстить! – крикнула Бернадет.

Юлина собака Бланка, серебристая светлоглазая лайка, разгуливала по гостиной, столовой и кухне, натыкаясь на стены и мебель. Порой она залезала на надувной диван и сидела там со скучающим, растерянным видом, словно инопланетный гость.

Каждый вечер Юли и Бернадет набивали карманы камнями, и мы все вместе отправлялись выгуливать Бланку.

– Волк! Волк! – кричали мальчишки при нашем приближении и принимались швыряться камнями, но они не метили в девочек или в собаку – камни пролетали в паре дюймов впереди. После этого Юли с Бернадет доставали свои камни и целились мальчишкам прямо в головы.

Любопытно: Роза вечно повторяет, что люди ее терпеть не могут, хотя мне ни разу не доводилось наблюдать подтверждений ее словам, а Юли и Бернадет, которые живут в состоянии войны с местными пацанами, не видят, похоже, в этом ничего необычного – бросают камни в головы, даже не прерывая беседу.

Дойдя до полей за станцией, Юли снимала поводок и отпускала Бланку побегать. Бланка начисто преображалась, ее продолговатое тело летало по полю низко над землей, а хвост распускался, как дымовой шлейф.

* * *

Домой мы возвращались через пустую дискотеку. В полумраке отблескивал зеркальный шар. Юли налила в три крошечные рюмки свой любимый ликер «Чарлстон Фоллиз». Бернадет легла на бильярдный стол и принялась кататься по нему, задрав ноги. Юли взглянула на нее.

– Мексиканская фасоль, – презрительно произнесла она.

– Ты назвала ее мексиканской фасолью? – спросила я.

– Да, – ответила она. – Внутри – червяк, – Юли добавила, что Бернадет любит «скакать, как козье дерьмо в лодке». Венгерское выражение, объяснила она.

– Юли, стробоскоп, – сказала Бернадет и приняла сидячее положение.

В углу и впрямь на треноге стоял стробоскоп. Юли нажала на кнопку. Бернадет вновь принялась кататься по столу. Бланка рысью бегала кругами под мигающим в пустой дискотеке стробоскопом – словно оживший кадр из немого кино. Потрясающая сцена. Но я понятия не имела, куда эту сцену можно пристроить. Она просто существовала, как меховая шапка партаппаратчика, хозяина которой удалили ретушеры.

* * *

Я отчаянно пыталась ничего не упустить, понять, в чем смысл этой поездки, задним числом заработать право вообще здесь находиться – ведь для участия в программе я даже не подавала заявку, а просто Иван поговорил с Питером, и не исключено, что я пробралась сюда по головам других, более достойных преподавателей английского. Я знала: в Венгрии мне есть еще чему научиться, есть еще что осуществить, – только бы понять, как не разбазаривать время и возможности.

Поздно вечером я села за стол Бернадет под плакатом немецкой группы «Мистер Президент» и записала по пунктам, как я могу потенциально распорядиться оставшимся временем и имеющимися возможностями.

1. Изучать венгерский. (Как именно? Заниматься в этой комнате? Общаться с Юли? Подружиться с цыганами?)

2. Приобрести полезный общечеловеческий опыт (на английском).

3. Понять историю региона («османы», «коммунизм», «Габсбурги»).

4. Изменить жизнь детей? Некоторые (Адам или, возможно, Барбара), похоже, очень хотят изменить свою жизнь.

Я долго разглядывала этот список. Чем дольше я на него смотрела, тем более бессмысленным он мне казался.

По пути в туалет я невольно бросила взгляд в открытую дверь гостевой комнаты (почему так трудно удержаться и не глянуть в открытую дверь, даже если тебе не интересно знать, что внутри?) и увидела там Юлиного отца, он сидел на краю кровати и смотрел олимпийские соревнования по тяжелой атлетике. Тела у штангистов были почти зеленые. Они вибрировали, раздувались и напрягались, словно вот-вот взорвутся.

* * *

В последнюю неделю занятий я помогала детям ставить пьесу. Выбрать пьесу мне не позволили. Это как у Эпиктета: «Помни, что ты – лишь актер в пьесе, природу которой назначает автор». Текст выбирала Тюнде, он назывался «Цыпленок Чикен-Ликен»[83]. Сюжет был такой же, как в известной мне сказке «Маленький цыпленок». А с фразой «чикен-ликен» мне раньше доводилось сталкиваться лишь в фастфуде «Френдлис», там так назывались куриные палочки. В качестве имени драматического персонажа она звучала гротескно и зловеще. Я предложила заменить «чикена-ликена» на «маленького цыпленка». Но Тюнде отказалась.

– Если там индюшонка зовут Турки-Лурки, то и цыпленку быть Чикен-Ликеном, – отрезала она.

* * *

Индюшонка Турки-Лурки, утенка Даки-Кряки и гусенка Гуси-Луси играли три самых крупных мальчика в классе. Поднимая плечи для имитации крыльев, они в картонных масках с клювами вереницей топали по сцене, напоминая ряд тотемных столбов.

– А вот и он, – произнес Рассказчик. – Самый глупый цыпленок на свете.

Диалоги в пьесе особого мастерства не требовали, поэтому я попросила продвинутых учеников придумать монологи и рассказать о своих мыслях.

Турки-Лурки поведал, что случится, если упадет небо.

– Космоса не станет, – говорил он. – Небо будет лежать на земле, как книга на столе. Я не знаю, кто у нас король и что это за король, но нам надо его найти.

Бернадет играла лису Фокси-Хитрокси.

– Мне всё время хочется есть, – говорила она. – Я еще никогда-никогда не была сыта. Еда важнее дружбы, – она сообщила, что терпеть не может трусость и глупость. И ей не жаль тех, кто не умен, не храбр и не силен.

