Степан Бердинских

ФИНА

По блестящим рельсам, набирая скорость и гудя свистком, неспешно скользил паровоз, выбрасывая тяжёлые клубы дыма за красную стальную спину. Прильнув к окну вагона номер пять, Луффа и Марлотий улыбались бегущей за ними девчонке — Фине. Стуча каблуками по оранжевому асфальту, я махала папе и маме, крича вдогонку: «Мамуля! Папуля! Я напишу вам! Папуля! Мамуля!». Выбившись из сил, я резко остановилась и упёрлась руками в колени. Чуть согнулась. Задыхаясь и поправляя растрёпанные рыжие волосы, я услышала дедушкин голос позади себя:

— Фина! Куда ты мчишься? Тебе нельзя так быстро бегать!

Конец мая и начало июня Фина проведет с бабушкой и дедушкой. Родители ее — Луффа и Марлотий. Они уехали отдыхать в литоральные леса пансионата «Лечебная Матудея». Вещей с собой они взяли немного. Коричневый чемодан Марлотия был наполовину занят вещами Луффы, среди которых можно было найти плетеную шляпку, белый вязаный платок бабушки и зеркальце, подаренное мужем. Обустроившись на нижней полке, Луффа дёргала за ниточку клубка Марлотия, тихо посмеиваясь и оголяя верхний ряд белоснежных зубов. Луффа и Марлотий познакомились незадолго до «вселенского снегопада», — чарующего и одновременно хлопотного явления здешних уголков природы. Их объединило общее занятие, которое впоследствии и до сих пор приносит им небывалую радость и зёрна существования. В полной тишине, между шелестом страниц и скрипом стульев они обменивались робкими взглядами, восполнявшими в сердцах тоскливое одиночество чешуйчатой райской птицы. История началась примерно так:

Тридцать полок потёртых книг, скрипучие половицы, твёрдые стулья, звонящее эхо высоких потолков и невыветривающийся запах влажной и старой древесины. Эта библиотека была единственным убежищем гаснущих людей в оковах обыденной жизни. Протянув бледную руку с шершавой кожей ко второму тому произведения «Голос поэтессы», девушка в бледно-жёлтом платье кинула взгляд на летящие снежинки по ту сторону ветхого окна. «Пусть сегодня это и свершится!» — подумала она. Вернувшись за столик и откинув обложку книги, взгляд её в который раз остановился на вдумчивой позе молодого человека, волосы которого слегка свисали в неряшливой форме косого плетения. «Ладно, пока молча посижу и почитаю», — продолжила беззвучный монолог девушка.

Шелест страниц книг различной тематики и ленивый звук задвигающихся стульев. Нарочито низкие потолки, которые сжимают твои ощущения и концентрируют впечатления от каждой строки и оборота очередного произведения писателей реалистов, символистов, романистов, натуралистов и других уникальных стилей литературы XX века. Гонка за ощущениями, погоня за количеством книг, состязание с богатством накопленных знаний и жажда заполучить всё и сразу, чтобы создать нечто по истине уникальное абсолютно со всех точек зрения и вырваться далеко вперёд, оставив после себя скромные сводки для круга людей озабоченного литературой. «Опять ты здесь, и я ловлю себя на мысли, что мне нравится наблюдать за тобой, фиксируя плавные движения тела твоего и пьянящую мимику лица», — думал молодой человек с вьющимися волосами.

Синхронно перелистывая страницы, незнакомка и незнакомец напротив коротали субботний день. На воскресенье планы у обоих чтецов были точь-в-точь такими же, как и на субботу: перелистывать страницы, коротать уходящие дни недели и предаваться плавным, а также быстротекучим размышлениям, в конце концов приводящим к записям на листе белой, а также розовой бумагам, добавляя к ним различные зарисовки снятых образов с бесконечно-текущей фантазии романтичного толка.

— Молодые люди, — послышалось в дальнем углу комнаты. — Через пять минут библиотека закрывается. Дочитывайте и ступайте по домам. Мы и завтра работаем, но только до трех часов.

Это Бокья Потарофьевна. Дочь ныне ушедшего Потарофия. Крайне любезная девушка двадцати девяти лет. Библиотека перешла ей во владение сразу после смерти отца. Что удивительно, книг Бокья на дух не переносила. Она отдавала все свои силы и время на вязку и украшение одежды. Даже уголок в библиотеке оформила под магазинчик, где стала вывешивать свои лучшие работы. Будь то варежки, носки или же мягкие, теплые шапки, разнообразие которых могло потягаться с выбором книг библиотеки. Шапки красные, шапки белые, шапки желтые и молочно-розовые. Острые деревянные спицы Бокьи были продолжением её тянущихся вдаль пальцев.

Девушка в зале цепляла строчки мятых страниц как цепляет глазами пассажир паровоза проносящиеся мимо объекты. Сконцентрировано и быстро, постепенно перемещая взгляд вправо и резко возвращая его в начальную позицию — влево. Она хотела унести с собой больше, еще больше впечатлений и захватить с собой еще три, нет, четыре абзаца для размышлений в дорогу домой. Громко захлопнув книгу, девушка сложила руки, прикрыв пальцами бледный кулак.

— Даже с собой не возьмете? — раздался мягкий, мужской тембр.

Замерев с поднятой книгой в руках, незнакомка подняла голову и навела глаза на молодого человека, смотревшего на объект своего вожделения одновременно скромно, задумчиво и пространно. Затем она коротко улыбнулась, чуть показав кромки белых зубов, и медленно встала.

— Нет, — ответила девушка. — Дома меня ждут не менее интересные книги. А что вы читаете?

Незнакомец закрыл книгу, подложив на последнюю страницу большой палец левой руки. Пальцы его прикрыли автора, другие же мирно легли рядом и больше не двигались.

— Знаете? — отозвался молодой человек. — До сих пор не найду своего автора. Кто мог бы так же прекрасно описывать окружение и преподносить обыденность как нечто более глубокое и многогранное, где витает миллион решений и тысячи развязок.

— Вы сейчас о ком-то конкретном?

— Я сейчас о идеальном писателе, которого, думаю, никогда не найду.

— По-вашему, Оскар Уайльд не гениален?

— Вы о его единственном романе?

— Читали его?

— Еще вчера закончил. Необычное произведение. Атмосферное.

Девушка кивнула и отвела взгляд в сторону. Затем сказала:

— Завтра здесь будете?

Молодой человек улыбнулся и вскинул указательный палец за спину девушки.

— Вам уже поздно уходить. Кажется, сегодня именно тот день. День «вселенского снегопада».

Девушка обернулась назад, представив взгляду молодого человека свою шею, затылок и уши. «Как же она прекрасна. Мне бы коснуться её шеи и ощутить волосы в своих руках», — подумал он. На её ухе он заметил маленькую родинку, спрятавшуюся во впадину мягкой тени. На свитере лежали две белые пылинки, словно прилетевшие к ней, чтобы согреться. Опустив взгляд ниже, молодой человек мысленно снял с девушки свитер и закрыл глаза. Подняв веки, рядом с ним никого уже не было, только лишь слабый запах её тела или волос, нейтральный и притягательный, то ли цветочно-пепельный, то ли ежевично-смолистый.

Около окна, вглядываясь в последние проблески незанесенного стекла, стояли две женщины: молодая и постарше. Молодой человек стал неспешно оглядывать их, сравнивая кисти рук, представляя себя в их теле, мысленно прижимаясь к каждой, ощущая биение сильного сердца, несущего по организму теплую кровь. «Их ценности, вкусы, предпочтения и окраска голоса, природная мимика, мышление — все это отличается. Одна любит розовое, а другая только вчера поняла, что этот цвет безвкусен и даже более, не имеет прав на существование. Свитер. Разве он не колет её тело? Или ей это нравится?» — размышлял молодой человек.

— Надеюсь, что уже через пару часов мы будем откапывать входную дверь, — сказала Бокья Потарофьевна. — Этот снегопад безумен, словно голодный волк.

— Часто здесь такие метели? — спросила девушка.

Бокья улыбнулась и отвела голову, устремив взгляд в сторону молодого человека. Она продолжала улыбаться и словно хотела, чтобы в разговор вступил незнакомец.

— Ровно два раза в год, — наконец услышали дамы. — В марте и ноябре каждого года.

Это было хорошее начало знакомства Луффы и Марлотия. Теперь же вернемся в настоящее.

После проводов мамы и папы я вернулась домой, сняла туфли, поставила их на этажерку и помчалась вверх по лестнице, ритмично размахивая руками — для ускорения. Закрыв за собой двери, я упала лицом в подушку и стала плакать. На белой наволочке появились серые влажные пятна, контуры которых были похожи на кляксы или же недовольные облака, плачущие красками хмурых осенних дней.

Ноги мои отдохнули, слёзы сняли боль, и я решила перевернуться, уставившись глазами на прилежную подружку. Она тебя не обидит, не скажет плохого, а порой даже успокоит и выслушает, с сочувствием кивая клавишами под крышкой. Тяжелое, черное пианино. Это был подарок для моей мамы. Бабушка подарила его на 20-летие дочери, когда решила, что звуки такого приятного для слуха музыкального инструмента благотворно повлияют на её внучку — будущую меня. К игре на пианино пристрастились все, включая дедушку и папу. Когда отец брал меня на руки и нашёптывал сказку, мелодия, струившаяся из под клавиш, убаюкивала и накрывала меня невидимым покрывалом медового сна, густого и сладкого, целебного и согревающего. Нажмёшь белую клавишу — выскочит ивовая волнянка — летающая пушинка с гребенчатыми усиками. Нажмёшь черную клавишу — вылетит филенор с длинными шпорами. С кружечкой чая в руках здесь не редко сидел мой дедушка Пихус. Белые клавиши для него — собачки — воспоминание молодости. Переворачивая кусочек лимона, дедушка смотрел на маленькую меня, хотя сам он, по правде сказать, звал меня Гафинкой.

— Обед на столе! — послышалось снизу.

Моя бабушка Брюфа испекла оладьи и открыла банку сметаны. Поставила еще малиновое варенье, да заварила компот из яблок и груши. Когда я спустилась и прошла на кухню, дедушка заворачивал третий блин, отложив ложку на блюдце.

— Как поешь, позвони тетё Клорьянте, — сказала бабушка Брюфа. — Она приготовила нам варенье из ревеня.

— Ягода такая? — поинтересовалась я.

— Вот бы нам самим знать, Гафинка, — добавил дедушка Пихус. — Спроси у тёти Клорьянты, что это за чудо такое, да с чем его есть можно. Надеюсь, что косточек там не будет, а то зубы мои…

— Зубы, зубы! — не выдержала бабушка Брюфа. — Тебе не пятнадцать, чтобы орехи грызть, так что не чванься!

— Да я ничего не говорю, а только рассказываю, что зубы не те уже, — сказал дедушка Пихус.

— Бабушка! — вдруг закричала я. — Можно мне пол банки? А всё остальное — ваше.

— Да ты его не пробовала даже! — возмутился дедушка.

История знакомства бабушки Брюфы и дедушки Пихуса начинается с двух белых собачек, одинаково гавкающих, до смешного изворотливых, прытких и как две капли воды похожих друг на друга, за исключением поджатого уха собачки Брюфы. Поджатого от чего — то оставалось загадкой.

Когда ливень Колурны ударил по мостовой с новой силой, а зонты один за другим стреляли то влево, то вправо, а порой прямо вверх, выбрасывая старые капли дождя растворившегося в небе облака, под крышей кафе «Булочки на пару», принюхивались друг к другу две белые коренастые и низенькие собачки, с черными ошейниками и поводками цвета мокрой, осенней травы. Те немногие люди, кто успел занять своё место под крышей уютного кафе, незаметно и скромно посматривали на собачек, кто-то даже улыбался и закрывал глаза, питаясь теплом знакомства белых бишонов. Что свойственно этой породе, обе собачки активно вертели поднятыми вверх хвостами, кружились вокруг ног хозяев и активно гавкали, кажется даже, в унисон.

В кафе освободился один столик. Девушка, державшая поводок юркой собачки, оглядела помещение уже порядком набившегося кофейного уголка и протиснулась меж двух высоченных мужчин в красных плащах, капли падавшие с которых успевали высохнуть и согреться, чтобы отправится обратно, в родные облака. Маленький бишон юркнул за дамой и, кажется, подмигнул напоследок другому бишону, оставив после себя некую недосказанность собачьего толка.

На удивление девушки, в кафе стояла приятная тишина. Каблуки посетителей мягко ступали на пол из липового дерева, белые керамические кружки с легким, не отвлекающим стуком возвращались на блюдца, а общий тон и громкость голосов на удивление придавали шарм этому кофейному заведению. Оглядывая деревянные столики и лица присутствующих, девушка поймала взгляд официанта.

— Добрый вечер, — ответил молодой человек с модной прической.

Он протянул девушке увесистое меню в виде книги и проводил её до свободного столика около окна с сиренью. Усевшись поудобнее и привязав собачку к ножке стула, девушка поправила челку и принялась изучать горячие блюда. Здесь была «Курица со сметаной и картофелем», «Свинина в кляре и рисом», «Макароны с сыром и молоком», а также пять видов супов и фирменное блюдо «Индейка с мёдом и апельсинами». Чуть поежившись на стуле и опустив глаза вниз, глядя на бишона, девушка перелистнула меню и глубоко вздохнула, с желанием снять напряжение будних дней. Когда официант, в виде невысокого блондина, подошел к девушке, дверь кафе вновь распахнулась и на коврике появился молодой человек с тем самым бишоном, который отличался от первого одним ухом. Не совершая ни один шаг вглубь кафе, молодой человек быстро окинул своим взглядом лица посетителей и плавно зашагал в сторону столика с сиренью. Совершив первый шаг, он приметил желтую маленькую сережку в правом ухе, после второго прошелся взглядом по пальцам левой руки и отметил серебряное кольцо, третий шаг на всю жизнь ознаменовался «Горячим кулоном», так как в тот момент, когда взгляд перешел от рук к груди, девушка за столиком с сиренью глубоко вдохнула, не прикрыла рот кистью и ненамеренно направила взгляд на свое украшение.

— Можно я присяду за ваш столик? — услышала мужской голос девушка с бишоном. — Мест, как видите, мало, а вы мне очень понравились.

— Соседний столик свободен, — отозвалась девушка.

— Он зарезервирован, — соврал молодой человек. — Со слов официанта этот столик скоро займет молодая пара.

— Это простое кафе, не несите чепуху, — продолжила девушка.

Тут подошел официант, уже в другом лице, и протянул меню молодому человеку. Добавил:

— Махните рукой, как выберете нужное.

Молодой человек легонько кивнул, открыл первую страницу и начал внимательно изучать блюда. Девушка еще с минуту подозрительно рассматривала наглого посетителя, собралась вставать, но её опередил официант-блондин с небольшим подносом. Быстро расставив блюда, официант скрылся за посетителями.

— Вам лучше снять кольцо с безымянного пальца вашей руки, — вдруг оживился молодой человек. — В вашем случае ношение чего-либо на руках, запястье или пальцах будет плохо сказываться на позвоночнике.

Девушка машинально прикоснулась к кольцу и потерла свое запястье. Затем она молча взяла вилку и отправила в рот кусочек курицы. Прожевав, она с подозрением ответила молодому человеку:

— Вы врач?

— Нехирургический терапевт, — быстро ответил молодой человек. — Сегодня впервые увидел патологию, за лечение которой, признаюсь, браться пока не готов.

Девушка поправила блузку и нахмурила брови.

— Вы не обо мне сейчас говорите? Неужели я похожа на больную? Знаете, как часто я слышу в свой адрес пожелания о том, что мне надо набрать вес и плотнее завтракать?

— Вовсе не о вас, что вы, — сказал молодой человек.

Девушка сделала глоток клюквенного сока и легонько чихнула.

— Ну, знаете, — начала девушка. — А вас как зовут?

— Звать меня Пихус Шабьевич, — ответил молодой человек. — Кем же будете вы?

— Брюфа, — сказала девушка и сняла кольцо с безымянного пальца левой руки.

Именно так и прошло знакомство дедушки и бабушки.

Когда обеденная трапеза подошла к концу, бабушка Брюфа взяла с полки литровую стеклянную банку и положила её в сумку. На сумке этой красовался веселый паренек по имени Рейтузка-Капустка. История была такова, что однажды, в один февральский денек бабушка Брюфа решила соткать сумку. Обрезков и тканей побольше накопилось сполна, а нитки черные, красные и синие уже не влезали в картонную коробку, которая в уголках порвалась, да и дел, в общем-то у бабули не было. Рядом сидела я. В руках у меня был маленький мальчик Ритузка-Капустка. Я вырезала его из журнала и назвала его в честь капусты садовой, да смешных рейтуз.

— Фина! — кричала бабушка. — Ты уже собралась? Надо сходить к тете Клорьянте за вареньем!

На втором этаже хлопнула дверь и один за другим слышались мои ритмичные отшагивания. Ступени лестницы в мою комнату были окрашены в цвета радуги. Первая ступенька — красная, последняя — фиолетовая. В соседней комнате жили мои родители. На первом этаже — бабушка и дедушка. На каждой стене, без исключения, висела картина или рисунок. Папа любил охоту и рыбалку — картина безымянного художника с глухарем в лесу. Мама обожала шитье — на кухне, над столом, висела сшитая желтая трясогузка.

— Бегу, бабушка! — кричала я.

Осторожно повесив сумочку с банкой на крючок, я принялась начищать свою обувь. Я давно выпрашивала у папы новые туфли. На этот раз это были коричневые невысокие «Тамарисы» с белыми кружочками на задинках. Счистив последнюю грязь, я положила щетку обратно на полку и посмотрелась в зеркало. Веснушек не прибавилось, лицо чуть подзагорело, особенно в области щек, а крапинки на носу так и не смылись даже после вчерашней бани. Мне постоянно говорили, что нос мой — папин, глаза — мамины, а веснушки, пока я спала, нарисовала бабочка Грета Ото. «Где же тогда я сама?» — у меня закрадывались подобные мысли.

Моя тетя — Клорьянта Рантальевна. Она уже давно не появлялась на своей предыдущей работе. Дедушка говорил, что тетя нашла свое любимое занятие, которое пусть и не приносит ей дорогие украшения, персидские ковры и почесть в глазах её соседки, но оно дарит ей огромное счастье. Моя тетя и правда не желала всего этого, а просто закатывала банки с ягодами, грибами, садовыми овощами, медом и даже вареньем из цветов, что ставило некоторых её покупателей в ступор, после чего они все же брали одну-другую банку, например, фиалковое варенье. «Нежное лакомство», — говорила тетя Клорьянта. И никто другой, как парнишка дома напротив так не любил аромата витающих лепестков ромашек, улетающих все выше и выше, отколовшихся от маленьких солнышек в лимонном соку.

