Миг единый

МИГ ЕДИНЫЙ

Пролог

Ничего я не узнавал в этом поселке, да ничего и не осталось здесь от тех давних довоенных лет: деревянные постройки и бараки снесли, воздвигли блочные, панельные да из белого кирпича здания; они не очень-то украсили местность, скорее сделали ее однообразной и схожей со множеством подобных поселков и городков; новые кварталы разрушили старый порядок улиц, и я с большим трудом отыскал, где стоял прежде наш обшитый почернелым тесом, украшенный наличниками, скособочившийся на кирпичном фундаменте, одноэтажный домишко. Теперь там разбили небольшой сквер; что это именно то место, я определил, увидев неподалеку характерную излучину пруда, которую видел ежедневно из окна комнаты в детстве. Мне припомнилось: в десяти минутах ходьбы должна быть проходная завода, так оно и оказалось, только призаводская площадь, управленческое здание и сами проходные — все, все было перестроено, все обрело современный бетонно-стеклянный вид. И еще мне показалось — в скверике сохранились два куста сирени, что росли у нас во дворе подле дровяника, но, может быть, только показалось.

Мы жили в большой, светлой комнате: судя по всему, у старых хозяев этого дома — то ли купцов, то ли мещан, а может быть, и заводских служащих, теперь уж я не помню, но тогда говорили, кому прежде принадлежал дом, — она была гостиной, а затем эта комната в ордере стала значиться как жилая площадь с добавлением — п р о х о д н а я, эпитет этот указывал, что через бывшую гостиную могли проходить по любой надобности и в любое время жильцы соседних двух комнат. В одной из них обитала семья Тарутиных из трех человек: Степана Тимофеевича, квадратного, крепкого и молчаливого мужика с загадочной по тем временам профессией — вальцовщик, его жены «тети Нади» и самого вредного на свете существа — их дочки Лидуни, которая норовила каждый день сотворить мне какую-нибудь пакость: сунуть мимоходом ледяную сосульку в ноги под одеяло или же кинуть на голову котенка, проделывала она это так ловко и незаметно, что родители мои лишь вздрагивали от испуга, не понимая, почему я просыпаюсь с таким криком; а в другой комнате, вернее, в комнатушке, похожей на чулан, но с окном, жила Елена — мой праздник и моя первая в жизни тоска… По утрам я ждал мгновения, когда скрипнет на несмазанных петлях высокая с облупившейся белой краской дверь и в розовой сорочке, спортивных синих рейтузах, перекинув через плечо вафельное полотенце, сжимая в руке мыльницу и зубную щетку, Елена вступит в нашу комнату, осененная распущенными золотистыми волосами, и, сморщив небольшой, вздернутый вверх нос, воскликнет: «С утренним приветом!» — и сожмет при этом левую руку в кулачок «по-спартаковски», как делал это живший на второй половине дома немец Вальтер.

Елена задерживалась на какое-то время у порога, и мне хорошо было ее видно; если это происходило зимой, то ее освещал яркий свет электрической лампочки, висевшей на грязно-сером проводе под потолком, а если летом — то напротив дверей в ее комнату находилось самое большое в доме окно, и в него обильно текли лучи утреннего солнца. Елена казалась мне легкой, чудилось — она может взмахнуть вафельным полотенцем и взлететь, и взгляд ее синих глаз был легкий, первым делом она подмигивала мне, а потом уж кивала отцу, матери и быстро шла через комнату на кухню, где была умывальная раковина; мать провожала ее мягким, близоруким взглядом, а отец словно бы очерчивал глазами упругую фигуру — и мне становилось неловко, потому что я уж начинал понимать такие взгляды.

Все население нашего дома по утрам, с гудком — тогда еще были у заводов свои гудки, наш отличался низким тембром и особой хрипотцой, словно норовил все время откашляться, — уходило на завод, кроме матери, которая шла на трамвайную остановку, чтобы ехать в больницу, где она работала медицинской сестрой, и в доме оставались две враждующие стороны: я и Лидуня, но проходило время, мы собирали свои книжки и тетрадки и чинно направлялись в школу, в один и тот же класс; едва калитка оставалась за нашими спинами, как лицо Лидуни делалось каменным и невозмутимым, она старалась идти на полшага впереди меня, чтобы со стороны могли подумать, будто я ее провожаю, — так, по ее мнению, должны были двигаться по улице  в о с п и т а н н ы е  мальчик и девочка, и, видимо от осознания этого, лицо ее обретало некую величавость; потом уж я сообразил, что Лидуня действовала, лишь подчиняясь семейным заповедям своей матери — тети Нади; первая из этих заповедей гласила: «сор из избы не выносить», а вторую я сам не раз слышал, — видимо, у тети Нади она была в особом почете, и потому она так часто ее повторяла: «На глазах блюди себя и с кем попало не водись!»