* * *

В нашу последнюю субботу вся группа американских преподавателей собралась вместе с учениками в Фельдебрё, где каждый класс должен был сыграть свою пьесу. Ученики Дэниела подготовили «Ромео и Джульетту» в стиле вестерн – с перестрелками и ковбойскими шляпами. Текст, бутафория, костюмы – всё было куда изысканнее, чем у нас, и я волновалась, как бы мои ученики не пали духом. Но когда я увидела, как наши мальчишки дружным строем выходят на сцену в птичьих костюмах, со своими репликами и своей хулиганистой энергией, я поняла, что всё отлично, и преисполнилась любовью и гордостью.

* * *

Мой последний вечер отмечали в школе. Пришли ученики с родителями и учителя. Роза сказала, что не придет, но всё равно пришла – с маленькими бантиками в волосах. Она подарила мне две салфетки с фестонами, украшенные ее собственной вышивкой – лиловые розы и лиловые надписи: «Дорогой Селин» на одной и «От незабвенной Розы» на другой. Юли презентовала кактус с игрушечными глазами, а директор вручил мне разные подарки от школы, в том числе кожаную застежку для волос и миниатюрную декоративную туфельку.

Повар Вильмош в белом колпаке тоже там был. Он приготовил чудесный суп, фрикадельки, пирожки с яблоками и пунш. Когда я пошла в туалет, он направился за мной, приблизился, пошатываясь, попытался обнять меня за талию, и я заметила, что он очень пьян. Я не испугалась.

– Ты прекрасный повар, – сказала я, положив руку ему на плечо и высвобождаясь. Дальше он за мной не последовал, а побрел по коридору назад.

Солнце садилось, окрашивая розовый фасад школы в пылающий жидко-красный цвет. Край неба был закрыт собирающимися грозовыми тучами. В золотистом свете блестели подсолнухи, с тончайшей четкостью выделяясь на фоне чернеющих туч. Кто-то сложил костер. Маргит протянула мне спичку. Все взялись за руки вокруг костра и запели про прекрасные синие глаза. Когда дошли до строчки про черные глаза, Маргит – черноглазая, как и я – взяла меня за руку и запела с удвоенной энергией.

Когда стемнело, Адам вынес на улицу магнитофон, и начались танцы. Вновь появился Вильмош – в этот раз без колпака. Когда заиграла медленная песня, все разбились на пары, а меня пригласил Гуси-Луси. Он обхватил мою талию, я положила руки ему на плечи. Раньше я его почти не замечала – он вел себя тихо и по английскому успевал так себе, – но сейчас я заметила, что он выше меня и у него светло-карие глаза. Он произнес пару английских фраз. Из тех, которым я их учила.

* * *

В полвосьмого утра мы с Юли и Бернадет пошли на станцию. Они всё время твердили, чтобы я не уснула, а иначе окажусь в Праге. Матери снабдили меня провизией в дорогу – персики, пакет желтых слив, килограмм печенья и шесть шоколадок с ромом. На платформе я услышала свое имя, обернулась и увидела, как ко мне несется Нора, а за ней следом – Маргит и Фери. Маргит вручила мне пластиковый пакет. Мы все многократно обнялись. В поле зрения показался поезд, с грохотом приближаясь и неся с собой присущее всем прибывающим поездам чувство полноты жизни. И тут появился Дьюла, он несся через пустырь, размахивая руками. Он как раз успел добежать, чтобы погрузить в поезд мой чемодан. «До свидания, Селин!» – кричали все. «До свидания!» – крикнула я в ответ, и двери закрылись.

Не успел поезд набрать скорость, как дверь открылась вновь, словно дыра во вселенной. Закроется она теперь лишь после следующей остановки. Я посмотрела, что положила мне Маргит. В пакете оказались мои любимые сэндвичи – с нарезанными тефтелями и зеленым перцем. Всю дорогу я простояла в коридоре, чтобы не проснуться в Праге. Взад-вперед по проходу сновал дружелюбный гей, комически размахивая незажженной сигаретой. Я протянула ему спички. Он сложил ладони и поклонился. Потом он курил у соседнего окна, пока не доехал до своей остановки – крошечного, забытого богом полустанка. Там наш поезд встречал единственный человек – стоящий в тени мужчина с «ежиком» на голове. Они очень обрадовались друг другу. Первым делом парень с «ежиком» протянул своему приятелю зажигалку.

* * *

В аэропорту в очереди на регистрацию мне улыбнулась девушка, я улыбнулась в ответ, тогда она подошла и стала рассказывать свою жизнь. Зовут ее Теодора, она румынка, едет на встречу с мужем, который имеет третий по старшинству чин на грузовом судне размером с небольшой городок. Обычно корабль курсирует между Данией и Китаем, но сейчас на нем случилась поломка, и он будет три дня стоять в стамбульском доке, давая ей шанс повидаться с мужем. – Я не видела его два месяца, – сказала она. На какое-то мгновение мне показалось, что при словах «муж» и «два месяца» – со всем тем, что за ними стоит, – между нами разверзлась бездна.

Это будет первый полет Теодоры, хотя на кораблях, разумеется, она плавала многократно. В Турции раньше не бывала.

– Там много таких, как ты? – спросила она с надеждой.

– Определенно, – ответила я, гадая, какие именно из моих особенностей она имеет в виду.

Она спросила, сколько мне лет. Что-то пробежало по ее лицу.

– А мне двадцать шесть, – произнесла она, словно это – плохая новость, которую ей сообщили только что. – Но на свой возраст я себя не чувствую.

– А на какой чувствуешь?

– На девятнадцать – как ты.

Но для меня девятнадцать тоже казалось слишком много – я некоторым образом ощущала отчужденность от себя самой. Мне пришло в голову, что понадобится еще год – а то и все семь, – прежде чем я научусь чувствовать себя на девятнадцать.

У стойки регистрации Теодора принялась объяснять служащим какие-то запутанные вещи. То ли что-то с ее билетом, то ли багаж требует особого обращения – поскольку у корабля ее мужа международный статус. Похоже, служащие раньше о таком статусе не слыхали. И Теодора, кажется, стала думать, будто они ставят под сомнение профессиональные качества ее супруга.

– Как мне доказать, что мой муж – третий на корабле? – задумчиво произнесла она. – У меня на рубашке есть якоря!

На служащих ее рубашка произвела весьма умеренное впечатление.