— Ромашки! — кричал он. — Невероятные запахи!

Аромат цветов и правда расстилался по всему саду, меняя свое направление, повинуясь летнему ветру.

Чтобы хоть как-то сдерживать порой и специфичный запах от варки, тетя Клорьянта закрывала заслонку своей печи, которая посвистывала и хлопала створками.

Добраться до дома тети — проще простого. Я выбрала длинный путь, где обычно лежал и потягивался «наш» дворовый кот с белым перышком на конце хвостика. Его излюбленное место — на лавочке около центрального колодца, куда постоянно заглядывало солнце, описывало лучами каждую дощечку лавочки и неспешно скользило вниз по склону к зеленой опушке. Кот, при виде меня, лениво выгнулся, соскочил с лавки и устремился к моим ногам. Он блаженно кружил между моих ног, держа хвост поднятым. Пару раз сказал «мяу» и был таков. Я последовала за ним и уселась на горячую лавку. «Неужели коту здесь не жарко?» — подумала я. Погладив пушистого по спинке, я вымыла руки и выпила воды прямо из крана колодца. Вода была холодной, поэтому я согрела ее во рту и только потом проглотила. На языке остался железный привкус.

Что интересно, именно около колодца со мной случались забавные истории. Я, будто ожидая очередное событие, вернулась на лавку к коту с белым перышком и закрыла глаза. Как долго я так сидела — не знаю сама, правда. Спустя какое-то время, может, в три оборота кота, я услышала звуки колес и крики мальчишек. «Догоню тебя!» — кричал первый мальчишка. «Даже и не мечтай, торопыга!» — услышала я голос второго мальчика. Открывать глаза я не стала, но мне показалось, что это были мои одноклассники — Фетула и Фиго. Веселые ребятишки. Мне нравится Фетула. Он не такой классный, как Фиго, но я находила в нем утешение и внутреннее спокойствие. Впрочем, о мальчиках я думала совсем немного — времени на это не было: уроки, игра на пианино, уборка по дому и моя любимая подруга — Монойка. Открыв глаза, я вспомнила про варенье.

Если бы я выбрала короткий путь до дома тети Клорьянты, то заглянула бы к своей подруге. Но мне захотелось навестить кота и кинуть камешек в пруд. Еще немного покачаться на моих любимых качелях, которые, к моей тоске, никто никогда не занимал. Я думала, что как только меня заметили на них, все сразу от них и отстранились. И это не единственное мое подозрение — у меня их много, это я точно знаю.

Посидев еще пару минут на горячей лавке, почесав за ухом кота и снова вымыв руки, я отправилась дальше — кинуть камешек в пруд. Когда я добралась до водоема и подыскала плоский камень, меня что-то сильно ударило в голову. Я не успела ухватиться за борт лестницы и, упав на попу, чуть не разбила банку — раздался громкий и глухой звук «Тунь!». Потерев голову, я ощутила легкое головокружение. Рядом никого не было, никто не смеялся. Сославшись на солнечный удар, я поднялась на ноги, отряхнула юбку и подняла свой камень. На нем была какая-то слизь. «Очень похоже на слизь животного, будто лягушка спала на этом камешке», — подумала я. После удачного блинчика в шесть отскоков, ко мне подкатил Фетула.

— Куда идешь? — поинтересовался он. — Подвезти тебя?

Я засмущалась и ответила, что лучше доберусь сама, так как хочется побыть одной. После моих слов Фетула уставился на свое переднее колесо и чуть приоткрыл рот, будто попал под гипноз. Часто такое с ним случалось. Сколько знаю его — не перестаю наслаждаться его туманным взглядом и отсутствующим лицом.

— Ну… Я тогда пойду? — не поднимая глаз сказал Фетула.

— Хорошо, — отозвалась я. — Увидимся.

У меня участилось сердцебиение, и я поспешно скрылась за ближайшим домом, за которым находилась игровая площадка с одинокой качелей.

Здесь я встретила ребятишек и их родителей. Еще лающих собак. У кого белая собачка, у кого черная, коричневая и серая, а я всегда мечтала о пуделе. Видела их только на открытках. Мне нравятся их пышные уши. «У них там жировые запасы?» — думала я.

Сев на качели и поставив сумку с банкой на чистый участок дорожки, я закрыла глаза и принялась за старое, но временем проверенное развлечение. Было ли это развлечение такое же, как, например, лазание по горам или сплав по реке? Поедание сладкой кукурузы или рассматривание окрасок океанских рыб? Я слышала однажды, что люди могут получать удовольствие просто от того, что остаются наедине с собой. Они погружаются в свои мысли и что-то пытаются там отыскать. Блуждают по темной пещере с фонариком в поисках клада. Я же думала о беззвучном звуке. Размышляю о нем уже во второй раз и все больше мне кажется, что меня обманывают. Я обличаю его в форму невидимой большой картошки, которая меняет форму, а потом вовсе исчезает. Отталкиваю ее и притягиваю обратно. Проверяю свои уши — все прекрасно слышно. Когда я глажу себя по краям уха, то слышу привычный шорох, а беззвучный звук остается беззвучным. О таких практиках мне рассказывал Фетула. Тот мальчик, которого я отшила пять минут назад. «Помню только автора — Ошо», — говорил он. «Интересное имя», — думала я.

Когда мой рассудок превратился в невнятную смесь, я открыла глаза и уставилась глазами прямо по курсу. Куда смотрели мои глаза — не знаю. Я видела перед собой красные и синие цвета, переплетение труб и лакированные доски. Названия вылетели из головы, я отдыхала, а за спиной у меня все так же кричали маленькие ребятишки и лаяли собаки. У кого серая собака, у кого белая. «Вовсе я не зря сюда села, надо и покачаться», — сказала я про себя. Оттолкнувшись от земли, я наклонилась назад и крепко вцепилась в веревки качелей. Затем я подалась вперед и подняла ноги. Качалась недолго. У меня закружилась голова и я остановилась. Поправила волосы, встала и пригладила юбку. Взяла сумку, отряхнула ее от пыли и отправилась дальше. Крыша дома моей тети ознаменовалась зеленым цветом, оттенка травы после сильного ливня.

— Ты рано пришла, Фина, — проговорила тетя Клорьянта. — Проходи, да присаживайся за кухонный стол. Через пару минут будет готов пирог. Можешь поставить банку на стол и открыть крышку. Варенья получилось больше, чем я думала. Оно пока бурлит, а тревожить его я не хочу — вкус испортится. Ты голодна?

Я села на стул и огляделась вокруг.

— Дома поела, спасибо, — ответила я.

Тетя уловила мой взгляд и продолжила:

— Заметила мои новые обои? Это я вчера поклеила. Закончила только к ночи, устала вся и даже голову не успела вымыть — сразу улеглась в кровать и уснула.

— Красивые, — отозвалась я.

— Долго их выбирала, — сказала тетя. — Нашла в магазине подходящий рисунок и цвет, но рулонов совсем мало было, поэтому, пришлось ехать в другой конец города — в торговый центр «Домашний уют».

Наконец, тетя достала противень с пирогом из духовки и, надев толстые рукавицы, переставила кастрюлю с готовым вареньем на соседний столик. Кухня у тети большая, даже больше, чем наша, а наша кухня, по правде сказать, больше, чем кухня моей подруги Монойки. Целых пять столов уместилось на этой кухне. Не веря своим глазам, я каждый раз рассматривала и понимала, что лишний стол здесь не найдется. Основной стол значился для приема пищи. За ним сидела я, подперев подбородок двумя руками. Волосы я перекинула через плечо и тихонько поглаживала их. Стол второй и третий надобились для приготовления блюд и резки овощей и фруктов, рубки мяса. Четвертый стол как аксессуар — на нем стояли цветы и кактусы, поделки из глины и корзиночки с гербариями. На пятом столе тетя держала часто используемые варенья, грибы и листья ягод. Еще мед стоял — банка на банке. Что было в шкафах, которые, словно картины в музее живописи были развешаны вдоль и поперек стен кухни — оставалось загадкой. Не часто я посещала тетю Клорьянту, но видела, как из одного такого шкафа она однажды достала длинную банку с тянущейся пастой — мне так показалось.

— А вот и пирог, — сказала тетя Клорьянта, разгибая спину и поворачиваясь ко мне передом. Сняв испачканный зеленый фартук, с заплаткой на правом боку, тетя взяла нож в руки и стала нарезать его на ровные квадраты.

— Как успехи в школе? — поинтересовалась тетя, придав своему лицу явно заинтересованный вид.

Я невольно подняла брови и начала вспоминать последнюю учебную неделю.

— Вчера получила четверку по геометрии.

Тетя сделал ртом букву «о» и переспросила:

— Четверку?

Затем продолжила:

— Ведь ты хорошистка, или, даже отличница? Почему четверку? Мама с папой знают?

— Они сегодня уехали отдыхать, — ответила я.

Тетя повернула голову в мою сторону.

— Вот те на! И надолго?

— Сказали, что приедут восьмого числа.

Повисло молчание. Слышен был только звук ломающейся корочки торта и стук настенных часов.

— Получается, что на две недели? — нарушила тишину тетя.

Я молча кивнула.

— Налей молока в чашку и ешь торт, — сказала тетя и быстро удалилась из кухни.

Глубоко вздохнув и выпустив воздух через зубы, я взяла с полки самую красивую кружку — мою любимую — белую с черным котом. Достала из холодильника кувшин и до каемки налила молока. Торт оказался неистово горяч, из-за чего я чуть не раскрошила его и еле успела подставить тарелку. «Пронесло», — промелькнуло в моей голове.

На второй кусок торта в дом постучались. Было слышно три отрывистых и громких удара. Тети по-прежнему не было. Допив молоко и слизав крошки с каемки чашки, я направилась в гостиную. Полы были на удивление холодные — не как обычно. Сев на большой диван цвета лягушки, я взяла рядом стоявшую книгу и осторожно раскрыла ее. «Лютик азиатский, — читала я про себя. — Травянистое садовое растение рода лютиковых». Перевернув страницу, я продолжила: «Красильная шелковица. Цветки мелкие, засухоустойчива, растет быстро». На третей странице меня встретил еще более чудный гербарий, но, услышав тетин голос, я закрыла книгу и вернулась на кухню.

Тетя быстро прошла мимо меня, взяла в руки нож и распорола им большой конверт. Достала из него желтый лист и какой-то кулечек.

— Наконец-то пришел мой заказ, — обмолвилась тетя. — Семена тладианта.

Заметив мое непонимающее лицо, она добавила:

— Вырастут красные огурцы.

Я пощурилась и состроила кислую мину. Перебросившись еще парой слов, я поблагодарила тетю, мы с ней крепко обнялись, так что кости затрещали, закинула банку за плечо и пошла домой. Уже вечерело, поэтому я ускорила шаг и уже через десять минут была дома. Бабушка, как я и ожидала, накинулась на банку с гостинцами и разделила варенье на две части. Первую часть унесла в погреб, а вторую поставила на стол и позвала дедушку на чай, привычно крикнув:

— Варенье на столе!

Потом взяла паузу и снова крикнула:

— Чай стынет!

Хотя никакого чая еще не было, с дальнего конца комнаты послышался шум газеты и на пороге появился дедушка Пихус. Варенье и правда оказалось вкусным. Я намазала его на кусочек батона и откусила половину.

— Смотри, не лопни, — посмеялся дедушка. — Мне тебя потом по частям собирать придется.

Наступил второй выходной день — воскресенье. Субботняя радость осталась позади, у меня был всего один праздничный день до начала новой учебной недели, поэтому, отметив на часах двенадцать утра, я не могла встать с постели — хотелось растянуть сон до бесконечности, поселиться в нем, может, на всю свою жизнь, или же остаться в нем до момента полного разочарования, чтобы контраст между явью и потусторонним миром не казался таким многообещающим.

Мне опять приснилось пианино. Жуткая его форма. Особенно страшно мне становилось, когда я просыпалась в полной тьме и не могла различить форму настоящего пианино, его цвет, рисунок на боковых стенках, а педальные лапки я и вовсе не видела — темнота поглощала их. Вскочила бы я утром, все было бы гораздо лучше. Дело в том, что мое пианино нельзя назвать страшным или мерзким. Оно выкрашено в приятный желтый цвет, по форме напоминает типичный шкаф с одеждой, а бабочки на стенках и крышке придают ему легкость. Если открывать крышку очень медленно, то создается впечатление, будто ее поднимают крылатые красавицы. Я бы никогда не подумала, что такой инструмент может как-то напугать или навести панику, загнать тебя в угол и заставить дрожать.

Поднявшись с постели и заправив одеяло, я подошла ко столу и подняла с него рисунок. Кто сразу посмотрит, и не подумает, что здесь изображено пианино. Скорее, на рисунке зиял огромный черный квадрат с пятью ногами и тремя ручищами. Вместо лапок у черного пианино были острые струны, которые переплетались между собой и издавали неприятные звуки. Крышка была всегда открыта, а вместо клавиш торчали человеческие пальцы. Чтобы хоть как-то успокоиться, я, после первой же ночи, сделала набросок этого пианино. Сейчас у меня в руках была последняя версия. Кажется, это был уже пятый рисунок. Недавно я добавила к нему деталь — маленького человечка. Он был пришит к ноге пианино. Я заметила его, когда в поисках безопасного места споткнулась и упала лицом в траву, обернулась и уставилась на чьи-то ботинки. Лица я не различила, потому что этот кто-то сразу отвернулся и начал кашлять, будто чем-то болел.

Положив рисунок на стол, я подошла к окну и забегала глазами по привычным крышам домов, по дорогам и тропинкам, по деревьям, по машинам, и наткнулась на стайку голубей в луже. Их было шесть или семь штук — было сложно сосчитать. Они прыгали и размахивали крыльями — сбивали мой счет. «Значит, ночью и правда был дождь», — пронеслось у меня в голове. Тот голубь, что не шевелился и смотрел вдаль, осторожно шевеля крылышком, спрятал у себя под перьями желтый лист. «Забился он туда, что ли?» — подумала я. Птицы плескались и громко ворковали. Звуков я не слышала, но через бинокль явно было видно, как вибрируют их шеи.

Ближе к одиннадцати я приняла душ, смыв с себя вчерашние хлопоты, высушила волосы, надела новую рубашку, сменила белье. На кухне, как обычно, стояла тишина. Дедушка с бабушкой просыпались поздно, бывало, даже, весь день спят, тихо похрапывая. На завтрак я съела половинку апельсина, замешала кукурузные хлопья в молоке и выпила чаю. Почистив зубы и подровняв брови, я отправилась к Монойке.

Жила Монойка совсем рядом. Если бы не дурацкий соседский дом, я могла бы запросто наблюдать за ее окном через свой бинокль. Я никогда и никому не рассказывала про слежки. Да и необходимости, наверное, не было.

Бинокль мне достался от деда. Это была суровая, военная штука. О себе дедушка никогда не рассказывал, видимо, не хотел вспоминать тяжелые времена. Единственное, что осталось у него после тех времен — этот тяжеленный большой бинокль. Раньше он лежал далеко на полке, на кухне. Никого не спросив, я перенесла его к себе в комнату. Так до сих пор никто и словом не обмолвился. Дедушка, когда бывал в моей комнате, краем глаза все же подмечал свой трофей, но на том дело и заканчивалось. Следила я за людьми, кошками и собаками. Иногда и за птицами, но они, обычно, на местах не задерживались, поэтому я была к ним равнодушна. «Лети, раз хочешь», — провожала я их. Порой мне казалось, что люди видят меня, замечают и злятся, а это, несмотря на то, что живу я в неприметном доме и выглядываю через щелочку в плотной занавеске.

Но давайте вернемся к моей подруге. Я ведь к ней сейчас иду. Вернее, уже пришла.

— Никак спешила? — проговорила Монойка, закрывая за мной дверь.

Меня встретило ведро со свисающей тряпкой, губка с пеной и лужа воды. Нужно было срочно переместится на чистое и сухое место, поэтому, я быстро сняла «Тамарисы» и поскакала к дивану. Плюхнулась на него и обняла подушку. Закрыв глаза, вдохнула ее запах и придвинулась ближе к стене. Уперлась спиной и выпрямила ноги. «Все, теперь я никому не мешаю, мне хорошо», — успокоила я себя.

Монойка ретировалась в ванную комнату, и я услышала шуршащие звуки губки. В воздухе витал легкий химический запах.

— Скоро закончу и будем чай пить! — кричала Монойка. Голос ее становился грубым и не таким ласковым, когда она его повышала. — Мне еще минут десять, никак не больше.

Монолог завершился. Монойка продолжила плескать воду и отжимать тряпки. Сама не люблю, когда мне мешают или же чуть подгоняют, напоминают о том, что я делаю что-либо долго или попросту копошусь. Я пошла в папу. Мама, например, совсем другая. «И как они вместе уживаются — ума не приложу», — часто такое я думала про себя. Мои родители не планировали второго ребенка, по крайней мере, разговоров я таких не слышала. Иногда мне кажется, что мама нарочно повышает голос и давит на папу, притягивая ко всему происходящему и меня. «Стены у нас не картонные ведь», — с такими мыслями я забиралась под одеяло и напевала про себя самые разные песни. Мне бы не хватило выдержи быть с ней — с моей мамой. За это я и уважала своего отца. Несмотря на всю мягкость, он находил пути и умудрялся совладать с горячим характером мамы.

Пятая минута прошла. Я широко зевнула и непроизвольно заморгала глазами. Поправила юбку и убрала с правого плеча ново прилетевшие белые пылинки. Мне ужасно хотелось выговориться. Для этого я вновь пришла к Монойке. Мама была не против. Она тоже помогает мне выбираться из подавленного состояния, всячески поддерживает меня, где обнимет и погладит, но, в конечном счете, отпускает меня к подруге. На десятую минуту исчез шум воды и комнату заполонило тишиной. Остался легкий стук настенных часов, мое дыхание и легкий хруст холодильника с кухни.

