Мари Бреннан

Естественная история драконов. Тайна Лабиринта. Мемуары леди Трент

Marie Brennan

In the Labyrinth of Drakes

Copyright © 2016 by Bryn Neuenschwander. All rights reserved

Cover and interior art © Todd Lockwood

© Д. А. Старков, перевод на русский язык, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Предисловие

Подозреваю, при виде заглавия этого тома немалая доля читательской аудитории сочтет, что содержание его будет полностью посвящено известному открытию, сделанному мной в Лабиринте Змеев. Действительно, в свое время речь пойдет и о нем – на сей счет можете не опасаться, однако если вас заботит оно и только оно, вам следует немедля закрыть эту книгу и приобрести экземпляр превосходного труда Наоми Сонгфилд «Под взором Стражей». В ее книге вы найдете то, что желаете, в самых скрупулезнейших подробностях, на какие только можете надеяться (и вдобавок немало тех, о коих и не подозревали).

Прочие, полагаю, приобрели эту книгу ради всего остального – то есть ради описания несчастных случаев и счастливых событий, предшествовавших этому открытию и последовавших за ним. То был чрезвычайно сложный период моей жизни, и рассказывать о нем непросто. На протяжении одного-единственного года мне довелось столкнуться с дилеммами этического, интеллектуального и политического характера; по собственной и чужой воле рисковать жизнью; пережить одну из самых обидных неудач в карьере, добиться одного из величайших своих достижений и принять решение, направившее мою жизнь в совершенно иное русло.

В довершение всего, история эта – весьма личного свойства. Знаю, знаю: странно говорить такое о периоде, привлекшем к себе столь пристальное внимание общества, но… Даже я, при всем своем отсутствии стыда, работая над этими записками, нередко испытывала смущение – ведь многие из их эпизодов никак не описать без подробного изложения собственных мыслей и чувств. Конечно, в этом и состоит задача любых мемуаров, и, принимаясь за дело, я это вполне сознавала, однако, когда настал час говорить о подобных материях, признаться, засомневалась. Какого бы признания ни удостоились мои научные свершения, иллюзий, будто и личные мысли, и чувства, и поступки мои способны достичь того же, я отнюдь не питаю.

Что ж, как бы там ни было, это моя история, и я буду рассказывать ее так, как сама сочту нужным. И, в силу сих обстоятельств, последую тем самым извилистым путем, что привел меня в Лабиринт – путем, изобилующим всеми мыслимыми препятствиями, от сложнейших научных проблем до покушений на убийство, – и приглашаю тебя, мой благосклонный читатель, пройти его вместе со мной.

Изабелла, леди Трент

Фальчестер

26 вентиса 5661 г.

Часть первая

В которой мемуаристка, вопреки противодействию с самых разных сторон, находит работу

Глава первая

Приглашение на службу – Проблемы драконоводства – Условие лорда Россмера – Вспоминаю старого друга – Научные изыскания – Подготовка к отбытию – Размышления о прошлом

Бесцеремонный, пренебрежительный отказ, полученный, невзирая на то, что вы прекрасно подходите для данной работы, – дело малоприятное. Но тем приятнее впоследствии видеть, как отказавшим приходится подавиться собственными словами.

Благодарить же за сие удовольствие следовало Томаса Уикера, моего давнего коллегу по научным изысканиям. Он был действительным членом Коллоквиума Натурфилософов, а я – нет. Сие досточтимое научное сообщество изредка снисходит до того, чтобы принять в свои ряды человека не слишком высокого происхождения, но дамам, сколь бы далеко ни тянулась в прошлое их родословная, ход туда закрыт. Посему, строго говоря, и отказ получила не я, а Том.

За пост, в коем ему было отказано, шла жесткая конкурентная борьба. Естественная история была не такой уж старой научной дисциплиной, а драконоведение и вовсе начало оформляться в отдельную область науки совсем недавно. Этому немало поспособствовали публикации Тома, а также и мои, однако мы были отнюдь не единственными: в Антиопе насчитывалось минимум полдюжины ученых со схожими интересами – в первую очередь высокочтимый герр доктор Станислау фон Лосберг.

Но дело в том, что вся эта полудюжина жила за границей – главным образом, в Айверхайме и Тьессине. В Ширландии же не имелось никого, способного сравниться квалификацией с Томом – особенно после того, как он стал действительным членом Коллоквиума. Естественно, когда открылась должность, на которую требовался именно специалист-драконовед, выбор в первую очередь должен был пасть на него – и так оно и вышло.

Любые слухи, будто он ответил отказом, лживы. От должности Том не отказывался. Напротив, он известил потенциальных нанимателей о том, что мы – он и я – с радостью примем их предложение. Когда же ему ответили, что предложение касается только его одного, он заверил, что я в жалованьи не нуждаюсь: недавнее лекционное турне и публикации принесли мне весьма неплохой доход. (На самом-то деле жалованью я была бы рада, поскольку доход оказался не столь велик, как мог бы, но ради такой возможности поступилась бы им, не раздумывая.) Тем не менее Тому дали понять, что, вне зависимости от финансовых вопросов, мне в данном заведении не рады. Однако Том твердо держался того, что нанимать его – значит, нанимать нас обоих. Тогда вместо нас должность отдали Артуру Хальстаффу, барону Тавенорскому, и на этом все успокоилось.

До поры до времени.

Спустя полтора года те же самые наниматели едва не на брюхе к нам приползли. Лорд Тавенор ушел в отставку, не добившись никакого успеха, да, кроме того, и с местным населением не поладил. Посему предложение, сделанное Тому, было возобновлено. И Том согласился – почти на тех же условиях, только на сей раз сказал, что, по зрелом размышлении, жалованье мне придется как раз кстати. И ясно дал понять: если согласие на его условия для работодателей неприемлемо – что ж, пусть хоть вешаются!

Вот вкратце и вся история о том, как я оказалась на службе в Вооруженных Силах Его Величества и отправилась в пустыни Ахии, растить для армии стада драконов военного назначения.

* * *

Проблема разведения драконов в неволе была не нова: приручить их и приспособить для собственных нужд люди мечтали с доисторических времен. Попытки приручения принимали все мыслимые формы – от прыжков на спины взрослым особям, дабы объездить их и поставить под седло (что неизменно заканчивалось увечьями, а то и гибелью всадника), до похищения детенышей или яиц из-за мнения, что молодняк приручить легче, а также до содержания драконов в клетках – в весьма оптимистической надежде вдохновить их на размножение.

Последнего сложно добиться даже от менее опасных диких животных. Гепарды, например, в брачных играх крайне прихотливы и очень быстро переходят от полного равнодушия к дикой страсти, а затем и к нападению на бывших возлюбленных. Другие животные от брачных игр иногда отказываются вовсе – из-за стеснительности ли, или по какой-то иной причине. Как известно, йеланские гигантские панды в вольерах императорского зверинца ни разу не дали потомства.

Пожалуй, мне стоит вас честно предупредить: поскольку данный том мемуаров посвящен моим ахиатским исследованиям, в нем – по необходимости – будет немало сказано о брачных играх драконов и прочих животных. Тем, чьи чувства слишком нежны для такой откровенности, могу посоветовать попросить более крепких духом друзей прочесть эту книгу за них и пересказать им в тщательно отцензурированной версии. Правда, боюсь, редакция выйдет коротковата.

Так вот, драконы в сем отношении еще менее сговорчивы. Йеланцы, в частности, пытаются разводить драконов с давних времен, но, несмотря на несколько грандиозных эпохальных заявлений, убедительных доказательств успеха с какими-либо видами драконов, кроме самых мелких, до сих пор не представили. Драконы крупные, из тех, которые первым делом приходят на ум всякому, услышавшему слово «дракон», идти навстречу желаниям людей отказываются наотрез.

Однако в то время, в третьем десятилетии нового века, нам более всего требовалось поладить именно с крупными драконами.

Причиной тому, конечно же, была драконья кость. Невероятно легкая и феноменально прочная, драконья кость – вещество просто чудесное… когда его сумеешь заполучить в руки. Причудливый химический состав драконьей кости ведет к тому, что после смерти драконов, не защищенные более их плотью и кровью, их кости разлагаются с невероятной быстротой. Но вот однажды чиаворцу по имени Гаэтано Росси удалось разработать метод их сохранения, каковой был украден у него нами с Томом Уикером, а после, в свою очередь, украден у нас и продан некой промышленной компании из города Ва-Хин. За три года до того, как я отправилась в Ахию, широкой общественности стало известно о том, что йеланцы строят из драконьей кости весьма надежные целигеры[1] – воздушные суда, которые можно использовать не только ради забавы.

– Если бы вы без промедлений поделились тем, что узнали, с Короной, – сказал нам с Томом лорд Россмер при первой встрече, – сейчас мы не оказались бы в таком положении.

О том, что сия информация хранилась в секрете именно затем, чтоб избежать этого положения, я говорить не стала. Во-первых, потому, что это было правдой лишь отчасти, во-вторых же – из-за того, что Том чувствительно наступил мне на ногу. Открывшаяся перед нами возможность стоила ему немалых трудов, и он вовсе не хотел, чтобы я пустила все прахом, наговорив дерзостей бригадиру армии Его Величества. Посему я изложила свои мысли более сдержанно.

– Понимаю, это может показаться неправдоподобным, однако мы имеем перед йеланцами значительное преимущество. Я убеждена: благодаря стараниям Фредерика Кембла наши изыскания в области синтеза драконьей кости намного опережают их. Кембл работал над этой проблемой несколько лет, в то время, как весь прочий мир еще не знал ничего.

Сие замечание лорд Россмер проигнорировал. Следующие его слова были обращены к Тому:

– Если драконы могут принести нам пользу, над их трупами я не пролью ни слезинки. Но в то же время я человек практического ума. Большая часть достойных внимания железных рудников Ширландии уже исчерпаны, а плацдарм в Байембе, благодаря вашей спутнице, утрачен. Если сейчас ради исходного материала истребить половину драконов, спустя поколение начнутся войны из-за оставшихся. Нам необходим возобновляемый запас, а это значит, что их нужно разводить.

Ни для Тома, ни для меня все это новостью не было. Слова лорда Россмера предназначались не для того, чтоб сообщить нам нечто новое, – они были лишь прелюдией к дальнейшему разговору.

– Ваша работа, – продолжал он, – должна проводиться в условиях строгой секретности. Возможно, метод сохранения кости миру и известен, но в драконоводстве пока еще никто не преуспел. Государство, добившееся цели и поставившее драконов себе на службу, получит долговременное преимущество над соперниками, и упускать этот шанс мы не намерены.

Однако овладеть этим секретом предстояло не одному государству, а двум. В Ширландии к тому времени «драконов настоящих» не осталось – только их дальние родственники наподобие искровичков, с которых я когда-то, многие годы назад, начала свои исследования. Политика сводит в одной постели самых странных партнеров, и в этом случае мы оказались в постели с Ахией: ахиатские пустынные драконы идеально подходили для наших целей – если, конечно, нам удастся побудить сих животных к сотрудничеству.

– Мы, конечно же, сделаем все, что в наших силах, – сказал Том. – Однако вдвоем с такой работой не справиться… полагаю, лорд Тавенор имел штат ассистентов?

– Да, безусловно. Некоторое количество ахиатских работников и комплекс зданий, служащий также казармами для нашего воинского контингента в Куррате. И один джентльмен, с которым вы будете поддерживать связь… – лорд Россмер порылся в каких-то бумагах. – Хусам ибн Рамиз ибн Халис аль-Аритати. Шейх одного из туземных племен. Нам гарантировали, что он вполне достоин доверия.

– Полагаю, мы также получим доступ к рабочим дневникам лорда Тавенора? – спросила я. – О своей работе он не публиковал ничего. Очевидно, успеха он не добился, иначе вы не искали бы ему замену, но все же мы должны знать, что именно он делал, дабы не тратить попусту времени на повторение его ошибок.

В зависимости от того, что обнаружится в его дневниках, нам предстояло потратить немало времени именно на повторение его ошибок в попытках выяснить, где Тавенор ошибся – в гипотезах или в выборе методов. Но это мы с Томом обсудили загодя, и мой вопрос был нужен только затем, чтоб подготовить почву для реплики Тома.

И мой товарищ, весьма убедительно наморщив лоб, подхватил:

– Да, отсутствие публикаций – при таких-то масштабных научных целях – меня немало смущает. По-видимому, все оказалось впустую. Я понимаю, что вопросы, касающиеся размножения драконов в неволе, не подлежат разглашению, но нам хотелось бы, чтобы вы поняли следующее: кавалерственная дама Изабелла Кэмхерст и я вольны предавать гласности все остальные свои открытия, как сочтем нужным.

Как странно было слышать из уст Тома этот титул! Столь формально мы не держались друг с другом со времен Мулина; напротив, у нас существовал молчаливый уговор: разнице в положении между нами места нет. Однако, ведя дела с людьми наподобие лорда Россмера, без формальностей было не обойтись.

– Остальные открытия? – вскипел от негодования бригадир. – Мы посылаем вас выращивать драконов, а не метаться из стороны в сторону, изучая все, что придет в голову!

– Конечно же, мы полностью посвятим себя этой задаче, – самым примирительным тоном, на какой только была способна, ответила я. – Но, занимаясь ею, несомненно, откроем тысячи подробностей анатомического и поведенческого характера, которые совсем ни к чему хранить, как государственную тайну. Вот, например, Матье Семери из Тьессина снискал немалую известность, изучая виверн в Бульскево. Мне очень не хотелось бы, чтобы в глазах мирового научного сообщества Ширландия выглядела отстающей – и только потому, что мы будем вынуждены хранить молчание обо всем, что удастся узнать.

Как ни жаль, в этот момент ситуация не позволяла втайне поклясться самой себе поступить по-своему, послав к чертям возможные последствия. Такое подходило для ношения брюк в поле или для дружбы с мужчинами, раз от раза порождавшей всевозможные слухи… однако, нарушив соглашение с Вооруженными Силами Его Величества, мы с Томом вполне могли угодить в тюрьму. Я была твердо намерена в полной мере воспользоваться такой прекрасной возможностью обнародовать исследования, но для этого требовалось заручиться согласием лорда Россмера.

Между тем лорд Россмер, не утруждаясь скрывать подозрений, спросил:

– И что же именно вы предполагаете публиковать?

Я покопалась в мыслях в поисках самой скучной научной тематики, какую только можно вообразить.

– О, например… особенности ухода за чешуей после питания, свойственные пустынным драконам. Вылизываются ли они, подобно кошкам? Или, может, валяются в песке? А если так, как сказывается на их чешуе абразивное действие песка?..

Уловка подействовала: лорд Россмер тут же заскучал.

– Благодарю вас, кавалерственная дама Изабелла, этого довольно. В Куррате все материалы для публикаций вам надлежит представлять на рассмотрение полковнику Пенситу, с приложением списка отдельных ученых и научных изданий, в которые вы намерены отослать ваши статьи. При необходимости он будет консультироваться с генералом, лордом Фердиганом, и далее – да, все, что они одобрят, можете публиковать. Но окончательное решение принимают они и только они.

Надзор военных не слишком-то меня радовал, но на лучшее, судя по всему, рассчитывать не стоило.

– Благодарю вас, – сказала я, стараясь говорить как можно искреннее.

– Когда мы сможем начать? – спросил Том.

Лорд Россмер фыркнул.

– Мог бы я посадить вас на корабль завтра же – так бы и сделал. Если вы каким-то чудом не заставите драконов расти быстрее, на получение необходимого количества материала уйдут годы – и то при условии немедленного успеха. Йеланцы, вне всяких сомнений, работают над той же проблемой, так что времени у нас, считайте, нет.

– Ну, а поскольку посадить нас на корабль завтра же не удастся, то?.. – напомнила я.

– Когда вы будете готовы к отъезду?

Тон вопроса ясно давал понять: идеальный ответ – послезавтра, а с каждым лишним днем вынужденного ожидания расположение духа лорда Россмера будет становиться все хуже и хуже. Мы с Томом обменялись взглядами.

– В ближайший селемер? – предложил Том.

Опыта путешествий у меня накопилось достаточно, чтобы успеть подготовиться.

– Да, это вполне осуществимо, – согласилась я.

– Блестяще! – откликнулся лорд Россмер, сделав пометку в календаре. – Я извещу вас сразу же, как только мы зарезервируем билеты. Вас, мистер Уикер, разместят в Мужском Доме курратского Квартала Сегулистов. Вы, кавалерственная дама Изабелла, будете жить в местной семье, у некоего Шимона бен Надава. Конечно, он – также сегулист, хотя, как вы, возможно, понимаете, храмовник. Боюсь, магистриан в Ахии – по пальцам перечесть. Меблировкой и тому подобным вас обеспечат; везти с собой все хозяйство ни к чему.

По слухам, лорд Тавенор именно так и сделал – и, оставив должность, был вынужден везти все свои пожитки обратно за собственный счет. Я, к счастью для лорда Россмера, привыкла обходиться немногим. В сравнении с моей каютой на борту «Василиска» любое, самое жалкое жилище показалось бы просто королевским дворцом – хотя бы из-за одной только возможности свободно гулять снаружи.

Конечно, до отъезда следовало уладить сотню различных формальностей, но для таких, как лорд Россмер, все это были сущие пустяки. Вызвав адъютанта, он представил ему нас и поручил сему офицеру заняться всем остальным, а нас отпустил улаживать собственные дела.

Спустившись по лестнице вниз, мы с Томом вышли на оживленные улицы Дробери (в те времена фальчестерская штаб-квартира Вооруженных Сил Его Величества еще располагалась там), минуту помолчали, глядя на прохожих, а затем, будто по молчаливому уговору, уставились друг на друга.

– Ахия, – с легкой улыбкой на лице сказал Том.

– Действительно.

Я прекрасно понимала, что помешало ему улыбнуться от всей души. Мой собственный восторг также сдерживали недобрые предчувствия. Экспедиция на борту «Василиска» тоже в какой-то мере прошла под патронажем других сторон, а именно – Ширландской Географической Ассоциации и Орнитологического Общества, но это было совсем не то, что пристальный надзор, ожидавший нас впереди.

Я ни за что не созналась бы в этом Тому, с великим трудом добившемуся моего участия в сем предприятии, однако перспектива работы на Вооруженные Силы Его Величества меня не слишком-то радовала. Во время своих заграничных приключений с военными я сталкивалась не раз, но до сего дня никогда не стремилась иметь с ними дело по собственной воле. К тому же я понимала: если нам удастся добиться размножения драконов в неволе, как того хочется Короне, то в результате мы низведем их до положения домашнего скота – животных, вскармливаемых и взращиваемых только затем, чтобы отправиться на убой ради человеческой выгоды.

Однако альтернатива была еще хуже. Если выяснится, что драконов невозможно разводить, на них начнется охота, и в скором времени их дикой популяции придет конец. Выросшая в деревне, я привыкла к тому, что резать овец и кур – дело самое обычное. Теперь мне предстояло внушить себе то же отношение к драконам, как бы ни тяжело было даже помыслить об этом.

Мы вышли на угол Рафтер-стрит, и Том помахал рукой, подзывая кэб-двуколку. К этому времени мне бы хватило средств на содержание собственного выезда, стоило только пожелать, однако я от такого давно отвыкла (впоследствии друзьям и подругам пришлось долго убеждать меня в том, что если миссис Кэмхерст или даже кавалерственная дама Изабелла может вести себя как угодно, то леди Трент ездить в наемных экипажах не подобает). Едва мы уселись и тронулись в путь, Том взглянул мне в глаза и спросил:

– Будете его разыскивать?

Делать вид, будто я не понимаю, о ком идет речь, не было ни малейшего смысла. Примерно так же бессмысленно было бы и изображать беззаботность, однако я постаралась – не столько в надежде обмануть Тома, сколько ради приличия.

– Сомневаюсь, что его удастся отыскать, даже если попробовать, – сказала я, любуясь городскими видами за окном. – Должно быть, имя Сухайл в Ахии носят многие.

Да, речь шла о нем – некогда нашем спутнике на борту «Василиска», том самом, что побывал со мной на проклятом острове Рауаане, вместе со мной угнавшем йеланский целигер и пытавшемся спасти принцессу. Прежде, чем расстаться с ним в Пхетайонге, я дала ему свой фальчестерский адрес, но за три года, минувшие с тех пор, не получила от него ни одного письма. Возможно, он потерял блокнотный листок с моими каракулями, но разыскать меня и без того было бы несложно: среди натуралистов-драконоведов не так уж много дам, и второй Изабеллы Кэмхерст среди оных не значилось.

Слова мои были не только маской, призванной скрыть сожаление, но и реверансом в адрес истины. Сколь бы хорошо я ни знала (или полагала, будто знала) самого Сухайла, я почти ничего не знала о нем – ни имени отца, ни родового имени, ни даже названия его родного города.

Как будто подслушав мои мысли, Том сказал:

– Осмелюсь предположить, что среди археологов Сухайлов намного меньше.

– Да, если допустить, что он еще не оставил археологии, – со вздохом заметила я. – У меня сложилось отчетливое впечатление, что после смерти отца некий долг призвал его домой. Возможно, ради этого долга он был вынужден поступиться собственными интересами.

Несмотря на всю сдержанность тона, слово «вынужден» выдало меня с головой: когда-то я ради родных на время отреклась от своих интересов, и эти «серые годы», как я их назвала, оказались ужаснейшим периодом моей жизни, если не считать времени, проведенного в скорби по мужу, Джейкобу. Зная, сколь страстно Сухайл влюблен в свою работу, я и вообразить не могла, что он откажется от нее без колебаний.

– Можно будет навести справки, – мягко сказал Том. – Какой от этого вред?

Пожалуй, это могло бы смутить Сухайловых родных, но я никогда в жизни их не видела и ничего о них не знала, а потому тревоги за их чувства не испытывала. Однако и давать волю надеждам только затем, чтобы они тут же рухнули, не стоило.

– Наверное, никакого, – согласилась я, и Том был настолько любезен, что позволил мне не продолжать.

* * *

По возвращении домой, на Харт-сквер, времени на меланхолию не осталось. Через полторы недели нам предстоял отъезд, и нужно было спешить. Велев горничной взяться за ревизию моего дорожного гардероба, я прошла в кабинет, дабы решить, какие книги следует взять с собой.

С годами кабинет стал для меня источником душевного спокойствия и радости. Элегантностью кабинетов некоторых джентльменов он не отличался; пожалуй, кое-кто счел бы его «захламленным». Помимо книг, здесь хранились мои рабочие дневники, карты, наброски и завершенные картины, собранные в экспедициях образцы и множество безделушек, привезенных из путешествий. Поверх стопок бумаг покоились морские раковины, собранные Джейком, одну из книжных полок подпирала копия яйца, вывезенного с Рауаане. (Вырезанный из окаменевшего белка настоящего яйца огневик до сих пор втайне хранился на самом верху платяного шкафа, хотя несколько обломков я за это время огранила и продала.) Высоко на стене, над книжными полками, красовалась неровная вереница гипсовых слепков окаменевших следов доисторического дракона, год назад обнаруженных Конрадом Вигфюссоном на юге Отоле.

На столе – там, где я оставила его с утра – лежал крупный коготь. Присланный неким охотником за окаменелостями из Ишнаца, этот коготь являл собой неразрешимую загадку. Приславший оценивал его возраст в десятки тысяч лет, если не более. Изумительная возможность заглянуть в далекое прошлое драконов… конечно же, если допустить, что коготь действительно принадлежал дракону. Соответствующих ему костей, обычно помогающих в классификации образцов, охотник за окаменелостями рядом не обнаружил. В этом случае подсказкой могло послужить само отсутствие костей: если владелец когтя принадлежал к «драконам настоящим», естественно, кости его распались, не успев окаменеть. (Да, естественная консервация драконьей кости возможна, но необходимая для этого химическая среда встречается в природе так редко, что кости древних драконов науке почти неизвестны – какое бы множество шарлатанов и жуликов ни уверяло вас в обратном.)

Итак, допустим, это мог быть дракон. Но в таком случае – дракон чудовищной величины, рядом с которым крупнейшие из современных пород казались бы карликами: длина когтя от основания до острия лишь самую малость не достигала тридцати сантиметров. Том высказал предположение, что размер когтя мог не соответствовать величине прочих частей тела дракона, и с точки зрения биологии это вполне возможно, однако каким могло быть назначение столь огромного когтя – остается загадкой по сей день. Охота? Самозащита? Привлечение самок? Догадок много, но фактов – ни одного.

На самой высокой полке в кабинете стоял ящик. Его невзрачная наружность наталкивала на мысль, будто внутри нет ничего интересного, однако под его крышкой, втайне от всех, кроме нас с Томом, хранилось величайшее из моих сокровищ.

Убедившись, что дверь заперта, я сняла ящик с полки и подняла крышку. На дне лежали комья застывшего гипса, скрепленные меж собой проволокой. Возможно, читавшие предыдущий том моих мемуаров помнят: то был гипсовый слепок полостей внутри окаменевшего яйца с Рауаане – пустот, некогда занятых телом зародыша.

К несчастью, слепок был слишком хрупок, чтоб рисковать везти его морем в Ахию, и притом в буквальном смысле уникален. Я изучала его сотню раз, зарисовала со всех мыслимых углов и вполне могла взять с собой эти рисунки, но непосредственного наблюдения не заменит ничто, а потому я оглядела его в последний раз, стараясь запомнить каждую мелочь.

Я была уверена, но пока не могла доказать, что он наглядно подтверждает существование некоего неизвестного нам, ныне вымершего вида драконов, действительно прирученного древними драконианами, как говорится в легендах. Благодаря неподатливости большинства драконьих пород, эти легенды считались в лучшем случае сомнительными, однако сей утраченный вид вполне мог оказаться более покладистым. Да что там, я не раз думала: уж не эта ли покладистость и послужила причиной его вымирания? Некоторые породы собак одомашнены нами настолько, что выжить на воле уже не способны. Если дракониане вырастили подобное животное, с исчезновением их цивилизации вполне могло исчезнуть и оно.

Однако все эти рассуждения были всего лишь умозрительными гипотезами. К тому же, если даже внешний вид эмбриона из-за окаменения белка и изъянов слепка вызывал серьезные сомнения, кто мог бы догадаться, как выглядела взрослая особь? В те времена о развитии драконьих эмбрионов было известно до обидного мало.

Оставалось надеяться, что в Ахии, имея достаточно времени и погибших (что неизбежно) детенышей для препарирования, удастся получить удовлетворительный ответ.

В дверь кабинета постучали.

– Минутку! – откликнулась я, убирая слепок в ящик, забираясь на кресло, чтобы вернуть его на полку, подальше от посторонних глаз, и чувствуя за собой нешуточную вину.

В самом деле, мне ли ворчать на армию Его Величества, затыкающую натуралистам рот, в то время, как я сама сижу на бесценных научных данных, словно собака на сене? И если бы только это! В ящике стола, в каком-то метре за моей спиной, лежали под спудом не менее ценные данные!

Проблема со слепком заключалась в том, что мне не хотелось объяснять, откуда он взялся. Сама я очутилась на Рауаане непреднамеренно, а вот остальные, едва узнав о рауаанских руинах, устремятся туда целенаправленно. Можно сказать, бросятся целыми толпами, как только прослышат, что в кладке окаменелых яиц таится сокровище – множество крупных неограненных огневиков. С того самого дня, как слепок был готов, я изо всех сил старалась измыслить правдоподобную историю его происхождения, не исказив правды выдумкой и не раскрывая лишнего, но успеха до сих пор не добилась.

Что до бумаги в ящике стола… в данном случае мои побуждения не отличались и десятой долей того же благородства.

– Войдите! – сказала я, спустившись с кресла и отойдя от упомянутой полки.

Дверь отворилась, и в кабинет вошла Натали Оскотт. В прошлом моя сожительница и компаньонка, она обзавелась собственным домом вскоре после того, как Джейк пошел в школу.

– Учительница ему больше не нужна, – объяснила она, – а тебе вовсе не помешает лишнее место для книг.

Последнее было лишь вежливым предлогом. Когда-то я обещала подготовить ее к жизни независимой и эксцентричной старой девы, и нужного результата достигла, хотя я вряд ли вправе приписывать сию заслугу себе. Натали нашла свое призвание в технике и мало-помалу обзавелась кругом друзей-единомышленников, не оставлявших ее без приличной работы. Правда, в средствах она была довольно ограничена – вне всяких сомнений, оставшись приличным членом высшего общества, она жила бы много богаче, – однако вполне могла самостоятельно оплачивать собственные счета и предпочитала довольствоваться этим. Препятствовать я даже не помышляла, хотя без нее и Джейка в доме порой становилось одиноко.

Войдя, она окинула меня любопытным взглядом.

– Странные вещи творит с тобой жизнь в одиночестве. Чем ты таким занималась, что мне пришлось ждать в коридоре?

– Ты же меня знаешь, – с беззаботной улыбкой ответила я. – Танцевала, напялив на голову панталоны, и не могла принять тебя в этаком виде. Присаживайся. Том сообщил тебе новости?

Том с Натали жили не по соседству, но по пути домой он вполне мог завернуть в мастерскую, где Натали и ее друзья возились со своими железками.

– О вашем отъезде на будущей неделе? Да, сообщил. Что собираешься делать с домом?

Я села за стол и положила на сукно подставки для письма чистый лист бумаги.

– Думаю, просто запру. Теперь я могу себе это позволить, да и подыскивать съемщика времени нет. Если хочешь, живи на здоровье. В конце концов, ключи у тебя есть.

– Спасибо, не стоит. Хотя за книгами наведываться буду, если ты не против на время собственного отсутствия уступить роль библиотекаря мне.

Мысль была превосходной, и я поблагодарила Натали. Так называемый «Летучий Университет», основанный в моей гостиной, разросся до целого множества собраний во множестве фальчестерских домов, однако моя библиотека все так же служила в сей паутине одним из важнейших узлов. Правда, мои книжные полки не могли удовлетворить всех возникавших запросов, и это натолкнуло меня на новую мысль.

– Вдобавок у меня здесь несколько книг, которые нужно вернуть владельцам. Одну, по-моему, Питеру Лансбери, а еще две или три – Джорджине Хант.

– Я их прихвачу, – согласилась Натали. – Тебе и без того забот хватает. Что это ты пишешь? Уж не письмо ли Джейку?

Так оно и было, хотя дальше даты и приветствия дело пока не продвинулось. Ну, как сообщить тринадцатилетнему сыну, что через неделю я уезжаю за границу, вернусь неизвестно когда, а его взять с собой не могу?

Натали знала Джейка не хуже меня.

– Не забудь проверить багаж до того, как корабль выйдет в море, – со смехом сказала она. – Не то, прибыв в Ахию, обнаружишь сына в сундуке среди шляпок.

– Ахия – это пустыня, и, следовательно, не слишком ему интересна.

Однако Джейку все равно захотелось бы ехать со мной. Когда он был еще мал, я оставила его дома, отправившись в Эригу, а когда подрос, искупила вину, взяв его с собой в кругосветное плавание. Сей поступок заронил ему в голову кое-какие идеи. Любовью всей его жизни стало море, но, если брать шире, в голове у него намертво отпечаталось, что путешествовать в иные страны непременно должен каждый мальчишка, причем – регулярно. Я устроила его в лучшую школу, какую только позволяли положение и средства – в Сантли-колледж, в те времена к наивысшему разряду еще не принадлежавший, – но мальчишка, купавшийся в море среди драконьих черепах, неизбежно должен был там заскучать.

Как ни странно, мысли о сыне тут же потянули за собой мысли о животных – не должны были, но тем не менее. В конце концов, Джейк был сыт, одет, обут, и в моей заботе не нуждался – в отличие от некоторых других живых существ.

– Хочешь взять к себе моих медоежек? Или лучше отдать их Мириам?

Натали скорчила гримасу.

– Как настоящей подруге, мне следовало бы сказать: да, я с радостью присмотрю за ними, но, если честно, я слишком часто засыпаю прямо в мастерской, чтоб брать на себя заботу о каких-либо живых существах. Жаль будет, если ты вернешься и обнаружишь, что твои зверушки мертвы.

– Значит, Мириам.

Конечно, медоежки – не птицы, по коим специализировалась Мириам Фарнсвуд, однако Мириам они нравились. Понимая, что письмо Джейку требует полной сосредоточенности, я отложила перо и хрустнула пальцами.

– О чем я еще могла забыть?

– Приличные платья для пребывания в городе, брюки для выходов в поле. Шляпки. Хотя нет, там ведь придется повязывать голову платком, верно? Что еще… Инструменты для препарирования. Конечно, там тебя должны обеспечить скальпелями, лупами и всем остальным, и у мистера Уикера есть собственный набор, твой подарок, но береженого бог бережет. Я слышала, у ахиатов есть какое-то масло или мазь, защищающая кожу от солнца – возможно, и тебе она не помешает.

Натали подняла взор к небу, изучая потолок, будто в надежде найти там список необходимого.

– С малярией в Ахии как?

– Насколько я знаю, имеется. Но тут придется рискнуть: аманиане выпивку не одобряют.

Конечно, и среди аманиан не все блюдут предписания веры одинаково ревностно, но мне не хотелось с самого начала создавать о себе превратное впечатление, сойдя с корабля с ящиком джина в багаже.

После этого Натали поинтересовалась, где мне предстоит жить, и, выслушав ответ, сказала:

– Палатки? Другое походное снаряжение?

– Лорд Россмер ясно дал понять, что от меня требуется сидеть в Куррате и работать над заданием военных.

Натали иронически прищурилась, и я рассмеялась.

– Да-да, знаю, знаю. Но если научные поиски вдруг, чисто случайно, заведут меня в пустыню, я наверняка смогу найти подходящие палатки у местных торговцев. Вместе с верблюдом, который их повезет.

– Тогда ты вполне готова, – сказала Натали. – Насколько это возможно.

Что означало «не готова и наполовину», но с этим фактом я смирилась давным-давно.

* * *

В Сенсмуте, встретившись с Томом и глядя на судно, что вскоре повезет нас к берегам Ахии, я невольно вспомнила прошлое.

Четырнадцать лет назад мы стояли здесь же, почти на том же самом месте, готовясь отбыть в Выштрану. Но в тот день нас было четверо: мы с Джейкобом, Том и его покровитель, лорд Хилфорд. Джейкоб не вернулся домой живым, а лорд Хилфорд отошел в мир иной прошлой весной, после многолетнего прогрессирующего недуга. Счастье, что лорд успел увидеть своего протеже действительным членом Коллоквиума Натурфилософов, хотя я достичь того же не смогла…

Должно быть, Тому вспомнилось то же самое.

– Не слишком похоже на тот, первый отъезд, – сказал он.

– Да, – согласилась я. – Но я думаю, оба они были бы рады видеть, чего мы достигли.

Резкий, пронизывающий ветер с моря навевал тоску о жаркой пустыне, ждавшей нас впереди. Нелепую тоску, нелогичную: акинис, даже в Ахии, на юге Антиопы, – месяц не самый теплый, однако там, конечно, теплее, чем в Ширландии. Ну, а пока, чтобы спастись от холода, оставалось одно: обратить мысли к будущему – к ахиатским пустынным драконам.

Во многих отношениях они являют собой, так сказать, квинтэссенцию драконов. Именно их образ и возникает перед глазами, когда слышишь слово «дракон». Золотая, как солнце, чешуя, породившая легенды, будто драконы спят на грудах втайне накопленного золота, отчего их шкура со временем покрывается слоем сего драгоценного металла; огненное дыхание, опаляющее, словно жар самой пустыни в разгаре лета… За свою научную карьеру я видела немало различных драконов, включая таких, которых можно было назвать драконами лишь с немалой натяжкой, но пустынного дракона видела вблизи только раз – да-да, того самого карлика-альбиноса в королевском зверинце, много лет назад. Теперь же мне предстояло увидеть их во всем великолепии.

– Спасибо, Том, – сказала я. – Знаю, я это уже говорила, и, видимо, повторю еще не раз, но повторение эти слова как-нибудь да перенесут. Этой возможностью я целиком и полностью обязана вам.

– И вашей собственной работе, – напомнил он, но тут же печально улыбнулся и добавил: – Не за что. Спасибо вам. Мы ведь добились этого вместе.

В словах его слышалось столько неловкости, что я не стала продолжать. Я просто подняла голову, подставила лицо морскому ветру и устремила взгляд в сторону судна, на котором мы вот-вот должны были отплыть в Ахию.

Глава вторая

Прибытие в Румиш – Встреча в порту – Курительный салон – Вверх по реке, в Куррат – Шимон и Авива

Сама природа снабдила румишскую гавань грандиозными, внушающими благоговейный восторг воротами. По обе стороны узкой полоски воды высятся огромной клешней два скальных мыса. Во времена войны между ними легче легкого было протянуть цепь, дабы преградить вражеским судам вход в гавань. Однако калифы династии Сарканидов сочли, что этого мало, и украсили оба мыса парой монументальных драконианских статуй, вывезенных из так называемого Храма Безмолвия, что в Лабиринте Змеев. Морские ветры не пощадили драконоглавых фигур, и ныне, как ни печально, черты их почти неразличимы, но от того их неколебимая стать выглядит ничуть не менее впечатляюще.

Пока корабль приближался к этим недвижным стражам, я стояла у леера и рисовала карандашом, то и дело вскидывая взгляд на их громадные силуэты. Сентиментальные чувства к сей древней цивилизации среди моих слабостей не числились, однако после того, как мы открыли разрушенный подземный храм на Рауаане, мой интерес к драконианам день ото дня рос как на дрожжах. Что за породу драконов выводили они на этом острове? С какой целью? Дожили ли их драконы до наших дней, или исчезли в глубине минувших тысячелетий? В тот день, при входе в румишскую гавань, я позволила себе на минуту поддаться сентиментальности: ведь эти изъеденные временем каменные исполины вполне могли видеть ответы на все мои вопросы собственными глазами…

Затем мы миновали ворота и оказались в гавани. Здешний порт оказался не таким оживленным, как в Джайдире, расположенном в устье средней из трех ахиатских рек: вход в джайдирскую гавань значительно шире, и посему она куда лучше подходит для крупномасштабной морской торговли. Однако не остается обделенным и Румиш, где можно встретить флаги всех антиопейских стран. Даже в те дни движение сквозь узкие ворота регулировалось местными властями, дабы пролив не оказался закупорен судами настолько, что это могло бы привести к крушению.

На пирсе нас ждали двое в тускло-коричневых мундирах ширландской армии. Один из них носил фуражку и полковничьи погоны. Второго я тут же узнала без всяких знаков различия.

– Эндрю!

Мой восторженный вопль почти потерялся в портовом шуме. Бросив дорожную сумку, я поспешила вперед и повисла на шее брата – единственного из родственников, с кем действительно сохранила добрые, а не всего лишь сносные отношения.

– Я думала, ты все там же, в Койяхуаке!

– Я там и был, до недавнего времени, – ответил брат, со смехом кружа меня в воздухе. – Но прошел слух, что ты можешь приехать сюда, и я попросил перевода. Только заранее предупреждать не хотел: вдруг дело не выгорело бы.

– Другими словами, не мог упустить шанса застать меня врасплох, – укоризненно сказала я.

Далекая от раскаяния ухмылка брата подсказывала, что слова мои угодили точно в яблочко, но тут нас прервал строгий оклик.

– Капитан Эндмор!

Ворота в румишскую гавань

При звуках собственного имени Эндрю вытянулся в струнку и одернул китель, бормоча извинения в адрес полковника Пенсита. Мой укоризненный взгляд не шел ни в какое сравнение с укоризной в глазах полковника. Нетрудно было догадаться, какой разговор предшествовал нашей встрече на пирсе: Эндрю (из всех сил стараясь сохранять приличествующее офицеру достоинство) упрашивает полковника позволить ему встретить нас, и Пенсит дает согласие – при условии, что Эндрю будет вести себя надлежащим образом. В молодости брат несколько лет валял дурака в университете, но затем решил, что армейская служба подойдет ему лучше, однако это «лучше» все-таки не означало «идеально». Я ссудила его средствами на приобретение лейтенантского патента (высшее звание, какое я могла приобрести, не продавая слишком большой партии огневиков за раз), а после того, как его командир был убит, он получил повышение, но вряд ли сумел бы когда-нибудь подняться выше, так как не воспринимал военную службу с должной серьезностью, как бы хотелось его начальству.

Тут Пенсита отвлек Том.

– Насколько я понимаю, вы здесь, чтоб отвезти нас в Куррат? – спросил он, подавая полковнику руку.

– Да, мы наняли речную барку, – ответил Пенсит. – Однако выгрузка вашего багажа с корабля и погрузка его на барку займет целый день, и посему мы с капитаном Эндмором сняли номера в отеле. Так что у вас есть шанс привести себя в порядок с дороги, а затем можете присоединиться ко мне в курительной.

Последнее явно было адресовано Тому и только Тому, но не мне. Дамам курить не подобало (хотя, конечно, некоторые курили и в те времена, а ныне курильщиц среди дам стало гораздо больше), и, таким образом, курительные салоны являли собой исключительно мужскую территорию. И не захочешь, а призадумаешься: намеренно ли Пенсит пытается исключить меня из разговора, или это просто бездумный рефлекс?

В любом случае, указав на это, я выглядела бы склочницей – особенно после того, как Эндрю с ухмылкой ткнул меня локтем в бок:

– А у нас с тобой будет шанс потрепаться, а?

– В самом деле, – согласилась я.

Раздраженная репликой Пенсита, я все же не могла отрицать, что мне не терпится побыть с братом. Отношения с прочими близкими родственниками были уже не так скверны, как раньше: почетное рыцарское звание хотя бы в какой-то мере сузило брешь между мной и матерью, но я, со своей стороны, поддерживала связь с ней скорее ради семейной гармонии, чем по велению сердца. С отцом мы, напротив, ладили неплохо, однако я до сих пор не избавилась от его образа, сложившегося в детстве – образа мелкого языческого божка, коего следует задабривать жертвами, но невозможно полностью понять. Эндрю же оставался единственным родственником, к кому я испытывала искреннюю привязанность – кроме, разумеется, сына.

Отойдя в сторону, Эндрю прикрикнул на кучку туземцев – портовых грузчиков, взявших на себя труд перетащить наш багаж с корабля на барку. Те неохотно поднялись на ноги и принялись за дело. Затем мы отправились в отель, располагавшийся на вершине чрезвычайно крутого холма, открытой любым прохладным ветеркам, на какие только могла расщедриться пустыня.

Как и во многих отелях Южной Антиопы, женские номера – ради удобства постоялиц – были отделены от мужских. Поэтому, поднявшись смотреть свою комнату, Эндрю я оставила во дворе. К моему возвращению он успел заказать чаю, причем такого сорта, которого я прежде не пробовала. Горячий чай оказался весьма кстати: день выдался хоть и солнечным, но много холоднее, чем я ожидала.

– А знаешь, – заговорил Эндрю с таким видом, который мог означать только одно: сейчас он скажет нечто чрезвычайно прямолинейное, – никак не пойму, отчего все думают, будто ты состоишь в отношениях с этим парнем, Уикером. Ведь с первого взгляда ясно: это полная чушь.

– Даже не знаю, благодарить тебя, или как, – с сухой иронией сказала я, опуская чашку на блюдце.

– Да ладно, ты прекрасно понимаешь, о чем я. С тем же успехом он мог бы быть евнухом. Здесь, кстати, есть настоящие евнухи, знаешь? Большей частью в правительстве. Клянусь: половина министров, с которыми мне довелось встречаться, без бубенцов ходит!

Да уж, армейская служба явно повлияла на манеры братца не самым чудесным образом.

– А со многими ли из правительства тебе приходится вести дела?

– Вести дела? Мне? Нет, какие там дела! Дела с ними ведет генерал, лорд Фердиган, и его штаб в Сармизи, ну и Пенсит иногда. Начальство то есть. А я – так, бумаги за ними таскаю.

Судя по тону, Эндрю был рад оставаться позади, и в этом я его вполне понимала. Меня тоже вряд ли собирались приглашать на встречи с местными министрами, поскольку ни ахиаты, ни мои соотечественники отнюдь не жаждали моего участия в делах дипломатических, и в целом я была этому только рада… однако в глубине души нередко возмущалась этакой дискриминацией – точнее, ее причиной.

Тут мне пришло в голову, что брат непременно присутствовал на множестве совещаний, касающихся и меня. Вопрос только – слушал ли он, о чем там говорилось…

– Что мне не помешает узнать, прежде чем с головой окунуться в работу?

Эндрю задумчиво склонил голову набок, снял фуражку и принялся обмахиваться ею, будто веером (вполне возможно, тем самым нарушая этикет, принятый среди военнослужащих). На мой взгляд, день был отнюдь не жарким, однако брат по дороге наверх, в отель, заметно взмок.

– Все вне себя. Никто не ждал, что дело так затянется: ведь наша передовая наука должна была решить задачу на раз-два; плевать, что люди пытаются разводить пустынных драконов с незапамятных времен – и без малейшего успеха, – он прекратил обмахиваться фуражкой и склонился вперед, опершись локтем о колено. – Если честно – нет, я и не думаю на тебя давить или еще что-то в этом духе, но – даже не знаю, долго ли протянет этот альянс. Нас с ахиатами вынуждает к сотрудничеству только одно – все эти дела с йеланскими целигерами. Если в скором времени какого-либо прогресса не наметится, союз может развалиться.

Все это меня ничуть не удивляло, однако новости были тревожными. Несомненно, в случае неудачи виноватыми окажемся мы с Томом, если останемся у руля, когда делу придет конец. Откровенно говоря, в этот момент я с ужасом подумала, что именно для этого нас, возможно, и выбрали – ведь на роль козлов отпущения мы подходим гораздо лучше, чем лорд Тавенор.

Что ж, если таков был их план, я исполнилась решимости его расстроить. Для этого прежде всего требовалась информация. Да, в Куррате нас ждали рабочие дневники предшественника, однако я предпочла бы вооружиться как можно лучше еще до прибытия.

– Ты не мог бы рассказать, чем занимался лорд Тавенор? Хоть что-нибудь, любые подробности?

Эндрю покачал головой, и тут я вспомнила, что в Ахию он прибыл совсем недавно.

– Так, может, ты хотя бы встречался с этим шейхом? С тем, который должен обеспечить нам драконов?

Брат просиял.

– Да! Правда, всего один раз, но Пенсит загодя устроил мне инструктаж. Как я понимаю, очень важный тип. Именно аритаты несколько поколений назад помогли нынешней династии калифов прийти к власти, а он у них сейчас главный.

– Зачем он участвует в этой программе? Ради политической выгоды?

– Нет… или, по крайней мере, не совсем. Земли его племени находятся в Джефи, и, видимо, там драконы встречаются чаще всего, – с ухмылкой объяснил Эндрю. – Он посылает кочевых родственников изловить пару-другую, а они волокут их к тебе, в Куррат.

Услышав это, я невольно воодушевилась. Возможно, вы сочтете меня сумасшедшей: ведь Джефи – самая южная часть Ахии, суровая, неласковая пустынная долина между двумя горными хребтами – Кедемами и Фараймами. Дождей там выпадает губительно мало, и местные кочевые племена пасут и поят верблюдов в разрозненных оазисах. Счесть подобные места привлекательными не могло бы даже столь теплолюбивое существо, как я.

Однако читатели ничуть не удивятся, узнав, что интерес мой вызван ничем иным, как обилием драконов. Джефи недалеко от Куррата, что вполне понятно – кому же захочется везти пойманных драконов дальше, чем нужно. А я решила до отъезда из Ахии обязательно понаблюдать за пустынными драконами в их естественной среде обитания, и теперь знала, куда ехать и к кому с этим обратиться.

Очевидно, догадавшись, о чем я думаю, Эндрю широко улыбнулся, но в следующий же момент сделался предельно серьезен.

– Изабелла, без позволения шейха я бы туда отправляться даже не пытался. Во-первых, ты можешь погибнуть. А если не погибнешь, аритаты убьют. Они не жалуют чужих в своих землях.

Не говоря уж о том, что подобное своеволие бросит тень на Ширландию… одним словом, самовольная поездка в пустыню ничьей любви мне не принесет.

– Я понимаю, – ответила я, в мыслях молясь о том, чтобы нам удалось установить с шейхом самые добрые отношения.

* * *

Барка, на коей мы отправились вверх по реке, в Куррат, шла небыстро, но я о том ничуть не сожалела: напротив, у меня появилась возможность как следует изучить берега.

Зафрит, самая южная из трех основных водных артерий Ахии, берет начало в Кедемских горах, отделяющих страну от Сегайе и Аггада. От реки, будто ветви от дерева, тянутся во все стороны хитросплетения оросительных каналов; в зимнее время года они сухи, но с приходом весны крестьяне разрушат земляные перемычки, отделяющие их от речного русла, и жизнетворная вода потечет на ячменные, просяные, пшеничные поля.

Вдоль берегов реки пустыня оказалась много зеленее, чем я себе представляла. Повсюду росли высокие травы, камыши, пальмовые деревья и прочие растения, которых мне не удалось опознать. Имелась здесь в изобилии и фауна – от рыб и лисиц до птиц в небесах. Но время от времени там, где земля поднималась выше уровня аллювиальной поймы, я видела, как зелень истощается, переходит в иссохшие почвы почти такого же тускло-коричневого цвета, как и мундир брата.

По-своему эти земли были смертоносны в той же мере, что и Зеленый Ад. Но если джунгли Мулина пытаются погубить путника весьма энергично, всеми доступными средствами, от хищников до паразитов включительно, пустыни Ахии чаще всего убивают одним лишь равнодушием. Шакалы могут ускорить конец их жертвы и попировать на трупе, но до охоты на подобную добычу снисходят крайне редко. За них все сделает жара и жажда: чаще всего в пустыне гибнут попросту от жажды и голода.

Однако в данный момент (а с точки зрения нанимателей-военных – и вообще) направляться туда мне было ни к чему. Конечно, в пустыне я впоследствии побывала, и не раз, но первым делом обратила внимание на населенные земли в пойме реки и властвующий над ними город.

Подобно многим старым городам, Куррат отличается бессистемной и запутанной застройкой. В отличие от ахиатской столицы, Сармизи, сколь-нибудь крупномасштабной планировки здесь не наблюдается: здесь не нашлось своего калифа Ульсутира, чтобы снести полгорода и перестроить его в более величественном стиле. Здесь нет ни Круглого Города в центре, ни разумно устроенной сети авеню, отделяющих одни сословия от других. Как и центральные части Фальчестера, этот город застроен без всякого порядка, и люди живут так, как распорядились случай и обстоятельства.

Однако это не помешало Куррату достичь определенной пышности, особенно поразительной из-за случайности расселения сословий. Правит городом эмир, что в переводе означает «повелитель», один из трех эмиров, служащих калифу. Его дворец стоит над рекой, на вершине невысокого холма, в окружении садов, спускающихся к кромке воды, будто огромная зеленая юбка. Разнообразные площади украшены стелами и статуями, вывезенными из драконианских руин, а сии реликвии прошлого перемежаются аманианскими молитвенными двориками, легко узнаваемыми по высоким остроконечным шпилям и затейливой мозаичной мостовой.

Район, где предстояло поселиться нам с Томом, оказался далеко не столь великолепен. Так называемый Квартал Сегулистов, одна из древнейших частей города, подобно многим старым районам, давным-давно был оставлен высшим обществом и отдан на откуп людям иных сословий. В данном случае, как можно понять из названия, почти все жители Квартала исповедуют сегулизм, хотя ими одними сегулистское население города не ограничивается. Ради вежливого упрощения можно сказать, что большинство их – байтисты, самую малость разбавленные магистрианами. Если же выражаться точнее, Квартал населен последователями целой сотни сегулистских учений, включая граничащие с ересью, а то и откровенно еретические. К примеру, там по сей день существует небольшой анклав эшитов, стремящихся разрушить Храм, дабы затем перестроить его в более чистом, по их понятиям, виде. Не стоило бы и говорить, что из-за сей цели они весьма непопулярны в Аггаде, однако в Куррате им жить разрешено, пока они повинуются законам калифа (и платят калифу подати).

Как и сказал лорд Россмер, Тома поселили в Мужском Доме, который содержится некоторыми из жителей Квартала специально для путешественников и новоприбывших иммигрантов. Правда, это означало житье в одной комнате с тремя другими мужчинами, но он не рассчитывал проводить там много времени днем: в часы, свободные от сна, он, вероятнее всего, будет работать на территории казарм, что послужат нам рабочей базой.

Путешественницы и иммигрантки появляются здесь куда менее часто, и потому для меня ничего наподобие Женского Дома не нашлось. Меня поселили в местной байтистской семье, у Шимона бен Надава и его жены Авивы.

Шимон был купцом и торговал тонким полотном из Аггада (давняя взаимная неприязнь двух этих народов торговле не препятствовала). Оба они достигли преклонных лет, первая жена Шимона умерла, дети их давно выросли, обзавелись собственными домами и семьями, но двое неженатых сыновей помогали отцу в торговых делах, водя караваны через Кедемы. Шимон с Авивой встретили меня во дворе своего дома с тазом воды, чтобы ополоснуть с дороги лицо и руки, а затем подали кофе и финики, дабы утолить мой голод.

– Большое вам спасибо за гостеприимство, – ничуть не кривя душой, сказала я.

В прежних экспедициях мне доводилось жить в самых разных условиях – от чиаворского отеля до корабельной каюты и шалаша из веток посреди болот включительно. С этим домом из них мог бы сравниться разве что чиаворский отель, и то в нем я надолго не задержалась.

– Мы вам очень рады, – ответила Авива по-ахиатски. То был один из двух известных ей языков: ширландского ни она, ни ее муж не знали, а я, будучи магистрианкой, почти не владела лашоном (наши богослужения проводятся на родном языке).

Невзирая на разделявшую нас преграду в виде скудости моих познаний в ахиатском и, может быть, еще одну, куда более серьезную – разницу в вере, Авива без колебаний приступила к исполнению обязанностей гостеприимной хозяйки. Оставив Эндрю во дворе, за разговором с Шимоном, я последовала за ней в дом. Дом их был устроен на южный манер: гости мужского пола на женскую половину не допускались, а выходящие на улицу окна женских комнат были забраны частыми ажурными решетками, позволявшими дамам любоваться внешним миром, оставаясь невидимыми для посторонних взглядов. Однако я рассчитывала проводить здесь немногим больше времени, чем Том – в Мужском Доме, и, боюсь, отнеслась ко всему, что показывала мне Авива, без должного интереса.

Все мои мысли были заняты следующим днем: назавтра полковник Пенсит с братом должны были наконец-то отвести нас туда, где нам предстояло работать.

Глава третья

Дар аль-Таннанин – Знакомство с шейхом – Дневники лорда Тавенора – Метод выведения детенышей из яиц и его результаты – О содержании драконов – Нелегкая задача

Место нашего назначения находилось за пределами города, невдалеке от Квартала Сегулистов. То была резиденция богатого министра, служившего курратскому эмиру лет девяносто назад, а после того, как министр впал в немилость, перешедшая в собственность эмира. Однако поместье вдали от свежего речного бриза эмира не заинтересовало и за многие годы успело сильно обветшать. По приказанию калифа нынешний эмир передал его в пользование представительства Ширландии, для разведения драконов.

Полуразрушенное состояние поместья было нам только на руку: сие обстоятельство избавляло нас от забот о его сохранности – надо сказать, забот немалых, когда речь идет о содержании драконов. Отремонтированные должным образом и приведенные в пристойный вид постройки служили кабинетами либо казармами для небольшого гарнизона под началом полковника Пенсита, а остальные были отведены под научную работу. В скором времени нам с Томом предстояло оценить их сохранность… но для начала нам предстояло встретиться с шейхом, который должен был наблюдать за нашей работой.

Хаджи Хусам ибн Рамиз ибн Халис аль-Аритати оказался не совсем таков, каким я его себе представляла. Услышав, что он – шейх племени, живущего в пустыне Джефи, я тут же вообразила себе престарелого кочевника из тех, что порой встречаются в романтических сказаниях антиопейского юга: белый головной платок, пропыленные длинные одеяния, лицо, выдубленное беспощадным солнцем и ветром, как обувная кожа… Вместо этого я увидела перед собой человека лет сорока, ничем с виду не отличавшегося от ахиата-горожанина – ни одеждой (тюрбан, богато вышитый долгополый халат), ни ухоженностью (кожа нежна и мягка, аромат духов). Да, мои ожидания основывались на расхожих стереотипах, которые чаще всего имеют мало общего с действительностью, но я поняла это только гораздо позже.

Он встретил нас в парадном дворе поместья, в окружении ширландских и ахиатских солдат. Тому он пожал руку, я ему руки не подала, заменив сей приветственный жест почтительным реверансом. (Поскольку сию поездку вряд ли можно было назвать выходом в поле, на мне были не брюки, в коих я привыкла работать, а юбки. Откровенно говоря, в Ахии я много ходила в юбках, а иногда и в длинных одеяниях на местный манер, хотя и брюки надевала, если нам предстояла работа, требующая значительного напряжения сил.)

По-ширландски шейх изъяснялся с заметным акцентом, заставившим меня заподозрить, что язык он начал изучать недавно – скорее всего, после того, как наши государства заключили меж собой соглашение. Однако я владела ахиатским куда как хуже и посему была очень рада его предупредительности.

– Мир вам, – сказал он. – Добро пожаловать в Дар аль-Таннанин, Дом Драконов.

– Мы очень рады наконец-то оказаться здесь, хаджи, – ответила я. Насколько я знала, сей титул был не просто данью этикету: шейх совершил паломничество в священный город Дарриб и вполне заслужил данный знак уважения. – Нам не терпится взяться за дело.

Говорить было непривычно, поскольку мне пришлось прикрыть лицо уголком платка, наподобие вуали. Как мне сказали, то было знаком почтения к человеку его положения. Однако платок заглушал слова настолько, что я постоянно сомневалась, достаточно ли громко говорю, и эти сомнения так и остались сомнениями: шейх, ничего не ответив, отвернулся и повел нас во внутренний двор.

Один из его слуг подал традиционное ахиатское угощение – кофе и финики. Мне, правда, не предложили: Ахия – одна из тех стран, где мужчинам и женщинам не полагается публично принимать пищу вместе. Однако я была только рада: сама я всегда предпочитала кофе (особенно сваренному по-ахиатски) чай, не говоря уж о том, что управляться с импровизированной вуалью было бы трудновато, а опустить платок я пока не рискнула бы, опасаясь, как бы хозяин не счел это оскорблением.

Выждав сколько необходимо, дабы не проявить неучтивой поспешности, шейх заговорил:

– Если я или мое племя можем быть чем-либо полезны, вам нужно только сообщить об этом мне. Все, что мы имеем – ваше, все – ради блага наших народов.

Конечно, этого не следовало понимать буквально. Да, щедрость в Ахии ценят весьма высоко, но одна лишь ритуальная фраза, произнесенная хозяином, как того требует обычай, вовсе не означает, что он жаждет поделиться с гостями всем своим богатством и имуществом, даже если таков приказ калифа. Но мы с Томом и не намеревались выпрашивать больше, чем было необходимо.

– Вначале, – сказала я, – мы проведем ревизию того, что имеется, и ознакомимся с работой, проделанной нашим предшественником. Без этого понять, что еще может потребоваться, не представляется возможным. Однако мы весьма высоко ценим вашу любезность.

Шейх щелкнул пальцами. Некий юноша из его свиты со всех ног метнулся к нему и замер рядом.

– Насиф ибн Исмаил отведет вас осмотреть драконов, – сказал шейх.

Говори он не по-ширландски, а по-ахиатски, я поняла бы, что он имеет в виду под этим «вас». Но в нашем языке вежливое местоимение второго лица может указывать и на единственное, и на множественное число, а на пол того, кому адресовано высказывание, не указывает вовсе. Оставалось одно: полагаться на язык тела – разворот плеч, наклон головы и прочие признаки, каковые ясно и недвусмысленно указывали на то, что не только последняя фраза шейха, но и вообще все им сказанное предназначалось для одного Тома, а не для нас обоих.

Точно таким же пренебрежением встретил меня полковник Пенсит в Румише, а сколько раз я терпела подобные унижения прежде – и не сосчитать. И терпимость моя к подобным вещам таяла год от года.

– О, ве-ли-ко-лепно! – воскликнула я, а уж Том с Эндрю знали меня достаточно хорошо, чтоб не принять мой жизнерадостный тон за чистую монету. – Я буду очень рада увидеть драконов: в конце концов, именно ради них я и проделала столь дальний путь.

Будучи глух к нюансам человеческого общения, Пенсит не занял бы столь ответственной должности.

– Кавалерственная дама Изабелла, – поспешно сказал он, – возможно, вы предпочтете начать с бумаг лорда Тавенора? Лейтенант Мартон вас проводит и все покажет. А вы заодно сможете укрыться от солнцепека.

И не будете путаться под ногами… Мне захотелось возразить, поскольку Пенсит, очевидно, полагал, что самое лучшее для меня – работа секретарши. С другой стороны, мне очень не хотелось устраивать скандал в первый же день на новом месте, да и резон в его предложении имелся: скорейшее ознакомление с рабочими дневниками предшественника могло принести намного больше пользы, чем осмотр самих драконов. Последнее покажет только текущее положение дел, первое же позволит разобраться, что происходило здесь до сих пор.

Но, несмотря на все это, уступать было сущей мукой. Уж очень хотелось взглянуть на драконов и не хотелось терпеть дискриминацию. Только умоляющий и в то же время сочувственный взгляд Тома и смог меня остановить. Что ж, хорошо. Соглашусь, а чего я на самом деле стою – докажу со временем.

Лейтенант, назначенный мне в помощь, проводил меня сквозь арочные ворота и запыленный дворик в относительно исправное здание.

– Рабочий кабинет лорда Тавенора здесь, – сообщил он, указывая на дверь, ведущую в просторную комнату.

Заглянув внутрь, я увидела стол и множество разномастных полок (все – девственно пустые). Плитка на полу была усеяна трещинами, в узорчатых решетках окон там и сям зияли бреши.

– А папки с архивами – там, дальше по коридору. Принести их вам, мисс… э-э… мэм… э-э… миледи?

– «Кавалерственная дама Изабелла» вполне подойдет, – сказала я, опуская вуаль. Конечно, лейтенант Мартон такого обращения не заслуживал, но в тот момент мне было просто необходимо держаться формальностей: если уж люди не проявляют ко мне уважения по собственной воле, буду принуждать их к сему по мере возможности.

Лейтенант вытянулся в струнку, и, кажется, едва не отсалютовал. Неужели я держусь настолько внушительно? Самой мне так не казалось, однако ж…

– Слушаюсь, кавалерственная дама Изабелла! С чем вы желаете ознакомиться в первую очередь?

За отсутствием информации я даже не подозревала, что на это ответить.

– А каковы возможные варианты?

– Архив разбит на три основных раздела, – пояснил лейтенант. – Все о проекте размножения драконов в неволе, все о проекте выведения их из яиц и счетные книги.

Счетные книги – это, конечно же, ни к чему… однако две прочие категории можно было трактовать сколь угодно широко. Предположительно, усилия лорда Тавенора были сосредоточены главным образом на размножении и выращивании драконов в неволе, но все авторитетные драконоведы сходились на том, что успех сего предприятия (при условии, что оный вообще достижим) наиболее вероятен, если драконы выведены из яиц и, следовательно, привычны к контактам с человеком. Посему, что ни выбери, я – в зависимости от аккуратности, с коей лорд Тавенор вел дневники – вполне могла оказаться лицом к лицу с целыми горами бумаг.

Что ж, чтение его дневников никак не могло занять больше времени, чем он писал их, так отчего бы не начать с самого начала?

– Имеется ли в разделе о выведении драконов из яиц что-либо наподобие дневника? – спросила я, рассудив, что о втором проекте Том, без сомнения, что-либо да выяснит во время экскурсии к драконам.

Мартон кивнул.

– Вот его-то мне и принесите, – решила я. – Все тома, сколько бы их ни было.

Томов оказалось не так устрашающе много, как можно было ожидать. В конце концов, развитие любого наугад взятого яйца – довольно долгий промежуток времени, в течение коего со стороны не наблюдается ровным счетом ничего. Посему я быстро пролистывала аккуратные ежедневные пометки «без перемен», сделанные рукой лорда Тавенора, останавливаясь только на записях о более примечательных событиях.

Но даже при сем обстоятельстве я не успела покончить с дневниками до того, как в кабинет вошел Эндрю с огромным подносом.

– Шейх накрыл нам изрядный стол, – с опаской сказал он, – но здесь мужчины и женщины друг при друге не едят – по крайней мере, так мне сказали. Ну, я на правах члена семьи и вызвался отнести тебе твою долю.

С подобной практикой мне уже довелось столкнуться во время нашего «кеонгского сидения», однако там со мной была Эбби Кэрью и сын, по младости лет к кругу мужчин не причисленный. Более того: благодаря своему необычайно удобному, так сказать, двойственному гендерному статусу я могла садиться за стол хоть с женщинами, хоть с мужчинами – с кем только пожелаю. Здесь же все обстояло иначе: как единственной в Доме Драконов даме, мне предстояло каждый день принимать пищу в одиночестве, если только рядом не окажется Эндрю.

– На сегодня сойдет и так, – сказала я. – Шейх ведь не станет приезжать сюда каждый день, верно? Я думаю, да. Пусть ахиаты держатся своих обычаев, а я впредь не намерена отделяться от ширландских коллег. Любая возможность обсудить ход работы слишком ценна, чтоб упускать ее.

По крайней мере, в еде меня никто не ограничивал. Я убедила лейтенанта Мартона присоединиться к нам, но справиться с угощением не удалось даже объединенными усилиями.

– Этого от вас и не ожидают, кавалерственная дама Изабелла, – пояснил лейтенант. – Это просто знак гостеприимства. Что останется – пойдет слугам. Обычно, когда все не настолько формально, мы просто посылаем за едой на базар.

После еды я уделила несколько минут составлению списка необходимого. Не хватало, нужно заметить, буквально всего: лорд Тавенор не оставил после себя даже подставки для письма. Конечно, я захватила в Ахию настольный письменный прибор, но предпочла бы держать его в доме, чтобы при надобности работать по вечерам. Покончив со списком, я вновь с головой погрузилась в изучение рабочих дневников, чем и занималась до самого появления Тома.

Судя по вежливому покашливанию, предназначавшемуся явно для того, чтоб обратить на себя мое внимание, какое-то время он простоял в дверях незамеченным.

– Ох! – воскликнула я, заложив очередной дневник карандашом и закрывая его. – Мне так неловко… боже милостивый, неужели уже так поздно?

В кабинете заметно стемнело, но я, увлеченная работой, и не замечала этого – только все сильнее и сильнее наклоняла страницы в сторону окна.

– Пришлось продираться сквозь уйму формальностей, – с чувством сказал Том, – но время потрачено не совсем уж впустую. Я так понимаю, предыдущая, проходная комната предназначена для секретаря?

– Да, для лейтенанта Мартона, если мы не заменим его кем-либо другим. Он спрашивал, не потребуется ли нам второй кабинет где-нибудь в другой части здания. Для меня, конечно же, хотя вслух он этого не говорил, – сообщила я, потирая переносицу и гадая, не означает ли начинающаяся головная боль, что мне пора обзавестись очками. – Я… э-э… возможно, мне следовало ответить, что он может понадобиться вам? Понимаете, люди привыкли приходить сюда, и мне не хотелось бы, чтоб меня отодвинули в какой-нибудь пыльный закуток, с глаз долой.

– Совершенно верно, – сказал Том, войдя и присев на край стола (кроме кресла, занятого мной, сесть было некуда). – Этого кабинета хватит для нас обоих: ведь ни я, ни вы не станем загромождать его слоновьими бивнями и эриганскими масками. Начнем с того, что поделим его на двоих, а станет тесно – я перееду куда-нибудь.

Я взглянула на него с безмолвной благодарностью. Стремление положить конец снисходительности Мартона толкнуло меня к разглашению того факта, что мое положение в свете выше положения Тома, чего я обычно старалась всячески избегать. Кроме этого, действительным членом Коллоквиума был он, а не я, следовательно, и главный кабинет по праву должен был занять он.