* * *

Большинство пассажиров нашего рейса были турки средних лет с горестными лицами, они летели домой из турпоездки на Майорку.

– Вы не представляете, что нам пришлось пережить, – по-турецки обратился ко мне мужчина у выхода на посадку. Сперва я подумала, что он принял меня за кого-то другого, но потом по отвлеченному выражению его лица поняла: он знает, что мы незнакомы, и ему на это наплевать.

– Неудачно съездили? – спросила я.

– Что тут может быть удачного? Никто не говорит по-турецки. А наш гид – если это можно назвать гидом – оказался садист, в клиническом смысле. Что еще можно сказать о таком человеке? Он искал свое призвание в жизни, и он его нашел, – он покачал головой, видимо, мысленно обозревая места на земле, где клинические садисты могут обрести призвание.

* * *

Всю дорогу до Стамбула наш крошечный самолет болтало и кидало из стороны в сторону. По одну руку, словно безумная, то приближалась, то удалялась земля, а по другую было видно лишь небо. Багажные полки распахнулись. По проходу покатилась гигантская головка сыра. Потом самолет потерял высоту столь внезапно, что некоторые стукнулись головами о потолок. Каждый резкий рывок встречался оханьем, криками и смехом. Кто-то из пассажиров постарше молился. Одного парня вырвало в гигиенический пакет, и все вокруг последовали его примеру.

Ужаснее всего было снижение. Каждую секунду становилось всё более муторно. Чувствуешь, будто душа бултыхается в теле, подскакивая, как козье дерьмо в лодке. Теодора схватила меня за руку, и я в ответ сжала ее ладонь. И вдруг последние облака исчезли позади, и перед нами открылось Мраморное море с Босфором, мерцающее и живое, непостижимое, словно бок исполинской рыбы. Теодора восторженно наклонилась к иллюминатору.

– Корабль моего мужа, – сказала она, указывая на грузовые суда вдалеке. – Где-то там, один из них.

Я посмотрела на ее затылок, на выбившиеся из хвостика волосинки, на изящную цепочку с застежкой в форме S, лежащую на веснушчатой коже – на всё то, что было, наверное, так хорошо знакомо ее мужу.

* * *

Я собиралась переночевать у моей тетки Бельгин и кузины Дефне, а потом отправиться на Средиземноморье в Анталию, чтобы встретиться с матерью и другими тетками. В Стамбул я последний раз ездила в детстве, там у меня, кроме Бельгин и Дефне, никого не было. Основную часть времени я проводила у бабушки в Анкаре, городе, который построил Ататюрк, столице светской республики. Стамбул с его узенькими улицами и обшарпанными домами нагонял на мать тоску. Но мне захотелось туда, поскольку Иван говорил, что хочет его увидеть, что Стамбул представляется ему городом из романов прошлого века – беспорядочно застроенный, многоуровневый, многообразный, кишащий головорезами и пропитанный честолюбием.

Тетя Бельгин работала в сети медицинских лабораторий, где делают анализы. Мне сказали, что пришлют за мной водителя в аэропорт. Водителя я не нашла. Я хотела позвонить в лабораторию, но код AT&T здесь не работал, требовались жетоны. Турецких денег у меня не было, а обменники не принимали ни венгерскую валюту, ни дорожные чеки.

Я вернулась к телефонам, и пока я пыталась разобраться, как сделать звонок за счет другой стороны, у моего локтя возник опрятно одетый молодой человек.

– Телефоны работают по жетонам, – произнес он и принялся объяснять, что такое жетон. – Это – как монета, но принимают ее только телефоны. – Потом он сказал, что может купить мне жетон, если я дам деньги. Я объяснила, что у меня только венгерская валюта.

– Пусть будет венгерская, – терпеливо отвечал он.

– Сколько с меня?

– Сколько сочтете нужным.

Я вручила ему купюру. Он на невероятной скорости умчался и вернулся с той же купюрой в руке.

– В обменнике венгерские деньги не принимают, – объяснил он.

– Да, не принимают, – согласилась я.

– Ладно, давайте сюда венгерские деньги, – сказал он через пару мгновений. – Кто знает, вдруг однажды мне попадутся венгерские туристы, возвращающиеся домой. Они дадут мне оставшиеся лиры, а я им – венгерские деньги. Они скажут мне спасибо, а я отвечу: «До свидания, счастливого пути», – воодушевленный перспективами будущего обмена, он дал жетон, и я набрала лабораторию. Меня четырежды переключали между сотрудниками. Пятый сказал, что водитель выехал и скоро будет.

Молодой человек помог донести чемодан от телефонов к таможенному выходу. Из зоны прибытия периодически выплескивалась волна пассажиров с опустошенными лицами. Некоторых встречали, а некоторые брели в одиночестве.

Я попыталась дать молодому человеку больше форинтов, но он ответил, что хватит.

– Ведь мне, может, никогда и не попадутся венгерские туристы, – от печенья он тоже отказался. Объяснил, что у него со сладким сложные отношения. Потом предложил угостить меня пивом. Снова пиво! Я задумалась, принял ли бы приглашение Иван и подружились бы они в итоге с этим парнем на почве любви к пиву? На прощание молодой человек дал мне еще один жетон. – Вам он может пригодиться, – сказал он. – А если нет, пусть останется на память.

* * *

Единственный человек, который стоял у таможенного выхода столько же, сколько я, был мужчина с табличкой «Компания “Ройял Эмирэтс Туризм” приветствует господина Ахиба Садина». Ко мне подлетали две женщины – сначала одна, а потом другая – с вопросом, не видела ли я Ахиба Садина?

– Пока нет, – отвечала я.

Из зоны прибытия вышел человек в ослепительно белой рубашке и куртке, сопровождаемый четырьмя женщинами в черных паранджах. Это был Ахиб Садин. Почему-то его появление стало переломным моментом, после которого я почувствовала, что уже как-то заждалась. Я подошла к справочной и попросила объявить, что здесь ожидают «водителя из Лабораторий Гювен». Мне ответили, что человека можно объявить, только если известно, как его зовут. Я напомнила, что мне известно название лаборатории. Мне ответили, что лабораторию объявить нельзя.