В комнату зашла Монойка и села рядом со мной. По ее движениям и взгляду я сразу поняла: она устала. Волосы ее были зафиксированы резинкой. Уши не проколоты, на шее крестик. «Все такой же белый лист», — подумала я про себя. Наклонившись, я стянула ее резинку и распустила волосы. Мне так нравилось больше. Природный цвет ее волос — русый. Иногда я жалела, что у меня не такие волосы. Рыжий меня сильно выделял среди остальных девчонок. На всю школу в сто пятьдесят человек я была одна такая. Меня так и окликали, через весь коридор: «Рыжая!». «Стой, рыжик!». «Привет, рыжуля!». На нервной почве я приходила к Монойке и рыдала, роняя капли на ее плечи. Помню тот день, когда она перекрасилась в рыжий. «Теперь мы похожи», — говорила она. Походив так пару дней, я помогла ей смыть краску особым раствором — рыжий цвет ей был не к лицу. Меня тогда посещали странные ощущения, когда я видела, как вода цвета моих волос стекала в ванну.

Рассказать о Монойке — все равно что сыграть «Собачий вальс» Фредерика Шопена. Получится совершенно незамысловатая и короткая история о становлении ныне двадцати трех летней девушки, центр внимания для которой — магазины одежды, салоны красоты и рисование маслом. К моему вечному негодованию, работы свои Монойка хранила в толстенной папке цвета полевого василька. Стены ее квартиры раньше были совершенно голыми, словно внутренние стенки картонной коробки. Еще год назад мы покрасили ее «коробку» большими малярными кистями. Красок были несколько: большая банка бледно-желтого, маленькая белого цвета и остатки молочно-персикового. На этикетках так и значилось: «Молочно-персиковый». «Белый». «Бледно-желтый». Кухня и комната облачились в бледно-желтый, коридор и прихожая стали белыми, а молочно-персиковый остался для ванной комнаты.

— Помолчим? — на выдохе прошептала Монойка.

— Я не против, — отозвалась я.

Она придвинулась ко мне, осторожно перекинув ноги через мои бедра, обняла и прислонила голову к моей шее. Мои подозрения о том, что нам хорошо вдвоем, в полной тишине, в молчании и при плотно закрытых глазах давно спали. Я была с Монойкой правдивой версией себя. Она чувствовала меня, ощущала изменения на кончиках своих пальцев, которыми неспешно «пробегалась» по моим щекам и открытому лбу. Представить не могла, что однажды встречу такого человека. Все началось так неловко, но в то же время воспоминания о нашем знакомстве неловкость во мне вовсе не вызывали, а напротив, выворачивали ее и показывали, насколько разными могут быть взгляды на жизнь. Все было так:

С мамой я запланировала посетить магазин одежды — подобрать новую пару брюк для школы. Мои были вовсе коротки. «Ритуал» покупок на сей раз выдался успешным. Упаковав новую пару классических коричневых брюк, мы поблагодарили кассира и направились домой. Спустившись по лестнице, на первый этаж, зашли в кафе и взяли по пирогу с кремом, да два стаканчика латте. Разговор с мамой шел на тему учебы и долгов, поэтому насладиться кофейным молоком не получилось. Я вертела головой из стороны в сторону, чтобы отвлечься, как вдруг увидала, вдалеке, кричащую вывеску: «Скидки до 70-ти процентов». Уговорив маму сходить в магазин с такой акцией, я набрала себе добрую половину того, чем забиты мои шкафы в комнате. Новый свитер с вышитым цветком на груди, рубашку с разноцветными пуговицами, пару носков однотонного серого цвета, простой, но удобный лифчик, а также ветровку с иероглифами на спине — мне она безумно понравилась. Взяв все вещи в охапку, я кое как дошла до примерочной и переложила все в корзину. Ожидала я долго — все кабинки были заняты. Мне показалось даже, что времени прошло столько, что я бы успела примерить все вещи во всем мире. Напялила бы на себя десять шапок, пять курток, сняла и надела двадцать пар босоножек, застегнула 49 пуговиц на семи рубашках. «Больше не могу, — подумала я про себя. — Мама извелась уже, другого и быть не может». Взяв в руки корзину, я пошла вперед по коридору и на восьмой шаг наткнулась на не зашторенную кабинку. Встала перед ней как вкопанная и не могла поверить своим глазам: на полу сидела девушка и тихо плакала. На ней был длинный шерстяной свитер, на руке висела резинка для волос, а по щекам стекали крупные слезы. Никогда таких крупных слез я не видала.

— Я вас не потревожу? — робко спросила я.

Девушка резко обернулась, уставилась на меня и тыльной стороной кисти вытерла слезы. По ее взгляду я поняла, что нарочно оставлять кабинку не зашторенной она не хотела. Предвидев, что ко мне может подойти еще какой зевака, затем начнется суматоха и девушке станет совсем неловко, я спонтанно зашла в кабинку и задвинула за собой штору. Тупо уставившись в глаза плачущей девушки, я присела на корточки и поставила корзину с одеждой рядом с собой. Во мне метались разные мысли, как мечутся пойманные сверчки в банке. Одна с грохотом разбивалась о стенку, вторая пикировала и громко разбивалась об дно, и только центральная, замерев на месте, вела себя так, будто знала, что скоро крышка откроется.

— Почему ты плачешь? — прошептала я.

Девушка глубоко вздохнула и отрывисто начала выдыхать. Она прикусила губу и принялась рассматривать свои ногти. Ухоженные, без маникюра, коротко постриженные. На левом мизинце маленькая родинка. Пальцы без выделенных костяшек, в силу общей формы девушки. Не сказать, что толстая, а просто несколько иных форм, чем я. Моя мама сказала бы: «девушка в теле». Вдруг, неожиданно, девушка всхлипнула:

— Толстая я! Набрала кучу вещей и ничего не подошло!

Я сразу ответила:

— Вовсе ты не толстая.

Девушка улыбнулась и посмотрела на мою корзину. Потом спросила:

— Никак куртку с иероглифами присмотрела?

Я прыснула:

— Да.

Молчание.

— Ты ее тоже взять хотела?

Девушка махнула рукой и скривила губы.

— Она мне мала.

Затем посмотрела мне в глаза и предложила:

— Примерь ее ты. Я не помешаю тебе?

Это было чудесное знакомство. Теперь вернемся обратно — в квартиру моей подруги.

В обнимку с Монойкой мы просидели долго. У меня затекли ноги, зачесалось правое ухо, и я лениво протянула голосом:

— Давай встанем?

Послышалось:

«Угу».

Согрев воду, мы сделали по чашке чая, накрошили в блюдце халву и сели за кухонный стол. Звук хрустящего холодильника усилился, комнатные часы отошли на задний план. Сменился вид из окна — облака обгоняли друг друга и прятались за кирпичными трубами разноцветных домов. Печной дым неохотно покидал свои квартиры и сливался с серыми тучами.

— Снилось тебе что-нибудь? — спросила меня Монойка.

Тщетно пытаясь счистить прилипшую халву к зубам, я начала рассказывать своей подруге о моем новом сне, где, как и обычно, оказывалось страшное пианино. Сон был следующим:

На темной брусчатке, местами треснувшей и лишившейся нескольких камней, стоял обыкновенный стол размером ровно под два человека. По обе стороны стола — по стулу. Никакой обивки, скатерть отсутствовала, а по центру стола, вызывающе и интригующе стоял телефон. На диске телефона виднелись литеры. Под диском — цифры от одного до нуля. Телефон родом из первой половины XX века. Трубка мирно лежала на металлических рожках, вокруг была тишина.

Следующий кадр, или, даже, ракурс моего сновидения, рассказывает о том месте, где происходят ирреалистичные события. Я сажусь за стол и жду звонка. Пока трубка молчит, мне дано время для воображения того, что может соответствовать ожиданию очень важного звонка в моей жизни. Если размышлять философски, в отрыве от моей личности, важность этого звонка относится ко всему человечеству. Она не уходит за рамки нашей планеты.

Самая подходящая аналогия места, где я нахожусь — скорлупа арахиса. Ее нарочито небрежно разломили пополам и отправили в космос. Усыпали нижнюю ее половину землей, положили холодную брусчатку, установили стол с телефоном.

Глядя из скорлупы вдаль, в ожидании звонка, я одновременно ощущала страх, волнение, видоизмененную радость и какой-то частью себя начинала понимать, что это всего лишь сон. Очень реалистичный сон, несмотря на то, что находилась я в открытом пространстве, сидела за ветхим столом в скорлупе гигантского арахиса.

Зазвонил телефон. Я подняла трубку и вслушалась. Тишина. Мой мозг начал производить бессмысленные процессы. Он замыкался и вновь собирал информацию, анализировал и доходил до точки кипения. Опустив глаза вниз, я смотрела на потайной люк под столом с телефоном.

Потом услышала звук пианино. Положила трубку и встала на край скорлупы. Звук усилился и дал о себе знать только тогда, когда я смотрела вниз — в бездонную космическую черную пропасть. Мне стало ужасно холодно и я упала вниз.

— Никак сильно ушиблась? — спрашивает меня Монойка.

Я кивнула и поставила чашку на блюдце. Остался последний кусочек халвы. Во рту ощущался приятный сладкий вкус орехов и меда.

— Сама не знаю, как упала, — ответила. — Может, из-за того, что рука затекла. Повернулась и рухнула на пол. Надо было в другую сторону поворачиваться. Глядишь, и не пришлось бы падать в пропасть, а там и звонок повториться мог.

Мы тихонько хохотали, выгоняя из легких характерные звуки. Обхватив кисть подруги с двух сторон, я гладила ее по пальцам, скользя подушечками по ногтям. У меня заурчало в животе, и мы подогрели в небольшой кастрюле вчерашний куриный суп. Поев, я вымыла посуду, выключила на кухне свет и прошла в комнату. Монойка спустила с полки настольный светильник, потеснила стопку книг и зеркало с заколками для волос, сняла домашние брюки и, свернувшись калачиком, легла на кровать. Со стороны казалось, будто во всем городе погасли огни, отключилось электричество и остался единственный источник света — лампа на столе моей лучшей подруги.

— Завтра на учебу? — риторически спросила она.

Сев на пол и спиной прислонившись к кровати, я смотрела на тусклый свет лампы. Пыталась сдержать слезы.

— Да, — выдавила я из себя.

Монойка молчала. Там, внутри головы, словно загнанные мотыльки в банку, с ужасающей скоростью пролетали слова, события, конфликты, поджидающие меня в школьных стенах моей жизни.

— И еще это дурацкое пианино!

У меня хлынули слезы, и я совершенно неразборчиво начала винить свою жизнь в бесконечных бедах. Монойка, безупречно подбирая слова, касаясь меня именно там, где нужно, растворилась во мне и не покидала меня до состояния полной отрешённости от проблем. Я поднималась все выше и выше, наступила полная тишина и в комнате потух свет. Исчезла одинокая лампа, мотыльки вылетели из банки, плавно открылась крышка пианино и зазвучал убаюкивающий ноктюрн Фридерика Шопена. Побыв с Монойкой еще немного, я отправилась домой.

На часах было семь вечера. Отряхнув ноги перед уличной дверью, я нажала на черную круглую кнопку и продолжила притоптывать ногами — избавлялась от последних песчинок. Через пару минут в окне показался дедушка и снова исчез. Открылась дверь, я прошла в коридор и сняла туфли. Дедушка тяжело вздохнул, почесал за ухом и, встряхнув газетой, отправился на кухню. Вымыв руки и сменив носки, я присоединилась к чтению дедушкиной газеты. «Так тихо», — подумала я.

— Почему дома так тихо, дедушка?

Дед снова тяжело вздохнул, опять встряхнул газетой и перевернул страницу. На развороте был анекдот, очередная бесполезная новость и народный рецепт по лечению головной боли. Прочитав анекдот, я сдержанно посмеялась, подняв на секунду плечи, потерла губы и перешла к новости.

— Бабушке твоей снова не здоровится, — вдруг ответил дедушка.

Я покосила глаза на дедушку и уловила его неподвижный взгляд. Если бы он читал газету, то глаза бы его двигались. Он же просто уставился в одну точка и медленно, тяжело моргал.

— Ты голодна? — поинтересовался дед.

— Поела у подруги.

— Снова долго у нее сидела?

— Помогала ей с покраской стен, — соврала я.

Нахмурив брови, я подумала: «почему я опять вру?». Мне стало не по себе, и я сменила тему:

— Пойду проверю, все ли готово к учебе.

Дедушка кивнул. Перевернул страницу и поднял взгляд в левый верхний угол газеты.

Налив стакан молока, я отправилась в свою комнату. На понедельник нам поставили биологию, химию, немецкий язык и половое воспитание. «Опять будут про дурацкие роды рассказывать», — сказала я про себя и захлопнула дневник. Отбросила его на кровать, уставилась на пенал и вернулась за дневником обратно. Проверила, все ли готово на завтра, снова закрыла дневник, подточила карандаши, положила в пенал новый ластик и убрала все в рюкзак. Сделав глоток молока, я открыла учебник по биологии, нашла тридцать пятый параграф и перечитала первую его часть. Вновь не разобравшись с работой сердца, где миокард сокращается, желудочек толкает, а аорта переносит, я переключилась на химию и углубилась в формулу с Авогадро и молями. По правде сказать, здесь я чувствовала себя комфортнее. Биология — не для меня. Что и говорить, лучшая ученица по химии! Учитель и правда говорил такое, чуть ли не каждый урок.

Утро следующего дня, а точнее мое пробуждение, началось вовсе не в моей постели, мягкой и сохраняющей тепло. Быстро разомкнув сонные глаза, я подняла голову и больно ударилась о деревянную балку. «Ау!» — вскрикнула я. Не услышав своего голоса, я машинально протянула руки вверх, уперлась ими в низкий потолок и начала подниматься, что сил есть. Доски, словно тяжелые сонные медведи неохотно поддались мне, и я пролезла в щель между ними. Повсюду слышался скрип педалей, сверху просачивался яркий свет, вращались гигантские колки. Проползая под струнами и закрывая уши руками, я двигалась в сторону крышки ужасного пианино. Краем глаза я приметила небольшой потолочный люк. Упершись спиной о боковую стенку, я начала стучать ногами по крышке и на двадцатый удар из-под рамы послышалось: «Где наша госпожа?». Я продолжила стучать по крышке. С каждым ударом крышка все больше наливалась злостью и не хотела меня выпускать. Снова послышалось: «Я устал здесь сидеть! Меня тоже нужно выпустить!». Приложившись обеими ногами к крышке, я крикнула: «Мама!».

Проснулась я вся в поту. В комнате никого кроме меня не было. На часах ровно семь часов. Будильник должен прозвенеть через тридцать минут. Откинув одеяло, я немного приподнялась, перевернула подушку и вернулась в прежнее положение. Пролежав так пять минут, протянула руку ко столу и взяла стакан с молоком. Смочив горло, я поднялась, отжала кнопку будильника, надела отглаженную рубашку и, осторожно закрыв двери, отправилась в ванную комнату.

На биологии нас поджидала проверочная работа. Естественно, об этом никто не знал. Наш биолог вечно устраивал внезапные проверки, а в другое время мог запросто начать урок с новой темы. Недовольные ученицы, в том числе и я, тихо перешептывались: «Блин, а я готовилась». «И что, можно было не учить?». «Может, он в конце урока нас спросит?». Раздав всем по листу в клетку, он составил ряд вопросов и выписал их на доске. Потом отчеканил на весь класс: «Через 15 минут соберу ответы!». Уставился в свой рабочий дневник, сделал пару записей, поднял голову и добавил: «Вопросов не много. Кто учил, тот должен справиться и за 10 минут». Только Коптис не справился с работой. Наглый, вредный, злющий парнишка. Рядом сидящие ученики хоть делали вид, что что-то пишут, думают. Он же, как обычно, поймал бедную муху и гонял ее по всему столу, словно пастух непослушную овцу.

На химии включили фильм. В нем не было формул, реакций и расщепления веществ. На экране мелькали сводки, показывали фабрики и цистерны с креозотом. Из кабинета в кабинет, в белых халатах, ходили разные люди. «Ну и скукотища», — бурчала я про себя. В середине урока фильм поставили на паузу, и я отлучилась в уборную. Когда вернулась за стол, под пеналом увидала записку. Осторожно развернув, прочла: «Сегодня у меня? В пять часов?». Я повернулась и показала Кауфе мизинец. В ответ увидала ее тонкий язык, да недовольную физиономию.

Немецкий и последний урок прошли спокойно. Вернувшись домой, я зашла в комнату бабушки. Она крепко спала, а рядом сидел дед — газету читал.

— Вечером мама должна позвонить, — тихо сказала я дедушке.

Дедушка посмотрел на свою жену и, не поворачиваясь ко мне, ответил:

— Передавай привет.

Затем снова уставился в свою газету, встряхнул ее и сказал шепотом:

— Скажи, что мы с твоей бабушкой пошли на прогулку.

— Хорошо, — ответила я.

Постояв в дверях еще какое-то время, я сняла рюкзак и вышла из комнаты. На кухне взяла яблоко, нарезала его на дольки, разложила на тарелку и уселась на пол, оперевшись спиной о холодильник. Телефон зазвонил после девяти вечера: «Бзз-з-з-зз!». На том конце трубки я услышала мамин голос: «Это Луффа. Меня слышно? Алло?». Сияя от счастья, я ответила: «Да, мама, это я! Хорошо доехали?».

Чудесная штука, этот телефон. Ты нажимаешь на определенные цифры или вертишь диск, прижимая к уху источник звука. Ждешь какое-то время и попадаешь на другой конец города или же дальше, сквозь моря, густые леса, снег и песок, поля и горы. Создается впечатление, будто какая-то часть тебя отскочила и еле держится за тебя тонкой леской. Эта леска шипит, обрывается и отрывисто вибрирует, перенося звуки с той стороны мира. Когда я впервые услышала голос человека через такой телефон, а мне думалось, что это попросту молниеносные письма, которые неведомым способом, со скоростью вспышки, перешептываются между собой, рассказывают друг другу тайны, что-то скрывают, и только то, что осталось, в остатке передают тебе. Звонки были роскошью. Наш разговор с мамой по телефону — подсчет секунд до прощальных слов.

— Финачка, — еле слышно, издалека, раздался мамин голос.

В трубке повисла тишина.

— Приехали! — послышалось.

Я сильнее прижала трубку к правому уху, закрыла левое ухо, сощурила уже закрытые глаза и мысленно прикоснулась к леске.

— У нас все хорошо! — кричал папа. — Как вы без нас? Дедушка с бабушкой как себя чувствуют?

Набрав воздуха всей грудью, я закричала:

— Все живы-здоровы!

Испугавшись своего голоса, я машинально обернулась и уставилась на дверь в комнату деда и бабушки.

— Завтра пошлю вам письмо! — добавила я, уже чуть тише.

Не везде была такая ужасная связь. Может, где-то ветер дул сильнее, а в других местах, кто слышал собеседника без помех — там чистое небо и хорошая проводимость. Был бы мой папа телефонистом — знала бы все-все-все про «новые письма».