– Что вам удалось выяснить? – спросил Том, указав на заваленные грудами книг полки за моей спиной.

– Многое, – ответила я, – и все это либо обескураживает, либо просто злит. Если бы не платок, половину волос я бы себе уже повырывала.

Тут я должна ненадолго прервать повествование: прежде чем продолжать, мне следует принести извинения. Сохранить личность нашего предшественника в тайне никак невозможно: кто занимал эту должность до нас – факт общеизвестный, и имя его помнят многие. Боюсь, сказанное мной далее будет граничить с пасквилем, однако и изложить своей повести без явной критики в адрес работы лорда Тавенора я не могу. Остается лишь надеяться смягчить ее, упомянув о том, что я весьма уважаю этого человека, чей труд – при всех недостатках оного – послужил прочным фундаментом, на коем зиждутся наши с Томом достижения. Даже не знаю, чего бы нам удалось добиться, если бы не он. Как бы там ни было, приношу ему самые искренние извинения.

Том молча ждал.

– Яйца, – заговорила я, открыв блокнот и отыскав нужные страницы, – доставляют в Куррат аритаты, народ шейха. Но системы в этом нет никакой: они попросту отыскивают кладку и забирают яйца, невзирая на стадию их развития. Выходит, лорд Тавенор получал все, что угодно, от только что отложенных яиц до тех, из коих вот-вот выведутся детеныши.

Согласно записям, однажды детеныш появился на свет из яйца прямо в пути, чем немало напугал кочевников.

Услышав все это, Том страдальчески поморщился.

– М-да, это объясняет плачевное состояние одного из детенышей, которых мне показали. Здоровьем он, мягко говоря, не блещет.

– Скорее всего, это объясняет плачевное состояние многих особей, хотя их нездоровье, возможно, не столь очевидно.

В те дни наши познания о развитии драконов были еще крайне скудны, однако всякий, обладающий хотя бы зачатками осведомленности о предмете, знал, что драконьи яйца требуют весьма осторожного обращения. Во время доставки из пустыни в Дар аль-Таннанин многие спонтанно прекратили развитие, из остальных же часто рождались неполноценные особи. При этом прослеживалась явная зависимость: чем раньше яйца изымались из кладки, тем меньше оставалось надежд на полноценное потомство.

Будь дело только в том, чтоб получить новорожденных детенышей, мы могли бы попросить аритатов как-либо помечать найденные кладки и возвращаться за яйцами незадолго до того, как детеныши будут готовы покинуть скорлупу. Однако текущей задачи это, конечно же, не решило бы: сумев побудить драконов к размножению в неволе, мы тут же столкнемся с проблемой выведения из их яиц здорового потомства в искусственных условиях.

Если лежавший передо мной дневник на что и годился, то только в качестве подставки подо что-либо более полезное. Я подняла его, но лишь с тем, чтоб тут же презрительно отшвырнуть в сторону.

– Он ни единого раза не выезжал в поле. О да, Тавенор прилежно собирал данные и сделал все возможное для воссоздания здесь естественных условий, но все его данные – либо из вторых рук, либо догадки. О необходимых для инкубации условиях он не узнал практически ничего. Того, что имеется, далеко не достаточно.

Таков был стиль работы джентльмена-ученого, некогда распространенный весьма широко. В некоторых кругах он сохранялся и до сих пор, хотя сия практика – или, точнее, уважение к оной – доживала последние дни. Когда-то наши предшественники во всех областях науки вместо эмпирических данных довольствовались обработкой разрозненных наблюдений, сделанных неспециалистами, и ни на чем не основанных утверждений древних писателей. Как же обидно было сознавать, сколько столетий даже величайшие умы своего времени без малейших тому доказательств верили, будто паук не может пересечь дорожку из соли – и это только одно из множества самых вопиющих заблуждений! Точные науки отринули этот стиль работы первыми, однако в науках естественных, наподобие естественной истории или этнографии, он продержался дольше и в те времена еще не был окончательно изжит.

Лорд Тавенор держался традиции, гласившей, что джентльмену не пристало пачкать рук, собирая данные лично. Его сведения были получены от путешественников, от шелухим, от купцов, торгующих в разных местностях. В данном случае он полагался на свидетельства аритатов – несомненно, внимательных наблюдателей и лучших знатоков собственной среды обитания, однако проводить точные измерения, необходимые для научной работы, им самим даже в голову не пришло бы, а лорд Тавенор, похоже, об этом и не просил.

– Вижу, вам хочется выехать в поле, – сказал Том. – Что ж, можно попробовать, как мы и планировали с самого начала, но у меня такое впечатление, что шейху это придется не по вкусу. Вполне возможно, лорд Тавенор испрашивал его позволения и получил отказ.

– Если и так, здесь он об этом ничего не пишет, – проворчала я, но тут же смягчилась. – Однако, может быть, вы и правы. Эти дневники полностью посвящены яйцам, но не переговорам, которые он о них вел.

Том взял со стола дневник, полистал его (позаботившись, чтоб мой карандаш остался на своем месте) и отложил в сторону.

– Во всяком случае, прежде чем о чем-то просить, нужно полностью ознакомиться с рабочей базой.

На практике это, скорее всего, означало, что послать к шейху с просьбой следует Тома, хотя сия перспектива уязвляла меня до глубины души.

– А что со взрослыми драконами? – спросила я, чтобы отвлечься от обид.

– Думаю, все то же самое, – со вздохом ответил Том. – Естественно, ни у шейха, ни у Пенсита достаточно подробного описания брачных игр драконов нет. Однако… сказать по чести, я очень сомневаюсь, что лорду Тавенору удалось бы воссоздать необходимые для размножения драконов условия, даже зная их от и до.

Да, этого не удалось бы и нам, невзирая на всю научность нашей методики. У драконов, способных к полету, немаловажной деталью брачных игр является воздушный танец; позволив же им взлететь, мы мигом лишились бы всех изловленных особей.

– Так что же он тогда пробовал? – спросила я, так как до дневников, касавшихся размножения драконов в неволе, еще не добралась.

Избавлю читателей от подробного пересказа всего того, что поведал мне Том: лица заинтересованные могут найти все подробности в «Драконах Ахии», где нашей работе в Дар аль-Таннанине посвящена целая глава. Здесь же довольно будет сказать, что лорд Тавенор был превосходным коннозаводчиком (одна из причин, в силу коих он и получил назначение в Ахию) и в поисках способа свести вместе пару пустынных драконов так, чтоб животные не пострадали сами и не ранили друг друга либо смотрителей, применил к решению проблемы все свои познания и всю свою изобретательность. Он разработал великое множество разнообразных случных шлеек, а в какой-то момент даже прибег к способу, каковой я, не вдаваясь в детали, назову просто: «при посредстве человека».

– Шейх уже уехал? – спросила я, дослушав рассказ Тома.

Том кивнул, и я поднялась на ноги – с такой поспешностью, что едва не опрокинула кресло, зацепившееся ножкой за трещину в плиточном полу.

– Тогда мне ничто не мешает взглянуть на драконов собственными глазами.

Том тоже встал, но без малейшего энтузиазма.

– Изабелла… – тут он запнулся и нервно забарабанил пальцами по столу. – Я кое о чем не упомянул. Много лет назад вы видели тех драконов, что содержались в королевском зверинце. То были карлики, с которыми совладать несложно. Здесь же большая часть молодняка неполноценна, но далеко не все, и уж тем более – не взрослые особи, изловленные на развод. Лорду Тавенору пришлось искать способ удержания их в неволе. И он… он вас сильно расстроит.

Я замерла, крепко прижав ладони к бедрам.

– Что вы хотите сказать?

– Он пробовал цепи и намордники, – неохотно сказал Том, – но они оставляли потертости на шкуре, потертости загноились, и это стоило ему трех экземпляров. Затем два человека погибли, снимая с дракона намордник перед кормежкой – умерли от ожогов. Пришлось ему перейти к другим методам.

– Том… – сглотнув, я почувствовала, что в горле совсем пересохло. – Задержки не сделают дурные новости приятнее.

– Сухожилия супракоракоидальных мускулов, – пояснил Том. – Он их подрезал, чтобы драконы не смогли улететь. А еще, испытав метод на одном из трупов, выжег раскаленным ножом органы, порождающие их экстраординарное дуновение.

Запустив руку за спину, я нащупала подлокотник кресла и только после этого, с великой осторожностью, рискнула сесть.

– Если вам не хочется наблюдать их лично, – предложил Том, – я возьму это на себя.

– Нет.

Это слово слетело с языка само по себе, рефлекторно, естественно, неудержимо, словно дыхание.

– Нет, я на них взгляну.

Слова сии были продиктованы отнюдь не профессиональными амбициями. Да, без мыслей о том, что, отказавшись от какой-либо части работы и взвалив ее на Тома, я только укреплю те самые суждения, против которых мы оба боремся изо всех сил, дело не обошлось. Но я настаивала на своем не поэтому.

Я отказалась от всяких поблажек, так как была слишком неравнодушна к драконам, чтоб отворачиваться от их страданий.

Обычно мужчины порицают женщин, в особенности женщин-ученых, за избыток сентиментальности. Рассуждения их таковы: мы, женщины, слишком глубоко, слишком остро чувствуем, и эти чувства, будучи ненаучными, вредят подобающей ученому беспристрастности. Таким образом, согласно логике сего силлогизма, женщины для научной работы не годятся. На это я в разные годы дала ряд ответов, порой простых и коротких, порой более пространных и затейливо выстроенных, однако данная книга – воспоминания (то есть по определению нечто личное), и потому я скажу коротко: все это – полный вздор.

Да, при одной мысли о том, что проделано с драконами, мне сделалось дурно. Ведь я действительно к ним неравнодушна и в сих воспоминаниях данного факта не скрываю, хотя на протяжении своей научной карьеры изо всех сил старалась его не афишировать, дабы завоевать доверие в кругу коллег. Понимала я и практическую необходимость, лежавшую в основе действий лорда Тавенора: держать в неволе здоровых взрослых драконов, не приняв хоть каких-то мер к ограничению их возможностей, попросту неразумно. Однако я отнюдь не считаю, что признание данной необходимости подразумевает отречение от всех человеческих чувств касательно наших методов и их последствий. Более того: с наукой, не заботящейся о подобных вопросах, мне не хотелось бы иметь ничего общего.

Таким образом, смотреть пойманных драконов я отправилась с великой тяжестью на сердце (сейчас я уже не стесняюсь в этом признаться). Увиденное нимало не утешило меня.

Драконов держали в больших открытых ямах за оградой, пристроенной к старой стене поместья. Дно ям находилось на такой глубине, что выпрыгнуть наружу драконы не могли, а сами ямы слегка расширялись книзу, чтобы животные не смогли вскарабкаться наверх. Каждая из ям была снабжена небольшим отнорком – пещеркой, где драконы могли по мере надобности укрываться от солнца, изнутри облицованной камнем для имитации естественных каменных укрытий, в коих драконы нередко устраивают жилье, и приятно прохладной в сравнении с раскаленным на солнце песком.

Однако драконов все это не радовало. Они, хоть и являются животными, отнюдь не лишены чувств, и это ясно было видно по их позам и поведению. Драконы наши выглядели вяло, глаза их потускнели, неухоженную чешую покрывала пыль. Искалеченные крылья волочились по песку; на кончике левого крыла одной из самок виднелась повязка, оберегавшая потертое место от новых повреждений.

Короче говоря, они оказались ничуть не похожи на сказочных драконов, великолепных золотых змеев, парящих в небе над своими пустынными владениями. Настолько, что сердце защемило в груди.

– Неудивительно, что они не желают размножаться, – сказала я Тому. – Как известно, чем сильнее лошадь расстроена, тем меньше она склонна к спариванию. Думаю, то же самое верно и для драконов.

– Значит, мы должны найти способ улучшить их расположение духа, – откликнулся он. – Хотя каким образом… понятия не имею.

На тот момент наши «конюшни» состояли из самца и двух самок: третья самка за время, прошедшее от отъезда лорда Тавенора до нашего прибытия, зачахла. Проявив недюжинную образованность, но воображения – не более чем у меня в возрасте семи лет, лорд Тавенор дал им имена по порядку номеров: одну из самок звали Примой, самца – Квартусом, а вторую самку – Квинтой. (Секундус и Терция некоторое время назад пали, вместе с Секстой, Септимусом и Октой.) Я обошла по кругу все три занятых ямы и спустилась в четвертую, дабы осмотреть ее изнутри. Внутри яма не слишком напоминала привычный для драконов ландшафт, но вообразите себе реакцию полковника Пенсита с шейхом, если бы я попросила их разбить на рабочей базе пустынный парк гигантской величины!

Том наблюдал за моими изысканиями сверху, опершись на барьер.

– Возможно, тут подошла бы огромная клетка, – сказала я, подняв голову. – Вернее, две клетки, одна внутри другой. Измерив предельную досягаемость струи пламени, получим ширину зазора между решетками, необходимую, чтобы никто не пострадал. И еще нужно сделать клетку высокой – на манер каркаса Невидимого Дома на Всемирной Выставке. Конечно, сорок метров – для дракона не высота, но хотя бы немного полетать они смогут.

Улыбку Тома нетрудно было разглядеть даже со дна ямы.

– И какую-нибудь тележку на рельсах для подачи корма, – подхватил он. – Вот только чистить такую клетку, боюсь, будет затруднительно: придется прокрадываться внутрь, пока драконы спят.

Если бы мы смогли добиться от драконов стабильного размножения, Корона выстроила бы им по нашим указаниям хоть сотню клеток, и сколь угодно роскошных. Однако животные сии не пойдут нам навстречу, если мы не сумеем улучшить условия их содержания… Замкнутый круг! Однако пренебрегать любыми идеями, пусть даже самыми фантастическими, не стоило, поскольку они вполне могли натолкнуть нас на более реалистичные решения.

Взобравшись наверх, я остановилась передохнуть. Сухой ветер гладил щеки, точно шелк. Я чувствовала себя совершенно опустошенной.

Том положил мне руку на плечо (не наедине подобные ободряющие жесты он позволял себе крайне редко).

– Ничего, Изабелла. Мы найдем способ.

Я согласно кивнула:

– А если не выйдет, то уж никак не из-за недостатка стараний!

Глава четвертая

Бутуз – Медоежки и применение оным – В поисках эвкалиптов – Непонятная враждебность – Гонец из пустыни – Сложенный лист бумаги

Я положила себе за правило навещать драконов каждый день, включая и молодняк, содержавшийся в небольших вольерах. Последний насчитывал одиннадцать экземпляров, начиная с детеныша едва шести месяцев от роду и заканчивая тем, коему вскорости предстояло войти в пору драконьего отрочества.

Содержать молодняк было много проще, чем взрослых особей: у пустынных драконов экстраординарное дуновение развивается только по достижении физической зрелости. Им лорд Тавенор в именах отказал вовсе, ограничившись номерами – подозреваю, из соображений, что дело того не стоит, учитывая, сколь многие детеныши рождались на свет нездоровыми и вскоре гибли. Кроме этого, кто-либо мог бы рассудить, что давать им имена неразумно, ибо имена порождают привязанность, а привязанность порождает печаль, когда жизнь животного подходит к концу. Однако была зима, новых партий яиц мы не получали, а звать молодняк по номерам мне не нравилось, и потому я присвоила всем детенышам настоящие, полноценные имена.

Немалую симпатию внушал мне старший, коего я прозвала Эсклином, в честь легендарного ширландского разбойника: вопреки всем надеждам лорда Тавенора на то, что, живя в неволе с самого рождения, дракон привыкнет к контактам с людьми, созданием он рос вздорным, неуживчивым, не слишком-то склонным привыкать к кому бы то ни было. Скорее всего, сие обстоятельство должно было обречь Эсклина на скорый конец – если он не угомонится с возрастом, его, вероятнее всего, пустят под нож ради драконьей кости, – однако пока что он походил на здорового дикого дракона более всех остальных. Крыльев ему, опасаясь, что это раньше времени сведет животное в могилу, еще не подрезали, но и летать не позволяли.

Но особую привязанность я испытывала к самому младшему из молодняка. Возможно, сентиментальность моих слов заставит вас удивленно поднять брови – и не без причины, однако мои отношения с этим созданием были куда больше похожи на общение хозяйки с собакой или кошкой, чем на обращение ученого с объектом исследования.

Привязанность зародилась, когда я, обходя вольеры молодняка, сказала Тому:

– Должно быть, это тот самый неуклюжий… э-э… бутуз, о котором вы упоминали?

Так он и получил свою кличку – Бутуз. Его яйцо было доставлено в Дом Драконов вскоре после того, как было отложено, и вылупившийся из яйца детеныш оказался очевидно аномальным. Взвесив детеныша, лорд Тавенор подтвердил собственные подозрения: тот был слишком тяжел для своей величины, а данное обстоятельство означало, что его кости, не обладая типичной для драконьих костей пористостью, представляют собой сплошную однородную массу.

Бутуза я полюбила всем сердцем с самого начала. Из дневников лорда Тавенора мне было известно, что наш предшественник планировал его усыпить: бесполезный для наших научных изысканий, детеныш представлял собой только лишнюю статью расходов. Однако соответствующего распоряжения лорд Тавенор перед отбытием так и не отдал, и посему Бутуз остался в живых – ковылять по своему вольеру да время от времени хлопать куцыми крылышками, которым никогда в жизни не удержать его в воздухе.

Усыпить его у меня просто рука бы не поднялась, и я созналась в этом Тому.

– Если хотите, могу обосновать это с научной точки зрения, – предложила я за обедом в нашем общем кабинете. – Не сомневаюсь: обоснование выйдет великолепным, дайте только минутку на подготовку. Что-нибудь этакое, об изучении развития путем наблюдения как за удачными, так и за неудачными экземплярами. Если анормальность развития имела место уже в момент рождения, мы можем даже продвинуться ближе к решению проблемы размножения в неволе: в конце концов, слишком тяжелый для полета дракон не нуждается в подрезке сухожилий.

– Однако истинная причина вовсе не в этом, – заметил Том.

– Конечно, не в этом. По-моему, бедное животное не заслуживает смерти только потому, что кто-то напортачил в уходе за яйцом.

Тут я хотела сказать кое-что еще, но призадумалась, подбирая куском лепешки сдобренную специями простоквашу со дна тарелки.

Том истолковал мои колебания совершенно верно.

– И теперь гадаете, что за жизнь его ждет?

Я не сдержала вздоха.

– Он никогда не поднимется в воздух. И, видя, как чахнут взрослые… хотя они, конечно, знали, что такое полет, прежде чем утратили способность летать. Возможно, он не будет скучать в той же мере. Однако со здоровьем у него неважно, и вполне вероятно, что с возрастом положение ухудшится. Стоит ли обрекать его на жизнь без полета, усугубленную страданиями, из одного лишь ложного сострадания? Не милосерднее ли усыпить его без боли?

Бутуз

Том лишь беспомощно пожал плечами.

– Как нам судить? Мы ведь не можем знать, что обо всем этом думает он сам.

– В случае лошади или кошки судить можно, – заметила я. – Или хотя бы догадываться. Но это оттого, что признаки их настроений нам известны. У отца была собака, ковылявшая по дому так, будто уже тремя лапами в могиле, однако… лежит она у его ног, время от времени постукивая хвостом по голени, и сразу видно: она все так же рада его обществу.

Я не раз думала, но так и не спросила отца, что же случилось с этой собакой в итоге. Безусловно, она умерла, но как? Естественной смертью, или однажды, когда виляние хвостом прекратилось, отец усыпил ее из жалости? Не будь я взрослой женщиной тридцати трех лет от роду – возможно, написала бы ему, прося совета.

– Вот вам, наверное, и ответ, – сказал Том. – Изучим их получше, а уж потом и будем принимать необратимые решения.

Так Бутуз остался жить. Нет, ручным он не стал, и я не выпускала его из вольера бегать за мной по пятам (из опасений лишиться пятки), но регулярно навещала, приносила ему отборные кусочки мяса, делала для поправки его здоровья все, что могла. После того, как дальнейшие события на долгое время увлекли меня прочь из Куррата, мне сообщили, что Бутуз впал в нешуточное уныние – уж насколько мы в то время могли об этом судить. Жизнь его оказалась не такой долгой, на какую мог бы надеяться обычный представитель его вида: пустынный дракон, сумевший прожить три года (в течение коих многие молодые особи гибнут от зубов прочих хищников), вполне может дотянуть лет до сорока, а некоторые, по слухам, живут и много дольше. Бутуз дожил всего лишь до семи. Увеличение в размерах усугубляло его физические затруднения день ото дня, однако в ином случае жизнь его могла бы оказаться значительно короче; я же, хоть и не умею читать мысли драконов, ничуть не сомневаюсь, что отпущенному ему времени он был очень и очень рад.

* * *

Наблюдения за Бутузом навели меня на размышления о продолжительности жизни и сроках полового созревания – это вопросы исключительной важности для разведения любых животных. Продолжение жизни Бутуза действительно принесло науке ощутимую выгоду: именно он подал мне идею, в конечном счете приведшую к результатам просто-таки революционным.

Проблема заключалась в следующем: пустынные драконы спариваются всего раз в году, ближе к концу влажного сезона, и каждая самка откладывает около десятка яиц. Ее потомство достигает половой зрелости примерно через пять лет, но, как правило, до семилетнего возраста собственного потомства не производит. Даже если бы мы с Томом добились успеха в момент прибытия и изловили для наших нужд всех драконов, какие только нашлись бы в пустыне, хоть сколь-нибудь регулярного приплода пришлось бы дожидаться многие годы. Конечно, ожидать от нас немедленного успеха не приходилось – это было всем понятно и допустимо, однако каждый неудачный сезон означал – ни много ни мало – еще один год задержки.

Одним словом, тут были необходимы эксперименты с животными, размножающимися гораздо быстрее.

Идея пришла мне в голову во время очередного утреннего обхода вольеров и ям. Переводчиком нам служил лейтенант Мартон: мы с Томом изучали ахиатский, однако то, что можно почерпнуть из учебника, заметно отличалось от разговоров на улицах Куррата, а нам требовалось фиксировать все, что местные работники могли сказать о здоровье и поведении драконов. Чтобы внести какие-либо полезные изменения, следовало досконально разобраться в сложившемся положении.

Но я, конечно же, не могла удержаться от построения теорий и гипотетических сценариев. Все это привело к мыслям о тех разновидностях драконов, что куда менее привередливы к условиям размножения. Тут-то идея и родилась.

– Медоежки! – в восторге едва не уронив блокнот в одну из ям, воскликнула я.

– Что? – не понял Том.

– Мои медоежки! Мириам Фарнсвуд может прислать их сюда!

Том сдвинул брови. Нос его уже шелушился, обожженный палящим ахиатским солнцем: пустынная зима в этом отношении сравнительно мягка, однако его ниддийские корни просто не подходили для данных широт.

– Возможно, но зачем?

– Затем, что они, – победно пояснила я, – будут размножаться так же, как все живое!

И не просто размножаться. Самки медоежек откладывают лишь по одному яйцу за раз, но за этим следит медоежка-самец. Он повторяет брачные игры, пока не сочтет, что яиц отложено достаточно. Убирая яйца, когда он отвернется, можно заставить его повторять спаривание снова и снова, намного чаще, чем в естественных условиях. Таким образом, располагая всего лишь парой медоежек, мы смогли бы обеспечить себя более-менее постоянным запасом яиц (сей факт я некогда обнаружила, забрав одну кладку для изучения).

До сих пор особой пользы данное открытие мне не приносило: в качестве домашних животных медоежки не настолько хороши, чтоб раздавать потомство всем своим друзьям и знакомым, будто котят. Но мою пару подарил мне сам Бенедетто Пассалья, великий исследователь и путешественник, описавший повадки медоежек на воле во всех мыслимых подробностях. Эксперименты с условиями инкубации их яиц могли преподать нам немаловажные уроки в части инкубации яиц драконов.

– От точного соответствия все это будет довольно далеко, – заметил Том, выслушав мои объяснения (боюсь, не отличавшиеся внятностью по причине великого множества неполных фраз, в коих явно недоставало жизненно важных фрагментов информации). – Медоежки – не из тех животных, кого я бы мог счесть близкими родственниками пустынных драконов.

Медоежки пустынным драконам и вовсе не родственники – разве что в самом широком таксономическом смысле. Как, безусловно, известно читателям, интересующимся драконоведением, они обитают в эвкалиптовых лесах Лютъярро, прямо в противоположной Ахии точке планеты.

– Однако данные мы получим, – сказала я. – Намного больше, чем имеем сейчас.

– Что верно, то верно. Давайте поговорим с полковником Пенситом и посмотрим, согласится ли он организовать доставку.

* * *

Просьба доставить нам медоежек была далеко не самым странным из наших запросов, и Пенсит удовлетворил ее без возражений. Однако, планируя их содержание, мы столкнулись с кое-каким затруднением.

– В определенное время года они питаются насекомыми, – объяснила я Эндрю, сопровождавшему меня из дома Шимона и Авивы в Дар аль-Таннанин, – но основная их пища – эвкалиптовый нектар. Несколько эвкалиптов есть у меня дома, в теплице. Как ты думаешь, возможно ли выкопать один и переправить сюда? Или при перевозке он погибнет?

Брат рассмеялся. По моему мнению, сопровождать меня не было никакой нужды, но эти прогулки по оживленному городу до поместья за его стенами, а на закате – обратно, доставляли мне немалое удовольствие. Из всех родных Эндрю всегда был мне ближе всех остальных – как по возрасту, так и по складу характера, однако не виделись мы давно: он поступил на армейскую службу вскоре после того, как я отправилась вокруг света на «Василиске», и с тех пор воинские обязанности постоянно удерживали его вдали от дома. Теперь же я могла болтать с ним каждое утро и каждый вечер, на самые разные темы – от обязанностей перед родными до мест, где нам довелось побывать.

– Ты меня спрашиваешь? – откликнулся он.

Тон его ясно давал понять, сколь бесплодным окажется сие направление следствия.

Ответить мне не удалось: нам предстоял выход за городские ворота. В городе было немало ворот, сквозь которые свободно могла проехать пароконная повозка, но находились они совсем не по пути. Посему я покидала Куррат и возвращалась домой сквозь старые Верблюжьи Ворота, названные так оттого, что в них едва мог протиснуться вьючный верблюд. К тому времени, как нам удалось протолкаться наружу (ахиатские правила приличия воспрещают физические контакты между женщинами и мужчинами, не состоящими в родстве, но в подобных местах запрет отступает перед лицом неизбежности), Эндрю перестал улыбаться и призадумался.

– На самом-то деле здесь много садов и парков, и в некоторых полно разной экзотики. Естественно, в тех, что принадлежат богачам. Мартон должен знать лучше: он у нас завзятый садовод. Может, и эвкалипты у кого-нибудь найдутся.

Это было бы много лучше, чем перевозить в Куррат одно из моих деревьев или выращивать новые из саженцев.

– Спасибо, – сказала я, и мы поспешили вперед, в Дом Драконов.

Мартон не знал, где в городе можно найти эвкалипты, но обещал навести справки. Несколько дней спустя он явился к нам кабинет, когда мы с Томом оба были на месте, в необычайном возбуждении.

– Все проще, чем я думал! – сообщил он. – Один из ахиатских коллег говорит, что похожие деревья, кажется, имеются в саду шейха. То есть хаджи Хусама ибн Рамиза.

Это и в самом деле было удачей – скорее всего.

– Я напишу ему и спрошу, можем ли мы зайти и взглянуть, – сказал Том, потянувшись за пером и бумагой. – Вам лучше знать, подойдут ли они вашим медоежкам.

Письмо он отправил с нарочным, и следующим же утром ответ ожидал нас в кабинете. Еще не закончив чтения, Том сдвинул брови.

– Что там? – спросила я.

– Пишет, что я могу прийти завтра, – сделав ударение на третьем слове, ответил Том.

Только Том? Не мы оба?

– Но вы ведь писали о нас обоих, не так ли?

– Конечно, об обоих, – отвечал Том с явным ниддийским акцентом (верный знак, что он не на шутку зол). – Но его ответ предельно ясен. Нет, вот так прямо: «Изабеллу оставьте дома», – он не пишет… но имеет в виду именно это.

Я не знала, что и думать. Мной не однажды пренебрегали по причине женского пола, но с такой откровенностью, да при условии, что дело настолько серьезно – пожалуй, еще никогда. Об ошибке или недопонимании речи здесь быть не могло, учитывая, как со мной обошлись по приезде.

Лейтенант Мартон, доставивший письмо, торчал в дверях.

– Этот шейх… не замечен ли в дурном отношении к женщинам? – спросила я, повернувшись к нему.

– Нет, кавалерственная дама Изабелла, – живо, с некоторой опаской ответил он. – По-моему, у него две жены.

От замечания, что человек может иметь сколько угодно жен и все же обходиться с ними крайне нелюбезно, я воздержалась.

– Так, может, ему не нравятся исключительно ширландки? – спросила я. – Или сегулистки? Или женщины-ученые? Или женщины, любящие носить синюю одежду?

Каждый из этих вопросов звучал резче прежнего. Пришлось умолкнуть и сделать медленный глубокий вдох. После этого я заговорила спокойнее.

– Том, тогда, пожалуй, поезжайте один.

Том выпрямился и расправил плечи едва ли не на военный манер.

– Нет, Изабелла. Поедем вместе. Корона наняла нас обоих – возможно, под давлением и без особой радости, – однако обоих. И я не оставлю вас здесь, будто вы – всего лишь моя ассистентка, годящаяся только на то, чтоб содержать в порядке бумаги да заваривать чай.

Именно ради этих обязанностей меня согласились взять в ту, первую экспедицию, в горы Выштраны… При этой мысли сердце болезненно сжалось, отозвалось особой, едва ли не сладкой болью. Подумать только, сколь далеко ушли мы вперед с той поры! И не только я, проделавшая путь от столь тривиального начала к текущему своему положению. В былые времена мы с Томом шипели друг на друга, будто уличные коты, и это соперничество переросло в незыблемый союз! Тогда, многие годы назад, я ни за что не смогла бы предсказать подобного исхода… однако рада ему так, что словами не выразить.

– Благодарю вас, – с чувством сказала я, но тут же встряхнулась и расправила плечи. – Так, вы говорите, завтра? Что ж, давайте не будем тратить впустую сегодняшний день.

* * *

Шейх просил нас – вернее, Тома – прибыть к вечеру, то есть ближе к концу нашего обычного рабочего дня. С утра я прихватила из дому перемену одежды и наскоро вымылась при помощи таза с водою и тряпки, прежде чем переодеться. Конечно, от пыли по пути к шейху не уберечься: пыль в местном климате – неизбежное зло… но позаботиться о юбках, не забрызганных кровью Бутузова завтрака, мне было вполне по силам.

Хаджи Хусам ибн Рамиз ибн Халис аль-Аритати жил у реки, в просторном роскошном дворце, главные здания коего располагались на небольшой возвышенности, ничем не заслоненные от приятных прохладных ветров. Слуга, ждавший в парадном дворе, повел нас к арке, ведущей во внутренний двор. Уже в этот момент мне сделалось ясно, что планы хозяина пошли вкривь и вкось: его человек явно готовился препроводить Тома в некие иные, исключительно мужские пределы… но вести туда женщину было бы против приличий. (Читатели-ширландцы могут представить себе это место чем-либо наподобие курительного салона, читателям же из других стран, целиком полагаясь на их смекалку, предоставлю возможность подыскать подходящую замену самим.) Во внутреннем дворе нас усадили в плетеные кресла и, не подав даже кофе с финиками, оставили ждать.

Через пару минут я негромко сказала Тому:

– По-моему, он сомневается, стоит ли вообще к нам выходить.

– Пусть лучше не сомневается, – отвечал Том. – Иначе последую примеру Пенсита и, если шейх откажется от сотрудничества, такой скандал подниму…

Скандалить только ради возможности заниматься делом мне бы совсем не хотелось. Дабы отвлечься от неприятных мыслей, я принялась разглядывать двор. Дворцов калифа близ Сармизи я еще не видела, и посему сочла это место апофеозом ахиатской изысканности, но даже в сравнении с ними здесь было весьма и весьма красиво. Стены украшены затейливой лепниной, некоторые – ярко раскрашены, с жардиньерок вдоль галереи наверху свисает пышная зелень… Фонтан в центре двора венчала никейская статуя – возможно, копия, но, может быть, и настоящая древняя реликвия удивительной сохранности. Учитывая богатство и высоту положения шейха, я бы поставила на второе.

Между тем терпение Тома подходило к концу. По-моему, он был готов вновь заговорить, или даже подняться и уйти, но тут из арки слева от нас появился шейх.

Видеть нас – точнее, подозреваю, меня – он был явно не рад и даже не старался скрыть этого.

– Приводить с собой нежеланных гостей – в обычаях вашей страны? – спросил он Тома, пренебрегая обычными приветствиями.

Это с его стороны было потрясающим нарушением законов гостеприимства. Согласно местным традициям, нежеланных гостей просто не существует: ахиатский кочевник может умирать от голода посреди пустыни, однако с гостем обязан поделиться последними крохами. В то время я не понимала, сколь возмутительно его поведение, но тем не менее была сражена наповал – в переносном, конечно же, смысле.

Но Том воспринял сей демарш куда спокойнее и, как ни в чем не бывало, сказал:

– Прошу прощения, хаджи, но мы к вам по делу, и наш долг перед Короной – прежде всего. Я просил об аудиенции и для себя, и для кавалерственной дамы Изабеллы, так как в работе мы – равноправные партнеры. И даже будь это не так, идея, которую мы стремимся воплотить в жизнь, целиком принадлежит ей. Она знает, что для этого необходимо, гораздо лучше, чем я. Придя один, я только впустую потратил бы и ваше, и свое время.

По всему судя, шейху хотелось сказать, что мы и так тратим его время впустую. Меня так и подмывало пустить по ветру всю деликатность и без обиняков спросить, чем вызвано недовольство в мой адрес: час от часу становилось яснее, что его неприязнь выходит далеко за рамки обычных предубеждений, с коими мне доводилось сталкиваться прежде. Но, как бы я ни кипела изнутри, нельзя было забывать о том, что я представляю здесь Корону Ширландии, и что любой мой поступок может бросить тень не только на мою собственную персону, но и на всю нашу страну. Посему я прикусила язык – в буквальном смысле, хотя и только на миг – и сказала:

– Прошу прощения, хаджи. Давайте покончим с делом как можно быстрее и безболезненнее.

Вероятно, мысли шейха шли схожим путем. В конце концов, он был официальным представителем правительства Ахии, и любой его поступок также мог бросить тень на весь его народ. Без всякого изящества плюхнувшись в одно из плетеных кресел, он жестом пригласил присаживаться и нас.

– Так в чем же дело?

По счастью, времени на подготовку ответа я не пожалела и теперь в самой лапидарной манере объяснила ему потенциальную ценность медоежек как объекта сравнительного исследования и необходимость кормить их эвкалиптовым нектаром для укрепления здоровья.

– Нам сообщили, что эвкалипты можно найти в ваших садах, – сказала я. – Если мне будет позволено осмотреть деревья, я смогу оценить, способны ли они прокормить племенную пару. Если да, мы организуем доставку моих медоежек сюда и тем расширим исследования.

Выслушивая мои объяснения, шейх неотрывно глядел на скульптуру, венчавшую фонтан. Судя по выражению его лица, зрелище не доставляло ему особого удовольствия, но было предпочтительнее альтернативы. Стоило мне замолчать, он раскрыл было рот для ответа, однако появление нового посетителя оборвало его на полуслове.

За объяснениями я слышала, как он появился: из парадного двора донесся стук наподобие цокота лошадиных копыт по булыжной мостовой, за коим последовал короткий обмен репликами, слишком тихими, чтоб мне удалось разобрать хоть слово. Но я даже не думала, что всадник войдет к нам, пока шейх не метнул взгляда в сторону арки, сквозь которую во двор проводили нас с Томом, а за спиной моей не раздался звучный голос.

– Брат, у меня дурные вести, – сказал новоприбывший по-ахиатски.

Если Хусам ибн Рамиз обманул мои ожидания, оказавшись ничуть не похожим на пустынного кочевника, то этот человек оправдал их целиком. На нем был длинный балахон из вылинявшего льна, поношенные сапоги верблюжьей кожи, а поверх всего этого – темный плащ. За спиной его развевался на ходу перевязанный веревкой головной платок, а угол платка даже прикрывал рот и нос новоприбывшего от пыли. Подняв руку, он откинул с лица сию импровизированную вуаль, но я узнала его еще до этого.

Только инстинкт и помешал мне прошептать: «Сухайл?»

Судя по резкости шага, он был явно не в духе, однако изумление при виде того, что шейх не один, пересилило дурное настроение.

– Прошу прощения. Я не думал, что ты не один, – сказал он, остановившись сразу же за порогом.

В знак почтения к шейху я прикрывала лицо платком, а теперь и голову повернула так, чтоб было не разглядеть даже глаз. Сердце забилось втрое быстрее обычного. Шестерни в голове завертелись, зажужжали, сцепились зубец к зубцу с точностью часового механизма. Спрашивать, отчего шейх настолько не рад меня видеть, больше было ни к чему. Прекрасно помня все, что претерпела от собственных родных – точнее, от тех из них, кто не одобрял моих поступков и образа жизни, я в полной мере понимала: мое поведение в течение следующих нескольких минут – и не только мое, но и поведение Сухайла – оставит неизгладимый отпечаток на всем, что последует далее.

– Ты, – казалось, тон шейха способен обратить воду в лед, – должен быть в пустыне.

– Знаю, – ответил Сухайл. – Но бану сафр… Погоди-ка, – он перешел на ширландский. – Уикер, вы ли это?

Том неуклюже поднялся с кресла.

– Именно так. Но я… не ожидал увидеть вас здесь.

Я едва не расхохоталась. Мне думалось, что отыскать Сухайла будет не легче, чем песчинку в пустыне: ведь он мог жить в любом уголке Ахии, а то и вовсе уехать за границу, но вместо этого оказался братом того самого человека, с кем долг велел нам сотрудничать!

– Я тоже, – с вполне понятным изумлением в голосе ответил Сухайл. – Что привело вас в Ахию?

Глазеть на плитку, коей был вымощен двор, до бесконечности я не могла, невзирая на всю красоту затейливой мозаики. Я подняла голову, устремила взгляд в точку чуть правее Сухайла и учтиво кивнула ему.

– Мир вам, сэр.

Сухайл уставился на меня. Лицо мое было наполовину прикрыто платком, но он, конечно же, узнал мой голос, как я – его. Да и кто еще из ширландок мог бы оказаться здесь в компании Тома Уикера?

Лицо его приняло совершенно непроницаемый вид. Казалось, он не узнает меня. Вздохнув, он слегка кивнул мне, но руку к сердцу, против обыкновения, не поднял.

– И вам мир, – ответил он и вновь обратился к Тому: – Позвольте-ка угадать… Вы – преемник лорда Тавенора?

Возможно, Том не заметил единственного числа, а может, просто предпочел оставить сие без внимания – судить не берусь. Знаю одно: в кои-то веки мне от души захотелось, чтоб он не защищал мое положение слишком уж энергично.

– Да. Точнее, не я, а мы с Изабеллой. Мы и не знали, что вы в этом тоже участвуете.

– А я и не участвую, – беспечно пояснил Сухайл. – Мой долг – быть там, в пустыне.

Вновь перейдя на ахиатский, он обратился к шейху:

– Однако… прошу простить мое вторжение. Брат, когда у тебя выдастся минутка, нам нужно поговорить.

Разговор с нами не вызвал в нем ни малейшего интереса – это было видно невооруженным глазом. Том неловко откашлялся и сказал:

– Мы прибыли только с тем, чтобы взглянуть на эвкалипты в саду. Хаджи, если угодно, все, что необходимо, нам мог бы показать и слуга, и мы бы более не отвлекали вас от дел.

Похоже, шейха это устраивало как нельзя лучше: он кликнул слугу еще до того, как Том закончил фразу. Сухайл, не дожидаясь, пока нас передадут провожатому, скрылся в одной из арок. Я же, приняв скромный, кроткий вид и от души надеясь, что выглядит сие убедительно, смирно ждала провожатого, но мысленно вновь и вновь повторяла: «Сухайл ибн Рамиз ибн Халис аль-Аритати…»

Три года назад, при первом знакомстве с Сухайлом, все это не сказало бы мне ни о чем. Познаний моих не хватило бы даже на то, чтоб перечислить хотя бы тьессинскую высшую знать, не говоря уж об ахиатской. Выходит, он – младший брат шейха, потомок племени, помогшего правящей династии калифов взойти на трон? О, тогда нетрудно было вообразить, как гневался его брат, услышав сплетни о нашем поведении во время совместных путешествий по свету! Интересно, знал ли кто-либо с ширландской стороны о том, что мой попутчик-археолог – брат шейха? Или хаджи Хусаму удалось сохранить сию родственную связь в тайне от них? По-видимому, последнее, иначе кто-нибудь непременно швырнул бы этот факт Тому в лицо, когда он настаивал на том, чтобы Корона отдала должность нам обоим.

Идя по саду, я не замечала ничего вокруг, хотя теперь, по прошествии времени, могу сказать: сад был великолепен. Одно лишь чувство долга заставило меня сосредоточиться на эвкалиптах, когда они оказались прямо перед носом – роскошные растения, способные прокормить минимум дюжину медоежек, не то что мою парочку.

– Да, вполне подойдут, – сказала я. – Давайте вернемся к работе. Не стоит отвлекать шейха более необходимого.

Том держал рот на замке, пока мы не покинули дворца, и только после этого сказал:

– Как-то это… на удивление холодно.

– Так было нужно, – сказала я, остановившись и прислонившись плечом к стене лавки (проталкиваться сквозь толпы людей, когда в голове царит такая кутерьма, было просто невозможно). – «Должен быть в пустыне», еще бы. Том, я полагаю, шейх предпринял кое-какие шаги, дабы я случайно не наткнулась на Сухайла и наоборот. И теперь все его старания пошли прахом.

– Думаете, Сухайл просто притворялся?

От этого вопроса похолодело в животе. Насчет намерений шейха я даже не сомневалась: все это как нельзя лучше объясняло и его неприязнь ко мне, и отказ принимать меня во дворце, пока нужда не заставит. Но что, если все его страхи беспочвенны? Что, если его брату мой приезд в Ахию безразличен?

Поверить в это я не могла. Даже если бы из памяти Сухайла начисто выветрились все теплые воспоминания о нашей дружбе, он не держался бы со мной так холодно. Наоборот, сам факт сей холодности свидетельствовал: он ничего не забыл. Следовательно, все его действия имели одну лишь цель: убедить брата, что ничего неуместного наша встреча за собой не повлечет.

– Он даже о Джейке не спросил, – заметила я. За время плавания сын сильно привязался к Сухайлу: обоих связывала общая любовь к морю. – Да, я уверена: все это – только притворство.

С этим Том спорить не стал.

– И что же дальше? – спросил он.

Хороший вопрос. Как ни неловко в этом признаваться, я много раз воображала, что может случиться, когда мы с Сухайлом встретимся вновь… однако ни разу не принимала в расчет, что наша встреча может состояться далеко не в такой непринужденной обстановке, как прежние.

Что я могла ответить? Только одно.

– Я буду делать свое дело, – сказала я, оттолкнувшись от стены. Если бы мы вернулись в Дом Драконов, а не в Квартал Сегулистов, было бы легче: там я могла бы полностью отвлечься от невеселых мыслей. – И никому не дам повода говорить, будто отправлять меня сюда было ошибкой.

Однако я с самого начала сознавала, что это ложь. В моем столе в доме Шимона и Авивы хранился сложенный лист бумаги, и я позаботилась бы о том, чтоб он попал в руки Сухайла, даже если бы для этого мне пришлось перелезть через стену шейхова дворца.

Глава пятая

Услуга брата – Рутинная работа – Теряем Приму – Новое пополнение – Борьба с драконом

Увы – или, возможно, здесь лучше сказать «по счастью» – лазанье через дворцовую стену не могло бы принести ни малейшей пользы.

Посему мне хватило ума обратиться за помощью к тому, кто уж точно не усложнил бы положение – то есть к брату, к Эндрю. Да, он вполне мог поднять меня на смех, однако ему я могла поведать о своих внутренних противоречиях, не опасаясь, что это повредит моей репутации в обществе. (Тому я доверяла еще больше, но любое предпринятое им действие неизбежно рассматривалось бы в свете гулявших о нас с ним сплетен.)

На следующий день, после того, как Эндрю проводил меня домой, я пригласила его во внутренний двор, где можно было поговорить без лишних ушей, и спросила:

– Вот интересно, нельзя ли попросить тебя об одной услуге?

– Конечно, можно, – откликнулся Эндрю и тут же заулыбался. – Не придется ли мне пожалеть об этих словах?

– Для этого причин нет. Опасности тут никакой… и вовсе ни к чему корчить такую разочарованную мину, – со смехом сказала я. – Дело касается семьи шейха. Как выяснилось, его младший брат Сухайл был нашим попутчиком во время плавания на «Василиске».

– Понятно, – протянул Эндрю. – Ага. Понятно…

Сколь бы ни редко мы виделись в последние годы, слухи обо мне дошли и до него – некоторые, несомненно, не без помощи матери.

– Все эти сказки – вздор и полная чепуха, – заверила я. – Сухайл просто мой хороший друг и уважаемый коллега-ученый. Но, судя по всему, шейх наших отношений не одобряет, и мне не хотелось бы усилить его враждебность поступком, который может быть расценен как попытка сближения. Так вот, не мог бы ты передать ему от меня сообщение? Ничего неподобающего, даю слово. Дело всего лишь в том, что я обнаружила кое-какой материал, достойный исследования. Думаю, Сухайлу он будет интересен.

Замечаний насчет того, что я назвала Сухайла лишь первым именем, Эндрю отпускать не стал. То была давняя привычка, оставшаяся при мне со времен плавания на «Василиске», когда я не знала ни других его имен, ни украшающих оные титулов.

– Так тебе нужно, чтоб я передал ему этот материал? Или просто сообщить, что он у тебя?

– Хотелось бы мне вручить ему этот материал самой, будь это возможно, – призналась я. – Но если не выйдет, то – да, передай ты от моего имени.

Брат пожал плечами.

– Хорошо. Посмотрим, что тут удастся сделать.

К несчастью, сделать ему удалось только одно – следующим же вечером сообщить, что Сухайл уже покинул Куррат.

– Уехал назад, в пустыню, – сказал Эндрю. – Сам шейх ездит туда нечасто, вот и назначил брата своим представителем у кочевников.

Я призадумалась. Когда же началась сия практика? Сразу же после того, как Сухайл вернулся домой вследствие смерти отца? Или после того, как шейх узнал, что на смену лорду Тавенору приезжаем мы с Томом?

Так или иначе, теперь до Сухайла было не дотянуться. Досадное положение… Оставалось одно: надеяться, что вскоре он снова приедет в Куррат, или мы с Томом получим разрешение отправиться в пустыню сами. Как и сказал Эндрю, Сухайл был представителем шейха у аритатов, а именно они обеспечивали нас драконьими яйцами и живыми драконами. Таким образом, разыскать его будет несложно.

Однако ни того, ни другого в самом скором времени ожидать не стоило, а между тем работа скучать не давала.

Дар аль-Таннанин жил в собственном, особом ритме, установившемся под началом лорда Тавенора. Животных надлежало кормить, чистить их ямы и вольеры, следить за их здоровьем. По эромерам, дабы ахиаты могли отправиться в молитвенные дворики, это бремя брали на себя ширландские солдаты; по кромерам ахиаты платили им той же услугой. (В эти дни наши солдаты вместо чтения Писания обычно предавались безделью. Домов Собраний в Куррате не было – только байтистские молельни, а Эндрю рассказывал, что набожность его товарищей прямо пропорциональна величине опасности для жизни.)

Мы с Томом провели эти недели, знакомясь со всем необходимым – с распорядком дня Дар аль-Таннанина, с рабочими дневниками лорда Тавенора и, конечно же, с самими драконами, с коими я познакомилась так близко, как никогда прежде.

Обычно мы гонялись за ними по дикой глуши, наблюдали их из укрытий, а вблизи объекты изучения осматривали только мертвыми. В Ахии же я впервые в жизни увидела в каждом из них индивидуальность. Лентяй Квартус, по-видимому, был вполне доволен затяжным бездельем: порой он и просыпался-то только затем, чтобы проглотить очередной кусок. Полной противоположностью ему была Квинта – существо беспокойное, раздражительное; именно она за время пребывания в должности лорда Тавенора несколько раз едва не сумела выбраться из ямы, что и послужило причиной их углубления. Один из детенышей, получивший кличку Шмыг, обладал безграничным любопытством, а со всем, что мы бросали в его вольер, играл, словно с игрушками.

Непосредственной пользы для нашей работы из всего этого было не извлечь, и потому заметки о подобных материях я писала в личном блокноте, а не в официальных рабочих дневниках Дар аль-Таннанина. Подобные наблюдения мы с Томом хотели опубликовать отдельно от материалов о тех задачах, что привели нас сюда: все это если и не способствовало успеху в разведении пустынных драконов, то пополняло копилку наших знаний о них. Однако спешить с публикациями мы, вне зависимости от надзора военных, не собирались. Для начала следовало собрать как можно больше сведений.

Я прекрасно знала, что говорят обо мне на базе. Упорное нежелание Тома принимать эту должность без меня вновь подстегнуло слухи, будто мы с ним – давние любовники. Подозреваю, но наверняка утверждать не могу, что Эндрю защищал мою честь при помощи кулаков. По крайней мере, за что-то Пенсит да подвергал его взысканиям, причем не раз. О причинах я не спрашивала. Мало-помалу слухи среди ширландцев прекратились. Продолжились ли в ахиатских кругах – не знаю и знать не хочу.

Несмотря на эти досадные недоразумения, рутинная работа доставляла мне радость, и так дело шло около месяца.

А затем, как это часто бывает, на нас внезапно обрушилась целая лавина событий.

* * *

Началось все со смерти Примы. Первая из взрослых драконов, доставленных в Дар аль-Таннанин, хворала она давно, однако старушкой оказалась крепкой и цеплялась за жизнь еще долго после того, как наши ассистенты начали пророчить ей скорый конец. Но вот тяготы неволи одержали верх, и Прима умерла.

Утрата сия меня встревожила. Казалось, причина – в нашей с Томом оплошности, хотя болезнь Примы началась задолго до нашего приезда в Ахию. Однако это предоставило нам бесценную возможность досконально изучить ее анатомию. Мы рассекли мертвое тело от носа до хвоста, кости отдали на консервацию (здесь ничто не пропадало впустую), а остальное подвергли детальному исследованию. Целый день напролет я только и делала, что зарисовывала сложную сеть кровеносных сосудов, покрывающую внутреннюю поверхность крыльев и, вкупе с таким же обилием вен с изнанки затылочного гребня, помогающую драконам регулировать температуру тела.

Но не прошло и недели со смерти Примы, как мы получили известие, что аритаты изловили еще одного дракона и в данный момент везут добычу в Куррат.

– Еще одна самка, – облегченно вздохнул Том, прочитав письмо. – Сухожилия супракоракоидальных мускулов подрезаны, горло прижжено, но, если верить письму, она уверенно идет на поправку.

Мы обсуждали возможные способы удержать драконов в неволе, не калеча их, но камень преткновения оставался прежним: пусть даже нам удастся изобрести для них подходящие клетки – такие, которых они не смогут ни расплавить, ни сжечь, проблема транспортировки животных к означенным клеткам так и останется открытой.

В рассуждении, что запах другого дракона может вызвать у новоприбывшей стресс, мы решили поместить ее не в ту яму, что осталась от Примы, а в соседнюю, довольно давно пустовавшую, и, затаив дух, принялись ждать.

Новое пополнение прибыло в Дар аль-Таннанин в самом конце небулиса, в сопровождении целой кавалькады кочевников-аритатов. Животное ехало привязанным к большой повозке, запряженной верблюдами на длинных-длинных постромках. За время путешествия верблюды явно не успели привыкнуть к сему грузу: их ноздри тревожно раздувались всякий раз, как ветер нес запах дракона вперед. Как только они подтащили повозку поближе к яме, их выпрягли и увели прочь. Я надеялась, что их как следует угостят: кочевники славятся любовью и заботой, коими окружают своих верблюдов, а всякое животное, вынужденное тянуть повозку со своим природным врагом, заслуживает награды.

Мы с Томом наблюдали за прибытием со стены поместья.

– Бог ты мой! – ахнул Том, разглядев цепи, которыми зверь был привязан к повозке. – Мы просто обязаны разработать систему получше.

– «Системой получше» мог бы стать перенос всей базы целиком в пустыню, – пробормотала я. – И драконам, и их яйцам пошло бы на пользу, если б их не приходилось возить так далеко.

Конечно, тогда нам пришлось бы возить в пустыню все необходимое, а это обошлось бы недешево. Пустыня может прокормить небольшие группы пастухов-кочевников, но не стационарную рабочую базу – по крайней мере, без больших финансовых вложений и множества хлопот.

Том спустился вниз, осмотреть новоприбывшую, а я задержалась, дабы закончить рисунок, а еще, в какой-то мере – ради спокойствия остальных. Неважно, что, изучая драконов, я объехала вокруг света и, мало этого, даже прилюдно ездила на них верхом – никто не желал подпускать кавалерственную даму Изабеллу к опасному зверю, пока тот не посажен в яму. (Как видите, высокое положение в обществе имеет свои недостатки.) Однако имелась у меня и еще одна, скрытая причина: рисование давало повод разглядеть сцену во всех подробностях. А если я порой и делала паузу, наблюдая за сновавшими из стороны в сторону людьми и пытаясь разглядеть ту самую знакомую походку… что ж, нужно же дать руке отдых!

К тому времени, как наши люди приготовились снять новоприбывшую с повозки, я углядела среди кочевников двух потенциальных кандидатов, однако с любыми активными действиями следовало подождать. Впрочем, оно и к лучшему: ведь я даже не знала, что намерена делать, а посему самым разумным было заняться текущими делами.

Том подошел к новенькой со шприцем и ввел ей дозу хлоралгидрата, согласно составленным лордом Тавенором наставлениям. Но, несмотря на успокоительное, процесс оказался весьма и весьма мудреным. Точной дозы мы в то время еще не определили, и посему были вынуждены балансировать на тонкой грани: при слишком малой дозе животное осталось бы слишком подвижным, слишком большая же могла вызвать несовместимые с жизнью судороги. Некоторое время Том пристально наблюдал за животным, и, наконец, подал знак начинать. Наши люди загодя обвязали драконье туловище веревками, теперь же – отомкнули цепи, удерживавшие зверя на повозке, и поволокли новенькую к яме.

Пожалуй, все прошло бы более гладко, содержи мы окрестную землю в лучшем состоянии. Однако почва вокруг была довольно камениста, и на пути им подвернулся большой валун, торчавший из земли. Веревки зацепились за него, и два человека отправились освобождать их.

Возможно, дракониху растревожило их движение, а может, она просто притихла, выжидая удобного случая – этого я сказать не могу. Знаю одно: внезапно она рванулась изо всех сил, изогнула длинное тело, высвободила из петли лапу и ударила ею ближайшего из солдат. Тот рухнул на землю. Второй с громким криком отскочил назад. Веревки ослабли еще сильнее, и в следующий же миг все четыре лапы зверя оказались свободны.

Полной свободы это не означало. Веревки, связывавшие лапы новенькой, были лишь частью ее уз, основная масса коих притягивала крылья к телу, плюс те концы, за которые люди тащили зверя вперед. Однако теперь, встав на четыре лапы, дракониха обрела точку опоры, позволявшую броситься наутек… что она и не замедлила сделать – с немалой, надо заметить, энергией.

Не введи ей Том успокоительное, дело кончилось бы рысканьем у самых стен Куррата весьма разозленного пустынного дракона с подрезанными крыльями и неминуемой пулей в голове животного. Но вместо этого у нас начались состязания в перетягивании каната: с одной стороны – множество отчаянно вопящих людей, с другой – дракониха, мотавшая стянутой веревками мордой в манере, недвусмысленно свидетельствовавшей, что она вмиг поджарила бы тут всех до хруста, если бы только могла.

Вскоре новенькой удалось поднять лапу над натянутой веревкой и наступить на нее. Не ожидавшие рывка люди кубарем покатились по земле. Я бросила планшет для рисования и поспешила к ним – сама не знаю зачем, так как мой невеликий вес вряд ли мог бы заметно повлиять на результат состязания. По счастью, мысль о помощи пришла в голову не одной мне.

Один из кочевников кинулся к вырвавшейся из рук наших людей веревке, поймал ее, прижал к земле, но тут же упустил, наступив на подол своего одеяния. Рвущаяся ткань затрещала едва ли не громче драконьего рыка. Слетевших с его языка слов я перевести не смогла, однако уверенно опознала тон: яростный протест, да к тому же высказанный прекрасно знакомым мне голосом.

Сухайл неуверенно поднялся на ноги. Платок соскользнул с его головы. Оскалив зубы в решительной улыбке, он вновь прыгнул за ускользавшей веревкой. Передняя лапа зверя метнулась к нему. Сухайл отбил удар ногой и тут же отскочил в сторону, уворачиваясь от вскинутой драконьей головы. Однако к тому времени солдаты успели подняться на ноги, и несколько человек поспешили ему на помощь. Передав им веревку, Сухайл подхватил другую, брошенную ему кем-то из кочевников. Эта веревка заканчивалась петлей, и со второй попытки Сухайлу удалось затянуть ее на передней лапе драконихи.

Последовал сильный рывок. Лишившееся опоры, животное грузно рухнуло наземь. Люди засуетились вокруг, спустя минуту-другую дракониха вновь была связана и разом обмякла, точно недавнее напряжение сил полностью лишило ее боевого задора – или хлоралгидрат наконец-то подействовал. Дракониху вновь поволокли вперед, и вскоре она, водворенная в яму, устало свернулась клубком на дне, под наклонной стеной.

Сухайл отвернулся от ямы и увидел меня. Не заметить меня, единственную женщину в обозримых пределах, стоявшую всего в десятке метров от него, было бы невозможно. Судя по отсутствию всякой реакции, он прекрасно знал, где я нахожусь, причем довольно давно, однако не встретился со мной взглядом и вообще ничем не показал, что заметил мое присутствие. Он просто подобрал головной платок и сокрушенно покачал головой, взглянув на пострадавшую одежду.

Несомненно, ничего ужасного в том, чтобы подойти к нему и поблагодарить за помощь, не было. Но я не сделала ни шагу, не проронила ни слова, пока ко мне не подошел Том.

Он тоже помогал тащить новенькую к яме и весь взмок от пота.

– Мы должны найти лучший способ, – тяжело дыша, сказал он.

– Да, – согласилась я, глядя вслед кочевникам и окруженному ими Сухайлу. – Это уж точно.

Глава шестая

Амамис и Гикара – Помощь Махиры – Вольер в саду – Чинная беседа – Запоздалый подарок

Смерть Примы и появление Саэвы[2] (названной мной так за исключительную свирепость) были только двумя переменами из всех, что произошли у нас в то время. Спустя неполных три дня после сего инцидента на очередном корабле из Ширландии прибыли мои медоежки.

Я назвала их Амамисом и Гикарой, в честь тех самых брата с сестрой, легендарных основателей Спурены. Ничуть не уступая своим тезкам в стойкости, медоежки перенесли не одно, а целых два морских путешествия – правда, в куда более роскошных условиях. Я опасалась, что тяготы плавания дурно скажутся на их аппетите и по прибытии им потребуется особый уход, однако, стоило мне поставить перед ними блюдца меда, медоежки с азартом бросились к ним и принялись лакать сладкую тягучую жидкость шершавыми язычками. Когда тускло-зеленая Гикара отпихнула своего более яркого супруга от блюдца, тот попытался плюнуть в нее (таков их способ самозащиты, претендующий на своего рода экстраординарное дуновение), но без толку. Ядовитые свойства плевку медоежек придают токсины, содержащиеся в нектаре эвкалипта, но во время плавания Амамиса с Гикарой кормили клеверным медом.

Однако вскоре им предстояло перейти на обычную пищу. Несмотря на напряженность наших отношений, шейх разрешил мне для блага науки воспользоваться деревьями из его сада. Оставалось одно: разобраться, как это лучше устроить. Вряд ли шейху понравилось бы, начни я являться к нему на порог каждый день, и, дабы он не приписал мне нечистых помыслов, я особо подчеркнула, что и не думаю просить об этом. Все это значило, что вместо меня о медоежках придется заботиться кому-то из его домашних.

Конечно, я надеялась, что это может оказаться Сухайл. Правда, надежда была невелика, и совершенно справедливо, но как знать, кто решится взвалить эту задачу на свои плечи?

Однажды утром, прибыв в Дом Драконов, я узнала от лейтенанта Мартона, что в кабинете меня ждет дама из дворца шейха.

– Дама? – переспросила я. – Вы уверены?

– Вполне, – ответил он, словно удивившись глупости вопроса. – Ее имя – хаджи Махира.

Женщина, ждавшая меня в кабинете, была одета, будто супруга имама, аманианского предстоятеля на молитве: длинный плащ, лицо прикрыто вуалью, хотя меня вряд ли можно было принять за мужчину, коему следует адресовать сей знак почтения. Когда я вошла, она поднялась на ноги и сказала по-ахиатски:

– Мир вам, умм Якуб.

– И вам мир, – механически откликнулась я.

Умм Якуб – так нарекли меня в Ахии: согласно местным обычаям, родителей именуют отцами либо матерями их детей, а Якуб – ахиатская форма имени Джейкоб.

– Вы… вас прислал шейх?

Насколько я знала, имамом он не был, но одна из его жен, будучи весьма набожной, вполне могла бы одеваться в подобной манере. В конце концов, она ведь тоже совершила хадж.

Гостья указала на окна и двери:

– Не затруднит ли вас закрыть их?

От этого в комнате сделалось бы душновато… но ничего, переживу. Я затворила за собой дверь, прошла к окнам, опустила жалюзи, а, обеспечив тем самым приватность беседы, повернулась к гостье и обнаружила, что она откинула с лица вуаль.

Линия носа, тонкие очертания губ – все это тут же показалось мне знакомым. Однако шейх схожих черт не имел, и мне сделалось интересно, в кого же пошли Сухайл с сестрой – в отца или в мать.

– Я – Махира бинт Рамиз, – представилась она, подтверждая мою догадку. – Живу я в доме брата Хусама, и, услышав о ваших исследованиях, предложила помочь. Если для вас это приемлемо, можете показать мне, какого ухода требуют эти создания.

За время, проведенное в Ахии, мой ахиатский значительно улучшился, но большая часть сих улучшений лежала в области раздачи указаний и выслушивания докладов туземных работников, чего не вполне хватало для светской беседы. Я указала гостье на кресло, мимоходом пожалев о том, что на базе нет приемной, обставленной более удобно. Учитывая долгосрочность нашей работы, приемная могла бы пригодиться еще не раз. Надо бы не забыть справиться, возможно ли устроить нечто в этом роде: пока что, к моему стыду, под рукой у меня не было даже кофе с финиками.

Предложить гостье я могла лишь одно – вопросы.

– Вы – ученый-натуралист?

Это оказалось бы невероятной удачей, и притом было не так уж нереально, учитывая склонность Сухайла к наукам. К моему разочарованию, Махира бинт Рамиз покачала головой.

– Нет, я учусь, чтобы стать имамом. Для женщин, – уточнила она, видя мое изумление.

Это вполне объясняло ее манеру одеваться. Я едва не заметила, что не ожидала от сестры Сухайла подобной набожности (сам он, как и я, придерживался собственной веры без особого рвения), но вовремя прикусила язык. Сказать откровенно, в присутствии хаджи Махиры я чувствовала себя, словно за чаем с кузеном Джозефом из Кенуэя, принявшим сан магистра. Нет, он никогда не упрекал меня в недостатке благочестия, но одно его присутствие неизменно внушало мне смутное чувство вины.

– Надеюсь, это не будет для вас слишком обременительным и нисколько не отвлечет от учения, – сказала я.

– Ничуть, – заверила гостья. – Я сама попросила у Хусама позволения помочь. Я часто учусь в саду, и мне не составит труда делать, что необходимо.

Шестерни разума защелкали, зажужжали; и если некоторые из них действительно взялись за проблемы, касавшиеся медоежек, то остальные занялись расчетами, ни малейшего отношения к профессиональным материям не имевшими. Если заботы о медоежках возьмет на себя Махира, то я смогу иметь дело не с шейхом, а с ней. Точнее, мне придется иметь дело с ней, поскольку препоручить это Тому было бы против приличий – тем более при ее набожности. Подумать только: правила хорошего тона, воспрещающие женщине вести дела с посторонними мужчинами, в кои-то веки играют мне на руку! Это вполне могло предоставить кое-какие возможности.

Однако с подобными соображениями следовало подождать.

– Им много не требуется, – сказала я. – В отношении ухода медоежки куда менее привередливы, чем пустынные драконы! Если вы сможете накрыть эвкалипты сеткой, чтобы они не улетели, этого будет вполне довольно. На самом деле, возможно, и сетка ни к чему, но лучше не рисковать: новых придется выписывать из самого Лютъярро.

Махира улыбнулась, отчего ее сходство в Сухайлом сделалось еще явственнее.

– В самом деле. Но смогут ли наши эвкалипты прокормить их?

– Да, ваших деревьев и насекомых им будет довольно, однако я расскажу, за какими признаками ухудшения их здоровья необходимо следить. Если покажутся недокормленными, можно уведомить меня, будем разбираться.

Пошарив в ящике стола, я отыскала нужный блокнот и начала вкратце излагать свой план.

– Самое важное – яйца. За ними придется следить ежедневно. Нет, каждый день они появляться не будут, но мне хотелось бы, чтоб вы собирали их через строго определенные промежутки времени после откладывания, а это значит, нам нужно знать, когда они отложены.

Заинтересованная, Махира склонила голову набок.

– Что же вы собираетесь с ними делать? Видимо, это необходимо для исследований, но я не в силах понять, что общего между яйцами медоежек и пустынными драконами.

– Если все пойдет, как я рассчитываю, мы сможем узнать немало полезного о том, какие изменения окружающей среды они способны перенести, а какие – нет, а также с какого момента этими изменениями можно пренебрегать без нежеланных последствий.

В блокноте были подробно расписаны планы экспериментов – плоды сотрудничества с другими членами Летучего Университета. Моя область науки не так уж часто позволяет проводить опыты в лабораторном стиле, но в данном случае скрупулезный сравнительный подход был вполне применим. В зависимости от того, сколь долго мне будет позволено экспериментировать, я могла бы испытать яйца медоежек во всех возможных вариациях и сочетаниях значимых условий развития.

Махира слушала мои объяснения со всем вниманием умной женщины, совершенно не разбирающейся в предмете, но готовой взять на себя труд подумать и хоть что-нибудь да понять.

– Допустим, часть яиц окажется жизнеспособной… – сказала она, дослушав объяснения до конца. – Что же вы будете делать со всеми этими медоежками?

Прекрасный вопрос. Кости можно было отдать на консервацию, но проку из этого, ввиду их миниатюрности (длина медоежки, даже взрослой, редко превышает четырнадцать сантиметров), вышло бы не много.

– Наверное, раздавать, как котят, – со смехом ответила я. – Если они вам понравятся, вы, безусловно, сможете оставить пару себе. Остальных можно пустить на дипломатические подарки.

– Эвкалипты у нас редкость, – напомнила Махира. – Но мы можем вырастить новые и дарить вместе со зверьками.

Условившись со мной о том, что медоежек я доставлю завтра утром, а к тому времени новый дом для них будет готов, Махира ушла. Я же, выйдя из кабинета, обнаружила, что наше затворничество породило на базе немало толков, коим и пришлось положить конец, объяснив, в чем дело.

– Сестра шейха? – сказал Том, услышав мой рассказ.

За этими словами чувствовался невысказанный вопрос.