С той поры сохранились в моей памяти вот эти утренние сборы в доме, да еще запах вкусной еды по утрам в выходные и праздничные дни, который доносился из большой, общей для всех жильцов кухни, и среди этих запахов особо выделялся аромат жареных, из кислого теста пышек, которые и были в те времена вместе с «постным» сахаром настоящей праздничной едой, и еще помню летние вечера на берегу пруда, где собирались группами рабочие, рассаживались по травяным откосам и играли на деньги в лото, и в игре этой бойче всех вели себя женщины, мужчины же азарт проявляли редко, но играть любили, а осенью весь поселок хрустел капустными кочерыжками — капусту обильно заготовляли на зиму, солили, мариновали, и хозяйки делились друг с другом секретами приготовления. Наверное, если постараться, то многое можно вспомнить, хотя здесь прошла лишь часть моего детства, но что никогда не исчезало из памяти, приютившись где-то в дальнем уголке ее, — страшная и неразгаданная во многом история с Еленой, или, как называла ее мама, «Ленушкой», и когда произносила это имя, то мягко пришептывала.

Наверное, были у нас дни, когда мы подолгу оставались вместе, даже обязательно были, и я что-то припоминаю, как ходили в кино, как добродушно приставали в клубе к ней парни, а она, смеясь, отмахивалась, и слышалось за ней презрительное: «недотрога», а мне это нравилось, и я гордился, что нахожусь рядом с ней. Но хорошо помню только тот морозный день марта, когда мы оба остались в доме — я по болезни, а она по каким-то своим причинам, и поначалу Ленушка все ходила по нашей проходной комнате, скрестив руки на груди — у нее была такая привычка, — и с тоской поглядывала за широкое окно, где застыли под солнцем проклюнувшиеся от теплых ветров, а ныне прихваченные морозцем ручьи, на черный лед пруда — он всегда у нас был черным, как и пролежавший несколько дней снег, — и яркое небо, и от этого ее хождения мне становилось тревожно, потому что прежде ее такой — ушедшей в себя — я не видел.

Я сидел за обеденным столом, покрытым старой клеенкой, на которой остались следы несмываемых чернильных пятен, круги от кастрюль и сковородок, и пытался что-то рисовать в альбоме, как услышал за своей спиной раздраженное:

«Да кто же так рисует!.. Ох ты господи, и карандаша-то как следует держать не умеет. Тоже мне, пролетарий всех стран!»

Злость не шла ей, исказила ее лицо, глаза потемнели, губы стали косыми, и я невольно отшатнулся, словно испугался, что Ленушка может ударить, и она это сразу почувствовала, пригасила раздражение в себе, и, чтобы, видимо, сгладить неловкость, потянулась к моей руке, и еще грубовато сказала: «Дай-ка!» — и взяла карандаш. «Смотри!.. Вот как линию вести надо».

Она склонилась надо мной, ее золотистые волосы коснулись щеки, и от этой ласки отступило все остальное, я только следил за ее рукой, как вела она линию по бумаге, и чувствовал ее рядом, и было мне от этого хорошо.

«Вот так рисуют, так…» — сказала она и откинула карандаш, и только тогда я разглядел ее руку по-настоящему; может быть, я и раньше обращал внимание на ее пальцы, но не вглядывался в них, и хорошо разглядел их только сейчас — это были длинные, гибкие пальцы, иссеченные зарубцевавшимися ссадинами и следами от порезов и ожогов, на них словно бы была вторая кожа, местами грубая, заскорузлая, и сквозь нее проглядывала другая — нежная, даже холеная, — они очень хорошо мне запомнились, эти руки. В какое-то мгновение она порывисто прижала мою голову к себе, и я чуть не задохнулся от терпкого и сладкого запаха ее тела.

«Милый ты мой шкет, — пробормотала она. — Ох, как тошно-то мне, тошно… Помру я скоро. А как же не хочется…»

Я оттолкнул ее, взглянул в глаза, но она не плакала, глаза были строги и обращены куда-то за окно, в солнечную и грязно-синюю даль. Что она там видела или высматривала?.. Но длилось это недолго, Ленушка вдруг рассмеялась, и смех этот вовсе не был нервным или вызывающим; я проследил за ее взглядом и увидел: посреди застывшей темно-синей лужи стоит Митяй — наш поселковый пьяница — в стареньком, затертом пальто и дырявой шапке-ушанке и пытается сделать шаг, да никак не может, ноги его скользят, и сам он шатается, но не падает — получалось у него нечто ходьбы на месте, и мне тоже стало смешно, и я расхохотался, а Митяй, будто услышал смех, сжал грязный кулак и погрозил в сторону нашего дома и тут же решительно шагнул на твердую дорогу. Это нас еще больше развеселило, и Ленушка сказала:

«Ну их всех к черту, шкет. Давай чай пить. Хочешь, я постного сахара наварю?»