Минута разговора прошла, связь оборвалась, а последнее, что я услышала, была фраза: «позвоню завтра». Сказал ее папа, мне показалось. Вкрадчивым, спокойным голосом. Сквозь помехи, бульканье и эхо. Повесив трубку на рычаг, я прошла в комнату дедушки и бабушки, сказала, что родители доехали хорошо, поцеловала в щечку бабушку, которая тихонько пила какой-то раствор, пожелала спокойной ночи и ушла к себе в комнату.

— И вас тоже примут, — вдруг произнесла бабушка.

Не поворачиваясь, я закрыла за собой дверь. «Бедная бабушка», — подумала я и убрала с носа скатившуюся слезу.

Признаться в том, что обещанное письмо для родителей еще даже не было начато, ни одной буквы не написано, конверт не куплен, я не могла. Писать сочинения — другое дело. Я не получала за них высокий бал, помнится, ни разу. У меня не такой обширный запас слов, вставлять между строк метафоры и добавлять сравнения как Брэдбери я не умела, придавать истории мрачный оттенок и создавать атмосферу тупика как Эдвард Софтли не выходило, а учительница по литературе чуть ли не каждую мою историю комментировал на весь класс. «Что это у тебя такое, Фина? — говорила она. — Какие еще „мыши-шиши-камыши“?».

Из середины тетради, где прячутся скрепки, я оторвала лист, взяла синюю ручку и улеглась на кровать. Подложила книгу, чтобы листок не проминался. Пощелкала кнопкой, глядя на высовывающийся стержень, и, постепенно, маленькими шажками, начала окунаться в письмо. Сколько времени я писала, уже не скажу, но, когда я поставила последнюю точку и добавила «Люблю вас», на бумаге был следующий текст:

Это Фина. Папа, мама, у меня все хорошо. Сообщу заранее, что пианино все меньше меня беспокоит, так что вы не волнуйтесь. Я стала чаще замечать, что оно улыбается мне во снах, а также наигрывает хорошие мелодии. Думаю, что в будущем оно вовсе исчезнет и останется только в моей комнате.

Оценки в школе получаю хорошие. Сегодня у нас была проверочная по биологии. Не справился с ней только Коптис, как всегда. На химии включили исторический фильм. Я такие не очень люблю, вы знаете, поэтому, иногда смотрела в потолок.

Ходила вчера к Монойке. Она делала уборку, когда я к ней пришла. Хорошую я подругу себе нашла, все-таки. Мы с ней разные телом, абсолютно разные. Я высокая, а она низкая. Я худая, а она в теле. У меня волосы яркие и вьющиеся, а у нее темные и прямые. С ней мы выпили по чашке горячего чая, она угостила меня халвой. Знаю, что вы не против моего отношения к женскому полу, поэтому, скажу, как есть. Да, мы с ней сблизились, и она вновь мне помогла. Я отвечала ей взаимностью. Люблю ее по-своему. Она взрослая и говорит мне, что это нормально. С ней мне уютно.

Бабушка и дедушка чувствуют себя хорошо. Они вышли на улицу, когда я с вами разговаривала по телефону. Пошли за продуктами. У дедушки повысился аппетит, и он съел все помидоры, после чего удивлялся, куда же они все пропали. Бабушка ему сказала, что: «минуту назад ты все съел». Они посмеялись и отправились в магазин.

Как у вас дела? Жду фотографии. Думаю, на вашем Полароиде уже есть пара кадров.

Люблю вас.

Свернув лист напополам, я поднялась с кровати, расстегнула рюкзак и просунула письмо между учебниками. «К завтрашнему учебному дню готова, — сказала я про себя. — Немецкий, история и физкультура». Распустила волосы, сняла джинсовые шорты, свою любимую зеленую блузку и отправилась в ванную. Защелкнув за собой дверь, подошла к зеркалу и уставилась на саму себя. Разглядывала свой обширный нос, надутые губы, глаза елового цвета, разбежавшиеся веснушки, одна из которых уместилась прямо под левой бровью. Скорчив себе рожу, я открыла кран, сполоснула рот, почистила зубы. Вытерла руки, собирая каждую каплю белым полотенцем. Затем медленно сняла нижнее белье, проверила, глядя в зеркало, не выросла ли грудь, наклонила голову вниз и провела пальцами по тонкой линии рыжих волос.

После душа я завернула волосы в полотенце и вернулась в комнату. Пустой стакан по-прежнему стоял на столе. На донышке его виднелся ровный круг засохшего молока. «Утром вымою», — пообещала я себе. Когда легла спать, укрывшись одеялом и уютно разместив голову на подушке, в голову незаметно прилетели мысли о весточках, любовных посланиях, письмах с дальних уголков нашего необъятного мира, красочных конвертах мамы и папы. О последнем мне и хотелось поразмышлять — вспомнить недавние времена, когда я с радостью читала истории родителей, адресованные моему дедушке и бабушке. Ведь совсем недавно, в прошлом году, бабушка настояла на том, что она со своим суженым будет жить у нас. Дедушка ее отговаривал, приговаривая: «Хоть и стар я, а сил у меня хватит на нас двоих». После чего он мог взяться за спину, начинал кашлять и уходил к себе в комнату. Бабушка смотрела ему в след и улыбалась. «Люблю я его, хоть и несет иногда всякую чушь», — говорила она.

Одно из самых запоминающихся писем папы — рассказ о том, как я пошла в первый класс. Не знаю, что он нашел в этом дне столь замечательного, но стоило только прочесть первую строку, как письмо вцеплялось в тебя и не отпускало до последней мысли. Прочтите это письмо:

Мама, папа, здравствуйте, пока живо солнце ваших миров. Рад вам сообщить новость, представить ее и откланяться, не побоюсь этого, как настоящий гусар с напористым духом, смелым взглядом и быстрым умом. Знаете вы меня долго — больше половины своей жизни, чем я горел, от чего бросался в огонь и почему срывал колкие завесы, раня себе руки. Искал свое место в жизни, уходил в дело с головой, выныривал и делал глубокий глоток воздуха для погружения в другой океан. Слушая отца своего, я кивал и тихонько посмеивался, а позже внимал и притворял его идеи в жизнь. Маму благодарил за смелость характера, жесткие принципы и искреннюю любовь. Огонь и лед смешались, послышался треск, пламя окутало холодные стенки нового мира и родился я.

Тот же огонь, мама, я ощущаю в Фине. Ее движения, взгляд, холодная мимика и горячий нрав так любимы мною, что стоит обнять ее, поцеловать в щеку и потушить свет, сказать на ушко: «хороших снов», как чувствуется полная завершенность, я осязаю финишную черту бесконечного предела, мои мысли чисты, появляется легкость, утихает шум в голове.

Наша Фина пошла в первый класс. Так чисто, тщательно, скрупулёзно, но в то же время легко, светясь изнутри как восход на Мальте, правда, в путь не собирал никого. Луффа занималась прической, я начищал каблуки. Невольно, как слетевший лист с ветки дуба, я вспомнил себя в эти годы. Моя жена улыбалась мне, и, как показалось, мы думали о нашем времени первых звонков. Никогда, нигде, не от чего, я не был так счастлив. Наша дочь уходит в школу. Наша дочь вернется из школы домой.

Люблю вас, папа, мама. Ваш сын Марлотий.

Мамины письма отличались искренностью. Она не стремилась приукрасить текст, написать эффектно, феерично. Я откопала в памяти весточку о подготовке к переезду бабушки и дедушки. Это история в несколько строк:

Здравствуйте, Пихус Шабьевич и Брюфа Апикеевна. Пожалуй, я не так хорошо знаю Вас, как мой муж Марлотий. Сын Ваш не ставил меня в известность о том, что Ваше здоровье ухудшается. Мы готовы Вас принять. Марлотий хочет снять квартиру в многоэтажном доме, чтобы для всех нас хватило места. Надо понимать, что это дорого. У нас не хватит средств.

Обещаю, я уговорю Марлотия убрать лишние книги и освободить дальнюю комнату. Все произведения в этой комнате нами прочитаны. Фина читает мало. Почти совсем не читает.

Люблю вашего сына. Хочу, чтобы всем нам было хорошо. И сделаю это.

С уважением, Луффа.

Глаза налились тяжестью. Я чувствовала, что удобно лежу. Не надо поворачиваться, менять положение ног, перекладывать руки. Впереди меня ждал сон. Ловя себя на мысли, что вновь могу оказаться в ловушке, я полностью расслабилась и оголила ноги — чтобы можно было сбежать. Переходное состояние между реальностью и сном невозможно было уловить, прочувствовать, разглядеть или отметить, поэтому, я привязывала к большому пальцу ноги длинную нитку, а на другом конце был карандаш со жвачкой. Он должен был упасть при любом напряжении. Жаль, что я никогда его не слышала, но все же не сдавалась и продолжала выравнивать его каждый день. Однажды я чихнула, и он упал. Бедный грифель в нем уже давно превратился в труху.

Богатство снов — дело случая. По большей части они неконтролируемы, их разновидность, степень погружения и глубина рознятся столь сильно, что кажется, при рождении кто-то получает одаренного режиссера снов, а кто-то «дай бог» еженедельно довольствуется посредственным сценарием стажера-постановщика.

Я представила горы. Вокруг тишина, слева направо дует холодный ветер, вершины гор усыпаны белым снегом, со склонов сходят лавины. Мысленно собрав кучу снега, я запускаю ком вниз. Он рассыпается. Пока я не открою глаза, могу делать все, что захочу. Я превращаюсь в птицу и взлетаю высоко-высоко, делаю круг и становлюсь медведем. Лечу с дикой высоты и плюхаюсь в огромный сугроб. Мне хорошо. Толстая шкура защищает меня от холода. Как бы чудесно это ни было, удовольствия я получаю совсем чуть-чуть. Достаточно открыть глаза и сказать себе: «пофантазировала и хватит». Другое дело — сон. Не отдавая себе отчета в том, что ты лежишь на кровати, твой мозг воспринимает посредственную фантазию как высокопробную реальность. Я никогда не плавала под водой, держась за спинной плавник дельфина. Не срывала листья акации, чтобы накормить ими жирафа. Знаю, что могу сделать это прямо сейчас. Голова на подушке, тело под одеялом, одна рука на груди, другая у левого бока. «Только бы отключить себя из этого мира», — мечтала я. Ценность фантазии велика только во сне.

Проснувшись, я ощутила резкий вкус крови во рту. Встав на ноги и оглядевшись, я не сразу поняла, что очутилась во сне. «Как же здесь холодно», — сказала я про себя. Вокруг меня плавно кружили белые облака, то приближаясь, то отдаляясь. Со всех сторон меня встречало ясное голубое небо, и только задрав голову вверх я поняла, как я здесь очутилась. Надо мною, окруженный белым ободом кучевых облаков, пульсировал зев космического пространства, с гигантским арахисом вдали.

Опустив голову, я оглядела свою одежду, тело, потрогала волосы и крикнула в пустоту: «Ааа!». Мой голос растворился вблизи губ и отказался лететь дальше. На мне был бежевый длинный плащ, под ним я нашла вязаный белый свитер, на ногах голубые джинсы, а рядом стояли бледно-розовые ботинки. Ступням резко стало холодно, и я обулась. Подошва моей новой обуви крепко сцепилась с медной поверхностью длинной педальной лапки. «Ну что ж, — подумала я. — Двигаться мне можно только в направлении черного пианино». Застегнув плащ, я побежала вперед, пролезла в щель над лапкой и оказалась внутри пианино.

Кругом была темнота, еле слышно сжимались и разжимались пружины шультера и демпфера, ощущался стойкий аромат ели и ее смолы. Ерзая рукой по гладкой стене и осторожно выставляя правую ногу вперед, я медленно начала продвигаться вдаль и вскоре задела головой неизвестную гладкую трубу. С опаской ощупывая ее, я поняла, что это трос. Крепкий, узловатый, но все же трос. Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я схватилась за него, отняла ноги от пола и просто повисла. Владела ли я свои разумом — того не помню, но повисев так с минуту, я крикнула: «ну же!». Трос шелохнулся и узлы его будто налились теплом — я почувствовала его присутствие. Вверху послышалась нота «Ми» и я начала подниматься вверх, доверчиво вцепившись в свой воздушный буксир.

Вынесло меня на еле освещенную площадку. Трос быстро умчался вверх, с хлопком исчез в плотной темноте и предоставил мне теплое, уютное место. На рядом расположившейся двери висела табличка с надписью: «Перед входом снять обувь». Вокруг пахло чем-то приятным. Я попыталась вспомнить, на что похож этот запах, но с первой попытки у меня ничего не удалось. Мотнув головой и на пару секунд задержав дыхание, я снова вдохнула и начала сравнивать витающий вокруг запах с набором запахов в моей памяти. Опять ничего. С третей попытки я уловила еле заметные нотки бергамота, лимона и печеного хлеба. Это не были отдельные запахи, вовсе нет. Здесь было нечто иное. «Охотно поверю, что парфюмер не спал ночами, — подумала я. — Запах очень интересный, захватывающий и харизматичный». На стенах помещения весели подсвечники. В каждом по одной крупной свечи. Пламя от них колыхалось словно парус корабля в шторм, несмотря на то, что моя комната была изолированной и не имела окон.

Сняв ботинки, я повернула ручку и потянула дверь на себя. Тут же ощутив легкое сопротивление, я заглянула в образовавшуюся щель и, замерев с раскрытым ртом, встала на месте. За дверью расположился огромный бассейн. По обе его стороны находились гигантского размера окна. За окнами — голубое небо с белыми облаками. Настолько обширные помещения я видела только на картинках. То были футбольные поля с многочисленными болельщиками, разъяренными игроками и длиннющими флагами разных стран. Безуспешно попытавшись пролезть в щель между дверью и стеной, я раскрыла дверь полностью и услышала вдали бассейна громкий хлопок: «Бум!». Удар был настолько сильным, что у меня заложило уши, а в дали стоявшие стулья повалились на бок. Из скважины в дальней стене хлынул поток воды и пустой бассейн наполнился до самых верхов за считанные секунды. Раскрылись лестницы для спуска в воду, зазвучала приятная музыка. Беззвучно передвигаясь между лежаками, столиками и стеклянными вазами, я начала ощущать жар в теле и только потом поймала себя на мысли, что сон приглашает меня окунуться, сбросить одежду и ощутить прохладу. Первая капля пота скатилась по моей спине, и я сняла пальто. Аккуратно свернула его и положила на пол, просто так. Здесь не было ни пылинки, все было чистым и сверкающим, словно уборщикам выплачивали миллионы за поддержание чистоты. Присев на край бассейна, я по щиколотку опустила ноги в воду и закрыла глаза. Ощущение было таким, будто ноги обвили мягким-мягким полотенцем, а кожа шептала: «хочу еще». Опершись руками о каемку бассейна, я подняла ноги, встала и полностью разделась. Сняла джинсы, белый вязаный свитер, после чего, колеблясь, сняла трусики и лифчик. Оставив горку одежды около стеклянной вазы, я медленно зашагала к воде и, побоявшись резко опускаться в бассейн, направилась к спуску. Взявшись за металлические ручки лестницы, я подалась телом вперед и, медленно, передом, окунулась в воду. От нахлынувшей волны удовольствия я начала терять сознание и контроль над телом. На дне бассейна, в самом углу, я увидела все тот же люк, перемещающийся из сна в сон. Мое сознание растворилось, и я ощутила толчок в груди.

Проснулась не сразу. Было ощущение, что мое пробуждение началось и продолжилось прямо под водой, что ставило меня в тупик и одновременно интриговало, пугало и наводило страх, смешанный с эйфорией. Я оказалась в душе. Сидела в ванной. На меня, сверху, лилась теплая вода, в руках я держала кусок мыла. «Здорово, — подумала я. — Мне страшно, но все равно здорово». Домывшись, я вытерла голову, пригладила брови, почистила зубы и вспомнила про время. «Который час? — промелькнуло у меня в голове». Не надев белья, я выбежала из ванной и зашла в свою комнату. Капли неспешно скатывались с моего тела и щекотали спину, ноги и плечи. Большая стрелка часов указывала на семь часов. За окном — рассвет. «Какой сегодня день?» — спросила я саму себя. На календаре было 28 мая. «А вдруг я не передвигала ленточку?» — продолжила размышлять я. Одевшись, я спустилась на кухню, позавтракала, взяла с собой обед и ушла в школу. Уже там я узнала, что сегодня вторник, поэтому, успокоившись, погрузилась в учебу.

После английского с его прекрасными «sugar», «fools» и «heart» на маленькой переменке мне подмигнула Кауфа. Я взаимно отреагировала, отправив ей скромную улыбку. На философии мы продолжили изучать материалы Дитриха Фона. Прошлись по эмоциональным ответам, таким как улыбка, злость, мимика выражающая печаль. Обговорили, в чем отличия таких понятий как «чувство», «страсть», «переживание». Ценность философии я вовсе не осознавала, иногда даже совершенно не понимала ее, а в некоторых моментах была не согласна с ней. Тем не менее, мне нравилось пересказывать некоторые мысли, темы и установки, наблюдая за тем, как внимательно слушает меня учительница. Она иногда хмурила брови, поджимала губы и поправляла меня, но отметки по ее предмету у меня всегда были хорошими. В основном это были единицы, но и двойкам я была рада (системы оценок бывают разными, см. систему оценок Германии).

Раздался четвертый звонок, и все засобирались в столовую. Убрав тетрадь и учебник по философии, я достала из рюкзака контейнер с овощами и сыром, пакет с хлебом и бутылочку воды. Мне нравилось собирать сандвичи. Главная моя задача — не обронить ни крошки. Осторожно открыв контейнер с красной крышкой, я достала оттуда ломтик сыра и положила его на кусок хлеба, который лежал на крышке контейнера. Затем помидор, три кружочка огурца и еще один ломтик сыра. Мало кто приносил обед с собой. Некоторые школьники вообще не ели, а когда приходили домой, то наверняка накидывались на еду как ошалевшие. Их мне не понять. «Так ведь и желудок погубить можно», — думала я. Съев половину сандвича, я развалилась на стуле и подумала о родителях. «Мои мама и папа, — размышляла я. — Чем они сейчас занимаются? Скучают ли они по мне?». Незаметно, ловко и беззвучно ко мне подсела Кауфа.

— Как ты? — спросила она.

Я посмотрела ей в глаза и снова улыбнулась. На этот раз, думаю, у меня получилось лучше. Всегда жалея о том, что моя улыбка будет незамеченной, я искусственно оголяла зубы и шумно выдыхала через нос.