– Да, – с улыбкой подтвердила я.

Зачем же лезть через стену, если у меня есть предлог войти в парадную дверь?

* * *

Наутро, придя в резиденцию шейха, я застала Махиру в саду. Прикрывая лицо вуалью, она раздавала указания слугам, заканчивавшим устанавливать сетку. Вход в эвкалиптовую рощицу они устроили из арочной шпалеры, и элегантность вольера для медоежек превзошла все мои ожидания.

Мои зверушки оживленно щебетали в клетке, вцепившись в прутья и выставив наружу узкие мордочки. Отпустив слуг, Махира откинула вуаль и наклонилась, чтоб разглядеть их поближе.

– Они меньше, чем я думала, – заметила она.

– В противном случае, – пояснила я, – их было бы гораздо труднее держать в неволе.

Открыв дверцу клетки, я отступила назад и поманила Махиру за собой. Медоежки весьма любопытны и относительно смирны, но куда более предприимчивы, если не стоять у них над душой.

Через пару минут они осторожно выбрались из клетки и быстро нашли дорогу к ближайшим цветам эвкалиптов. Гикара тут же уткнулась мордочкой в один из них, будто ее морили голодом целый месяц кряду.

– Вот маленькая обжора, – с нежной улыбкой сказала я.

Мы принялись обсуждать вопросы ухода за ними. Ближе к концу разговора я заметила мелькнувшую за сеткой и листвой эвкалиптов фигуру человека, направлявшегося к нам.

– Мы кого-либо ждем? – спросила я.

Махира не потянулась к вуали и не проявила ни малейшего удивления.

– Я уж думала, он не появится.

Поднырнув под сетку, закрывавшую арку, новоприбывший выпрямился. Сухайл…

Сердце затрепетало в груди. Да, я надеялась, что сия договоренность предоставит мне возможность поговорить с ним, но вовсе не ожидала этого так скоро.

– О небо, – невольно ахнула я, воровато оглянувшись по сторонам. – Беды из этого не выйдет?

Сухайл рассмеялся, хоть и не без некоторой натужности.

– Откуда же взяться беде, когда вы под таким надежным присмотром? – удивилась Махира.

Пожалуй, она была права. Если уж присутствия родной сестры Сухайла, да к тому же учащейся на имама, недостаточно, более надежной компаньонки не сыскать во всем мире.

– Благодарю вас, – сказала я, стараясь ничем не выдать, насколько ей благодарна.

Амамис и Гикара

Махира пожала плечами.

– Хусам осторожничает сверх меры. И это может вызвать куда больше слухов, чем если просто позволить вам вести себя как разумные взрослые люди. Если понадоблюсь, я буду заниматься вон там.

Достав из кармана плаща книгу, она отошла к небольшой скамейке в уголке эвкалиптовой рощи, неподалеку от Амамиса с Гикарой, увлеченно обследовавших новые владения.

Мы с Сухайлом неловко замерли у входа, не глядя друг на друга. Он нарушил молчание первым.

– Прошу простить меня за то, что не писал, – сказал он по-ширландски все с тем же знакомым легким акцентом.

– О, не стоит извинений, – заверила я.

Ответ прозвучал слишком громко. Умерив тон, я продолжала:

– Рада узнать, что у вас все благополучно.

Сухайл кивнул (я видела это краем глаза). Руки его были сложены за спиной.

– Моя семья… все наше племя… в последнее время испытывает некоторые трудности. И, надо сказать, уже довольно давно. Не первый год. Я был слишком занят этим.

Я поразмыслила, что бы такого сказать, чтоб это не прозвучало глупо, но в голову не пришло абсолютно ничего.

– На мой взгляд, сейчас семья ваша поживает неплохо.

Сухайл поднял руку, сорвал эвкалиптовый листок, растер меж пальцев и вдохнул его свежий аромат.

– Вполне. Хусам не давал мне скучать. Поручал присматривать за делами – в основном, здесь, в Куррате, пока сам ездил ко двору калифа. До тех пор, пока не отослал меня в пустыню.

От этого вопроса я удержаться не смогла:

– А как давно это случилось?

– Незадолго до отъезда вашего предшественника, – с иронической улыбкой отвечал он.

Иными словами, в то время, когда шейх узнал о неизбежном отъезде лорда Тавенора и о том, что на смену, по всей вероятности, прибуду я – а если не я, так Том, с ног до головы запятнанный сотрудничеством со мной. Но этого я сказать вслух не могла и посему перешла к более безобидной, по собственным рассуждениям, теме:

– Чем же вы занимаетесь там, в пустыне? Поиском драконианских руин?

Об этом спрашивать явно не стоило. Лицо Сухайла сделалось непроницаемым, словно каменное.

– Нет. Отражаю набеги бану сафр. Одного из мятежных племен.

Эта фраза ровным счетом ни о чем мне не говорила, и я не стала продолжать расспросов: в тот миг меня интересовала отнюдь не внутренняя политика Ахии.

– Извините. Надеюсь, обходится без особого кровопролития?

– Обходилось. До недавнего времени.

Я вспомнила о дурных вестях, привезенных Сухайлом в тот, первый приезд, и у меня защемило сердце.

– А как поживаете вы? – тоном человека, пытающегося уйти от слишком мрачной темы, спросил Сухайл. – С виду у вас все в порядке.

Я вкратце поведала о событиях, что привели нас с Томом в Ахию, и с немалым удовольствием рассказала о некоторых подвигах Джейка в Сантли. На протяжении рассказа Сухайл сделался несколько больше похож на себя самого и даже рассмеялся, услышав об инциденте у школьного рыбного пруда. В конце концов, это же он научил моего сына хорошо плавать, хотя вряд ли имел в виду подобное применение сей науке.

Но выражение глаз Сухайла узнать было несложно. Два долгих года, в юности, в тот самый период жизни, что назван в первом томе моих мемуаров «серыми годами», я видела его каждый день – в зеркале. Ради родных я отреклась от интереса к драконам, и после этого моя жизнь утратила все краски. Волею случая, мое примерное поведение в конце концов было вознаграждено, и о пути, что привел к текущему положению дел, я не жалела ничуть. А вот Сухайл…

Сказать ему обо всем этом я не могла. Я слишком мало знала о его положении, и беспардонно вмешиваться, полагая, будто я знаю, что для него окажется лучше, только потому, что сама пережила нечто подобное, было бы верхом самонадеянности. Быть может, ему уже подыскали невесту из хорошей семьи, которая не станет возражать против того, что муж будет разъезжать по свету, изучая древние развалины. Быть может, Сухайл вовсе не прочь выручить брата, когда племени требуется помощь. Возможно, сложившаяся ситуация – не навсегда, и, чтобы вернуться к прежней жизни, ему нужно лишь немного потерпеть. Все это было в равной степени вероятным – и уж точно совсем не моим делом.

Однако кое-что другое было делом моим и только моим. А именно – то, что со дня той, первой встречи во внутреннем дворе резиденции, неизменно хранилось у меня в рукаве, поджидая удобного случая. И если оно хоть немного скрасит «серые годы» Сухайла, на душе у меня станет намного легче.

Вынув из рукава свернутый лист бумаги, я попыталась, приличия ради, хоть немного расправить его.

– Вот. Это вам, – сказала я, и, видя настороженный взгляд Сухайла, добавила: – Нет-нет, ничего неподобающего. Можете вывесить это на главной площади города, и никто слова дурного не скажет.

В самом деле, большинству даже не понять, что это…

Сухайл принял у меня бумагу и развернул ее. Разворачивать пришлось довольно долго: то был лист папиросной бумаги, в расправленном виде довольно большой. Покосившись в сторону Махиры, я заметила, что она смотрит на нас, не скрывая любопытства.

Стоило Сухайлу увидеть, что перед ним, у него задрожали руки.

– Это тот самый камень.

Да, то был Камень с Великого Порога, как его называют в наши дни, хотя тогда сие название, ныне общеизвестное, существовало только в моей голове. Эту каменную плиту с вырезанными на ней письменами я обнаружила, обследуя Великий Мулинский Порог, но о ее научной ценности даже не подозревала. Между тем на ней, как, без сомнения, известно большинству читателей, имеется двуязычная надпись – один и тот же текст, изложенный по-дракониански и на нгару. Первый язык в то время был для нас тайной за семью печатями, но второй вполне поддавался переводу; таким образом, Камень с Великого Порога послужил ключом к шифру, позволившим наконец-то расшифровать драконианские письмена и раскрыть их секреты.

– Некто вернулся к тому самому водопаду, – пояснила я, совершенно забыв, что не говорила Сухайлу, где находится камень, – и снял для меня оттиск. Я хотела, чтоб он достался вам.

Сухайл поднял на меня полный изумления взгляд и пригляделся к бумаге пристальнее.

– Так это – оригинал?! Изабе… э-э… умм Якуб, – поправился он, – будь о нем где-либо напечатано, я бы услышал, даже сейчас. Сколько же он пролежал у вас?

Щеки мои обдало жаром. Еще немного, и я начала бы ковырять ногой землю, как девчонка, застигнутая за какой-то проказой.

– Совсем недолго.

Сухайл молчал, не сводя с меня взгляда.

– Ну, хорошо: чуть больше года.

Сухайл издал невнятный звук – то ли отрывисто хохотнул, то ли взревел от ужаса.

– Во имя всего свя… уж вам-то следовало бы понимать! Держать в тайне нечто настолько важное для…

– Я все же не полная дура, – с сарказмом сказала я, прекрасно понимая, что все-таки выставила себя дурой, по крайней мере, отчасти. – Копий – несколько, и в моем завещании сказано, что в случае моей смерти они должны быть переданы научному сообществу. Я ни за что не позволила бы столь важным данным пропасть! Но…

Щеки пылали огнем. Отведя глаза в сторону, я встретилась взглядом с Махирой, что мне отнюдь не помогло: сестра Сухайла взирала на нас с неприкрытым любопытством.

– Понимаете, всю важность этой находки я осознала только благодаря вам. Без вас мне и в голову не пришло бы просить кого-либо вернуться туда и снять оттиск. И перевести его я не могу: я и современными языками владею из рук вон плохо. Да, среди моих знакомых есть ученые, работающие над проблемой драконианского, но никому из них не сравниться с вами в целеустремленности, и к этой находке никто из них не имеет ни малейшего отношения. Вот я и подумала, что будет справедливо, если первым этот текст получите вы.

Сухайл выслушал мои объяснения, не проронив ни слова. В конце концов я сумела заставить себя взглянуть на него, и от увиденного у меня захватило дух. Да, он вправду переживал «серые годы», и я только что влила в них целую реку красок! Он снова был полон жизни – таким я его не видела с самого дня расставания в Пхетайонге.

Возможно, держа оттиск в секрете от всех в надежде когда-нибудь передать его Сухайлу, я пустила по ветру весь свой профессионализм… но в эту минуту о принятом решении ничуть не сожалела.

Сухайл аккуратно – как бы чего не размазать – сложил бумагу по прежним сгибам. Конечно, оттиск был покрыт фиксативом, но осторожность лишней не бывает.

– Что ж, упрекать вас и дальше я никак не могу, – признал он. – Благодарю вас. Ваш подарок просто бесценен. Но обещайте обнародовать этот текст хотя бы теперь.

– Даю слово.

Нужно заметить, что сие обещание я честно намеревалась сдержать. Но, передав оригинал Сухайлу, я не могла сделать этого немедля: все прочие копии оставались дома, в Ширландии. К тому же долг перед Вооруженными Силами Его Величества не оставлял мне времени на подготовку текста к публикации, и наниматели остались бы крайне недовольны, начни я тратить время на труды, никак не связанные с текущими задачами. Знаю, все это слишком уж смахивает на отговорки, но, клянусь честью, задержка с публикацией была ненамеренной.

В этот момент Сухайл заметил любопытный взгляд Махиры и заговорил по-ахиатски, да с такой быстротой, что я едва могла разобрать одно слово из четырех. Сумела понять одно: он объясняет сестре, что за бумага вызвала у него столь бурную реакцию. Я же тем временем, не стараясь понять его слов, наблюдала за Махирой. Та выглядела задумчиво, почти никак не проявляла мыслей и чувств, но я полагала, что она довольна. Если мои догадки касательно ее привязанности к брату были верны, столь дорогой для него подарок должен был порадовать и ее. Действительно ли было так или нет, поступка моего она, по-видимому, не порицала.

Сухайл спрятал бумагу в карман вышитого халата и приложил правую руку к сердцу.

– Я никогда не забуду вашей щедрости, – сказал он. – Но… мне пора.

– Конечно, – сказала я и, не подумав, подала ему руку.

Сухайл отступил назад и с сожалением улыбнулся.

– Здесь вы уже не ке-анакаи.

То было напоминание о временах, когда мы вместе застряли на Кеонге. Среди кеонгских туземцев я считалась не женщиной и не мужчиной, а существом совершенно иным – «одержимой драконом», душой древнего чудовища, возродившейся в человеческом теле. В метафизическую часть сей концепции мы с Сухайлом не верили, однако ее социальный аспект был вполне реален и позволял обойти многие требования приличий… но лишь на время, и время это прошло.

– Да, конечно. Прошу прощения, – сказала я, сложив руки на животе и склонившись в неловком реверансе. – Надеюсь, мы еще увидимся. Думаю, чтобы наладить дела здесь, нам с Томом понадобится выехать в пустыню, и ваша помощь в этом была бы очень кстати.

– На все воля Господа, – ответил Сухайл.

Несмотря на всю ее проникновенность, прозвучала сия ритуальная фраза не слишком-то оптимистично.

Сухайл ушел, оставив меня с Махирой. Та отложила книгу, подошла ко мне и с неожиданной прямотой сказала:

– Он очень хотел поговорить с вами.

Я с ним – тоже.

– Спасибо вам за то, что устроили эту встречу, – сказала я, сама удивившись грусти в собственном голосе. Эта грусть, не менее чем всякое чувство долга, и послужила причиной следующих слов: – Теперь мне пора вернуться к работе. Пожалуйста, извещайте меня, как поживают медоежки.

Часть вторая

В которой мы дерзаем отправиться в пустыню, где к нашей работе проявляют интерес с весьма неожиданной стороны

Глава седьмая

Планы поездки в пустыню – Полковник Пенсит озабочен – Особенности ахиатской политики – Верхом на верблюдах – Знакомство с пустыней

– Если мы хотим попасть в пустыню, – сказал Том, – для этого нужны безупречные основания. Подробные. Не просто соображения, какую пользу это может принести, а подробный план исследований.

В наши дни подобными планами никого не удивить, но в те времена они были потрясающим отклонением от нашего обычного образа действий, заключавшегося в том, чтоб выехать в поле и на месте рассмотреть, что удастся обнаружить. (Этот способ прекрасно работал, когда набор имеющихся знаний был мал, и ученому достаточно было протянуть руку, а уж новые данные свалятся с неба сами.) Целую неделю мы с Томом трудились над планом, не покладая рук. Мы понимали: отказ в первом запросе только затруднит удовлетворение последующих, и, таким образом, первая попытка имеет наибольшие шансы на успех.

Шансы сии еще возросли бы, если бы поездки в пустыню пытался добиться только один из нас. Но, говоря откровенно, Дом Драконов не требовала нашего внимания ежедневно. Над установлением внутреннего распорядка прекрасно потрудился лорд Тавенор, и мы с Томом были нужны только в экстренных случаях (нужно заметить, нечастых), либо для изменения стандартных процедур. Менять что-либо в последних до получения данных, могущих служить основанием для нововведений, было бы нежелательно, и потому каких-либо резонов, не позволяющих нам ехать в пустыню вдвоем, кроме возможного несогласия полковника Пенсита, я не находила.

– Пожалуй, лучше всего сказать ему правду, – предложила я. – Вы много лучше меня разбираетесь в анатомии, но чтоб наилучшим образом зафиксировать все наши анатомические открытия, необходима я и мое мастерство рисовальщицы.

– И еще вы – лучший исследователь повадок, – согласился Том. – А не расписать ли подробно, кто возьмет на себя какие задачи? Некоторыми мог бы заняться любой из нас, но если мы скрупулезно распределим их все, от и до, то создадим впечатление, будто одному без другого ехать бессмысленно.

Вернувшись из Дар аль-Таннанина к себе, в дом Шимона с Авивой, я провела еще несколько часов, уточняя планы на предмет яиц медоежек. Животные эти откладывают яйца в гнездах из листьев, скрепленных смесью слюны и нектара, который, засыхая, приобретает густую, вязкую консистенцию. Часть яиц я собиралась оставить in situ[3], для сравнения – или, как это принято называть, в качестве контрольных экземпляров, а остальные поместить в различные условия. Каждое гнездо предполагалось снабдить термометром и поручить лейтенанту Мартону фиксировать температуру через равные промежутки времени. Я даже загодя приготовила бирки на лапы будущего потомства и указания сохранить всех погибших и мертворожденных для последующего изучения.

– Для всех участников будет лучше, если я на время уеду, – с сухой иронией сказала я Эндрю, показывая ему свои планы. – Мы начнем с незначительных отклонений и будем увеличивать их постепенно, так что данные, достаточные для каких-либо выводов, придется собирать не один месяц. Между тем лейтенант Мартон наверняка предпочтет, чтоб я не заглядывала ему через плечо каждые пять минут.

Проглядев мои записи, брат только покачал головой. Планы занимали добрый десяток страниц. Пятнадцать лет назад, проводя Великое Исследование Искровичков, я полагала, что подхожу к делу со всей возможной скрупулезностью, однако в то время была совсем новичком в научных методах. Теперь, овладев оными в большей мере, я действительно могла работать весьма и весьма скрупулезно.

– Когда ты упрашивала меня таскать тебе книги из отцовской библиотеки, – задумчиво проговорил Эндрю, – я и подумать не мог, к чему это приведет…

Слышать это было странно: по-моему, мой жизненный путь с самого начала и до текущего момента представлял собой идеальную прямую. Однако Эндрю, пожалуй, был в чем-то прав: одно дело – думать, что когда-нибудь младшая сестренка, возможно, займется изучением драконов, и совсем иное – встретить ее в чужой стране, за разработкой программы разведения драконов, да еще спешащую из-за угрозы надвигающейся войны.

– Надеюсь, это уведет меня много дальше, – с улыбкой сказала я. – Я пока что останавливаться не собираюсь.

На следующее же утро после того, как Том ознакомил с нашим предложением полковника Пенсита, Эндрю явился ко мне и сообщил, что мне надлежит, не заходя, как обычно, в собственный кабинет, явиться с докладом в то здание, где располагались солдаты. Я довольно охотно отправилась с ним, рассудив, что Том присоединится к нам там же, но в этом, как выяснилось, ошиблась.

– Кавалерственная дама Изабелла! Прошу, садитесь, – приветствовал меня полковник Пенсит, указав на плетеное кресло перед своим столом.

Между тем его адъютант притворил за мной дверь, и сие обстоятельство от меня не укрылось.

– Разве мы не ждем Тома?

– Его не будет, – ответил полковник. – Чаю?

– Да, пожалуйста, – механически ответила я, не зная, что и подумать.

Нужно отдать Пенситу должное: он не стал попусту тратить время на любезности, что только прибавило бы мне тревог.

– Я прочел предложение, присланное мистером Уикером, и нахожу его вполне здравым. Но есть один нюанс, а именно… наши отношения с аритатами.

Я сделала глоток чаю, дабы выиграть время на размышления, но, проглотив терпкий настой, так и не нашла причин, препятствующих разговору без обиняков, и посему спросила:

– Вы говорите о неприязни между мной и шейхом?

– Меня больше тревожит его брат, – сказал Пенсит, опускаясь в кресло.

Я никогда не посещала школы, но много раз слышала рассказы братьев, и в эту минуту почувствовала себя мальчишкой, вызванным к директору за какие-то прегрешения. Но я-то была женщиной взрослой и тут же напомнила себе о сем факте. К тому же, стесняться перед Пенситом мне было нечего, а прислушиваться к его суждениям обо всем на свете – вовсе не обязательно.

– Прежде, чем вы, кавалерственная дама Изабелла, приехали сюда, – продолжал он, – я ознакомился с вашими репортажами о кругосветном плавании на «Василиске». Хаджи Сухайл ибн Рамиз был вашим попутчиком, не так ли?

– Да, именно так, – со вздохом ответила я, отставив чашку в сторону, что предоставило мне возможность незаметно сцепить пальцы под столом, да как можно крепче. – Не лучше ли перейти прямо к сути? Вы опасаетесь, что я запятнаю честь Ширландии любовной связью с неженатым человеком?

– Этого я не говорил.

Естественно, не говорил – только намекал. Я на миг стиснула зубы и заговорила:

– Полковник, нет ли у вас привычки допрашивать подчиненных об их отношениях со всеми знакомыми дамами? Могу заверить: многие из них, если не большинство, сделали куда больше заслуживающего осуждения, чем я. Возможно, в это трудно поверить, но главная моя цель и забота здесь – драконы. Я взялась за их изучение вовсе не в надежде подыскать нового мужа. Более того: замужество принесло бы мне больше неудобств, чем выгод, так как немногие мужья на свете способны смириться с образом жизни, к которому я привыкла. Что до скандальных отношений, не связанных узами брака… это еще более неприемлемо, так как люди нередко сомневаются в моей профессиональной репутации и без подобных поводов для сомнений. Посему, сэр, можете быть спокойны. У меня нет намерений запятнать честь государства. Тем более когда рядом имеются драконы для изучения.

К тому времени, как сия отповедь, от фразы к фразе становившаяся все холоднее, подошла к концу, полковник Пенсит замер за столом, вытаращив глаза. Он явно был смущен, что вызвало во мне некую противоестественную жалость (я ожидала, что он разозлится). Когда я замолчала, он захлопнул раскрытый от изумления рот и, очевидно, твердо решил не открывать его, пока не будет абсолютно уверен в том, какие слова слетят с его языка.

– Что ж, – наконец заговорил он, скрипнув плетеным креслом, – рад это слышать. Потому что вполне согласен с вами и мистером Уикером: вам очень не помешало бы собрать побольше новых данных, а значит – выехать в пустыню. Ну, а поскольку там находится брат шейха… э-э…

Полковник откашлялся, и после этого в кабинете воцарилось неловкое молчание.

Памятуя о только что сказанном Пенситу, я изо всех сил постаралась не выказать радости от перспективы вновь увидеть Сухайла, да еще без присмотра его брата.

– Я очень рада, что мы пришли к соглашению, полковник. Когда нам с Томом следует быть готовыми к отъезду?

– По-видимому, как только я смогу вас отправить. Но подготовка займет некоторое время.

Поднявшись из-за стола, Пенсит прошелся из угла в угол, сложив руки за спиной на военный манер.

– Скажите, кавалерственная дама… что вам известно о внутренней политике Ахии?

Я заморгала, не понимая, к чему сия перемена темы.

– О внутренней? Боюсь, немногое.

– Понимаете ли вы, что означают слова «мятежные племена»?

Точно так же выразился и Сухайл там, в саду, но я об этом забыла, и после никого не расспрашивала.

– Я слышала их… но не более.

– Ахиаты, – пояснил Пенсит, – бывают, так сказать, двух типов. Сами они делят себя на «людей городов» и «людей пустыни» – по сути, на городских жителей и кочевников. Однако происхождение у всех одно: проследите родословную любой городской семьи, и увидите, что все они – выходцы из пустыни. Носят те же племенные имена, сыновей на несколько лет отправляют в пески, чтоб не забывали корней… и все в таком же роде. Но в последние лет этак сто эти две группы начали отдаляться одна от другой. Поэтому, придя к власти, правящая династия калифов решила вновь связать города с пустыней воедино. Теперь всеми племенами управляют шейхи наподобие Хусама ибн Рамиза, живущие в городах, за что им жалуют некоторые привилегии. Но некоторым племенам такой порядок не по нраву, и они отказываются подчиняться жителям городов.

– Понимаю. Это и есть «мятежные племена», – сказала я, вспомнив, о чем Сухайл говорил в саду. – И одна из таких групп называется… если не ошибаюсь, бану сафр?

Судя по брошенному на меня взгляду Пенсита, мне стоило бы скрыть свои познания в сем вопросе. Полковник, несомненно, задумался о том, где я могла их приобрести.

– Именно, бану сафр. Давние враги аритатов и, таким образом, враги калифа, поскольку его династия пришла к власти при аритатской поддержке.

Все это должен был знать Том, но говорить об этом полковнику я не стала – из опасений спугнуть установившийся между нами дух искренности и согласия, благодаря коему полковник заговорил со мной как с человеком, а не ходячей загвоздкой в облике женщины. Тем более что, проявив некую осведомленность, я вполне могла на этом не останавливаться.

– И, насколько я понимаю, не так давно с ними имели место… проблемы.

– Чертова уй… Прошу прощения, кавалерственная дама Изабелла. Множество, множество проблем. Вот почему я и завел этот разговор. Я прочел ваш с мистером Уикером план и вижу: вы можете внести в науку весьма ценный вклад. Но за последние несколько месяцев бану сафр совершили чуть ли не десяток набегов на стойбища аритатов. Погибли люди. Вы должны понять мою озабоченность.

Посреди речи полковника я раскрыла было рот, дабы уточнить, что я всего лишь надеюсь внести в науку весьма ценный вклад, но вовремя прикусила язык. Все это отвлекло меня настолько, что для продолжения разговора пришлось собираться с мыслями.

– Мне уже доводилось присутствовать при вооруженных столкновениях, полковник. И не раз.

– Я бы сказал, тем больше причин соблюдать осторожность.

– Согласна.

Я поднялась и подошла к стене с огромной картой Ахии.

– Вы не могли бы показать, о какой местности идет речь? Я знаю, что земли аритатов находятся в Джефи, но где лежат их границы?

Пенсит фыркнул.

– Границы? Границ я вам показать не могу. Они весьма ревностно оберегают их от врагов, но на карты вещи подобного сорта не нанесены. По крайней мере на те, что мне доводилось видеть. Но вот… – он подошел ко мне и обвел пальцем часть котловины между хребтами Кедемов и Фарайм. – Вот эта часть, грубо говоря, и принадлежит аритатам. А вот здесь кочуют бану сафр.

– А откуда нам доставляют драконов?

Пенсит фыркнул громче прежнего.

– Об этом вам лучше знать, кавалерственная дама Изабелла – все документы у вас. А если и в них не сказано, ничем помочь не могу. Знаю только, что здесь, – полковник постучал ногтем по карте в предгорьях Кедемов, – здесь драконов – как блох на собаке. Туземцы даже назвали эти места Лабиринтом Змеев.

В самом деле, название мне пришлось по душе.

– Так вот и ответ! Лабиринт находится вдали от территории бану сафр. И мы можем без всяких опасений отправиться туда.

– Вы отправитесь туда, где находятся аритаты, – возразил полковник, вернувшись к столу. – Вас одних, кавалерственная дама Изабелла, пустыня в два счета погубит даже зимой. А вот как только вы встретитесь с аритатами – да, всенепременно просите их увести вас как можно дальше от опасности.

Очевидно, сам того не сознавая, полковник заговорил так, будто моя поездка в пустыню – дело решенное. Я едва сумела сдержать улыбку. На некоторых людей прекрасно действует следующая тактика: отвлеки их внимание материями практическими – логистикой и тому подобным, они и забывают, что десять минут назад намеревались отстранить вас от дел. А к тому времени, как вспомнят, становится поздно: пойдя на попятный, только дураками себя выставят.

– Чем раньше мы отправимся, тем лучше, – сказала я. – Наша работа сильно зависит от времени года, и мне не хотелось бы упускать сезон.

Пенсит сделал пометку в своих бумагах.

– Я переговорю с шейхом. Снаряжением вас снабдим из армейских запасов, а если верблюдов и лошадей удастся выжать из него, это было бы идеально.

– Благодарю вас, полковник, – ответила я и поспешила удалиться, пока он не сообразил, что проиграл спор.

* * *

Эндрю отправили с нами – якобы затем, чтоб обеспечить в операции, считавшейся военной, присутствие военных, но кроме этого, подозреваю, и мне в провожатые. Обычно подобные меры меня весьма раздражают, но в данном случае я ничего не имела против. Сказать откровенно, отъезд казался чем-то сродни празднику: я отправлялась в экспедицию, в компании двух самых дорогих мне людей, прочь от суровых взглядов общества, а впереди меня ждали драконы.

Однако, когда мы собрались у караван-сарая на курратской окраине, я вела себя самым примерным образом. Отряд наш был невелик: я, Том, Эндрю и пятеро аритатов, которым предстояло охранять нас и заботиться о животных. Последнее было абсолютно необходимо, так как животные более чем вдвое превосходили числом людей: воспользовавшись оказией, шейх отправил своему племени несколько новых племенных жеребцов и верблюдов.

Будучи совершенно не знакомы с наукой езды на верблюдах, мы с Томом и Эндрю ехали на лошадях.

– Однако придется осваивать, – сказал Том, неприязненно глядя на невзрачных, неуклюжих с виду животных. – Там, в пустыне, они куда выносливее лошадей.

В первые два дня мы, более озабоченные иными транспортными вопросами, на это не отвлекались. Но на третье утро Том обратился к одному из ахиатов, человеку по имени Юсуф, с вопросом, не слишком ли обучение езде на верблюдах замедлит наш караван.

Юсуф с сомнением оглядел нас.

– Без привычки будет нелегко, – заметил он.

– А привычка достигается только упражнением, – сказала я самым рассудительным тоном.

Я еще ходила в юбках, но нашему грандиозному эксперименту это воспрепятствовать не могло. Пустынные кочевники все время носят длинные одежды, нередко ничего не надевая под них, как я узнала впоследствии. Верблюжье седло позволяет принимать множество разных поз. Искусные наездники могут сидеть, едва ли не скрестив ноги, так что ступни торчат вбок по обе стороны шеи животного, я же остановила выбор на более простой посадке – зацепилась коленным сгибом за переднюю луку седла, а другую ногу перекинула через ступню.

Такая посадка имеет некоторое сходство с ездой на лошади в дамском седле. Некто мог бы вообразить, будто для меня сие не составит никакого труда, но, говоря откровенно, дамским седлом я не пользовалась многие годы, предпочитая надевать юбку-брюки и ездить верхом. Мало этого, верблюжий шаг несколько отличается от лошадиного… не говоря уж об ощущении, порождаемом высоким ростом и горбом на спине «скакуна»: будто сидишь на верхушке очень шаткого холмика, с коего, несомненно, вот-вот свалишься. В противовес этому должна заметить: хотя верблюды и славятся зловредным нравом, верблюдица, на которой ехала я, оказалась животным вполне покладистым. Нет, я далека от того, чтобы назвать ее милой или привязчивой: скотина эта явно была себе на уме (поведение ее оказалось не слишком-то предсказуемым), однако мне доводилось ездить на куда менее сговорчивых лошадях, а любознательность ее натуры была достойна уважения.

Езда на верблюде действительно оказалась делом нелегким, но мало-помалу мы приспособились и двигались вперед довольно быстро. Здесь, вдали от реки, нас со всех сторон окружали скудные поля. Почва, из коей местные крестьяне умудрялись извлекать некую пользу, была невероятно суха – чудо, что она вообще приносила хоть какие-то плоды. Однажды, вскоре после полудня, проделав около половины пути, мы въехали в узкую долину меж подозрительно ровных, отвесных склонов. Лишь много позднее мне рассказали, что в древности, в эпоху дракониан, она могла быть каналом. Археологи обнаружили много свидетельств тому, что когда-то долину окружали обильные поля, конечно же, требовавшие большего количества воды, а в одном месте в стенке имелась брешь, из-за которой канал, по всей вероятности, и пересох.

Но в тот день я видела вокруг всего лишь еще один кусок унылой, совершенно не живописной земли, отделявшей меня от драконов. Продолжительность путешествия раздражала, заставляя меня, будто девчонку, запертую в одной карете с самой нелюбимой из теток, всей душой тосковать и думать: «Когда же мы наконец приедем?» Конечно, по отношению к спутникам это было несправедливо: всех их я любила куда крепче, чем самую нелюбимую из теток… однако дни все равно тянулись, будто недели.

Возможно, все вышло бы много быстрее, если б мы наняли барку вверх по реке и поехали сушей оттуда, однако тогда наш путь пролег бы по землям тааруфов, состоявших с аритатами не в самых дружеских отношениях. Только теперь я начала понимать, что Ахия (судя по картам – единое государство), вовсе не так монолитна, как мне казалось прежде. Старания властей добиться единства городов и пустыни несколько изменили сие обстоятельство, но племена по-прежнему контролировали свою территорию и подчинялись скорее собственным шейхам, чем калифу, восседавшему на троне.

Поэтому мы и отправились в путь посуху – через земли бану залит и далее, по владениям ишаридов. С течением времени поля уступали место все более и более сухой земле, и наконец мы – мало-помалу, сами не заметив, как – въехали в настоящую, без всяких сомнений, пустыню.

Пустыня вовсе не состоит из одних лишь песчаных барханов. Да, обычно пустыни представляют себе именно такими, однако мест, где сей образ совпадает с действительностью, в мире сравнительно мало. Как правило, пустынная земля камениста, жестка, кое-как поддерживает редкие колючие кустики и более пышную (если в этих местах, вдали от рек, хоть что-нибудь заслуживает сего эпитета) растительность оазисов и вади[4], угнездившихся в складках бесплодной местности. Вся наука выживания в пустыне заключается в умении отыскивать эти складки и сберегать воду в пути от одной до другой.

Более всего изумил меня тот факт, что перед нами – пустыня в самую зеленую ее пору: зимние дожди близились к концу, и все вокруг пребывало на пике цветения. Островки скудной зелени надолго сменялись твердой, спекшейся почвой, на коей не росло ни былинки, но стоило нам перевалить очередную возвышенность – и взгляду открывался ковер из дикой лаванды или алых анемонов, раскинувшийся в низинке меж двух холмов. Месяц-другой – и все это исчезнет без следа, сожранное верблюдами или выжженное, иссушенное неумолимым солнцем, однако в сей краткий промежуток времени пустыня словно кидалась из крайности в крайность – от мрачного, унылого бесплодия к чудесам жизни и красоты.

По ночам холод пробирал до костей, хотя дни были теплыми и неизменно солнечными. Солнце палило немилосердно; чтоб защитить лицо и шею, мне приходилось надевать и шляпу, и платок, а обнаженную кожу мы, не-ахиаты, смазывали особой мазью, дабы избежать ожогов. Правда, действовала мазь не так хорошо, как мог бы надеяться, например, Том, страдавший от солнца более всех остальных, но лучше уж хоть что-то, чем ничего.

Сейчас, задним числом, мне кажется, что этот монотонный, гладкий путь в пустыню был чем-то наподобие знака свыше. Нет, великим делам вовсе не обязательно должны сопутствовать тяготы и лишения, и экспедиция, начавшаяся без неурядиц, вовсе не обязательно пойдет вкривь и вкось… но почти весь мой опыт свидетельствовал об обратном. Посему иррациональные предрассудки подсказывали, что мне следовало бы насторожиться: такое безоблачное начало могло означать, что мы либо ничего не добьемся, либо немедленно по прибытии столкнемся с неприятностями.

Глава восьмая

У аритатов – Пустынная мать и пустынный отец – Гальбы – Задранный верблюд – Огонь в ночи

Шатры аритатов тянулись вдоль края вади цепочкой островерхих темных силуэтов на фоне зелени. Среди шатров расхаживали верблюды. Количество их – и шатров, и верблюдов – просто поражало: ведь я полагала, что кочевники должны жить мелкими группами, не более пары дюжин человек. Однако дело обстояло совсем не так. В то время племя аритатов занимало более трех сотен шатров (таков принятый среди кочевников метод подсчета населения) и владело десятками тысяч верблюдов. Конечно, в стойбище, куда мы прибыли, жили не все аритаты – все племя собирается на одном месте крайне редко, – однако и эта отдельная группа могла похвастать более чем полусотней шатров, в каждом из коих жило до десяти человек.

Подъехав поближе, мы спешились, и сопровождавшие нас ахиаты подбросили вверх по пригоршне песка (облако песка и пыли в воздухе служит в пустыне знаком мирных намерений). В ответ двое кочевников оседлали верблюдов и поскакали нам навстречу.

При сей первой встрече мои скромные лингвистические способности, как обычно, оказались не на высоте. Конечно, мой ахиатский улучшался день ото дня, но говоры сельских жителей всегда значительно отличаются от речи горожан, а именно городской (и не просто городской, а литературной) речью я и пыталась овладеть до сих пор. Из наших сопровождающих на городском диалекте лучше всех говорил Юсуф, отчего мы и общались в основном с ним, но, оказавшись среди кочевников, он словно бы перешел на некий совершенно иной язык.

Встречавшие указали нам шатер, стоявший в некотором отдалении от остальных. Провожаемые любопытными взглядами множества мужчин, женщин и детей, высыпавших из своих шатров, мы повели верблюдов туда. Ширландцев они видели не впервые, так как до нас, в самом начале всего этого предприятия, здесь побывал отряд наших солдат, высланный разведать обстановку, но я была первой ширландкой, посетившей их стойбище, да еще выглядела в платье цвета хаки весьма экзотично.

Шатер, куда нас отвели, стоял в стороне от других из-за его величины: если большая часть шатров держалась всего на одной центральной опоре, создававшей внутри одну «комнату», и лишь немногие могли похвастать тремя, в этом шатре их насчитывалось целых пять. У порога нас ожидал человек, одетый роскошнее остальных – в длинный белый (насколько сие позволяла обстановка) балахон. Это был шейх местного клана, хаджи Наиль ибн Даббас, человек, в иные времена не подчинявшийся бы никакой высшей власти. Теперь же, с учреждением единого управления пустыней и городами, он подчинялся в некоторых вопросах Хусаму ибн Рамизу. Благодаря сему факту и нашему статусу гостей, он приветствовал нас с величайшим почтением.

Нас немедля усадили на подушки и подали кофе с финиками. В углу, скрестив ноги, сидел человек, игравший на местном струнном инструменте под названием «ребаб». Снаружи зарезали и принялись разделывать верблюда для нашего ужина – и вовсе не одного из тех, что возят грузы в походах. Таким образом, мясо его было нежным, что также является знаком немалого уважения. (Естественно, все это выпало на нашу долю не из-за собственных наших заслуг, а потому, что мы прибыли от Хусама ибн Рамиза. Накормить нас жестким мясом старого верблюда или, что еще хуже, не подать верблюжатины вовсе было бы непростительным оскорблением в его адрес.) К нам присоединилось еще несколько человек из клановой знати, а остальные слушали у входа, стараясь не упустить ни слова из нашей беседы.

В кои-то веки мы не столкнулись с вежливым (а порой и не слишком-то вежливым) изумлением, с которым столь часто воспринимают нашу работу. Многим людям трудно понять, отчего мы с Томом рискуем жизнью ради каких-то научных знаний… однако стоит сказать им, что эти знания можно применить в войне – и никому даже в голову не придет сомневаться в нашем умственном здравии. Наиль ибн Даббас особой воинственностью не отличался, так как с приходом к власти нынешней династии калифов аритаты зажили жизнью куда более мирной, чем прежде, однако воинскую доблесть ставил превыше всего остального и, зная, что мы изучаем драконов с военными целями, всячески это приветствовал.

В присутствии людей, облеченных властью, мне всегда делалось не по себе, и потому я была только рада отужинать с женами и прочими родственницами шейха, а не в мужской компании. И обрадовалась еще сильнее, когда мы наконец-то покинули шейхов шатер. К тому времени снаружи совсем стемнело, путь освещал лишь тоненький серп луны, и мне оставалось только одно – слепо полагаться на Юсуфа. Так мы пересекли стойбище и подошли к еще одному шатру, ничем не отличавшемуся от остальных, крытому темным войлоком из козьей шерсти.

Полог над входом, с наветренной стороны, был приподнят. Внутри шатра мерцал неяркий свет. Сторожевой пес встретил нас лаем, но кто-то, выступив наружу, потрепал его по макушке, и лай стих. Несмотря на полную темноту, по одному лишь силуэту, я тут же узнала Сухайла – и, в свою очередь, замерла от неожиданности, точно так же, как он, увидев нас во дворе дома брата. Конечно, я знала, что он в пустыне, у аритатов, но это племя состоит из множества кланов, разбросанных по множеству стойбищ. О том, что Сухайл именно здесь, меня никто не предупредил.

Ничего странного в этом не было. Скорее всего, никто здесь не имел причин думать, будто мне не все равно. По-видимому, сплетни и слухи о моем поведении так далеко не добрались.

Том с удивлением приветствовал его и получил в ответ извинения.

– Я только что вернулся в стойбище, – объяснил Сухайл, – иначе застал бы вас еще в шатре шейха. Мы не ожидали вас так скоро. Прошу, входите.

Приглашение было адресовано всем четверым – Тому, мне, Эндрю и Юсуфу. Воспользовавшись удобным моментом, я одернула платье, поправила прикрывавший волосы платок и последовала за мужчинами.

По-видимому, Сухайл вернулся с охоты. На шестке в углу шатра сидел великолепный сокол, а женщина, сидевшая у огня, ощипывала одну из десятка некрупных птиц – вероятно, плодов усилий Сухайла (или, точнее, его сокола). Вытерев руки, она поднялась и, вместе с еще одним мужчиной, приветствовала нас на местный манер.

Оба они были много старше Сухайла и смуглее лицами.

– Это умм Азали и абу Азали, – представил их Сухайл. – Моя пустынная мать и мой пустынный отец.

Все это было сказано по-ширландски, так что о недопонимании не могло быть и речи.

– Пустынная мать? – переспросила я, окинув женщину взглядом.

Особого сходства между пожилой парой и Сухайлом не наблюдалось – даже с учетом того, что оба заметно исхудали от пустынной жизни. Сухайл отнюдь не был толст, но рядом с кочевниками, словно бы сшитыми из дубленой кожи, и он, и мы все казались упитанными до неприличия.

– Они растили меня, как приемного сына, – пояснил Сухайл. – Таков обычай, многие из нас, городских, его придерживаются. Дабы не забывать, откуда мы родом.

Да, о чем-то в этом роде упоминал и Пенсит. Мне захотелось расспросить Сухайла подробнее, однако это было бы невежливо. Старики захлопотали вокруг, усаживая нас и угощая кофе с финиками. Несмотря на смешанное общество, присоединилась к нам и умм Азали, а посему и мне уклониться не удалось. В результате той ночью я допоздна не могла заснуть: вообще-то я не имею привычки пить кофе после захода солнца.

Беседа оказалась приятной, хотя и довольно-таки непоследовательной, а местами вовсе неразборчивой. В пустыне всякий путник обязан поделиться с хозяевами новостями из пройденных земель. По пути сюда Юсуф разговаривал со всеми встречными кочевниками и теперь пересказывал все, что слышал от них, но для меня это мало что значило – даже когда удавалось понять, о чем идет речь. Я в основном молча изучала шатер, сшитый из широких полос козьего войлока и удивительно скудно обставленный. Казалось, я вновь очутилась среди мулинцев, и в некотором смысле так оно и было: ведь аритаты тоже народ кочевой, а материальное имущество для кочевника – скорее не роскошь, а бремя.

Как вы, возможно, понимаете, наблюдала я и за Сухайлом – незаметно, исподволь. Здесь он был куда больше похож на себя прежнего, и это радовало, но также немного удивляло. Помня о его любви к морю, я едва ли не ожидала, что здесь, среди безводной пустыни, он зачахнет от тоски. Однако в шатре пустынной матери и пустынного отца ему явно было гораздо уютнее и спокойнее, чем во дворце брата. А если он почти не говорил со мной и даже не глядел в мою сторону – что ж, я обещала Пенситу держаться в рамках приличий, и подобная помощь с его стороны была даже кстати.

Наконец Сухайл перешел на ширландский, и я снова вернулась к общей беседе.

– Завтра, – сказал он Тому, отвечая на вопрос, коего я не расслышала. – Сегодня уже слишком поздно. Кроме этого, здесь было много споров о том, кто примет вас в своем шатре. Будь я в отъезде, вы остановились бы у шейха, однако я здесь, и в споре победил абу Азали.

Разговор шел о нашем ночлеге. Конечно же, снаружи было слишком темно, чтоб устанавливать привезенную с собой палатку, но я как-то не думала, к чему это может привести, и теперь слова Сухайла вызвали во мне разом облегчение и тревогу. С одной стороны, у шейха я чувствовала бы себя неуютно, с другой же, если кто-нибудь узнает, что я ночевала с Сухайлом под одной крышей…

Однако под той же крышей нашли приют Том, Эндрю, абу Азали с умм Азали и Юсуф. Что непристойного можно совершить в такой тесноте? Разве что невзначай наступить на кого-нибудь, поднявшись среди ночи. Так или иначе, никто из остальных, похоже, не усматривал во всем этом ни малейших причин для тревог, а посему и я воздержалась от возражений.

На следующее утро мы занялись обустройством собственного жилья. При помощи фраз, которым научил его Сухайл, Том официально, от имени всей нашей ширландской троицы, испросил у шейха позволения стать «протеже» абу Азали – иначе говоря, гостями под его защитой и покровительством. Так поступают кочевники, задерживаясь в гостях надолго. Позволение шейха дало нам право разбить палатку рядом с шатром абу Азали, будто членам его семьи. Более того, пустынные родители Сухайла приставили к нам девушку по имени Шахар, дочь их сына Азали, дабы та заботилась о наших бытовых надобностях. Для нее это сочли хорошей школой: вскоре ей предстояло войти в тот возраст, когда она сможет выйти замуж и сделаться хозяйкой в собственном шатре.

Все это сразу же заставило меня вспомнить о Лилуакаме – туземной девушке, что была моей «женой» во время вынужденной задержки на Кеонге. Конечно, здесь не нужно было ничего делать для вида, и Шахар не требовалось повода для отсрочки брака до тех пор, пока жених не будет к нему готов, однако мое хозяйство вновь послужило учебным полигоном для будущей жены. За дело Шахар взялась весьма целеустремленно и твердо пресекала все наши с Томом попытки взять часть ее обязанностей на себя. Возможно, из собственной старательности, а может, из почтения к нам как соратникам Хусама ибн Рамиза – об этом я судить не могу.

Таким образом, мы – в кои-то веки – оказались избавлены от всех забот, кроме собственных изысканий. В связи с этим мы с Томом на следующий же день начали расспрашивать, кто мог бы указать нам путь к драконам.

Расспрашивать пришлось абу Азали, так как Сухайл куда-то исчез. Объяснить, что нам требуется, оказалось задачей не из легких – пришлось прибегнуть к помощи Юсуфа, – но, едва поняв, в чем дело, пустынный отец Сухайла обрушил на нас целый водопад слов. Выслушав его ответ, Юсуф скроил брезгливую мину.

– Вам нужен один из гальбов, – объяснил он. – Аль-Джелида. Сейчас его в стойбище нет, и никто не знает, когда он вернется.

– Кто же такие гальбы? – поинтересовался Том.

Юсуф выразительно сплюнул наземь.

– Мерзкие пожиратели падали. Однако пустыню знают.

Конечно, ответ сей мало что мог объяснить. В ходе дальнейших расспросов выяснилось: гальбы – племя («Если они вообще достойны так называться», – не преминул заметить Юсуф), непохожее ни на одно из иных ахиатских племен.

Мало этого, некоторые утверждают, будто они и вовсе не ахиаты, а потомки иного народа, пришедшего в Ахию из каких-то других земель. Так ли это, или нет, образом жизни они разительно отличаются от всех прочих кочевых племен. Постоянной территории они не имеют и платят другим племенам пошлины за покровительство и право прохода через их владения. Закон запрещает им владеть лошадьми, а у большинства нет даже верблюдов. Вместо этого они разводят овец и ослов особой породы, ценящейся в Ахии выше любых других. Живут гальбы в основном охотой, а кроме того продажей окрестным племенам товаров собственной выделки и оказанием лекарских услуг. По этой причине, а еще оттого, что им запрещено ходить в набеги и воевать, кочевники презирают их, как простых ремесленников; репутацией же «пожирателей падали» они обязаны тому, что не разделывают туши скота и дичи ни по сегулистскому, ни по аманианскому закону.

Однако пустыню – чего не отрицал даже Юсуф – гальбы знают превосходно. Поскольку в войны они не ввязываются, а ходить имеют право по всей Ахии, обычные племена время от времени нанимают их в проводники, и гальбы указывают им путь к новым пастбищам либо к укромным источникам воды. Очевидно, в поисках кладок драконьих яиц аритаты также прибегали к помощи гальбов, и человек по прозванию аль-Джелида был одним из тех, кто помогал этому стойбищу.

Порасспросив других кочевников, Том узнал, что аль-Джелида ушел отнести семье заработанное – а может, закопать его в потайном месте, как обыкновенно поступают гальбы, не испытывая срочной нужды в деньгах. (Пятьдесят лет тому назад ширландский путешественник Сол Уэсткомб даже издал сенсационную повесть о тайных сокровищах «гелибов», за коими без малейших успехов охотился в здешних горах, пока не погиб под обвалом. Скорее всего, отыскав скудную плату, полученную аль-Джелидой, он был бы немало разочарован.) Но жители стойбища заверили Тома, что сейчас помощь гальбов нам ни к чему: яиц в это время года не найти, а чтоб отыскать драконов, достаточно собственных глаз.

Живя у мулинцев, мы были вынуждены то и дело откладывать работу: отказ от участия в жизни стоянки неминуемо сочли бы непростительно антиобщественным. Однако здесь мы находились с санкции шейха, и посему нам надлежало заняться своими делами в самом срочном порядке. Возможность приступить к делу представилась на следующий же день – точнее, на следующую же ночь.

Мы с Эндрю отправились разыскивать Сухайла. Оставив нас на попечении своих пустынных отца и матери, он куда-то исчез. Из объяснений умм Азали мне удалось понять, что его можно найти в шатре местного шейха. К этому шатру я подошла с трепетом: что, если, явившись без предупреждения, я нанесу ему оскорбление? – но младшая жена шейха, Генна, встретила меня у входа, как ни в чем не бывало. От нее я узнала, что Сухайл где-то в стойбище.

В конце концов мы отыскали его меж двух рядов шатров, в окружении четверки грациозных, поджарых псов. То были салуки, собаки местной породы, известной не менее ахиатских скакунов и верблюдов, борзые – широкогрудые, узкобедрые, словно гепарды или степные змеи Байембе, с длинными, пышными очесами на задней части ног. Они резвились вокруг Сухайла, вывалив языки и скаля зубы в собачьей улыбке, а тот ласковой рукой трепал их за уши. Стоило нам приблизиться, собаки замерли, настороженно уставившись на нас. Мы с Эндрю протянули им пальцы, но, даже обнюхав нас, салуки остались начеку и игры не возобновили.

– Умм Якуб, – почтительно приветствовал меня Сухайл, поднявшись с корточек и отряхнув руки от пыли. – Капитан Эндмор. Надеюсь, вы устроились неплохо?

– Да, прекрасно, – ответила я. – Шахар бинт Азали… Ваша… она ведь считается вашей племянницей, верно? Она навела уют в нашей палатке с быстротой, достойной всяческой похвалы. Просто счастье, что у нас такая помощница.

Это была не самая изящная из светских бесед, какие мне доводилось вести, но, к счастью, в самом скором времени нас выручила внезапно поднявшаяся суматоха. На краю стойбища раздались крики и топот. Обернувшись на шум, я увидела мальчишку, галопом мчавшегося к нам на верблюде. Казалось, всадник вот-вот соскользнет, свалится с верблюжьего горба, но не тут-то было. Подскакав к нам, он осадил верблюда так резко, что едва не перелетел через его голову, спрыгнул наземь и, не переводя дыхания, заговорил. О чем – я понять не смогла. Пришлось ждать перевода.

Выслушав мальчишку, Сухайл повернулся к нам.

– Дракон задрал и унес одного из верблюдов, – пояснил он.

– Проклятье! – воскликнула я и тут же виновато втянула голову в плечи. Общение с Эндрю сказалось на моих манерах не лучшим образом. К счастью, Сухайл слышал от меня крепкие выражения и прежде, когда я слишком много времени проводила среди моряков, ничуть не уступавших в сем отношении брату. – Не помешаю ли я пастухам, если буду сопровождать их на выпас в будущем? – спросила я, сбавив тон. – Сидя в лагере, я никогда не увижу дракона за охотой.

Сухайл мимолетно улыбнулся, но эта улыбка тут же померкла, сменившись прежней сдержанной замкнутостью.

– Вы пропустили лишь самое начало охоты. Если вам хватит смелости – то есть если вы не боитесь львов и гиен, – сможете увидеть много больше.

Мера моей храбрости (не говоря уж о безрассудстве) была ему прекрасно известна.

– Уж не хотите ли вы сказать… – я осеклась, подняв от изумления брови. Сердце затрепетало, точно у юной леди на первом балу. – Уж не хотите ли вы сказать, что все эти истории правдивы?!

– Откуда же мне знать, что за истории вам доводилось слышать? – ответил он с непринужденностью, какой я не замечала за ним со времени приезда в Ахию. – Однако вскоре вы сами сможете убедиться, что правда, а что – нет.

Засим Сухайл отвел нас к еще одному из кочевников – к некоему Хайдару ибн Вахиду. О возрасте его судить было нелегко: пустыня обходится с человеческой кожей неласково, и загорелое, обветренное лицо нового знакомого вполне могло принадлежать человеку от тридцати до шестидесяти. То был не пастух, скорее охотник, нередко выезжавший в пустыню с соколом на перчатке и возвращавшийся с богатой добычей – дрофами, рябками, турачами, кроликами, лисами и тому подобным. Выслушав просьбу Сухайла, он оседлал верблюда и покинул стойбище, а вскоре после полудня вернулся, указал на черные пятнышки в небе и не без труда пояснил на городском диалекте:

– Стервятники. Нам нужно туда… но не очень близко.

Незадолго до наступления сумерек мы – я, Эндрю и Том – выехали из стойбища в сопровождении Хайдара с двумя его товарищами. Сухайл, к немалому моему сожалению, с нами не поехал. Наши ахиатские спутники отыскали возвышенность невдалеке от того, что привлекало внимание стервятников. Направив туда бинокль, я увидела верблюжью тушу, несколько поклеванную падальщиками, однако еще не сожранную целиком. Дракона поблизости не оказалось.

Мы подождали несколько часов, но результата это не принесло. Для меня это было первой ночевкой в пустыне – не в шатре, не в палатке, а под открытым небом. Впечатления, если не считать пронизывающего холода… Скажу кратко: пустынная ночь фантастически прекрасна и в то же время жутка. Звезды в небе сверкали так, что не сравнить ни с чем. Серп прибывающей луны вскоре скрылся за горизонтом, но все вокруг было словно бы соткано из серебра и мрака, а каждый звук разносился на многие мили. Услышав хриплый рев льва, я сжалась в комок, но Хайдар успокаивающе покачал головой.

– Лев далеко, – пояснил он. – Сюда не придет.

Куда больше тревог – и вместе с ними надежд – внушил мне пугающий хохот, раздавшийся где-то поблизости. Услышав его, ахиаты взялись за оружие, я же попыталась определить, кто издает этот звук, но не сумела.

– Кто это?

– Гиены, – едва различимым шепотом ответил Хайдар. – Скоро верблюда найдут.

В темноте туша была еле-еле видна, но прежде, чем свет померк, я приблизительно запомнила, где она, и после недолгих поисков навела окуляры бинокля на ее темный, едва различимый силуэт. Вскоре вокруг него замелькали тени, и я вновь услышала странный клекот, столь подозрительно похожий на человеческий смех.

Хайдар, не раз видевший все это, на тушу верблюда не смотрел. Он наблюдал за небом в ожидании тени, что заслонит звезды.

– Сейчас… – прошептал он, и я едва успела вовремя опустить бинокль.

После долгих часов в темноте вспышка показалась потрясающе яркой. Снизу донесся жалобный вой и скрежет когтей о камень: уцелевшие гиены бросились в бегство. Но дракон описал дугу (я едва могла разглядеть его, отслеживая движение черной тени на фоне звезд), вновь ринулся вниз и пустил вслед убегающей дичи новую струю пламени. Поспешно вскинув к глазам бинокль, я отыскала взглядом туши гиен. Некоторые еще горели – особенно те, что остались лежать близ дохлого верблюда. Дракон опустился на землю и приступил к пиршеству.

Некоторые рассказы о пустынных драконах – чистая фантазия. К оным я причисляю и джиннов – духов, якобы порождаемых «бездымным огнем» драконьего дуновения. Однако, увидев эти вспышки в ночи, я поняла, откуда могли взяться подобные легенды. К тому же в том, что драконы – охотники крайне хитрые, нет ни малейших преувеличений. Они достаточно умны, чтобы, задрав одного зверя, использовать его как приманку для падальщиков, коим отводится роль главного блюда.

Ночная охота

Охотясь этаким образом, дракону нередко удается добыть столько мяса, что он остается сытым неделю и даже более. После этого он зачастую не в силах подняться в воздух и залегает где-нибудь поблизости, а если подходящего места рядом не найдется, с трудом ковыляет назад, в сторону родной пещеры, совершая короткие планирующие перелеты там, где позволяет рельеф местности. Укрывшись в безопасном месте, он впадает в спячку до тех пор, пока вновь не почувствует голод, и пробуждается только затем, чтоб передвинуться на солнце либо укрыться в тени – смотря чего душа пожелает.

К тому времени, как мы вновь оказались в уюте стойбища, меня неудержимо трясло от холода, но впечатления того стоили. В ходе работы я еще не раз совершала ночные вылазки и по мере возможности наблюдала за ночной охотой драконов, жалея об одном – что не могу, словно кошка, видеть в темноте. Даже научившись следить за звездным небом, первое появление дракона я нередко упускала: обычно они безмолвно планируют вниз, чтоб не спугнуть дичь хлопаньем крыльев.

Таким образом, начало работы оказалось весьма многообещающим. К несчастью, вскоре она была прервана – и никем иным, как давними врагами аритатов, бану сафр.

Глава девятая

Угнанные верблюды – Сухайл едет в погоню – Не в нас ли причина беды? – Сквозняк – Кошмарное путешествие – Бану сафр

Нападения бану сафр я не видела, точно так же, как не видела и нападения дракона на верблюжье стадо, поскольку на пастбище меня не было, однако пронзительные вопли, рев верблюдов и треск выстрелов слышала даже издали.

В тот момент я сидела у входа в палатку, в компании одного из лохматых, столь непохожих на грациозных салуки сторожевых псов, сопевшего у моих ног, и пыталась нарисовать сцену ночной охоты, основываясь не столько на скудных зрительных наблюдениях, сколько на собственной фантазии. Услышав внезапный шум, я вздрогнула и едва не обронила карандаш.

– Что это? – спросила я, сама не понимая у кого: никто из случившихся рядом по-ширландски не понимал.

Выглянувшая из палатки Шахар уставилась в сторону шума, сосредоточенно прикусив губу. Я повторила вопрос по-ахиатски, но не смогла понять ответа, пока Шахар не изобразила жестами, будто стреляет из ружья, хватает что-то и пускается наутек. Правительство Ахии предприняло серьезные шаги, дабы пресечь взаимные набеги кочевых племен, но окончательно изжить их не смогло, и так называемые мятежные племена были склонны нарушать сей эдикт чаще всех остальных.

Я бросилась к привязанному возле палатки верблюду, но безуспешно: Шахар схватила меня за рукав и остановила. Из града обрушившихся на меня слов я поняла лишь то, что я – идиотка, и в этом наша помощница была совершенно права. Чем я могла бы помочь, бросившись в бой безоружной? Однако Сухайл совсем недавно уехал осмотреть стада, а за ним – из любопытства – увязался и Эндрю.

Конечно же, к верблюду кинулась не только я. Практически все мужчины стойбища вскочили в седла с оружием в руках и мигом умчались, спеша присоединиться к битве. Однако набеги, по самой сути своей, заканчиваются в считаные минуты, и вскоре кочевники вернулись в стойбище, ведя с собой верблюдов – за вычетом тех, что были угнаны.

Вернулись с ними и Сухайл с Эндрю, но облегчение мое оказалось недолгим.

– Мы едем в погоню, – сообщил запыхавшийся Эндрю, спрыгивая с седла. – Если сумеем отбить верблюдов, пока скотокрады не доберутся до своей территории…

– Мы?! – едва не взвизгнув, перебила я. – Эндрю, ты с ними не поедешь.

– Отчего бы нет?

Мой главный резон состоял в том, что я не желала его потерять и не верила, что он удержится от риска… однако об этом я умолчала (но теперь – напишу, и, таким образом, Эндрю, наконец, узнает правду).

– Думаешь, полковник Пенсит скажет тебе спасибо за вмешательство в междоусобную стычку туземных племен?

– Кто бы говорил! – фыркнул в ответ Эндрю.

Я смерила его ледяным взглядом.

– Кроме этого, тебе просто не поспеть за остальными. На лошади – возможно, но взгляни: они седлают верблюдов, а на верблюде ты и ездить-то не умеешь. А с тактикой их ты знаком? А с уловками, к которым прибегают грабители, чтоб замести следы? А когда они наконец догонят грабителей, чем ты сможешь помочь? Много ли проку от одного лишнего стрелка?

Выпалив все это, я перевела дух и заговорила мягче:

– Эндрю, я понимаю: ты – солдат. И знаю, каково это – сидеть без дела, когда другие идут в бой. Но сам посмотри: не все же едут в погоню – даже из тех, кто отражал набег.

В самом деле, тех, кто собирался в путь и навьючивал верблюдов, было совсем немного – какая-то дюжина всадников. Среди них я заметила и Сухайла.

Первого, совсем негромкого ответа Эндрю я не расслышала.

– Хорошо, Изабелла, я никуда не поеду, – повторил он, повысив голос.

Я повернулась к нему и крепко стиснула его ладонь.

– Спасибо, – сказала я. – Мне и без того тревог хватает.

Тут появился и Том с винтовкой в руках и еще двумя на плече.

– Господи милостивый, и вы туда же? – невольно ахнула я.

Но Том молча прошел мимо, к Сухайлу и остальным, готовившимся к отъезду. Я подошла поближе как раз вовремя, чтобы услышать его слова:

– Возьмите. Думаю, пригодятся.

Приглядевшись, я заметила, что большинство преследователей вооружены лишь луками да копьями. У некоторых имелись и винтовки, но таких было меньше половины, и Сухайл к ним не принадлежал.

– Ваш полковник снабдил вас оружием, чтобы вы пользовались им сами, – сказал Сухайл, окинув взглядом винтовку, что протягивал ему Том.

– Ну, так сегодня я им и воспользуюсь, чтоб одолжить вам, – непреклонно ответил Том. – Сейчас оно вам куда нужнее, чем мне. Только верните, когда закончите.

С этими словами он едва ли не силой сунул винтовку в руки Сухайла, а две остальные прислонил к боку Сухайлова верблюда, бросившего на него раздраженный взгляд.

– Патронов у вас…

Не успели эти слова слететь с языка Сухайла, как Том вынул из задних карманов две картонки патронов и подал ему. Сухайл поморщился.

– Я хотел сказать, что патронов у вас не так уж много, и стоило бы их поберечь. Чтобы разделаться с этими собаками бану сафр, ружья нам не нужны.

– Но ведь и не помешают, – заверил его Том. – Доброй охоты.

Продолжать спор Сухайл не стал. Изо всех сил сцепив пальцы и прижав руки к груди, я наблюдала, как отряд мстителей садится в седла. Естественно, Сухайл не мог не пойти с ними – ведь он представлял здесь брата и потерял бы лицо, уклонившись от боя. Однако тревог моих это не уменьшало.

С их отъездом в стойбище воцарилась тишина. Во время набега несколько человек пострадали, но стоически переносили боль, пока их жены промывали и перевязывали раны. Высчитывая, как скоро отряд может вернуться, я едва могла усидеть на месте. Слишком уж много в этой задаче неизвестных… Насколько тверды их намерения? Сумеют ли они перехватить грабителей прежде, чем те доберутся до границы земель бану сафр? Если нет, повернут ли аритаты назад, или продолжат преследование на вражеской территории? Да, это было бы смело, но и куда более опасно…

Как бы там ни было, к ночи их ждать не стоило. Эндрю вызвался помочь аритатам стеречь верблюжьи стада – на случай, если, пользуясь отсутствием лучших воинов, к нам явится второй отряд грабителей: по-видимому, такова была тактика самых хитрых кочевников, хотя в данный момент подобного никто не ожидал. Я переоделась ко сну на своей половине палатки, которую делила с Томом, хоть и опасалась, что сие, за отсутствием в палатке других женщин, сочтут непристойным. Без злословия, надо заметить, не обходилась еще ни одна из наших экспедиций – даже в тех случаях, когда мы не делили меж собой одной и той же палатки. Однако пока официальным хозяином палатки числился Эндрю, он имел полное право дать приют в ней любому гостю, какому пожелает, даже в присутствии младшей сестры.

– Спасибо вам за то, что одолжили ему винтовки, – сказала я Тому из-за разделявшей нас занавеси.

– Не за что, – ответил Том, и, помолчав, добавил: – Я отдал бы левую руку за то, чтоб отправиться с ними. Эти набеги чинят аритатам бесконечные хлопоты, а причина, сдается мне, в нас.

Конечно, вражда между этими племенами тянулась с давних пор… но, насколько я могла судить, далеко не всегда проявлялась столь энергично.

– Боюсь, вы можете оказаться правы.

– К тому же я совершенно не представляю, что с этим делать, – добавил Том. – Вопрос-то не только в научном любопытстве: тут государство замешано, да не одно. Доставлять нам драконов и их яйца аритатам велел сам калиф.

Я согласно кивнула, хоть Том и не мог видеть этого сквозь толстый козий войлок занавеси.

– Тем больше причин поскорее достичь той точки, когда нам больше не понадобятся поставки из пустыни.

С этим я замолчала, погрузившись в раздумья, от коих меня вскоре отвлек Том, заметивший:

– Что-то вы притихли. О чем думаете?

Я грустно улыбнулась.

– Я думаю, нам следовало завести этот разговор до того, как я переоденусь ко сну, чтоб я могла пройти на ту сторону, не оскандалившись с головы до ног. А еще я не могу понять, какое дело бану сафр…

– До драконов? Сам уже об этом задумывался. Если помните, до того, как к власти пришли Мурасиды, они держали сторону прежней династии. Может, просто стремятся помешать калифу во всем, что бы он ни предпринял?

Как ни неприятно в сем признаваться, я от души надеялась, что Том прав. Это значило бы, что участие в сем предприятии Ширландии к конфликту относится лишь косвенно, и, таким образом, мы – только предлог, запалившая костер искра, но не хворост.

Все эти мысли вкупе с тревогой за Сухайла никак не давали уснуть. Обычно в поле я сплю как бревно, причем бревно весьма и весьма утомленное, но в эту ночь мне удавалось лишь ненадолго задремать, чтобы тут же проснуться от малейшего шума – от верблюжьего фырканья, от смеха вдали у костра и даже оттого, что за занавесью беспокойно ворочается Том. Я уж совсем было собралась окликнуть его и спросить, отчего ему не спится, но вдруг почувствовала на щеке легкое дуновение.

Проживи я в этой палатке подольше – сразу же заподозрила бы неладное. Но в тот момент я попросту решила, что это Эндрю, сменившийся с поста, откинул полог, чтобы войти внутрь. Однако в следующий же миг мой медлительный мозг указал на тот факт, что сквозняком тянет совсем с другой стороны.

Я повернулась к задней стенке – как раз вовремя, чтобы увидеть чью-то ладонь, а в ней – лоскут мокрой ткани.

Немедля откликнувшись на мое движение, ладонь зажала мне нос и рот и не позволила издать ни звука. Надо мной склонился некто, почти неразличимый в темноте. Пытаясь освободиться, я вцепилась в его предплечье и взбрыкнула ногами в надежде опрокинуть что-нибудь и поднять шум. Но поблизости не оказалось ничего подходящего, а самые отчаянные мои усилия не оставили на коже врага и следа. Будь проклята полевая работа, лишившая меня длинных ногтей и оставившая безоружной!