– Может, вы просто окажете мне любезность? – спросила я. Я вспомнила, что мать при общении с турецкими служащими частенько упоминала любезность. Турецкий после венгерского звучал как чистая вода, но говорить было очень сложно. Прежде чем что-то сказать, требовалось провести в мозгу поиск среди всех слышанных ранее фраз и только потом мобилизовать ту, что лучше всего подходила к обстоятельствам.

В итоге они согласились объявить «Гювен-бея», «господина Гювена», хотя это со всей очевидностью никакого результата не даст, поскольку «Гювен» – весьма распространенное имя, оно означает «доверие», и объявлять его в аэропорту без фамилии смысла не имеет. Я всё равно немного подождала, но никто не появился.

Я воспользовалась вторым жетоном и снова позвонила в лабораторию.

– Что? Значит, Юсуф-бей еще не приехал? – удивилась секретарь.

В груди поднялась волна веселья. Я знала Юсуф-бея. В Анкаре он много лет возил моего деда. И никогда не приезжал вовремя. Однажды он сломал машину, налетев на огромный булыжник, который валялся прямо посреди дороги. «Юсуф, почему ты его не объехал?» – спросил дед. «Думал, это бумага», – ответил Юсуф.

Стоило узнать, что я жду Юсуф-бея, я сразу же его нашла. Он стоял в углу и грыз семечки.

– А, так Селин-ханым – это ты! – изумленно произнес он, отряхивая руки. – Когда мы последний раз виделись, ты была поменьше ростом.

– Мне было десять лет.

– Ага, так вот в чем дело.

* * *

В доме Бельгин и Дефне всё было миниатюрным – стулья, тарелки, блокноты. В тапки я еле влезла. Бельгин приготовила превосходный ужин – долма, кефаль в кляре, которую ты съедал целиком, пятнистая фасоль, тушенная в оливковом масле.

После ужина в гости пришел наш с Дефне кузен Айхан. С тех пор как я видела его в последний раз, он превратился в рокового красавца с взъерошенными каштановыми волосами и острым взглядом синих глаз. Он недавно получил должность в фирме отца, а с предыдущей работы его уволили за то, что он укусил кого-то за ухо.

Мы вчетвером сели смотреть вечерние новости. В Атланте взорвалась бомба, пострадавших нет. В Мармарисе уже много недель бушует лесной пожар, зарегистрировано уже тридцать пожаров, и никто не знает, как их потушить. В Валенсии бык забодал матадора. Сначала показали, как бык, не прилагая видимых усилий, подбрасывает тело в воздух, а потом – гроб на море плеч. Тетя Бельгин переключила канал. Африканские мужчины скакали через поле высокой желтой травы.

– Японский Дракула! – сказал кузен Айхан. – И как это они так скачут. – Фразу «японский Дракула» он повторил несколько раз.

– Как они могут быть японскими? Это же Африка, – возразила Дефне.

– Японский Дракула бывает и в Африке. Жаль, я не умею так скакать. Представляешь? Прихожу домой вечером с работы и начинаю скакать – вот так, – он встал, чтобы показать, опрокинул столик, но успел его поймать. – Ну что, ребята, – объявил он. – Идем в бар или как?

– В бар? Сейчас? Совсем сдурел? – ответила Дефне. – Селин только что с самолета, она устала.

– Да и тебе самому разве завтра не на работу? – спросила тетя Бельгин.

– К половине девятого. Значит, нужно встать в полвосьмого. Ночью я сплю три часа, максимум четыре. То есть на бар у меня сегодня еще пять часов.

– Давай скачи домой спать, японский Дракула, – сказала тетя Бельгин.

– Если бы! – печально произнес Айхан и схватил куртку.

* * *

Бортики ванны и верх зеркального шкафчика ломились от средств для сухих или поврежденных волос. Исцеляющий шампунь для глубокого восстановления глубоко поврежденных волос, увлажняющая маска для сухих поврежденных вьющихся волос, кондиционер для полного восстановления сухих волос, поврежденных средствами для укладки, кондиционер для абсолютного увлажнения волос в плохом состоянии, а также бутылочка с единственной надписью: «Неотложное лечение: волосы, поврежденные сухостью». Наслаждение горячим душем сопровождалось растущей тревогой за волосы родственников.

Здешний диван-кровать создавался явно не для меня, и мне показалось, дело тут не столько в росте, – лежащий должен и внутренне быть не как я.

* * *

Утром Дефне повела меня в знаменитый университет, где она изучала бизнес-менеджмент, – университет стоял на вершине глядящего на Босфор холма, прямо над крепостью пятнадцатого века, сыгравшей видную роль во время осады Константинополя. Несмотря на лето, здесь царила атмосфера поздних вечеров и близких отношений, старейших книг, новейших книг, и во мне промелькнуло впервые за всё время предвкушение осени и того, как я вернусь к учебе.

Мы посетили дворец Топкапы, где с нас взяли дополнительную плату за вход в гарем – щедро облицованный плиткой лабиринт, который раньше называли «золотой пещерой». Гарем был прекрасен, но я всё же почувствовала облегчение, когда настала пора двигаться к следующему пункту – гигантскому торговому центру. Во дворе центра мы сидели и ели бельгийские вафли. Все окружающие нас женщины и подростки были тоже заняты бельгийскими вафлями. В тамошнем японском канцелярском магазине я купила новый блокнот на спирали с чрезвычайно мягкой, послушной бумагой и бордовой антропоморфной фасолиной на розовой обложке. Одной рукой фасолина подбоченилась, а другой – махала. Чудесный блокнот.

* * *

Наш самолет прибыл в Анталию в десять вечера. Мать прилетела на пару часов раньше. На ней, как всегда, были элегантные обновки, каких я раньше никогда не видела и даже вообразить не могла: очки с ультратонкими линзами в толстой оправе, сандалии самого светлого из возможных оттенков бежевого на каблуках-рюмочках, небольшой чемодан из бордовой кожи. Ногти на ногах она покрасила почти в цвет сандалий, только еще светлее, такой цвет на ногтях мне встречать еще не доводилось. Сандалии просто завораживали, они сами по себе выглядели, словно две дамы с точеными фигурами.