— Хорошо живу, — ответила я.

Кауфа облизала верхнюю губу и поправила волосы, оголив правое ухо. Мой взгляд тут же приметил ее новые сережки. Это были фиолетовые сердечки с белым камушком по центру. «Мило», — сказала я про себя.

Родители Кауфы были шумными людьми. Я редко гостила в ее кругу, но точно могу сказать, что моя склонность к спокойствию и тишине привлекала Кауфу. Она сама мне об этом говорила. Откровенность и прямолинейность моей подруги чаще пугали меня, но со временем я поняла, что таких людей мало и именно поэтому я ценю ее.

— Ты завтра свободна? — шепнула она.

Я ничего не ответила. Молча жевала помидор и пила воду.

— Раздражаю тебя? Я делаю что-то плохое?

Я мотнула головой. Потом ответила:

— Все хорошо.

Кауфа выпрямила руки и начала рассматривать свой маникюр. На этот раз это были обыкновенные черные ногти. Себе я такой никогда бы не сделала, но ей шло. Иногда мы друг другу завивали волосы, красили ресницы и удаляли волосы там, где самой сложно. Никогда бы не подумала, что могу доверить свои интимные места другому человеку. Со временем я привыкла и это изменило мой внутренний мир. Сказано громко, но уровню громкости нет предела. Иногда один единственный кирпич может повлиять на всю постройку.

Мне нравились черные ресницы Кауфы, красные губы и румяна на щечках. Взгляд ее был уставшим. Иногда я спрашивала ее: «ты устала?», на что получала в ответ: «нет, что ты, почему ты так решила?». Походка ее была медленной, плавной. Ходила она в «одних и тех же» черных колготках. Конечно, она их меняла, по крайней мере, пахло от нее приятно, да и сама она была аккуратной девочкой. Плотные ноги, короткие красивые пальцы, приятно невысокого роста.

Воздушный шар. Да, вы не ослышались. Он становится мягким и приятным на ощупь, когда полежит в одиночестве какое-то время. Его стенки станут чуть сморщенными, прежняя игривость и солнечная улыбка уйдут, а на смену им, не в сторону проигрыша и негатива придут новые черты воздушного толка. Думаю, глупо сравнивать такое, но обнимать Кауфу и гладить чуть рыхлый воздушный шар можно с одними и теми же эмоциями. Что значит «можно»? Так, как делают другие. Так, как нужно и что возносится к идеалистическим установкам. Можно закрыть глаза и, задержав дыхание, начать думать о беззвучном звуке, а затем, с порывом и быстротой трясогузки включить все свои рецепторы и выразить наслаждение голосом, дыханием, объятиями или же поцелуями. Бесконечными, долгими, ставящими под сомнение временные рамки, снимающими ограничения и барьеры.

Доев сандвич, я вернулась за книги. Учебное время подходило к концу.

После уроков я догнала уходящую к остановке Кауфу и предложила ей встречу на сегодня.

— Ты со мной на автобусе поедешь? — спросила она, замерев от счастья.

Кивком головы я дала согласие и предложила своей подруге присесть на лавку под столбом с расписанием и маршрутами троллейбусов и автобусов. Мы ждали номер «А15». Это были светло-коричневые и пузатые малютки. Их легко можно было назвать как автобусом, так и вытянутым автомобилем. Водители «А15» автобусов умещались в крохотной будке, иногда ворчали и кнопкой в центре руля обрушивались на других участников дороги. Получалось так: «бип-бип-бип!». Редко можно было услышать просто «бип!». Не тех кровей были водители автобусов «A15».

Люди один за другим прибавлялись и смотрели вдаль, надеясь увидеть свой номер на лобовом стекле автобуса. Первым был автобус «D8». Какой путь держал он — я не знала. Слышала только, что по городу их всего пару штук и людей в них совсем мало бывает. Это были темно-оранжевые длиннющие тихони, которые могли запросто проехать любую остановку, а водитель при этом даже глазом не моргнет, будто не видит тебя, а только следует своему, неведомому никому маршруту.

Когда двери нашего пузатика открылись, из него, как из спелого стручка гороха вылетели люди и каждый последовал своему маршруту. Кто просто встал и смотрел куда-то вверх, будто считал облака. Странный дедушка с палочкой резво засеменил в сторону магазина детских игрушек. Деловитого вида молодой человек поправил очки в толстой оправе, убедился, что ремень плотно сидит на штанах и, медленно доставая из кожаной папки важный ему документ, направился вдоль главной дороги.

Мест, к большому сожалению, не осталось. Кауфа взяла мои пять пфеннигов, добавила пять своих и передала их водителю, со словами: «два билета». Водитель молча взял деньги, поместил их в специальную прорезь и вновь повернулся назад за новыми монетами своих пассажиров. Кауфа шепнула мне что-то на ухо и направилась к задним поручням. Я последовала за ней. Всю поездку, а дом Кауфы находился в семи километрах от школы, мы стояли и молча смотрели в окно. На третьей остановке я осторожно провела своим мизинцем по кисти своей подруги. Она не среагировала, но как только я вновь заскользила рукой по поручню в сторону ее руки, Кауфа повернулась ко мне лицом, и, улыбнувшись, поймала мой мизинец и всю дорогу не отпускала его. Я ощущала холод ее тела через фаланги и согревала ее своим теплом, отдавая его и вновь восполняя, как будто это любовь. Автобус затормозил, и мы вышли на улицу.

Знала ли я что такое любовь? Не кто-то, не он, ни она, не они, а я? О нет, но я познавала. Сегодня одно, завтра другое. Приходит одна, уходит другая. Где же она? Эта любовь.

Кауфа нажала на кнопку с цифрой «5» и дверь с грохотом закрылась. Жила Кауфа на самом высоком, отдаленном от земли этаже. Дома нашего города были рассыпаны так, будто кто-то высыпал рис из мокрой тарелки в кастрюлю, а затем глянул, что осталось на дне этой тарелки. Некоторые участки были сплошняком усеяны и даже просочиться машинам было сложно. В пятистах метрах от такой кучи домов могло стоять одинокое жилище, где хоть поле футбольное засыпай, а соседи этого крова уже устроили себе огороды, возвели закрытые парники и установили заборы.

Два щелчка в замке и нас встретил кот по имени «Кот». «Сама не знаю, но имени ему никто так и не дал. Это странно?» — сказала Кауфа, когда я впервые пришла к ней в гости. Тогда я ничего не ответила, а лишь погладила кота по спине и почесала его за ухом. В ответ услыхала еле заметное урчание.

— Ты одна дома? — спросила я Кауфу.

Сняв черные туфли, Кауфа ответила:

— Родители уехали на дачу. Горевать ли мне?

Мы прошли на кухню. Я уселась на стул возле батареи и уставилась в окно. Кауфа, заваривая чай, продолжила:

— Мама вообще хочет переехать и жить там. Здесь она чувствует себя некомфортно. Городская суета, машины, воздух, шум за окном ночью. Понимаешь?

Оторвав взгляд от быстро шагающего мужчины в спортивном трико, я отозвалась:

— Не знаю. Родилась я здесь и в деревне никогда не была.

— Совсем-совсем?

— Да, так. Тебе странным это кажется?

Кауфа поставила блюдце с печеньем на стол и, открыв холодильник, спросила меня:

— Может, ты есть хочешь?

Я мотнула головой.

— Фина?

Тут я опомнилась, что Кауфа меня не видит.

— Нет, нет, спасибо. Я дома поем. Меня устроит чашка чая.

Закрыв холодильник, Кауфа сняла с плиты чайник и разлила воду по кружкам. Затем она взяла небольшой кувшин и залила туда кипяток.

— У меня только черный.

Я задумалась.

— Чай? — спросила я.

— Чай, — улыбнулась Кауфа.

Ближе к семи вечера, после игры в дартс и близости при задвинутых шторах, я засобиралась домой.

— Уже уходишь? — произнесла Кауфа.

Моя подруга лежала на краю дивана и поправляла свои черные длинные волосы. «Мне бы такой цвет волос», — думала я, глядя на ее локоны. Ей очень шло длинное каре. Челки она на дух не переносила, а вот уши закрыть и иногда, для кокетства их показывать — ее любимое дело. К тому же, у нее было множество сережек. Сейчас на ней были фиолетовые сердечки с белым камушком. Скоро ли мне придет в голову приукрасить и свои мочки — вечный вопрос. Наверное, я, как и Монойка, находим в своих ушах нечто неприкасаемое, в то же время восхищаясь и любуясь, с блеском в глазах, на серьги в ушах других девушек, своих мам, женщин в журналах моды. На лице ее не было ни одной веснушки. Никакая весна, ни солнце и прочие раздражители, нет, все впустую. «Неужели в этом городе веснушки достались только мне?» — фыркала я носом. На столике Кауфы, куда сейчас присела я и разглядывала свои брови, лежали маленькие зеркальца, тени новой итальянской марки Pupa, салфетки, уже порядком засохшая кисточка для ресниц и еще пятьдесят и сто разных мелочевок для поддержания красоты. Что и говорить, количеством косметических средств Кауфа обгоняла меня и оставляла далеко позади как гоночная машина клубок едкого дыма выхлопной трубы после старта.

— Мне и правда пора домой, — бросила я.

Поймав блуждающий взгляд Кауфы по моему телу, я плавно встала со стула, поправила воротничок рубашки и, прильнув влажными губами к щеке своей подруги, поцеловала ее. Уловив приятный аромат ее тела, я еще раз глубоко вдохнула, вобрав в себя все запахи. Там были и слабые нотки пряной корицы.

— Тебя проводить? — спросила меня Кауфа.

Потянувшись, я ответила так, будто напрашивалась на что-то особенное:

— Только если до двери в подъезд.

Выйдя в прихожую, добавила:

— Меня пугает твой лифт. Я бы вообще по лестнице прогулялась. Идешь себе, ковыляешь. И не застрянешь, не упадешь и не встретишься с чудаком в замкнутом пространстве. Только ты и твои ноги.

— Надоедливый лифт, — ответила Кауфа. — Ночью, когда засыпаю, слышу его скрип.

Преодолев последний рубеж в девять ступенек, я обнялась с Кауфой и на прощание сказала: «Ты меня не забывай, подруга. Думаю, в конечном итоге и ты сдашься, напрасно бросив попытки достать меня из крепкого сна». Я отстранилась и ощутила присутствие чего-то инородного.

— Раньше ты так никогда не шутила, Фина, — прервала меня Кауфа. — С такими глазами как сейчас ты актрисой должна быть.

На секунду задумавшись, я отшутилась:

— Жди первый показ завтра, когда жар солнца спадет. В вечернее пение красношейки с пентаграммой на груди.

Кауфа прыснула и мягко проговорила:

— Иди давай, леди Хепберн.

Погода на улице встретила меня так яро, как громко и озабоченно, вприпрыжку и с поднятым хвостом встречает хозяина его преданный пес. На теплый ветер кубарем обрушился морозный туман, вытеснив все очарование открытых плеч, придорожных лавок, клумб с домашними цветами и редкими кустиками малины. Улетучилось желание купить сливочный вафельный стаканчик мороженого. На коже рук, около груди и на животе, под рубашкой, выстроились в ряд мурашки. Они то появлялись, то вновь уходили, а их дирижером был ветер с запада на восток, с юга на север. Я одернула рюкзак и быстро зашагала в сторону остановки. Кратчайший путь до места отбытия нужного мне автобуса лежал через многоэтажные дома и узенькие улочки. До сих пор не раскрыв тайну сильных порывов ветра, блуждающих меж пятыми и вторыми этажами, спускающимися и уносящими все не приколоченное на дорогах и площадках, тротуарах и открытых полях, я, опустив голову, семенила зигзагами и старалась выглядеть как герой. Мне всегда казалось, что только одна я не справляюсь с порывами ветра и выгляжу в моменты борьбы с воздушными стенами как кисельная баба с косой за спиной. От ударов косы о спину создавалось ощущение, будто волосы хотят тебе что-то сказать. Беспокоятся о тебе, ведут борьбу с твоим желанием или надобностью покинуть теплый, сохраняющий и берегущий прелесть некогда хорошо уложенных рыжих, черных, русых и молочно-кофейных волос.

Я медленно шла, оборачиваясь и оценивая пройденное расстояние. Минула школу единоборств, обогнула стоматологическую клинику, осторожно пересекла дорогу и нырнула во двор, просочившись меж двух красных домов. Дорога здесь была протоптана задолго до появления меня на свет. Шла по диагонали, ровно по центру которой разместилась узенькая лавка. На встречу мне, вдруг ниоткуда, покатилась маленькая девочка, разодетая в розовые тона. Я мельком встретилась с ней взглядами. Ноги ее были обуты в ролики огромных размеров. Катилась неуклюже, хватаясь руками за воздушные столбики и деревья. Дойдя до лавки, я увидала розовые туфли. «Это она их тут оставила», — подумала я. Присев на скамью, я задумалась. Неужели этой девочке не мешает такой сильный ветер? Вбирая в себя кислород, которого так не хватало из-за противных порывов ветра, я мысленно билась о трех путях. Волосы вдруг уловили упавшую сверху каплю, и я отметила про себя: «Здорово. Еще дождя мне не хватало. Что ж. Поливайте меня, сносите с ног. Я ведь бедная Гафинка».

Выбора у меня было три. Первый тот, который может уберечь на время под козырьками домов и подарить ушедшую вдаль хорошую погоду. Второй находился в пяти минутах от меня, был очень даже неплохим, теплым и уютным, но мог стеснить одного человека. Последний был моим домом.

Дождь усилился, из мороси перейдя в боевой режим. Знала бы я, что через пару минут начнется ливень, бежала бы сразу к Кауфе. Под козырьком красного дома было сухо и тепло. Ветер спотыкался о деревья и только его отголоски доносились до меня, моей рубашки и длинных рыжих волос. Коса тихо спала и не беспокоилась обо мне. В голове разжигались дебаты о том, что делать и куда идти дальше. Длинная и мокрая цепь безостановочно оставляла отметины на бревне колодца. Мое решение хранилось в стальном ведре, камни вокруг которого уже начали осыпаться, а количество их неизменно росло и уменьшалось. Ничего не поднять со дна колодца, значит попросту разогреть свой мозг, добавить отметины и вновь крутить ручку, так как ведро сорвалось и теперь плавает глубоко в воде. Даже треснутое, потерявшее ни один литр из источника, это ведро было ценным и несло в себе результат.

Коротко, два раза позвонив в звонок, я поправила мокрые волосы и уткнулась взглядом в глазок. «Придумала повод, наговорив шаману, что нужен ливень и прочее, прочее», — витал во мне негатив. Спустя минуту позвонила еще раз. Быстро нажала и отпустила кнопку звонка. Еле послышалось «бзз». Неловкость нарастала. «Может, музыку слушает или уже спит», — подумала я. Медленно развернувшись, я начала наматывать круги по площадке пятого этажа. Дверь незаметно открылась, и я зашла внутрь. Волосы чуть подсохли, рубашка уже меньше прилипала к телу, но только мягкое полотенце и горячий чай привели меня в чувства.

— Погода намекает нам на что-то? — улыбнулась Кауфа.

На кухне, на мягком стуле около батареи и закрытого окна, было так уютно и тепло, что я чуть не впала в дрему. На мне осталось нижнее белье, а сухие носки дала мне подруга.

— Брат твой скоро придет? — спросила я Кауфу.

В ответ увидала поджатые губы и задумчивое лицо.

— Я за ним не слежу, — начала Кауфа. — Гуляет со своими друзьями и пьет пиво. Он может прийти прямо сейчас, а может пропасть на неделю.

Подняв брови, я засверлила подругу глазами.

— Это на него похоже, — вздохнула Кауфа.

— А что говорит мама? — вставила я.

— Переживает и все твердит, чтобы я оставила его в покое. Мне есть до него дело, так как это мой единственный брат и я хочу, чтобы мы были ближе друг к другу. Не все было так плохо. Еще год назад мы были не разлей вода.

Проглотив большую порцию брусничного варенья, я вспомнила про деда и бабушку. «Их надо предупредить», — подумала я.

— И тут он встретил Коптиса? — сказала я, вернувшись к разговору о брате Кауфы.

Кауфа, достав с полки сковороду, повторила мои слова:

— И тут он встретил Коптиса.

Впервые я сытно ела в гостях. Ничего кроме чая, фруктов и десертов не принимала или же попросту была сыта. «Нет, спасибо, только чай», — обычно отвечала я. «Ужинала дома, поэтому, максимум, что могу съесть, это мандарин с тарелки», — бывало и такое. «Я сыта, но от кофе не откажусь», — редко врала я, чтобы не напрашиваться. Кауфа разбила шесть яиц и поджарила кусочки бекона. Нарезала огурцы и помидоры.

— Приправь салат соусом, — бросила Кауфа, помешивая бекон.

После ужина мы вымыли посуду и одновременно глянули на кухонные часы. Потом повернулись друг к другу и синхронно улыбнулись. «Здорово!» — промелькнуло у меня в голове. В глазах подруги было что-то похожее.

— Жаль, что не взяла с собой нитки и иглы, — сказала я, глядя на огни в других окнах.

— Сколько у тебя всего игрушек? — поинтересовалась Кауфа.

Задумавшись, я почувствовала, что хочу спать.

— Штук десять точно будет, — ответила я. — После пятой перестала считать, так как поняла, что дело не в количестве.

— Правда? — перебила меня Кауфа. — В чем же тогда дело?

Я повела плечами и невнятно проговорила:

— В том, может, что мне это нравится и все тут.

Мои мысли оборвались, а новые не приходили на ум. Потом прошла искра, и я продолжила:

— Мама уже не спрашивает про новые игрушки и про то, как скоро я закончу или начну другую. Первая моя игрушка вышла надменной. Это девочка. Спесивый взгляд, яркие волосы, длинные тонкие ноги. Одним словом — дурочка.

Кауфа тихонько засмеялась, а затем резко поправилась:

— Прости.

Улыбка появилась и на моем лице, и я ответила:

— Ничего, можно и посмеяться. Шила я ее недолго и даже пуговицу на рубашке не доделала. У нее до сих пор виден пупок.

Кауфа подняла брови и добавила:

— Какие это куклы ты шьешь?

Я не сдержалась, и мы звонко рассмеялись на всю кухню. Когда я набирала свой домашний номер, чтобы предупредить близких, Кауфа все еще тихонько посмеивалась.