Но вовсе не эти неудачи заставили меня прекратить борьбу. Сознание, отделившись от тела, взмахнуло драконьими крыльями, взмыло в ночное небо… и больше я не видела, не слышала, не чувствовала ничего.

* * *

Очнулась я на спине верблюда, галопом мчавшегося во тьму.

В первой моей реакции на это не было ровным счетом ничего героического. Меня вырвало. Интенсивный приступ тошноты буквально вывернул меня наизнанку, а тряска вкупе с ночной темнотой, мешавшей устремить взгляд в одну точку, положения отнюдь не облегчала.

Сидевший впереди раздраженно буркнул что-то вполголоса. Конечно, я инстинктивно отвернулась в сторону, но это его не спасло. Однако, мало-помалу придя в себя, я не почувствовала за собой ни малейшей вины. Сомнений быть не могло: он (а если не он, то кто-то из его товарищей) одурманил меня до бесчувствия, после чего похитил.

Я попыталась закричать, но горло словно онемело. Однако даже мой жалкий писк заставил похитителя выхватить из-за пояса кривой нож и поднять его так, чтобы клинок блеснул в скудном свете звезд. Смысл сего жеста был предельно ясен, и я послушно умолкла.

В любом случае, никакого проку крики принести не могли. Судя по рельефу местности – ровной пустынной земле, совсем не похожей на вади, у которого стояла наша палатка – от стойбища аритатов мы успели порядком удалиться. Конечно, в пустыне звуки разносятся далеко, но на таком расстоянии мой крик, вероятнее всего, попросту приняли бы за хохот гиены – и то в самом лучшем случае.

Что тут еще можно было предпринять? Я попыталась выжать из растерянного разума хоть что-нибудь конструктивное, но все мои усилия результата не принесли. Начав брыкаться, я могла бы потерять равновесие и свалиться с верблюжьей спины, однако это кончилось бы только синяками да, может быть, парой сломанных костей. Одолеть сидевшего впереди силой нечего было и надеяться, а если бы это и удалось, остальные, ехавшие рядом, живо дали бы мне укорот.

Подумав об этих остальных, я начала оглядываться и вскоре увидела Тома. По пояс обнаженный, все еще без сознания, он трясся на другом верблюде, позади всадника. Только теперь, с великим запозданием, мне пришло в голову, что шум на половине Тома, принятый мной за обычное беспокойство во сне, по-видимому, произвел одурманивший его похититель. Если б не эта треклятая занавесь… хотя ее отсутствие тоже ничем бы не помогло: похитители просто точнее синхронизировали бы нападение, а то и применили силу. Некоторым утешением служило то, что смерть наша им явно была не нужна. В противном случае им проще было бы перерезать нам глотки на месте, не выкрадывая нас из стойбища.

Гонятся ли за нами аритаты? Привязанная за руки к седлу, оглянуться назад я не могла. Пожалуй, все зависело от того, удалось ли похитителям увезти нас тихо. Вполне возможно, о нашем исчезновении еще никто не знал. Но как только узнают…

Я обмякла, расслабилась, стараясь не навалиться на сидевшего впереди (о, если бы соображения благопристойности вынудили их усадить меня на собственного верблюда!). Лучшие воины стойбища отправились в погоню за скотокрадами. Может быть, тот, первый набег был устроен только для отвода глаз? Как бы то ни было, аритаты вряд ли смогли бы выделить много народу для второй погони. Конечно, на сей раз Эндрю не останется в стойбище ни за что, но много ли он сумеет сделать в одиночку?

Все эти соображения нимало не обнадеживали, но хотя бы позволили забыть о пронизывающем холоде, от коего пальцы босых ног успели онеметь до бесчувствия. Прижав ступни к теплым верблюжьим бокам, я съежилась в комок. Рассвет показался благословением небес, невзирая на то, что привала за ним не последовало. Остановились мы лишь незадолго до полудня, среди каких-то камней; несколько человек укрылись в их скудной тени, а остальные устроили из плащей нечто вроде крохотных палаток и скорчились внутри.

К тому времени меня начала терзать жажда. День выдался нежарким, но воздух был ужасно сух, а я не пила с самого вечера. Гордость так и подзуживала отказаться от протянутого мне тем, кто присматривал за мной, бурдюка: понимая, что это внушит мне чувство благодарности, я очень не хотела тем самым еще сильнее упрочить его власть над собой. Однако без воды было не обойтись, и чем дольше отказываться от угощения, тем драгоценнее покажется оно в итоге. Приняв бурдюк, я сделала глоток – всего один глоток, после чего похититель вырвал кожаный сосуд из моих рук.

Тома держали отдельно, в тени другого камня. Сколь бы плохо ни защищала меня ночная рубашка, ему, до пояса обнаженному, приходилось много хуже: его спина и плечи уже покраснели от солнечных ожогов.

– Простите, – сказала я своему надсмотрщику, стараясь как можно правильнее, пусть и на городской манер, выговаривать ахиатские слова, – не найдется ли у вас халата или плаща, чтобы укрыть нас от солнца?

Тот не ответил. Полоснув меня раздраженным взглядом, он поднялся и отошел к человеку, коего я тут же отметила, как предводителя захватчиков. Но забрезжившим в сердце надеждам не суждено было сбыться: вернулся мой страж всего лишь с тряпичным кляпом, который, несмотря на все мои протесты, и сунул мне в рот. Вскоре после этого схожим образом заткнули рот и Тому, и так мы проделали весь остаток пути – за вычетом тех редких минут, когда нас освобождали, чтоб напоить и накормить.

В то время я еще не понимала, отчего нам не заткнули рты с самого же начала. С полной уверенностью сказать не могу, но полагаю, что им было известно: по пробуждении средство, которым нас одурманили (позднее опознанное как эфир), вызовет неудержимую тошноту, и с кляпами во рту мы рискуем захлебнуться рвотными массами. Это-то и породило немало интересных вопросов: где они раздобыли эфир? У кого научились им пользоваться? Конечно, первооткрывателем сего препарата был ахиатский химик Шурак ибн Раад аль-Адраси… однако это отнюдь не означало, что эфир несложно достать даже посреди пустыни.

Недолгое время спустя нас усадили на верблюдов и повезли дальше. К ночи мне сделалось очевидно, что погоня вряд ли настигнет нас прежде, чем мы доберемся до вражеской территории, и посему, безуспешно пытаясь уснуть, дрожала я вовсе не только от холода.

Давние мои читатели и почитатели, возможно, помнят, что некогда, во время выштранской экспедиции, меня уже похищали посреди ночи. Однако разница между сими двумя ситуациями не могла бы быть более резкой. В тот, первый раз я оказалась в рискованном положении только по собственной глупости, теперь же не сделала ничего глупее попытки уснуть в собственной палатке. К тому же прежние мои похитители оказались людьми относительно достойными – да, контрабандистами, однако всего лишь зарабатывавшими на жизнь не слишком законными способами и отнюдь не желавшими кровопролития. В данном случае было очевидно: похитителям я нужна живой, но страдания, перенесенные мной в пути, их ничуть не заботят.

Из этого следовало, что на сей раз никакие уговоры меня не спасут.

Лежа на жесткой земле, я смотрела в ночное небо. Огоньки звезд покачивались, расплывались перед глазами. Сморгнув слезы, я разглядела в вышине знакомое созвездие – Кролика Коунели. Зрелище это, против всех ожиданий, оказалось столь уютным и успокаивающим, что я едва не разразилась смехом пополам с рыданиями. «Ну вот, – подумалось мне. – Хоть что-то привычное».

Кроме этого, знакомое созвездие позволило мне понять, в какую сторону мы направляемся. Из-за рельефа местности наш путь был несколько извилист, однако в общем и целом двигались мы к юго-востоку. Это могло оказаться полезным, и я сохранила сии сведения в памяти.

Путь продолжался весь следующий день (с обычной остановкой, когда солнце достигло зенита), и незадолго до заката мы прибыли во вражеское стойбище. К этому времени состояние Тома сделалось совсем скверным: обожженная солнцем, кожа его покрылась жуткими волдырями. Я еще во время первого привала распустила волосы, по мере возможности прикрыв ими шею, но мои пятки обгорели почти так же сильно, как и Томова спина. Планируя побег, все это следовало принять к сведению, иначе далеко не уйти.

Я не на шутку опасалась, что нас оставят лежать на голой земле. Но нет: нас оттащили в шатер, и после того, как один из захватчиков напоил нас, не стали затыкать ртов. По-видимому, причин бояться шума больше не было.

Это означало, что мы наконец-то можем переговорить.

– Том, с вами все в порядке? – немедля спросила я.

Глупый, конечно, вопрос – и все же в подобные моменты без него никогда не обходится. Том попытался сесть, но тут же душераздирающе вскрикнул, опершись о землю покрытым волдырями плечом.

– Лежите, не двигайтесь, – сказала я, оглядываясь вокруг в рассуждении, чем бы ему помочь. Шатер был практически пуст, но невдалеке стоял кувшин, в котором обнаружилась вода. Зачерпнув ее дешевым жестяным ковшиком, я напоила Тома, а затем утолила жажду сама. После этого я отыскала на полу тряпку (по-видимому, когда-то она была мужским головным платком), смочила ее и приложила к самым скверным из волдырей. От прикосновения к ним Том зашипел сквозь стиснутые зубы, но тут же расслабился и сказал:

– Да, так легче. Благодарю вас.

– Насколько я понимаю, эти люди – бану сафр, – заговорила я, не столько потому, что считала эту информацию важной, сколько затем, чтобы отвлечься от мрачных мыслей. – Если Сухайл с остальными отправились отбивать у врага какой-то пяток верблюдов, стоит надеяться, что они сделают то же и ради нас.

– Конечно. Надежда умирает последней… – Том шевельнулся, меняя позу, и снова скривился от боли. – Изабелла, если вам выпадет шанс бежать, бегите. Не ждите меня.

– Не говорите глупостей, – ответила я. Сердце забилось в груди с такой силой, что я едва ли не чувствовала на языке вкус собственного пульса. – Одна в пустыне я и двух часов не протяну.

Тем не менее о бегстве думал не только Том. Два дня и одна ночь… Верблюд легко может совершить такой переход без воды, да и человек переживет это путешествие. Но это – при условии, что мы сумеем найти такой же прямой путь назад, каким прибыли. Если же нет, уходить без запаса воды – в чистом виде самоубийство.

Не собиралась я и уходить одна, без Тома. Да, нам сохранили жизнь… но если один исчезнет, как знать, останется ли второй в безопасности (сколь ни опрометчивым было считать безопасным наше теперешнее положение)?

– Теперь, оказавшись здесь, освобожденные от кляпов, мы сможем хоть с кем-нибудь переговорить, – сказала я. – Возможно, предложить сделку… Ведь им же наверняка что-нибудь нужно.

– Выкуп, – предположил Том. – Но представьте, сколько времени займет доставка письма в Куррат, к Пенситу, или в Сармизи, к лорду Фердигану, и скоро ли последует ответ. Похоже, мы здесь надолго.

На сей ободряющей ноте мы замолчали.

Прежде чем за нами пришли, я дважды успела заново смочить тряпку на волдырях Тома. Увидев, что мы воспользовались водой из кувшина, один из вошедших выругался: по-видимому, то был хозяин шатра. Но докучали мы ему недолго: нас подняли на ноги и провели через стойбище в другой шатер.

Там нас ждала женщина. Увидев ее, я была немало удивлена: до этого я воспринимала бану сафр только как наших врагов и ожидала обнаружить здесь нечто вроде военного лагеря. Но это, конечно, было просто нелепо, ведь бану сафр – такое же племя, как и прочие, с женщинами, детьми и всеми остальными элементами обычной жизни. Не будь я полностью сосредоточена на том, чтоб удержаться на ногах, заметила бы все это и раньше, но… Во время езды я старалась держать ступни прижатыми к верблюжьим бокам, чтоб солнце не сожгло пяток, однако верхней части ступней уберечь не удалось, да и земля в стойбище была сплошь усеяна острыми камнями.

Женщина увела меня за занавеску и принялась осматривать, а кто-то еще, по всей видимости, занялся Томом.

– Меня зовут Изабелла, – негромко сказала я, пока она хлопотала вокруг. – Как вас зовут?

Ответа не последовало. Тогда я попробовала снова, вот только напряженность обстановки отнюдь не улучшила моего ахиатского:

– Пожалуйста, вода. Мои ноги – болеть. Холод – хорошо.

Но, судя по всему, осматривали меня не с тем, чтоб облегчить мои страдания: никакой помощи я не дождалась.

По завершении осмотра меня отволокли обратно в основную часть шатра. Там ждал какой-то человек. Вскоре ко мне присоединился Том, коего бросили рядом со мной на колени. Про себя я решила, что перед нами местный шейх: одет он был лучше остальных и держался так, будто привык повелевать.

– Вы говорите по-ахиатски? – спросил он.

Том кивнул. Измученный, он едва мог удержаться на коленях.

– Немного, – ответила я.

– Вы – соджана, – объявил шейх. – Вам это понятно?

– Пленники? – переспросила я по-ширландски, что, естественно, никакой пользы не принесло.

Припомнив слова, коими мы пользовались в отношении драконов, я перешла на ахиатский:

– В неволе?

Шейх кивнул.

– Прошу вас, – заговорила я прежде, чем он успел продолжить, – скажите, что вы хотите? От нас или от остальных. Деньги? Верблюды?

Как будет по-ахиатски «выкуп», я не знала, да к тому же никак не могла составить нужную фразу и объяснить, что буду рада вступить в переговоры.

Но шейх только покачал головой.

– За вами приедут другие. До тех пор останетесь здесь.

Другие? Вряд ли под оными имелись в виду аритаты. Некая неизвестная мне сторона? Но бану сафр – мятежное племя, не подчиняющееся городскому шейху… Однако речь вполне могла идти о каком-нибудь более влиятельном шейхе, правящим другим кланом бану сафр. А может, я ошибалась, и передо мной был вовсе не шейх. Настоящий шейх мог, например, отсутствовать, возглавляя скотокрадов, угнавших у аритатов верблюдов, а этот – дожидаться его возвращения.

– Если мы…

Тут я запнулась, в мыслях кляня свою неспособность к языкам. Я собиралась спросить, принято ли среди кочевников нечто наподобие белого флага, какого-либо знака мирных переговоров, под коим нам могут позволить снестись с друзьями и попросить их не совершать ничего неразумного, но не знала как. И даже не была до конца уверена, что хочу об этом просить: как бы я ни опасалась возможных последствий, предпринятая друзьями контратака могла оказаться лучшим шансом для бегства. Как знать, что случится после того, как нас передадут этой неведомой третьей стороне?

Шейх не стал дожидаться, когда я разберусь, что же хочу сказать, и уж тем более – как это сказать. Он молча покинул шатер, оставив нас наедине с нашими охранниками.

Глава десятая

Похититель, Брат и Жена – Странности в стойбище – Первая попытка – Снова сквозняк – Новое путешествие, на сей раз не настолько кошмарное – Отъезд Сухайла

Об отношениях наших пленителей несложно было догадаться. Судя по внешнему сходству мужчин и поведению женщины, я предположила, что двое мужчин, обитавших в шатре, – братья, а женщина – жена одного из них. Тот, что был ее мужем, участвовал в нашем похищении, а его брат – нет. Имен их я так точно и не узнала. По-моему, наш похититель мог зваться Муассиром, но при нас они держались молчаливо и друг к другу обращались крайне редко. В мыслях я называла их просто Похитителем, Братом и Женой.

Мы с Томом были привязаны к центральным опорам шатра прочными кожаными веревками, коих не могли бы так просто разорвать или развязать. Некоторую свободу передвижения они оставляли, но небольшую. Впрочем, мы в любом случае никуда уходить не спешили. Том почти все время лежал ничком на застеленной тряпьем земле, по мере возможности оберегая обожженную кожу, но, несмотря на все его старания, часть волдырей полопалась. Всякий раз, как мне давали воды, я оставляла часть, чтобы промыть его ожоги в надежде избежать заражения. По шатру мне приходилось ползать на четвереньках, подняв ступни в воздух, дабы ни обо что не оцарапаться. Но и это было возможно только в то недолгое время, когда мы с Томом оставались наедине: в ахиатском обществе показанная кому-либо пятка считается ужасным оскорблением, и в первый раз, едва подняв подошвы ног, дабы не повредить их, я тут же навлекла на себя карающий удар Брата. Это едва не привело к катастрофе. Том, бросившийся мне на помощь, тоже получил удар, а я рухнула наземь, бормоча извинения на смеси ахиатского с ширландским, и урок сей запомнила крепко.

С самого начала мне удалось одержать одну, пусть небольшую, победу. Похитители выволокли меня из палатки в одной лишь ночной рубашке, и я не могла забыть об этом обстоятельстве ни на минуту. Оказавшись в шатре Похитителя, я додумалась вот до какой тактики. Сжавшись в комок под одним из ковров, я принялась во весь голос требовать, чтобы меня надлежащим образом укрыли от взоров всех этих посторонних мужчин. В скором времени Жена приняла мою сторону: по данному пункту мы с ней сумели достичь единства. Конечно, я вспоминаю эту женщину без малейших симпатий и сомневаюсь, что она подняла голос в мою защиту, желая мне благополучия, однако я очень благодарна ей за сию, пусть невеликую, поддержку, какие бы побуждения ею ни руководили.

Таким образом, я получила приличную одежду, и головной платок, и даже пояс – Жена швырнула его мне с комментарием, коего я дословно понять не смогла, но тон явно подразумевал, что женщина, расхаживающая неподпоясанной, может навлечь на себя любые непотребства. Вещи были порядком поношены и не слишком чисты, однако ценности трофеев это ничуть не умаляло.

Представился нам и случай несколько отдохнуть от мер, предпринятых похитителями, дабы помешать нашему бегству. На следующий же день бану сафр свернули стойбище, направляясь к нетронутым пастбищам. Нас с Томом посадили в паланкин на спине одного из верблюдов и плотно задернули занавеси. Посему мы не видели, куда направляемся, и не могли быть замечены разведчиками, случись они поблизости, но также оказались укрыты от солнца. Да, внутри тут же сделалось душно, однако альтернативный вариант мог бы погубить Тома в считаные часы.

До новых пастбищ добирались два дня. Том полагал, что бану сафр заметают следы, чтоб помешать нашим друзьям отыскать нас. К этому времени у меня не осталось никаких сомнений: нас везут совсем не туда, куда увели краденых верблюдов. Пожалуй, бану сафр действительно устроили тот, первый набег лишь для отвода глаз, а истинной их целью были мы. Но кого же они дожидались?

Что ж, если побег невозможен, я хотя бы смогу получить ответ на этот вопрос.

Бегство представлялось делом в лучшем случае нелегким, и с дурно спланированной попыткой я спешить не хотела – из опасений лишь ухудшить положение. Острых предметов, которыми можно разрезать привязь, возле нас с Томом не оставляли. И даже в случае успешного освобождения от уз нам предстояло бы еще покинуть палатку никем не замеченными, либо без шума одолеть надсмотрщиков, после чего – украсть пару верблюдов (конечно, мы могли бы ехать и на одном, как по дороге сюда, но от этого животное быстро устанет, и преследователям будет легче настичь нас). В голову приходили грандиозные замыслы – к примеру, вспугнуть верблюдов, чтобы все стадо в панике ринулось прочь, вынудив бану сафр выбирать между пленниками и основным источником пропитания. Однако склонны ли испуганные верблюды бежать, не разбирая дороги, а если и да, то как вспугнуть целое стадо разом?

В поисках слабых мест, коими можно воспользоваться, я мало-помалу начала примечать кое-какие странности. Взять хоть ковры, устилавшие пол шатра – явно совсем новые: не испачканы, ворс не вытерся, узоры ничуть не поблекли. А посуда? Жена готовила пищу в медных котелках без единой царапины или щербинки, свойственных старой кухонной утвари. А множество золотых украшений? Дешевка, что было ясно даже мне, однако Жена весьма ими гордилась, и во время переезда на новые пастбища я видела, как она демонстрирует их другой женщине – причем в той самой манере, в коей обычно хвастают новыми приобретениями.

Все это указывало на богатство, обретенное в самом недавнем прошлом. Возможно, награду, полученную Мужем и Братом за доблесть. Правда, большая часть награды, по-видимому, предшествовала нашему похищению, но ведь бану сафр докучали аритатам уже довольно давно, а шейхам надлежит быть щедрыми к своим сторонникам. Но где раздобыл все эти богатства сам шейх? Бану сафр не поддерживали с городом связи, позволявшей богатеть их собратьям. Могли разве что вымогать с оседлых жителей деревень так называемое «братское» – то есть деньги за защиту и покровительство, что было весьма распространено до нынешних политических нововведений. (Конечно, можно сказать, что налоги, ныне взимаемые городскими шейхами и распределяемые ими среди своих племен, суть то же самое «братское», только под иным названием, но это непринципиально.) Однако положение «мятежного племени» вынуждало бану сафр ютиться на скудных отдаленных территориях, и деревни в пределах их досягаемости никак не могли обеспечить им великих богатств. Если так, откуда же взялись деньги?

– Вероятно, – прошептала я Тому, когда нам выпал шанс перекинуться словечком, – они поступают от тех, кто должен приехать за нами. От тех, кто дал задание помешать нашей работе.

Я более не сомневалась: участившиеся набеги – не просто следствие давней вражды. Они подхлестнуты попытками ловить и разводить драконов. Не стали бы бану сафр утруждаться похищением ширландских натуралистов из одной лишь нелюбви к аритатам.

– Еще я видел удивительно много винтовок, – прошептал в ответ Том. – По всему стойбищу. Новыми они не выглядят… но где эти люди их взяли?

Возможность поговорить выпадала нечасто. Наши тюремщики приходили в ярость, стоило только заговорить по-ширландски или на любом ином непонятном для них языке, а говори мы по-ахиатски, они, безусловно, могли бы следить за каждым нашим словом. Однако Жена каждый день уходила из шатра по воду или по иным домашним надобностям, и тогда мы могли пошептаться. Обсудили возможность бежать во время ее отсутствия, если только удастся освободиться от привязи. Однако долго изображать ахиатку я не смогла бы даже в местной одежде, а Том все так же оставался одет в одни брюки, в которых лег спать. Выводя наружу, ему давали халат и головной платок, но при его ожогах счесть сие милосердием было нелегко. Возможно, ночью вне шатра мы имели бы больше шансов на успех, однако по ночам рядом с нами, локоть к локтю, спали трое врагов.

К несчастью, позволить себе дожидаться удобного случая мы не могли. Дней через пять после прибытия на новое место Тому удалось подслушать обрывок весьма настораживающего разговора.

– Скоро нас передадут, – хрипло, поспешно шепнул он мне, вернувшись в шатер. – Не знаю, кто за нами прибудет, но…

Но, кто бы это ни был, нам определенно не хотелось попасть в его лапы. Я закусила губу, лихорадочно размышляя.

– Значит, сегодня ночью…

Том покачал головой.

– Раньше. Просите вывести вас из шатра и бегите.

Покидать шатер вместе в одно и то же время нам не позволяли. Том уже принял это во внимание и поднес палец к моим губам, едва я собралась отказаться бросить его в плену одного.

– Я их отвлеку, – сказал он.

Тут разговор пришлось прекратить: вернувшийся в шатер Брат уже глядел на нас с подозрением.

В другое время я бы заспорила. Пусть даже Том отвлечет наших надзирателей – шанс на успешное бегство был ничтожен. Но непреклонное, решительное выражение его лица было знакомо мне слишком хорошо. Будь даже я вольна высказать все, что у меня на уме, разубедить его никакая моя речь не смогла бы. Оставалось одно: не упустить возможность, сколь она ни мала.

Дабы унять подозрения Брата, я немного выждала, изо всех сил стараясь держаться как ни в чем не бывало. Однако и медлить не стоило: вскоре домой вернется Жена, и тогда мое жалкое подобие плана обратится в ничто. Обычно она сопровождала Похитителя или Брата, когда те выводили меня наружу по естественным надобностям, и нужду приходилось справлять под ее бдительным взором. Ни желания, ни умения совладать с ней силой у меня не имелось. Пользуясь ее отсутствием, я заговорила, указывая на настоятельную необходимость выйти из шатра.

Брат не хотел выводить меня без присмотра Жены, но я не умолкала. Наконец он что-то буркнул (судя по тону, выругался), отвязал меня от опоры и повел наружу, под яркое утреннее солнце.

Он вывел меня за границу стойбища, в то место, что было отведено для подобных дел, и явно вознамерился остаться рядом. Я смерила его ледяным взглядом. Скривившись от отвращения, он повернулся ко мне спиной. Этого было мало. Однако, попробуй я отослать его с глаз долой, за небольшую возвышенность, отделявшую нас от шатров, он тут же заподозрит неладное… Взгляд сам собой упал на булыжник, случившийся неподалеку, а в голову полезли весьма недобрые мысли.

Но прежде, чем я успела принять то или иное решение, из стойбища донеслись крики. Брат шагнул вперед, прислушался, взбежал на гребень возвышенности и сделал еще несколько шагов вниз, по противоположному склону. Все его внимание было приковано к поднявшейся суматохе. Несомненно, все это было делом рук Тома. При мысли о том, что он мог предпринять, дабы поднять такой шум, у меня защемило сердце.

Однако его старания не должны были пропасть даром. Подобрав подол одолженных одежд, я пустилась бежать.

Впереди виднелись холмы, поросшие редкими деревцами, среди которых вполне можно было укрыться. Конечно, Брат отправится на поиски или позовет подмогу, а через какое-то время по моему следу пустят салуки. Прежде чем это случится, мне следовало разжиться верблюдом или лошадью, иначе к свободе не приблизиться и на полмили.

Заметив движение впереди, я поняла: даже полмили – оценка весьма и весьма оптимистичная. Там, среди камней, скрывался человек. Вооруженный, с лицом, прикрытым платком от пыли… по всей вероятности, часовой. Я резко свернула вправо, морщась от боли в босых ногах на каждом шагу. За спиной раздались новые крики: Брат заметил мое бегство на волю. Я прибавила прыти, но выжать из себя больше не смогла. Не успела я пробежать и сотни метров, как Брат врезался в меня сзади и сбил с ног, разом выбив из легких весь воздух.

Последовавшее далее оказалось весьма неприятным. Брат отволок меня в стойбище – в буквальном смысле отволок, не позволив даже подняться на ноги. За непокорство нас с Томом сильно избили, причем ему пришлось куда хуже, чем мне. Покончив с этим, нас снова швырнули в шатер – подозреваю, единственно ради пущей надежности, не то оставили бы валяться в пыли, на привязи, будто сторожевых псов.

Лежа ничком на ковре, Том еле слышно прошептал:

– Очень жаль. Но мы должны были попробовать.

Один его глаз заплыл так, что превратился в узкую щелку.

– Совершенно верно, – самым решительным тоном, на какой только была способна, откликнулась я. – Том… как полагаете, верхом сегодня ночью ехать сможете?

Том приподнял голову – ровно настолько, чтобы взглянуть на меня, и тут же опустил ее, пока никто ничего не заметил. Возможности продолжить разговор нам не представилось, но в этом не было нужды: мы знали друг друга достаточно, чтобы понять дальнейшее без слов. Никто не ожидал от нас второй попытки к бегству сразу же после того, как первая провалилась в самом начале. Вдобавок мы были отнюдь не в той форме, чтобы что-либо предпринимать… но что они могли сделать с нами в случае новой неудачи? Еще раз избить? Убивать нас они явно не стали бы, даже будучи разозлены. Конечно, перспектива новых мучений меня не радовала, однако я все крепче и крепче убеждалась, что оказаться в руках тех, кто велел нас похитить, не желаю.

Второй план, за неимением возможности его усложнить, был так же прост, как и первый. Пока Жена, стоя на пороге шатра, перекликалась с подругой из шатра напротив, я успела снять с крюка на центральной опоре масляную лампу, плеснуть немного масла на узлы нашей привязи и вернуть лампу на место. Стоило надеяться, что так будет легче отвязаться, чем мы и собирались заняться, когда стемнеет.

Оставалось подождать, пока все не уснут. Когда дыхание наших тюремщиков выровнялось и оставалось ровным некоторое время, мы с Томом взялись за веревки. Том управлялся с узлами лучше, чем я, да еще наблюдал, как Похититель с Братом нас отвязывают, и посему освободился первым, а после помог освободиться мне.

В общем и целом, победа сия была невелика. Отвязавшись от опоры шатра, мы сделали лишь первый шаг из многих, которые следовало завершить прежде, чем мы сможем бежать, и далеко не самый сложный. Однако поднявшись и закусив губу от боли в пострадавших ногах, я почувствовала немалое воодушевление…

…а сразу же вслед за этим – легкое дуновение на щеке.

На сей раз его причина не вызвала никаких сомнений. Сквозняком потянуло отнюдь не со стороны входа, а сна у меня не было ни в одном глазу. Обернувшись, я увидела светлое пятно на фоне взрезанной задней стенки шатра и темную фигуру, беззвучно заглянувшую внутрь.

О предприятиях подобного сорта кочевники слагают легенды. Более того, среди них это один из самых любимых сюжетов. Однако сии подробности стали известны мне лишь много позже. В тот миг я подумала только одно: «Вот сумасшедший».

Аритаты действительно явились нам на помощь, и возглавлял их не кто иной, как сам Сухайл.

Сунув голову внутрь, он замер, позволяя глазам привыкнуть к темноте шатра. Том шагнул к нему, и я, опасаясь, что он не узнает в этом смутном, едва различимом силуэте Сухайла, схватила его за запястье. Том зашипел сквозь стиснутые зубы, и на миг мы, все трое, замерли из страха потревожить наших тюремщиков.

Однако хозяева шатра давно привыкли к стонам и оханью Тома по ночам. Никто из них не издал ни звука, не поднял головы, и вскоре Сухайл вновь распахнул разрез в задней стенке шатра – возможно, затем, чтоб окончательно убедиться в том, что видят его глаза, а может, поторапливая нас выбираться наружу. Я предпочла счесть верным последнее.

Пока мы с Томом выбирались из шатра, Сухайл сохранял неподвижность, а затем повел нас к границе стойбища. Одет он был в палевое, а лицо выбелил золой: в подобные ночи, при яркой луне, сей камуфляж намного превосходит по своим скрывающим свойствам темный. Обнаженный по пояс Том сливался с местностью куда лучше, чем я в одежде, одолженной у бану сафр.

Путь за пределы стойбища оказался одним из самых ужасных переживаний за всю мою жизнь. Аритаты пришли слишком малым числом, чтобы дать бану сафр бой, и любая попытка атаковать могла закончиться для нас с Томом самым плачевным образом. Поэтому мы покинули стойбище тем же самым образом, что и при похищении нас бану сафр; вся разница заключалась в том, что на сей раз мы с Томом шли собственными ногами.

Сухайл шел первым. Припав к земле в тени очередного шатра, он проверял, свободен ли путь, и перебегал в тень следующего. Тут нам пришлось попетлять, свернуть в одном направлении, затем в другом, обходя сторожевых псов и верблюдов, улегшихся спать у шатров. На полдороге я заметила, что мы не одни: чуть поодаль от нас держались еще двое аритатов – судя по винтовкам и кинжалам в руках, готовых убить всякого, кто попадется навстречу. После этого я шла вперед, едва дыша.

Легкие заработали в полную силу не раньше, чем мы миновали последний ряд шатров. Я понимала, что успокаиваться рано: заметив наше исчезновение, бану сафр пустятся в погоню, однако мы больше не рисковали случайно попасться кому-нибудь на глаза – по крайней мере, я была в этом уверена.

Думаю, то был не часовой. Кем он мог оказаться, я так и не узнала. Винтовки он при себе не имел и не на шутку удивился, когда мы, выбравшись из неширокой промоины, нос к носу столкнулись с ним.

Все произошло в мгновение ока. Он замер с отвисшей челюстью, изумленно таращась на нас, чья-то рука, возникшая сзади, зажала ему рот, другая мелькнула у горла, из коего тут же фонтаном брызнула кровь, угольно-черная в лунном свете.

Эндрю придержал убитого, пока тот не перестал биться в судорогах, и осторожно опустил тело на землю.

– Идемте, – прошептал он, – пока кто-нибудь не начал гадать, куда он подевался.

Оторопь из-за внезапного кровопролития сковала меня по рукам и ногам. Сухайл, не заботясь о приличиях, схватил меня за руку и потащил за собой. Верблюды были спрятаны неподалеку. Мы повскакали в седла и помчались прочь, пока бану сафр не заметили нашего исчезновения.

* * *

Много рассказывать об этой скачке не стану. Слишком уж ярко напоминала она другое отчаянное бегство – некоторые из читателей, возможно, вспомнят какое. Конечно, Том чувствовал себя куда лучше, чем раненый Джейкоб, но удержаться в седле без посторонней помощи не мог, и этого сходства оказалось довольно, чтобы расстроить меня до глубины души.

Эндрю держался рядом. Радость от встречи с братом в душе боролась с неприятными мыслями о том, что он действительно стал солдатом, а это ведь вовсе не только надеть мундир да разъезжать почем зря по чужим странам… Одежда его была забрызгана кровью, но остановиться, чтоб смыть ее, мы, конечно же, не могли. Да, убитый принадлежал к враждебному племени, похитившему меня и дурно со мной обходившемуся в стремлении помешать моей работе… однако прошло немало времени, прежде чем я перестала вздрагивать, вспоминая о его смерти.

Мы без оглядки мчались к владениям аритатов, и если вам никогда не доводилось оказаться верхом на скачущем галопом верблюде, вам трудно будет понять, каково мне пришлось. Двигаясь шагом или рысью, хороший верблюд может идти очень и очень ровно, однако в галопе усидеть на нем не легче, чем на лошади, взбрыкивающей задом. Конечно, мы не гнали верблюдов галопом на протяжении всего пути, поскольку это вернейший способ загнать животных насмерть, и все же поездка вышла весьма изнурительной: ведь мы резонно предполагали, что нас будут преследовать. Товарищи Сухайла уверяли, что вражеские верблюды – создания жалкие, не идущие ни в какое сравнение с верблюдами аритатов, но это не слишком-то обнадеживало.

Настроение наших спасителей-ахиатов ничуть не ухудшилось даже после того, как на следующую ночь небеса разверзлись, окатив нас ледяным дождем. Они хохотали, хлопали друг дружку по спине – одним словом, проявляли веселье, в корне противоречившее всем моим представлениям о кочевниках. Вскоре мне удалось понять, что никто из аритатов не совершал подобного тайного ночного набега на протяжении нескольких поколений, и посему враги полагали, будто они на такое неспособны. Такие деяния считались не столь славными, как открытый набег и скачка в битву на лихом коне, однако, бесспорно, гораздо более романтичными. Один из воинов, похоже, думал, что это произведет должное впечатление на девушку, которую он надеялся взять в жены. Он ехал, гордо расправив плечи, и то и дело прихорашивался на ходу.

Что ж, лично я действительно была впечатлена – до полной утраты каких-либо способностей к красноречию. Попытка поблагодарить Сухайла за взятый на себя ради нас риск превратилась в какое-то невнятное мычание.

– Мне следовало действовать быстрее, – ответил он, глядя вперед, точно меж ушей своего верблюда. – Когда вы бросились бежать…

Я бросила на него изумленный взгляд. Значит, та фигура, что я увидела в отдалении… Значит, это был вовсе не часовой бану сафр? Выходит, только страх помешал мне приглядеться и узнать его, как в любых иных обстоятельствах!

– Возможно, это и к лучшему, – сглотнув, сказала я. – Приди вы ко мне на помощь, как знать, что тогда могло бы случиться с Томом?

– Тогда вам не пришлось бы терпеть побои, – заметил Сухайл, все так же глядя вперед. – Но та, первая попытка позволила нам понять, в каком из шатров вас держат. Мы этого не знали, и я очень вам благодарен.

Следовательно, халат и головной платок, в которых Тома выводили из шатра, были не просто данью приличиям, но и еще одной мерой безопасности, призванной укрыть его от чужих глаз.

– Давно ли вы отыскали их стойбище?

Сухайл расправил плечи и нехотя улыбнулся.

– Накануне днем. Но в этом, похоже, не было надобности. К моему появлению вы уже почти выбрались из шатра. Выходит, мы всего лишь привели верблюдов, чтобы доставить вас домой.

Дела обстояли далеко не так, но я не смогла подыскать слов, чтобы сказать об этом, и посему спросила:

– О нашем исчезновении кому-нибудь сообщили? Кроме жителей стойбища?

Я вовсе не планировала привлечь к себе его взгляд, однако на сей раз неожиданно добилась успеха. Сухайл повернул голову так резко, что влажные концы платка, прикрывавшего нос и рот, взметнулись в воздух.

– Конечно, нет! Ну, что они могли успеть? А я знал, что мы сможем вернуть вас назад.

Последнее прозвучало довольно хвастливо, но ведь он в самом деле вернул нас назад, так что спорить с этим было бы трудно. К тому же я была рада узнать, что вскоре в пустыню не примчится ширландская кавалерия, дабы развязать войну, в которой больше не было надобности… по крайней мере, я от души надеялась, что надобность сия миновала.

– Теперь придется сообщить, – со вздохом сказала я. – Хотя бы потому, что я уверена: тут происходит нечто большее, чем несколько набегов, порожденных стародавней враждой.

После этого я рассказала ему обо всем, что мы с Томом заметили в стойбище, – и о свидетельствах недавно полученного богатства, и о необычайном множестве винтовок.

Услышав о винтовках, Сухайл нахмурился.

– Вот и мне показалось, что винтовок у них многовато, – пробормотал он, оглядываясь назад, словно мог оценить арсенал бану сафр прямо отсюда. – Кто же мог им заплатить? Мувалы? Или…

Не закончив фразы, он покачал головой. Мне, полной невежде в делах ахиатской политики, эти названия не говорили ни о чем. Важно было другое: у нас на руках свидетельства какого-то заговора, расследование коего лучше предоставить более компетентным людям, чем я.

Стойбище аритатов оказалось не там, где мы его покинули, и я вновь почувствовала благодарность к нашим спасителям. Они не просто вызволили нас из лап бану сафр: без них мы были обречены блуждать по пустыне, будто герои священного писания. Увидев нашу палатку, загодя поставленную умм Азали рядом с ее шатром и в полной готовности ждавшую нас с Томом, я едва не лишилась самообладания. Умм Азали осмотрела наши ожоги и прочие повреждения, объявила их не настолько серьезными, чтоб прибегать к помощи гальбов, и занялась нашим лечением, а Сухайл отправился с докладом к хаджи Наилю.

Вернулся он незадолго до заката, когда Том спал, а Эндрю ушел в соседний шатер за ужином. Дабы не потревожить Тома, я встретила его снаружи.

– Надеюсь, вы оба вскоре поправитесь? – негромко спросил он.

– Да, только немного отдохнем, – подтвердила я. – Кое-какие ожоги нуждаются в лечении, но ничего, заживут.

– Прекрасно, – сказал он. – Возможность сообщить об этом брату и вашему полковнику будет очень кстати.

Эти слова застали меня врасплох, хотя и не должны были.

– То есть… вы возвращаетесь в Куррат?

Сухайл пожал плечами и отвел взгляд. Шатры отбрасывали на землю длинные тени, и я невольно отметила, насколько стойбище аритатов похоже на то, из коего нам совсем недавно пришлось бежать. Кочевники способны отличить одно племя от другого по одним лишь верблюжьим следам, но этакое искусство мне недоступно.

– Придется, – ответил он. – Не могу же я отделаться письмом вроде: «виноват, потерял ваших натуралистов, но вернул их назад живыми и более-менее здоровыми».

Да, с этой точки зрения он, пожалуй, был прав.

– Понимаю.

– Вот только вас бросать не хотелось бы, – после некоторых колебаний сказал он.

Нетрудно было вообразить, что творилось у него в голове. Отправился в погоню за скотокрадами, вернувшись, обнаружил наше исчезновение, и теперь снова должен был оставить нас без присмотра. Как знать, что может случиться в его отсутствие?

– Вы думаете, бану сафр повторят нападение?

– Да. Мы убили одного из них, и они захотят отомстить. Но во время погони за скотокрадами мы предупредили обо всем фириинов – еще один аритатский клан, кочующий неподалеку. Они будут присматривать за бану сафр и предупредят, если увидят воинов, направляющихся сюда.

Как только кочевникам удается уследить за местонахождением и передвижениями друг друга в необъятных просторах пустыни? Это было мне совершенно не понятно, но я полностью полагалась на его веру в соплеменников, и посему сказала:

– Но вы же не бросаете нас. В конце концов, вы служите брату, а не Тому и не мне. И в Куррате действительно должны узнать обо всем, что здесь произошло.

Во время прежних путешествий я часто мысленно называла выражение лица Сухайла открытым и лучезарным. Однако здесь, в Ахии, оно редко бывало таким же, а теперь и вовсе окаменело, превратившись в непроницаемо вежливую маску.

– Если вы уверены…

– С языком трудновато, – созналась я, – но ничего. Не в первый раз. Ваш долг – быть там, в городе, и мне совсем не хотелось бы отвлекать вас от дел.

– Что ж, прекрасно, – подытожил Сухайл.

На следующее же утро он покинул стойбище.

Глава одиннадцатая

Откочевываем – Аль-Джелида – В поисках драконов – «Любовное послание» – Жизненные перемены – Драконы в воздухе – На краю Лабиринта

Дабы понять, какую я совершила ошибку, потребовались целых две недели и язвительное замечание брата.

Прошли эти две недели в постоянных хлопотах. Вскоре после нашего возвращения аритаты снялись с места и откочевали подальше от бану сафр, несмотря даже на то, что южные пастбища были далеко не так хороши (позднее мне рассказали, что другие аритатские кланы собрали отряд воинов, которые не давали бану сафр покоя, пока мы не уйдем). Нам с Эндрю и Томом, как гостям, помогать хозяевам не полагалось, даже если б мы с Томом успели оправиться от ожогов, ушибов и ран, но вынужденное безделье раздражало меня сверх всех ожиданий.

– По крайней мере, здесь наш багаж возят верблюды, – с сухой иронией заметил Том, не хуже меня помнивший, сколь нелегко было таскать за собой оборудование и снаряжение в Мулине, сквозь джунгли Зеленого Ада, на собственных спинах (плюс спины мулинцев, которых удавалось уговорить помочь).

На сей раз тащить на себе ничего не пришлось, и я была чрезвычайно этому рада. Сменной одежды я обычно много не брала: в поле я часто ношу одно и то же платье еще долго после того, как дома сочла бы его неприемлемо грязным. В одной из седельных сумок хранились бинокли, термометры и прочее исследовательское оборудование, в другой – книги, чистые блокноты, рисовальные карандаши, хирургические инструменты Тома и прочее в том же роде. В целом багаж наш был не так уж объемен, однако не стоит забывать про палатку и всю ее обстановку. На это Хусам ибн Рамиз не поскупился, и жили мы в роскоши, сравнимой лишь с роскошью шатра местного шейха.

Помня о возложенных на них обязанностях, аритаты учли наши нужды и выбрали для нового стойбища вади, возле коего мы с большей вероятностью могли бы отыскать драконов.

– Похоже, я понимаю, отчего шейх прислал им новый племенной скот, – заметил Том. – Работа на нас наверняка стоила им немало верблюдов и лошадей.

Я тоже прекрасно помнила верблюда, послужившего приманкой во время той самой ночной охоты.

– Тогда я рада, что им возместили ущерб. Думаю, до окончания сего предприятия без новых потерь не обойдется.

Однако мы с Томом прибыли в пустыню, дабы наблюдать жизнь, а не смерть. Нам нужно было увидеть не охоту, а брачные игры – воздушные танцы, отнюдь не привлекающие стервятников, которых можно заметить издали. В общем, задача предстояла не из легких.

* * *

Пустынные драконы не устраивали брачных игр над гостеприимным вади, где кочевники пасли верблюдов. Верные своему названию, они предпочитали небо над каменистыми пустошами меж относительно плодородных участков земли.

Я в неоплатном долгу перед аль-Джелидой, тем самым гальбом, о коем мы слышали по прибытии. Пока мы с Томом пребывали в плену, он возвратился в стойбище, и мы при первой же возможности познакомились с ним, дабы заручиться его помощью в выслеживании драконов.

Как уже упоминалось, я не обладаю теми энциклопедическими знаниями, что позволяют кочевникам отличать одни племена от других по мелким деталям – по форме верблюжьих следов, по манере повязывать головные платки, по силуэтам шатров. Однако даже я с первого взгляда могла бы сказать, что аль-Джелида – не из аритатов. Одет он был в длинную рубаху из шкуры джейрана, а волосы повязывал лоскутом ткани, а не покрывал обычным среди кочевников головным платком, перетянутым веревкой. Если зимой большинство аритатов носили шерстяные носки и сапоги верблюжьей кожи, а летом – сандалии, то аль-Джелида в любое время года ходил босиком, и пятки его были твердыми, как черепаший панцирь.

Он часто странствовал по пустыне в одиночку – дело просто неслыханное! Межплеменные конфликты даже в те относительно мирные времена случались нередко, а одинокий путник – легкая добыча для врага. Но гальбы ни с кем не враждуют. Многие презирают их, как нищих попрошаек, но им разрешено странствовать по всей Ахии, и редко кто удосуживается чинить им неприятности. Стойбища их малы и редко превышают численностью большую семью, а отдельных гальбов можно встретить в самых неожиданных местах – например, посреди Джефи, за выслеживанием драконов.

Что думал он о нашей работе? Не знаю. Возможно, для него это не имело ни малейшего значения: нанятый нам в проводники, он был готов вести нас на поиски чего угодно, будь это хоть драконы, хоть саранча, хоть трюфели, прекрасно дополняющие рацион кочевников во время зимы. Он не сказал ни слова против, когда шейх начал настаивать на том, чтоб с нам пошел и Хайдар – тот самый человек, что водил нас посмотреть на ночную охоту дракона. Сколь мне помнится, аль-Джелида никогда ни на что не возражал и не жаловался. Держался он флегматично, как каменный.

Хайдар отправился с нами для охраны и тайны из этого не делал. (Если бы только мы позволили, он прихватил бы с собой еще девятерых товарищей, но такой отряд в высшей степени затруднил бы нашу работу. Том убедил шейха, что Хайдара, Эндрю и его самого в качестве вооруженной охраны вполне достаточно.) Его присутствие в лагере оказалось просто манной небесной: проводя большую часть времени в пустыне, на охоте, он регулярно снабжал нас свежей дичью, что позволяло отдохнуть от однообразной диеты из фиников, кофе и пресных лепешек.

Так, впятером, мы и выехали в поле. Увидев меня в брюках (чем могут похвастать немногие), аль-Джелида, по своему обыкновению, не проявил к этому ни малейшего интереса, Хайдар неодобрительно нахмурился, но ничего не сказал (дабы он не усомнился в моих моральных устоях, я позаботилась надеть пояс), а Эндрю, картинно прикрыв глаза ладонью, громко объявил, что слагает с себя всякую ответственность за мое поведение. Но, отправляясь в Джефи на поиски драконов, я вовсе не желала, чтоб юбка или платье лишили меня возможности двигаться быстро.

Первый найденный нами дракон оказался самцом. Я отметила его логово на собственноручно вычерченной карте, но поблизости мы надолго не задержались – ведь нас интересовали не столько полеты, сколько их результат. Самка, как сообщил нам аль-Джелида, не станет гнездиться ближе десяти километров от самца, и потому, отъехав подальше от каменного карниза, под коим обитал дракон, мы двинулись по кругу в поисках следов ее присутствия. Чтоб отыскать самку, потребовался не один день: в окрестностях нашлось много скальных образований, вполне пригодных для логова. Наконец мы ее обнаружили и начали готовиться к наблюдениям.

Мы разбили скромный бивак в небольшой впадине, из которой легко могли наблюдать за логовом. Вахту пришлось нести поочередно, так как перед самым нашим прибытием наша «дичь» весьма удачно поохотилась: мы даже увидели, как она тащит набитое брюхо наверх, по каменистому склону, к своей пещерке. Оставалось одно: ждать, пока голод вновь не выгонит ее наружу. В общем и целом мы провели в этом месте более недели, сидя без дела в надежде на удачу. Таким образом, у нас оказалось немало свободного времени для иных занятий.

Мы с Томом воспользовались им для изучения пустыни в целом, дабы получить представление о естественной среде обитания драконов. Жизни в пустыне немало – по крайней мере зимой: от крупных млекопитающих вроде онагров и сернобыков до жуков, скорпионов и всевозможных пауков. Однако у кочевников в обычае коротать время безделья за беседами, а потому и нам пришлось потратить много времени на разговоры – по вечерам у костра либо на вахтах, следя за логовом самки. Во время одной из последних, оставшись со мной наедине, Эндрю и просветил меня, в чем я ошиблась.

По-моему, о Сухайле я упоминала не так уж часто. Сколь мне помнится, большая часть моего внимания, как обычно, была посвящена работе. В тот момент я заговорила о нем только потому, что разговор зашел о возможных успехах дракониан в разведении драконов. И тут Эндрю ни с того ни с сего (по крайней мере, с моей точки зрения) сказал:

– Знаешь, Изабелла, если уж тебе хочется, чтоб этот парень был здесь, не стоило отсылать его прочь.

– Не стоило… что? – переспросила я, в полной растерянности уставившись на брата. – Не понимаю, о чем ты. Я вовсе не отсылала Сухайла прочь.

Сидя в тени высокого камня, Эндрю обмахивался шляпой, точно веером, и теперь взмахнул ею, будто отметая мои слова.

– Ладно, ладно. Я имел в виду: не стоило запрещать ему возвращаться.

Растерянность тут же уступила место негодованию.

– Я и такого вовсе не говорила! Просто сказала…

– Что его долг – быть там, в городе. Перевод: его возвращения ты не желаешь.

Ничто на свете не могло бы быть столь далеко от истины, однако сказать об этом Эндрю не повернулся язык.

– Так что же я, по-твоему, должна была сказать?

Эндрю поднял глаза к небу.

– Ну, например: «возвращайтесь скорее». Или: «мы будем ждать вас здесь». Хотя последнее, пожалуй, не очень – мы ведь откочевали на новое место. Могла бы попробовать так: «я кое-что позабыла в Куррате, пожалуйста, милый мой, прихватите на обратном пути».

– Сухайл же не собака, чтоб посылать его за тапочками! И «милым» его называть вряд ли уместно, когда… – я поспешила умолкнуть, дабы не сболтнуть чего-нибудь лишнего. – Эндрю, я изо всех сил стараюсь вести себя безукоризненно. И нечего подстрекать меня к обратному.

– Ого! – Эндрю подался вперед, по-портновски скрестил ноги и упер локти в колени. Глаза его заблестели над покрасневшими от солнца щеками с хитрецой, на которую даже он не имел ни малейшего права. – Так вот куда ветер дует!

– А морские метафоры при твоей службе просто нелепы!

Но моя колкость была предназначена лишь для того, чтобы отвлечь его от неудобной темы, и оба мы это знали. Эндрю надолго умолк, наслаждаясь моим смущением, и, наконец, сказал:

– Следовало мне догадаться давным-давно, когда ты просила передать ему то любовное послание.

Мой возмущенный возглас спугнул ящерок с ближайших камней.

– Никакое это не любовное послание!

– В твоем-то случае? – Эндрю захохотал. – В твоем случае «кое-какой материал для исследований» – все равно что прядь волос, перевязанная надушенной ленточкой!

Пожалуй, единственный раз в жизни я порадовалась стойкости солнечных ожогов. Правда, от них ужасно шелушилась кожа… но и румянец на щеках был незаметен. В тот день, когда я, стоя на краю драконьей ямы в королевском зверинце, познакомилась с Джейкобом, Эндрю был рядом и помнил, сколь необычным оказалось его сватовство. Действительно, если бы я стремилась найти нового мужа, интеллектуальный подарок мог бы выразить мою симпатию и уважение намного откровеннее, чем любой общепринятый символ любви…

Однако все это к делу совершенно не относилось. В пустыню меня привели не личные соображения, а профессиональные.

– Эндрю, мне хватает других забот. Ты служишь в армии и не хуже меня понимаешь, насколько важны наши исследования. Твое назначение в Койяхуак… ведь ты охранял там шахты? Хотя – не нужно, не отвечай: если и так, тебе, очевидно, нельзя этого разглашать.

В теории драконью кость можно было синтезировать. Процессом сим мы еще не овладели, но если когда-нибудь овладеем, потребуется сырье – в том числе некоторые минералы, коими изобилует Койяхуак.

– Сейчас, – продолжала я, – наши лучшие шансы на успех – здесь, в этом проекте. Мы должны противопоставить йеланским целигерам собственные, иначе отстанем от йеланцев и сдадим им наши позиции во всем мире. Если отсутствие Сухайла помогает мне сосредоточиться на работе, это только к лучшему.

– Но ведь не помогает, – заметил Эндрю, поднимаясь на ноги и отряхивая ладони от пыли и мелких камешков. – Я же вижу: ты задумываешься о чем-то постороннем по десять раз на дню. Кроме того, одно другому не помеха.

Тут я почувствовала себя такой усталой, точно была лет на десять старше брата, а не годом моложе.

– Помеха, Эндрю, в том-то и дело. Понимаешь, нас с тобой меряют разными мерками. Люди охотно простят оплошность, слабость, мелкий личный каприз, если речь идет о мужчине. Поцокают языками, посплетничают о твоем поведении… но, в самом худшем случае, проступок твой бросит тень только на тебя самого. Если же оступлюсь я, это отразится далеко не только на мне. Любая допущенная мной ошибка – несомненное доказательство тому, что женщины не годятся для профессиональной деятельности, лишнее подтверждение того, что Короне не следовало допускать женщину к такой должности. Мои недостатки – вовсе не только мои. Вот почему я не могу позволить себе слабостей, способных укрепить мнение, сложившееся обо мне и обо всех женщинах на свете.

Эндрю нахмурился и наподдал ногой камешек, подняв в воздух облачко пыли.

– Бред! Прости за грубость, Изабелла, но… ты совсем не такая, как другие женщины. И люди об этом знают.

– О да, – с сарказмом сказала я. – Я сделалась исключением из правила. Прекрасная увертка, не так ли? Если я – исключение, все, чего я достигну, никак не отразится на прочих женщинах, потому что я не такая, как они. Но данное разграничение куда-то исчезает, словно по волшебству, когда речь заходит о моих огрехах. Вот в этом случае – да, уж тут я – такая же женщина, как и все остальные.

Никогда в жизни я не видела брата таким смущенным. В последний раз, когда нам довелось одновременно оказаться в одной стране, я ни за что не заговорила бы с ним о подобных вещах. Сама не понимаю, что подтолкнуло меня заговорить об этом теперь – возможно, доверие к Эндрю, возможно, досада, накопившаяся за время, прожитое в Куррате, а может и (наверняка!) сожаления об отъезде Сухайла. Так гневно я не обсуждала этой темы даже с Томом, понимавшим мое отношение к сему вопросу лучше всех, за исключением разве что Натали.

Дабы избавиться от неловкости, Эндрю вернулся к предыдущей теме.

– Так вот, о Сухайле. Изабелла, я видел, с каким лицом он готовился к отъезду. По-моему, ты сделала ему больно.

Тут уж настал мой черед вздрогнуть и отвести взгляд, но фортуна не бросила меня в беде: в тот же миг пустынный ветер донес до нас скрежет когтей о камень. Повернувшись на звук, я увидела нашу дракониху на пороге ее пещеры.

Дракониха широко разинула пасть, со вкусом зевнула и улеглась у самой границы тени – погреться на солнышке. Чешуя ее там, где ветерок сдувал с нее пыль, сверкала золотом, широкий затылочный гребень время от времени приподнимался, улавливая токи воздуха, чем, вероятно, помогал избежать перегрева благодаря густой сетке кровеносных сосудов, покрывавшей его внутреннюю поверхность, так же, как и внутренние поверхности крыльев. Лежала она так неподвижно, что случившаяся неподалеку лисица рискнула пробежать мимо самой ее морды, но не успевшая проголодаться дракониха отреагировала на это, всего лишь приоткрыв глаз.

Все эти наблюдения не стоили особого внимания, однако позволили прекратить разговор с Эндрю. Развивать тему далее он не стал даже по возвращении в лагерь, после того, как нас сменил Том, оставшийся наблюдать за логовом до темноты.

Однако ж читатели мои, возможно, понимают, что слова Эндрю засели под моей кожей, точно заноза. Неужели я, сама того не желая, нанесла Сухайлу обиду? Ведь я всего лишь хотела сказать, что мы отнюдь не пропадем, если нас на время оставить одних… но теперь, вспомнив свои слова, поняла: их можно интерпретировать и в совершенно ином свете. С этой точки зрения звучали они холодно, неблагодарно, словно мне просто не терпится наконец-то избавиться от него.

Нет-нет, конечно же, он так не подумал – особенно после того, как я была столь благодарна ему за спасение. И тем более после того, как передала ему оттиск Камня с Великого Порога. Вспомнив, что сказал о последнем Эндрю, я покраснела, но тем не менее уцепилась за эту мысль. Правда, назвать его «символом любви» было бы сильным преувеличением, но того, что это знак дружбы, мне бы и в голову не пришло отрицать. И Сухайл, несомненно, понял это, не правда ли?

Однако спросить об этом в его отсутствие я не могла. Могла лишь строить догадки да размышлять, что скажу ему по возвращении.

Ну, а пока что у меня имелась работа, ни на минуту не позволявшая заскучать.

* * *

Готовые к спариванию, самки пустынных драконов подают окружающим определенный сигнал, приглашая в гости представителей противоположного пола. Выглядит это весьма импозантно: самка поднимается на вершину самого высокого холма, бархана или скалы в окрестностях и издает громогласный рев, словно бы разносящийся от края до края пустыни. Рев сей сопровождается изрыганием пламени; по данной причине представление начинается незадолго до рассвета, когда вспышки видны с очень большого расстояния.

Драконы-самцы, желающие представить свои кандидатуры на ее рассмотрение, слетаются к данному месту и рассаживаются в ряд у основания возвышенности. Каждый старается показать себя в наивыгоднейшем свете: самцы распускают гребни, расправляют крылья во всю длину, дабы выглядеть как можно крупнее – самцы пустынных драконов уступают размерами самкам, и самым маленьким нечасто удается привлечь внимание возлюбленной.

Собрав вокруг себя ухажеров, самка рычит и дышит пламенем в сторону тех, кого сочтет непригодными. Рассказывают, хотя лично я этого не наблюдала, что особо стойкий самец может выдержать сии нападки и остаться на месте, однако обычно отвергнутые удаляются прочь. Вскоре на месте остаются лишь двое-трое, удостоившиеся расположения самки. Они-то и участвуют в брачных полетах.

Взмахнув крыльями, самка взвивается в воздух. Ухажеры следуют за ней, однако, не имея преимущества в высоте, отстают. Все это дает самке значительную фору, чем она и пользуется без зазрения совести, кружа и паря над пустыней. Здесь более мелким самцам, благодаря исключительной ловкости и проворству, иногда удается преуспеть куда лучше, чем можно ожидать. Но дракон, полагающийся на сию тактику, должен добиться успеха как можно быстрее, иначе не добьется ничего: вскоре полет превратится в испытание на выносливость, и победа достанется собратьям покрупнее. Драконы маневрируют в небе, стараясь занять выгодную позицию, бросаются друг на дружку по мере возможности либо необходимости, и дело нередко заканчивается тем, что раненый самец вынужден покинуть поле боя. Такое случилось при первом же наблюдении за брачными полетами, и пострадавший зверь на некоторое время лишился возможности охотиться. Полагаю, следующего лета он пережить не сумел: дракону, не успевшему отъесться за влажный сезон, просто не хватит жировых запасов, чтоб продержаться несколько месяцев в условиях нехватки корма.

Представление достигает третьего, финального акта, когда одному из самцов удается занять положение над самкой. Теперь он может ринуться вниз, на нее, и, как правило, самка этому не мешает, хотя однажды я наблюдала, как самка весьма недвусмысленным образом отвергла несостоявшегося возлюбленного (о причинах могу лишь гадать, и ни одна из догадок не может претендовать на научность). Дальнейшее в корне противоречит стремлению самки выбрать самцов покрупнее: во время копуляции она вынуждена парить, удерживая в воздухе обоих. Копуляция длится недолго, но тем не менее самке приходится нелегко, и не один брачный полет заканчивается неудачей, поскольку участники, дабы избежать падения, поневоле должны разъединиться раньше срока.

Наблюдать воздушную стадию процесса с земли – задача не из легких. Как известно, во время воздушных танцев драконы проделывают путь длиной в километры, и зачастую единственным удобным местом для наблюдения является та самая возвышенность, на коей самка начинает представление. Мы с Томом сделали выбор в пользу более активного метода, а именно – прыгнуть в седла и поглядеть, на что способны знаменитые ахиатские кони.

Скакуны наши проявили себя просто блестяще. Не раз и не два я, очертя голову, пускала кобылу в галоп, за взмывшими в небо драконами, только затем, чтоб поднять ее на дыбы и развернуть, когда они повернут мне навстречу. В любое иное время мы с Томом являли бы собой великолепную приманку, добычу, которую проще простого схватить или изжарить струей пламени. Но в такие минуты все внимание драконов сосредоточено на брачных танцах, посему мы без всякой опаски бешено неслись за ними по земле, перекрикиваясь, делясь результатами наблюдений, и часто не слыша друг друга за громким драконьим рыком.

Все это было делом крайне утомительным. К моменту окончания брачных полетов я с радостью рухнула бы где-нибудь в ближайшей же тени, но останавливаться было рано: самые важные наблюдения еще впереди.

Эндрю ожидал нас, укрывшись под небольшим утесом, на безопасном удалении от высотки, на коей наша самка начала представление. Мы с Томом подъехали к нему, и я спрыгнула с седла, не осадив кобылы (трюк, к коему я не прибегала с пятнадцати лет, однако мне не хотелось терять ни единой минуты). Верблюды стояли наготове, на коленях, и поднялись едва ли не прежде, чем мы успели сесть в седла. Если для резких смен направления на скаку лучше всего подходили лошади, на то, что требовалось нам теперь, были способны только они.

Брачный полет

Оставив лошадей Эндрю, мы устремились за аль-Джелидой – вначале галопом, дабы наверстать упущенное, а со временем перешли на шаг, коим верблюд может идти очень и очень долгое время. Дракониха парила впереди, порой поднимаясь повыше, порой лениво кружа из стороны в сторону в поисках подходящего места для кладки. Солнце взошло высоко, во рту у меня не было ни капли воды уже несколько часов, но земля впереди неуклонно шла на подъем, и я хлестнула верблюдицу палкой, подгоняя ее наверх.

Едва я достигла гребня возвышенности, верблюд, одолженный аль-Джелидой, рванулся вперед и поравнялся со мной. Оказавшись рядом, аль-Джелида наклонился в седле, схватил мою верблюдицу за повод и резким рывком остановил ее.

– Что вы делаете? – воскликнула я.

Он указал вперед и произнес слово, которого я прежде не слышала.

Подобное случалось со мной в путешествиях так часто, что и не сосчитать. Я принялась мысленно перебирать возможные варианты перевода: «опасно», «запрещено», «проклято» и так далее. Но Том, остановивший верблюда по другую сторону от меня, пояснил:

– Изабелла, вспомните карту.

Преследуя дракониху, я совершенно утратила чувство направления, и сориентироваться на местности сумела не без труда, а между тем цель наша удалялась с каждой секундой. Солнце, повисшее прямо над головой, ничем помочь не могло. Только взглянув вперед и отметив, что далее местность становится все более и более неровной, я сообразила, где мы.

Мы остановились на краю Лабиринта Змеев.

Лабиринт Змеев – любопытное геологическое образование, раскинувшееся у подножья Кедемских гор. За многие тысячи лет потоки вод с горных вершин превратили песчаник в затейливый лабиринт каньонов и лощин. Некоторые чрезвычайно узки; ехать по ним – все равно что пробираться по коридору без потолка. Оазисы в Лабиринте имеются, однако земли под поля почти нет, и ныне здесь не живет никто.

Тысячи лет назад все, конечно же, обстояло иначе.

Местные драконианские руины славятся на весь мир с тех самых пор, как были заново открыты аггадским разбойником Йоэлем бен Тамиром во время бегства от погони. Что это – город или же просто некий комплекс культовых сооружений, являлось предметом затяжных научных дискуссий. Никейский антиквар Георгиос Аргиропулос, первым составивший обстоятельное описание этого места, наделил каждую найденную постройку цветистым именем, причем многие назвал храмами, и именования сии прочно вошли в обиход, хотя в большинстве случаев совершенно ничем не подкреплены. Вполне естественная реакция человеческого воображения: столкнувшись с безмолвными, монументальными остатками прошлого, мы без колебаний полагаем их чем-то особенным, как будто наше благоговение перед ними бесспорно свидетельствует об их сакральной природе.

Из-за труднодоступности данного региона эти руины долго оставались неизвестными. Продолжительные странствия по Лабиринту весьма и весьма опасны: не говоря уже об обитающих в нем хищниках, путешественник рискует попасть под горный обвал, а то и заблудиться в извилистых ущельях. Мало этого: зимой и весной здесь часто случаются внезапные наводнения, порожденные грозовыми ливнями в горах, и неосторожный путник легко может утонуть. Специалисты полагают, что в древние времена дракониане строили здесь дамбы и уменьшали риск наводнений, отводя воду куда потребуется, но этих дамб давным-давно не существует. Чего нельзя сказать об опасностях Лабиринта.

Однако опасен он или нет, а дракониха наша направлялась именно туда.

– Нам нужно понаблюдать ее гнездовое поведение, – сказала я, безуспешно пытаясь вырвать повод из руки аль-Джелиды. – А как только улетит, замерить все необходимое – температуру, заглубление кладки…

Аль-Джелида рассек воздух ладонью свободной руки.

– Нет.

Том подхлестнул верблюда и остановил его впереди, преградив мне путь. Словно бы выражая мое собственное состояние духа, моя верблюдица щелкнула на них обоих зубами.

– Изабелла, будут же и другие полеты, – сказал Том. – И самки, устраивающие гнезда там, где мы не рискуем утонуть.

Я указала на каньоны впереди:

– Там абсолютно сухо!

– Да-да. В данный момент. Но насколько дождливо сейчас в горах?

Этого мы знать не могли… что и представляло собой часть проблемы.

– Вода, – продолжал Том, – может застичь вас в мгновение ока. И как вы собираетесь ее преследовать, когда она легко пролетит над любыми препятствиями, которые вам придется объезжать? Знаю, риска вы не боитесь… но это будет чертовски глупая смерть.

«Чертовски глупая смерть…» Измени мне удача хоть чуточку, этими самыми словами можно было бы описать множество поступков, совершенных мной в жизни. Однако твердый взгляд Тома смирил мой порыв возразить. Безрассудные решения и поступки прошлого отнюдь не обязывали меня продолжать в том же духе при всяком удобном случае. Ну, а смеяться над моей осторожностью Тому даже в голову бы не пришло, и мне незачем было волноваться за свою репутацию.

Мысль о том, что могут подумать люди, разом лишила меня всякого пыла. Неужели моя скандальная слава засела в голове настолько глубоко? И мой репортаж о путешествии на «Василиске», и выступления с лекциями по возвращении… невзирая на все мои намерения, все это слишком уж часто склонялось к сенсационности в ущерб научности. Да, история об отчаянном штурме Лабиринта Змеев вышла бы просто великолепной. Но я приехала сюда не за новой славой искательницы приключений, а для изучения драконов, причем не просто ради вклада в естественно-историческую науку, но ради благополучия всего своего государства. Рискуя жизнью в ситуации, не обещавшей шансов на успех, я не приблизилась бы к цели ни на шаг.

За этими соображениями таилась и другая, еще более неприглядная мысль: мне хочется ехать вперед только потому, что аль-Джелида сказал «нет».