Мать не понимала, откуда у меня столько энергии после самолета. – Это ненормально, – говорила она. – Ты что-нибудь принимаешь?

Я ответила, что не принимаю ничего, и именно этим, возможно, всё и объясняется. Беспокойство с ее лица не исчезло. – Прими это, – сказала она и протянула мне половинку валиума.

Мать сама пару дней назад, вылетая в Анкару, приняла половинку валиума, после чего потеряла паспорт, так что для въезда в страну ей пришлось прибегнуть к способам, о которых, по ее словам, мне лучше не знать. Позднее, уже в Анкаре, она грохнулась на улице из-за колдобин. Из лавки выскочил подручный бакалейщика, помог ей встать, назвал «сестрой» и угостил сигаретой. Да, в этом вся Турция: дороги – дерьмо, зато люди уважают старших.

– Это тебе пришло в Анкару. – Мать протянула мне открытку с Мостом вздохов. Задняя часть была заполнена плотным витиеватым почерком.

Привет, Селин!

Да, я добралась до места, где родился твой литературный герой Казанова (ха-ха). Атмосфера весьма декадентская, почти нереальная. Меня не покидает ощущение, будто я попала в «Смерть в Венеции» и того и гляди помру от чумы на пути к растлению мальчика или что-нибудь в этом духе. Билл только что уехал. Мы очень насыщенно провели время, между нами всякого хватало, даже больше, чем обычно, не говоря уже о наших вечных «дискуссиях» об искусстве, стоило зайти в любой собор. Еще мне тут снятся реально безбашенные сны. Думаю, на мое подсознание могло повлиять, что у Венеции нет античной истории. Ее основали лишь в пятом веке (те, кто сбежал от Аттилы). Пожалуй, моя восприимчивость к античности объясняет то, что в Риме я чувствую себя органичнее. Хотя опять же, кто знает, может, это я просто паникую перед возвращением в Белград. Ну ладно. Кстати об Аттиле – надеюсь, на земле «дьявола во плоти» с тобой всё было в порядке и никто не гонялся за тобой с оленьими рогами. Вот бы сейчас пуститься в одну из наших долгих бесед. Хотела рассказать тебе о сне про оргиастический карнавал с монахинями, но, как видишь, места уже не хватает.

Люблю, Светлана

* * *

В анталийском отеле некоторые вещи действовали на нервы – постоянно шипящие пульверизаторы на газонах, встревоженные лица персонала в форме с золотым плетением, кусты с огромными оранжево-красными цветами, разинувшими пасти, словно спятившие львы с жесткими палкообразными языками. Отовсюду слышалась русская речь: начало моих русских занятий совпало с российским туристическим бумом на турецком Средиземноморье. Несмотря на август, магазины кожаной одежды были битком набиты русскими, покупающими громадные овчинные дубленки. Готовят сани летом.

Ужин проходил в виде шведского стола – стойка с кебабами и лебедь из сливочного масла, потеющий в тазике со льдом. Мы все сидели за одним длинным столом: я, мать, Дефне, тетя Бельгин, тети Седа, Шенай и Арзу, сын Арзу Мурат и его новая девушка Юдум. Стоило Юдум на минуту отлучиться, все принимались ее критиковать. Дефне возражала против ее имени, которое означает «полный рот».

– Разве можно иметь такое имя? – вопрошала Дефне, чье имя означает «лавр».

Юдум пришлось поселиться в одном номере с Арзу, матерью Мурата, которая работала в разведке, страдала манией чистоты и вечно забиралась на стулья, чтобы стереть пыль с невидимых снизу верхних поверхностей. Мурат остановился в отдельном номере, но Юдум жить там не разрешили, она должна была делить комнату с Арзу. Верх одежного шкафа они протирали вместе.

* * *

Поначалу я болталась в компании ровесников – с Дефне, Муратом и Юдум, – но у меня не получалось приспособиться к их способу существования. Они, казалось, постоянно пребывали в ожидании, ждали, когда исчезнет то или иное препятствие – откроется какое-нибудь заведение, сдвинется на небе солнце или кто-то вернется и что-то произойдет. Если они совершали реальное действие – шли купаться, обедали или куда-то отправлялись, – то делали это отстраненно, без энтузиазма, словно показывая, что лишь на время отвлеклись от главного занятия – ожидания. Все их разговоры вращались вокруг ожидаемого события. Когда же событие наконец происходило, всё оставалось неизменным. Ощущение временности не исчезало, а лишь находило новый объект.

В итоге я большей частью пребывала в одиночестве – за чтением или купаясь в море. В семье я увлекалась плаванием сильнее, чем остальные – всё потому что я американка. Еще я больше всех ходила пешком. «Она проходит оттуда сюда, отсюда туда, а потом оттуда снова сюда», – постоянно повторяла тетя Арзу.

– Она с детства такая, – с гордостью отвечала мать.

Мать плавала полчаса в день, держала голову строго вертикально. Иногда я составляла ей компанию. Однажды мы плыли и наткнулись на огромный кусок дерьма, прямо на уровне глаз. Я сначала подумала, что это палка или небольшое полено, и показала на него матери. – Это говно, – произнесла она с обиженным видом.

Никто из теток нам не поверил. В попытке опровергнуть наши свидетельства они исходили из теоретических соображений.

– Дерьмо бы развалилось на мелкие части, – сказала тетя Арзу.

– В воде оно не сохранилось бы целым куском, – согласилась тетя Шенай.

– Кто-нибудь слышал, чтобы дерьмо плавало? Разве оно плавает? Никогда не слыхала, – влилась в общий хор тетя Седа.

– Я говорю вам как врач, – ответила мать. – Сплавайте сами и посмотрите.