В десять вечера мы отправились смотреть фильм. На кассете, крупными буквами, было написано «Eraserhead». Кауфа с щелчком закрыла «карман» кассетника Panasonic NV-2000, нажала кнопку запуска и придвинулась ко мне. Свет от телевизора постепенно заполнял пространство, с каждой секундой все четче выделяя контуры наших ног. Пока Кауфа запускала свой домашний кинотеатр, я успела снять джинсы, расстегнула лифчик и спрятала его под штанинами. Устроившись поудобнее на кровати и положив ногу на ногу, я закрыла глаза и стала ждать свою подругу.

— О чем фильм? — спросила я.

Раздался щелчок. Кауфа присела на кровать и дотронулась до моей пятки. Издав непонятный звук, похожий на сдавленный хохот, я одернула ногу.

— Молодой режиссер и его первый фильм, — начала Кауфа.

Она придвинулась ко мне и поцеловала своими мягкими губами мою шею.

— Ужастик, драма, трагедия.

Я открыла глаза и прищурившись спросила:

— Со счастливым концом?

Улыбнувшись, Кауфа ответила:

— Очень на это надеюсь.

Только на следующее утро я поняла, насколько странным и ужасным оказался этот фильм. Пугающим, потусторонним, понурым. В голове запечатлелась грибовидная девушка, младенец вопил, а умалишенная улыбка хозяина одной семьи коварно следила за ходом моих мыслей.

— Гадость та еще, — фыркнула Кауфа.

Я взяла бутерброд с яйцом, понюхала его осторожно, и спросила подругу:

— Ты хорошо спала?

— На удивление, — сказала Кауфа. — Отрывками помню свой сон, но это был не ужастик.

Еще раз понюхав бутерброд, я поинтересовалась:

— Что же в нем было? В твоем сне.

— Если не хочешь, то я съем, — бросила Кауфа.

Пожав плечами, я предложила:

— Разрежем напополам?

Позавтракав, мы по очереди приняли душ и отправились на учебу. Моя подруга ежедневно мылась в шикарной ванне. Штора, закрыв которую я оказалась в помещении класса люкс, крепко держалась на блестящих кольцах тяжелого стального прута. «Я бы здесь жить осталась», — подумала я. Смочив тело, я растерла себя жидким мылом и включила хороший напор теплой воды. «Волосы мыть не буду», — озвучила в голове свои мысли. Долго задерживаться в темноте не получалось. На секунду закрыв глаза, я не своей волей воссоздавала детали нового сна. Ужастик отзывался в основе моего сценария, где, как и обычно, меня ждало черное и теперь уже мерзко смердящее пианино. «Отголоски фильма, как же», — вздыхала я.

На этот раз все происходило до крайности нелинейно и было четкое ощущение, что кто-то меняет изложение реальности на ходу. Жонглирует группами, подменяет детали и вносит изменения в общности.

Я стояла и читала книгу. Не сидела, не лежала, а именно стояла, что было для меня необычно. Мой взгляд был прикован к одному единственному слову, но в то же время я читала соседние строки. Быстро, не улавливая смысла, как бешеный сейсмограф во время толчков земной коры, я перелистывала страницы, в центре которых значилось одно единственное слово «Люк». От этого слова веяло чем-то дурным, голова переставала думать, и, казалось, что я должна была закрыть эту книгу и пойти дальше. Заставить себя проснуться и в очередной раз пообещать себе не смотреть ужасы. «Здесь нет помощи, — пришло мне в голову. — Столько снов, а помощи нет». В страхе потерять рассудок и больше не проснуться, я произнесла центральное слово, и механизм повернулся. Раздался гудок поезда. Протяжно, грузно, до боли одиноко.

В моих руках оказался ключ. Длинная ручка и множество выступов на конце. Я присмотрелась и заметила надпись на бирке. «Versuchen oder Schlaf». Как на выставке, передо мною, в ряд, расположились вырезные люки. Они перемещались и каждый из них обладал индивидуальным запахом. Сладкий мед, свежая трава, жженый сахар, лимонный сок или же пряности в виде лаврового листа, черного перца. Присев на корточки, я попыталась сосредоточиться на одном из люков и тут же ощутила толчок ключа. Это был люк номер «19–05». Неброский узор по центру крышки, длинная ручка и выпуклость в середине. Сколько я не старалась, ключ даже на миллиметр не вошел в скважину. Подняв голову, я сосредоточилась на другом, уже отдаленном люке, ручка которого напоминала сломанную кость. Люк покорно устремился ко мне, щелкая скважиной. «А ты красивый», — подумала я. Крышка отполирована, узор законченный, утончённый. Единственное, ручка его треснула и была удивительно сухой. «Будто не металл, а часть человеческого тела», — промелькнуло у меня в голове. Со второй попытки мне все же удалось вставить ключ, но повернуть его, к сожалению, не получилось. Третий люк отличался размерами. Его запах напомнил мне жженые рыжики. Ключ так же отказывался помещаться в скважину. Четвертый люк вечно крутился на месте, поэтому я оттолкнула его и отметила взглядом следующий. С пятым и шестым приключился казус — замочные скважины на них отсутствовали. И только на седьмой попытке мне выпала удача. Медленно вставив свой единственный резной ключ, я повернула его и услыхала звонкий щелчок. «Тцынь», — послышалось. Взявшись за ручку, я заметила, что на этом люке нет номера, а вместо него вырезана надпись «Schlaf». «Я и так во сне», — подумала я. Неторопливо открывая крышку, я поймала себя на мысли: «Может, я не права. Может, мне надо было стараться?».

Под крышкой было нечто в виде пудинга. Смесь не бурлила, не подавала признаков жизни, но дотрагиваться до нее и тем более пробовать на вкус я не хотела. Приблизив к ней руки, я услышала волнами доносящееся до меня шипение остальных люков. Они будто говорили мне: «Не повинуйся, будь сильной». По правде сказать, желания закрыть крышку не было, ровно, как и дотронуться до смеси. Побудило меня совершенно другое. Мой фрактал вернулся и начал играть Листа. Громко, не щадя клавиши, с целью вновь напугать, вселить страх и смятение. Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я коснулась рукой до смеси и ощутила резкий химический запах. Люк мгновенно расширился, и я очутилась в другом помещении. Перед тем как проснуться, я прочла надпись на несущей стене: «Danke». На меня уставилась камера, огонек которой ритмично замигал, а затем загорелся зеленым. «Меня заметили», — пронеслось в голове.

— Кауфа, осторожнее, — пробормотала я. — Ты попала на меня своим лаком.

— Извини. Сильно зацепила? — повернувшись ко мне лицом, моя подруга выразила сожаление и хотела было подойти, обнять меня.

— Постой. — На секунду я ощутила отрыв от реальности, возникла пауза и мой взгляд переместился на входную дверь. — Подожди немного. У меня такое ощущение, что я еще не проснулась. Все какое-то смазанное и непостоянное. Мне надо вымыть лицо и сполоснуть рот.

Держа маленький баллончик в руке, Кауфа посмотрела на меня и что-то шепнула. Черты лица ее медленно стирались и вновь вырисовывались, подобно приливу и отливу морских волн.

— Поверни ручку на кухне. Я отключала холодную воду на ночь.

Я оказалась возле раковины. Пошарив руками по стенам, окликнула Кауфу:

— Синяя ручка?!

В это время мое подсознание разделилось пополам, отведя вторую его половину на описание восхитительной ванной комнаты. Мягкий, обволакивающий потолочный свет. Пленительно звенящие кольца дорогой шторы. Оливковый гель для душа с мандариновым соком, настоем виноградных листьев и эфирным маслом бергамота. Теплая вода, обволакивающая каждую клеточку тела.

— Она самая. Ходит туго, так что приложись основательно!

Я натужилась. Вцепилась пальцами и изо всех сил надавила на уходящую вниз педаль. Выхлопная труба приглушенно захлопала и мой байк умчался за горизонт. Линия, разделявшая границу открытого поля и бесконечный небосвод, дала слабину и из ее створок полилась вода. Теплая, и, что оказалось правдой, обволакивающая каждую клеточку моего тела.

— Сработало! — кричала я. — Буду через двадцать минут!

— Отлично! — отозвалась Кауфа. — Я пока поставлю чайник и открою овсяное печенье!

Вода омывала мое тело и согревала меня. Аромат мандарина вскружил мне голову и перенес так далеко, так быстро и внезапно, как не перемещаются электроны по медным проводам, в поисках стеклянной лампы с вольфрамовым сердцем в груди.

Я открыла глаза и взглядом впилась в блестящий смеситель, по пути изменяя градус обзора, целясь в нечто потустороннее, соседнее с ванной комнатой. Это была сцена. Крохотная, со спертым воздухом. Шумными, но искусственными зрителями по команде хлопающими синтетическими ладонями. На сцену вышла невысокая белая девушка. Странная голова, милая улыбка, звонкие каблуки. «Сцена из фильма, не иначе», — вспоминала я.

Закрыв кран, я взяла с полки свежее полотенце и собрала им все капли с тела: с рук, со спины, за ушами и между пальцами ног. Вернула белье на свое место, скрепила лифчик и, напоследок посмотрев в зеркало, решила было вернуться к Кауфе.

— Что?! — сказала я про себя.

Мне стало очень страшно, и я чуть не упала в обморок. Удачно ухватившись за раковину, я присела на корточки и уставилась взглядом в пол. В груди что-то сжалось, и я вытянула ноги, удобнее расположившись прямо на коврике холодного пола. Когда я встала, отражение вернулось на место, и я наконец вышла из ванной.

На завтрак я съела залежавшийся бутерброд с яйцом. Выпила кружку горячего зеленого чая. Кауфа подогрела молоко и вылила его в миску с хлопьями. Громко причмокивая, она то и дело собирала капли улетавшего молока тонкой салфеткой.

— Со мной сядешь за парту? — спросила меня Кауфа.

— С тобой? — не поняла я.

— У тебя ведь нет учебников.

Я огорченно кивнула, добавив:

— И тетрадей.

Пять этажей в скрипучем лифте. Целый час на автобусе, температура в котором росла каждые сто метров, пока окончательно не срубила одного из пассажиров, состояние которого, по словам кондуктора, изначально было подкошено спиртными напитками. «Да он даже не знает, где находится!» — слышалось. Мы вышли на восьмой остановке и дальше пошли пешком. «Вечные пробки!» — бурчала Кауфа.

Утренняя суматоха шла своим чередом: уличный двор заполнился юными ребятишками начальных классов, парадная дверь безостановочно крутилась будто огромный флюгер, отданный на растерзание сильным ветрам, гардеробы были похожи на безнадежно забытые уборщиками складские помещения с отбросами непригодных фруктов и овощей.

Просочившись меж двух задир, мы, поспешно шагая, зашли в туалет. Внутри было пусто. Все пять кабинок были чуть раскрыты, вокруг стоял легкий запах моющего средства. Я подошла к зеркалу, окинула вымышленное лицо быстрым взглядом, медленно наклонила голову и вцепилась в вентили холодной и горячей воды. Успокоилась и настроила теплую воду. Кауфа все это время смотрела на меня: облокотилась о стену и оглядывала меня с ног до головы. «Влюбилась, что ли?» — задумалась я.

— У тебя есть прокладка? — неожиданно прошептала подруга.

Я повернула голову в сторону Кауфы.

— Две штуки. Одну дать?

— Выручи, да.

Я открыла сумочку и, протянув желаемое, спросила, указав пальцем на висящий шкафчик около двери:

— Этими не пользуешься?

— Дешевка, — брезгливо фыркнула Кауфа, будто уловила безвкусный парфюм.

— Спасают, когда деваться некуда.

— Да «спасалась» я ими однажды.

— И как?

— Как? — Голос Кауфы едва заметно изменился: слышалось напряжение, внутри которого зарождался смех.

— Все, молчу. Не носила бы я их с собой, если бы все было так чудесно. — Я повернула вентили в обратную сторону и оторвала пару бумажных салфеток. — Подожду тебя в гардеробе.

— Спасибо.

— Пожалуйста, — прошептала я еле слышно.

Вышла в коридор. Оставила туалет позади себя. «И она ничего не заметила? — размышляла я. — Так долго смотрела на меня и даже не заикнулась?». Я хотела кричать, сорваться и выбежать из школы, мимо дома, вдаль, к Монойке. Чувствуя дрожь, которая овладела моим новым телом, я мысленно перенеслась на семь часов вперед.

— Ты дома? — сказала я в пустое пространство. — Если ты окажешься здесь, то я не отпущу тебя и останусь с тобой навечно.

В дверь постучались.

— Монойка? — отозвалась я.

— Я потеряла ключ! — послышался крик за дверью.

Осторожно переступая с ноги на ногу, я медленно приближалась к входной двери. Первый шаг — поиск места для ямы, второй — укладка, третий — тяжелые листья. За створкой глазка были четкие контуры, плавные движения, хронометражная линейность.

Приблизившись к створке дверного глазка, я сконцентрировалась на его маленькой ручке. Крохотная, неприметная, больше похожая на плохо срезанную ветку дерева. Другими словами — нелепый сучок для невесомой дверцы в мир скрытного наблюдения.

— Там есть кто-то? — продолжала кричать Монойка. — Фина, это ты? Мне говорили, что больше никого не будет.

Пошел отсчет времени. За стеклом рыхлый, сыпучий песок. Одна песчинка среди тысяч других — подмена деталей.

— Слышал! — кричали за дверью. — Я ведь все слышал!

Я отодвинула глазок и не поверила своим глазам.

— Не откроешь сейчас и я мигом достану ключ!

За дверью никого не было. Насколько это возможно, я вертела глазами из стороны в сторону, но тот, кто пытался попасть в комнату, здорово маскировался.

— Что за день! — завопил некто. — Вечно я все забываю!

Мне стало не по себе и я села на пол, прислонившись спиной о стену. Повернула голову в противоположную сторону от двери и уставилась в абсолютный ноль. Ни света, ни красок, ни темноты. Движения отсутствовали, статичностью растворилась.

— Вы меня не видите? — поинтересовался незнакомец. — Меня нет, но голос доносится до ваших ушей. Я угадал?

В дверь еще раз постучали.

Я не реагировала.

— Больше я стучать не буду! Я вовсе не удивлен, нет, что вы! — разговаривал кто-то, пока я медленно тянулась к ручке двери. Что-то подсказывало мне, интуиция или другое чувство, функционирующее без анализа — незнакомца нужно впустить.

— Ответьте мне! — настаивал голос, будто от меня зависела его жизнь. — Спите вы сейчас или бодрствуете? Чувствуете боль или безразличны к ней? Способны к размышлению или же ваша реальность кем-то уже задана?

Я повернула ручку и оказалась в другом помещении. Надпись «Danke», камера с зеленым огоньком — все на месте.

Мнимое или реально существующее. Вызывающее сомнение или неоспоримое. Осязаемое, а значит несущее в себе качества твердости, растяжимости, упругости или же иллюзорное, наводящее ложные представления и дурман, сбивающий с толку.

— Давно я хотел уходить отсюда! — раздался голос, идущий из другого помещения. — Все это скучно, даже противно, без уважения и будущего!

Сделав пару шагов, я поняла, что на мне все те же бледно-розовые ботинки. Нога в них сидит плотно, чувствуется защищенность, но при этом они легки и проворны, особенно, когда дело касается быстрых перебежек. Плаща на мне не было. Остался один вязаный свитер, завернутый до груди. Встав около большого зеркала, края которого уходили далеко вниз и вверх, а по краям были украшены желтой рамкой, я стояла и рассматривала свое лицо, тело, волосы.

Большие зеленые глаза с короткими ресницами. Утопленная спинка носа с множеством веснушек. Малиновые губы, широкие скулы и круглые уши под прядью рыжих волос. Небольшая грудь. Крепкие объемные бедра, компенсирующие отсутствующую талию. Вздернутый, смешно выпирающий пупок. Конические пальцы рук, мясистые предплечья, нелепо выпирающие колени и широкие ступни ног.

— Никаких модификаций, что вы! — продолжил свой монолог незнакомый голос.

Я села на рядом стоящий стул и посмотрела в окно. За стеклом расположилось огромное помещение с различными приборами и машинами, кранами и конвейерами.

Отделаться от мысли, что я нахожусь в неизвестном помещении, где изредка появляется загадочный голос, получалось с трудом. Можно было встать и спуститься вниз, по крутой лестнице, где хаотично моргал свет. «Даже и в этом мире неполадки со светом», — подумала я.

За моей спиной находилась приборная панель. Доступ к ней, на удивление, был открыт. Встав со стула, я подошла и начала разглядывать ее. По бокам множество кнопок, отмеченных вырезными табличками. Несколько переключателей и круглые отверстия, похожие на розетки. Центр панели был выделен для размещения какого-то модуля, судя по контактам в глубоких пазах. Мне захотелось навредить, отомстить миру за то, что творится в моей голове, дать сдачи, выбраться из этой системы и вернуться в привычный мир. Я нашла кнопку с надписью «Сброс» и с силой нажала ее.

— Экспонат! — вновь послышался крик.

Я обернулась на источник голоса.

— Какой еще экспонат? — разозлилась я. — Что это за место? Выпустите меня!

Я захлопнула дверь панели и, взяв стул, на котором недавно сидела, швырнула его изо всех сил в окно. Не долетев до цели, стул повис в воздухе, а потом опустился обратно, на прежнее место.

— Наклоните голову вниз! — прокричал голос. — Тот, кто с вами разговаривает, совсем мал!

Замерев на месте, я опустила взгляд на пол и еще долго не могла поверить своим глазам. На полу стоял маленький человечек, совсем как в сказках, в книгах, в истории о путешествиях Гулливера.

— Только не падайте, прошу вас! — улыбнулся человечек.

Подпрыгнув на месте, он добавил:

— Мне вас трудно будет поднять!

Затем осекся.

— Не поднять вовсе! Слышите? Совсем не поднять!

Рукой нащупав стул, я села и вдохнула полной грудью. Свитер мягко заскрипел от поднявшейся грудной клетки.

— Я вам сейчас все расскажу! — засуетился человечек. — Это хорошо, что вы на стул сели!

Глазами впившись в коротышку, я выдохнула, но рот закрыть уже не могла.

— Слышно? — кричал человечек. — Вам слышно?

Почесав голову, он махнул рукой и продолжил:

— Кричать приходится! Знаете, как это тяжело? Дело ведь в том, что я забыл рупор! Я бежал сюда и обронил его в другом помещении! Он укатился и застрял между трубами, тут, недалеко!

Человечек изобразил руками трубы, затем рупор. Потом встал со своего маленького стула и замахал руками, изображая быстрый бег.

— Да я смеюсь, что вы! — заметив мой ошеломленный взгляд, засмеялся человечек. — Зовите меня Пять!