Бросив поводья, я подняла руки в знак отказа от всяких намерений продолжать погоню. Том одобрительно кивнул и испустил вздох облегчения. Мы подняли бинокли, провожая нашу дракониху взглядами, но почти сразу же после этого она круто пошла вниз и скрылась из виду за выступом скалы. Представив себе, как она роет яму в каком-нибудь месте, где жаркое солнце пустыни отыщет и согреет ее яйца, я мысленно поклялась увидеть все это собственными глазами – и в самом ближайшем времени.

Глава двенадцатая

Наблюдаем за кладкой – Умм Азали – Детство Сухайла – Поэтическое сказание – Молодняк на охоте – Планы возвращения

Как и предрекал Том, тот брачный полет был отнюдь не последним. Со временем мы разработали неплохую систему наблюдений: заняв три разные позиции, мы с Томом и Эндрю делили территорию меж собой, и теперь нам не нужно было гоняться за драконами всем разом, дабы что-нибудь увидеть. Вдобавок лишь немногие самки отличались той же осторожностью, что и первая: большинство откладывало яйца в более легкодоступных местах.

Однажды мне представилась на редкость роскошная возможность понаблюдать за сим процессом, взобравшись на вершину высокой скалы прямо над местом кладки. Отгребая лапами землю – в стороны, а не отбрасывая ее за спину меж задних ног, подобно собакам, самка вырыла неглубокую яму, присела над ней и отложила яйца, общим числом шесть. Затем она забросала кладку песком, приникла к земле и дунула на нее поверху, заметая следы своей деятельности. (В скобках замечу: вопреки многим легендам, пустынные драконы вовсе не дуют на место кладки огнем. От этого песок неизбежно спечется, и пятно застывшей стекловидной массы подскажет всякому интересующемуся хищнику, что угощение здесь, внизу, только и ждет, чтобы его откопали.)

Мы отметили место кладки и вернулись к ней на следующий день – к тому времени, как самка наверняка должна была улететь. Согласно свидетельствам кочевников, самки обычно периодически навещают кладку и вновь закапывают яйца по мере необходимости, однако пустынные драконы не высиживают яиц, а посему мы могли осматривать гнездовье, сколько пожелаем. Бережные раскопки вознаградили нас множеством новых данных, от заглубления кладки (около пятнадцати сантиметров: вполне достаточно, чтоб яйца не обнажились, если ветер не слишком силен, и не настолько глубоко, чтоб они оказались в полной изоляции от внешнего мира) до температуры почвы (добрых тридцать градусов у поверхности в самое жаркое время суток и градусов на десять ниже там, где находятся яйца). Стоя у края ямы, я воочию видела, сколь хорошо дракониха выбрала место. Находилось оно на дне небольшой котловины, неплохо защищенном от ветра, но ничем не укрытом от солнца. Если наши догадки о роли тепла в процессе инкубации яиц были верны, то и другое могло оказаться важнейшими условиями их успешного развития.

– Хотите взять? – спросил Хайдар, указав на яму, когда мы закончили осмотр.

– Нет-нет, ни в коем случае, – ответила я. – Место, конечно же, запомним и отметим, но если забрать яйца сейчас, они, вероятнее всего, просто погибнут. Мы еще слишком мало знаем, чтоб вмешиваться в процесс так рано.

Впрочем, одно яйцо Том забрал, но не для инкубации, а в целях препарирования и изучения. Химического оборудования у нас при себе почти не было, однако он по мере возможности исследовал белок и желток, а скорлупу я бережно упаковала в коробку с песком для последующего изучения. Характер ее поверхности сильно отличался от текстуры скорлупы зрелых яиц, и сравнение вполне могло принести какую-либо пользу.

– Даже если мы не сможем их разводить, – сказал мне Том однажды вечером, доедая скудный ужин, – то хотя бы узнаем немало нового.

– Сможем. Непременно сможем, – уверенно ответила я, однако воспоминания о брачных танцах пустынных драконов во всем их великолепии тут же заставили в сём усомниться.

* * *

До сих пор я почти не рассказывала о пустынной матери и пустынном отце Сухайла; думаю, сейчас самое время это исправить.

Подобно многим прежним описаниям моих взаимоотношений с людьми, то, что я изложу далее, складывалось постепенно, в течение долгого времени, из множества кратких бесед, из многих минут откровенности и общей гармонии. Я не узнала всего этого, так сказать, единым махом (мимоходом замечу, что выражение сие берет начало в описании дракона за охотой), однако, дабы лишний раз не испытывать терпения читателей, изложу здесь вкратце, опустив либо сгладив неизбежные лингвистические затруднения.

С умм Азали я познакомилась много ближе, чем с ее мужем. Так было почти везде, где мне довелось побывать, за исключением только Кеонги: там мой ближайший союзник не считался ни мужчиной, ни женщиной, обычно же самые близкие отношения у меня складываются с другими женщинами. Все это – следствия той же сегрегации, что я испытывала на родине, тех же предрассудков, утверждающих, будто разговор с женщиной интересен главным образом другим женщинам, разговор же с мужчиной – мужчинам, и вместе им не сойтись. Я изо всех сил изживала подобные предрассудки в Летучем Университете, однако каждая новая экспедиция приводила меня в новое общество, где на борьбу с ними не хватало ни времени, ни сил, за исключением тех случаев, когда это было необходимо для работы.

Лишь спустя долгое время после отъезда из пустыни я осознала, что в некоторых отношениях кочевники-аритаты обходились со мной, точно с мужчиной. Такое порой бывает с вдовами, либо с разведенными, либо с женщинами, вышедшими из детородного возраста: утрата связи с главным признаком женственности, материнством, сокращает условную дистанцию, отделяющую их от круга мужчин. От пространных комментариев на сей счет воздержусь, замечу лишь, что положение вдовы и отсутствие спутников-детей вновь превратили меня в, так сказать, нечто среднее, хоть и не до такой степени, как на Кеонге.

Отношения, сложившиеся с умм Азали, были не из тех, которые можно назвать близкими – в основном потому, что я проводила в пустыне, в погоне за драконами, куда больше времени, чем в стойбище. Однако со мной она держалась неизменно дружелюбно – по-видимому, благодаря нашей дружбе с Сухайлом, отчего я и сочла вполне естественным поговорить о Сухайле с ней.

– Давно ли вы его знаете? – спросила я как-то раз.

– С самого детства, – ответила умм Азали. – Он прожил у нас на воспитании четыре года. А на будущий год ждем к себе его племянника Джафара. Кто же последует за шейхом, который не знает пустыни!

В это время я штопала огромную прореху в одном из платьев, разорванном о колючий куст, а умм Азали пекла лепешки. В поле многие беседы проходят именно так, когда один или оба заняты неким полезным делом: как правило, это гораздо продуктивнее прямолинейных расспросов.

– Но ведь Сухайл жил с вами не только на воспитании?

Умм Азали пожала плечами, разминая тесто сильными, ловкими пальцами.

– То приезжал, то уезжал. И не всегда останавливался у нас – особенно с тех пор, как увлекся этими руинами еще сильнее, чем в детстве. Но навещает нас часто.

Ну конечно! Где же еще Сухайл мог бы настолько увлечься драконианскими руинами, как не здесь? Да, аль-Джелида помешал мне углубиться в Лабиринт, но во время работы мне постоянно попадалось на глаза то одно, то другое – начиная от статуй, вырезанных в скале, до каменных стел, треснувших надвое и посему брошенных в каменоломне. Изъеденные временем древние реликвии были повсюду, куда ни взгляни.

– А сколько ему было лет? Ну, когда он приехал к вам на воспитание?

– Когда приехал… пожалуй, лет восемь, – с улыбкой ответила умм Азали. – Помню, косы на бегу так и развевались!

Я и до этого замечала, что аритатские мальчишки часто заплетают волосы в пару длинных косиц, свисающих на грудь. Вообразив себе Сухайла с косичками, я даже не заикнулась о том, что у меня на родине подобный стиль свойственен исключительно маленьким девочкам.

О драконианских руинах и его интересе к ним я, если не ошибаюсь, завела разговор днем позже. Явно не разделявшая сего интереса, умм Азали снова пожала плечами.

– Помнится, он все воображал себя древним князем, повелителем пустыни… Обычные детские глупости. Но больше всего его привлекал их язык. Стоило нам проехать мимо одной из этих надписей, ему всякий раз хотелось узнать, о чем там говорится.

«Возможно, мы вскоре получим ответ, – подумала я, – если только ему удастся перевести письмена на Камне с Великого Порога. Быть может, он – там, в Куррате – работает над ними прямо сейчас?»

Умм Азали много рассказывала о своей семье. Не только о Сухайле и его брате Хусаме, принятом ими с мужем на воспитание за несколько лет до Сухайла, но и о собственном сыне Азали, и о его детях, и о своей дочери Сафии, вышедшей замуж за одного из племянников абу Азали, и даже о своем сыне по имени Абд ас-Салам, по выражению умм Азали, «отпустившем бороду». Этот оборот речи, означавший, что он стал имамом – то есть духовным лицом, никогда не стригущим волос и бороды, я поняла далеко не сразу. Теперь он жил в городе на краю пустыни, в тех местах, куда аритатам предстояло откочевать по окончании зимних дождей, когда пустыня пересохнет настолько, что больше не сможет прокормить стада. (Отнюдь не самое набожное из кочевых племен, аритаты молились только дважды в день, месячный пост же блюли по мере возможности, а не по указаниям календаря. Но среди прочих племен встречаются вовсе безбожные: к примеру, во время плена я ни разу не замечала кого-либо из бану сафр за молитвой – хотя тогда я, признаться откровенно, вообще мало что видела, сидя в шатре.)

Все это казалось мне просто изумительным, однако вовсе не из великого интереса к их детям и внукам (с родней умм Азали, за исключением Шахар, я почти не встречалась). Причина заключалась в ином: из этих рассказов слагался образ мира, в котором жил Сухайл, и его прошлого: каким он был в детстве, как рос в пустыне, какую роль играл среди аритатов в качестве представителя брата по вопросам драконов… Узнав, что когда-то он воображал себя драконианским князем, я увидела его совсем в ином свете – не говоря уж о некоторых других историях (от изложения коих я воздержусь), услышанных от умм Азали в исключительно женской компании, когда разговор принимал определенно предосудительное направление. Во время знакомства и плавания на «Василиске» он почти не рассказывал о себе, и я знала лишь, что он отлучен от семьи. Теперь, после встречи с родной ему (в определенном смысле) женщиной, с которой Сухайл, по-видимому, сохранил теплые отношения, он выглядел в моем представлении совершенно иным.

Со временем я набралась смелости расспросить о причинах отлучения и начала с вопроса:

– Вы знаете, как мы с Сухайлом познакомились?

– Во время его путешествий, – ответила умм Азали.

– Да. Мы встретились, благодаря случаю – по-моему, весьма счастливому случаю, и не один раз, а дважды. Как грустно было расставаться, когда он получил известие о смерти отца…

Умм Азали уклончиво хмыкнула. Вокруг не было никого: солнце достигло зенита, жара загнала нас в шатер, стойбище почти опустело. Абу Азали с сыном уехал на пастбище, а Том с Эндрю ушли в шатер шейха, дабы отдать должное его гостеприимству и чисто мужскому обществу. Одним словом, момент для расспросов выдался вполне подходящий.

– Об отце Сухайла я не знаю почти ничего. Знаю только, что до Хусама ибн Рамиза шейхом был он, и что с Сухайлом они были не слишком близки, – продолжала я. И, после некоторых колебаний и раздумий, добавила: – Вы, несомненно, заметили мою фамильярность… ведь я называю Сухайла только личным именем. Это оттого, что других он во время нашего знакомства не называл. А как-то раз обмолвился, что отец отнюдь не обрадовался бы, пользуйся он полным именем.

На сей раз реакция умм Азали оказалась не столь уклончивой: она даже не хмыкнула, а фыркнула.

– Хаджи Рамиз ибн Халис не хотел, чтоб его имя было связано с делами сына.

– Но почему?

Да, моя скандальная слава отразилась и на Сухайле, но это произошло много позже нашего знакомства. Если Сухайл и натворил что-либо скандальное без моего участия, до нашей первой встречи, я об этом не слышала.

– Все эти древние руины, – пояснила умм Азали. – Абу Хусам хотел, чтоб его младший сын отпустил бороду. Человек он был набожный, о безбожных идолопоклонниках и слышать не желал.

О безбожных идолопоклонниках? По-видимому, это дракониане, решила я, не без труда разобрав ахиатскую фразу.

– И что же дальше?

Умм Азали поджала губы.

– Он пригрозил посадить сына под замок до тех пор, пока тот не отречется от всех древних ересей. И Сухайл бежал.

Во рту пересохло – и по причинам, с пустынным воздухом никак не связанным. Я вспомнила, как некогда, в четырнадцать, сама испытывала сильный соблазн сказать «к черту пушки» и пуститься в погоню за своей мечтой, невзирая на последствия. Но я этого не сделала. Выдержала, пережила «серые годы», после послушно отправилась на поиски мужа – с весьма удачными результатами. По-видимому, Сухайл в свое время поступил наоборот.

Мне захотелось спросить, когда и куда он бежал, не совпадало ли его бегство с тем самым путешествием, в коем мы встретились и познакомились, и если да, отчего он оказался столь хорошо обеспечен? Недостатка в деньгах во время нашего знакомства он явно не испытывал, однако не отец же финансировал его побег, и уж тем более раскопки драконианских руин! Но, видя, что умм Азали неловко продолжать этот разговор, я решила оставить его – до лучших времен.

Совсем иной образ Сухайла продемонстрировал мне абу Азали. Здесь я должна буду на время прерваться, дабы объяснить вот что. Среди ахиатских кочевников высоко развита поэзия: сие искусство обладает тем несомненным преимуществом, что не требует никаких материалов и никого не обременяет в пути. Провести среди них хотя бы день, не услышав стихов, попросту невозможно: дети читают их за игрой, мужчины и женщины – за работой и во время отдыха, дабы отвлечься от нелегких трудов или приятно провести время. Стихи помогают им не забывать собственной истории, обсуждать спорные точки зрения, вызывать смущенные смешки в приватной дружеской обстановке… а также рассказывать обо всем на свете.

Выше я уже говорила: о подвигах наподобие того, что совершил Сухайл, прокравшись среди ночи в стойбище врага, выкрав оттуда нас и уйдя никем не замеченным, кочевники слагают легенды. В самых прозаических вариантах речь идет о краже верблюда или овцы, более романтические сказания повествуют о похищении сына шейха. В последнее время – думаю, ввиду того, что никто из аритатов не совершал подобного уже многие поколения – декламировали их нечасто, однако после подвига Сухайла сказания эти обрели чрезвычайную популярность. Естественно, в скором времени кто-то взял на себя труд сложить по такому поводу новое.

Абу Азали вспоминал эти стихи, не упуская ни единого удобного случая. Казалось, он вот-вот лопнет от гордости за приемного сына. Я от души жалела, что не владею местным диалектом настолько, чтоб оценить стихи в оригинале. Насколько мне удалось понять, сказитель сравнивал Сухайла с пустынным драконом, летящим в ночи столь беззвучно, что лишь угасание звезд свидетельствует о его появлении. (Лишь много позже я узнала, что благодаря своей лингвистической бездарности избежала великого конфуза: мой собственный поэтический образ оставил меня в нешуточном недоумении. Я просто не понимала, что делать – то ли возмущаться, то ли хохотать. Во-первых, в сказании имелись описания моей красоты, в коих меня уподобляли верблюдице – у кочевников сие почитается высшей похвалой, однако с моей точки зрения данный комплимент ни на чем не основан и в корне противоречит моим собственным эстетическим взглядам. Во-вторых, поэт приписал мне склонность при всяком удобном случае лишаться чувств, что, несомненно, пришлось бы весьма по вкусу моей подруге детства Аманде Льюис, но никакого сходства с реальностью, надеюсь, не имеет.)

Таким оказался еще один, новый образ Сухайла – благородного воина, сына шейха, человека великой учености и отваги. Мне он показался удивительно точным и в то же время – нет: в отваге Сухайла я не раз могла убедиться сама, однако как воина его прежде не воспринимала. Мы ездили верхом на морских змеях, угнали один целигер и сбили другой (ни много ни мало – при посредстве морского змея), а однажды я стала свидетельницей тому, как он одним ударом отрубил человеку руку, но только затем, чтобы спасти ему жизнь, причем впоследствии еще долго не мог оправиться.

На самом же деле Сухайл не был ни тем ни другим – ни отважным благородным разбойником из поэтического сказания, возникшим скорее благодаря канонам жанра, чем деяниям самого Сухайла, ни маленьким проказником и фантазером из воспоминаний умм Азали. Не был он и тем человеком, которого я знала во время плаванья на «Василиске», поскольку тот человек словно бы не имел ни собственного контекста, ни прошлого. Настоящий, реальный образ Сухайла ибн Рамиза находился где-то в точке пересечения трех этих образов и многих других, о которых я в то время даже не подозревала.

Одним словом, на самом деле я совершенно не знала Сухайла. Знала одно: я не хочу, чтобы он вновь стал мне чужим, сколько бы правила приличия ни требовали обратного.

* * *

Кроме погонь за драконами в брачных полетах и поисков кладок яиц мы с Томом уделили некоторое время наблюдению за молодняком.

– В конце концов, – сказал Том, – после того, как детеныши выведутся из яиц, нам их еще растить. Возможно, мы сумеем отучить их от самых неудобных привычек, если узнаем, как они к ним приучаются.

Конечно же, к первому удобному моменту для таких наблюдений мы опоздали. Детеныши пустынных драконов выводятся из яиц в разгар лета – на пике бескормицы, что с биологической точки зрения крайне странно. Мало этого: мы знали, что в это время пустынные драконы впадают в эстивацию, то есть, в летнюю спячку. Она не столь глубока, как гибернация (то есть, спячка зимняя), и прерывается краткими пробуждениями, однако все это означало, что взрослые особи не слишком заботятся о потомстве (в самом деле, по сравнению с самкой пустынного дракона даже я выгляжу образцом заботливой матери).

Однако мы вполне могли узнать что-либо новое, наблюдая за поколением прошлого года, к сему времени примерно шести месяцев от роду. Охотятся они не в столь живописной манере, как взрослые, поскольку экстраординарным дуновением еще не обладают. Добычей им служат ящерицы, кролики и крупные нелетающие птицы – земляные дрофы, представляющие собой значительную часть рациона кочевников. Вскоре мы обнаружили, что с драконьим молодняком люди конфликтуют куда чаще, чем со взрослыми особями: при необходимости кочевники могут устроить охоту на взрослого дракона, но из справедливых опасений быть сожженными заживо всячески избегают этого. Молодняк же для них – попросту конкуренты, против коих ведется постоянная война.

Первые попытки маленьких драконов охотиться с виду весьма забавны. В этом возрасте они еще не слишком хорошо умеют летать и потому, взмыв в воздух, быстро падают вниз в надежде приземлиться прямо на добычу, однако цели сей достигают далеко не всегда.

– Если они выводятся из яиц, когда их родители спят, как им вообще удается выжить? – однажды спросила я Тома.

Том покачал головой, не сводя глаз с очередного объекта наблюдений.

– Возможно, пожирают друг друга после рождения. А если нет, их убивает кто-то еще, иначе пустыню заполонили бы тысячи голодных драконов.

Учитывая то, что мы знали о болотных змеях и их детенышах, пожирание друг друга казалось вполне правдоподобным.

– Но даже целым гнездом братьев и сестер долго не прокормиться.

– Это верно.

Неловко приземлившись, полугодовалый дракончик едва не рухнул носом в пыль, однако вовремя расправил крылья, удержал равновесие и как ни в чем не бывало, с ленцой, двинулся вперед. Вылитый кот, пытающийся убедить зрителей, будто обычная грация ему вовсе не изменила!

Том повернулся ко мне, сверкнув улыбкой на покрасневшем от солнца лице.

– Единственный способ найти ответ – вернуться сюда позже.

Оба мы понимали, что вскоре должны возвращаться в Куррат. Аритаты и сами готовились к отступлению: зимние дожди, благодаря которым пустыня на краткий срок расцветает, закончились, и вскоре пастбищам предстояло оскудеть. В такое время большая часть пустынных жителей откочевывает к границам более густонаселенных земель, в оазисы и поймы рек, где можно переждать летнюю сушь, а сердце пустыни остается во власти драконов.

Однако необходимость закончить дело не слишком заботилась о наших личных удобствах. Чтоб изучить драконов со всею возможной полнотой, за ними следовало наблюдать круглый год – даже в условиях настоящего пекла.

Укрывшись в тени палатки, мы с Томом принялись строить планы.

– Вернемся на время в Куррат, – сказал он. – Пенсит вскоре захочет нас видеть, и, кроме того, здесь сейчас все равно делать нечего. Лучше приедем снова… ну, например, в начале калориса, как полагаете?

– Лучше в конце мессиса. Все зависит от того, как будут обстоять дела в Доме. Но в любом случае заранее, недели за две до рождения детенышей, чтобы понаблюдать и эстивацию, и все прочее.

Об отчаянном желании прокрасться в пещеру спящего дракона я умолчала, но Том, судя по его иронической улыбке, прекрасно знал, что у меня на уме.

Перед отъездом мы поручили аритатам привозить нам яйца через равные промежутки времени, а не по той системе, что установилась при лорде Тавеноре, когда находки переправляли в Дар аль-Таннанин сразу же после того, как охотники обнаружат новую кладку. Таким образом, мы сможем довольно точно оценить степень созревания яиц, и это позволит аккуратнее экспериментировать с условиями их инкубации, подобно моим опытам над яйцами медоежек.

Термометры мы оставили Хайдару, обещавшему мерить температуру каждой кладки, пока детеныши не выйдут на свет. Палатку подарили умм Азали с абу Азали, а те порешили отдать ее Шахар, когда та выйдет замуж. Аритаты двигались в ту же сторону, что и мы, но для нас слишком медленно, и посему мы выехали вперед, в сопровождении вооруженной до зубов охраны, присланной шейхом.

В то утро, когда мы покидали стойбище, я оглянулась назад, в сторону Лабиринта Змеев. Я знала, что непременно побываю там, однако даже не подозревала, к чему это приведет.

Часть третья

В которой цивилизация оказывается не менее опасной, чем пустыня

Глава тринадцатая

Снова в Куррате – Враги аритатов – Целигеры в Ва-Хине – Результаты экспериментов с медоежками – Улучшение условий содержания – Ухудшение самочувствия

По счастью, возвращение в Куррат обошлось без приключений. Шимон с Авивой приветствовали меня без особой помпы – а точнее сказать, просто вновь приняли меня на постой. Здесь ко мне относились совсем не как к гостье семьи, что было особенно хорошо заметно по сравнению с жизнью в стойбище. По сути, я просто остановилась в очень маленьком отеле, обеспечивавшем должный присмотр за моей добродетелью и твердостью в вере. Поскольку никаких реальных ограничений присмотр сей на меня не налагал, и никаких претензий хозяева мне не предъявляли, все оставались довольны.

В их доме меня ожидало письмо с призывами не стесняться и перед возвращением в Дар аль-Таннанин отдохнуть с дороги денек-другой. Том же по прибытии в Мужской Дом Квартала Сегулистов получил письмо, гласившее, что Пенсит желает видеть его на следующее утро.

– Забота о моем хрупком здравии, несомненно, подорванном испытаниями, что выпали на мою долю… – пробормотала я. – Весьма трогательно, но я, пожалуй, как-нибудь обойдусь.

– Мне бы твои выходные, – с мелодраматическим вздохом заметил Эндрю. – Но… такова уж армейская служба!

На следующее утро они с Томом первым делом зашли за мной, и мы отправились в Дом Драконов вместе. Увидев меня, Пенсит не сказал ни слова, но проявил немалую заботу о моих удобствах – вплоть до того, что усадил меня в кресло, чего никогда прежде не делал. Вскоре мне сделалось ясно: он полагает, что я до сих пор не оправилась от испытаний, пережитых при похищении. Желание спросить, не забыл ли он, что Тому пришлось куда хуже, или просто ничуть не волнуется о его самочувствии, я задавила в зародыше. (Конечно же, и то и другое было неправдой, но очень уж мне захотелось его уколоть. С момента возвращения в Куррат не прошло и суток, а моя ершистость уже подняла голову вновь.)

– Вы получили наше донесение касательно бану сафр? – спросил Том. – О винтовках и прочих признаках внезапного богатства. Не говоря о том, где они могли взять препарат, которым лишили нас сознания. Не думаю, что это была какая-нибудь травяная настойка.

– Наш доктор считает, что это был эфир, – подтвердил Пенсит. – На основании описанных вами симптомов. И – нет, в пустыне его не изготовить, если только у них не было большой химической лаборатории, которой вы не заметили. Будь я проклят, если… прошу прощения, кавалерственная дама Изабелла. Понятия не имею, где они его раздобыли. И выяснить это шансов не много.

– И ни у кого никаких догадок? – нахмурив брови, спросил Том.

– О, чего-чего, а догадок хватает! Я бы сказал, с избытком. Отправить эфир бану сафр можно было через любое из племен, не любящих аритатов или самого калифа. Таких вокруг более чем достаточно, – пожав плечами, полковник махнул рукой и устало откинулся на спинку кресла. – Мне известно одно: ахиаты ведут расследование и черта с… э-э… вряд ли сообщат о результатах нам.

Это было досадно, но вовсе не удивительно. Естественно, ахиаты не станут рассказывать нам о своих внутренних конфликтах, которыми наше правительство может воспользоваться к собственной выгоде.

– Но, не имея информации, мы не сумеем помешать им в будущем, – заметила я.

Судя по раздражению на лице, Пенсит в моих напоминаниях на сей счет не нуждался.

– Будь моя воля, я вывел бы в пустыню роту и преподал бы этим бану сафр такой урок, что не скоро забудут. Конечно, до тех, кто стоит за всем этим, таким манером не дотянуться, но хоть одного из орудий они бы лишились. К несчастью, калиф подобного ни за что не позволит.

Да уж, конечно! Допустить такое – все равно что расписаться в неспособности навести порядок в стране.

– В этом отношении аритаты сделали все, что могли, – сказал Том. – После первого происшествия нам ничто не угрожало.

– Что ж, теперь вы здесь, и до бану сафр далеко, – резюмировал Пенсит, сцепив пальцы и подавшись вперед, как свойственно людям, собирающимся перейти к делу. – Надеюсь, за такой срок вам удалось узнать что-либо полезное?

– Могу дать почитать наши рабочие дневники, если пожелаете, – ответила я.

Должно быть, это прозвучало слишком любезно: Том бросил на меня строгий взгляд и сказал:

– Нам удалось собрать немало данных о том, о чем мы раньше могли только догадываться. Уверен, в самом скором времени это принесет плоды. В этом году репродуктивный сезон миновал, но это дает нам время подготовиться к следующей зиме. Мы с Изабеллой подготовили некоторые соображения на предмет изменения условий содержания драконов, чтобы склонить их к более естественному поведению.

Пожалуй, мне этого со столь серьезной миной сказать бы не удалось. Наши «соображения» варьировались от каких-либо разбрызгивателей сверху, которые могли бы заставить драконов поверить, будто сезон дождей начался среди лета, до сложной системы подвесных ремней, в которой драконов можно раскачивать, имитируя полет. Хоть какой-нибудь практичностью отличалась только идея вольера для спаривания – с пьедесталом для самки и местом для всех имеющихся в наличии самцов вокруг. Но много ли пользы принесет она без последующих полетов?

Проверить это можно было только опытным путем, чего мы в данный момент, как и предупредил Том, сделать не могли. Перспектива задержки, даже объективно неизбежной, привела Пенсита в очевидное раздражение.

– Между тем, – заговорила я, прежде чем он успел раскрыть рот, – мы подготовились к более систематической работе с яйцами. Изучив данные, полученные на медоежках, мы сможем изменить условия инкубации так, что значительно повысим процент успешных результатов.

Если это и умиротворило Пенсита, то лишь отчасти: ведь нам надлежало решить проблему разведения драконов в неволе, а не просто выводить их из яиц. Интересно, чего он ожидал, узнав, что на смену лорду Тавенору прибудем мы? Неужели наша репутация достигла таких высот, что он всерьез рассчитывал на немедленный успех? Или просто ждет результатов с таким нетерпением, что не в силах смириться ни с одной неудачей?

По-видимому, дело было в последнем.

– Шар земной, знаете ли, не перестал вращаться, пока вы пребывали в пустыне. Йеланцы развернули в Ва-Хине целый воздушный флот – тридцать целигеров. Как утверждают наши источники, новой, улучшенной конструкции. А сколько целигеров у нас? Пять! И этого прискорбно мало.

Когда я слышала об этом в последний раз, наш воздушный флот состоял лишь из четырех целигеров: один был большей частью воссоздан из деталей, выловленных в Немирном море, а еще три – построены из материала, добытого позже. По-видимому, и кости покойной Примы не пропали даром.

В Дар аль-Таннанине

– Йеланцы уже пытались где-либо применить свой воздушный флот? Или только развернули?

Пенсит смерил меня весьма неприятным взглядом.

– Вы, кавалерственная дама Изабелла, предпочли бы, чтоб мы дожидались фактического начала войны? Одной ее угрозы более чем достаточно.

Я отнюдь не забыла Баталии при Кеонге и страшного урона, нанесенного обороняющимся внизу кинжальным огнем с борта одного-единственного целигера. Правда, подобная тактика, примененная против противника, способного ответить артиллерийским огнем, особой пользы не принесет, однако Эндрю уже не раз рассуждал при мне об иных возможностях. С целигеров можно сбрасывать бомбы на корабли либо укрепленные позиции, а вне боя – наблюдать за маневрами противника, снабжая точной и своевременной информацией свое командование.

Да, наличие брата-военного не всегда способствует спокойствию духа!

– Мы делаем все возможное, сэр, – отвечал Том.

Пенсит с усталым вздохом кивнул.

– Да, конечно. Что ж, не смею более задерживать.

Лишние пять минут успеха добиться не помогли бы, но я была очень рада покинуть кабинет полковника и вернуться в куда более (с моей точки зрения) уютный мир драконов и их насущных надобностей. Лейтенант Мартон в наше отсутствие справлялся с делами как нельзя лучше. Любопытный Шмыг умер, не дождавшись нас, однако он был слаб здоровьем еще до нашего отъезда, и его смерть меня ничуть не удивила.

– Я пытался раздобыть льда, чтоб сохранить тушу до вашего приезда, – виновато сказал Мартон, – но ничего не вышло.

Том поблагодарил его, и мы начали обход. Бутуз, к немалой моей радости, оказался жив, и мой любимец Эсклин, старший из молодняка и жуткий разбойник, тоже. Саэва, взрослая самка, доставленная в небулисе, поранила хвост, и рана загноилась, но смотрители сумели приспособиться регулярно промывать рану и менять повязку, так что наша подопечная уверенно шла на поправку.

Завершив обход и обнаружив все в полном порядке, Том принялся вводить запланированные нами изменения, основанные на данных полевых наблюдений, а я взялась за отчеты об эксперименте с яйцами медоежек.

Конечно же, ожидать каких-либо определенных результатов было рано. Даже медоежки размножаются не так быстро, чтобы снабдить меня сотнями яиц, необходимых для полноценного испытания их жизнестойкости, а в идеале эксперименты следовало по завершении повторить – лично либо препоручив это кому-нибудь – и проверить, совпадут ли полученные данные (как любят заявлять самые ученые из моих друзей, случившееся однажды может не повториться, но то, что случилось дважды, непременно случится и трижды). Однако Мартон тщательно выполнил все мои просьбы, и теперь у меня имелись некие начатки системы, каковые мне не терпелось применить на практике.

Менять условия инкубации я решила по одному за раз, начав с того, которое полагала самым значимым – с температуры. Какой предельный нагрев, какое предельное охлаждение могут выдержать яйца, не утратив жизнеспособности? В наши дни температуру можно контролировать буквально с точностью до доли градуса. Тогда же, в прошлом, мы смогли только поместить яйца в различные места, начиная от подвалов и заканчивая крышами Дар аль-Таннанина. Каждый день, через равные промежутки времени, Мартон измерял их температуру, а по ночам поручал сию задачу одному из своих сержантов. По утрам некоторые яйца переносили из подвала в более теплое место, а вечером возвращали назад, имитируя естественные, природные перепады температуры, другие держали в холоде постоянно, а несколько штук уютно устроили у камина. Одним словом, данных накопилось изрядно – и это было только начало.

Одна из пустовавших комнат Дома превратилась в хранилище информации. Я потратила целый день, вычерчивая весьма подробный график, наглядно демонстрировавший все, что удалось узнать. На горизонтальной оси отсчитывались сутки, прошедшие со дня откладывания яиц, на вертикальной же – температура, а изменения условий инкубации каждого яйца были представлены разноцветными чернильными кривыми.

– Очень красиво, – одобрил Эндрю, глядя, как я вешаю график на стену, – но что все это значит?

Я сделала шаг назад и, постукивая по бедру молоточком для вбивания кнопок, окинула взглядом свое творение.

– Это значит, я могу видеть все, что происходит.

Отложив молоточек и вооружившись карандашом, я вновь подошла к графику и принялась перечеркивать некоторые из кривых.

– Вот это – яйца, из которых вывелись слабые здоровьем особи. А это… – я пометила еще несколько кривых крестиками, – это те, из которых детеныши не вывелись вовсе. Как видишь, они переносят жару куда лучше, чем холод. Вполне ожидаемо, учитывая естественные условия инкубации. Исходя из этого, некто мог бы задаться вопросом, не покажут ли обратного опыты с яйцами выштранских горных змеев…

– Некто? Да, этот мог бы. С него станется.

Я оставила его легкомысленный тон без внимания.

– А еще из всего этого видно, что колебания температуры тоже очень важны. Чем жарче, тем более необходимо обеспечить яйцам возможность остыть. Без этого из них с большей вероятностью выводятся недоразвитые особи. Если то же верно и для драконьих яиц, возможно, нам необходимо пересмотреть методы их перевозки. Понимаешь, драконы зарывают кладку в песок на определенной глубине, а корзины, в которых аритаты везут яйца к нам, гораздо меньше. Это может означать, что в дневное время яйца подвергаются чрезмерному нагреву, а ночью остывают слишком сильно – или, наоборот, недостаточно, если аритаты держат корзины у костра или вовсе не снимают их с верблюдов. Нужно это выяснить. И ведь мы еще даже не приступали к изменению влажности! Это будет следующим шагом.

– И как же ты собираешься это делать? – засмеялся Эндрю. – Держать яйца в паровых ваннах?

– Конечно, нет. Мне нужно проверить, как влажность взаимодействует с температурой. Паровые ванны дадут слишком много тепла. А вот закрытые ящики с пульверизаторами для увлажнения воздуха вполне подойдут.

Вначале Эндрю решил, что я шучу, однако оставил подобные мысли, когда я действительно отправила его обойти курратских парфюмеров и посмотреть, не продает ли кто из них пульверизаторы. (В Куррате пульверизаторов не нашлось. Сей метод применения парфюмерии более свойственен жителям Северной Антиопы, и посему оборудование пришлось заказывать в Чиаворе. Можете представить, как странно взглянул на меня Пенсит, услышав подобное требование!)

Кроме этого, мне нужно было осмотреть выживших детенышей медоежек. Их содержали в одном из пустовавших зданий Дар аль-Таннанина и кормили нектаром, доставленным из садов шейха, однако уже было очевидно: пора искать лучшее решение. Даже если инкубация следующих партий яиц будет проходить в куда менее благоприятных условиях, мы в самом скором времени окажемся по колено в детенышах медоежек, а эвкалипты шейха такую ораву не прокормят. Я разослала письма владельцам других садов, в коих могли найтись эвкалипты, а между тем нам следовало накормить еще немало драконьих ртов.

В то же время случилось и кое-что еще, но об этом я пока умолчу: в тот момент событие сие показалось пустяковым, а его истинную значимость я поняла лишь много позже. Упоминаю о нем сейчас лишь для того, чтобы читатели, интересующиеся процессом совершения научных открытий, смогли точно воссоздать в уме последовательность шагов, что привела меня к конечным выводам. Люди, далекие от науки, нередко полагают, будто новые знания возникают в моменты озарений: вот происходит нечто важное, и ученый в тот же миг восклицает: «Нашел!» На самом же деле мы вполне можем не замечать важности текущих событий и оценить ее далеко не сразу.

* * *

Пока я занималась всем этим, Том трудился над улучшением условий содержания наших драконов. С этого времени мы начали подкармливать их обугленным мясом. Конечно, мясо они съели бы в любом виде, от удирающего прочь до основательно подгнившего, однако мы надеялись, что запах жареного улучшит их аппетит и поспособствует укреплению здоровья. Кроме этого, Том начал агитацию за постройку второй базы, в значительном удалении от первой. В конце концов, если самки пустынных драконов не желают гнездиться в радиусе десяти километров от самцов, как может сказаться на них постоянное присутствие самцов в каких-то двадцати метрах?

– Пожалуй, здесь нам подходящего места не найти, – сказал он однажды за ленчем. У нас вошло в привычку обедать у себя в кабинете вдвоем, дабы не нарушать местных обычаев слишком явно (Эндрю вскоре прекратил присоединяться к нам, заявив, что наши беседы непостижимы для человека, в чьих жилах не течет драконья кровь). – Я вот все думаю о той территории, что мы объезжали по пути к аритатам. Знаю, знаю: она принадлежит другому племени, однако там и к драконам заметно ближе, и от речного транспорта недалеко. Если б калиф отдал приказ, мы могли бы целиком перенести базу туда. На мой взгляд, там было бы гораздо удобнее.

– А если он не может отдать такого приказа? – заметила я.

Том поморщился, кроша в пальцах кусок лепешки.

– Да, здесь не средневековая Ширландия, – вздохнул он. – Здесь земли не принадлежат королю, который волен раздаривать их баронам по собственному усмотрению. Территории принадлежат племенам, и запросто распоряжаться ими калиф не вправе. По крайней мере, так мне объяснили.

– А может, обратиться прямо к ним? – предложила я, но отвергла эту мысль, даже не успев ее закончить. – Нет. Иностранцы, пытающиеся застолбить за собой земельные угодья, подвластные калифу – или местному шейху, неважно… Представляю, как это будет воспринято!

Как видите, задач перед нами стояло немало, а поиски их решения затрудняла смена времен года. Я уже говорила, что люблю тепло, и это чистая правда, но даже самые первые дни ахиатского лета сказались на моем самочувствии не лучшим образом. Я начала слабеть день ото дня, испытывать приступы головокружения, и вскоре обнаружила, что каждый день после ленча должна ненадолго прилечь, пережидая разгар жары, однако от слабости это не избавляло. Я старалась компенсировать перерывы, заканчивая работу позже, но все равно чувствовала себя совсем разбитой и никак не могла сосредоточиться на делах. Вскоре к этому прибавилось ухудшение пищеварения, и даже самые простые дела начали казаться непосильным бременем.

То же самое, пусть не в столь острой форме, испытывал и Том – хотя, вполне возможно, на самом деле ему приходилось не легче, только он не подавал виду и стоически, как подобает мужчинам, терпел недомогание. Однако вскоре он начал тревожиться о моем самочувствии, а когда я, по его примеру, пробовала держаться, как ни в чем не бывало, мерил меня пристальным, строгим взглядом.

– Не хотелось бы повторять Мулин, – сказал он однажды днем, после того, как я поднялась с дивана.

Там, в Зеленом Аду, я попыталась перенести на ногах, не прекращая работы, первые симптомы хвори, оказавшейся желтой лихорадкой.

– Я вовсе не настолько больна, – заверила я Тома. – Просто устала от жары.

– Так отдохните, – посоветовал он. – Не волнуйтесь: скоро акклиматизируетесь.

Мне захотелось возразить: ведь в Эриге мне акклиматизации не требовалось вовсе – по крайней мере, до такой степени. Вдобавок в тот день умер один из детенышей, мы собирались провести аутопсию и посмотреть, не удастся ли определить причину гибели, и мне очень хотелось при сем присутствовать. Однако Том разбирался в медицинских материях лучше меня, а я никого не привела бы в восхищение, упав головой в ведро с внутренностями.

– Тогда я навещу Махиру, – предложила я. – Давно собиралась, но была слишком занята. В садах шейха прохладно, а заодно и медоежек осмотрю.

Том заулыбался.

– Ну конечно, отдохнуть, не найдя способа провести время с пользой, вы просто не в состоянии. Впрочем, идея неплоха. Ступайте, а если завтра потребуется остаться дома, не волнуйтесь – мы управимся и без вас.

Мне вовсе не хотелось, чтобы в Доме управлялись без меня. Управятся однажды – управятся и дважды, да еще, чего доброго, сочтут, будто я здесь лишняя. Но я знала, что ответит Том, выскажи я сии мысли вслух, и будет абсолютно прав. Стиснув зубы, я задавила в зародыше всю жалость к собственной персоне и отправилась во дворец.

Глава четырнадцатая

Чувствую себя хуже прежнего – Необычный доктор – Гипотеза Нур – Корзина для Тома – Проверяем гипотезу

Вы вполне можете предположить, что я откладывала визит к шейху не только в силу занятости. И будете совершенно правы.

После нашего возвращения Сухайл заглядывал в Дар аль-Таннанин дважды, но оба раза – совсем ненадолго, и уходил прежде, чем я успевала узнать о его появлении. Учитывая решение, принятое в пустыне, мне следовало бы искать встречи с ним энергичнее – хотя бы затем, чтоб извиниться за прежнюю холодность. Но принять решение – это одно, а вот исполнить его – совершенно другое.

Я даже не знала наверняка, стоит ли искать его в резиденции шейха. К этому времени аритаты откочевали на летние квартиры, и Сухайл вполне мог пребывать среди них, либо сопровождать тех, кто регулярно ездил в пустыню и доставлял нам драконьи яйца. А если даже он здесь, в городе… что я ему скажу? Все, что приходило на ум, казалось слишком прямолинейным, а между тем без посторонних встреча наверняка не обойдется. Как бы ни нравилась мне Махира, я не смогла бы сказать Сухайлу, сколь высоко ценю его дружбу, когда она сидит всего в десятке футов от нас. Пожалуй, можно спросить, как продвигается перевод… ведь это уж точно вопрос вполне нейтральный? Не имея способностей к языкам, я даже примерно не представляла, сколько времени может потребовать перевод части текста, написанной на нгару. Надо думать, немало – ведь я была вполне уверена, что раньше он этого языка не изучал.

Поразмыслив, я рассудила, что сей вопрос вполне безобиден. Интерес к предмету его страстного увлечения позволит проявить дружескую сердечность, не выходя за рамки приличий. Итак, если Сухайл снова заглянет к нам в сад, спрошу о Камне с Великого Порога.

Махира встретила меня с радостью, велела подать угощение, и некоторое время мы болтали о моих приключениях в пустыне. О нашем похищении она уже слышала и немало шокировала меня довольно резкими замечаниями о судьбах, что должны пасть на головы этих собачьих отродий бану сафр.

– Разве имаму позволительно говорить такое? – спросила я.

Махира рассмеялась.

– В дни старины, – пояснила она, – кочевники сажали незамужнюю девицу в особый паланкин и везли с собой в битву, как знамя. Женщины, зовущие мужчин на подвиги в сражении с врагом, – давняя ахиатская традиция.

Все это живо напоминало древние сказания Нидди и Уэйна, хотя, конечно, паланкинов в них не фигурировало.

– Надеюсь, теперь всем битвам конец, – сказала я. – После этого возмутительного инцидента люди вашего брата прекрасно поддерживали мир и покой – по крайней мере, в непосредственной близости от нас.

Эта реплика должна была подготовить почву для следующей, дабы вопрос о втором ее брате не показался неуместным. Однако нужные слова застряли в горле, так как я не сумела отыскать способа придать им должную безобидность – учитывая, что она, по всей вероятности, слышала то самое сказание о Сухайловом подвиге. Вместо этого я принялась по мере сил пересказывать Махире новости об умм Азали и других аритатах. Да, она жила в большом городе, однако интерес к новостям из пустыни сохранился во всех ахиатских сословиях.

Покончив с беседой, мы отправились в сад, осматривать медоежек. Когда я вошла в их затянутый сеткой вольер, Амамис с Гикарой дремали, разомлев на жаре, так что изловить их оказалось делом пары секунд.

Не обращая внимания на возмущенный щебет, я широко развела крылья Гикары, осмотрела ее со всех сторон, а затем подвергла той же процедуре Амамиса. Медоежки пребывали в добром здравии: чешуя их лоснилась, хохолок Амамиса отливал яркой сапфировой синевой, и оба, не проявив ни малейшей апатии, улизнули прочь, стоило только их отпустить.

– Вы прекрасно ухаживаете за ними. Благодарю вас, – сказала я Махире.

– Они – украшение нашего сада, – ответила она. – Надеюсь, опыты над их яйцами позволили вам узнать много нового.

Медоежки скрылись в листве. Я сощурилась, глядя, как они карабкаются по веткам, ища, куда бы еще сунуть нос.

– Это требует времени. Чтоб точно оценить жизнестойкость яиц, мы должны испытывать ее до предела, и здесь понадобится гораздо больше серий экспериментов, чем мы успели провести до сих пор. Если вы согласны продолжать работу, я с радостью оставлю медоежек у вас. Вот только чем бы отблагодарить вас за труды?

Я обернулась к Махире, намереваясь спросить, не хочется ли ей завести в садах собственную пару медоежек. Правда, потомство Амамиса с Гикарой, во избежание близкородственного скрещивания, для этого не годилось, но в знак благодарности я вполне могла выписать из Лютъярро еще одну пару. Однако, как только я повернулась, перед глазами все поплыло. Качнувшись вбок, я ухватилась за дерево и мешком осела на землю.

Махира бросилась ко мне и присела надо мной с таким проворством, что подол ее одеяния вздулся пузырем.

– Что с вами?

– Нет-нет, все в порядке, – ответила я, прекрасно понимая, сколь глупо это звучит. – Просто голова вдруг закружилась…

Махира помогла мне подняться, усадила на скамейку и села рядом, придерживая меня за локоть. Возражать против этих предосторожностей у меня не было сил.

– Да, – призналась я, – я уже около недели чувствую некоторое недомогание. Думала, что все это из-за жары… старалась побольше пить… но до такого прежде не доходило. Боюсь, уж не заболела ли…

В последние слова было вложено немало досады. Болезни – почти неизбежные спутники любого путешественника, и я познакомилась с ними гораздо ближе, чем хотелось бы. Хворь не только отвлекла бы меня от работы, но и выставила слабой в глазах мужчин, на коих я так старалась произвести обратное впечатление. Однако я уже видела, чем заканчиваются попытки перенести болезнь на ногах, за работой, и вовсе не желала довести себя до полного изнурения.

– Хотите, я вызову к вам своего личного доктора? – предложила Махира.

– О, нет, – поспешно ответила я, – в этом нет необходимости.

– Уверяю вас, вы никого этим не обремените. И дело свое она знает прекрасно.

Услышав это, я оборвала возражения на полуслове.

– Она? Ваш доктор – женщина?

Махира возмущенно подняла брови.

– По-вашему, я позволила бы осматривать свое тело мужчине?

После такого ответа вряд ли стоило говорить, что я сочла это само собой разумеющимся. Как, может быть, известно некоторым из читателей, первый университет в Ахии был основан женщиной, матерью одного из калифов – очевидно, она-то и встала на сторону обучения медицине девушек, дабы вопросы приличий не препятствовали заботе о здоровье пациенток. Чтобы сия точка зрения распространилась в умах, потребовалось две сотни лет, и даже в наши дни женщины-медики встречаются не так уж часто, однако богатые и набожные дамы нередко прибегают к их услугам.

Признаюсь, мысль была весьма привлекательной. Многие годы бесцеремонные осмотры, ощупывания и выстукивания докторов-мужчин вгоняли меня в краску; консультация же с доктором-женщиной наверняка окажется много легче.

– Я буду очень признательна ей за помощь, – сказала я.

Если б я только знала, что спускаю с цепи сим ответом! К тому времени, как вихрь суматохи наконец унялся, меня, точно по волшебству, перенесли из вольера медоежек на женскую половину дворца, уложили на софу и напоили чем-то прохладительным. Затем ко мне приставили девочку-служанку с опахалом и запретили вставать до прихода женщины-доктора, появившейся с невероятной быстротой – по-видимому, благодаря высокому положению Махиры, родной сестры самого шейха.

Представившись как Нур бинт Ахмад, она спросила о симптомах моего недуга.

– В последнее время я слишком быстро устаю, – созналась я. – И голова иногда кружится. А еще участились приступы мигрени. Возможно, тепловой удар?

Но этого по ее меркам оказалось недостаточно. Она принялась расспрашивать подробно: в какое время эти симптомы обостряются, долго ли продолжается обострение, что именно я при этом ощущаю, и так далее, и тому подобное, проверила пульс, осмотрела глаза, язык и некоторые иные части тела, от упоминания коих я воздержусь из соображений пристойности (да, я не против откровенности, когда она необходима для дела, но в данном конкретном случае никакой надобности в ней нет).

Когда сей допрос подошел к концу, мне стало ужасно стыдно. Изумленная деловой хваткой Нур, я задумалась, в чем корень этого изумления, и осознала, что просто не ожидала от женщины глубины познаний и мастерства, сравнимых с мужскими. Одним словом, я недооценила ее. С таким же точно отношением я то и дело сталкивалась на протяжении всей своей научной карьеры, и вот, пожалуйте – сама подозреваю в некомпетентности женщину, знающую о человеческом организме несравненно больше, чем я. Бог мой, она закончила университет и имела ученую степень, тогда как я, несмотря на все свои научные свершения, похвастать тем же не могла. Несомненно, некомпетентные женщины-медики на свете бывают, однако хватает и докторов-мужчин, неспособных отличить сломанной кости от воспаления мозга, однако я, невзирая на ручательство Махиры, не смогла оценить Нур по справедливости.

Мне захотелось извиниться перед Нур… но ведь она не знала, что я о ней подумала, а если что-либо и поняла по моему поведению, лучше всего было загладить вину, проявив к ней должное доверие.

– По крайней мере, это не желтая лихорадка, – сказала я, когда она закончила расспросы. – Ею я уже переболела.

А также лихорадкой денге на Мелатанских островах и малярией, подхваченной в Пхетайонге, но ими можно заболеть и во второй раз. Правда, Пенсит снабдил нас джином и тоником для профилактики малярии, но полностью полагаться на это средство не стоило.

Нур наморщила лоб, легонько коснувшись пальцами края платка (очевидно, привычная поза, свидетельствовавшая о глубокой задумчивости).

– Где вы живете? – спросила она.

– В Квартале Сегулистов, в доме байтистской семьи, – ответила я.

– А где принимаете пищу?

– Обычно – в Доме Драконов… это поместье невдалеке от городских стен. Проснувшись, завтракаю дома, но обедаю всегда там, а зачастую там же и ужинаю.

Нур ненадолго задумалась и кивнула, словно подводя итог некоей мысленной беседы. Отвернувшись от меня, она окликнула Махиру, сидевшую в противоположном углу комнаты, дабы не мешать нам.

– Возможно ли оставить умм Якуб здесь на день-другой? – спросила Нур, когда Махира подошла к нам.

– Что?! – воскликнула я, вскинув голову. – Я вовсе не настолько больна!

Нур смерила меня серьезным взглядом.

– Я не думаю, что вы больны, – сказала она. – Я полагаю, вас отравили.

Опрокинь кто-либо мне на голову ведро ледяной воды, даже это не потрясло бы меня сильнее.

– Это… это невозможно.

– Откуда вам доставляют еду?

– С базара, – медленно проговорила я. – На базар посылают работника… по-моему, его зовут Маазир.

Нур помрачнела.

– Не хотелось бы обвинять этого человека без доказательств. Но если вы останетесь здесь, и ваше состояние улучшится…

Несмотря на жару и духоту, я похолодела с головы до пят.

– Но Том ест то же, что и я и, кажется, не чувствует недомогания… ну, разве что самую малость.

Однако Том обладал выносливостью быка. В Бульскево он был укушен виверной и перенес отравление как ни в чем не бывало.

– Господи милостивый… – выдохнула я.

– Ему тоже не следует есть пищу с базара, – сказала Нур.

Если это было правдой, если кто-то действительно подмешивал нам в пищу яд – с ведома Маазира или без, – то делали это с умом. Могли бы подсыпать чего-нибудь такого, что погубит нас обоих в течение часа, невзирая на всю выносливость Тома. Вместо этого нас предпочли оставить без сил постепенно – таким образом, чтоб это нетрудно было принять за болезнь. Ну, а со временем мы умрем, а может, им достаточно попросту помешать нашей работе… Так или иначе, у нас возникла возможность поймать злоумышленника – но лишь при условии, что мы его не спугнем.

– Я предупрежу Тома, – сказала я. – Если я незаметно принесу ему еды, он сможет поужинать ею вместо того, что принесет с базара Маазир. Который час?

Из-за ажурных решеток на окнах судить о времени суток было затруднительно. Конечно, регулярные призывы к молитве слышны в Куррате повсюду, однако они еще не успели встроиться в мои биологические часы, как у аманиан.

– Скоро начало вечерней молитвы, – ответила Махира.

– Тогда я должна поспешить.

Вечерняя молитва начиналась с закатом. Том, безусловно, торопился завершить аутопсию до сумерек, и, следовательно, еще не ужинал. Возможно, его выносливость и помогла бы ему пережить еще день без особого ущерба для здоровья, но не могла же я сознательно позволить ему есть отравленное, если имеется хоть малейший риск, что Нур не ошибается!

Я попыталась встать, но доктор положила мне руки на плечи, не позволяя встать с софы.

– Вы никуда не пойдете. В доме найдется, кому доставить по назначению и сообщение, и еду.

– Хватило же мне сил дойти сюда, – возразила я, еще раз попытавшись подняться, однако, чтоб удержать меня на месте, особых усилий не требовалось, и Нур, очевидно, понимала это не хуже, чем я.

– А что, если кто-нибудь подслушает ваше предостережение и решит прибегнуть к более жестким мерам? – сказала она.

– Тем больше у меня причин быть там, с Томом. Или вы предлагаете бросить его в опасности?

– Умм Якуб, – вмешалась Махира, прежде чем наш спор успел разгореться еще жарче, – я велю нашему повару приготовить для него корзину. Если он получит подарок из дворца шейха, отказ от ужина с базара никому не покажется странным. А предупредить его можно и позже, вдали от посторонних ушей.

Ослиное упрямство подзуживало настаивать на моем изначальном плане… однако нельзя было не признать, что предложение Махиры куда разумнее.

– Хорошо. Только я предпочла бы ночевать у себя, – сказала я.

Дабы убедиться, что состояние мое не ухудшается, Нур потребовала, чтоб я на некоторое время осталась лежать на софе. Вскоре после заката я наконец-то покинула дворец – с сопровождающими, с собственной корзиной, в которой хватило бы пищи не только на ужин, но и на завтрак, и даже на ленч, и со строгим наказом назавтра остаться дома, а в Дар аль-Таннанин – ни ногой.

Теперь предстояло самое трудное: найти уважительную причину для нашего с Томом отсутствия (впрочем, самым трудным было даже не это: я отроду не умела спокойно сидеть на месте, когда назревает беда). Размышляя над этим в одиночестве, за ужином, в своей комнате, я горько рассмеялась.

– Наверное, – сказала я тарелке вареного нута, – можно просто сказаться больными. Тогда отравитель решит, что добился своего.

При условии, что не задался целью довести сию драму до внезапного трагического конца…

Не успела я покончить с ужином, как ко мне постучалась Авива.

– Внизу ждет ваш брат, – сообщила она, заглянув в комнату.

– О, господи, – невольно выдохнула я, поднимаясь из-за стола. – Ну конечно, еще бы. Иду.

В нетерпении расхаживавший по двору Эндрю обернулся на звук моих шагов, как ужаленный.

– С тобой все в порядке? – спросил он, но прежде, чем я успела ответить, продолжил: – Ну да, какое там! Я слышал, там, у шейха, ты в обморок упала. Сядь, ради бога.

– «В обморок» – это, пожалуй, преувеличение, – сказала я. – Голова закружилась, вот и все. Я вполне в силах стоять и даже ходить.

– Что ж, присядь хоть ради моего спокойствия, а?

В этом я уступила – хотя бы ради возможности поговорить о чем-то еще, кроме моей устойчивости или же нехватке таковой.

– Это не малярия ли? – спросил Эндрю, переболевший сей хворью в Койяхуаке и прекрасно знавший ее симптомы.

– Нет, не малярия. На самом деле…

Тут я запнулась и призадумалась. Стоит ли рассказывать Эндрю о подозрениях Нур? С одной стороны, это встревожит его куда сильнее известия о моем обмороке. С другой стороны, если дело действительно в яде, об этом нужно поскорее сообщить Пенситу, дабы злоумышленника арестовали. Но может ли за всем этим стоять сам Маазир? Или же он работает на кого-то еще? Если так, кто он – соучастник или слепое орудие?

Все эти мысли вводили меня в замешательство с самого начала ужина, и к ответу я с тех пор не приблизилась ни на шаг. Оставалось только жалеть, что первым ко мне не пришел Том, и я не смогла рассказать обо всем ему, прежде чем впутывать в дело брата.

Между тем мое молчание встревожило Эндрю сильнее прежнего. Присев передо мной на корточки, он взглянул мне в глаза.

– Так что же с тобой? Что-то еще хуже малярии?

– В некотором смысле… – я с силой протерла глаза, однако в голове от этого ничуть не прояснилось. – Нур… то есть, доктор Махиры… Она считает, э-э… Она считает, что моя болезнь – не случайность. Что она кем-то подстроена.

– Ты хочешь сказать… – обдумав мои туманные намеки по порядку, Эндрю вскинул голову и изумленно поднял брови. – Чушь какая-то! Кто, говоришь, так считает? Смотревший тебя доктор – причем женщина?

– Не смей так говорить, – сказала я. – Она прекрасно знает свое дело. Я хочу проверить ее гипотезу, воздержавшись от еды, которую доставляют нам в Дом Драконов. Время ухудшений моего самочувствия навело Нур на мысль, что проблема в пище с базара. Если же Нур ошибается – что ж, обращусь к другому доктору.

– Но кому могло прийти в голову тебя отравить? – возразил Эндрю. – Ни один из ширландцев такого не сделал бы. А ахиаты – наши союзники. Зачем им устраивать подобные диверсии?

– Политика… – с сарказмом вздохнула я. – Кто-то же заплатил бану сафр за наше похищение. Вполне логично предположить, что, потерпев неудачу, они могут прибегнуть к другим методам. А может, виной всему – сумасшедший одиночка, вбивший себе в голову, будто наша работа подрывает естественный порядок в мире. Сейчас нам этого не узнать никак. Для начала нужно убедиться, что дело действительно в яде. Без этого все остальное – только пустые домыслы.

Возможно, дурное самочувствие помрачило мой разум, а может, я слишком сосредоточилась на том, чтоб убедить Эндрю в своей правоте – так или иначе, шагов за спиной я не слышала и даже не подозревала, что мы не одни, пока в разговор не вмешался Том.

– В яде? – переспросил он. – Уж не о вивернах ли речь?

– Нет, – отвечал Эндрю, поднявшись на ноги. – Речь о том, что кто-то пытается отравить Изабеллу.

– И вас, – поспешно добавила я, что, если вдуматься, было отнюдь не лучшим способом смягчить заявление Эндрю. Скорее, наоборот.

Я в общих чертах изложила гипотезу Нур. Выслушав, Том пришел в ужас.

– Вот, значит, откуда этот особый ужин, – пробормотал он. – А я-то думаю: с чего бы вдруг шейх так расщедрился…

– Если Маазир вправду подмешивает вам в еду яд, для шейха это будет позор, – заметил Эндрю. – По-моему, сам Маазир – не аритат, но нанял его наверняка кто-то из них.

– Давайте-ка по порядку, – вмешалась я. – Существенного улучшения самочувствия я пока не наблюдаю, но, думаю, после одного приема безвредной пищи ожидать заметных перемен рано. Сможем ли мы придумать убедительную причину для завтрашнего отсутствия?

– Или просто прихватите еду с собой, – предложил Эндрю. – Вы ведь и раньше часто обедали вдвоем взаперти. Принесенное Маазиром спрячете в корзину, или еще куда, а потом скормите драконам, пока никто не видит.

Я в ужасе уставилась на брата.

– Вот уж на это я определенно не пойду! Мы и понятия не имеем, как скажется подобное угощение на драконах, отравлено оно или нет!

Одна мысль о том, чтобы подвергнуть такому риску Бутуза или кого-либо из взрослых драконов, возмутила меня до глубины души. Если уж экспериментировать с их рационом, то точно зная все его ингредиенты и следуя четкому плану.

Том заложил руки за спину и принялся расхаживать по дворику, от стены к стене.

– Через какое время мы будем точно знать, в пище ли дело? Суток хватит?

– Нур говорит, для полной уверенности лучше выждать двое суток.

Том поджал губы.

– Ну, хорошо, двое – так двое. Допустим, уверенности мы достигли. И что дальше? Поставим в известность Пенсита?

Эндрю, перешнуровывавший ботинок, вскинул на нас изумленный взгляд.

– Вы намерены с этим подождать? А я собирался сообщить Пенситу сегодня же.

Мы с Томом быстро переглянулись, дабы убедиться, что согласны друг с другом.

– Не надо, – сказала я.

– Это еще почему?

– Потому, что Пенсит попрет напролом, – фыркнул Том.

– Да. Он ждать двое суток не станет, – согласилась я. – Закует Маазира в кандалы и устроит шейху скандал. А Маазир, возможно, ни в чем и не виноват. Возможно, отравитель – тот, у кого он покупает еду. А может, дело вообще не стоит выеденного яйца! Может, у меня просто тепловой удар. Прежде, чем спускать с цепи Пенсита, мне нужны доказательства.

– Но…

Эндрю насупился и умолк с таким видом, будто ему страсть как хочется продолжать спор, но никаких аргументов в голову не приходит. Сейчас он сделался очень похож на самого себя в возрасте лет девяти, но мне хватило здравого смысла не говорить об этом вслух.

– Прихватим еду с собой, – подытожила я, – и поглядим, что из этого выйдет. Дальнейших действий без дополнительных данных не предпринимаем.

Глава пятнадцатая

Оборванец-поденщик – Переулок у базарной площади – Пленник Сухайла – Подозрительный порошок – Союзники бану сафр – Новости от полковника Пенсита – О чем нам не сообщили

Не все, однако ж, оказались столь же терпеливы.

На следующий день, когда Маазир, как обычно, отправился на базар, я чисто случайно (ну, хорошо, отнюдь не случайно) подошла к окну, обращенному к воротам. Сама не знаю, что я ожидала увидеть – не мешочек же с ядом, которым он небрежно помахивал бы на ходу? – но чувствовала, что за ним нужно понаблюдать.

Увидела я простого поденщика, словно бы невзначай двинувшегося следом. Поденщиков на базе хватало каждый божий день: у нас имелось множество черной работы, без коей было не обойтись, – уход за скотом, служившим кормом драконам, чистка вольеров и тому подобное – и те, кто брался за эти работы, постоянно менялись. Некоторые жили в городе, другие же были кочевниками, желавшими заработать немного денег и прикупить кой-чего, прежде чем возвращаться в пустыню.

Именно ко второй разновидности относился и замеченный мной поденщик, являвший собой далеко не лучший ее образец: одежды грязны, сплошь в заплатах да дырах, головной платок пропылен насквозь. Ходил он прихрамывая, подволакивая ногу, но, стоило Маазиру скрыться за воротами, его походка мигом изменилась. Не успела я и глазом моргнуть, как оборванец быстрым шагом пересек двор и тоже исчез за воротами.

Я затаила дух. В сердце начали зарождаться самые мрачные подозрения.

Нужно заметить, сбегать по лестнице в юбках нелегко: неизменно рискуешь запутаться в них и рухнуть вниз головой. Однако я благополучно выбежала во двор, приоткрыла ворота и выглянула наружу.

Маазир был уже далеко. За ним, словно бы сам по себе, шел оборванец-поденщик.

Либо Маазир был ни в чем не виновен, либо делал свое черное дело так давно, что перестал опасаться слежки. (А может, был достаточно искушен, чтобы не озираться, если это не выглядит безобидной случайностью, но в то время я даже не подозревала о подобной возможности и посему в расчет ее не приняла.) Поденщик был настолько поглощен преследованием, что тоже не оглядывался назад и не заметил, как я двинулась следом за ним.

От Дар аль-Таннанина до ближайших городских ворот было недалеко. Здесь, в людской толчее, я едва не потеряла поденщика. Пришлось держаться к нему так близко, что мне сделалось не по себе. Один-единственный взгляд через плечо – и он меня непременно заметит: в этих местах я, ширландка, резко выделялась на фоне толпы даже в неприметном, неярком платье цвета хаки. Хорошо еще, что мне выпало следить за поденщиком, а не за Маазиром: поденщика Маазир в лицо не знал, а меня просто не смог бы разглядеть издали.

Так мы и тащились по городу друг за другом, словно гирлянда, сплетенная из цветов подозрения. Перед людной базарной площадью Маазир вдруг свернул в переулок. Поденщик прибавил шагу – несложно догадаться зачем: потерять преследуемого в извилистых переулках Куррата проще простого. Я же, напротив, замедлила шаги, так как остаться незамеченной в переулке было бы чрезвычайно трудно, а то и вовсе невозможно. Прежде я шла за ними, не рассуждая, но продолжать в том же духе явно не следовало.

Однако ушли они недалеко. Заглянув за угол, я успела увидеть поденщика, стремительно вбежавшего в дверь. Изнутри раздались крики, а затем Маазир, выскочив в переулок, бросился назад, мне навстречу.

Я заступила ему дорогу, не имея в голове ничего, хоть отдаленно напоминающего план действий. Драться я не умела, сбить его с ног не смогла бы. Как же его остановить? Я замерла в нерешительности. В следующий же миг Маазир, достигнув конца переулка, врезался прямо в меня и оттолкнул к стене. Спеша выбраться на главную улицу, он, кажется, даже не узнал меня, несмотря на одежду.

Не мешкая ни секунды, я сделала единственное, до чего сумела додуматься: подняла руку, указывая на беглеца, и закричала по-ахиатски со всей чистотой произношения, на какую только была способна:

– Держите его! Он на меня напал!

Да не подумает никто дурного о курратских джентльменах! Несколько человек изумленно оглянулись, кто-то, сообразив, в чем дело, подхватил мой крик, и прежде, чем Маазир успел сделать хоть двадцать шагов, его схватили за ворот и поволокли ко мне.

Я замерла у входа в переулок, не зная, что предпринять. Обвинив Маазира, придется разбираться с ним, однако я подозревала, что главное происходит позади, в доме, из коего выбежал Маазир.

– Прошу вас, ведите его за мной, – сказала я, когда пойманного подтащили ближе. – Мой провожатый здесь, внутри.

Как вы помните, набожностью я не отличаюсь, однако в эту минуту от всей души молилась о том, чтобы мои подозрения не оказались беспочвенны.

Видя, к чему идет дело, Маазир рванулся прочь, завопил, требуя отпустить его, но тщетно. Мы двинулись в переулок, сопровождаемые чуть ли не половиной базара: поднятая мной суматоха привлекла немало любопытных. Войдя в распахнутую дверь, я не смогла сдержать облегченного вздоха.

У дальней стены, прижимая кого-то к полу, стоял на коленях Сухайл. Ругаясь себе под нос, он пытался связать запястья отчаянно сопротивлявшегося противника сорванным с головы пропыленным платком. Мое появление заставило его на миг отвлечься, и схваченному удалось высвободить руку. Невдалеке на полу лежал нож. Противник Сухайла потянулся за ним, но не тут-то было. Тогда он изогнулся, стараясь сбросить с себя Сухайла, однако Сухайл с силой ударил его раскрытой ладонью в плечо, вновь придавил к полу и наконец-то сумел связать ему руки.

В момент их борьбы я смогла разглядеть схваченного. Тот был одет на местный манер – в узорчатый халат и тюрбан, однако ни то ни другое никак не могло скрыть характерных йеланских черт лица.