* * *

Каждый день ближе к закату я плыла к пластиковому плоту, привязанному у буйков примерно в сотне метров от берега. Я ложилась на спину, распластавшись на теплом синем пластике, слушая плеск волн и внутренние звуки, которые появляются в голове после плавания. Солнце клонилось к горизонту – с каждым днем всё раньше. Я лежала ногами к берегу и думала, что именно в той стороне, в направлении солнца, за пять тысяч миль отсюда находится Бостон, в то время как Токио, где сейчас Иван, тоже в пяти тысячах миль, только в другую сторону – там, откуда наползает темнота, а еще через пять тысяч миль в том же направлении – Калифорния. По часовой стрелке, если смотреть с Северного полюса.

Обычно на плоту я лежала в одиночестве, но однажды обнаружила, что в моем направлении движется человек. Он плыл кролем, приближаясь хоть и не очень быстро, но неуклонно, поднимая голову для вдоха на каждые четыре гребка. Добравшись до плота, он некоторое время, прищурившись, плыл на месте – бритая голова, где-то за сорок или за пятьдесят, – потом подтянулся и забрался вверх по металлической лестнице.

– Ничего? – спросил он, указывая на плот. Я кивнула. Он лег на спину неподалеку от меня и оперся на локти, капли воды блестели на его руках и грудной клетке, которая подымалась и опускалась. Глядя на него, сразу было ясно, что он русский. Плот еще немного с плеском покачался, но постепенно пришел в спокойное положение.

Я решила заговорить с этим человеком. Вне стен университета я еще ни разу не говорила по-русски с человеком натурально из России. Я сказала, что занимаюсь русским.

– Правда? – произнес он. С легким налетом скуки он стал расспрашивать, где мой университет, откуда я приехала, откуда родом родители, откуда родом я сама, что изучаю – на все эти вопросы я умела ответить. Я поинтересовалась, кто он по профессии. Он ответил, что занимается бизнесом.

– Это интересно? – спросила я.

– Суть не в интересе, – ответил он после паузы и потер друг о друга сложенные вместе большой и указательный пальцы. Я почувствовала внутри разряд сексуального тока и пришла в ужас. Что именно оказалось для меня столь притягательным? Его безразличие к скуке? То, как он изобразил деньги? Что мне за дело до его денег? Я вспомнила, насколько чуждо в венгерской деревне звучали песни Битлз о деньгах и женщинах, но тогда я сочла это старомодными штучками из пятидесятых. А вдруг мое тело каким-то образом реагирует на деньги? А вдруг женщины так и устроены?

– Что ж, – сказал русский. – Ты здесь одна?

Я покачала головой.

– С матерью и четырьмя тетками.

– Четыре тетки, – произнес он. – Это немало, – прищурившись, он посмотрел на берег – наверное, хотел разглядеть там теток. – А вечерами?

– Вечерами?

– Ты каждый вечер со своими четырьмя тетками?

Мне сразу стало досадно и обидно, как это бывало с Иваном, когда казалось, будто он смеется надо мной или пытается заморочить мне голову.

– Не знаю, – ответила я.

– Что именно ты не знаешь?

Я окинула его взглядом – руки с коричневой родинкой и отметкой оспенной прививки, рот, который со всей очевидностью (я не смогла бы четко сформулировать, почему) принадлежал не американцу.

– Было очень приятно познакомиться, – сказала я, скользнула к краю плота и нырнула в прохладную воду, вода сразу охватила меня целиком, всё мое тело, не оставив без внимания ни единого дюйма.

* * *

Первые пять или шесть дней я вообще не тосковала, меня увлекли смена обстановки и ощущение прогресса. Это был новый этап сюжета. Иван – в Токио, а я – здесь. Это как два персонажа в кино отправляются в два разных места.

Но потом что-то изменилось. Моя жизнь перестала выглядеть фильмом. Иван продолжал жить в фильме, но меня с собой не взял. Ничего выдающегося не происходило и уже не произойдет. Я просто жила здесь с родственниками, проживала пустые, бесформенные дни, которые ни к чему меня не приближали. Мне казалось, что мать такое положение дел воспринимает с облегчением. С ее точки зрения, думала я, предыдущие недели представлялись опасным кратковременным приключением, это нужно было лишь перетерпеть, а сейчас всё вновь вернулось в свое русло. Такое непонимание с ее стороны причиняло мне боль. Почти всё, что мне казалось интересным и имеющим смысл, в ее глазах выглядело бессмысленным риском или неприятностью. В еще большей степени это касалось теток. Ни к чему, что было значимым для меня, они всерьез не относились, им всё это виделось чем-то заурядным и слегка раздражало: почему я настаиваю на важности вещей, не имеющих никакого отношения к реальной жизни? И оспорить их точку зрения я никак не могла, мне нечего было ей противопоставить даже наедине со своими мыслями, поскольку ничего настоящего я делать не умела. Я не умела переехать в другой город, не умела заниматься сексом, работать на обычной работе, влюбить в себя человека, заниматься реальным исследованием, а не очередным проектом по самоусовершенствованию.

Впервые в жизни я не могла придумать, чем именно мне хотелось бы сейчас заняться, изучению чего себя посвятить. Во мне продолжала жить старая мечта стать писателем, но ключевое слово здесь «стать», а не «делать». Эта идея не проясняла, какие действия я должна предпринять.

Я чувствовала себя плохо физически. Постоянно болел желудок, меня всё время тошнило, особенно когда я пыталась читать; ломило ноги и плечи, не было сил куда-то пойти или чем-то заняться, хотя бы улыбнуться или привести губы в нормальное положение, когда со мной говорят. Мое лицо осело, как пирог. Тетки считали, что я куксюсь или сержусь, и дразнили меня. Но я вовсе не куксилась, просто отказала мимика. Я не могла есть или даже думать о еде. Невыносима была сама мысль, что нужно идти к шведскому столу, слушать пассивно-агрессивные высказывания в адрес Юдум, слушать саму Юдум, пытающуюся заработать социальный капитал, пародируя меня и Дефне, слушать тетю Седу, которая постоянно угощала меня ягнятиной с шутками о моем былом вегетарианстве, слушать Мурата, сетовавшего на недостаток масла в бешамели. Мать всем говорила, что у меня расстроен желудок, и заказывала в номер чай с тостами. Тосты приносили в серебряном лотке с ячейками, как для исходящей корреспонденции, вместе с айвовым джемом, который раньше вечно служил объектом моих насмешек.