Я нахмурила брови в недоумении.

— Меня так зовут, представляете? — ответил Пять. — Мой сундук вам попался первым, вы помните? С длинной ручкой и выпуклостью посередине!

Человечек показал пальцем на свой нос. Длинный и с выпуклостью посередине.

— Да, я помню, — наконец ответила я.

Пять улыбнулся.

— Чудно! — в ответ крикнул он.

Мне стало грустно, и я тихо сказала:

— Хочу домой. Вы поможете мне попасть домой?

Человечек несколько раз кивнул и начал свой длинный рассказ:

— Сейчас вы находитесь во сне. Да, вы спите. Я не шучу и даже мыслей таких не было, но все же это ваш сон. Тело ваше дома, под одеялом, голова на подушке, а в животе кусочки груши. Вы приняли душ, почистили зубы и легли спать. За окном ночь.

Набрав воздуха, Пять продолжил:

— Но ведь странно все это, не так ли? Сон такой ясный и четкий! Вы можете разглядывать детали, нажимать кнопки, кидать стулья и разговаривать с другими людьми!

Успокоившись, я поймала себя на мысли, что коротышка излишне устает, напрасно повышая голос. Перед тем, как взять его на руки и переместить на стол, я задала ему логичный вопрос, от страха чуть заикаясь:

— Как я сюда попала? Ведь я была в школе! Закрыла дверь в туалет и вышла в коридор!

Человечек вскочил со стула и завопил:

— Пожалуйста, нет! Уберите руки!

Я и не заметила, как ловко схватила его за рубашку, с желанием усадить на ладонь.

— Вновь! Ко мне вновь тянут руки! — кричал Пять. — Был тут один мальчишка, видал я его! Сжал меня крепко и даже не извинился!

— Мальчишка? — удивилась я. — Какой мальчишка?

Тут человечек пристукнул ногой и скрылся. Он растворился в стенах комнаты, свет в которой на мгновенье ослаб, вызвав за собой противный сигнал тревоги. «Р-р-ринь!» — пронесся механический гул по низкому потолку. От испугу пригнувшись, я уловила в дали коридора звук открывшейся двери. Вслед за вторым сигналом послышались шаги. Нарастающие, неспешные, несущие в себе непреодолимый страх, отзывающийся в содрогающейся челюсти. «Надо бежать!» — пронеслось у меня в голове. Не разгибая ног, я огляделась, и, не найдя ничего лучше, приняла решение открыть ту самую дверь, войдя в которую, я оказалась здесь, в механическом помещении с коротышкой по имени Пять. Собравшись, я разогнулась и подалась вперед, но тут же почувствовала сильную боль в затылке, будто кто-то схватил меня за волосы.

— Нет! — закричала я. — Отпустите меня!

В моей голове что-то булькнуло. Вырвалось наружу и упало на твердую поверхность, словно это был желток, медленно вытекший из трещины в скорлупе яйца, а затем упавший на диск сковородки. Сновидение встретилось с реальностью, пролетев сквозь дрему.

— Фина! Любимая моя! — слышался ласковый голос. — Бабушка сообщила, что тебе нездоровится, поэтому мы с папой приехали раньше. Взяли билеты на ближайшее число, и, что не может быть чудесным, завтра воскресенье! Соберемся всей семьей и поедем в парк развлечений, как ты хотела. Помнишь?

— Воскресенье? — сонным голосом ответила я.

Я почувствовала мамины губы на своей щеке. Мягкие и теплые.

— Ты ничего не помнишь? — улыбалась мама, сквозь слезы нашептывая ласковые слова. — Папа рядом, все в порядке. Сейчас я принесу тебе молока. Ты хочешь пить?

Я кивнула.

— Где чего болит? — услышала папин голос. — Коленки? Ноги? Живот?

Протянув руки, я обняла папу и уткнулась в его плечо. Крепкое и уютное.

— Вновь приснилось пианино? — спросил меня отец.

Мотнув головой, я ответила:

— Пианино исчезло. Вернее, отошло на второй план. Была бы я рада, но, увы, на смену моей прилежной подружки пришло другое существо. Небольшого размера, точнее даже, крохотное. Безобидное, но тревожное. Мне трудно сейчас подбирать слова, папа, могу только сказать, что сегодняшний сон был на удивление подробным. Я никогда не ощущала нечто подобное. Вот ты, папа, вел диалог во сне?

— Скорее нет.

— Не помнишь?

Папа метнул взгляд в окно и раскрыл рот. Этим он напомнил мне саму себя. Взгляд рассеянный, словно танец сонной балерины. Крылья носа слегка раздуваются, будто от волнения.

— Фетула вел диалог.

— Этот мальчишка?

Папа чуть усмехнулся.

— Ему пятнадцать.

— Все равно мальчишка, — отрезала я.

Невольно задержав взгляд на папиной руке, я продолжила:

— При чем здесь Фет?

— Он мне встретился сегодня.

После этих слов папа погрузился в молчание.

— Неужели он выходит на улицу? — спросила я папу.

— Чаще, чем ты думаешь.

— Да ну.

— Перестань, — начал отец. — Он тебе нравится.

— Хватит! — резко оборвала я папу, толкнув его в бок.

Спустя пять минут в дверь постучались. Тихо, но неуклюже, кажется, ногой.

— Я принесла теплое молоко, — сказала мама, поставив поднос на табурет возле моей кровати. — Еще печенье и дольки мандарина.

Мама присела рядом со мной, поправила одеяло и обратилась к папе:

— Милый, оставь нас на минутку.

— Нужен буду, меня найдете, — ответил Марлотий, тихо закрыв за собой дверь.

— Где папа поранился? — тут же шепнула я маме.

Мама протянула мне руку и показала точно такую же рану.

— Вы играете так? — удивилась я.

— Это лечение.

— Кто же так лечится?

— Бабушка и дедушка тоже наносили себе такие ранки, — объяснила мама.

— И мне сделают? — поморщилась я.

— Ты пока маленькая.

— Вовсе не маленькая! — оборвала я маму.

Я еще долго разговаривала с мамой. Обсудила с ней учебу и тот день, когда осталась у Кауфы из-за сильно дождя. Рассказала ей про странные ощущения, которые начали одолевать меня в последнее время. Старалась передать то, что чувствую. Как сон наполнился деталями, а реальность накрылась пеленой. Не забыла про пианино, сказав, что оно отошло на второй план. Мама, конечно, тут же обрадовалась, но затем ее взгляд вновь потускнел, когда я описала крошечного человечка.

— Он такой же ужасный? — спросила мама.

— Вовсе нет, — покрутила я головой.

Выпив кружку молока, я подвинулась и пустила маму к себе. Забравшись с ней под одеяло, мы шутили и щекотали друг друга. После очередной шутки у меня заурчало в животе, и я поинтересовалась:

— Что у нас на обед?

— Индейка, — улыбнулась мама, оголив верхний ряд белоснежных зубов.

Заправив постель, я взяла чистое белье и отправилась в душ. Пока мылась, вспоминала папины слова о Фетуле. «Неужели он бывал в таком сне, — думала я. — Завтра спрошу у него».

Прошла уже, наверное, вечность, а я все стояла под теплым потоком воды, гладила живот, смывала остатки геля между пальцами ног, выравнивала полоску рыжих волос и всячески предавалась неспешному пению. Игриво мычала или хихикала, вспомнив что-то забавное. Переступала с ноги на ногу, корча из себя бравого солдата морского флота. Мне стало скучно, и я развернулась, отдав граду воды поясницу. Капли с легким постукиванием омывали мое тело. Затем, одна за другой, как рыбы в нерест, стекали по ягодицам и коленям. Я стояла в образовавшейся луже и подбрасывала мыльную воду пальцами ног. «Пора выходить», — подумала я. Опустила кран, смахнула с себя капли, отодвинула штору и встала на коврик. Не найдя своего полотенца, стянула с трубы мамино и тщательно вытерлась. Сполоснула под краном бритву, почистила зубы, осторожно подравняла брови и, надев чистое белье и сверху накинув халат, вышла из ванной.

— Фетула? — сказала я неосознанно.

— Хорошо помылась? — послышалось в ответ.

Взгляд расфокусировался и начал биться между картинами моего дома и столиками кафе «Булочки на пару». Фетула вышел на первый план, мама на второй. Чтобы не упасть в обморок, я закрыла глаза и присела. Стула подо мной не было, поэтому я здорово шмякнулась об пол.

— Фина! — закричала мама, будто увидела меня при смерти.

С кухни послышался дедушкин голос:

— Куда ты мчишься? Тебе нельзя так быстро бегать!

Фетула крепко схватил меня за руку и начал повторять следующие слова, словно читал молитву:

— Маме скажи, чтобы плеснула в тебя водой.

— Фина!

— Пусть мама плеснет в тебя водой! — не переставал кричать Фетула. — Слышишь? Это сон! Ты сейчас дома, Фина, не в кафе!

Он схватил меня за руку и не отпускал.

— Слышу! — отозвалась я. — Плесни в меня водой!

Через секунду я оказалась в гигантском океане. Мои волосы промокли, с кончика носа капала вода, глаза щепало, горло извергало остатки теплой воды. «Не промокаю под водой, — пронеслось у меня в голове. — Как такое возможно?».

Меня уложили обратно в постель и принесли горячего чая с медом. До своей кровати я добралась на крепких папиных руках. Казалось даже, что меня несет могучий великан, руки которого налиты сталью, глаза которого огнем пылают, но это был всего лишь мой папа. «Фантазерка», — сказала я сама себе.

— Тебе бы книги писать, — сказал отец ласковым ироничным голосом.

— Это еще почему? — удивилась я. Затем повернула голову в бок и увидала маму. Она вцепилась в меня взглядом и спросила:

— Кто же заказывает блины на выходе из ванной?

— Блины? — совершенно растерялась я.

— С черникой, — добавила бабушка, похлопав меня по животу.

Я полностью накрылась одеялом и еще долго не вылезала из-под него. Вспомнила Фетулу и запах свежих пирогов в округе. Глубокое дыхание, озабоченный взгляд, пружинистые волосы. «Это и вправду был Фетула», — не могла поверить я.

— Это не я упала! — закричала я, вскочив с постели. — Фетула меня толкнул, а потом сказал, чтобы меня водой облили!

Папа, дедушка, бабушка и мама застыли, словно ожидали птичку перед фотографией.

— Смешно вам? — обозлилась я.

Бабушка охнула.

— Что? — удивленно спросил дедушка, поглядывая на свой живот.

— Уже давно отлетела, — сказала бабушка, кинув взгляд на отсутствующую пуговицу на рубашке дедушки.

— Куда? — забеспокоился дедушка.

— Довольно! — крикнула мама. — Нашей дочери нездоровится, а вы тут о пуговицах!

— Я позвоню Перистокраевым, — отчеканил папа, собравшись выйти из комнаты. — Вечером к тебе придет Фетула, дочь моя.

— Только если в кафе! — возразила я, вспомнив чудесный запах карамельных булок.

Я еще долго лежала, уткнувшись лицом в подушку. Когда запах кислорода иссяк, я поднялась и уставилась на недошитую куклу. В комнате больше никого не было.

— Эй, девчушка, — сказала я маленькой даме в красном наряде. — Ты как там?

Кукла молчала. Ее голубые глаза были широко распахнуты. Так, словно она очутилась на краю света. Ресницы у нее длинные, пушистые. «Вот бы мне такие», — мечтала я. Эта кукла лежала на столе уже месяц. Дни, недели, ночи, рассветы уходили на подбор тканей, ботиночек, пуговиц и крапинок для индивидуальности кожи. Рукодельный набор подарили мне еще в прошлом году, всей семьей. Не знаю, сколько было вложено в этот подарок, но количество деталей, где числились даже уши, было запредельным. Я представляла семя хирургом, затем модельером. За целый год я сшила около пятнадцати куколок. Хорошеньких и не очень, милых и угрюмых, модных и скромных.

— Обед стынет! — донесся голос с кухни.

Не ожидав привычного бабушкина зазывного, от которого даже у дедушки стучит в ушах, я мигом вскочила со стула и побежала на первый этаж, оставив голубоглазую куклу наедине с ужасным пианино. После долгожданного обеда я отправилась обратно в постель. Во рту еще оставался привкус жареной картошки, но даже полоскать зубы отчаянно не хотелось. Навалилась приятная усталость, живот довольно пробурчал и принялся за свое дело. Закрыв глаза, я постаралась уснуть.

Вечер сменил беспокойное утро и размеренный день. Мухи и бабочки уснули на окнах, лапками прицепившись к невидимому барьеру. Тень от моего спящего тела растворилась в общем полумраке отдохнувшей от солнца бесцветной природе. «Дэнс, Дэнс, Дэнс», — танцевало солнце. Оно раскрывало зелену молодых побегов, красоту алых листьев клена и наполняло красками плывущие по небу облака.

Спала я крепко и долго, будто сном руководил кто-то другой: отвел на высокую гору, постелил свежую постель, накрыл воздушным одеялом и сладко поцеловал. Некий волшебник создал атмосферу для упоительного отдыха.

— Пора, — шептал папин голос. — Он ждет тебя. Стоит за дверью и хочет войти, представляешь? Я говорил ему, что ты отдыхаешь, а он все твердил, что это не так.

— О ком ты говоришь? — сквозь сон спросила я папу. Затем осторожно открыла глаза. Даже от малейшего света ночной бра ужасно кололо в глазах. — Пора в кафе? Там Фетула?

Попросив папу подождать за дверью, я встала с кровати и сняла пижаму. Стоя возле шкафа с одеждой, я разглядывала себя в зеркало и поправляла волосы. «Вот растяпа! — подумала я про себя. — Расческа ведь в ванной!». Когда Фетула постучал в дверь, я стояла на пороге, одетая в летнее вечернее платье. Плечи у него закрыты, рукав моей любимой длины — чуть выше локтя. Коленки скрыты, на талии неброская лента. Цвет коричневый. Ради забавы понажимав на белые кружочки, которые расположились по всему платью, я медленно открыла дверь и тут же отозвалась:

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, — улыбнулся Фетула, угодив прямиком в краску.

Мы оба замолчали. Я приметила синюю бабочку на его шее.

— Идешь со мной в кафе? — вторгся в тишину Фет.

— Идешь, — шутливо ответила я.

Закрыв за собой дверь, я заглянула в ванную. Причесала волосы и быстро почистила зубы.

Папа отворил нам уличную дверь и завел песню про осторожность и внимательность. Он косо посматривал на Фетулу, словно меня здесь и вовсе не существовало.

— Марлотий Зенирович, — ответил Фетула, чуть запнувшись. — Мы с Финой идем в кафе. По кружке кофе выпьем.

Мой папа похлопал по плечу собеседника и откашлялся, пробубнив что-то.

— Кафе это здорово, — сказал он, погладив себя по щетине.

— Долго не гуляй, — услышала я мамин голос. — Тебе еще уроки делать.

— Завтра выходной! — крикнула я в ответ.

— Без разницы! — возразила мама, добавив мягкости в голос.

Фет хороший парень. Говорю это, потому что давно наблюдаю за ним. В школе его постоянно сравнивают с его братом — с Фиго. Быстрый, отзывчивый, как солнце горящий мальчуган. Фетула не такой. Совсем непохожий на своего брата.

— Есть новые куклы? — спросил Фетула, когда я в третий раз вопросительно посмотрела на него.

— Тебе правда интересно? — удивилась я.

— Конечно, — тут же отозвался Фет.

Я согнула руки и в предвкушении хорошего диалога растерла ладони.

— Моя голубоглазая осталась лежать в одиночестве, — сказала я, вспоминая очертания моей новой куклы.

— На этот раз глаза голубые?

— Решила, пусть будет так.

Фет сунул руки в карманы брюк и продолжил, будто чувствовал, что тишина нас погубит:

— Дала ей имя?

— Это просто кукла, — ответила я, отмахнувшись от надоедливой мухи. — Я ни одной не давала имя. Ты ведь помнишь это.

— Как на счет небесной девочки? — предложил Фетула, после долгих раздумий.

— Ты даже ее не видел!

— Покажешь?

— Ну уж нет, — оттолкнув Фета этими словами, я быстро зарылась в себя.

Одновременно показав друг другу язык, мы едко улыбнулись, по очереди закрыв глаза. Мелкие камушки под нашими ногами звонко перетирались между собой. Быть может, они точно так же обменивались впечатлениями, не вербально общаясь друг с другом. Соперничали, кто громче перекатится под каблуками туфель. Соревновались по структурным признакам. Твердые, но гладкие камушки Фетула обходил стороной. Мне же, как назло, в туфли залетали мелкие и рыхлые кусочки глины.

— Белое перышко! — вдруг закричал Фет, быстро побежав в сторону колодца.

Я замерла на секунду. Казалось, что кот подавился гигантской мышью. Изо рта его торчал длинный хвост и кружился по часовой стрелке. Фетула быстро схватил кота за шкирку и стащил его с лавки.

— Ну же! — кричал Фет. — Выплевывай этого дурацкого червяка!

Белое перышко когтями вцепился в грудь Фетулы и бурно срыгнул черную слизь. Лапы кота ослабли, живот содрогнулся и обмякшее тело его рухнуло вниз.

— Что с ним? — крикнула я, в ответ тут же услышав жалобное мяуканье.

— Уже который раз он пытается съесть землю, — поглаживая кота ответил Фет.

Я подошла ближе. Белое перышко крепко спал. Втянул живот и подогнул лапки.

— Так жутко, — подумала я вслух.

— Не то слово, — ответил Фетула, стряхивая с колен землю.

— Мы ведь не оставим его здесь?

— Оставим.

— Вдруг он погибнет? — озабоченно спросила я. — Этот кот столько жил. Повидал все на свете и мудростью своей делился с кошками других семей.

— Он ведь бездомный? — задал Фетула встречный вопрос.

Присев рядом с Фетом на лавку, я кивнула, ответив:

— Бездомный.

Огни вокруг города все усиливались. Зажегся свет возле дома культуры, где по тропинке гулял, сунув руки в карманы, пожилой охранник. С севера подул холодный ветер. Просочившись через мое платье, он нагнал мурашки и тут же согнал их, будто давно хотел прикоснуться ко мне.

— Как он? — спросила я Фетулу.

— Он еще поспит, а потом побежит дальше.

Я вспомнила о перышке кота.

— Ты видел, что у него на хвостике?

— Конечно, — улыбнулся Фет.

Затем он повернул ко мне лицо и попробовал меня поцеловать.

— Сюда можно, — быстро подставив щеку прошептала я.