Комната за моей спиной тут же наполнилась народом. Много людей для этого и не требовалось: все помещение в длину и ширину не превышало четырех метров, к тому же Маазир продолжал рваться из рук державших его людей. Зеваки недоуменно гудели: вот этот оборванец-поденщик и есть мой провожатый? За что схвачен и связан тот, на полу? Сухайл поднялся, сорвал платок с головы Маазира, связал им ноги йеланца, чтоб тот уж наверняка не удрал, взглянул на меня и спросил по-ширландски:

– Как вы здесь оказались?

– Я могла бы спросить вас о том же, – едва переводя дух, ответила я. – Отчего вы следили за Маазиром?

Но тут здравый смысл, слегка замешкавшийся под натиском треволнений, взялся за дело вновь.

– Ну конечно! Махира рассказала вам о случившемся.

Сухайл пригладил кудри, растрепавшиеся во время борьбы с йеланцем. Он тоже не на шутку запыхался, глаза его диковато блестели.

– Изабелла, вам подмешивали в пищу яд.

Это было еще не доказано, но теперь, когда возможный злоумышленник лежал у Сухайловых ног, сделалось много более вероятным. И этого злоумышленника Сухайл отправился ловить один, ни словом не предупредив меня…

– Вас же могли убить!

– И это говорит женщина, последовавшая сюда за мной.

При этих словах руки его дрогнули, и причиной тому, что я при этом почувствовала, никак не могла оказаться жара. Я узнала это движение: ему неудержимо хотелось схватить меня за плечи и убедиться, что я не пострадала. Ошибки быть не могло: ведь мне самой хотелось сделать то же самое – настолько, что от невозможности поддаться сему порыву закружилась голова. Один-единственный удар ножом, почти таким же, что лежал на полу, под ногами Сухайла, лишил меня мужа… Однако мы были не одни, и я могла лишь стиснуть кулаки так, что ногти глубоко впились в ладони.

Собравшись с мыслями, Сухайл обратился к любопытствующим по-ахиатски, но говорил так быстро, что я не разобрала ни слова. Кто-то связал руки Маазиру, после чего тот обреченно поник головой и, как только ему это позволили, опустился на пол и скорчился в углу. Несколько человек двинулись к выходу и, насколько мне удалось понять из их разговора, отправились за мировым судьей.

Я занялась обыском комнаты. Комната была почти пуста – всего два небольших сундука и несколько засаленных подушек на полу. Жил схваченный йеланец явно не здесь. В сундуках не нашлось ничего интересного, кроме нескольких отрезов ткани да каких-то потрескавшихся тарелок.

Я – невеликий знаток законов даже собственной страны, не говоря уж об ахиатских, однако прекрасно понимала: дабы в чем-то обвинить обоих схваченных, необходимы улики более веские, чем подозрения какого-то доктора, к тому же женщины. Возможно, слова Сухайла оказалось бы вполне довольно (смотря до какой степени в городе уважали брата шейха), но проверять это на опыте мне не хотелось.

Связанный йеланец на полу встрепенулся и заворочался. Поначалу я решила, что он пытается улизнуть… но выбраться наружу мимо Сухайла и еще трех человек, оставшихся с нами, у него не было ни шанса, да к тому же он ни на пядь не продвинулся к двери. Тем не менее я едва не бросилась хватать его, но вовремя вспомнила о приличиях.

– Сухайл! – резко сказала я.

Оглянувшись, Сухайл перевернул отчаянно извивавшегося йеланца на спину, сунул руку за отворот его халата и, как тот ни сопротивлялся, извлек из-за пазухи пленного небольшой мешочек. Завязки мешочка были ослаблены; из горловины на ладонь Сухайла посыпался какой-то порошок. Сердце мое забилось вдвое быстрее прежнего.

– Вот, – сказала я, подавая ему одну из тарелок.

Бросив в нее мешочек, Сухайл отряхнул ладони и замер, настороженно глядя на собственные пальцы.

– И что же теперь делать?

Не зная точно, что там, в мешочке, об этом я могла только гадать. Конечно, его содержимое не погубило нас с Томом… но в каком количестве яд добавляли в нашу еду? Взяв в руки угол своего головного платка, я уставилась на него так, точно никогда в жизни не видела тканей, моргнула и снова пришла в себя. Нож йеланца так и лежал на полу. Подняв его, я отрезала от платка квадратный лоскут, и Сухайл тщательно вытер им руки.

– Хорошо, что мать еще в детстве отучила меня грызть ногти, – пробормотал он, безуспешно пытаясь улыбнуться.

Вскоре после этого прибыл мировой судья. Я передала ему тарелку с мешочком и порошком, а Сухайл объяснил, что йеланец пытался избавиться от улик. Наших пленников повели в местный острог, но разбирательство на время отложили: ненадолго задержавшись у уличного водяного насоса и вымыв руки, Сухайл настоял на том, что прежде проводит меня назад в Дар аль-Таннанин.

Я чуть не сказала, что не нуждаюсь в сопровождении – в конце концов, пришла же я сюда самостоятельно и вполне могла бы таким же манером вернуться – однако вспомнила разговор с Эндрю в пустыне и вовремя прикусила язык. Компании Сухайла я была только рада – и к черту всех шептунов!

Минуты две-три шли молча. Затем Сухайл резко спросил:

– Вы вправду думали справиться с этими двумя сами?

Во рту пересохло. Чего бы ни отдала я в эту минуту за бокал лимонада!

– Нет. Я знала, что до этого не дойдет. Вас, Сухайл, я узнала даже в этих лохмотьях. По походке.

Он изумленно взглянул на меня и тут же отвел глаза. Сглотнув, дабы хоть как-то смочить горло, я продолжала:

– Да, я вела себя глупо, но ведь и вы тоже. Что, если бы этот человек оказался не один, а с друзьями?

На его счастье, Маазир предпочел бежать, а не вступил в драку…

– Я несколько утратил ясность мыслей, – негромким, едва различимым в базарном гомоне голосом сознался Сухайл.

Тяжесть всего невысказанного повисла меж нами, будто на веревке, готовой лопнуть в любой момент. Сухайл не впервые видел меня в минуты опасности. Он был со мной в водолазном колоколе во время нападения морского змея и откачал меня после того, как я едва не утонула. Вместе мы ездили верхом на морских змеях, вместе угнали йеланский целигер, вместе участвовали в Баталии при Кеонге. Однако ни разу за все это время от него не требовалось сидеть сложа руки, и никогда еще угроза моей жизни не являла собой столь коварный, столь целенаправленный злой умысел. Естественно, все это подействовало на него отнюдь не лучшим образом.

Сухайл

Как и на меня. Стоило только представить, что могло произойти в той тесной комнатушке, пока я останавливала Маазира, руки начинали неудержимо дрожать. Один удар тем самым ножом, и Сухайл не шел бы сейчас рядом…

Я облизнула губы, стараясь сосредоточиться на насущных материях.

– Этот человек… йеланец… Маазир шел к нему?

– Похоже на то, – ответил Сухайл, расправив плечи. – Может, с донесением, может, чтоб пополнить запас яда – точно сказать не могу. Вот их допросят, тогда все и узнаем.

Однако это ничуть не мешало мне строить предположения.

– Могу вообразить, насколько йеланцам хотелось бы сорвать или хотя бы замедлить нашу работу. Чтоб помешать Ширландии – а заодно и Ахии – построить собственный воздушный флот, они пойдут на все. Пожалуй, нам повезло, что их не было там, в пусты…

Оборвав фразу, я замерла на месте, как вкопанная. Сухайл тоже остановился и изумленно вскинул брови.

– Бану сафр… – проговорил он.

– Они могли бы вступить в союз с йеланцами? – спросила я.

– В союз? Нет. В вашем понимании – нет. Но взять от них плату – вполне, особенно если это даст шанс нанести удар моему племени, – объяснил Сухайл, едва не скрипнув зубами от гнева. – Эта вражда длится многие поколения. Желания навредить нам у них всегда в избытке, проблема лишь в ресурсах.

Теперь затруднения, с коими аритаты столкнулись в пустыне, обернулись совсем иной стороной – как и все неудачи в Доме Драконов. Сколько из них были случайностью, а сколько – результатом вредительства? Оставалось только благословлять ширландскую армейскую дисциплину и ахиатскую верность соплеменникам, благодаря которой самые высокопоставленные ахиаты в Дар аль-Таннанине были выходцами из племени аритатов. Если бы не сии обстоятельства, против нас мог бы действовать не один Маазир, а целая дюжина.

– Изабелла, – заговорил Сухайл. – Знаю, вы не считаете это необходимым, но… отныне вы не должны никуда выходить без охраны. Ни вы, ни Том.

Теперь дело было уже не в приличиях. Захват йеланского агента мог положить конец стараниям врагов… но мог и подтолкнуть их к более жестким мерам.

– Да, – согласилась я, чувствуя, как спина покрывается гусиной кожей. – Думаю, это разумно.

* * *

При допросе схваченных я не присутствовала: подобные зрелища считаются неподходящими для дам. Том вполне мог бы пойти, но также предпочел воздержаться.

– Если и в Ахии все то же самое, что у нас, любоваться там нечем, – скривившись, сказал он.

Мои чувства на сей предмет были весьма противоречивы – можно сказать, меня кидало из крайности в крайность. Казалось бы, я твердо уверена, что даже помыслить о том, как судейские выбивают из схваченных признание, без содрогания не могу, но в следующую же минуту вспоминаю, что они натворили, и думаю: «И поделом им». Порошок, от которого йеланец не сумел избавиться, оказался мышьяком – ядом, в больших дозах либо при продолжительном приеме смертельным. При обыске в доме Маазира обнаружился тайник с крупной суммой денег, которой он никак не мог заработать достойным путем, а среди базарных торговцев нашлось несколько человек, видевших, как он захаживал в тот же дом прежде, и не раз. Одним словом, улик и без признаний имелось в избытке.

Охранные меры сделались намного строже. Утренним прогулкам до Дома Драконов в компании Эндрю настал конец. Теперь брат являлся за мной в сопровождении троих вооруженных солдат, а перед этим забирал из Мужского Дома Тома. Мне казалось, что это уж слишком, и мысли сей я не скрывала, но послаблений не последовало. У ворот Дар аль-Таннанина выставили часовых, вольеры и ямы стерегли армейские патрули, пищу для людей и корм для животных тщательно проверяли каждый день.

Однако такое положение дел сохранялось недолго. Едва мы начали привыкать к новому распорядку, как нам сообщили, что до начала работы, прямо с утра, нас хочет видеть полковник Пенсит.

– Ох, не к добру это, – заметил Том, шагая рядом со мной по курратским улицам в окружении охраны.

– Эндрю, – спросила я, – что стряслось? Уж не йеланцы ли снова чем-то угрожают?

Но брат только покачал головой.

– Если и угрожают, мне никто не доложил. Пенсит хочет с вами поговорить, а больше мне ничего не известно.

Что ж, по крайней мере, полковник был столь любезен, что принял нас без проволочек, и долго нервничать мне не пришлось. Адъютант даже не попросил нас обождать в приемной, а сразу же провел в полковничий кабинет.

Не тратя времени даром, я с порога задала ему тот же вопрос, что и Эндрю. Пенсит точно так же, как Эндрю, покачал головой.

– Нет, вовсе нет. Напротив. Учитывая недавние… э-э… недоразумения, вы, вероятно, будете рады услышать, что тревожиться вам больше не о чем. Я только что получил известие: мы закрываемся.

«Рада» было вовсе не тем словом, которым я воспользовалась бы для описания своей реакции. Я замерла с раскрытым ртом, в изумлении глядя на Пенсита. Точно так же отреагировал на новости и Том.

– Закрываемся? – не веря собственным ушам, прошептала я.

– Да, кавалерственная дама Изабелла. С проектом разведения драконов в неволе покончено.

– Но… – казалось, все слова разом выпорхнули из головы, а мысли заметались, будто в неуклюжих попытках поймать их. – Вы ведь не дали нам и года! Мы едва успели собрать данные о брачном поведении драконов на воле и о естественных условиях инкубации яиц, и даже не начали применять полученные знания в…

Пенсит поднял ладони – по-видимому, с тем, чтоб успокоить меня.

– Мне очень жаль, кавалерственная дама Изабелла, но решение принято не мной. Приказ получен из Сармизи, от лорда Фердигана.

– Оставьте нам хоть какой-то шанс, – сдавленно, будто кто-то крепко сжал его горло, проговорил Том. – Хотя бы шесть месяцев. Если за это время мы не сумеем продемонстрировать существенного прогресса…

Голос Тома звучал все тише и тише и, наконец, умолк на полуслове. Пенсит возвышался за столом, бесстрастный, непоколебимый. Дело было ясное: не видать нам ни шести месяцев, ни даже шести дней. Даже в самом циничном расположении духа я не могла себе вообразить, что из-под наших ног вот так бесцеремонно, неожиданно выбьют почву. Великие перспективы, должность, которая могла стать апогеем моей научной карьеры, – всему этому конец. Все пошло прахом… Окажись Пенсит в пределах досягаемости – наверняка не сдержалась бы и влепила ему пощечину.

Первым пришел в себя Том.

– Что же нам теперь делать? – глухо спросил он.

– Сворачивать работы, естественно, – бодро ответил Пенсит, явно обрадованный тем, что мы с ним больше не спорим. – Кости взрослых особей можно пустить в дело. Яйца – если хотите, вернуть в пустыню или препарировать, это неважно. Вот молодняк – пожалуй, проблема… Но о приведении поместья в порядок не тревожьтесь: об этом позаботятся люди шейха.

От легкомыслия его предложений к горлу подступила тошнота. Погубить всех наших драконов – не по необходимости, не ради новых знаний, но просто оттого, что они больше не нужны… Избавиться от них, будто от мусора, самым простым и доступным способом, отобрав в процессе все мало-мальски ценное…

Ни дальнейших вопросов Тома, ни ответов Пенсита я не слышала. Мысли мои были заняты только Бутузом, Эсклином, Саэвой да Квартусом с Квинтой – всеми нашими подопечными, всеми живыми существами, за которых я отвечала. Вскоре всех их ждет смерть, а меня – сборы, корабль и отправка домой.

Разговор подошел к концу. Том вывел меня из кабинета, положив руку мне на плечо – и к дьяволу все, что могут сказать люди. Вместе мы поднялись на стену, окружавшую поместье: думаю, он хотел увести меня подальше от всех остальных, прежде чем я взорвусь.

Но я была так опустошена, что взрыва не последовало.

– Я была права, – мрачно сказала я, устало прислонившись к раскаленному солнцем камню. – Они заранее решили, что проект провален, но не хотели обвинять в этом лорда Тавенора. Вот и назначили нас в козлы отпущения… – в глазах угрожающе защипало, но я стиснула зубы и сдержала слезы. – Я надеялась, нам дадут хотя бы год…

Устремив взгляд вниз, на драконьи ямы и здания Дар аль-Таннанина, Том покачал головой. Ветер ерошил его волосы, приводя их в полный беспорядок.

– Нет, не сходится.

– Еще как сходится, – горько возразила я.

– Я о другом… – Том сделал паузу, стиснул пальцами край стены и с неожиданной живостью повернулся ко мне. – Представьте на минуту, что ахиатам надоело наше присутствие, и они хотят указать нам на дверь. Что в этом случае сделаем мы? Нет, не мы с вами лично, а Ширландия в целом. Армия.

– Известно, что – уйдем.

Том рубанул воздух ребром ладони.

– Нет. Если это ахиаты желают нас выставить, мы начнем возражать. Пытаться доказать, чего стоим. Тянуть время. Взгляните: этот проект, этот союз обеспечивает Ширландии военный плацдарм в Ахии. Мы в данный момент сильнее, но нуждаемся в их драконах. И если они вдруг решат устраниться от всей этой возни, мы просто так не отступимся, будем стоять на своем. И тогда Пенсит потребовал бы от нас поскорее продемонстрировать хоть какой-то ощутимый сдвиг. Однако ж не требует!

– Ну вот. Значит, это Ширландия, – сказала я. – Как я и думала.

– Тоже не сходится. Подумайте, Изабелла. Допустим, наш проект – пустая трата времени, и Корона больше не верит в его успех. Пусть даже так – зачем его сворачивать? От этого они ничего не приобретут, а только потеряют удобный предлог для присутствия в Ахии ширландского военного гарнизона. Какая им с этого выгода?

Никакой. Сворачивать проект не было никакого смысла – разве что наше присутствие в Ахии больше не окупается. К тому же, сколь ни малы наши шансы на успех… Малая вероятность все-таки лучше нулевой! Если нас отзывают в Ширландию, значит, мы больше не нужны. Значит, кто-то нашел другое решение проблемы.

– Синтез, – едва различимо даже для меня, на выдохе, прошептал Том.

Искусственная драконья кость. И не просто вещество – его мы умели делать уже не первый год. Кому-то удалось воссоздать его структуру, густую сеть микроскопических пор, сообщавшую драконьей кости невероятную легкость и прочность. Мы пытались разводить драконов ради их кости, необходимой для постройки целигеров и прочих машин, которые укрепят державную мощь Ширландии, позволят победить Йелань на мировой арене. Но если ширландцы научились производить сей материал в лаборатории, это же много проще того, чего мы пытаемся добиться в Дар аль-Таннанине!

Конечно, на родине это сообразили. Раз у нас есть синтетическая драконья кость, мы с Томом больше никому не интересны.

Меня охватили самые противоречивые чувства. Допустим, синтез устранит необходимость истреблять драконов ради их кости, по крайней мере, для Ширландии. Но ведь правительство будет бдительно хранить его тайну – куда надежнее, чем мы с Томом хранили лабораторные записи Гаэтано Росси. Все прочие страны так и останутся в зависимости от природных источников. И, если Ширландия запустит в небо воздушную армаду, будут вынуждены строить свои летающие суда, из любых доступных материалов.

Да, я всем сердцем надеялась на успех синтеза с тех самых пор, как мы обнаружили в Выштране первые образцы драконьей кости в превосходной сохранности, но теперь не могла не сожалеть о его результатах. Так или иначе, места в Ахии я лишилась! Между тем Корона вряд ли предаст сие достижение гласности в ближайшем будущем, а значит, мы, я и Том, отправимся домой с позором, со славой натуралистов, не сумевших добиться размножения драконов в неволе. И все останется позади: и Дар аль-Таннанин, и моя работа… и Сухайл.

Хотя…

– О чем вы думаете? – насторожился Том.

– Я думаю, – заговорила я, выбирая выражения как можно осторожнее, – что отправлять нас домой – несусветная глупость.

Том склонил голову набок и наморщил лоб.

– Не только из-за несостоявшихся научных открытий, которые мы можем сделать здесь… хотя и это тоже, – продолжала я. – Взгляните: как быстро вы смогли догадаться, отчего наша работа больше не нужна? Кто поручится, что те же мысли столь же быстро не придут в головы кому-либо еще?

– Йеланцам…

– Да. Мы точно знаем, что они следят за нашей работой. Но и другие страны вполне могут догадаться. Отправить нас домой – все равно что объявить на весь мир: Ширландия добилась успеха!

Присев на край стены, Том скрестил руки на груди. Все его оживление как рукой сняло; теперь он сделался тих и мрачен.

– Помешать Ширландии они не смогут – разве что решатся на серьезные меры, граничащие с объявлением войны. Но время на подготовку получат.

Безусловно, наши военные умы пожелают как можно дольше держать все это в секрете, дабы увеличить преимущество над противником. К поддержке этой цели я особого интереса не питала: на мой взгляд, войны – попросту помеха моей работе (хотя честность требует признать, что в некоторых случаях они ей, напротив, способствуют – взять хотя бы наше присутствие в Ахии). Однако в данный момент наши цели вполне совпадали.

– Если нам позволят остаться здесь и продолжать работу, это поможет водить весь мир за нос несколько дольше.

Том вскинул брови и негромко, отчетливо выговаривая каждое слово, сказал:

– Но тогда мы превратимся в приманку!

Под этим углом я положения не рассматривала. Сравнить пользу от дымовой завесы с ценой ее поддержания успела, а вот сопутствующего риска не учла.

– Том, мы уже превратились в приманку. Не вызови нас с самого утра Пенсит, все пошло бы точно так же, как вчера: мы с вами работаем над разведением драконов в неволе, йеланцы пытаются нам помешать.

– Между нырянием в кишащую акулами воду затем, чтобы что-то достать со дна, и продолжением купания только потому, что ты все равно уже в воде и пока не съеден, есть кое-какая разница.

– Мы и продолжим попытки достать что-нибудь со дна. Разница лишь в том, заботит ли кого-нибудь на берегу наша… ладно, оставим эту метафору.

Я помассировала кончиками пальцев виски. По удалении из рациона яда мое здоровье значительно окрепло, но солнце слепило невыносимо, шляпу я забыла в кабинете Пенсита, а одного головного платка для защиты глаз было мало.

– Послушайте, Том, йеланцы вовсе не так опасны, как многое другое, с чем нам доводилось сталкиваться. От яда, по крайней мере, можно уберечься, а вот от штормов и болезней никакая осторожность не спасет. Вам хочется остаться здесь или нет?

Не сводя с меня глаз, Том поджал губы, затем отвернулся и принял прежнюю позу: оперся ладонями о край стены и устремил взгляд во двор. На этот раз я тоже последовала его примеру.

На сколь же крутую гору вздумали мы взобраться, пытаясь разводить в неволе одних из крупнейших, опаснейших хищников на свете… Я с самого начала испытывала немало сомнений в успехе и сомневалась в нем до сих пор. Но, думая только о нем, легко было не заметить прекрасных видов, открывающихся с середины склона, лишиться удовольствия от восхождения если не на высочайший пик, то хотя бы на гребни горных отрогов.

По-видимому, настал мой черед углубиться в извилистые закоулки метафор. Выражаясь же попросту, мы проделали в Дар аль-Таннанине немало важной и нужной работы, и это был еще не конец. Пусть даже нам не удастся достичь главной цели – не стоило позволять этому соображению затмить все прочие возможности.

Вдобавок внизу, в вольерах и ямах, обитали создания, чьи жизни полностью зависели от нас. Безусловно, кто-либо мог бы заметить, что наше вмешательство жизни драконов отнюдь не улучшило, но, раз вмешавшись в нее, я не чувствовала себя вправе бросить все и спокойно умыть руки.

– Да, – негромко ответил Том. – Хочется.

Я стиснула его руку. Секунду спустя он развернул кисть ладонью кверху и ответил на рукопожатие.

– Вот и хорошо, – сказала я. – Идемте, поговорим с Пенситом.

Глава шестнадцатая

Ходатайство к лорду Фердигану – Смена среды обитания – Совсем иной огонь в ночи – Эсклин – Пленник – Мой способ самозащиты – Предложение Эндрю

Выражения следовало выбирать с особой тщательностью. По всей вероятности, полковник не был осведомлен о, так сказать, камерной стороне дела. Лорд Фердиган – тот мог знать обо всем, но вовсе не сказал бы нам спасибо, открой мы рты шире необходимого. В конце концов мы убедили нашего военного куратора дать нам время и не сворачивать работ, пока наше предложение не дойдет до командующего.

Но мы прекрасно понимали, что доверять сие предложение третьей стороне не следует.

– Ваш титул впечатлит его сильнее, – сказал Том.

Я тут же замотала головой.

– Будь я мужчиной – да. Но он – военный, и женщины, кроме дальних родственниц на родине, которым он порой пишет письма, к его миру не принадлежат. – (В скобках замечу: исключения из данного правила не являются женщинами, которых он мог бы выслушать с уважением.) – К тому же вы – действительный член Коллоквиума, а я – нет. Положитесь на это.

– И на собственный пол, – с сарказмом добавил он. – Я упрекнул бы вас в стремлении избегать политиков, если это, конечно, можно приравнять к упреку… однако ваши доводы вполне справедливы, – Том тяжко вздохнул. – Значит, я пакую багаж и еду в Сармизи.

Я бы поехала с ним, но никому из нас не хотелось оставлять Дом Драконов без присмотра. Пусть Пенсит и обещал дать нам время обратиться с ходатайством к генералу, но с него вполне сталось бы рассудить, что лорд Фердиган несмотря ни на что велит нам выполнять полученный приказ, и начать подготовку к свертыванию. Посему я осталась в Куррате продолжать работу.

В данный момент это означало прием драконьих яиц, доставляемых аритатами по расписанию, составленному нами с Томом. При помощи переводчика я обсудила с ними улучшения методов перевозки, основанные на данных экспериментов с яйцами медоежек. Конечно, изменения на данном этапе неминуемо повлекли бы за собой погрешности в данных: более зрелые яйца наверняка окажутся более жизнеспособными, хотя бы потому, что дольше пребывали в естественных условиях. К несчастью, контрольными данными я не располагала, поскольку предыдущие партии были собраны без всякой системы, а позволить себе жертвовать для сравнительного исследования яйцами данного сезона не могла. Но ждать целый год с испытанием новых методов возможности также не было, а посему здоровье и жизнеспособность яиц, или хотя бы надежда на оные, значили много больше, нежели строгость эксперимента.

Что ж, по крайней мере, на основании имеющихся данных можно было лучше заботиться о новых поступлениях. Летом в Куррате далеко не так жарко, как в Джефи, и потому мы подогревали в жаровнях песок для яиц примерно до той температуры, что должна была превалировать южнее. В ожидании новых выводков я пыталась измыслить для взрослых драконов режим упражнений – согласно собственной гипотезе о том, что, побуждая подопечных к движению, смогу улучшить их здоровье, а с ним и добиться относительно естественного поведения. Кроме этого я продолжала наблюдать за ходом экспериментов с яйцами медоежек и за растущим молодняком (причем провела несколько малоуспешных экспериментов касательно близкого соседства детенышей и взрослых) – словом, пыталась в одиночку работать за двоих и в результате постоянно недосыпала.

Не прожив в таком темпе и недели, я желчно сказала Эндрю:

– Назови хоть одну вескую причину, отчего бы мне просто не ночевать здесь?

Брат изумленно разинул рот.

– Здесь? То есть, у себя в кабинете?

– Не мели чушь. Здесь нет места для матраса – придется его каждое утро сворачивать или спотыкаться о него весь день. Но вокруг полно пустующих комнат. Что мешает мне занять любую?

– Зачем? У тебя же прекрасная комната в городе.

Я поднялась с кресла и принялась расхаживать из угла в угол. Как бы я ни устала, вихрь мыслей в голове не давал усидеть на месте.

– Вот именно, в городе. Я слишком много времени трачу на дорогу. Не говоря уж о тревогах по поводу возможных покушений. Что, если йеланцам взбредет в голову напасть на меня там? Стоит ли подвергать опасности Шимона и Авиву только потому, что они согласились приютить меня в своем доме?

Тут Эндрю разом сделался серьезен.

– Если даже и так… Изабелла, здесь же воинская часть. Ну, что-то вроде. Я что хочу сказать: тебе придется спать в одном коридоре с солдатами.

– С теми самыми солдатами, которым я доверила собственную безопасность? Не вижу, что дурного в более близком соседстве, – ответила я, словно подначивая брата возразить.

Эндрю одернул мундир и картинно поднял брови.

– Ты понимаешь, что случится, если ты это сделаешь? Тогда и мне придется ночевать здесь.

Изумленная, я остановилась посреди комнаты.

– То есть… разве ты здесь не ночуешь?

– Нет. По крайней мере, не каждую ночь. Я… – Эндрю запнулся и покраснел. – Есть у меня другие пункты базирования.

С одной стороны, мне страшно захотелось спросить, какие же. С другой – я прекрасно понимала, что на самом деле не хочу этого знать. Бывает в личной жизни братьев такое, о чем лучше не спрашивать.

– Уверена, я и сама прекрасно справлюсь.

Эндрю трагически вздохнул.

– Конечно, уж ты-то справишься. Вопрос только, что делать с твоим самоуправством остальным. Ладно, поговорю с Пенситом.

В отличие от брата, Пенсит мою идею одобрил: она избавляла его от необходимости каждое утро посылать за мной солдат в Квартал Сегулистов. Мне обустроили спальню и наняли местную девушку для ежедневной уборки. Я сочла это признаком обнадеживающим: все, придававшее моей жизни в Ахии хотя бы видимость постоянства, говорило в пользу продолжения проекта. Не желая расставаться с этой мыслью, я улеглась спать на новом месте следующей же ночью – отчего и оказалась в Доме Драконов, когда в ней начался пожар.

* * *

Конечно, по ночам в Дар аль-Таннанине выставляли караулы, однако дополнительной фортификацией мы как-то не озаботились. Глубоко за полночь кто-то швырнул в окно со сломанными ставнями зажигательное устройство. Второе такое же подожгло сарай, где держали корм для скота. Третье, по-видимому, предназначалось для яиц в песке, но застряло в ветвях одного из чахлых деревьев, оставшихся от давно погибших садов, и дерево запылало, словно факел.

К тому времени, как я протерла глаза и выбралась из постели, солдат подняли по тревоге на борьбу с огнем. Завернувшись в простыню (скромная дань приличиям), я замерла у окна, глядя на пляшущие языки пламени. Парализованная нерешительностью, я не знала, что предпринять. Куда бежать, что спасать первым? Яйца? Рабочие дневники? Взрослые драконы в помощи не нуждались: они содержались на открытом воздухе, вдали от всего, что могло бы легко загореться, к тому же, благодаря своему экстраординарному дуновению, были довольно устойчивы к огню. А вот молодняк… их вольеры располагались куда ближе к месту пожара, и отравление дымом могло оказаться для них весьма и весьма опасным – особенно для тех, кто не отличался крепким здоровьем.

Подобрав подол, чтоб не споткнуться, я поспешила к ним. Дым был достаточно густым, чтоб у меня запершило в легких, однако кашель пока не начался. Подгоняемая страхом перед тем, что могу обнаружить, я подбежала к пристройке, где находились вольеры молодняка, и распахнула дверь.

Благодаря закрытой двери и окнам, воздух внутри оставался на удивление чистым. Возможно, лучше было так и оставить их закрытыми, но фонаря я с собой не взяла, а искать его в потемках не хотелось. Вместо этого я отворила одно из окон и в свете луны принялась осматривать подопечных.

Большая часть молодняка бодрствовала, разбуженная шумом снаружи. Увидев меня, детеныши оживились, придвинулись к решеткам, зарычали, будто спрашивая, почему я не принесла ничего перекусить. Но я была далека от мысли протягивать им руку, как собакам или лошадям: в ободряющих почесываниях за ухом они вовсе не нуждались, а мне попытка сделать нечто в этом роде стоила бы пальца. Я просто внимательно осмотрела их, но никаких симптомов надвигающегося удушья не обнаружила. Даже оставшиеся лежать всего-навсего спали, порой приоткрывая глаза и недовольно поглядывая на тех, кто потревожил их сон.

Одним словом, в данный момент молодняку ничто не угрожало. Но если пожар разгорится сильнее, все могло обернуться иначе – причем в считаные минуты.

Что предпринять в этом случае? Выпустить молодняк на волю? Некоторые из детенышей были относительно безобидны – как, например, Бутуз, попросту неспособный догнать никого, заметившего его приближение. Иное дело – старший, разбойник Эсклин. Этот с некоторой долей вероятности мог даже улететь, хотя поработать крыльями ему в жизни доводилось нечасто.

Пойду ли я на такой риск, чтоб он не задохнулся в дыму? Едва я задалась этим вопросом, ответ отыскался сам собой.

Да, пойду.

Впрочем, не стоило ставить телегу впереди лошади. Возможно, подобных мер и не потребуется. Если открыть ставни еще одного окна, я смогу разглядеть, что происходит, и принять более обоснованное решение. Однако прежде, чем я успела сделать хоть шаг, в пристройку вошел кто-то еще.

Свет луны падал под таким углом, что лицо вошедшего осталось в тени, но мне довольно было и силуэта: сгорбленная поза явно свидетельствовала о том, что он не желает оказаться замеченным. Увидев меня, он замер, стиснул в руке нечто непонятное, в следующий миг поднял руку, и в лунном луче блеснул клинок.

Меч.

И вовсе не ахиатский ятаган. Клинок был прямым, совершенно незнакомого мне вида. Впрочем, для необходимых расчетов определять его тип и не требовалось. Вольеры молодняка так просторны, что мечом ему детенышей не достать, если только те сообразят держаться подальше… но ведь некоторые не додумаются, особенно – почуяв кровь. О да, в намерениях пришельца можно было не сомневаться: он пришел погубить наших юных подопечных. Обнаружив здесь меня, он был весьма удивлен, и, следовательно, явился не по мою душу.

Я застыла на месте, стоя к вольерам спиной. Оружия при мне не имелось: во время осмотра детенышей я бросила даже простыню, а ночная рубашка никак не могла послужить защитой от длинного клинка.

Вошедший прорычал что-то на языке, коего я понять не смогла. Однако звучание его речи не оставляло сомнений, что сокрыто в тени.

Человек этот был йеланцем.

Молясь о том, чтоб Эсклину не пришло в голову угоститься кусочком моей руки, я сделала шаг назад. Из всех детенышей, что могли бы оказаться у меня за спиной, Эсклин был самым подходящим и в то же время самым неподходящим для моего плана – в зависимости от того, как юный дракон предпочел бы поступить.

– Прошу вас, – заговорила я. – Я просто зашла взглянуть, все ли с ними в порядке.

Естественно, сказано это было по-ширландски: ответить по-йелански я не смогла бы при всем желании. Но суть заключалась отнюдь не в том, чтобы вступить в разговор: мне нужно было выиграть время.

Нет, обмануть себя йеланец не позволил. Он подошел ко мне – так близко, что я сумела различить черты его лица. Злобно сощурившись, он задал новый вопрос, не более понятный, чем первый – судя по тону, спрашивал, что я там делаю.

И мгновением позже получил ответ.

Я, пряча руку за спиной, высвобождала из проушины крюк, запиравший вольер, а при его словах рывком распахнула дверь и отскочила подальше в сторону.

Для Эсклина, сидевшего в клетке, внезапный прыжок йеланца вперед выглядел в точности как нападение. И в этом он ничуть не ошибался – правда, целью являлась я, а не он, но в такие тонкости мой вздорный подопечный вникать был не склонен.

Готовый рухнуть на него удар он предотвратил, впившись клыками в занесенную руку. Йеланец взвыл и принялся отбиваться уцелевшей рукой – поначалу безуспешно, но затем ему пришло в голову ткнуть Эсклина пальцем в глаз. Это и впрямь вынудило дракона отпрянуть назад, но не без солидной порции мяса в пасти, а меч йеланца с лязгом отлетел в угол. После этого дело приняло еще более жуткий оборот, и мне едва хватило здравого смысла выскользнуть за дверь и запереть ее за собой. Оставалось только молиться, чтоб Эсклин не сумел протиснуться наружу сквозь окно.

Вскоре нашим солдатам и работникам удалось совладать с пламенем: к счастью, огонь заметили прежде, чем он успел набрать полную силу. Одно только дерево еще ярко пылало в ночи – и то лишь потому, что им сочли уместным заняться в последнюю очередь.

Эндрю я отыскала у казарм и, отмахнувшись от всех восклицаний по поводу моего неглиже, заговорила:

– Мне нужна помощь с молодняком. По крайней мере, с одним из детенышей. Я… мне пришлось его выпустить, а вот уговорить вернуться в вольер добровольно… не удается.

– Выпустить? – переспросил Эндрю, изумленно воззрившись на меня. – За каким… да еще в ночной рубашке… Изабелла, что, черт побери, происходит?

– Идем, покажу, – сказала я.

Слова эти, более всего прочего, были следствием шока: сиюминутный жар возбуждения миновал, теперь меня бил озноб, и я изо всех сил старалась не думать о том, на что обрекла йеланца. Конечно, понаблюдав за драконами на охоте с мое, не обзавестись луженым желудком и стальными нервами просто невозможно, однако вид пожираемой драконом газели и вид пожираемого драконом человека – вещи, знаете ли, очень и очень разные. Случалось мне видеть подобные смерти и прежде, но от души надеюсь не привыкнуть к этому зрелищу никогда.

Что сказал брат, открыв дверь в пристройку с вольерами… об этом я предпочту умолчать. Скажу лишь, что он отозвался об увиденном в самых грязных и отвратительных выражениях. Я осталась снаружи, а мужчины занялись обузданием юного дракона. Призвать его к порядку удалось без особых затруднений: наевшись, он сделался апатичен и миролюбив. Как только он был водворен в вольер, мы с Эндрю отправились к Пенситу, докладывать о случившемся.

– Господи боже, – медленно выдохнул полковник, когда я покончила с объяснениями. – Слыхал я о ваших подвигах на Кеонге… но будь я проклят, если поверил хоть слову.

Меня это заметно покоробило. Он был отнюдь не впечатлен – скорее испуган, и вовсе не без причины. Поступок мой, несмотря на всю его эффективность, восхищения не заслуживал. Крики йеланца отдавались в ушах до сих пор, а еще я жутко замерзла.

К счастью, последнее не укрылось от Эндрю.

– Бог ты мой, Изабелла… так, давай-ка я сбегаю за одеялом.

Оставшись вдвоем, мы с Пенситом замолчали. Он, не отрываясь, смотрел на меня, я же старалась не встречаться с ним взглядом, пока в кабинет не вернулся Эндрю с колючим одеялом из солдатских казарм. Я с радостью завернулась в грубую шерсть – не столько из скромности, сколько желая поскорее согреться. Пустынные ночи могут быть весьма холодными даже летом, а весь мой внутренний жар давным-давно остыл.

– Сэр, – заговорил Эндрю, как только я приняла более пристойный вид, – Уординдж докладывает: одного мы взяли. Загвоздка в том, что ни по-ширландски, ни по-ахиатски он не понимает.

Его слова вмиг вывели меня из полуобморочного состояния.

– Полковник, если у вас нет никого, владеющего йеланским…

Полковник сделал жест, интерпретированный мной как признание, что так оно и есть.

– По-йелански говорит брат шейха, Сухайл ибн Рамиз. К тому же, я полагаю, аритаты все равно пожелают принять участие в расследовании.

Я также полагала, что Пенсит предпочел бы обойтись без них, но в этом его шансы на успех были невелики. Полковник стиснул зубы и перевел взгляд на Эндрю за моей спиной. Должно быть, брат кивнул или пожал плечами, так как полковник сказал:

– Благодарю вас. За эти сведения и… и за смекалку, проявленную при обороне объекта. Ну, а теперь… Капитан Эндмор, проводите кавалерственную даму Изабеллу в ее комнату.

В другое время я не позволила бы столь беспардонно убрать меня с глаз долой, но только не сегодня. Одеяло я унесла с собой, укрылась всем, чем только могла, свернулась клубком в постели и наконец-то уснула.

* * *

Несмотря на беспокойную ночь, проснулась я, в силу привычки, рано. Оно и к лучшему: что бы ни произошло, работу в Доме Драконов следовало продолжать.

Работники кормили драконов. В попытках приблизить их режим к естественному, мы снабжали их мясом каждые три дня, и так уж вышло, что день кормежки выпал как раз на сегодня. Старательно избегая смотреть на парное мясо в чаше весов, я сосредоточила все внимание на стрелке и записях. Знать, сколько съел каждый из подопечных, было очень важно, хоть я и предпочла бы не отмечать, что сегодня у Эсклина совершенно нет аппетита.

Вскоре прибыл Сухайл в сопровождении целой толпы других ахиатов, но присоединяться к ним я не стала. Мне ничуть не хотелось присутствовать при допросе пленного – тем более что о результатах мне, безусловно, в свое время сообщат. Покончив с необходимым минимумом дел, я поднялась на стену и присела в сторонке, подставив лицо жаркому летнему бризу и впитывая тепло всем телом.

Здесь меня и отыскал Эндрю.

– Поджариться собралась?

– Это единственное на весь Дар аль-Таннанин место, где мне не мешают думать, – пояснила я. – А если что, я, вот как сейчас, могу заметить помеху заранее и приготовиться.

Эндрю присел рядом, прислонившись спиной к каменному парапету.

– И что же у тебя на уме?

Я испытала странное облегчение оттого, что он не стал спрашивать, все ли со мной в порядке. Оба мы знали, что это не так, и в притворстве не было никакой необходимости.

– О том, что вчера сказал Пенсит. Насчет моих подвигов на Кеонге.

– То есть о битве?

Поджав колени к груди (не самая изящная поза для дамы), я крепко сцепила пальцы и отвела взгляд.

– Когда ты перерезал горло тому человеку в стойбище бану сафр, мне сделалось очень не по себе. При виде того, как ты убиваешь. Однако чем больше я об этом думаю… понимаешь, когда я при помощи морского змея сбила целигер, никто не погиб. Но вот в Выштране я спровоцировала горных змеев напасть на боярина с его людьми. В Мулине мы выпускали в болота саблезубов, чтобы остановить наступление лабане, а минувшей ночью я выпустила Эсклина из вольера – именно с целью натравить на этого человека.

Эндрю – обычно самый болтливый из братьев – хранил молчание до тех пор, пока я не совладала с собой и не закончила мысль:

– Своими руками я не убила никого. Но раз за разом устраиваю так, чтоб за меня это сделали драконы.

– Драконы же не оружие, – возразил Эндрю. – Просто животные. Ведут себя, как всегда. А ты… ты всего-навсего этим пользуешься.

– Ну, и какая разница? Возможно, так даже хуже. Винтовка или сабля сделаны специально для убийства, им все равно, как пользуется ими хозяин. А драконы – живые существа. Есть ведь у них, кроме убийства, и другие цели, и я им – вовсе не хозяйка.

Эндрю опустил взгляд, уставившись на собственные ногти.

– Изабелла, ты то и дело подвергаешь себя опасности. Нужно же тебе как-то защищаться. Ну… хочешь, стрелять научу?

Подобного предложения я не ожидала. Не ожидала вовсе ничего – просто погрязла в раздумьях о содеянном, не слишком задумываясь о будущем. Эндрю же говорил с видом человека, понимающего, что будет навсегда отлучен от семейных торжеств, если о его поступке прослышат дома, однако вполне к этому готового.

А вот готова ли я?

Я живо представила себе эту картину: саму себя с винтовкой на плече или пистолетом у бедра. Я много раз попадала в опасное положение – и неизменно была вынуждена полагаться на заступничество окружающих. Если не драконов, то других людей – Эндрю, перерезавшего горло одному из бану сафр, Дагмиры, разбившей увесистую склянку о голову Гаэтано Росси, мулинцев, пригрозивших Велюа и охотникам-йембе… Даже мулинские «непорочные» не гнушались ни охоты ради необходимости, ни защиты собственной земли – просто сами воздерживались от насилия по религиозным соображениям. Разве вынуждать других драться за себя более этично?

Нет, так я не думала, однако… Имей я при себе оружие во время прошлых злоключений, как знать, чем все могло бы обернуться? Вполне вероятно, враги обошлись бы со мной куда жестче: ведь я представляла бы для них куда большую опасность, да и сама я также могла бы обойтись с ними куда жестче. Недаром в пословице говорится: возьмешь в руки молоток – все вокруг гвоздями покажется. Будь у меня огнестрельное оружие, я и мыслила бы иначе, в любой момент готовая решить дело силой. Возможность сия порой весьма и весьма соблазнительна, а посему вполне могла бы повлечь за собой много больше смертей, в том числе мою собственную.

Вооруженная или нет, в поле я могла погибнуть с примерно равной вероятностью. А если так, лучше уж умереть, не сумев выпутаться из беды силой ума, чем не сумев одолеть беду силой оружия.

– Пожалуй, уметь постоять за себя было бы неплохо, – сказала я, подумав и выбрав самое подходящее к случаю выражение. – Но не стрелять и не убивать: не хочу, чтобы это превратилось в стандартную реакцию на любую опасность. Я знаю, на свете существуют менее радикальные методы самозащиты. Вот их-то мне и хотелось бы освоить.

(Вскоре после возвращения из Ахии я вскользь упомянула об этом разговоре в Фальчестере, во время одного из публичных выступлений, умолчав о том, что предложение получила от брата. Благодаря той степени известности, которой я достигла к тому времени, слова мои были подхвачены великим множеством людей: одни сочли их объединяющим кличем, другие же – свидетельством окончательного падения людских нравов. О последних не имею сказать ничего. Что же касается первых – отмечу, что среди них нашлось немало энтузиастов, взявших на себя труд преподавать дамам простейшие навыки самозащиты. Я очень сожалею, что без этого не обойтись… но, пока необходимость в самозащите существует, осуждать дам, защищающих себя собственными руками, не могу. Тем более что и сама сделала тот же выбор.)

Однако сей разговор принес плоды отнюдь не сразу. Забот в Доме Драконов хватало, да и укромного места, где Эндрю мог бы учить меня чему-либо вдали от посторонних глаз, не имелось – разве что превратить в тренировочный зал собственную спальню. Тем не менее после этого разговора на сердце сделалось значительно легче, и я смогла спокойно, с ясной головой, продолжить работу.

Глава семнадцатая

История вредительства – Оцениваем шансы на успех – Будущее Дар аль-Таннанина – Вшестером в пустыню – Разумность и отсутствие таковой

Новости, привезенные Томом по возвращении, оказались неоднозначными.

– Нам разрешили остаться, – первым делом сообщил он, понимая, что без этого все сказанное не оставит в моей голове ни следа. – Хотя лорд Фердиган так и рвался отправить вас домой – на том основании, что мне может позволить рисковать головой, сколько заблагорассудится, а вот вам – нет.

– Как будто я прежде не рисковала головой без его позволения, – хмыкнула я. – Что ж, новость прекрасная, однако, судя по выражению лица, это еще не все.

– Так и есть, – подтвердил Том, устало плюхнувшись в кресло: в дороге он страшно спешил, и путь оказался нелегок. Возмущенное этаким обхождением, кресло пронзительно скрипнуло. – Теперь плохая новость: дополнительного финансирования нам не дадут. А может, и имеющееся урежут.

Урежут? Страшно было подумать, по каким статьям. Корм? Работники? Поместье нам предоставил калиф, и я даже не подозревала, кому мы платим за аренду – ему или же местному эмиру, однако переезд, безусловно, обошелся бы гораздо дороже.

– Да-а… Вот тебе и расселение самцов с самками на нужное расстояние! Но отчего он велит нам потуже затянуть пояса?

Том принялся тереть глаза.

– Такое чувство, будто песок всю роговицу стер подчистую. С точки зрения лорда Фердигана все это больше не научные исследования, а отвлекающий маневр, на каковой много денег не требуется. В этом отношении, если нас лишить средств, выйдет даже эффективнее: тогда йеланцы решат, что у нас нет ни шанса на существенный прогресс.

При таком подходе у нас действительно не будет ни шанса на существенный прогресс… Я подошла к своему креслу и тоже села, только куда аккуратнее, чем Том.

– Вам уже рассказали, что сделали йеланцы, пока вас не было?

Судя по тому, как замерла в воздухе рука Тома, мои слова были для него новостью. Таким образом, сообщить ему о поджоге, о схваченном поджигателе и обо всем, что тот показал на допросе, выпадало мне.

– Вредительство, – сказала я, – зашло много дальше, чем мы думали. Помните, как умирала Прима? Он рассказал, что кто-то прокрадывался к ней по ночам и кормил отравленным мясом, причем довольно долго. Мы думали, ее аппетит ухудшается единственно из-за нездоровья, но нездоровье было вовсе не случайным, а, кроме того, она получала дополнительный корм.

Плечи Тома словно свинцом налились: пожалуй, окажись кто-либо из отравителей рядом, ему бы не поздоровилось.

– После этого они решили отравить нас, – продолжала я. – Прибегли бы к этому раньше, но мы уехали в пустыню, и их командир предпочел свалить вину на бану сафр, не рискуя чем-либо выдать себя в Дар аль-Таннанине. Что может последовать дальше, даже не знаю. Одно могу сказать: ничего хорошего.

Я вздохнула и откинулась на спинку кресла. Плетеное сиденье прогнулось под моей тяжестью.

– Мы думали, что первым актом войны будет флот целигеров, выдвигающийся на позиции, – негромко, мрачно сказал Том. – Однако им может стать и брошенная в окно зажигательная бомба.

Если на то пошло, первым актом войны была Баталия при Кеонге… а может, целигер, угнанный нами с Сухайлом с Рауаане… а может, ограбление лаборатории Фредерика Кембла, подстроенное маркизом Кэнланским… а может, и похищение блокнота Гаэтано Росси из погреба под резиденцией выштранского боярина, совершенное лично мной. Сколь далеко тянется эта цепочка? Какое из этих событий можно обвести кружком и сказать: вот с чего все началось?

Как бы там ни было, для государств война начнется в момент ее официального объявления. И не исключено, что воспламенившая запал искра окажется той же самой, из коей разгорелся пожар в Доме Драконов.

Мы прибыли сюда работать для нужд обороны, но в силу успехов, достигнутых кем-то другим, надобность в этом отпала. Мало этого: наши попытки продолжить работу, дабы отсрочить конфликт, вполне могли привести к обратному результату. Этого было довольно, чтобы заставить меня усомниться во всем, что мы делаем.

– Том… как вы полагаете, у нас может получиться? Ну, эта затея с разведением драконов.

Том прекратил тереть глаза и молча взглянул на меня. Кожа его загорела, насколько это возможно, однако так и оставалась не смуглой, а красной; белки глаз слегка налились кровью. С виду он казался невероятно усталым, да и я, пожалуй, выглядела не лучше. Нет, наша жизнь в Ахии особыми трудностями не отличалась – в Мулине во многих отношениях приходилось труднее, однако здесь работе не видно было конца. Сколько бы нового мы ни узнали, но ответа на основной вопрос, ради коего сюда и прибыли, до сих пор не нашли.

– В конечном счете – да, – медленно проговорил Том. – Так ли, иначе ли, а получится. Если не у нас, то у других. Только времени уйдет много.

По всей вероятности, годы. Научная работа подобного сорта – дело долгое: проверка гипотез и методов, оценка результатов, внесение поправок, новые эксперименты… Кое-что из этого можно было завершить за один репродуктивный сезон, но далеко не все.

– Я тут подумала о брачных полетах и роли температуры в процессе инкубации яиц. Что, если температура важна и при зачатии? Мы же знаем: брачный полет просто обязан резко поднимать температуру тела: такие физические нагрузки, да на такой жаре… Как известно, шишки некоторых видов сосны раскрываются и разбрасывают семена только во время лесных пожаров. Что, если и с драконами то же самое? Тогда как же разводить их без брачных полетов? Строить им гигантские духовые шкафы, чтоб грелись в свое удовольствие? Или… – чувствуя, что меня заносит, я прервала болтовню и покачала головой. – Слишком много вопросов. Можно провести здесь остаток жизни, а всех ответов так и не найти.

– Такова уж жизнь ученого. Всего на свете не узнать никогда, – со вздохом сказал Том, склонившись вперед, упершись локтями в колени и хрустнув пальцами. – Но… да, я вас понимаю. Значит, хотите все это бросить?

– Нет! – ответила я, да так горячо, что сама себе удивилась. Минуту назад я думала именно об этом, если не прямо, то косвенно, но стоило Тому задать вопрос – и колебаний как не бывало. – Просто интересно, когда мы сможем сказать, что сделали достаточно.

На этот вопрос ответа у Тома не имелось. Не было его и у меня, и мы еще долго сидели в молчании, прежде чем вновь взялись за работу.

* * *

Общее настроение в Дар аль-Таннанине заметно переменилось. Несмотря на все наше притворство, работа продолжалась вяло, без огонька, и это чувствовали все.

Трудно описать, как это сказалось на мне. Я по-прежнему каждый день работала с драконами, в том окружении, где меня, пусть не сразу, нехотя, однако ж признали достойным уважения ученым – все это прелести своей отнюдь не утратило. Однако в глубине души, где-то на подсознательном уровне, я начала сомневаться: может, и это, и все, чего уже удалось добиться, – зря? Сколько ни тверди себе о горах, и о восхождении на оные, и о ценности видов с середины склона, даже если не достигнешь пика, я-то приехала сюда, чтоб одолеть гору целиком, от подножия до вершины, и перспектива вынужденного отказа от этой цели обескураживала.

Мы просто не сознавали, сколь высок этот пик и сколь круты его склоны. Когда мы прибыли в Ахию, Эндрю сказал, что на нас возлагают большие надежды, считают, что наша непревзойденная квалификация ученых превозможет проблему, пусть даже весь мир безуспешно бьется над ней не первую тысячу лет. Однако разводить в неволе крупных хищников – вообще дело нелегкое, а уж драконов – тем более. Сколько же лет я готова потратить на поиск решения?

Однажды вечером, уткнувшись взглядом в чистый бумажный лист, я надолго задумалась, что написать Джейку. Вскоре у сына начинались летние каникулы, и он хотел провести их здесь, со мной. Будет ли этот приезд его единственным шансом увидеть Ахию до того, как мне придется ее покинуть? А может, напротив – подтверждением тому, что мне здесь еще жить и жить?

Решение зависело не от меня: со временем новости о синтезе станут общеизвестны, и после этого необходимость содержать нас здесь отпадет окончательно.

Я еще не успела переодеться ко сну. Час был поздним, а наутро мне, как всегда, предстояло подняться ни свет ни заря, однако я встала из-за стола и отправилась прогуляться по поместью.

Территорию по-прежнему патрулировали, хотя предводитель йеланцев, вне всяких сомнений, погиб в зубах Эсклина. Я приветственно кивнула встречному часовому. В ответ он, к немалому моему удивлению, спросил:

– У вас все в порядке, кавалерственная дама Изабелла? Что-то вам с мистером Уикером сегодня не спится.

– Значит, и Том не спит? – сказала я. – Не знаете, где его можно найти?

Солдат направил меня к ямам, где содержались взрослые драконы. Придя туда, я увидела Тома, стоявшего у одной из них, опершись на ограждение и поставив ногу на его нижний прут. Услышав шаги, он оглянулся, и, судя по всему, ничуть не удивился моему появлению.

– Мне кое-что пришло в голову, – сказал он.

– И мне, – откликнулась я, встав рядом с ним у ограды. – Но давайте начнем с ваших мыслей.

– «Василиск», – коротко пояснил Том. – Мы сумели проделать это путешествие без всякой поддержки Короны.

Друг друга мы знали так давно, что я не могла не догадаться, куда направлены его мысли.

– Путешествие на ограниченный срок и долговременный исследовательский проект – вещи несколько разные.

– Верно. Однако ничего невозможного тут нет.

Говорил Том негромко: совсем рядом, в пещерке на дне ямы, виднелся темный силуэт спящей Квинты, и нам вовсе не хотелось ее потревожить.

– Вдвоем, – продолжал он, – мы, вы и я, состоим в переписке почти со всеми драконоведами Антиопы, а с некоторыми и дружим. Конечно, сейчас вмешательство посторонних военным придется не по нутру – пока что проект курируют они. Но когда они утратят к нему интерес…

Мысли мои уже неслись вскачь по указанному им пути. Фундамент подобной затеи нужно закладывать загодя, это однозначно. Если будем тянуть, пока военные не закроют Дар аль-Таннанин, можем опоздать: взрослых драконов пустят на убой, от молодняка и яиц также избавятся тем или иным способом, и все придется начинать сначала. А вот если к тому времени у ворот выстроится очередь из заинтересованных лиц…

Тогда Дар аль-Таннанин сможет продолжить существование, и даже без нашего участия. Правда, это не тот пик, на который мы задумали взойти. Однако задача была достойной, из тех, коими можно гордиться. Если я покину Ахию, зная, что помогла создать нечто столь важное и основательное, то смогу куда спокойнее спать по ночам.

– Ну, а какие же мысли не дают уснуть вам? – нарушил затянувшееся молчание Том.

Я с улыбкой покачала головой.

– Это больше неважно. Вы уже подсказали мне решение.

О том, что Международное Общество Драконоведов началось там, близ Куррата, в Доме Драконов, известно многим. И я никогда не забывала отметить, что идея превращения нашей военной разработки в совместную научно-исследовательскую программу, собравшую вместе натуралистов-драконоведов из разных стран, принадлежит не мне, а Тому. Однако лишь немногие знают, что идея сия родилась тихой ночью, на краю ямы Квинты, когда неуверенность в будущем – как собственном, так и Дар аль-Таннанина – не давала нам с Томом уснуть.

В ту ночь я почти не сомкнула глаз, лихорадочно размышляя, с кем следует связаться в первую очередь, и даже составляя в уме необходимые письма. Конечно, дело предстояло нелегкое, однако впервые за многие месяцы дальнейший мой путь виделся мне четким и прямым.

Впрочем, я никогда в жизни не отличалась умением держаться прямых путей.

* * *

После этого разговора я сосредоточила все усилия на подготовке к новой вылазке в пустыню, и в скором времени сие едва не превратилось для меня в навязчивую идею. Я понимала: эта вылазка вполне может оказаться последним, что нам с Томом удастся сделать в Ахии, и твердо намеревалась провести ее как можно более продуктивно.

Однако летом Джефи человеку неподвластна.

– Ты хочешь вернуться туда?! – не веря своим ушам, воскликнул Эндрю. – Изабелла… ты понимаешь, что там сейчас жара не меньше сорока? Я слышал, бывает и за пятьдесят. И воды нигде не найти.

– Ну, это преувеличение, – сказала я. – Есть же там, в Лабиринте, оазисы.

Брат сдавленно охнул.

– Погоди… Ты хочешь отправиться не просто в Джефи… а в Лабиринт Змеев?!

– Конечно. Отчего он, по-твоему, так называется? Там обитают драконы, и именно их я приехала изучать. Там они гнездятся, там откладывают яйца…

– Там и людей заживо жрут…

– Сейчас лето. В такую жару они спят. Когда же мне еще, по-твоему, устраивать вылазку в Лабиринт? Зимой риск слишком велик: дожди, наводнения… Летом куда безопаснее.

«Безопасность» сия, конечно, была весьма и весьма относительной. Лабиринт полон опасностей круглый год. В его извилистых каньонах несложно заблудиться, вокруг полно хищников – хотя бы тех же драконов, считающих путников заманчивой добычей. Оазисы в самом деле имеются, но отыскать их непросто. На бумаге сия территория принадлежит аритатам, но летом они откочевывают в иные места – туда, где имеются пастбища, способные прокормить стада верблюдов. В глубинах Джефи остаются лишь купцы да дикие звери: первые следуют строго определенными маршрутами от источника к источнику, последние нередко держатся тех же самых мест.

Ехать большим отрядом было нельзя. Да, чаще всего – чем больше народу, тем безопаснее, но только не в этих условиях. Чем многочисленнее отряд, тем больше ему потребуется воды, и мы легко можем исчерпать очередной источник досуха, обрекая себя на гибель от жажды. Подолгу задерживаться на одном месте тоже будет нельзя, какие бы интеллектуальные соблазны не обнаружились поблизости. Ну, а как только наши припасы истощатся до определенного предела, придется возвращаться либо столкнуться с самыми неприятными последствиями.

– По крайней мере, там будет сухо, – как-то сказала я Тому в поисках светлых сторон предстоящего нам предприятия. – Может быть, я наконец-то избавлюсь от плесени, которой обросла в Мулине.

Мы с Томом ехали оба, на сей счет двух мнений не было. Несмотря на все мои возражения, собирался с нами и Эндрю.

– А иначе как я дома-то покажусь? – настаивал он. – Мать может сколько угодно не одобрять твоей работы, но если я брошу тебя на погибель… Нет, уж лучше погибнуть вместе с тобой, чем после попасться ей на глаза!

Конечно же, мы были не столь глупы, чтоб отправляться в пустыню втроем. Проводником с нами шел аль-Джелида, тот самый гальб, что помогал нам зимой. Лабиринт он знал лучше всех на свете – вплоть до каждого клочка тени и каждой трещины, в коей могла отыскаться вода. Присоединился к нам и Хайдар, также не раз помогавший нам прежде. Таким образом, набралось пятеро, а ехать, по совету Хайдара, следовало не более чем вшестером.

– Я хочу взять шестым Сухайла, – сказала я Тому.

На лице Тома отразилась настороженность.

– Разумно ли?

– Мне все равно, разумно это или нет. Я не желаю ехать в Лабиринт Змеев, где так много легендарных драконианских руин, без него.

Во время этого разговора Том сидел на корточках над ямой Квартуса. Взъерошив пальцами волосы, он вытер ладонь о брюки. Даже здесь, невдалеке от реки, мы трудились, постоянно покрытые слоем песка и пыли. Смешиваясь с потом, они оседали на коже, образуя зернистую, словно наждак, массу, от коей было не избавиться, сколько ни мойся: стоило вымыться – и масса эта тут же нарастала вновь. В Джефи и в Лабиринте с этим обещало быть еще хуже, так как там воды для мытья нет.

– Вы же понимаете, что о вас скажут люди.

– Они и без того говорят. Плевать.

Казалось, от этих слов под ребрами, за грудиной, вспыхнуло тугое, яростное пламя. Всю жизнь я металась из крайности в крайность, то отрекаясь от всякой заботы о том, что могут подумать люди, то старательно взвешивая последствия. Здесь, в Ахии, я вела себя сдержанно целых восемь месяцев, и мало-помалу терпение подошло к концу.

– Но, может, ему не плевать, – заметил Том.

– На свою репутацию? Или на мою? – я вскинула ладонь, прежде чем Том успел на это ответить. – Он не раз бывал и в пустыне, и в самом Лабиринте. Я абсолютно уверена, что он выведет нас оттуда живыми. Аль-Джелида… его я почти не знаю, а вот Сухайла – да. Он уже не раз спасал мне жизнь.

Я замолчала, предоставляя Тому время обдумать все это. В конце концов, поступок мой мог повредить не только моей репутации либо репутации Сухайла. Именно Том бился за то, чтобы в Дар аль-Таннанинский проект приняли и меня, хотя мог бы воспользоваться представившейся возможностью единолично, и с куда меньшими хлопотами. Все, что я натворю, могло бросить тень и на него.

– Спросите его самого для начала, – поразмыслив, сказал Том. – Решать-то не нам. Точнее, не нам одним.

– Благодарю вас, – ответила я, имея в виду его невысказанное согласие. – Не сомневаюсь, мы найдем способ все устроить.

Глава восемнадцатая

Абсолютно благопристойная встреча – Препятствия – Решение – «Почему?» – Месть брату – Предостережение читателю – Различные реакции – Та ночь

Поначалу я решила обратиться за помощью к Махире. Однажды она уже помогла нам, устроив ту встречу в саду, и вполне могла сделать это еще раз. Однако подобный подход отдавал таинственностью, а для моих целей это вовсе не годилось. Зачем стесняться того, что обращаешься за помощью к опытному путешественнику, знатоку пустыни? Если уж мне было позволительно работать с аль-Джелидой и Хайдаром, то отчего не с Сухайлом?

На базе имелся небольшой запас титульных бланков для официальных писем, которыми я и воспользовалась. Опасаясь поддаться сомнениям в самой себе, я в тот же день составила письмо с просьбой к Сухайлу приехать в Дар аль-Таннанин в ближайшее удобное время и отослала его в резиденцию шейха.

Незадолго до заката пришел ответ, извещавший, что Сухайл прибудет к нам завтра поутру. Я уведомила об этом Тома, дабы встреча прошла в его присутствии (от употребления слов «под его присмотром» я воздержалась), и целую ночь не могла уснуть.

На следующее утро я поднялась, привела себя в порядок тщательнее обычного, чтоб компенсировать недостаток отдыха хотя бы этим, и отправилась на утренний обход, а Том занялся своими делами. Закончив первой, я отправилась в кабинет – ждать, когда настанет час взяться за следующее дело.

Вскоре лейтенант Мартон постучал в дверь, приоткрыл ее и доложил:

– Кавалерственная дама Изабелла, к вам прибыл хаджи Сухайл ибн Рамиз.

В голове промелькнула мысль, что надо бы позволить бедному лейтенанту держаться со мной не столь официально, однако высказать ее вслух я не удосужилась: голова моя была занята более важными материями.

– А где же Том? Он тоже должен быть здесь.

– Виноват, кавалерственная дама Изабелла, – неловко переминаясь с ноги на ногу, ответил Мартон. – По-моему, его задерживают некие дела.

(«Задерживают некие дела», как же! Знай я в то время, что происходит… хотя, честно говоря, даже не знаю, как бы тогда поступила. Пожалуй, неведение в кои-то веки обернулось к лучшему.)

Я заколебалась. Не попросить ли Сухайла подождать? Правила приличия требовали именно этого, но…

– Проводите хаджи Сухайла ибн Рамиза ко мне, – сказала я.

Как я уже говорила, стесняться мне было нечего. Нам предстояла деловая встреча. Если она и послужит предметом чьего-либо любопытства, ничего достойного сплетен любопытствующие не дождутся.

Войдя и встретив столь официальный прием, Сухайл удивленно приподнял брови, однако и сам весьма официально приветствовал меня, не приложив даже ладони к сердцу, что могло бы выглядеть неподобающе сердечным. Покончив с приветствиями, он сказал:

– Если я верно понял Хайдара, вы снова собираетесь выехать в пустыню.

– Да, в конце мессиса, а то и ранее, если успеем приготовиться. Поэтому-то я и пригласила вас к себе, – пояснила я, спрятав руки под стол, дабы никто не заметил моего волнения. – Вы много путешествовали по тем местам, не так ли? По Джефи в целом и, в частности, по Лабиринту Змеев. И именно летом, чтобы не рисковать попасть в наводнение.

Сухайл кивнул.

– Рад буду поделиться всеми своими знаниями.

– Полагаю, для этого у вас будут все мыслимые возможности. Мне хотелось бы… – мысленно выругавшись, я прикусила язык. – Точнее, мы с Томом все обсудили и просим вас отправиться с нами.

Должно быть, он обо всем догадался заранее, так как начал отрицательно качать головой, еще не дослушав меня.

– Нет, умм Якуб… это невозможно.

– Отчего же?

Сжав губы, я помолчала, дабы убедиться, что продолжение не прозвучит излишне резко, и лишь после этого решилась продолжать.

– С нами едет Эндрю. Неужели этого мало для соблюдения приличий?

– Дело не в приличиях, – сказал Сухайл, склонив голову. Казалось, ему очень хочется прижать к вискам кончики пальцев, чтобы изгнать головную боль. – Дело в слухах.

Я скрипнула зубами.

– Но мы не сделали ничего такого, что могло бы послужить толчком к ним.

– Ничего? – Сухайл рассмеялся, однако в смехе его слышались горькие нотки. – Отправься я домой немедля, как только вы прибыли в стойбище, так бы оно и вышло. Но я не хотел бежать в самый момент вашего приезда и решил задержаться на пару дней. Затем бану сафр угнали наших верблюдов, и пришлось догонять их, чтобы вернуть украденное. Пока я отсутствовал, бану сафр похитили вас. Поэтому я отправился вам на выручку. И теперь все аритаты до единого, и в пустыне и в городе, только и делают, что читают эти треклятые вирши – о том, как я глухой ночью прокрался во вражеское стойбище, дабы спасти от беды благородную даму. Да, вы-то держались просто восхитительно, а вот я…

Он покачал головой.

Несомненно, его «держались просто восхитительно» должно было послужить комплиментом, но я тут же пожалела обо всем, что сделала, дабы его заслужить. И, не сумев скрыть грусти, сказала:

– Но разве это помеха? Насколько я могу судить, действуя против бану сафр, вы заслужили похвалу, а не осуждение. Понимаю, ваш брат заботится о репутации семьи, но вы принесете куда больше пользы, помогая нам, чем сидя без дела только затем, чтоб избегать меня, – ведь на кону честь всего племени аритатов.

Немедленного ответа не последовало. Вскоре молчание сделалось столь невыносимым, что я с горечью добавила:

– Или дело даже не в этом? Не в приличиях, не в общем характере слухов, а во мне самой? Я пользуюсь дурной славой на родине и привезла эту дурную славу сюда. Будь на моем месте другая – та, чья репутация безупречна, возможно, иные факторы и могли бы сыграть главную роль. Но я не такова, и человеку порядочному не пристало знаться со мной.