* * *

Через пару дней симптомы прошли. В душе я по-прежнему ощущала себя только что упавшей с конвейера, но уже могла есть, читать, плавать и контролировать лицо, чтобы у людей не создавалось впечатление, будто на них уставились глаза смерти.

* * *

Один из дней мы с матерью посвятили поездке к Шюкрю, сводному брату бабушки, который недавно купил долю в гостинице под Анталией. Мы долго ехали на такси не пойми куда по вихляющим проселочным дорогам. У гостиницы не было своего пляжа, она выглядела пустым роскошным отелем, построенным, неясно зачем, на болотах. Шюкрю встретил нас на круговом въезде. Коренастый, приторный, лысый, мясистые губы, светлые глаза – он даже отдаленно не напоминал бабушку, мою худощавую черноглазую бабушку с глубоким голосом и гулким смехом.

Шюкрю принимал нас в шатре, куда официант принес чай с птифурами. Как выяснилось, мы сейчас сидим в первом турецком гольф-отеле. Среди зажиточных американцев и шотландцев развилась мания играть в гольф на фоне экзотических ландшафтов – скажем, в Малайзии. А турки – народ отсталый и о гольф-отелях ничего не слышали. Партнеры Шюкрю купили этот участок за копейки, поскольку у гостиницы нет своего пляжа, а турки только и знают, что пляжи. А вот игрокам в гольф на пляжи наплевать. Им дашь бассейн, первоклассное поле для гольфа – и они уже счастливы.

Честно сказать, для идеального соответствия первоклассному полю для гольфа участку слегка не хватало сухости. Фактически здесь не существовало точки, в которой можно ударить по мячу, чтобы он хоть куда-нибудь полетел, – бóльшая часть земли требовала основательной просушки. Но главное здание было вполне достроено и годилось для любых практических целей – там жил сам Шюкрю с дочкой, о которой Седа говорила, что она типичная светская тусовщица из таблоидов, и с внуком по имени Алп. Наш Алп, – сказал Шюкрю – буквально процветает здесь, в этом безлюдном отеле на болотах.

* * *

Алп подкатил на забрызганном грязью гольф-мобиле. Ему было всего восемь, но со своим бочковатым туловищем, брюшком и насмешливым взглядом он выглядел, как взрослый в миниатюре.

– Залезайте, залезайте, – сказал Шюкрю. – Он проведет вам экскурсию.

Мы с матерью переглянулись и немного погодя забрались в гольф-мобиль. Мать села сзади, рядом с огромными металлическими граблями, нависшими над ней. Я села вперед, с Алпом, на его шее на золотой цепочке поблескивал крошечный роликовый конек. Он профессиональным жестом переключил передачу, гольф-мобиль въехал задом в какой-то кустарник и, накренившись, выскочил на главную дорожку.

Мы проехали мимо парка гольф-мобилей, холмика, песчаной насыпи и свернули на будущий грин. Почва была столь болотистой, что на грязи оставались вмятины от шин. Обилие жизни – причем в самом буквальном смысле слова – меня поразило. Какие-то существа непрерывно летели мне на руки и в лицо. Весь ландшафт дрожал и жужжал, высокая трава и пальмовые листья шевелились, грязь – будто корчилась. Лягушки шмякались в пруды, а в листве шуршали неведомые создания. Что-то с громким гулом пронеслось мимо уха, еще что-то – или кто-то? – влетело мне в глаз.

Алп рявкнул мотором, чтобы перебраться через небольшой холм. Шины на миг потеряли сцепление с грунтом.

– Не волнуйтесь, я здесь, – произнес Алп.

– Помягче, Алп, мальчик мой, – сказала мать.

– Я хочу вам всё показать, – ответил Алп.

– Ты и так уже столько всего нам показал.

– Вы еще ничего не видели.

В какой-то момент он резко затормозил, выпрыгнул, схватил огромные грабли и принялся колотить ими по земле. Оказалось, он убивает змею. Напомнив мне святого Георгия, он подцепил змею граблями и бил, пока она не затихла.

– Много грязи, – объяснил Алп, глядя в нашу сторону и моргая.

Я понятия не имела, как Алпу живется здесь, в этом безлюдном комплексе для гольфа среди кишащих змеями болот. Было отнюдь не очевидно, что он процветает. Но тем не менее встреча с ним вселила в меня искру оптимизма. Мне подумалось, что я могу об этом написать – о жизни в гольф-отеле. Но попытавшись сочинить сюжет, связанный со здешним болотом, я поняла, что больше этого не вынесу – нет, только не очередная гостиница!

* * *

Вернувшись осенью в университет, я отменила лингвистику в качестве специализации и больше не ходила на занятия по философии или психологии языка. Они обманули мои ожидания. Я не получила нужной мне информации о том, как работает язык. Я не научилась ничему.

Примечания

1

Перевод Н. Любимова. Здесь и далее – примечания переводчика.

2

Ветчина (англ.).

3

Iron в английском языке означает не только «железо», «железный», но и «утюг», «гладить вещи утюгом».

4

Ужин, семейный обед (англ.). Supper (англ.) – ужин, второй легкий ужин.

5

Thanksgiving Dinner и Last Supper, соответственно (англ.).

6

Папоротник (англ.).

7

Корпус Матера – одно из зданий в Гарвардском комплексе.

8

«Наоборот» (1884) – роман французского писателя-натуралиста Жориса-Карла Гюисманса, герой которого презирает буржуазную жизнь и пытается найти уединение в созданном им художественном мире.

9

Felis – кот (лат.).

10

Patience – терпеливость, долготерпение (англ.).

11

ESL (англ.) – English as a Second Language, «английский как второй язык».

12

Перевод М. Клягиной-Кондратьевой.

13

DSM-IV – 4-е издание классификатора «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам», использовавшееся в США с 1994-го по 2000 г.