Было тепло и мягко. Закрыв глаза, я еще долго сидела в одном положении. Коленки согнуты и прижаты друг к другу, спина выпрямлена, руки по обе стороны вжаты в скамейку.

Фетула вдруг промычал:

— Ммм, — сказал он.

Обернувшись в его сторону, я поинтересовалась:

— Что говоришь?

— Проснулся, — мягко прошептал Фет, будто не хотел разбудить кого-то. — Белое перышко проснулся.

Кот проводил нас до самого кафе. Вместе с ним мы прошлись по школьной тропинке, краями обуви задевая осоку. Поднялись на мост неприметного пруда, воды которого питали корни повислых берез. Играючи блуждая между нашими ногами, перышко то и дело откашливался и чихал, но держался крепко — жалобно не мяукал.

Не досчитав десяток шагов до входа в кофейню, кот игриво мяукнул и побежал в сторону лавки «Сосисочная».

— Сосиску захотел? — риторически спросила я Фетулу. — И гляди, как он хвостиком замахал. Не уж то аппетит проснулся.

— У меня он точно просунулся, — сказал Фет, поглаживая живот так, будто уже наелся.

Мы прошли в кафе и сели за стол.

— Что будем заказывать? — окликнула я Фетулу. Не поднимая глаз, я продолжила листать меню с горячими и холодными блюдами. Салатами, напитками и десертами.

— Заказывай, что хочешь, — ответил Фет. — Папа дал мне семьдесят пфеннигов. Сказал, чтобы я хоть раз в жизни от души погулял.

Я подняла брови и тут же поймала встречный взгляд Фетулы.

— Это он шутит так, — пояснил Фет.

— Уж поняла, — скромно улыбнувшись, ответила я.

Словно по команде, мы вновь уставились в меню и еще долго не подавали признаков жизни. Наш столик располагался в углу дальней комнаты, куда редко заходили официанты. Полноватая девушка высоченного роста ходила от гостя к гостю, добавляя в заказной лист всяческие пожелания. Кому льда добавить, кому подложить рис. Напротив нас, прямо за спиной Фетулы, сидела женщина с прожорливым ребенком. Маленькое дитя проворно уплетало гречу, запивая ее молоком. Девочка это была или мальчик, определить у меня так и не вышло. Волосы средней длины, щечки румяные. Одежда тонов спокойных. Голоса ребенок так и не подал.

— Ты хотела поговорить о снах? — в лоб спросил у меня Фетула. Он медленно резал котлету. Это был уже пятый кусочек. Сочная, пряная говядина.

Допив стакан морса, я, отдышавшись, ответила:

— Папа сказал, что видел тебя сегодня днем.

— Видел, — подтвердил Фет. — Я шел с прогулки. Неважно чувствовал себя, но все же остановился и рассказал, что знаю о твоем недомогании.

— Что знаешь?

— Ты не ходила в школу, — начал Фетула. Прожевав картошку, он смочил горло грушевым лимонадом и продолжил:

— В четверг и пятницу тебя не было в школе.

— Где же я была?

— Дома.

Подозрительно окинув Фета взглядом, я ответила:

— Шутки шутишь?

— Спала, может, я не знаю, — продолжил Фетула. — Люди иногда живут обыкновенной жизнью и даже не думают, что на свете есть другой мир.

— Ты себе спиртное не заказывал? — прервала я Фетулу. Увидев, как Фет опустил глаза, я тут же поправилась:

— Прости.

— Да брось, — понимающе ответил Фет.

Мы снова принялись за еду. Я наматывала спагетти на вилку и отправляла ее в рот. После каждого макаронного шарика нанизывала на зубочистку бекон и точно так же, тщательно прожевав, съедала его. Через пятнадцать минут нам должны были принести десерт.

— Навещал меня?

— Конечно.

Фетула случайно коснулся моей ноги. Я засмущалась и сделала вид, что ничего не было. Кажется, Фет вновь покраснел.

— Фина! — шепнул мне Фетула. Наклонившись, он уставился на бокал моего молочного коктейля. — Твой папа сказал, чтобы я избавил тебя от снов.

— Что ты о них знаешь? — шепнула я в ответ.

— Много всего, — произнес Фет. — Будет лучше, если ты сама меня спросишь. Я расскажу все, что знаю. О том мире, о слугах, о госпоже.

Я вспомнила свой первый сон с деталями нового мира. Проснувшись в гигантском пианино, я кубарем понеслась в сторону крышки. Там я и услышала эти слова: кто-то звал госпожу и просил свободы.

— Как ты сказал? — изумилась я. — Госпожа? Я вспомнила свой недавний сон.

— О чем он был? Расскажи поподробнее.

— Боюсь, ничего не выйдет. Поделилась бы, но что-то меня держит. Странное чувство.

Фетула взял в руки конфету и, медленно развернув фантик, положил ее в рот.

— Страшного ничего не произойдет. Поверь.

Доев спагетти, я отодвинула тарелку в сторону, положив на нее приборы.

— Той ночью, — начала я, тут же запнувшись. Оглядевшись по сторонам, я привела себя в чувства и продолжила. — Той ночью я оказалась в гигантском пианино. Повсюду был яркий свет, уши пронзал невыносимый скрип педалей, вращались детали механизма. Я машинально принялась искать выход, бегала в панике, пока, наконец, не отыскала верхнюю крышку. Стучала в нее руками и ногами, пока не услышала голос, доносившийся из-под рамы.

— Голос кричал? — вклинился Фетула.

Я несколько раз кивнула. Поняв, что продолжать стоит мне, я добавила:

— И звал госпожу.

Часы на стене кафе «Булочки на пару» пробили девять.

— Знаешь, кто она? — спросил Фетула.

— Ты мне скажи. Откуда мне знать?

— Попробуй догадаться. Ну же. В кругу твоих знакомых не так много странных людей.

— Я сейчас встану и уйду, если ты мне не скажешь.

— Она болеет и не может ходить.

— Женщина, значит?

— Бокья Потарофьевна, — сразу кивнул Фет. — Наша любезная библиотекарша.

Я вдруг заметила, как сильно дрожат мои руки.

— Зачем же так издеваться надо мной? — расплакалась я.

— Давай я тебе все расскажу, — начал успокаивать меня Фетула. Он протянул мне салфетку. — Бокья никогда бы не причинила тебе зла. Тактичный и добродушный человек. Однажды, тут уж я не знаю, как, она узнала, что ты любишь играть на пианино. Выходит, она посадила одного из своих слуг прямо под крышку рояля. Хотела утешить его, может, подарить ему музыку.

— Это пианино, — сквозь слезы ответила я.

Фетула кивнул головой.

— Слуга начал выделять токсин, когда понял, что выбраться из пианино ему не суждено, — продолжил Фетула. — Бокья до сих пор в больнице, кажется, без сознания.

— Что с ней случилось?

— Авария. Я слышал, что она не справилась с управлением и врезалась на своей машине в какой-то гараж.

Я взглянула на часы. 9:15. Почувствовав давление ниже пояса, я отлучилась в туалет, извинившись перед Фетулой. Зашла в одну из свободных кабинок и, сняв трусики, медленно стала мочиться. Под еле доносившуюся музыку я размышляла о последних снах. «Интересно, откуда Фетула все знает?» — ломала я голову. С минуту еще посидела и, поднявшись, нажала кнопку на бачке. Вода громко хлынула, и я отправилась в коридор. Стоя перед зеркалом и вытирая руки, я косо поглядывала на одну женщину. Лет сорок, волосы коротко подстрижены, блондинка. Мой взгляд остановился на ее колготках.

— Женщина, — осторожно сказала я.

— Да? — услышала в ответ.

— У вас порвано, — объяснила я, указав пальцем на коленку.

Женщина лишь наклонила голову и жалобно улыбнулась. Кажется, она знала это и без меня.

Я вышла из туалета и вернулась к Фетуле.

— Почему их называют слугами? — сразу спросила я Фета, еще не успев сесть на стул.

— Они делают всю грязную работу.

— Для кого?

— Тот мир огромен, — вздохнул Фетула. — Не такой большой, как наш, но людей в нем хватает. Для них и делают.

— Расскажешь про тот мир? — поинтересовалась я, улыбнувшись.

Мои слезы уже высохли. Стало легче.

— Обязательно. Пройдет год, может, и я напишу целый рассказ.

— Почему именно Бокья? — спросила я усталым голосом, решив слегка изменить тему.

Фетула развел руками.

— Семейное. Ее мама держала контакт с тем миром и была проводником. Одного человека, как оказалось, достаточно, чтобы поддерживать связь. Этого человека и называют господином.

— Госпожой, — поправила я Фетулу.

Фетула вновь кивнул.

Опомнившись, я задала последний вопрос:

— Как же ты мне поможешь?

— Поговорю с Бокьей, — улыбнулся Фетула, поглядывая на свой десерт.

Нам принесли сливочное мороженое. Три шарика мне и три Фетуле. Съев последний шарик, Фетула расплатился на кассе, и мы пошли по домам.

— До скорого! — крикнул мне Фетула.

— Спасибо за чудный вечер! — отозвалась я, плавно маша рукой.

Завтра меня ожидало не менее прекрасное приключение. Нужно заглянуть к Монойке и тете Клорьянте, показаться Кауфе и посетить с папой и мамой парк развлечений.

Развернувшись и поправив юбку, я двинулась в сторону дома. Вечер субботнего дня подходил к концу. Холодный ветер окутывал деревья, а дальше, покружив на месте, пробирался под перья засыпающих птиц.

В кафе еще оставались люди. В руках они держали бокалы, ловко орудовали вилками и обменивались короткими фразами. Были и одиночки. Я решила задержаться и спиной оперлась о столб фонаря. Сложила руки, сцепив их на уровне груди — решила понаблюдать за размеренной жизнью Колурны. Домой торопиться не хотелось, поэтому, поборов страх быть опоздавшей, я решила навестить Монойку. «Я и так три дня лежала в кровати», — утешила я себя. Помнится, еще год назад, Монойка намекнула о том, что я никогда не появлялась у нее в вечернее время.

Субботний вечер идеально подходил для хорошего времяпровождения. По пути купив вафельных трубочек, на деньги, которые мама дала для похода в кафе, я быстрыми шагами добралась до подъезда моей любимой подруги. Ночные кошки сопровождали меня, обвиваясь вокруг ног и сладко мяукая.

Мне хотелось удивить Монойку. Пробраться тайком в ее коридор и позвонить в дверь. Для этого, я встала у парадной двери и начала копаться в пакете. Притворяться, что я ищу что-то важное, возможно ключ, пришлось недолго. Три раза повертев пачку вафельных трубочек, я опустила пакет и зашла в парадную. Моим проводником была пожилая пара. Мужчина с палочкой интеллигентно придержал дверь, и я оказалась внутри.

— Так поздно гуляете? — риторически спросила меня дама лет шестидесяти.

Я промычала.

Потом мне стало неудобно, и я ответила:

— К подруге решила зайти.

Двери лифта открылись, и я вышла. Мужчина с дамой задумчиво поехали дальше, будто узнали от меня великую тайну.

Номером одиннадцать окрестили квартиру моей любимой подруги. Я, ступая осторожно, прошла мимо девятой и десятой двери и встала напротив двух единиц. Медленно приблизившись к глазку, я тщетно пыталась разглядеть что-либо движущееся или источающее свет. В соседней квартире послышались шаги и я, испугавшись, что меня примут за воровку, машинально потянулась к кнопке звонка. По ту сторону тут же раздалось: «Пим-бум!». Дверь в одно мгновение со звонком открылась, и я встретила сонный взгляд подруги.

— Я тебя видела, — улыбнувшись, сказала Монойка. — Не спалось и я решила поглядеть в окно. Ты проходи, у меня чай уже заварился.

Я повесила пакет с вафельными трубочками на вешалку и сняла туфли — мои любимые Тамарисы.

— А чего не спишь?

— Бессоница.

— Почему так?

Монойка лишь махнула рукой, глубоко зевнув. Мы прошли на кухню и сели за стол. Холодильник все так же похрустывал, будто перемалывал остатки куриных ножек.

— Я болела три дня, ты знаешь? — сказала я подруге.

— И мне не здоровилось.

Не дожевав кусочек сыра, я сразу уточнила:

— Что у тебя?

— Боли в матке, — вздохнула Монойка. — Именно поэтому я сейчас и не сплю. Хотела сходить к врачу, но районной гинеколог сейчас в отпуске.

— Хорошо, когда в большом городе находятся родственные души.

— То есть? — не поняла Монойка.

— Я о том, что все закрываются в своих квартирах, обустраивают частную жизнь и строят большие дома с толстыми стенами. Не смотря на огромную территорию, ты иногда встречаешься с незнакомыми тебе людьми, пусть даже раз в полгода. Простая боль в организме связывает людей.

— Я всегда холодна с врачами, — ответила моя подруга.

Кивнув и слегка поджав губы, я продолжила:

— Смелости бы накопить и познакомиться с кем-нибудь.

— Тебе знакомств не хватает?

— Напротив, Монойка. С другой стороны, я встречаю и интересных людей. Это происходит очень редко. Последний раз, помню, мне попалась женщина кокетливой внешности.

— Это как?

— Губы у нее как у куколки, например.

Монойка подперла двумя руками подбородок и поджала губы.

— Такие?

— Правда такие. Очень похоже, — просияла я.

Зарядившись хохотом, мы плавно приблизились друг к другу и поцеловались. Влажные губы моей подруги отдавали приятным ароматом чая.

— Ты горячая, — ласково прошептала Монойка. — Скоро воспламенишься, никак иначе.

Я крепко вцепилась в шею подруги и несколько раз лизнула ее ключицу. По правде сказать, она была слегка солоноватой.

— Мне нужно домой, — сказала я, отстранившись. — Загляну в понедельник, сразу после учебы. Будешь меня ждать?

— Конечно. Даже очень.

— Ты не обиделась?

Монойка повертела головой и что-то буркнула.

— Что ты? — встревоженно спросила я.

— Тебя уже заждались, Фина. Я провожу тебя.

Уходить от Монойки совсем не хотелось. Собираясь домой, я представляла, будто уже несусь по крутой горе нашего парка развлечений.

— До скорого, — одновременно сказали мы друг дружке.

Закрыв за собой дверь, я медленно направилась к лифту. Спустилась и вышла на улицу. Через пять минут я уже стучалась в дверь своего дома. В кромешной темноте слышалось: «Тук-тук». «Тук-тук-тук».

В окнах моего дома еще горели огни, поэтому я не беспокоилась, что разбужу родителей. Долгое ожидание породило усталость, и я спиной облокотилась о входную дверь.

— Папа, мама, простите меня, — говорила я про себя, чтобы успокоиться.

Минутная стрелка часов сдвинулась на шесть пунктов. За это время я окинула взглядом все окна в округе. В некоторых уже давно погас свет, в соседних с некоторыми он умиротворенно тускнел, а где свечение лилось на всю катушку, там радостно кричали веселые мальчики. Я опустила голову вниз и, слегка оттянув платье, подула на груди. Лифчик заиграл кружевами и отразил половину моего струящегося ветра.

— Ну и жара, — сказала я, еще раз подув на свое тело. — Хоть платье выжимай. Если завтра будет так же, то я возьму с собой мини душ.

Мне никто не ответил. За оранжевой калиткой, открыв которую, можно было пройти в наш двор, никого не было. Рядом посаженные молодые деревья гуляли во сне, опираясь на свои витиеватые корни. Цветы маминой клумбы беззвучно похрапывали. Ветер переносил камушки и рыхлую землю. Позднего часа красное солнце выплескивало оставшиеся лучики света, каждый километр пронзая толщи облаков. Луч коснулся и меня, похитив мое сознание. Обняв колени, я сидела возле двери моего дома. Тело дрожало. За километр, за тысячу верст и по ту сторону океана, возле меня и в моем сознании гуляли тени. Они растворялись в соленой пене и прятались за деревьями. Складывались и разрезались, копируя частоколы.

Несвойственная обыкновенным теням плотность, черная и до ужаса бездонная, обхватывала улицы и скверы, дороги и тротуары, крыши домов и автомобильные стоянки.

Тьма поглотила весь город. Я слышала сирены и гул пролетающих истребителей. У моих ног ерзали саперы, громко пыхтя и бранясь матом. Окопы взрывались. Котелки, ружья, фляжки с водой — все взлетало в небеса и, приземлившись, разбивалось о землю. Враг не отступал и окружал меня со всех сторон. Это были бесшумные, яростные и выносливые солдаты. Их мускулы перекатывались под куртками, зрачки были расширены. Они обезумлено неслись в мою сторону, плечами встречаясь с танковыми снарядами. «Дедушка», — пронеслось у меня в голове. Мой дедушка постоянно видел нечто подобное, а затем, усаживая меня на стул, пересказывал все до последней осечки и выдернутой чеки. Сны возвращали его в былые военные годы.

«Шиииу», — послышалось в паре метров от моего уха. Яркая вспышка света мгновенно раскрылась и тут же схлопнулась, после себя оставив оглушающий звон.

— Гафинка, — услышала я краем уха. — Тебе нельзя спать на улице.

Меня коснулось что-то холодное. Вязкое и мокрое. Шум от выстрелов утих. Война закончилась.

— Спасибо, — шепнула я в неизвестность.

В обнимку просидев с моим спасителем, вплоть до полуночи, я наконец разжала веки и окинула взглядом незнакомца.

— Дедушка, — вновь шепнула я еле слышно.

— Ты чего здесь делаешь? — спросил меня дед. — Слух у меня чуткий, поэтому, я улавливал каждый твой стук в дверь. Я ждал, пока тебе откроет папа. Даже крикнул посильнее, чтобы все знали, что ты вернулась.

— Я ждала, а потом уснула.

— Ты звала меня во сне, знаешь?

— Не помню.

Мы еще долго сидели и крепко держались за руки. Я рада была, что это был всего лишь сон.

— Дедушка, где же тогда мама с папой?

Ответа я так и не услышала. Мой дед неожиданно захрапел. Он громко вздыхал, отпугивая от нас мелких кровососов. Его грудная клетка раскрывалась и схлопывалась, как яркая вспышка в моем сне.

Родители появились чуть позже. Открыв жалобно скрипящую калитку, улыбнулись мне и обняли нас. Дедушка тут же вскочил и вскрикнул:

— Утро? Уже утро?!

Я медленно поднялась и обняла маму.

— Давно пришла? — спросил меня папа.

— Ни на минуту позже, — ответила я, придав лицу беззаботный вид.

Воскресный день этого месяца я никогда не забуду. И давайте скажем Фетуле спасибо. Он спас меня.

Content

Степан Бердинских
ФИНА