В груди разгорался огонь ярости и стыда. Как же мне надоело подобное отношение! Однако, вспылив, ничего не добьешься. Чувства следовало сдерживать. Единственным выходом было бы сдаться, скрыться в безвестности и более никому на глаза не показываться… но пойти на такое я не могла. Именно тот путь, которым я следовала всю жизнь, привел меня к Джейкобу, Тому, лорду Хилфорду, и к самому Сухайлу. От надежды на дружбу с ним я не отреклась бы ни за что, пока на свете существует хоть какой-нибудь способ ее сохранить.

– Нет, дело не в вас, – ответил Сухайл так твердо, будто намеревался убедить в этом весь мир. – Иза… э-э… умм Якуб, к вам я отношусь лишь с величайшим уважением и восхищением и готов бросить вызов каждому, кто скажет иное. Но ради вашего доброго имени мне не следует ехать с вами. Подобное путешествие с женщиной, не родственницей и не женой…

– Тогда… что, если мы поженимся?

Порой мне кажется, что где-то между мозгом и языком стоит конторка, а за конторкой – клерк. Его работа – рассматривать высказывания по пути наружу и либо ставить на них положительную резолюцию, либо отправлять назад, на пересмотр. Если такой клерк и вправду существует, должно быть, мой измучен трудами настолько, что время от времени в отчаянии прячет голову под конторку и пропускает без разбору все, что ни придет мне на ум.

Сухайл изумленно поднял брови. Уставился в пол. Устремил взгляд в окно. И, наконец, сбивчиво заговорил:

– Временный брак… примерно такой же, как вы заключили с Лилуакаме на Кеонге… Знаете, возможно, это выход. Шекаритская школа права считает, что такое позволительно, тариббитская же утверждает, что нет. Брат – приверженец уйанитской школы, единого мнения на этот счет не имеющей. Однако… вполне может сработать.

Пока он не упомянул об этом, я даже не подозревала, что аманианское право признает временные браки. Решение было простым и элегантным: как он уже отметил, нечто подобное я проделала на Кеонге, женившись на Лилуакаме, а затем разойдясь с ней: к сему обязывало мое положение ке-анакаи. То же самое можно было сделать и теперь – стать, так сказать, честной женщиной, и тем заткнуть сплетникам рты. Конечно, по окончании срока брачного договора дома поднимется еще худший скандал – ведь ширландский закон уж точно ничего подобного не предусматривает… но пока что этого будет довольно.

Однако лодырь-клерк в голове продолжал отлынивать от дел, и я сказала:

– Я не имела в виду временный брак.

На миг Сухайл замер, а затем со всей возможной осторожностью спросил:

– Выходит, вы только что предложили мне стать вашим мужем?

Щеки мои обдало таким жаром, будто на меня дохнул пустынный дракон. Но я зашла слишком далеко, и отступать было поздно. Оставалось одно – идти вперед.

– По-видимому, да. Святые небеса…

Мы замолчали. Я не могла отвести от Сухайла взгляда, а он, очевидно, не мог отвести взгляда от меня. Его портрет я могла бы нарисовать даже с закрытыми глазами, а рисунком, что сделала с него однажды во время нашего путешествия, я любовалась за минувшие с тех пор годы столь часто, что и не сосчитать. И разыскать его подумывала задолго до того, как узнала, что еду в Ахию, да смелости не хватило.

В молодости я наивно думала, что предпочла бы дружбу с Джейкобом Кэмхерстом, так как мужчины, способного стать мне и другом, и мужем, не могла себе даже представить. Однако ему это удалось: вначале он стал мне мужем, а после и другом, и мы, шаг за шагом, двинулись к чему-то сродни настоящему научному сотрудничеству. Однако злая судьба отняла у меня Джейкоба прежде, чем мы успели продвинуться по этому пути достаточно далеко. Отношения же с Сухайлом начались с дружбы, и посему я упорно, старательно думала о нем, как о друге… но это было не все, чего бы мне хотелось.

– Но все говорят, будто вы не имеете намерений снова выходить замуж, – с легкой запинкой сказал он.

Я бы спросила, кто эти «все» и отчего полагают, будто это их дело, но более насущные материи возобладали.

– Да, не имела. До этой самой минуты. Намерения порой меняются.

– Но почему?

Именно этот вопрос я задала Джейкобу в тот день, когда он пришел просить моей руки, и теперь, точно так же застигнутая врасплох, прониклась к покойному мужу запоздалым сочувствием.

– Потому… потому, что не хочу ехать в Лабиринт Змеев без вас. И вовсе не из практических соображений – для этого у нас есть аль-Джелида и Хайдар. Я не хочу открывать для себя это место, если рядом не будет вас. Хочу, чтоб именно вы показали мне те руины, что вдохновляют вас, и присутствовали при всех открытиях, что удастся совершить мне. Отныне и навсегда.

Я сделала паузу и сглотнула. Во рту совсем пересохло.

– Я… Я тысячу раз говорила, что не хочу снова выходить замуж, потому что брак наверняка привнесет в мою жизнь множество запретов и ограничений. Вдовы пользуются свободой, которой жены лишены. Но, глядя на вас, я не вижу никаких препятствий своей карьере. Я вижу… – щеки мои вспыхнули жарче прежнего. – Вижу крылья. Вижу возможность взлететь выше, чем я могла бы сама по себе, в одиночку.

Слишком, слишком поздно мне пришло в голову, что нас, по всей видимости, может слышать и лейтенант Мартон, и вообще всякий, кто ни пройдет под окном.

Глаза Сухайла заблестели. Подавшись вперед, он пристально вгляделся в мое лицо в поисках… даже не знаю, чего. Свидетельств неискренности? Или любви? Или же помешательства в начальной стадии? Первого он не нашел бы ни за что, второе – определенно нашел бы сразу же, третье… вполне возможно, тоже.

Тем временем клерк за конторкой очнулся и принялся лихорадочно рыться в записях обо всем, случившемся при его попустительстве.

– Но вы ведь рассматриваете только временный брак, – неуверенно забормотала я. – Пожалуй, я зашла слишком далеко, предположив, будто…

– Все, что вы предполагаете, чистая правда.

Я умолкла. Лишь сердце билось так, что стук его казался громким, точно бой барабана.

– Я возьму вас в жены, – сказал Сухайл, – даже если брат в тот же миг от меня отречется. Кстати, должен предупредить: наверняка так и будет.

Что скажет на это моя мать? Одного мужа я потеряла в Выштране, другого нашла в Ахии… Словом, определенных мнений по сему поводу следовало ожидать не только от родных Сухайла.

– Тогда просто будем зарабатывать на жизнь археологией и драконоведением.

Сухайл рассмеялся, и смех его был тем самым – легким, радостным, запомнившимся мне с первого же раза, со времен путешествия на «Василиске».

– Честно сказать, даже не знаю: то ли вы – самая практичная из всех женщин, каких только мне доводилось знать, то ли – самая безрассудная.

– А отчего же не то и другое разом? – откликнулась я. Мысленно я воспарила в небеса, точно в гондоле целигера или на крыльях планера, что нарекла «Фуркулой», только на сей раз мне не грозило ни падение, ни гибель. – Ну, а теперь, пока я еще не совершила того, с чего начнется настоящий скандал, расскажите: как в Ахии заключаются браки?

* * *

Отправившись на поиски Эндрю, я обнаружила его за разговором с Томом. Вид брата сразу же показался мне крайне подозрительным.

Уперев руки в бока, я с деланным гневом воззрилась на брата и сказала:

– Значит, ты задержал Тома нарочно?

– О, господи, – ахнул Том, щелкнув крышкой карманных часов. – Я заставил Сухайла ждать?

– Ничуть, – заверила его я, надвигаясь на брата. Тот с робким, затравленным видом попятился назад. – Не знаю, дорогой братец, чего ты хотел добиться, но за вмешательство в мою жизнь жестоко поплатишься. Значит, репутация сестры тебя ничуть не заботит?

– Я…

– В наказание ты должен отправиться с нами к судье и быть свидетелем нашего бракосочетания.

Есть у меня ряд жизненных впечатлений, которыми я очень дорожу. Большая их часть так или иначе связана с драконами… но не все. Выражение на лице брата в тот момент – из числа последних.

* * *

Конечно же, все было не так уж просто. Требовался брачный контракт, хотя по аманианским законам оказалось достаточно обговорить все на словах в присутствии изумленного судьи. Сухайл должен был преподнести мне свадебный подарок, в качестве коего предложил лучших коней, верблюдов и все припасы, необходимые для второй вылазки в пустыню, а я согласилась подождать с осмотром всего этого до заключения официального брака. С сими материями постарались разделаться поскорей: мы так долго делали вид, будто всего лишь уважаем друг в друге коллег, что нам не терпелось положить притворству конец.

Должна заметить, молодежи (да и людям не столь уж молодым) совершать подобных поступков не рекомендую. До брака мы с Сухайлом оставили без внимания сотню вопросов. Пьянящая радость заставила на время забыть о них… но рано или поздно нам предстояло вернуться на землю, и, возвращаясь к недавней моей метафоре, при падении мы не на шутку рисковали погибнуть. Я – из Ширландии, он – из Ахии; где же мы будем жить? У ахиатов, в отличие от ширландцев, не бывает фамилий; отсюда вопрос: стать ли мне кавалерственной дамой Изабеллой ибн Рамиз, или Сухайлу – мистером Кэмхерстом, или же предпочесть нечто третье? Согласно аманианским обычаям, дети отца-аманианина должны воспитываться в отцовской вере, однако сегулистский закон гласит, что дети матери-сегулистки принадлежат к ее вере; как же нам решить эту дилемму? И это лишь три пункта из списка вопросов, которые надлежит оговорить во всяком тщательно продуманном брачном контракте, в противоположность поспешному устному соглашению, заключенному нами в тот день. Многие и многие пары связывали свои судьбы без оглядки на подобные материи в надежде, что их любовь преодолеет все мыслимые сложности, только затем, чтобы впоследствии, на горьком опыте, выяснить: не так-то все просто.

И все же любые мои предостережения на сей счет необходимо снабдить примечанием: в моем случае все обернулось самым великолепным образом. Ни разу в жизни я не пожалела о сделанном мной в тот день, хотя порой поддразнивала Сухайла: дескать, следовало бы мне выторговать побольше верблюдов. Одним словом, распоряжайтесь моими предостережениями, как вам будет угодно.

Том не возразил ни словом. Подозреваю, не слишком-то он был удивлен. Эндрю, напротив, никак не мог оправиться от изумления, видя, какие плоды принесла его проказа. Очевидно, он с самого начала ожидал, что из этого что-нибудь да выйдет, но не столь быстро, и во время всей церемонии бракосочетания смеялся сверх всякой меры. Судья, давний друг и бывший однокашник Сухайла, сразу же после нашего появления отвел его в сторону для приватной беседы, но все высказанные им возражения были улажены без шума.

Так мы с Сухайлом и поженились – спустя едва пару часов после моего импульсивного предложения… а засим вместе отправились оповестить об этом его родных.

Думаю, мой новоиспеченный деверь понял, что произошло, сразу же, как только мы ступили на порог. Возможно, потому, что никто из нас более не старался изображать равнодушие (нет, никаких непристойных выражений чувств, как это водится среди современной молодежи, мы себе не позволяли, однако улыбаться мужу я могла без опасений выйти за рамки приличий). Шейх встретил нас в обществе обеих жен, с коими я была знакома лишь мельком – тихой сухощавой Юсры и толстушки Иман, державшейся за ее спиной. С ними были и трое его детей, включая юного Джафара, которому предстояло отправиться на воспитание в пустыню с началом следующей зимы, и, конечно, Махира.

Сухайл сообщил родным о нашем браке, а я тем временем внимательно следила за их реакцией. Юсра даже не пыталась скрыть удивления. Иман, пожалуй, была удивлена не менее, однако скрыть это ей удалось много лучше. Более всех остальных был ошеломлен Джафар, тогда как двое младших не проявили к этаким скучным делам ни малейшего интереса. Махира – та явно была встревожена, что меня вовсе не удивило, но несколько обескуражило. Единственная из всей Сухайловой родни, она поощряла нашу дружбу, и посему я рассчитывала на ее помощь и одобрение. Однако она же была в семье и самой набожной, и это заставило меня заподозрить (как выяснилось позже, совершенно справедливо), что ее мысли немедля обратились к религиозным материям. Надо заметить, вера позволяет аманианину жениться на сегулистке, однако это отнюдь не значит, что путь сей легок.

Что до Хусама, его реакцию вам будет несложно вообразить самим. Нет, гнева он не проявил, хотя в каком-то смысле, это, пожалуй, было бы лучше. Напротив, он сохранял каменное спокойствие, как и приличествовало в присутствии посторонних – то есть в моем. Однако сие ничуть не помешало ему выразить явное недовольство.

Я решила смягчить его недовольство, чем могу.

– Я глубоко уважаю вашего брата с того дня, как впервые с ним встретилась, – сказала я, не уточняя, когда и где сие произошло, дабы пощадить Хусамовы чувства. Вряд ли он обрадовался бы, узнав, что в первый раз в жизни я увидела Сухайла без рубашки, ныряющим в море с высокого обрыва. – Он – один из умнейших людей, каких я когда-либо знала, а еще отважен и добр. Ваше племя оказало нам неоценимую помощь в работе. Думаю, будет вполне уместным закрепить дружбу наших народов таким образом.

Очевидно, с последним я хватила через край. Хусам сдвинул брови так резко, что я почти почувствовала легкое дуновение воздуха, и с радостью предоставила рассказывать о том, как у нас до этого дошло, и успокаивать домашних Сухайлу: в конце концов, он знал своих родственников много лучше, чем я.

Напряженность ситуации ухудшал мой ахиатский, все еще далекий от совершенства и посему не позволявший уследить за быстрой беседой. Я сидела молча, сцепив руки на коленях и изо всех сил стараясь незаметно для окружающих прочесть хоть что-нибудь в выражениях их лиц. Вскоре Сухайл предложил мне вернуться к делам в Дар аль-Таннанине, и я с радостью согласилась, хоть и подозревала: мой уход требуется лишь для того, чтобы предоставить остальным возможность выговориться и выкричаться без лишних ушей.

По дороге в Дар аль-Таннанин я слегка успокоилась. Что мог бы сделать Хусам? Приказать брату развестись со мной он был не властен, а если в этом я и ошибалась, подобный приказ только породил бы еще больший скандал.

О да, скандал вышел громкий! Начальные его стадии теперь припомнить нелегко: уж очень сильно затмила их романтическая версия нашей истории, возникшая несколько позже. Суть дела вкратце такова. Всякий раз, когда брак заключается в подобной спешке, люди немедля приходят к выводу, будто жених сломил целомудрие невесты силой (либо невеста поступилась оным сама), и естественные результаты всего этого появятся на свет менее чем через год. Конечно же, мой случай был совсем не таков – могу заверить: если я и умалчиваю в своем повествовании о некоторых деталях, то тут умалчивать не о чем. Однако до того как все убедились, что я вовсе не в тягости, прошли месяцы – месяцы, в течение коих слухи, с самого начала весьма оживленные, успели закусить удила и умчаться в горы и долы. Один, особо отвратительный, гласил, будто обесчестил меня не Сухайл, а кто-то из бану сафр – Сухайл же просто из жалости решил взять меня под крыло.

Знай я, кто это выдумал, непременно приперла бы к стенке и задала такого перцу!.. Увы, слух – существо о множестве голов, однако лишенное тела, и отыскать его автора было ничуть не легче, чем наладить отношения с новой родней. Все, что я могла сделать – в тот же день явиться в кабинет полковника Пенсита и объявить:

– Безусловно, работу я буду продолжать, как и прежде, на сей счет можете не тревожиться. Но спальня здесь мне больше ни к чему, так как я вышла замуж за Сухайла ибн Рамиза ибн Халиса аль-Аритати.

Полковник выдал взвешенный, сдержанный ответ:

– Так как вы… э-э… что?!

– Вышла замуж за Сухайла ибн Рамиза. Сегодня утром – вот для чего нам с Томом и Эндрю потребовалось уйти. Уверяю, в этом нет ничего неожиданного и предосудительного. Сухайл – ученый и джентльмен, которого я уважаю многие годы. Ну, а теперь он стал моим мужем.

Пенсит побагровел от кончиков ушей до воротничка.

– Вы, сидя в этом самом кресле, клялись, будто не желаете замуж.

– В то время так оно и было. Возможно, среди ныне живущих не найдется и двух человек, чьей женой я согласилась бы стать – тем более так скоропалительно. Но мне двух и не нужно. Вполне довольно одного.

Слова мои звучали весьма легкомысленно, что делу, естественно, вовсе не помогло.

– Значит, вот каковы ваши представления об избегании скандалов?

Легкомыслие не завело меня столь далеко, чтобы начать обсуждать вслух возможные альтернативы (и слава богу). Я просто ответила:

– Учитывая, что я не сделала ничего недостойного, меня совершенно не волнует, что могут сказать люди. Выйдя замуж, я буду делать в точности то же самое, что до замужества – продолжать исследования. Только теперь Сухайл сможет помогать мне всегда и во всем.

Наглой самоуверенностью можно преодолеть кое-какие препятствия, однако ж отнюдь не все. Еще до наступления ночи мне пришлось взять обратно все, сказанное Пенситу относительно моей спальни.

Сухайл прибыл в Дом Драконов вскоре после заката. Вид его был мрачен и решителен.

– Я надеялся, все пройдет лучше, – негромко признался он.

Сердце мое забилось быстрее.

– Что случилось?

– Ну, от семьи меня не отлучили. По крайней мере пока. Посмотрим, что скажет Хусам завтра утром. Но в доме меня видеть не желают.

Я вспомнила, как сама была отвергнута родными, против их воли погнавшись за собственной мечтой. Сердце отозвалось знакомой щемящей болью. Ничто на свете не могло бы заставить меня пожалеть о нашем с Сухайлом поступке… однако последствия, которые он навлек на Сухайла – дело совсем другое.

– Мне очень жаль, – сказала я, прекрасно понимая, насколько этого мало.

Сухайл покачал головой.

– Не стоит ни о чем сожалеть. Я знал, чем рискую, и с радостью пошел на этот риск. Но, между тем… пожалуй, на двоих места здесь маловато?

– Конечно, – не раздумывая, ответила я. – Возможно, кровати побольше до завтра не найти, но на одну ночь…

Сухайл остановил меня, положив руку мне на плечо. Пожалуй, столь незначительное прикосновение никак не могло много значить, и все же…

– На эту ночь, – сказал он, – мы подыщем место в городе. Я охотно разделю с тобой твою работу, любимая… но кое-чего делить с твоей работой не согласен. Например, этой ночи.

Часть четвертая

В которой мы открываем много больше, чем кто-либо ожидал

Глава девятнадцатая

Вместе в Доме Драконов – Слова древних – Испытание на прочность – Пустыня летом – Аль-Зинди – Самум – Битая скорлупа

Главная героиня, объявляющая, что с милым рай и в шалаше – избитый сюжетный ход множества романтических повествований. Я к столь драматическим высказываниям не склонна, однако сейчас, вспоминая былое, думаю: не так уж оно далеко от истины.

Поскольку в доме брата Сухайла упорно не желали видеть, мы так и прожили в Дар аль-Таннанине до самого моего отъезда из Куррата. Я перенесла вещи в более просторную комнату (по счастливой случайности расположенную на еще большем удалении от казарм, где спали остальные), и мы задумали обставить ее с комфортом, но, думаю, немногие из читателей удивятся, узнав, что дальше замыслов дело так и не пошло. До моего возвращения в Ширландию жилище наше оставалось обставленным как попало.

Да и велика ли нужда во всей этой меблировке? У меня был Сухайл, и Том, и драконы. Тащить с собой в пустыню Джейка я не собиралась ни под каким видом, как бы он ни умолял, но я написала сыну, что он может пропустить осенние занятия в Сантли и приехать к нам, в Ахию, на это время. Даже если моя командировка к осени завершится, встречу с новоявленным отчимом и знакомство с его родной страной Джейк вполне заслужил.

Большая часть хлама в нашем новом жилище принадлежала Сухайлу, перевезшему из дома брата в Дар аль-Таннанин всю свою библиотеку.

– Половину книг приходилось прятать под кроватью, – признался он, сковыривая крышку с первого ящика. – Как же прекрасно снова почувствовать себя взрослым!

Одолжив у него ломик, я вскрыла еще один ящик. По-моему, быстро распаковать ящик с книгами просто невозможно – по крайней мере, в том случае, когда книги принадлежат не вам: я тут же принялась просматривать их одну за другой. Конечно, три четверти названий я прочесть не могла, так как три четверти книг были на ахиатском или иных неизвестных мне языках, но это меня не остановило. Наконец, достав со дна увесистый том в зеленом переплете, я увидела нечто знакомое.

– Это ведь нгару? – спросила я, указав на символы на обложке.

Вы можете счесть это странным, но я совершенно забыла об отданном Сухайлу оттиске надписей на Камне с Великого Порога. С тех пор нам редко случалось видеться, а при нечастых встречах мы были слишком заняты другими хлопотами (наподобие Маазира и йеланского отравителя), либо были вынуждены делать вид, будто почти не знакомы. Нет, о Камне с Великого Порога я вспоминала не раз, но не в такие моменты, когда могла бы спросить Сухайла, как продвигается перевод.

Как выяснилось, перевод почти не стронулся с места.

– Это и есть одна из книг, которую приходилось прятать под кроватью, – пояснил Сухайл. – Что очень и очень жаль: чтобы заполучить ее, пришлось продать Абдул-Алиму ибн Нугману душу. Да, это словарь и грамматика нгару.

Приняв у меня книгу, он озорно улыбнулся.

– Но, думаю теперь, на положении бездельника-мужа выдающейся натуралистки, мне надо бы чем-то заняться, а между тем вышивать я не умею.

Но дело даже при его способностях к языкам продвигалось небыстро. Нгару Сухайл до того, как приобрел эту книгу у коллеги-языковеда, не изучал, и посвятил прошедшие с тех пор месяцы освоению необходимых основ. Перевод текста оказался сущей мукой. Сухайл при всяком удобном случае напоминал, что будет уверен в результате только после проверки специалиста, и не делился достигнутым даже со мной, пока не довел работу до конца. Хорошо, что дела в Доме Драконов не позволяли мне заскучать, иначе я торчала бы за спиной мужа, пока не свела бы его с ума. Особого интереса к древним цивилизациям и мертвым языкам я никогда не испытывала, но уж очень мне не терпелось узнать, о чем написано на древнем камне.

И вот, однажды вечером, за ужином вдвоем, Сухайл познакомил меня с плодами своих трудов.

– Начало вряд ли заставит чье-либо сердце забиться чаще обычного, за исключением разве что специалистов по истории древней Эриги. Это перечень имен – по-моему, родословная какого-то из ранних эриганских королей. Далее повествуется о том, как сей король в девятое лето своего правления повелел установить этот камень с тем, чтобы…

– Да, да, – с нетерпением сказала я. – Переходи к самому интересному.

На этот раз его улыбка была не озорной, а скорее сатанинской.

– Ты уверена? Если хочешь, я мог бы прочесть эту часть целиком, со сносками касательно моих сомнений в падежных окончаниях…

– Сухайл, мы одни. Если я запущу в тебя тарелкой, никто не увидит.

Сухайл рассмеялся, а затем, несколько успокоившись, начал читать:

– «Мы, ревностно твердые в вере, те, кто продолжает путь, брошенный всеми другими, верные истым владыкам, посвящаем сей камень имени и письменам их, насколько оные помним. Здесь, в самоцветах драгоценного дождя, в священных излияниях наших сердец да возродятся боги – надмирные создания, посланцы небес на земле. На крыльях богов вновь воспарим мы к высотам, и да оросит кровь изменников бесплодный камень их греха! Услышьте же нас, боги праматерей. Мы храним веру, пока солнце не взойдет на востоке и не вернутся к нам аневраи».

Даже весь мой восторг не мог помешать мне немедля вцепиться в эти слова и начать разбирать их по косточкам в поисках смысла.

– Солнце восходит на востоке каждое утро. Либо здесь ошибка в переводе – в чем лично я сомневаюсь, либо ошибка резчика, либо это какая-то древняя идиома. В последнем случае нам, очевидно, никогда не узнать, что они имели в виду. «Боги праматерей…» Вероятно, у них, как и у многих современных эриган, была принята матрилинейность. Но что может означать «аневраи»? Ведь нгару… – у меня захватило дух. – Ведь нгару появились вскоре после исчезновения драконианской цивилизации, верно? Неужели… неужели так называли себя дракониане?

– Возможно, – согласился Сухайл, улыбаясь от уха до уха. – А может, так назывались их боги. Трудно судить наверняка по одному-единственному тексту.

К тому же такому короткому, если отбросить всю ахинею насчет родословных и тому подобного… Однако на свете существовали сотни, а может, и тысячи других драконианских текстов!

– Но ведь теперь ты можешь прочесть их письмена и…

Сухайл предостерегающе поднял руку, умеряя мои восторги, прежде чем они унесли бы меня в небеса.

– Читать по-дракониански я не могу. Пока не могу.

Я в недоумении подняла брови.

Камень с Великого Порога

– Но ведь ты знаешь, что здесь сказано.

– Да. И следующая задача – понять, каким образом все это сказано. Из каких драконианских символов состоит слово «боги»? А из каких – «твердые в вере»? Последнее в драконианском языке – несколько слов или одно? А как спрягаются их глаголы? Каков порядок слов в предложении? Я прочел тебе этот текст по-ширландски, но в том же нгару порядок иной: не «бесплодный камень», а «камень бесплодный». Я даже не могу со всей уверенностью сказать, что драконианский текст означает то же самое… хотя «посвящаем сей камень письменам их, насколько оные помним» подсказывает, что это так.

Его объяснения крепко меня обескуражили. Я-то была уверена, что этот единственный ключ отопрет все замки и двери разом. Выходит, на самом деле все не так-то просто…

– Хорошо, пусть так, но… хоть чем-нибудь это поможет?

Сухайл округлил глаза.

– «Хоть чем-нибудь?» Да это же дар самого Господа, Хранителя, берегшего этот камень тысячи лет, Великодушного, вручившего нам это сокровище, равного которому нет во всем мире! Если бы не твоя находка, не твое открытие, мы могли бы трудиться еще десять поколений и не узнать даже того, что знаем сейчас.

От таких дифирамбов я покраснела с головы до ног.

– Ты достаточно уверен в переводе, чтобы отдать его другу на проверку?

Окинув взглядом бумагу, муж прикусил губу.

– Я… да. Пожалуй, да. Еще кое-что подправлю – в нгару система времен глаголов очень отличается от ахиатской и ширландской – и…

Я нежно накрыла его руку ладонью.

– Тогда предлагаю вот что. Отдай ему текст перед отъездом в пустыню, тогда ты не будешь сходить с ума от волнений, дожидаясь его вердикта. А вернемся – подготовишь результат к публикации.

– Подготовим вместе, – уточнил Сухайл, повернув руку ладонью кверху и крепко стиснув мою ладонь. – Эта публикация будет подписана нами обоими. Слово даю.

* * *

Нет, Сухайл не стал проводить каждой минуты бодрствования до самого отъезда за дальнейшим изучением нгару. Как признавал он сам, порой работу лучше всего оставить, отложить на время и освежить разум другими упражнениями.

Мы с Томом охотно предоставили распоряжение подготовкой ко второй экспедиции ему, поскольку он много лучше нашего знал, что для этого может потребоваться. Я была слишком занята медоежками: к этому времени у меня скопились экспериментальные данные еще за несколько месяцев, а до отъезда нужно было решить, как продолжать эксперименты в мое отсутствие.

Цель моя, как вы, должно быть, помните, состояла не в поиске лучших методов получения здорового потомства. Сейчас медоежкам – а точнее, их яйцам – предстояло, так сказать, испытание на жизнестойкость, дабы определить, какие условия процесса инкубации наиболее важны. Как говорят инженеры-механики, «испытание на прочность». Знать, что балка прочна, им мало: им нужно точно выяснить, какой вес она сможет выдержать, прежде чем треснет. А единственный способ это выяснить – конечно же, нагружать и нагружать ее, пока она действительно не треснет.

Именно этой точки и достигли мои исследования медоежек. Составленный мною план состоял из ряда сценариев инкубации при экстремальных температурах и влажности, по нескольку яиц для каждого, дабы убедиться, что гибель их – не случайность, а закономерность. Подвергнуть их сколь-либо значительному охлаждению я, за нехваткой средств на большие количества льда, не могла, а вот организовать нагревание было проще простого. Лейтенант Мартон получил указания повышать температуру постепенно, шаг за шагом, пока не достигнет уверенности, что ни одно яйцо из опытной партии не сможет сохранить жизнеспособность.

Вы можете сказать, что подвергать нерожденных животных подобным стрессам, зная, что одним из них это причинит вред, а других и погубит, жестоко – и будете абсолютно правы. Однако другого способа установить некоторые жизненно важные факты не существует. Пошла я на это отнюдь не с легким сердцем, и, выяснив все, что хотела, повторять бы не стала. И все же о решении подвергнуть яйца медоежек таким суровым испытаниям я жалеть не могу: по нашем возвращении из пустыни сии опыты принесли совершенно непредвиденные результаты.

* * *

На второй неделе мессиса мы – то есть я, Сухайл, Том, Эндрю, Хайдар и аль-Джелида на лучших верблюдах, которых сумел обеспечить Сухайл – вновь отправились в Джефи. Теперь, задним числом, мне думается, что отряд наш был до абсурда малочислен и крайне скверно подготовлен к тому, что могло ждать впереди. Но в то время мы, конечно, этого не знали, а приготовления Сухайла, с учетом всех известных обстоятельств, казались нам вполне резонными. Я, со своей стороны, руководствуясь опытом прошлой вылазки, в собственной готовности к путешествию ничуть не сомневалась.

И оказалась абсолютно неправа.

В предыдущих томах мемуаров я не раз заявляла, что я – создание теплолюбивое, к жаре устойчивое, и это правда. Но жара – дело одно, а Джефи в летние месяцы – совсем другое. Пожалуй, проще всего объяснить разницу можно вот как: если бы бану сафр похитили нас с Томом летом, не миновать бы нам смерти.

Воздух пустыни, сухой даже во время зимы, летом просто-таки высасывает из человека влагу. Вначале мне показалось, будто я на удивление мало потею. Но вскоре я поняла, что дело в другом: пот испаряется почти с той же быстротой, с какой выступает из пор, и тело с потрясающей скоростью обезвоживается. Все время с момента отъезда из Куррата и до самого возвращения, меня мучила жажда, не проходившая даже после того, как я пила: позволить себе напиться вволю мы не смогли ни разу. Беречь следовало не только воду, взятую с собой, но и ту, что удастся найти по дороге, так как некоторые источники, на которые нам приходилось полагаться, могли дать не более двух-трех литров, причем набирать эту малость приходилось по нескольку часов, а собственными удобствами жертвовать ради благополучия наших верблюдов. Вода, которую удавалось отыскать, всякий раз оказывалась горькой и неприятной на вкус, да вдобавок отвратительно воняла кожаными бурдюками, в коих хранилась.

Пыль и песок проникали всюду, набивались под ногти, скапливались в ушах. Казалось, стоит моргнуть – и веки заскрежещут, словно наждак. Солнечный свет был не просто изнурителен, он превратился в настоящую пытку: лучи его обрушивались на нас с высоты, а после, отраженные от песка, наносили второй удар, снизу. По совету Сухайла мы прикрыли лица газовыми вуалями, значительно ограничивавшими обзор, однако защищавшими глаза от ослепительного солнца.

Губы, дабы уберечь их от растрескивания, мы мазали жиром. Куда хуже приходилось обнаженным кистям рук. Тут несколько помогала мазь, которая должна была защищать кожу от солнца, но, несмотря на нее, все мы сильно обгорели.

В какой-то момент Эндрю прорычал:

– Какого дьявола я позволил втянуть меня во все это?!

Что ж, винить его я не могла. И даже не стала напоминать, что ехать с нами он вызвался сам (поступок с моей стороны, учитывая обстоятельства, весьма и весьма благородный).

И это был лишь мессис, самое начало лета! Мы отправились в путь так рано, задолго до того, как из яиц начнут выводиться детеныши, чтобы понаблюдать за драконами во время эстивации, увидеть их дремлющими в каменных пещерах. Но это означало, что пребывание в пустыне будет ужасно долгим. Две из верблюдиц, на которых мы ехали, были дойными, и их молоко в качестве добавки к рациону и альтернативы воде оказалось весьма кстати. Верблюды способны извлекать влагу из растений, для человека совершенно несъедобных, и, позволяя им пастись, а затем употребляя в пищу их молоко, мы могли несколько экономить взятые в дорогу припасы. Когда же припасы достаточно иссякнут, мы собирались пустить на убой одного из вьючных верблюдов, а при необходимости повторить сию процедуру дважды: подобных мер в таких путешествиях просто не избежать.

Вначале нам улыбнулась удача. В пустыне мы наткнулись на следы – ослиные, не верблюжьи, и аль-Джелида тут же сказал, что недавно здесь прошел караван его соплеменников-гальбов. Мы двинулись по следу и к концу дня нагнали караван, вставший лагерем у одного из колодцев бану залит. Караван, как водится у гальбов, был невелик – всего одна семья из восьми человек. Наши ахиатские спутники обменялись с ними новостями, что для кочевников (за исключением врагов) при встрече – дело обязательное, и узнали, что неподалеку обитает дракон. По-моему, услышав, что мы не собираемся обойти дракона стороной, а намерены направиться прямо к нему, гальбы сочли нас сумасшедшими, но расстались мы с ними дружески и, не тратя времени даром, поспешили к цели.

* * *

Бывать довольно близко от драконов мне доводилось не раз, а на одном из них я даже проехалась верхом, однако в проникновении в логово спящего дракона есть нечто особенно жуткое.

– Совсем как аль-Зинди. Он же – Зиндский Вор, – с широкой улыбкой заметил Сухайл.

Услышав, что никто из ширландцев в отряде прежде сей сказки не слышал, он с театральным возмущением ахнул и в тот же вечер, за скудным ужином, рассказал ее нам.

Сказка оказалась не такой обнадеживающей, как можно было ожидать. Думаю, самым просвещенным из моих читателей известно, что аль-Зинди – легендарный вор, пробравшийся в пещеру спящего дракона в поисках его золотых сокровищ. Сокровищ в пещере не нашлось, а дракон пробудился прежде, чем вор успел уйти, и аль-Зинди пришлось бежать в глубину пещеры. Поскольку все это – сказка, пещера, конечно же, представляла собой невероятно сложную череду извилистых коридоров и бездонных провалов. В этой сказке немало вариативных эпизодов, повествующих о небывалых чудесах, обнаруженных аль-Зинди в закоулках драконьего логова, но многие из них заканчиваются для вора весьма и весьма плачевно.

– Мораль сей басни такова, – заметил Эндрю, когда сказка подошла к концу. – Если дракон проснется, беги не внутрь, а наружу.

– Либо доверься разумной девушке-рабыне, встреченной на пути, – добавил Том. – Прислушавшись к ней, аль-Зинди всякий раз остается в живых, да еще и с богатой добычей.

Золотых сокровищ в драконьей пещере мы не нашли, и бежать в каком-либо направлении нам не пришлось. Двигаясь без лишнего шума и не наступая на драконий хвост, к спящему дракону можно подойти довольно близко, ничуть не потревожив его сна – настолько, что я сумела замерить частоту его дыхания. Дыхание дракона в период эстивации колоссально замедлено, как и все прочие функции организма – что, в числе прочего, позволяет животному пережить месяцы летней бескормицы.

Мое дыхание также значительно замедлилось на все время пребывания в пещере, хоть я и понимала, что слабое дуновение воздуха вряд ли способно разбудить зверя. Каждый звук казался невероятно громким – и шорох карандаша, и осторожные шаги по каменному полу, и даже быстрое биение собственного сердца. Последнее навело меня на мысль: нельзя ли измерить и частоту драконьего пульса на расстоянии, приставив к уху слуховую трубку (нет, я была далеко не столь безрассудна, чтоб измерять его пульс на ощупь).

Однако у пещеры наш отряд надолго не задержался. У нас имелась иная цель, а именно – кладка яиц, отмеченная зимой и нарочно оставленная аритатами нетронутой. Находилась она у самой границы каньонов и лощин Лабиринта Змеев, а если детеныши выведутся из яиц до нашего появления, у нас оставалась надежда найти неподалеку другую кладку (лично я надеялась, что она отыщется в самом Лабиринте) и понаблюдать также за ней.

Природа, однако, оказалась не склонна пойти нам навстречу.

* * *

Тот день выдался ветреным, и я была этому весьма рада. Да, ветер поднимал в воздух немало песка и пыли, но и навевал хоть какую-то прохладу; словом, если не поворачиваться к нему лицом, сия перемена погоды казалась на редкость приятной.

Но наших ахиатских спутников это не обмануло. Первым знак надвигающейся беды – дымку, с угрожающей быстротой сгущавшуюся на горизонте – заметил аль-Джелида. Он резко сказал что-то Сухайлу на диалекте кочевников, и лицо мужа разом утратило все признаки доброго расположения духа. Он завертелся в седле, оглядывая окрестности, но что искал, я даже не подозревала.

– Что случилось? – спросила я.

– Самум. Песчаная буря, – ответил он. – Нужно искать укрытие.

Конечно же, о самумах я знала, но примерно таким же образом, как и о том, что в Джефи летом жарко, и в данном случае отвлеченное знание отличалось от личного опыта не меньше. Все тут же оживились. Последовало недолгое совещание касательно того, успеем ли мы добраться туда, где сможем в безопасности переждать бурю, или же лучше удовлетвориться местом не столь подходящим, но поближе – и мы пустили верблюдов в галоп.

Но, как бы ни были быстры наши верблюды, самум настигал. К тому времени, как мы достигли маленького холмика, с одной стороны пологого, с другой же – круто обрывавшегося вниз, дымка на горизонте превратилась в тучу. Говоря «маленького», я выражаюсь вполне буквально: каменный уступ едва достигал полутора метров в высоту, а в ширину был так узок, что вшестером за ним было бы не укрыться. Сухайл велел мне сесть у подножья уступа, сжавшись в комок, по обе стороны от меня усадил Эндрю с Томом, и уложил верблюдов так близко, что, вздумай они повернуться набок – тут нам и конец. Сам он с Хайдаром и аль-Джелидой, за неимением иного укрытия, устроился с другой, подветренной стороны от верблюдов.

– Этим смажьте ноздри изнутри, – сказал Сухайл, подавая нам небольшой горшочек с жиром, которым мы пользовались для защиты губ. Заинтригованные, мы послушались. – Вот ветошь, заткните поплотнее уши. Лица обвяжите платками, как можно туже. Достаньте еще платки, обвяжите лбы – пониже, по самые глаза, оставьте только узкую щель. Если сумеете высидеть с завязанными глазами, то и глаза прикройте.

Когда с этой задачей было покончено, он запрокинул нам головы назад и несколькими каплями воды смочил ткань платков над нашими губами и носами. Сквозь щелку меж двух платков мне было видно, как то же самое проделывают аль-Джелида и Хайдар.

– Руки спрячьте под одежду, – добавил Сухайл. – Иначе ветром до крови обдерет.

На большее ему не хватило времени. Я уже слышала странный басовитый вой штормового ветра, совсем такой же, как при других штормах, в которые мне доводилось попасть, но с примесью незнакомой нотки – шороха песчинок, с невероятной скоростью несущихся вперед. Свет вокруг начал краснеть: это край тучи достиг солнечного диска. Сухайл быстро, умело обвязал платками лицо и съежился в комок с подветренной стороны от своего верблюда.

– Долго нам здесь сидеть?! – заорала я, перекрикивая нарастающий рев.

– Пока буря не уляжется! – крикнул в ответ Сухайл.

Мне захотелось сказать, что ответ его на редкость бесполезен. Естественно, мы останемся здесь до тех пор, пока не кончится буря, но мне-то хотелось узнать, сколь долго она продлится. В наивности своей я даже не подумала, что иного ответа он дать не мог… так как самум может продолжаться сколько угодно, от пары минут до нескольких часов.

Не могу сказать, сколько времени он продолжался. В котором часу аль-Джелида заметил тучу, я не помню. Знаю одно: когда мы смогли покинуть укрытие, день был на исходе, все же, что было до того – сплошные муки.

Самум атакует вас яростнее сильнейшего ливня. Дождь, проникающий под одежду, конечно же, неприятен, однако он не грозит засыпать вас, навеки похоронив под толщей песка. В какой-то момент, увидев, как моя верблюдица время от времени встряхивается, слегка приподнимаясь с песчаного ложа, чтобы избавиться от песка, скопившегося вокруг, и рассудив, что она умеет справляться с подобными бедствиями куда лучше моего, я принялась подражать ей.

Мне бы еще верблюжью способность смыкать ноздри, спасаясь от пыли! Пыль и песок коркой липли к платку, а там, где платок был плохо подоткнут, проникали внутрь. Несмотря на его защиту, я вскоре начала кашлять, отхаркивая сгустки слизи пополам с песком и постоянно чувствуя нехватку воздуха. Вскоре мне стало ясно, зачем Сухайл велел смазать жиром ноздри: без этого кожа растрескалась бы немедля.

Как же мне хотелось, чтоб муж был рядом! Однако я знала, отчего он не подсел ко мне: Сухайл был куда более привычен к подобным испытаниям, чем мои ширландские спутники, и потому уступил скромное убежище под полутораметровым каменным уступом нам троим. Однако большую часть времени я все равно сидела, зажмурившись, дабы уберечь глаза от жестокого ветра, а когда открывала их, едва могла различить сквозь багровую пелену Тома с Эндрю. Сухайл, сидевший за верблюдом по ту сторону от Тома, с тем же успехом мог бы находиться где-нибудь в Видвате. Однако я была бы очень рада видеть хоть его силуэт – напоминание о том, что подобные вещи вполне можно пережить.

В конечном счете хуже всего оказался звук: очень уж живо напоминал он время, проведенное в Байембе, когда в палатку то и дело проникали насекомые, и их жужжание грозило свести меня с ума. Здесь было много хуже: свист ветра оглушал и продолжался словно бы целую вечность. Клок ветоши, затыкавший одно из ушей, выпал; в попытке вернуть его на место я опрометчиво сдвинула с лица платок и едва не захлебнулась пылью. Ради возможности дышать пришлось оставить все как есть, а ветер свистел и завывал так громко, что я временно оглохла на одно ухо. Полуоглохшая, на грани безумия, сжавшись в комок между каменным уступом и боком верблюдицы, я с совершенно не свойственным мне пылом молилась о том, чтоб наши мытарства поскорей подошли к концу.

К тому времени, как самум унялся, я успела утратить чувство реальности настолько, что не поверила собственным глазам. Только после того, как Сухайл встал и поднял на ноги мою верблюдицу, я смогла убедиться, что мы спасены, а чистое синее небо над головой – вовсе не галлюцинация.

Стоило подняться на ноги, песок хлынул с меня лавиной, из каждой складки одежды, снаружи и изнутри. Кожу лица саднило. Осторожно развязав платки, я увидела, что их края окрашены кровью. Щель между ними, сколь ни была узка, позволила ветру посечь кожу, содрав ее верхний слой. Точно такая же отметина красовалась и на лице Сухайла. Смочив водой лоскут ткани, он подал его мне, и я, шипя сквозь стиснутые зубы, протерла пострадавшее место от песка и пыли.

Покончив с этим и подняв голову, я встретилась с ним взглядом. Запыленные губы Сухайла дрогнули в усталой улыбке.

– Ну что ж, песок и воду мы с тобой прошли, – сказал он, имея в виду сегодняшний самум и бурю, пригнавшую «Василиск» к Кеонге. – Для полной коллекции штормов не хватает только снежного бурана.

– Не искушай судьбу, – откликнулась я, не в силах сдержать ответной улыбки.

* * *

Кладку, примеченную зимой, удалось отыскать только благодаря помощи аль-Джелиды. Я полагала себя дамой весьма наблюдательной, особенно в части, касающейся зрительного восприятия, но пустыня, в которую я вернулась, выглядела совсем не так, как несколько месяцев тому назад. Съеденная животными либо засохшая и унесенная ветром, вся зелень исчезла, будто ее и не бывало. В районах песчаных барханов все барханы перекочевали с места на место. Даже недолгое отсутствие в этих краях подточило память настолько, что каждая лощина, каждый каменный выступ ничем не отличались от любых других.

Но когда аль-Джелида вывел нас к нужному месту, отыскать кладку яиц оказалось проще простого. Осколки яичной скорлупы были разбросаны на несколько метров во все стороны от гнезда.

– Проклятье, – тонким, словно иссохшим в пустыне голосом выругался Том.

Глядя на разоренное гнездо, я чувствовала себя такой же опустошенной, как и остатки скорлупы. Мы опоздали – опоздали, несмотря на всю свою спешку.

Ахиаты спешились и обошли гнездо. Подобрав несколько осколков скорлупы, Сухайл перебросился с аль-Джелидой несколькими фразами на диалекте кочевников, затем, повысив голос, перешел на ширландский и обратился к нам:

– Звери разрыли. Вероятно, гиены. Вот и следы лап на песке, и отметины от зубов на скорлупе.

Не сходя с верблюда, я опустила голову и вздохнула. Да, мы опоздали, но не потому, что ошиблись в оценке срока инкубации. Просто хищники нас опередили.

Уломав верблюдицу опуститься на колени и подойдя к разоренному гнезду, я поняла, о чем говорил Сухайл. Скорлупу не проламывали изнутри детеныши, выбирающиеся на волю. Ее крушили извне, да с такой силой, что несколько яиц превратились в мелкое крошево.

– И часто такое случается? – спросил Том, помахав в воздухе осколком скорлупы.

Аль-Джелида пожал плечами и что-то сказал.

– Когда как, – перевел Сухайл. – Он говорит, иногда драконы закапывают яйца недостаточно глубоко, а порой их обнажают сильные ветры.

Подойдя к одному из вьючных верблюдов, я достала из сумки блокнот с данными зимних наблюдений.

– Эта кладка находилась на той же глубине, что и остальные. Возможно, ее обнажил недавний самум?

Сухайл без раздумий покачал головой.

– Нет, самум так далеко не дотянулся. Да и гнездо было разорено гораздо раньше.

Выходит, поспеши мы еще сильнее, все равно не добрались бы сюда вовремя. Это слегка утешало.

В ту ночь мы встали лагерем неподалеку и принялись за скудный ужин, сделавшийся слишком привычным за время пути – жесткие, пресные лепешки, испеченные в золе костра, плюс крохотная чашечка кофе, чтобы запить их. По аманианскому календарю настало время месячного поста, но странствующие и путешествующие от сего требования освобождены, и Сухайл обещал Махире наверстать упущенное по возвращении в Куррат.

Мы с Томом развернули карты и начали поиски, но тщетно. Все прочие отмеченные нами кладки были обобраны аритатами и отправлены в Куррат. Если нам хочется понаблюдать за рождением детенышей в естественной обстановке, придется искать новую… да поскорей.

Когда мы сообщили об этом остальным, аль-Джелида только пожал плечами. Гальб знал пустыню, как никто другой. Чтобы найти драконьи яйца, помощь ширландских натуралистов ему не требовалась – ни когда-либо прежде, ни сейчас.

Однако поиски обещали оказаться не из легких.

– Лабиринт Змеев, – сказала я, указывая место на карте. – Там мы кладок не отмечали, и, следовательно, аритаты их не тронули. А драконов там, как известно, гнездится достаточно.

Лабиринт Змеев мы собирались навестить в любом случае, но позже, а вовсе не в качестве единственной возможности увидеть рождение юных драконов.

– Отыскать яйца под песком, не попавшись по пути в зубы хищников… – пробормотал Сухайл. – Нелегкая задача. А вот заблудиться там – проще простого.

Задремавший Эндрю на миг поднял голову:

– Но вы ж там бывали.

– Да, когда был молод и глуп, – улыбнулся Сухайл. – И еще пару раз, когда повзрослеть – уже повзрослел, а ума еще не набрался. Нет, я не говорю, что это невозможно, просто предупреждаю. Сердце Лабиринта – не для слабых духом.

– Слабые духом и в пустыню не ездят, – заметила я. – Давайте войдем в этот Лабиринт и посмотрим, что нам удастся найти.

Глава двадцатая

В Лабиринте Змеев – Поиски яиц – Стражи Времени – Детеныши – Драконья песнь – Гладкий камень

Много раз в жизни пыталась я нарисовать Лабиринт Змеев, и всякий раз терпела неудачу. Ни карандаш, ни тушь не в силах передать, каков он. На это не способна даже фотография: любой фотографический снимок вместит лишь незначительную часть целого, а между тем получить истинное впечатление о Лабиринте, если он не окружает вас со всех сторон, просто невозможно. Местность сия изобилует каньонами до такой степени, что и не понять: то ли это возвышенность, изрезанная паутиной разломов, то ли низменность, усеянная холмами и плато. Во многих местах каньоны так узки, словно едешь по переулку, а не среди просторов пустыни. Многие тысячи лет ветры и бурные воды точили слоистый камень, придавая ему фантастические текучие, извилистые формы.

Здесь-то в давние времена и предпочли поселиться южноантиопейские дракониане. Именно эти места многие считают местом возникновения, самым сердцем их древней цивилизации. В то время они были населены куда гуще: дракониане строили дамбы, дабы сдерживать потоки воды с Кедемских гор, каждую зиму превращающие Лабиринт в смертоносную западню, а чтоб обеспечить себя артезианской водой, рыли колодцы, уже давно занесенные песком и заваленные камнями до полной непригодности. Ну, а чтобы укрыться от солнца и хищников, они углублялись в скалы, вырезая в них грандиозные залы, ныне считающиеся одним из величайших археологических чудес мира. В других местах они возводили стены и храмы из колоссальных каменных блоков, но здесь в этом не было нужды: древние обитатели Лабиринта попросту расширили и углубили то, что было выстроено самой природой.

Первые из местных руин мы увидели вскоре после того, как въехали в Лабиринт. Сухайл назвал эти статуи Вратами Пламени, и я прекрасно понимала отчего. То были фигуры драконов, воздевших распростертые крылья к небу, изваянные из превосходного, красного с золотом, камня. К несчастью, крылья оказались сильно попорчены пулевыми пробоинами: слишком уж много проезжих – и кочевников, и иностранцев – сочли их соблазнительными мишенями. Пока мы приближались к статуям, я смотрела на них во все глаза, стараясь понять, изображают ли они пустынных драконов или же представителей некоего древнего, утраченного вида. А может, тех самых, которых дракониане сумели приручить? Если, конечно, допустить, что разводили они только одну породу, хотя причин полагать, будто дракониане с Рауаане разводили на тропических островах тех же самых животных, что и их собратья из лабиринта каньонов по другую сторону света, у меня не имелось.

Однако вскоре я осознала, что, разглядывая лишь монументальные сооружения наподобие Врат Пламени, пропущу не меньше половины интересного. Повсюду в скалах виднелись дверные проемы и кучи обломков камня там, где пустые изнутри утесы обвалились, не выдержав испытания временем.

– Настанет день… настанет день… – пробормотал Сухайл себе под нос, пожирая взглядом какое-то определенное место.

Я вопросительно подняла брови. Он улыбнулся и пояснил:

– Краны. Достаточно рабочей силы, чтоб разобрать завалы. И… как знать, что может обнаружиться под ними?

Даже не будучи археологом, привлекательность его идеи я понимала вполне. Драконианские поселения грабили тысячи лет, со времен упадка этой цивилизации. В весьма плачевном состоянии пребывала даже пещера, найденная нами с Сухайлом на Рауаане. По всей вероятности, многие из этих обвалившихся залов были пусты – до некоторых мародеры в погоне за всем, что может сгодиться на продажу, докопались сотни лет назад, однако возможность представлялась очень и очень заманчивой.

Впрочем, заниматься подобными вопросами во время этой поездки мы не собирались. Напротив, я и эти-то руины успела хорошенько осмотреть лишь потому, что особой пользы в поиске кладок принести не могла. Драконы не откладывают яйца на дне каньонов, иначе кладки смыло бы зимними наводнениями. Посему им приходится подыскивать места повыше – на вершинах плато либо на террасах посреди склонов, где стены каньонов не слишком круты. При этом место для гнезда должно быть песчаным, что позволяет закопать яйца на нужную глубину, и находиться на солнце. Все это нам было известно, однако человек вовсе не обязательно сможет взобраться туда, куда легко и просто долетит дракон.

Привычный к этой работе, аль-Джелида карабкался наверх с феноменальным проворством, цепляясь крепкими, словно сталь, пальцами за самые крохотные каменные выступы. Забраться он мог много выше и дальше, чем кто-либо из нас, однако Сухайл, по мере возможности прибегавший к помощи веревок, отставал от него ненамного.

– Порой статуи и письмена можно найти в самых неожиданных местах, – со смехом объяснил он в ответ на мое удивление.

Более легкодоступные места, прочесывая все уголки и закоулки Лабиринта, обыскивали Том с Хайдаром и Эндрю, мне же оставалось одно – присматривать за верблюдами. О, я тоже искала, когда могла, но одежда слишком уж сковывала движения. Вдобавок я, даже переодевшись в брюки, значительно уступала спутникам-мужчинам в выносливости и силе, и посему о том, чтоб угнаться за ними, нечего было и думать. (Памятуя о сем обстоятельстве, при подготовке к следующей экспедиции я уделила должное внимание физическим упражнениям, и, нужно заметить, это оказалось очень кстати.) В утешение я взялась за работу над точной картой этих мест: по словам Сухайла, до меня подобную попытку предпринимал разве что Митонашри полтора века тому назад.

Поиски уводили нас в Лабиринт все глубже и глубже. Одна найденная кладка, подобно первоначальной нашей цели, оказалась разорена хищниками, а из другой уже вывелись детеныши, и это распалило мое нетерпение сильнее прежнего. Посовещавшись, мы с Томом решили воздержаться от ее изучения и двигаться вперед. То немногое, что мы могли бы узнать здесь, не стоило риска пропустить момент рождения детенышей в ином месте, а если уж из этого ничего не выйдет, вернуться никогда не поздно.

Под конец Сухайл слегка отклонился в сторону. Нет, не настолько, чтоб мы могли пропустить хорошее место – успехом нашей работы ради обычной прогулки он не рискнул бы ни за что, но, когда перед нами возник вопрос, свернуть ли направо или налево, выбрал левый путь, так как знал, куда он ведет. Таким образом, однажды утром, в начале калориса, когда лучи солнца падали вниз под самым эффектным углом, выехав из каньона, столь узкого, что двум верблюдам не разойтись, мы оказались лицом к лицу со Стражами Времени.

* * *

Если вы видели хоть какие-нибудь изображения Лабиринта Драконов, то этого сооружения не видеть не могли. Стражи представляют собой пять сидящих фигур полных двадцати метров в высоту, вырезанных в отвесной каменной стене каньона. Драконоглавые, крылатые, что так типично для драконианских статуй, они словно вглядываются в саму вечность. Между ними находятся четыре двери, а поверху тянется затейливый резной фриз с изображениями крохотных драконов в полете и человеческих фигур, закованных в цепи.

Помещение за дверьми долгое время являло собой загадку. Все четыре входа ведут в один и тот же низкий вестибюль, из коего сквозь единственный арочный проем можно попасть в следующий, более просторный зал. Должно быть, когда-то в этом зале имелась мебель, деревянные стенные панели либо еще что-то легковоспламеняющееся: стены зала оказались покрыты толстым слоем копоти, почти полностью скрывающей росписи, некогда украшавшие каждый квадратный дюйм стен. Различимы остались лишь разрозненные фрагменты, но все попытки отчистить копоть неизменно заканчивались уничтожением фресок. Стоит надеяться, что современные, более совершенные методы когда-нибудь позволят увидеть их целиком… но пока результат нулевой.

Конечно, мы отправились в Лабиринт вовсе не ради них, однако сия картина не могла оставить равнодушным даже человека, столь одержимого живыми драконами, как я. Если б и мне довелось расти невдалеке от подобных реликвий, как знать – возможно, и я увлеклась бы драконианами не меньше Сухайла. В Ширландии драконианских руин ничтожно мало, а те, что есть, не вызывают ничего, кроме разочарования, однако при виде Стражей Времени у меня захватило дух.

На ночь мы разбили лагерь неподалеку. Сухайл сознался, что однажды устроил себе постель прямо в вестибюле.

– Но больше – никогда, – с чувством сказал он. – В ту ночь мне ни на минуту глаз сомкнуть не удалось. Я был уверен, что Стражи знают о моей выходке и вовсе ее не одобряют.

Стражи Времени

Я прекрасно понимала, что он имеет в виду. Я отнюдь не суеверна, но мне тоже не хотелось спать под надзором этих каменных глаз, и на ночлег мы ушли за поворот – туда, откуда статуи было не видно.

Все время пребывания в Лабиринте мы стерегли лагерь по ночам: благодаря грунтовым водам, растительность в этих краях имеется даже летом, что привлекает сюда различных травоядных, за коими, в свою очередь, приходят и хищники, а наших крохотных костерков из верблюжьего помета недоставало, чтоб отпугнуть зверей. Одну меня в караул не ставили – не столько из-за пола, сколько из-за отказа учиться стрелять… однако в ту ночь я все равно почти не спала, раздумывая о драконианах и обо всем, что они могли знать о мире.

Наутро мои спутники начали обыскивать окрестности, а я осталась внизу и взялась рисовать Стражей Времени. Вряд ли в этом имелась какая-либо необходимость: Стражей рисовал и каждый заезжавший сюда путешественник, и даже те, кто в глаза их не видел, однако, глядя на эти древние изваяния, я не смогла отказаться от мысли запечатлеть их на бумаге собственной рукой. Задерживаться здесь надолго мы не могли и прекрасно сие понимали. Когда-то неподалеку был колодец (Сухайл показывал место), но его так завалило, что легче было бы выкопать новый. По воду приходилось ездить довольно далеко. Между тем одна из наших дойных верблюдиц после самума пала, а другая доилась не так обильно, как можно было надеяться.

Вскоре откуда-то сверху донесся победный вопль.

Обернувшись, я увидела Тома, стоявшего на краю плато напротив Стражей. Снизу он казался лишь серым пятнышком на фоне выцветшего от солнца неба. Он помахал мне шляпой, а свободную руку поднес ко рту и крикнул:

– Здесь!

Взбираясь на плато, он в кровь разодрал ладони – я обнаружила это, когда Сухайл отвел меня наверх более легким путем (заметьте: «более легким» отнюдь не значит, что путь оказался в прямом смысле легок). Однако страдания Тома окупились сторицей: посреди плато, во впадинке, засыпанной песком, он отыскал нетронутую кладку яиц.

С драконьей точки зрения место было идеальным. Плато располагалось на такой высоте, что тень укрывала его лишь под конец утра да к вечеру. При этом углубление в центре удерживало песок (иначе его сдуло бы ветром), и в этот песок наша дракониха отложила яйца. Да, как сие ни фантастично, однако мне крепко запало в голову, будто яйца эти отложены именно ею – первой самкой дракона, совершавшей брачный полет на наших глазах, той, чей след оказался потерян, когда аль-Джелида помешал мне углубиться за ней в Лабиринт. Конечно, вероятность была ничтожно мала… но разум мой не всегда оценивает вероятности рационально.

С точки зрения натуралиста в этом месте не хватало кое-чего весьма и весьма желательного. Поблизости не было воды. К тому же, дабы увидеть появление детенышей на свет, нам с Томом пришлось бы либо устроиться прямо во впадинке (идея не слишком разумная), либо взбираться на еще более крутой и высокий соседний холм и наблюдать в бинокли.

Как вы, вероятно, понимаете, на последнем мы и остановились. Тем временем Эндрю с аль-Джелидой взяли верблюдов и отправились по воду.

Ничто не может отвлечь от жуткой жары и жажды лучше, чем интеллектуальный триумф. Кладку мы нашли как раз вовремя: на следующий же день, когда мы с Томом старались получше растянуть плащи, дабы укрыться от солнца, детеныши начали выбираться из скорлупы. Не один час пролежала я на раскаленном камне, вытянувшись во весь рост и отводя от глаз бинокль только затем, чтобы зарисовать то, что видела. Сухайл расхаживал вокруг нас с полотном и палками и обеспечивал тень, чтоб мы, с головой уйдя в наблюдения, не погибли от теплового удара. К концу дня у меня началась мучительная мигрень, но это было мне безразлично: я наконец-то увидела, как рождаются на свет пустынные драконы.

Конечно, мы с Томом прочли все записи лорда Тавенора о выведении детенышей из яиц в Дар аль-Таннанине. Однако многие из них родились недоразвитыми, и насколько на процесс инкубации повлияла смена обстановки, оставалось только гадать. Посему в этот день мы отставили в сторону все свои прежние заключения и наблюдали рождение драконьих детенышей словно впервые, фиксируя любые подробности вплоть до самых незначительных мелочей.

Форма яиц была близка к правильной сфере – подобное распространено среди птиц, откладывающих яйца в ямки, из коих они не могут выкатиться. Бледной, песчаного цвета окраской с множеством более темных пятнышек яйца очень напоминали яйца рябков; по-видимому, сие в обоих случаях служит маскировкой от хищников, всегда готовых отыскать и разорить гнездо. Скорлупа с момента откладывания затвердела, что свойственно не всем видам драконов: как известно, яйца одних видов кожисты, студенисты, подобно яйцам рептилий, яйца других – больше похожи на птичьи. Дабы пробиться на волю, новорожденные проламывали скорлупу так называемым «яичным зубом» (на самом деле это особого рода чешуя, сбрасываемая вскоре после рождения).

Разительнее всего наши данные отличались от данных лорда Тавенора в части, касавшейся подскорлупной оболочки. Толщина ее заметно превышала указанную в его рабочих дневниках, и прежде, чем выбраться из скорлупы, детеныши тратили немало усилий, чтобы ее разорвать.

– Откуда такая толщина, как полагаете? – спросил Том, не отрываясь от окуляров бинокля.

– Возможно, атавизм. Напоминание о том, что некогда яйца были кожистыми, – сказала я, приподнявшись на локте, чтобы записать все, что наблюдаю. – Твердая скорлупа могла развиться позднее, под воздействием внешних факторов, а кожистая внутренняя мембрана сохранилась.

Гипотеза была красива, и я придерживалась ее много лет. Однако затем эксперименты, проведенные Томом, дали нам более точное объяснение: подскорлупная оболочка яйца пустынного дракона состоит из особого вещества, реагирующего на нагрев. При помощи канатиков – нитевидных образований, знакомых каждому, кто хоть раз в жизни разбивал в бокал куриное яйцо – она соединяется с желтком и обеспечивает новорожденного всеми питательными веществами, что в оном содержатся. Однако в то время мы этого еще не знали. Могли сказать лишь одно: детеныши выбирались из скорлупы весьма энергично и тут же принимались бодро расхаживать вокруг гнезда, хотя не получили ни крошки пищи.

Немногое на свете выглядит более жутко и восхитительно, чем новорожденные, к какому бы виду они ни принадлежали. Благодаря чешуе, юные драконы не производили впечатления кусков сырого мяса, что свойственно птенцам многих птиц, но были бледны, неуклюжи и часто падали носом в песок, не совладав с инерцией тела. Пожирать друг дружку они и не подумали – напротив, проявили поразительную склонность к стайности: с наступлением сумерек дракончики сошлись к осколкам скорлупы и сбились в кучу, дабы не озябнуть.

Нам с Томом пришлось покинуть плато засветло. Двигаясь ничуть не более грациозно, чем новорожденные драконы, мы добрались до лагеря, разбитого на дне каньона, и здесь, не занятая наблюдениями, я в полной мере ощутила все последствия дня, проведенного под безжалостным оком солнца. В то время я решила никому о сем не говорить, однако измучена была хуже, чем в плену у бану сафр – разве что не так обгорела. Выпив до капли предложенную Сухайлом воду, я рухнула на одеяло и забылась сном, чему не сумел помешать даже бешеный водоворот мыслей.

* * *

Невзирая на это, проспала я не более двух часов. Мой сон нарушил странный звук – негромкий низкий, но неумолчный. Повернувшись набок и оглядевшись, я увидела Сухайла. Он сидел рядом, расслабленно обхватив руками колени.

– Что это? – прошептала я.

– Думаю, драконы, – ответил он.

Воздух дрожал от ровного, успокаивающего гула многих голосов, то умолкавших, то вновь присоединявшихся к общему хору. Результат особой музыкальностью не блистал – даже я, не наделенная особой остротой слуха, чувствовала, что некоторые ноты звучат не в лад, – однако отличался своеобразной жутковатой красотой, наподобие волчьего воя, только нежнее.

– Они что же… поют?

Улыбку Сухайла несложно было разглядеть даже в темноте.

– Возможно, мурлычут. Как кошки. Об этом немало рассказывают, но сам я еще никогда не слышал.

Минуту спустя он снова улегся на одеяло, а я примостила голову ему на плечо. Не знаю, сколь долго слушала я их первобытную песнь: убаюкав меня, она проникла и в мои сновидения. Но все это время, сколько бы его ни было – ночлег на скромном биваке среди Лабиринта Змеев, рядом с любимым мужем, под монотонный драконий хор – хранится в памяти среди самых дорогих воспоминаний в моей жизни.

* * *

Возможность осмотреть гнездо представилась нам через три дня – именно столько времени новорожденные провели рядом, прежде чем оставить его навсегда. Не стану испытывать терпение читателей подробным описанием этих дней: они – всего лишь прелюдия к тому, что случилось после. Скажу одно: пришлось нелегко. Все это время мы прожили на последних глотках воды, коих едва хватало, чтобы душа не рассталась с телом, а радость от новых открытий поутихла и больше не отвлекала меня от жары и жажды.

По счастью, на третьи сутки, вскоре после полудня, в лагерь вернулись Эндрю с аль-Джелидой и привезли столько воды, сколько сумели набрать, не вычерпав источника досуха и не заставляя нас слишком долго ждать. Напиться вдосталь мне даже после этого не довелось, однако та горькая, отдающая козьей шкурой вода казалась вкуснее изысканнейших вин.

– Не поискать ли нам еще одного гнезда? – предложила я Тому.

Том поразмыслил над этим, прикусив губу, и, наконец, покачал головой.

– К тому времени, как мы его отыщем, детеныши давно выведутся. А между тем мы и так уже сильно искушаем судьбу.

По пути к источнику за верблюдами погнались шакалы, а брат был вынужден прятаться в расщелине от дракона, ненадолго прервавшего летнюю дрему. К тому же невдалеке от лагеря Сухайл обнаружил еще одно логово, и мы, скрестив пальцы, молились о том, чтоб зверю не вздумалось проснуться до нашего отъезда. Несомненно, именно об этом и подумал Том.

– По-моему, – заключил он, – лучше спокойно закончить обследование этого гнезда и возвращаться.

И вправду: рождение детенышей в Дар аль-Таннанине мы пропустили ради наблюдений за сим процессом в естественных условиях, а между тем наблюдения за новорожденными также могли принести немало пользы.

– Согласна, как ни отвратительно это признавать. Давайте посмотрим, не опустело ли гнездо. Если да – возможно, успеем выехать еще сегодня.

Действительно, гнездо опустело. На этой стадии юные драконы настолько безобидны, что Том сумел понаблюдать за двумя, покинувшими гнездо накануне, и за их первыми неуклюжими попытками поохотиться, однако на столь неровной местности далеко проводить их не смог. Я втайне уже размышляла о том, какие приготовления потребуются для наблюдений за молодняком на воле, но, каков бы ни оказался ответ, мы ни к чему подобному готовы не были. Посему я сосредоточилась на остатках их гнезда – по крайней мере, тем хватило любезности остаться на месте.