14

«Красавица и чудовище», «встает на востоке» (англ.); из главной музыкальной темы диснеевского мультфильма «Красавица и чудовище».

15

Пеннипакер-Холл – одно из гарвардских общежитий.

16

Pink hotel (англ.) – розовая гостиница.

17

Перевод М. Лозинского.

18

«Книга смеха и забвения» (1978) – роман чешско-французского писателя Милана Кундеры.

19

«Три песни о Ленине» (1934) – документальный фильм Дзиги Вертова.

20

Владимир Набоков, «Искусство литературы и здравый смысл». Перевод Г. Дашевского.

21

«Да» (исп.).

22

«Ясно, ясно. Ты знаешь, я немного болен» (исп.).

23

«Бумага – белая» (англ.).

24

«Бумага – белая» (исп.).

25

«Ручка – синяя» (англ.).

26

«Ручка – синяя» (исп.).

27

Палец (англ.).

28

«В сети с 02:43:10» (англ.).

29

Имя Phil Lang состоит из греческого корня «phil», «любящий», и сокращенного английского «language», «язык».

30

Бикон-Хилл – престижный исторический район Бостона.

31

Название вымышленной песни.

32

Члены «Гёрлскаутов Америки» соревнуются между собой в продаже печенья со скаутской символикой. Это одна из статей доходов в бюджете организации.

33

Брауни – девочки-скауты младшей возрастной группы (8–11 лет). Название происходит от сказочных существ брауни, которые селятся рядом с жилищем людей и помогают им в хозяйстве.

34

Gap – одна из крупнейших сетей магазинов одежды в США.

35

«Недружественная атмосфера. Лучше сюда не попадать» (исп.).

36

Butthole Surfers – американская рок-группа.

37

В Гарварде среди первокурсников проводится лотерея, победители которой на втором курсе живут в домах повышенной комфортности.

38

Smells Like Teen Spirit, песня группы Nirvana.

39

The Fountainhead, роман Айн Рэнд.

40

Игра слов heart («сердце») и hart («олень») – «У тебя теплое сердце» и «Твой олень – в тепле», соответственно.

41

Имеется в виду фильм «Почтальон» (Il postino; 1994) режиссера Майкла Рэдфорда.

42

Псал. 8:5.

43

«Я хочу взять тебя за руку» (англ.).

44

Имеется в виду рассказ «Береника»; Селин ошибается: в рассказе мономанией страдал главный герой, а не его сестра, у которой были другие недуги, и она от них умерла.

45

Пруд, на берегу которого некоторое время жил американский писатель и мыслитель Генри Дэвид Торо. Свои впечатления он описал в книге «Уолден, или Жизнь в лесу» (1854).

46

Очевидно, имеется в виду «Коза-дереза», но далее речь явно идет о сказке «Козел».

47

Перевод Н. Любимова.

48

Имеется в виду Пруденшал-тауэр, второй по высоте небоскреб в Бостоне.

49

«Синий всадник» (нем. – Der Blaue Reiter) – объединение экспрессионистов в Германии в начале ХХ века, куда входила Наталья Гончарова.

50

Шах (фр.)

51

«Сексуальное, но более андрогинное» (фр.).

52

«Женственность леса» (фр.).

53

AZERTY – раскладка клавиатуры, используемая как основная во Франции и Бельгии, в отличие от английской QWERTY.

54

«Она плачет, он плачет, они плачут – оба» (фр.).

55

Перевод И. Тургенева.

56

В английском cherry – это и черешня, и вишня; чтобы подчеркнуть разницу, требуются дополнительные слова.

57

Имеется в виду телесериал 1978–1982 гг., где главный персонаж – физик, который в ходе неудачного эксперимента обрел способность превращаться в огромного зеленого монстра.

58

Southern Comfort, спиртной напиток с фруктовым вкусом на основе виски.

59

HTML – Hyper Text Markup Language, язык разметки гипертекста, лежащий в основе верстки веб-страниц.

60

«Добро пожаловать!» (нем.).

61

Один, пять (англ.)

62

«Всё в порядке» (англ.).

63

Речь идет о песне Please Please Me.

64

Речь идет о песне A Hard Day’s Night.

65

Речь идет о песне I Saw Her Standing There.

66

Да, Селин послышалось. На самом деле в песне поется «А вид у нее был – ни с чем не сравнить».

67

«Мельница на Флоссе» – роман Джордж Элиот (псевдоним Мэри Энн Эванс, американской писательницы XIX века).

68

Человек (нем.).

69

Гончая (венг.).

70

На самом деле Дьёндьёш второй по населению город не в Венгрии, а в медье Хевеш.

71

Эндовер – так называют Академию Филлипса, элитную школу для старшеклассников в городе Эндовер, штат Массачусетс.

72

«Привет! Добро пожаловать!» (эспер.).

73

«Готово!» (зд. эспер.).

74

Детская игра для развития внимания. Ведущий, «Саймон», отдает приказы совершить те или иные простые действия, а остальные игроки должны как можно быстрее эти приказы выполнить. Приказ считается верным, если он начинается словами «Саймон говорит». Тот, кто выполнил «неверный» приказ, выбывает из игры.

75

«Арахис» – популярная серия комиксов.

76

Зд. «правда, правда» (венг.).

77

Недомогание (зд. эспер.)

78

Sam-I-Am – один из персонажей Доктора Суса.

79

Аллюзия на стих «Зеленые яйца с ветчиной» Доктора Суса, где фигурирует Сэм-ай-эм.

80

«И!» (венг.).

81

«Я никогда не разобью тебе сердце» (англ.).

82

Tokyo Ghetto Pussy – немецкий техно-дуэт 90-х годов.

83

Сказка американского просветителя XIX в. Хораса Э. Скаддера. В ней цыпленок принимает стукнувший его по голове желудь за упавшее небо. Он делится новостью с другими персонажами, и они решают, что эту новость нужно сообщить королю. Имена персонажей даны по переводу А. Горшкова.

Content

Элиф Батуман
Идиот

Часть первая

Осень

Весна

Часть вторая

Июнь

Июль

Август

Примечания