Осколки скорлупы были разбросаны по всему плато. Поначалу мы оставили все как есть, внимательно осмотрели впадинку со всех сторон, и только после этого решились ступить на песок, потревожив отпечатки драконьих лап. Затем мы начали собирать осколки. Среди них нашлось и несколько клочьев подскорлупной оболочки, ускользнувших от глаз новорожденных (большая часть сей субстанции оказалась съеденной). При нас имелось немного формалина – ровно столько, чтобы при случае сохранить образцы мышечных тканей одного из детенышей, но вместо этого мы воспользовались им для сохранения подскорлупной оболочки, дабы без спешки исследовать ее по возвращении в Куррат.

Поскольку другой возможности понаблюдать за выведением детенышей из яиц не предвиделось, к делу следовало подойти со всем тщанием. Собрав всю скорлупу, какую удалось найти, мы обнаружили свидетельства тому, что это место использовалось для гнездовья не впервые. Затем я устроилась во впадине и принялась шарить в песке, чтоб убедиться, что ничего не упущено.

Пальцы скользнули по камню.

На первый взгляд, ничего удивительного в этом не было. В конце концов, я сидела на вершине огромной каменной глыбы, и дно впадинки, по всей вероятности, не оказаться каменным просто не могло. Однако ему следовало бы оказаться неровным, шероховатым, а камень, попавшийся мне под руку, был плоским и гладким на ощупь.

Охваченная любопытством, я начала отгребать песок. Задача оказалась не из простых, так как песок сыпуч и склонен сыпаться обратно на дно любой ямы, но все же я сумела отыскать то, что нащупала. Да, гладкий камень был вовсе не тактильной галлюцинацией, вызванной долгим пребыванием на солнце. Проведя по нему рукой, я нащупала край.

Могу лишь предполагать, как выглядела я в тот миг со стороны. Я рухнула на колени и принялась расшвыривать песок горстями, будто самка дракона, готовящаяся отложить яйца, пытаясь расчистить находку и взглянуть на нее. Да, под песком лежал ровный камень – сантиметров двадцати в ширину, ничем не примечательный… однако ж столь правильных форм естественным путем не возникает. То был каменный брус, одним краем примыкавший к скале, а другим…

По-видимому, я инстинктивно догадалась, что передо мной, еще до того, как успела понять это умом. Поскольку, подав голос, окликнула вовсе не коллегу-натуралиста.

– Сухайл!

Какие бы нотки ни слышались в моем крике, он поднялся ко мне со дна каньона с быстротой просто-таки фантастической. Опустившись на колени в вырытую мной яму, он положил руку на каменный брус.

– Вот здесь, – сказала я, направляя его пальцы вглубь.

Секунда – и он нащупал то же, что и я. Второй плоский камень, рядом с первым, но несколько ниже.

– Ступени…

Голос его прозвучал не громче шороха тонкой струйки песка.

Мое сердце бешено стучало в груди – по причинам, с физическими усилиями не имевшим ничего общего.

– Здесь только две ступени, – сказала я. – Вполне возможно, это и все.

Возможно, и все. А возможно – далеко, далеко не все…

– Надо проверить, – сказал Сухайл.

Услышав мой зов, Эндрю с Томом тоже последовали за моим мужем, но куда медленнее. К тому времени, как они поднялись к нам, мы успели расчистить кусочек второй ступени и нащупать внизу, под песком, третью.

– Мы что-то нашли, – еле переводя дух, сказала я, – только пока не знаю, что.

– Вода, – вмешался Сухайл. – Нужна вода. Если песок не смочить хоть немного, все это вскоре обрушится на нас. Хотя нет, вода попросту испарится…

Муж замолчал, стиснув кулаки от досады. Досок или бревен, чтоб укрепить стены ямы, поблизости не было. Окинув взглядом впадинку, не превышавшую пяти метров в поперечнике, он наморщил лоб и кивнул.

– Корзины, – сказал он. – И все остальное, что можно наполнять песком, а после спускать его вниз.

Несмотря на общее возбуждение, мы поступили вовсе не столь безрассудно. Эту заслугу я отношу на счет Сухайла, твердо державшегося за скалу собственного профессионализма, какие бы штормы не угрожали увлечь его в пучину. Мы действительно начали вычерпывать из ямы песок, но осторожно, сваливая в определенное место и просеивая в поисках всего, что могло в нем оказаться. Все это, вкупе с подъемом обратно наверх пустых седельных сумок, выпало на долю наших злосчастных спутников, мы же с Сухайлом откапывали ступени.

Из-за этих предосторожностей дело двигалось медленнее, чем могло бы. Вначале мы расширили яму, расчистив пространство вокруг верхних ступеней лестницы до твердого камня, и обнаружили вертикальную шахту, выбитую в скале, что поумерило наши опасения касательно возможного обвала, а затем взялись откапывать лестничный проем от стены до стены. В тот первый день нам удалось очистить лишь первую ступеньку и часть второй, но к наступлению сумерек мы совершенно выбились из сил.

Когда копать из-за темноты сделалось невозможно, мы уселись вокруг костерка из верблюжьего помета и долго молчали, глядя друг на друга. Молчание нарушила я.

– Не знаю, – сказала я, – что может быть там, внизу. Знаю одно: я просто не в силах уехать, не попытавшись этого выяснить.

– Драконианские руины, что же еще, – сказал Сухайл, сосредоточенно глядевший куда-то вдаль. – По внешнему виду судить еще рано, однако расположение… Прямо напротив Стражей. Как будто туда-то они и смотрят. Случайностью это оказаться не может.

– А нет ли в легендах или исторических хрониках упоминаний о других народах, живших в этих краях? – спросила я.

Сухайл отрицательно покачал головой.

– Выходит, и это подземелье – драконианское, хотя бы по данной причине.

Доселе неизвестные драконианские руины… Находка могла оказаться сущим пустяком – к примеру, лестницей в ничем не примечательный погреб, где тысячи лет назад хранились съестные припасы. Возможно – вполне возможно – его давным-давно разграбили, не удосужившись отметить на карте для грядущих поколений. Однако в списках драконианских руин Лабиринта этот погреб не значился. О существовании его не знал никто из ныне живущих, кроме нас шестерых.

Эндрю раскинул руки в стороны и захохотал.

– Какие могут быть вопросы? Лично я остаюсь! Боже правый, да кто на нашем месте мог бы просто так взять и уйти?

Судя по выражению на лице аль-Джелиды, он вполне мог бы. Не будучи ученым, он интересовался лишь той работой, за которую получал плату, и более ничем. Но пока мы платим ему за спуск с плато седельных сумок с песком, он охотно останется здесь. Что до Хайдара, он был аритатом и ни за что не бросил бы соплеменника.

Я подняла взгляд на Тома. Губы его дрогнули в усталой улыбке.

– Я готов, – сказал он. – Как говорится, если уж нашел драконье логово, умри, а внутрь загляни.

Глава двадцать первая

Лестница – Дверь – Кости в коридоре – Мятеж – Кое-чего не хватает – Слишком много сказок – Фрески – Задние лапы – Узкая щель – Вновь битая скорлупа – Осколок камня

Конечно, это был полный абсурд. Шесть человек, живущие на верблюжьем молоке и воде из источника, до коего целый день пути, откапывающие лестничный проем крохотными лопатками… Шахта была так узка, что вскоре копать вдвоем сделалось невозможно; пришлось работать, сменяя друг друга. А окажись она несколько длиннее, мы были бы вынуждены оставить эту затею вовсе. Припасы угрожающе оскудели, хотя Хайдар и пополнял их охотой, и если здесь, в Лабиринте, с голоду мы бы не умерли, то вполне могли погибнуть на обратном пути. Однако чем дальше двигалось дело, тем сильнее становилось желание довести его до конца, что бы там ни подсказывал здравый смысл.

Пятнадцать ступеней от вершины плато до подножия лестницы… Едва начав расчищать шестую, Эндрю окликнул остальных. Мы поспешили к шахте. Вертикальная стена напротив ступеней заканчивалась притолокой. С этого момента бросить все и уйти стало немыслимо. Всем нам очень хотелось – да что там «хотелось», просто необходимо было – узнать, что там, на дне.

Дальше Сухайл начал копать сам, уступая место другим только на время молитвы. Терпения мужа не описать никакими словами. В душе он, без всяких сомнений, сгорал от желания поскорей раскидать, расшвырять песок, однако ж не ускорил работы – напротив, замедлил ее. Вскоре сия осторожность была вознаграждена: в стене под притолокой обнаружилось нечто твердое, по ближайшем рассмотрении оказавшееся искореженными, изломанными остатками бронзовой петли.

Там, где была петля, когда-то имелась и дверь. Отсутствие двери означало, что нашим невысказанным надеждам на нетронутое помещение, по всей вероятности, сбыться не суждено, но мы продолжили копать.

И вот песок кончился. Воткнутая в дверной проем, под притолоку, лопата провалилась в пустоту. В этот момент я сидела на верхних ступенях лестницы, ожидая наполнения очередной седельной сумки, чтоб оттащить песок прочь, и едва сдержала желание броситься вниз, перебраться через мужа и хоть одним глазком заглянуть в дыру.

– Видишь что-нибудь? – спросила я.

– Нужен свет, – откликнулся он.

Я бросилась к краю плато и окликнула тех, кто оставался в лагере.

Нам принесли спички. Сухайл осторожно сунул огонек внутрь. Спичка не погасла, свидетельствуя, что воздух внутри вполне нормален. Тут уж дыхание затаила не только я.

Сухайл долго вглядывался в темноту и, наконец, оторвался от отверстия.

– Коридор, – сообщил он. – На стенах резьба, но деталей не разобрать. Нужно освободить дверной проем.

Невзирая на все наше нетерпение (особенно рьяно рвался вперед Эндрю), спешить он нам не позволил. Мы принялись расчищать от песка последние ступени и продолжали копать еще долго после того, как смогли бы проникнуть внутрь. Под песком обнаружились остальные петли, а затем и причина, в силу которой Сухайл настаивал на осторожности – остатки сломанной двери.

Состояние двери оказалось неважным. Легкие дожди не могли проникнуть сквозь песок глубже чем на два-три фута, однако какой-то сильный потоп, а то и не один, залил шахту до самого дна. От двери остались лишь фрагменты, и то сильно истлевшие. На случай, если бы нам вдруг хватило воды для нескольких акварелей, я прихватила в дорогу пару кистей, и теперь мы воспользовались ими, чтоб бережно очистить от песка дерево, готовое рассыпаться в труху. Расчищенная, дверь свидетельствовала о многом.

– Похоже, ее выломали снаружи, – сказал Эндрю.

Сгрудившись вчетвером на ступенях лестницы, мы пожирали взглядами открывшуюся картину. Сухайл, не касаясь дерева, провел пальцем в воздухе:

– Думаю, били сюда, отчего дверь треснула у верхнего края, причем от нее отделился фрагмент, соединенный с петлей. Фрагмент, очевидно, сгнил без остатка.

Последовавшее за этим молчание нарушил Том:

– Что же там было такое, ради чего стоило ломать дверь?

«Было…» Что бы там ни было, оно, несомненно, давно исчезло. Однако я знала взгляды Сухайла на археологию: если великие сокровища и разграблены, оставшиеся обломки да черепки могут хранить великое множество новых знаний.

Подсунув под один из фрагментов двери обложку блокнота, Сухайл попытался поднять его. Обломок тут же рассыпался в мелкое крошево.

– Проклятье, – ругнулся Сухайл. – Двери, похоже, не увезти. Даже подъема по лестнице не переживет.

Повернувшись ко мне, он коснулся моего колена.

– О, моя остроглазая, мой ангел карандаша! Не могла бы ты зарисовать ее?

Если угодно, представьте, что вы сидите у входа в доселе неизвестные драконианские руины. В конце каменного коридора, что тянется вдаль, в темноту, вас могут ждать любые чудеса… но вы не спешите взглянуть на них, так как вам велено нарисовать сломанную, полуистлевшую дверь. Да не одну лишь дверь, а и петли, и зеленую, изъеденную коррозией массу, в которую превратилась щеколда, и форму дверного проема, и ведущие к ней ступени!

Можете оценить, насколько я любила Сухайла и уважала его как археолога: я не рванулась вперед, топча трухлявое дерево, чтоб поскорее увидеть, что там, внутри. Я подчинилась его просьбе.

Покончив с этим, мы собрали все, что осталось от двери, – то есть все ее металлические части, и, бережно завернув их в лоскуты ткани, наконец-то двинулись внутрь.

Шли вчетвером: Хайдар и аль-Джелида остались приглядывать за верблюдами. Первым пошел Сухайл, но я следовала за ним, держа его за руку, в шаге позади, только потому, что идти рядом было бы тесновато. Сухайл с Эндрю несли фонари, и в их отсветах можно было разглядеть резьбу, украшавшую стены коридора по всей длине – шагающие фигуры драконоглавых, крылатых драконианских богов и людей, приносящих им жертвы.

– Вздумаешь просить, чтоб я остановилась и зарисовала все это, прежде чем идти дальше, пинка получишь, – шепнула я Сухайлу.

Сухайл рассмеялся в ответ.

Отчего шепнула? По всей очевидности, вокруг не было ни души, и я не потревожила бы никого, как громко ни говори. Однако повысить голос я не смогла бы даже за все железо Эриги.

Вскоре Сухайл остановился, да так неожиданно, что я врезалась в него сзади.

На стены он больше не смотрел. Проследив за его взглядом, я увидела нечто, лежавшее впереди на полу.

– Уж не… уж не кости ли там? – спросил Эндрю, взглянув вперед из-за моего плеча.

Думаю, вас не удивит, что первым делом мне пришла на ум мысль о драконьих костях. Конечно, по имеющимся данным дракониане искусством сохранения драконьей кости не владели, да и владеть при своем уровне развития химии, скорее всего, не могли, и взять драконью кость им было негде (разве что там, где ее консервировала сама природа), однако в последний раз, когда я обнаружила в подземелье груду костей, они оказались драконьими.

Но нет, эти кости принадлежали человеку. Сухайл перехватил фонарь, закрылся им на манер щита, будто скелет мог вдруг подняться и броситься на нас, и мы медленно двинулись вперед. Вспоминая жуткие сказки о злых духах, обитающих в драконианских храмах, все инстинктивно жались поближе друг к другу.

Однако ж вблизи кости ничуть не пугали. Лежали они там же, где пал, привалившись к стене, их владелец, и, к немалому моему удивлению, оказались не совсем обнаженными. Влага не проникла так глубоко, и в прохладном сухом воздухе тело естественным образом мумифицировалось. Правда, сохранность его была далека от совершенства, истлевшие одежды превратились в клочья… однако черты иссохшего лица оставались вполне различимы.

– У него нож, – негромко заметил Эндрю.

Стараясь ничего не потревожить, мы окружили мертвое тело. Эндрю не ошибался: под рукой мертвеца, будто оброненный при падении, действительно лежал бронзовый нож, припорошенный пылью. Припав почти к самому полу и приглядевшись, Том сказал:

– И в ребрах что-то застряло. Возможно, наконечник копья.

– Сначала выломанная дверь, теперь покойник… Что же здесь произошло? – пробормотала я.

– Изабелла, – с легкой дрожью в голосе заговорил Сухайл, – вот это попрошу зарисовать. И – да, резьбу на стенах тоже… но позже.

Как видите, даже его научная дисциплинированность оказалась не безгранична. Мы снова двинулись вперед. Теперь, зная, что искать, мы сразу же заметили темные пятна на полу и резном камне стен – по-видимому, следы крови. Вскоре коридор закончился еще одной дверью – на сей раз абсолютно целой и только слегка приоткрытой.

Казалось, сердце мое вот-вот вырвется из груди. Сухайл обернулся и оглядел нас. Не знаю, что сделали Эндрю с Томом; сама же я решительно закивала. Сняв головной платок, Сухайл обернул тканью руку (с тем, чтоб уберечь тысячелетнее дерево от пота и кожного жира, как объяснил он позже) и осторожно отворил дверь – ровно настолько, чтоб мы сумели проскользнуть внутрь.

Зал за дверью оказался именно таким, каким вы могли его видеть на многих рисунках и фотографиях – прямоугольным помещением с четырьмя распростершими руки и крылья статуями по углам. Стены зала украшали резьба и фрески; краски, не видевшие света со времен упадка драконианской цивилизации, нимало не потускнели. Одних этих фресок было бы довольно, чтоб счесть нашу находку новым чудом света: сохранностью они далеко превосходили все обнаруженные до сих пор, и из них ученым удалось почерпнуть сотни фактов касательно религиозных воззрений древних дракониан.

Более в зале не уцелело почти ничего: по всем признакам он был разграблен и разорен задолго до нашего появления. Некогда в центре помещения стоял бронзовый треножник – ныне он лежал на боку, отброшенный в сторону, а чаша, скатившаяся с него, была сильно выщерблена и смята. У левой стены обнаружилась куча обломков дерева, а под ней – множество глиняных черепков, впоследствии оказавшихся осколками табличек с драконианскими письменами (со временем все они были восстановлены). Свисавшие с потолка цепи поддерживали примитивные светильники – неглубокие бронзовые чаши, наполнявшиеся, судя по пятнам копоти на камне, чем-то вроде масла.

Один из светильников был сорван с цепей. Под опустевшими цепями лежали еще два покойника, сохранившихся не хуже их товарища из коридора. Причина смерти первого была очевидна без тщательного осмотра: ему проломили голову сбоку, у виска. Что сталось со вторым, судить было трудно: лежал он под первым, а трогать тела никому не хотелось.

Глядя на этих двоих, Эндрю крепко выругался себе под нос.

– Выходит, мифы не врали! Дракониане не просто пришли в упадок – они были низвергнуты мятежниками!

Здравый смысл подсказывал, что нескольких мертвецов для мятежа маловато, но инстинктивно, в душе, я соглашалась с братом. Люди эти не умерли естественной смертью, они погибли в бою. Судя по всему, это произошло в глубокой древности, и песок засыпал, укрыл это место на целые тысячи лет, обеспечив сохранность их тел. Их оружие, насколько мы сумели разглядеть его, не трогая тел, представляло собой бронзовые клинки грубой ковки – наверняка не лучшие из тех, что умели производить дракониане, и уж точно не те, коими были бы вооружены защитники храма. Следовательно, эти трое – враги, мятежники, те самые, кто выломал дверь и спустился вниз, чтобы разграбить все ценное. Ни одна археологическая находка в мире не сохранила картин далекого прошлого, подобно этой, и картина, представшая перед нами, оказалась батальным полотном.

Широко раскрытые глаза Сухайла так и сверкали в свете фонарей, вбирая, впитывая все подробности. То же благоговение, тот же восторг, с каким я наблюдала драконов в полете, чувствовались во всей его позе – и в приоткрытых губах, и в полной неподвижности тела, словно стоит ему шевельнуться, и все вокруг рухнет, рассыплется в пыль, обратится в мираж. Однажды, на Рауаане, мы вместе нашли драконианское подземелье, но оно пострадало в той же степени, что и все остальные. Это же пребывало в состоянии практически первозданном, и я могла лишь догадываться, какое воздействие оказала на него сегодняшняя находка.

Между тем Рауаане вспомнился отнюдь не только мне.

– Да, это на голову выше тех, первых найденных вами руин, – сухим, точно воздух подземелья, голосом прошелестел Том.

– Ошибаетесь, – немедля откликнулся Сухайл.

Услышав это, мы все повернулись к нему.

– О чем вы? – недоуменно спросил Эндрю.

Пальцы Сухайла сомкнулись в воздухе, словно пытаясь ухватить нечто неосязаемое.

– Рауаане. Ну, неужели не видишь?

Не могу обвинить наших спутников в непонятливости. С нами на проклятом острове они не были, при состоявшемся там разговоре не присутствовали и о содержании его даже не подозревали. Но я, еще раз оглядев статуи, стоявшие по углам, поняла все.

– Это те же фигуры, о которых ты говорил – боги плодородия или покровители молодняка. Одним словом, такие же, как статуи, которые мы обнаружили возле той искусственной кладки яиц.

Тут уж Эндрю отвел взгляд от Сухайла и воззрился на меня.

– Искусственная кладка?.. Рауа… как его там?.. Когда это ты успела найти драконианские руины?

Брату я рассказывала о многом, но не об этом: наверняка проговорился бы кому-нибудь, а то и, чего доброго, сам сломя голову умчался бы в Немирное море на поиски – даже если бы я ни словом не обмолвилась об огневике. Но в эту минуту мне было не до объяснений.

– Все приметы помещений, в которых дракониане выводили из яиц своих драконов, налицо. Но где же само хранилище для яиц?

Несмотря на эту загадку, назначение зала было вполне очевидно даже для неспециалиста, в отличие от Сухайла незнакомого с гипотезами о том, кого изображали статуи, взиравшие на нас с четырех сторон. Обо всем рассказывали фрески. Вереницы людей не просто несли подношения, они несли жертвы богам, стоявшим над сверкающими сферами – над яйцами. Всей символики изображений я не понимала, но это было и ни к чему. Яйца должны были находиться здесь, однако ничего подобного вокруг не наблюдалось.

Зал был не столь велик, чтоб яма для яиц могла ускользнуть от наших взглядов. Том даже подошел к мертвым телам в углу и заглянул под них – нет ли снизу чего-либо интересного. Чаша, когда-то стоявшая на треножнике, для подобного груза была явно слишком мала…

– Может, яйца приносили по одному за раз? – с сомнением предположил Сухайл.

Однако изнутри чаша оказалась обгорелой: очевидно, в ней зажигали огонь.

– В огне не стоит держать даже яйца пустынных драконов, – сказала я. – Скорее, здесь жгли приношения богам. Или благовония.

На скулах Сухайла заиграли желваки.

– И я еще разочарован! – с недоверчивым смехом воскликнул он. – На Рауаане мы совершили величайшее открытие в жизни, а здесь – величайшее открытие века. Такое везение дважды – дар самого Господа. Но… сдается мне, чего-то здесь не хватает. Уверен, это еще не все.

Эндрю широко раскинул руки и закружился на месте, расплывшись в дурацкой улыбке.

– Аль-Зинди! В сказках в таких подземельях всегда имеется потайная дверь!

– Похоже, – резко сказала я, – в последнее время ты прочел слишком много сказок.

Все мы умолкли, глядя друг на друга. Наконец Том с опаской заговорил:

– Стены… Видите – следы ударов.

Так оно и было. Местами каменная резьба порядком пострадала, причем вряд ли случайно, в бою. Я вновь обвела взглядом зал, на сей раз думая не столько о стенах, сколько о том, что в них произошло.

– Вот эти люди врываются внутрь. Защитники в этот момент здесь, или явятся позже и застанут ворвавшихся врасплох?

– Здесь, – ни секунды не медля ответил Эндрю. – Судя по тому, как упал тот малый в коридоре… он бился с кем-то, находившимся дальше по коридору, а не с тем, кто нагнал его сзади.

Брат двинулся по залу, освещая фонарем пятна и кучки истлевшего тряпья на полу.

– Крови многовато для тех двоих, – объявил он. – Видно, у оборонявшихся тоже без потерь не обошлось. Если так, их тела унесли позже.

Том взял у Сухайла фонарь и принялся осматривать поврежденный участок фрески.

– По-видимому, после того, как ворвавшиеся ушли. До этого кто-то некоторое время рубил стены. И, по-моему, безо всякой системы – скорее от досады. Если на минуту допустить, что где-то здесь имеется потайная дверь… быть может, они потеряли терпение, не сумев отыскать ее?

– А это вообще возможно? – спросила я.

– Наличие потайной двери? – улыбка Сухайла отнюдь не выглядела бы неуместно на лице мальчишки лет восьми. – Вполне. И расположена она должна быть…

Он повернулся кругом, глядя вверх, дабы сориентироваться в пространстве относительно плато над головой.

– Вот в этой стороне, – заключил он, указав на стену, в коей была пробита дверь в коридор. – Если, конечно, не внизу. В противоположном направлении места не хватит, а слева или справа помещение выйдет исключительно тесным.

Плато мы успели изучить вдоль и поперек и прекрасно представляли его себе во всех трех измерениях.

– Или за потайной дверью еще один коридор, – сказала я. – По-моему, иначе и быть не может: помещение вышло бы очень маленьким либо пересеклось бы с коридором, которым мы вошли. Но как же она, скажите на милость, может открываться?

От возбуждения Эндрю едва не запрыгал на месте.

– Каким-нибудь потайным рычагом или рукоятью! Но тут нужно быть осторожными: вдруг вместо двери ловушка сработает? Тогда из стен полетят отравленные стрелы, или потолок на головы рухнет…

Сухайл захохотал.

– Думаю, на этот счет можно не волноваться. Доказательств тому, что дракониане снабжали свои сооружения ловушками, наукой пока не обнаружено.

– Таких сооружений, как это, наукой тоже пока не обнаружено, – возразил Эндрю (и это было чистой правдой, хотя и являлось аргументом в пользу наличия ловушек).

Однако, с учетом затейливой резьбы и фресок, украшавших зал, отыскать рычаг, отпирающий потайную дверь (если допустить, что она существует), было весьма и весьма непросто. Нападавшие, очевидно, в этом не преуспели – как знать, удастся ли нам справиться лучше? Возможно, если в древние времена здесь действительно бушевал мятеж, им просто не хватило времени, и это несколько обнадеживало, но не могли же мы ощупать и подергать каждый квадратный сантиметр стен!

И все же после того, как первый час поисков наугад не принес никаких результатов, Сухайл именно это и предложил.

– Нужна система, – сказал он. – Иначе будем зря тратить силы, по нескольку раз осматривая одни и те же места, а нужного не заметим под самым носом.

Тут из коридора донесся возглас изумления и ругань по-ахиатски. То был Хайдар, явившийся убедиться, что мы не сгинули в подземелье навек, и вместо нас наткнувшийся на первое мертвое тело. Час и в самом деле был поздний, хотя здесь, под сводами храма, никакой разницы не чувствовалось.

– Вернемся завтра, – предложил Том. – Ждал этот храм тысячи лет, подождет и еще малость. Если здесь есть что искать, никуда оно за ночь не денется.

Эндрю с Сухайлом скривились, будто мальчишки, которым велят заканчивать игры и идти умываться к ужину. По-моему, мне удалось совладать с собой лучше – если не с сердцем, то хотя бы с лицом. Однако, отвлекшись от дела, я вдруг почувствовала, что зверски проголодалась, да и предложение Тома казалось вполне разумным.

– Да, – согласилась я. – Завтра – первым же делом сюда. Только бы ночью хоть ненадолго уснуть…

* * *

Наутро, вернувшись в храм, я не взялась за Великие Поиски Потайной Двери вместе со всеми. Вместо этого я прихватила с собой блокнот и все имевшиеся у нас фонари и уселась зарисовывать интерьер храма.

В наши дни подобными вещами занимаются фотографы. Знай мы, что наткнемся на бесценные драконианские руины, взяли бы с собой фотографический аппарат. Да, и фотографический аппарат, и человека, который умеет с ним обращаться, поскольку среди нас подобных специалистов не было. Но в те времена методы фотографирования, дела тогда еще совсем нового, имели один существенный недостаток: каждый кадр требовал невероятно долгой выдержки, что вряд ли подходило для съемки живых существ наподобие драконов, отнюдь не склонных сидеть на месте, позируя для портрета. Возможно, снимать их спящими или фиксировать при помощи фотографии особенности естественной среды их обитания и имело бы некий смысл, но для этого мне вполне хватало карандаша и бумаги, куда более устойчивых к жаре, песку и пыли. Таким образом, фотографический аппарат принес бы больше хлопот, чем пользы… по крайней мере, так мы рассуждали, готовясь к вылазке.

Вновь войдя в храмовый зал, Сухайл покачал головой.

– Будь у меня хотя бы малая толика сдержанности, волею Милосердного и Сострадательного отпущенная кролику, – сказал он, словно дивясь собственному безрассудству, – я закопал бы все это и немедля поехал в Куррат, за всем необходимым снаряжением, припасами и рабочей силой. Такая находка заслуживает лучшего обращения, которое мы обеспечить не в состоянии.

– Но мы же ничего не повредили, – возразила я в попытке его утешить.

В выражении лица мужа явственно читалось слово «пока».

– По крайней мере, ты должен позволить мне зарисовать все таким, как оно выглядит сейчас. Чтоб зафиксировать все, потребуются недели – и, кстати, хотя бы акварель, – но самое важное много времени не займет. А когда закончу, можем, как ты и предлагаешь, вернуться в Куррат. Если к тому времени больше ничего не найдем.

– Вы можете возвращаться, – пробормотал Эндрю, – а я не уйду, пока не отыщу сокровищ.

Мужчины взялись за систематический осмотр стены, а я приступила к рисованию. Начала с трех мертвых тел, затем зарисовала дверь в зал, но все это были лишь быстрые наброски. Наибольший интерес для меня представляли фрески, общим числом пять: пара по сторонам от входа, пара на боковых стенах и еще одна – огромная, во всю заднюю стену.

Последняя, самая большая, была посвящена приношению даров, изображенному в обыкновенной для драконианского искусства манере: люди много меньше существ с драконьими головами, головы и ноги тех и других изображены в профиль, в то время как тело развернуто анфас, что с точки зрения человека, привыкшего к современной технике передачи перспективы, выглядит весьма непривычно. Процессия приносящих дары тянулась горизонтальными рядами, каждый из коих был отделен от соседних декоративными полосами, заполненными письменами.

– Молитвы? – пробормотала я себе под нос, на скорую руку намечая эти полосы (копировать надписи я даже не пыталась: с них куда проще было снять оттиски). – Или, может, какие-нибудь воззвания?

Самый пространный текст – на сей раз расположенный вертикальными столбцами, каждый символ выкрашен красным – был вырезан на стене слева. Сколь странными казались яркие краски здесь, в этом зале, причем не только на фресках, но и на статуях! Внимательный осмотр прочих драконианских реликвий показал, что по крайней мере некоторые из других статуй тоже некогда были раскрашены, но мы привыкли видеть их одноцветными, каменными, и это сообщило сложившемуся в нашем сознании образу дракониан некий суровый аскетизм. Теперь, однако ж, у нас есть свидетельства тому, что цвет они любили не меньше, чем человек современной эпохи.

Обозначив письмена на этой фреске быстрыми небрежными штрихами, я сосредоточилась на изображении яйца, покоившегося снизу, у подножья каких-то красных колонн, на затейливо украшенном возвышении наподобие алтаря. С надписей, как и в предыдущем случае, гораздо легче было снять оттиски, а фрески по обе стороны от двери я решила оставить напоследок: слишком уж мешали Сухайл, Эндрю и Том.

Таким образом, очередь дошла до правой стены, с самого начала показавшейся мне наиболее интересной. На ней были изображены настоящие драконы, в драконианском искусстве встречающиеся нечасто – большая часть их скульптур, барельефов и настенных росписей посвящены людям или драконоглавым существам. Здесь же всю верхнюю часть стены занимали две крылатых рептилии и письмена между ними, и этих-то рептилий мне очень хотелось изучить подробнее.

Увидев их накануне, я сразу же подумала: не те ли это драконы, которых разводили дракониане, не представители ли той, по всей вероятности, вымершей разновидности? Но если это так, данная разновидность не слишком отличалась от пустынных драконов наших дней. Существа на стене выглядели почти такими же, как те, которых я целый год выслеживала в пустыне и кормила в Дар аль-Таннанине – естественно, не без поправок на художественные вольности: благодаря чешуе, покрытой сусальным золотом, они выглядели много ярче, блистательнее любого настоящего зверя, а странная перспектива драконианской живописи придавала им заметное сходство с цветами, сплюснутыми и засушенными меж книжных страниц.

Однако столь хорошо знакомые мне широкие, изящные затылочные гребни и веерообразные кончики хвостов не оставляли выбора. Я была вынуждена заключить, что передо мной и впрямь представители той же породы либо их очень близкие родственники. И если здесь разводили именно их, это означало две вещи: во-первых, дракониане выращивали не одну породу драконов (ибо я была твердо уверена, что наша находка на Рауаане не имела с пустынными драконами ничего общего), а во-вторых, сей древней цивилизации удалось то, чего не сумели достичь мы с Томом.

Мысль эта оказалась весьма обескураживающей, и, сколько я ни старалась убедить себя в том, что падать духом в момент такого грандиозного открытия просто глупо, легче не становилось. Дабы отвлечься, я со всем тщанием взялась за зарисовку правой стены… и тут заметила нечто странное.

Зал, несмотря на все наши фонари, был освещен отнюдь не идеально. Подняв фонарь, я двинулась к стене, чтобы взглянуть на нее поближе.

– Ай! – воскликнул Эндрю. – Фонарь мне нужен, иначе точку потеряю!

– Приставь к ней палец на время, – рассеянно посоветовала я. – Здесь у дракона лапы неправильные.

За спиной воцарилось недоверчивое молчание.

– В каком смысле «неправильные»? – спросил Том.

– Задом наперед. Словно швея замечталась и пришила их наоборот.

– Это же драконианские росписи, – фыркнул Эндрю. – У них всегда странный вид.

Но я уже перешла ко второму дракону.

– И у этого тоже. Пальцы, пусть даже при выпущенных когтях, должны быть направлены к краю стены. Вместо этого они направлены внутрь, к центру, как будто…

– Как будто на что-то указывают.

Незадолго до этого Сухайл в очередной раз поднялся наверх для молитвы. Месяц поста – время благочестивой жизни, и муж, даже не соблюдая поста, чувствовал себя обязанным не забывать о молитвах – тем более что от молитвы до молитвы пребывал в языческом храме. Возвращения его я не заметила, пока он не заговорил, остановившись за моим левым плечом.

– И чешуйки расположены неправильно, – сказала я. – Да, изображение чешуи вообще очень сильно стилизовано, но тут речь не о стиле. Они направлены в противоположную сторону. Но только здесь, на задних лапах.

При нас имелась мерная лента. Том вынул ее из кармана и с помощью Сухайла растянул по стене, образовав линию от лапы левого дракона к центру стены.

– Вот только не знаю, какому из направлений следовать, – заметил он. – Верхнему краю ступни? Или линии средней кости плюсны? Разница существенная.

Фигуры драконов были не вполне симметричны: их лапы были наклонены под разными углами, а это значило, что проведенные от них линии пересекутся не в центре стены. Лапы правого круче склонялись книзу, отчего точка пересечения также смещалась вправо.

– Довольно, если они укажут на определенный участок, – сказала я. – Как только мы его вычислим…

Едва я начала ощупывать стену, кончик указательного пальца скользнул по некой неровности – неприметной, неправильной формы выпуклости между штрихами одного из символов, и под нажимом камень слегка подался. Я инстинктивно нажала сильнее, и кусочек камня скользнул в стену.

Послышался щелчок.

Ощупывая стену, я присела на корточки и теперь отшатнулась назад столь резко, что чувствительно приложилась мягким местом к полу. Под лязг цепей, под громкий, протяжный скрежет часть стены передо мной сдвинулась вглубь…

…Меньше чем на десять сантиметров. Затем она дернулась, дрогнула раз-другой и остановилась: по-видимому, механизм был сильно изъеден временем, да и песку в нем скопилось немало. Однако мы действительно отыскали потайную дверь и сумели ее открыть!

Сухайл осторожно опустился рядом со мной на колено. Думаю, он собирался помочь мне подняться, но так и замер на месте, положив руки мне на плечи и устремив округлившиеся глаза на дверь. Казалось, колени мужа, подобно моим, ослабли настолько, что не могли удержать веса тела.

– Я знал, – прошептал Эндрю. – Я верил!

Что ж, его вера оказалась сильнее моей. Да, искали мы именно потайную дверь и высказали немало аргументов в пользу ее наличия, но все же гипотезы – дело одно, а доказательства – совсем другое. И если нападавшие не нашли этой двери – как оно, со всей очевидностью, и вышло, то…

То все, что за ней находится, осталось в первозданном виде. Драконианское подземелье, никем не тронутое с древних времен!

Я поднялась на ноги и помогла подняться Сухайлу. Он, не моргая, смотрел на дверь. Я облизнула губы, сглотнула, сделала глубокий вдох и заговорила:

– Лично мне очень не терпится взглянуть, что там, за дверью.

Том бросил на Сухайла вопросительный взгляд, но мой муж, похоже, совершенно утратил дар речи.

– Так что скажете? – спросил Том. – Не повредим ли мы чего, если откроем дверь силой?

Вопрос вернул Сухайлу способность рационально мыслить.

– Возможно, и повредим, – негромко, с опаской ответил он. – Судя по звуку, вся механика – из камня и бронзы, потому-то и уцелела; дерево или канат не выдержали бы первой же нагрузки. Но работает, как видите, неважно. Закрыть после можем и не суметь.

Тут он моргнул и, кажется, впервые после возвращения с молитвы вздохнул полной грудью.

– Что бы там ни оказалось, – продолжал он, строго глядя на нас, – трогать нельзя ничего. Абсолютно ничего. Можно только смотреть. Посмотрим, закроем дверь, если удастся, и отправляемся в Куррат, пока это сокровище не довело нас до каких-нибудь глупостей или голодной смерти.

– Или до того и другого разом, – добавила я. Для этого пришлось напомнить себе о необходимости дышать: забыть о ней было проще простого. – Все это, конечно же, при условии, что дверь удастся открыть.

Будучи сильнее и крепче Сухайла, Том с Эндрю навалились плечами на дверь и поднажали. Каменная панель отвратительно заскрежетала, однако же сдвинулась с места. Стена оказалась сантиметров двадцати в толщину, а за ней было темно. Когда брешь достигла подходящей ширины, я сунула внутрь руку с зажженной спичкой, дабы проверить воздух, как делал Сухайл на лестнице.

– Видишь что-нибудь? – с дрожью в голосе спросил он.

– Нет, – ответила я. – Спички для этого мало. Но воздух в порядке.

Том с Эндрю навалились на дверь с удвоенной силой. Однако вскоре ее заклинило намертво… а щель еще была не слишком-то широка.

Эндрю зарычал от досады.

– Нельзя же так запросто все бросить! К черту фреску; где у нас молоток? Обколем края и…

– Нет! – взвыл Сухайл.

Я подступила к бреши, примерилась…

– Думаю, я смогу пролезть. Узковато, конечно, но смогу.

Не стоило мне смотреть на мужа, говоря это. Лицо его было лицом человека, добравшегося до райских врат, но только затем, чтобы узнать, что дальше ему ходу нет. Мне тут же сделалось совестно: сколь бы ни грандиозен был для меня этот момент, археологом из нас двоих была отнюдь не я. Каково пришлось бы мне самой, отправься он взглянуть на дракона неизвестной науке породы без меня?

– Впрочем, пустяки, – сказала я. – Ждала эта дверь столько лет – подождет и еще немного.

– Нет, – повторил Сухайл (на сей раз куда спокойнее). – Мы не можем уйти, не узнав, что там, а ломать дверь только для того, чтобы взглянуть, что за ней, я не хочу. Если сумеешь пролезть, ступай.

Я повернулась к Тому. Встретившись со мной взглядом, он тяжело вздохнул.

– Я бы сказал: «Стоит ли рисковать?», но знаю, каков будет ответ. Однако если этот ход приведет в логово дракона, сделайте милость, подумайте дважды, прежде чем сядете его рисовать.

А Эндрю только и сказал:

– В эту минуту ты моя самая любимая и самая нелюбимая сестра на свете.

Возможно, читатели помнят, что других сестер, кроме меня, у него не было.

Расправив плечи, я принялась протискиваться в узкую брешь.

Чтобы пройти в нее, пришлось как следует выдохнуть, но даже это не смогло уберечь меня от потери пуговицы. Проем был так узок, что я на минуту встревожилась, не на шутку опасаясь застрять. Однако вскоре я оказалась за дверью и приняла от Сухайла блокнот, карандаш и фонарь. Прежде чем передать мне последний, он поднес мою руку к губам и украдкой от остальных, заслонив меня спиной, поцеловал ее.

– Возвращайся поскорей, – сказал он шепотом, предназначенным одной только мне, – и расскажи, что там за чудеса.

– Хорошо, – откликнулась я и двинулась вперед.

Дверь вела в узкий коридор, тянувшийся параллельно стене. Сухайл оказался прав: потайной зал находился позади, в направлении входа. Вскоре коридор привел меня к еще одной лестнице – лестнице вниз. По моим подсчетам, нижний этаж должен был находиться по меньшей мере на полпути к подножию плато.

Удовлетворяя любопытство спутников, я громко сообщила им обо всем этом.

– Здесь тоже фрески и резьба. Раскрашенная, как в зале, а не бесцветная, как в первом коридоре. Сплошь боги – ни человеческих, ни драконьих фигур не наблюдаю, – сказала я. И, повинуясь проказливому импульсу, добавила: – Может, остановиться и зарисовать их, прежде чем идти дальше?

Дружное «нет!» за спиной едва не стряхнуло пыль с потолка, но вместе с этим заставило меня улыбнуться, придало храбрости перед лицом тайны, ожидающей впереди. Подняв фонарь, я обнаружила, что рука более не дрожит.

От подножия лестницы коридор снова сворачивал вправо. Здесь двери не оказалось. Как только я повернула за угол и направила луч фонаря вперед, новое подземелье предстало передо мной во всем своем великолепии.

Должно быть, рукотворное гнездовье Рауаане даже в лучшие свои дни было сооружением грубым, достойным разве что глубокой провинции. Здесь я увидела, можно сказать, экземпляр образцовый: квадратное помещение, украшенное тончайшей раскрашенной резьбой. Ступени в центре вели к невысокой круглой площадке. В отличие от верхнего зала, здесь сохранилась вся обстановка: столы, треножники, вазы и чаши из золота и алебастра, из расписной эмали и драгоценного дерева – целая сокровищница, полная ничуть не пострадавших от времени предметов драконианской культуры!

Потайная комната

Почти не пострадавших. Один из невысоких столиков был опрокинут, а тарелки с него раскатились по полу и разбились.

И, войдя в комнату, я сразу же поняла, в чем причина.

Поверхность песка, наполнявшего огромную купель на круглой площадке в центре комнаты, была усеяна осколками яичной скорлупы. Скелетов вокруг не оказалось, да и оказаться не могло – скелеты после гибели новорожденных драконов рассыпались в прах. Кое-где в блюдах и на столах виднелись пятна, а также несколько косточек (судя по виду, птичьих): несомненно, в ожидании возвращения своих кормильцев изголодавшиеся детеныши съели до крошки все, что годилось в пищу. В поисках еще чего-либо съестного один из них, по-видимому, и опрокинул этот столик, но в стоявшей на нем бутылке оказалась не еда, а какое-то масло, разлившееся и впитавшееся в земляной пол.

Луч фонаря высветил на земле отчетливые отпечатки.

Следы. Отпечатки лап, оставленные новорожденными драконами, бродившими из угла в угол в ожидании корма, которого они так и не дождались.

Позже я смогла взглянуть на все это объективно. Зарисовала следы, измерила их, сняла слепки, попыталась определить, сколько различных особей прошлось по клочку пропитанной маслом земли. Все это было бесценным научным открытием, и с этой точки зрения я оценила его в полной мере.

Однако в тот момент объективности во мне не осталось ни капли. Представляя себе развернувшиеся здесь события – историю едва увидевших свет детенышей, забытых всеми в день мятежа и умерших голодной смертью в этой прекрасной безжизненной комнате, я заплакала, не сдерживая слез. Прежде я никогда не воспринимала дракониан как живых людей – для меня они были лишь древней цивилизацией, поклонявшейся драконам и разводившей их, что ставило передо мной ряд весьма любопытных задач. Но ведь тела наверху принадлежали отдельным людям – самым разным, жившим собственной жизнью и умершим, а отпечатки лап на земле рассказывали о живых существах, сгинувших, не оставив после себя никакого иного следа. Что бы ни случилось здесь, в Лабиринте Змеев, тысячи лет назад, последствия были ужасны.

Не знаю, сколь долго простояла я над отпечатками лап на земляном полу, со слезами, высыхающими на щеках. Через какое-то время мне пришло в голову, что, плача, я трачу напрасно драгоценную воду, и эта мысль привела меня в чувство. Я поспешила к лестнице и крикнула:

– Эй, наверху! Вы еще здесь?

В ответе Сухайла явственно слышалось нетерпение, недоверие и искренняя забота.

– А куда мы, по-твоему, могли бы деться?

– Внизу потайная комната, где из яиц выводили драконов, – с легкой запинкой сказала я, поднимаясь наверх. Колени дрожали, но опираться о стены я, опасаясь повредить росписи, воздержалась. – Нетронутая. Почти. Похоже, во время мятежа о яйцах забыли, и со временем из них вывелись детеныши, однако выбраться самостоятельно им не удалось. Хотелось бы поискать их зубы и когти – все, что могло уцелеть.

– Это позволит понять, вправду ли здесь разводили пустынных драконов! – в восторге воскликнул Том (очевидно, он все это время разглядывал фрески и пришел к тем же выводам, что и я).

– Действительно, – сказала я, входя в коридор наверху.

Сухайл сунул в брешь руку, и я поспешила к нему, но тут же остановилась, как вкопанная.

– Что это? – ахнула я, опустив взгляд.

Протиснувшись в коридор, я не удосужилась приглядеться к потайной двери с обратной стороны, но теперь увидела на полу осколок камня, торчавший из-под ее нижней кромки. Грани осколка были совсем свежи: очевидно, он откололся от потолка, когда Эндрю с Томом толкали дверь, упал на пол и заклинил дверь наглухо.

– Что там? – спросил Сухайл таким тоном, будто вот-вот умрет от любопытства.

– Попробуйте толкнуть дверь еще раз, – сказала я, высвободив осколок камня.

Не успела я закончить фразу, как Эндрю бросился к двери и навалился на нее, что было сил. Дверь заскрежетала и сдвинулась несколько дальше. Не слишком-то далеко… но этого было довольно. Гневно воззрившись на меня сквозь расширившуюся брешь, Эндрю упер руки в бока.

– Ты никак не могла посмотреть на дверь сзади до того, как уйти делать открытия без нас?!

В то время я не обмолвилась об этом ни словом (и даже сейчас не сразу решилась сознаться): в глубине души я была рада, что брата не оказалось рядом, когда я обнаружила эту комнату – иначе он увидел бы меня плачущей по новорожденным драконам, погибшим тысячи лет назад. Пожалуй, чем-то настолько личным я не смогла бы поделиться даже с Томом. Но Сухайл нежной рукой утер следы слез с моих щек, и я улыбнулась ему в ответ.

– Идем. Позволь, я покажу тебе, что там за чудеса.

Глава двадцать вторая

Возвращение к Сердцу Стражей – Перемены в моей репутации – Донесение лейтенанта Мартона – Множество плевков – Моя гипотеза – Перемены на родине – Достичь вчетверо большего…

Большая часть случившегося далее известна весьма и весьма широко. Как можно тщательнее (не поленившись даже снова поднять наверх кучу песка и завалить им лестницу) укрыв находку, мы вернулись в Куррат. Невероятным, просто-таки героическим усилием воли ни я, ни Том, ни Эндрю ни словом не обмолвились о том, что обнаружили в Лабиринте. Наше молчание дало Сухайлу время, чтобы как следует обезопасить находку. Для этого ему даже пришлось ехать в Сармизи, ко двору калифа. Сама я побывала там позже, но избежать встречи с правителем Ахии во время сей деликатной стадии исследований была только рада: думаю, читатели помнят, насколько я не люблю иметь дело с политиками.

Нельзя сказать, что Лабиринт совсем непригоден для жизни человека даже в летнее время; просто долговременное пребывание в тех местах требует колоссальных затрат ресурсов. Едва осознав ценность нашей находки, калиф с радостью согласился предоставить все необходимое, и до начала зимних дождей к Сердцу Стражей (как впоследствии было названо это подземелье), дабы обследовать его должным образом и начать вывоз сокровищ потайной комнаты, вернулась целая экспедиция.

Конечно же, возглавлял эту экспедицию Сухайл, а я поехала с ним, чтобы собрать любые останки древних драконьих детенышей, какие удастся найти (Том оставался в Куррате, присматривая за Домом Драконов и реорганизацией оной с военного на гражданский манер). Отправился с нами и Джейк, приехавший в Ахию незадолго до отправки экспедиции. О цели нашей я ему не рассказывала до тех пор, пока мы не оказались на достаточном удалении от цивилизации, и предосторожность сия вполне оправдалась: он так завыл и заплясал в седле от восторга, что свалился с верблюда и сломал левую руку. Впрочем, от этого его настроение ухудшилось лишь самую малость: его отчимом стал Сухайл, он прогуливал школу и ехал с нами взглянуть на легендарные сокровища, равных которым не найти во всем мире. Для полного счастья сыну не хватало лишь одного – моря.

О вывезенных из Сердца Стражей археологических ценностях вы можете прочесть во множестве научных трудов и научно-популярных книг. Что же касается моей работы, я обнаружила и менее, и более, чем ожидала. Менее – оттого, что в потайном подземелье не оказалось ни когтей, ни зубов, а лишь несколько крохотных чешуек. Однако именно этот факт и свидетельствовал о том, что погибшие детеныши к пустынным драконам почти наверняка не принадлежали.

После того как эти данные были опубликованы, научное сообщество пришло к выводу, будто я попросту проглядела сохранившиеся останки. Однако это – клевета не только в отношении моего профессионализма, но и в отношении профессионализма Сухайла. Он лично наблюдал за всеми работами и принял меры предосторожности, для того времени просто экстраординарные (хотя и вполне стандартные в наши дни). Ни одна вещь не могла быть сдвинута с места, пока ее изначальное положение не будет зафиксировано на фотографических снимках, после чего ее выносили из комнаты, фотографировали со всех сторон, и только после этого Сухайл позволял приняться за следующую.

Этим меры предосторожности не ограничивались. Мы просеяли весь песок с лестницы, убедились, что в нем нет ничего, кроме обычных камешков, и с тем же тщанием обследовали весь интерьер. Скрупулезному осмотру подверглась каждая песчинка и пылинка из потайной комнаты – только поэтому мне и удалось отыскать чешуйки. Окажись там зубы или что-то иное, мы непременно бы их нашли.

Покончив с изучением мельчайших крупиц камня и не найдя ничего интересного, я сняла оттиски со всех настенных надписей и приступила к детальной зарисовке барельефов и фресок. Завершить эту работу до зимних дождей не удалось, однако сделано было немало. Что же до текстов… Абдул-Алим ибн Нугман отредактировал Сухайлов перевод и перед тем, как мы покинули Куррат, передал ему исправленный вариант. Теперь Сухайл при всяком удобном случае садился за драконианскую часть текста, найденного на Камне с Великого Порога, отыскивая соответствия, которые позволяли разобраться в драконианской фонетике, после чего перешел к словарю, грамматике и так далее. Заполучив в руки множество новых надписей, мы не могли дождаться, когда же сумеем прочесть, о чем в них говорится.

До тех пор, пока текст не оказался готов к публикации, при посторонних мы этой темы не обсуждали. Шума вокруг Сердца Стражей и без того поднялось более чем достаточно: к месту раскопок толпами повалили журналисты со всей Антиопы. Некоторые подготовились к опасностям пустыни столь скверно, что Сухайлу пришлось обратиться к помощи гальбов, дабы те взяли на себя розыск и спасение неопытных путников от весьма вероятной гибели. Впрочем, расхаживать по лагерю в надежде увидеть подземный храм либо взять интервью у Сухайла, у меня, а то и у нас обоих, это им отнюдь не мешало.

Именно в этот недолгий период моя репутация в свете подверглась пересмотру просто-таки устрашающих масштабов. Какие-то несколько месяцев назад я пользовалась скандальной известностью женщины, с непристойной скоропалительностью вышедшей замуж за человека, считавшегося ее давним любовником. Благодаря нашему открытию мы вскоре превратились в романтическую сказку века – в двух эксцентричных гениев, обреченных быть вместе и поженившихся в столь бурном порыве страсти, что сентиментальной публике оставалось лишь завистливо ахать: «Вот это любовь!». Я далека от мысли спорить с определением «эксцентричные», питаю разумное уважение к собственному интеллекту и интеллекту мужа, однако об образе, созданном нам сплетниками и журналистами со всего света, вспомнить без смеха не в силах.

К счастью, пик этой шумихи я пережила в пустыне, вдали от сплетен, распространившихся по Куррату и вышедших далеко за его пределы. По возвращении в Ширландию Натали презентовала мне целую подшивку вырезок из фальчестерских газет; признаться, читая их, я то смущенно краснела, то не могла сдержать хохота. Но в общем и целом сей внезапный переход от скандальной известности к истинной славе немало способствовал взлету моей научной карьеры, так что жаловаться тут грех.

Вспоминая те времена, не могу без улыбки думать и кое о чем еще. Находка в Лабиринте Змеев привлекла к себе всеобщее внимание – и вполне справедливо, поскольку Сердце Стражей не сравнить ни с одним из археологических открытий, сделанных после (хотя Дзинкай, огромный город, погребенный под вулканическим пеплом, немногим ему уступает), а посему мои эксперименты с медоежками не интересовали практически никого, кроме нас с Томом.

Переломный момент в них настал после того, как зимние дожди наконец-то выгнали нас из пустыни. Все это время лейтенант Мартон добросовестно выполнял мои инструкции касательно условий инкубации яиц и, стоило нам вернуться в Дар аль-Таннанин, немедля явился ко мне с донесением.

Едва увидев его, я поняла: что-то неладно. Лейтенант заламывал руки так, что рисковал вывихнуть палец.

– Что произошло, лейтенант?

– Результаты, – заговорил он. – То есть один из результатов. То есть медоежка. Одна из медоежек. Она… ненормальная. Не такая, как остальные.

– Что, заболела? Которая? – спросила я, потянувшись за папками, в коих хранились все мои рабочие записи о медоежках.

Однако названного лейтенантом порядкового номера в моих папках не нашлось: он принадлежал одному из детенышей, родившихся в мое отсутствие. Отложив реестр в сторону, я сказала:

– Лейтенант Мартон. Сделайте глубокий вдох и доложите внятно: что именно не в порядке?

Лейтенант подтянулся и расправил плечи.

– Я сделал все, как вы велели, кавалерственная дама Изабелла – увеличил нагрев. Поднял температуру выше порога ожидаемой гибели яиц, и с изрядным запасом. И все же одно из яиц дало потомство. И эта особь… она не такая, как другие.

Поднимаясь из-за стола, я едва не опрокинула кресло.

– Показывайте.

* * *

Что лейтенант имеет в виду, было видно с первого же взгляда. Наткнувшись на подобного детеныша в естественной среде обитания, я решила бы, что он очень похож на детеныша медоежки, но не более – возможно, принадлежит к некоему родственному виду. Самки медоежек имеют тускло-зеленый окрас, самцы же – черный с желтым, плюс ярко-голубой гребень. Передо мной, судя по телосложению, была самка, однако в ярко-оранжевой чешуе. К тому же ее тело отличалось несвойственной самкам медоежек худобой и гребнем много тоньше обычного. В общем и целом мутировала она далеко не столь сильно, как тот же Бутуз, и на вид выглядела вполне здоровой, однако, как справедливо отметил лейтенант Мартон, ненормальной. Не такой, как обычные медоежки.

Выше я предупреждала, что умалчиваю об одном происшествии, поскольку в тот момент не смогла осознать всей его значимости. Теперь, в свете новых данных, я вновь вспомнила о нем.

Несколько месяцев тому назад один из детенышей медоежек разгневался на меня за слишком бесцеремонное обращение при снятии измерений и выразил свой гнев, плюнув в мучительницу – таков защитный механизм медоежек, причем довольно действенный, благодаря токсичности, сообщаемой их слюне эвкалиптовым нектаром.

Нет, слюна их не слишком токсична. Она не способна, подобно дыханию болотных змеев, лишить жертву чувств, и не так губительна для кожи, как экстраординарное дуновение степного змея, представляющее собой струю мельчайших капель едкой жидкости. Однако слюна медоежек раздражает кожу, вызывая на ней весьма неприятную сыпь, посему я поспешила промыть пострадавшее место (оставив медоежку радоваться недолгой свободе, прежде чем я вернусь завершить измерения), а вскоре после этого отметила, что на коже нет даже легкого покраснения.

– Лейтенант Мартон, сколько раз в вас плевали медоежки? – спросила я.

Лейтенант озадаченно наморщил лоб.

– Не могу знать, кавалерственная дама Изабелла. Самое меньшее дюжину. А, вероятно, и более.

– Насколько их слюна раздражала кожу?

– Меня это не беспокоит, кавалерственная дама Изабелла, – мужественно ответил Мартон. – Если промыть кожу в течение нескольких минут, то и проблем никаких.

Нескольких минут вполне довольно для появления сыпи, и даже немедленное умывание от покраснения и зуда не спасет. Однако мне требовались более веские доказательства.

Позволить мне ставить опыты на самой себе Мартон отказался категорически, причем зашел столь далеко, что засучил рукава и отнял у меня одного из детенышей медоежек едва ли не силой. Моя попытка вернуть себе животное и послужила толчком к первому опыту, спровоцировав его плюнуть на обнаженное предплечье Мартона.

– Ну вот. А раз уж начал… – с победной ноткой в голосе сказал он, потянувшись за следующей медоежкой.

Я уступила. Вскоре на Мартона плюнула целая дюжина медоежек, а я, стоя рядом с пером в руке, отмечала каждое место попадания порядковым номером. Прошло полчаса, однако никакого эффекта не воспоследовало.

– Может, все оттого, что мы содержим их в клетках? – предположил лейтенант.

– Это влиять не должно, – возразила я, – ведь кормим-то все тем же эвкалиптовым нектаром, и он не может не проявляться в слюне. – (Не поспеши я проверить свою гипотезу, могла бы поступить умнее и попросить Тома испытать образцы слюны химическими методами, а не расписывать цифрами Мартона.) – И оранжевой медоежки это также не объясняет.

Слюна, не раздражавшая кожу, рождение оранжевой особи, несмотря на нагрев, который должен был оказаться летальным… и это были еще далеко не все аномалии! Я тщательно проверила прошлые записи касательно каждого из детенышей и вспомнила о яйцах болотных змеев, перенесенных в реки Байембе. Некоторые из яиц погибли, некоторые произвели на свет недоразвитых особей, с чем мы нередко сталкивались и здесь, в Дар аль-Таннанине, но те драконы, что родились здоровыми и выросли…

Те, что родились здоровыми и выросли, тоже изменились до неузнаваемости.

Я показала оранжевую медоежку Тому с Сухайлом и изложила им все полученные данные. Для стройной гипотезы их было далеко не достаточно, и давний урок касательно обнародования не обдуманных до конца идей я запомнила на всю жизнь, но им двоим я верила, как никому другому во всем мире. Смеяться над моими ошибками им бы и в голову не пришло. Посему я сделала глубокий вдох и заговорила:

– Я думаю, яйца драконов не просто чувствительны к условиям инкубации. По-моему, среда, в которой проходит инкубация, способна разительно изменять организмы потомства.

Том осмотрел оранжевую медоежку со всех сторон, не обращая внимания на ее яростные плевки.

– Вы полагаете, их слюна не токсична, так как гнезда, в которых находились яйца, были устроены не из эвкалиптовых листьев?

– Да. Мне не хотелось обдирать эвкалипты шейха догола, вот мы и решили использовать листья тамариска. Я даже не думала, что есть разница.

Нехваткой осторожности среди нас отличалась не только я. Том стер с рукава капельку слюны и попробовал ее на вкус.

– Соленая, – скривился он.

Сухайл изумленно поднял брови.

– Тамариски способны впитывать соль из грунтовых вод…

– Вспомним также яйца болотных змеев в чистой проточной воде вместо илистых мулинских болот, – добавила я. – Нам уже известно, что мулинцы умеют влиять на пол потомства, меняя среду инкубации яиц, а мистер Шелби утверждает, что то же самое справедливо в отношении яиц некоторых пресмыкающихся. По его мнению, это зависит от температуры. Что, если в случае драконов среда способна влиять не только на пол?

– Это, – задумчиво сказал Том, – будет чертовски обширным полем для исследований.

Прежде всего для подобных исследований требовалось невообразимое множество яиц. Если по медоежкам можно хоть о чем-то судить, не все мутации будут удачны, и прежде, чем нам удастся вывести устойчивую породу оранжевых медоежек, плюющихся соленой слюной, потери предстоят немалые.

Но в долгосрочной перспективе такое было вполне возможно. В конце концов, как знать, сколько столетий дракониане посвятили разведению драконов, постепенно создавая из диких особей нечто свое, рукотворное?

– Если вдуматься, – сказал Сухайл, когда я поделилась с ним этой мыслью, – все это не слишком отличается от развития нашего скотоводства. Просто отбор происходит на более ранней стадии жизненного цикла, вот и все. И изменения, надо заметить, куда более масштабны.

Я не сумела сдержать улыбки.

– Вижу, наши койяхуакские дискуссии об одомашнивании животных не прошли для тебя без следа. Так вот, официально признаю: в то время я была неправа. Теперь я твердо убеждена, что драконианам действительно удалось одомашнить драконов. Породу, созданную путем изменения условий инкубации яиц, ныне исчезнувшую либо мутировавшую до полной неузнаваемости, поскольку к самостоятельному выживанию созданные ими существа, скорее всего, были не приспособлены. Ах, если б найти хорошо сохранившийся скелет для изучения!

– Мы нашли потайной храм, отпечатки лап, окаменевшие яйца и камень, который можем перевести, – перечислил Сухайл, неторопливо загибая палец за пальцем. – Как знать, не отыщется ли где-нибудь и скелет?

Шансы на это были крайне малы… но я не собиралась терять надежду.

– Если он хоть где-нибудь существует, мы непременно его найдем.

* * *

В ту зиму мы с Сухайлом на время расстались: работа в Сердце Стражей удерживала его в Ахии, тогда как нам с Томом надлежало явиться к лорду Россмеру и доложить о результатах командировки. К тому же и Джейку пора было возвращаться в школу, как бы бурно он ни протестовал.

– Я бы назвал это все крайне успешным провалом, – сказал лорд Россмер, как только мы вошли в его кабинет и сели. – Заставить драконов размножаться в неволе вам не удалось, однако вполне удалось долгое время водить за нос йеланцев. А уж открытие вашего, кавалерственная дама Изабелла, супруга и вовсе обернулось крупной дипломатической победой в отношениях с правительством Ахии.

Я сладко улыбнулась.

– Я рада, что наше открытие принесло так много выгод.

Судя по складке, возникшей между его бровей, ударение на слове «наше» от него не укрылось.

– М-м… да. С учетом сих обстоятельств, Корона почла за благо продолжить ахиатские исследования, придав им более общий характер. Как знать, возможно, вы даже сумеете найти способ активного применения драконов в бою, наподобие того, что делают с ними кеонгане.

– Милорд, – откашлявшись, заговорил Том, – продолжение военных исследований не интересно ни кавалерственной даме Изабелле, ни мне. Мы будем рады продолжить изучение драконов и пополнять запас знаний о них, но не затем, чтобы искать им боевое применение.

От этого лорд Россмер отмахнулся с видом человека, полагающего, будто сумеет уговорить оппонента, но мы с Томом твердо стояли на своем – как в тот день, так и в течение последовавших за ним недель. Нам не понравились явные намеки на то, что программа развития драконоводства с самого начала являлась лишь ширмой для разработки синтеза драконьей кости, и не хотелось, чтоб с нами обращались, точно с лакеями Вооруженных Сил Его Величества. Теперь Сухайл пользовался в Ахии таким влиянием, что Дар аль-Таннанин уцелел бы в любом случае – хоть с ширландской помощью, хоть без. Если бы лорду Россмеру вздумалось настаивать, курратский эмир попросту истребовал бы свое имение обратно и устроил там собственную исследовательскую базу. Конечно, вряд ли это могло избавить нас от политических дрязг – от них, куда ни взгляни, нигде проходу нет, – однако аргументом в спорах служило весьма и весьма увесистым.

К тому же вскоре я обзавелась и крепкой рукой, чтобы оным размахивать. Спустя недолгое время по возвращении на родину нам с Томом сообщили, что за недавние заслуги нас решено наградить: его – рыцарским званием, дающим право именоваться сэром Томасом Уикером, меня же – пэрством.

Услышав об этом, я не смогла сдержать смеха.

– Я – леди?! Вы шутите!

Однако все оказалось вполне серьезно. Меня действительно пожаловали баронством Трент, что в графстве Линшир. Здесь не обошлось без затруднений, связанных с мужем-иностранцем, но пэрство мое, создав ряд новых проблем, разрешило одну из прежних: воспользовавшись представившейся возможностью, мы с Сухайлом приняли общую фамилию Трент и таким образом увильнули от лингвистических и социальных противоречий, до сих пор остававшихся без внимания. Так мисс Изабелла Эндмор, превратившись в миссис Изабеллу Кэмхерст, а затем – в кавалерственную даму Изабеллу Кэмхерст, в возрасте тридцати четырех лет получила имя, под коим меня и знает весь мир – Изабелла, леди Трент.

Думаю, лишь немногие из читателей сумеют понять, отчего сие возвышение показалось мне чуть ли не оскорбительным.

А вот Том это понял сразу.

– Будто пощечина, – сказал он, зло меряя шагами ковер в моем кабинете. – Не хочу сказать, что вы этого не заслуживаете – заслуживаете, да еще как…

– И вы заслуживаете большего, чем рыцарство, – откликнулась я.

– Меня никогда не сделают лордом, и оба мы это знаем. Но отчего вас не приняли в Коллоквиум Натурфилософов?

Губы сами собой скривились в иронической улыбке.

– Потому что я еще не опубликовала ни одной научной работы должной важности.

– Чушь, – с грубоватой прямотой возразил Том. – Вы опубликовали не меньше моего. И больше, чем многие мои… коллеги.

Последнее слово просто сочилось сарказмом.

Конечно же, истинная причина была нам обоим прекрасно известна. Я до сих пор не стала действительным членом Коллоквиума Натурфилософов, оттого что я – женщина.

– Если я не ошиблась насчет влияния окружающей среды на процесс инкубации и опубликую эти исследования…

Нога Тома дернулась так, будто он вознамерился пнуть ближайшее кресло. Вместо этого он просто уселся в него, мрачный, как грозовая туча.

– Нам нужно достичь вдвое большего, чтоб получить вдвое меньшую награду.

Что я могла ответить? Это было чистой правдой… и ни один из нас ничего не мог с этим поделать. Разве что достичь вчетверо большего. Стать исключительными настолько, что это невозможно будет игнорировать, а после – надеяться, что тех, кто придет за нами, начнут оценивать по заслугам, а не по чинам и титулам.

Подобные мечты осуществить непросто. Откровенно говоря, на это не хватило всей нашей жизни. Однако в тот день я окончательно исполнилась решимости сделать для этого все, что смогу.

Посему я подошла к стене и, потянув за шнурок, развернула висевшую на ней карту. Карту украшало множество ярлычков, отмечавших места обитания всевозможных видов драконов по всему миру. Как только в Фальчестер приедет Сухайл, мы вместе дополним ее местами расположения остатков крупнейших драконианских поселений. Где-нибудь в мире наши увлечения да пересекутся и сформируют искомую картину…

С этой мыслью я повернулась к Тому и улыбнулась.

– Ответы где-то там. И вместе мы их найдем.

Об авторе

В литературных целях Мари Бреннан не стесняется использовать свои обширные познания в антропологии, археологии и фольклористике. Кроме «Мемуаров леди Трент» ее перу принадлежит серия романов о Халцедоновом дворе, дилогия «Доппельгангеры», состоящая из романов «Воительница» и «Ведьма», городская сказка «Обман и пророчество», а также более тридцати рассказов. Первый том серии «Мемуары леди Трент», «Естественная история драконов», был выдвинут на соискание Всемирной премии фэнтези в номинации «Лучший роман».

Веб-сайт автора: www.swantower.com.

Примечания

1

От лат. caelum («небо; воздух; атмосфера») + gerō («нести; держать»). Здесь и далее – примеч. пер.

2

От лат. saeva – свирепая, яростная, буйная.

3

На месте, в естественном состоянии (лат.).

4

Сухие русла рек либо временных водных потоков, заполняющиеся водой во время дождей.

Content

Мари Бреннан
Естественная история драконов. Тайна Лабиринта. Мемуары леди Трент

Предисловие

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Часть вторая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Часть третья

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Часть четвертая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Об авторе

Примечания