Спустя некоторое время мы сидели за столом и блаженствовали, откусывая от серых сладких кусков, запивали их чаем, и Елена говорила со мной, она говорила так, будто я был взрослым парнем, и это-то больше всего мне нравилось.

«Что же дальше? — спрашивала она и склоняла голову, словно прислушивалась. — Нет, вот ты только подумай и прикинь: что же дальше?.. Это каждый должен спрашивать себя. Ты сейчас сидишь, пьешь чай, а должен думать: чего же мне в этой жизни еще надо и чего хотел бы добиться? Ты, когда подрастешь, что собираешься делать?»

И я отвечал:

«На завод пойду».

Я отвечал искренне, потому что в это твердо верил, и не только из-за того, что отец мой был заводским рабочим и у нас в поселке, кто ни рос, все считали, что дорога у них одна — через проходную за большую кирпичную стену, но еще и потому, что завод был для меня понятием необыкновенным, о нем говорили в нашем доме большей частью как о существе живом, и машины воспринимались мной как существа живые, — ну, видимо, как лошади или быки, — а там, подле этих живых существ, шла загадочная и заманчивая для меня жизнь, которую я еще своими глазами не наблюдал, хотя и слышал о ней повседневно.

Елена поморщилась.

«На завод, на завод, — пробурчала она. — А почему обязательно на завод?.. Других мест, что ли, нету?.. Мир такой большой, а у тебя он с версту, да и только».

«Но ведь ты ж пошла на завод».

«Конечно, — кивнула она. — Но мне это надо было… Понимаешь, м н е, не какому-то там дяде Пете, или ячейке, или комитету — мне самой. Сама выбрала, сама и пошла, а не пошла бы, уважать себя перестала…»

«Ну, и я сам».

«Нет, — покачала она головой, — ты не сам, ты  к а к  в с е… Вот в чем штука, шкет…»

Наверное, еще мы о чем-то говорили, ведь у нас был по-настоящему  с е р ь е з н ы й  разговор, может быть даже первый в моей жизни, и я запомнил Ленушкин строгий и требовательный, совсем не легкий, как казалась мне прежде, взгляд и то, что за окном стоял синий, с морозцем день…

А потом, скорее всего это было в конце марта, когда опять налетели на поселок теплые ветры, погнали по мостовым ручьи, и засверкали, залучились в колдобинах лужи, и я бежал через них, возвращаясь то ли из школы, то ли с кружка домой и уж достиг было калитки, как меня окликнули:

«Эй, Уголек, погоди-ка!»

Я обернулся на голос и увидел человека, стоящего на припеке возле тесовой стены нашего дома, он был в кожаной залихватской кепке, в сером полупальто с боковыми карманами, и в них глубоко были засунуты руки, и еще из его одежды бросались в глаза мягкие, падающие гармошкой хромовые сапоги, — он был не наш, не поселковый, я бы мог поручиться, что не наш, хотя поселковые модники носили такие же полупальто, и кепки, и сапоги, но у этого они были как бы на два-три порядка повыше качеством, и лицом он был загорелый, с серыми, веселыми глазами и сразу мне чем-то понравился, стоял небрежно, перекатывая в губах длинную, крепкую папироску. Я было подумал, что он обознался, никто меня «Угольком» не называл, и только поздней понял, что придумал он эту кличку на ходу, увидев мои черные волосы.

Я подошел, и тогда он, не меняя позы, спросил:

«В этом доме живешь?»

«Ага!»

«Елену знаешь?»

«Ага!»

Он помешкал, потом нехотя, будто это стоило ему больших трудов, откинулся от стенки, вынул руки из карманов, они были обтянуты тонкими черными перчатками, снимать он их не стал, а достал из бокового кармана записную книжицу, карандаш, быстро что-то начеркал на бумаге и, вырвав листок, протянул мне:

«На-ка снеси!»

«Да ее дома нет», — сказал я, потому что знал: со смены наши придут еще только через час.

«Дома, — уверенно ответил он. — И пусть ответ напишет. Я вон там буду… Во-он возле пруда, где дерево корявое, понял?.. Ну, так пш-шел!» — подогнал он.

Как-то у него все это ладно получалось, и я с охотой, чтоб угодить ему, рванулся с места, и влетел в кухню, и там увидел Елену, она сидела за столом и возилась с вареной в мундире картошкой, осторожно снимала с нее кожицу; картошка, видимо, еще была горяча, и она, дуя на нее, перебрасывала с руки на руку.

«А ты и вправду тут! — воскликнул я. — Чего так рано?»

«Так пришлось», — ответила она неопределенно.

Тогда я поспешил, почему-то веря, что должен доставить ей своим сообщением радость, протянул записку, сказал:

«А на-ка тебе письмецо от одного дяденьки».

Она откинула картошку, так и не откусив от нее, взяла у меня записку, развернула, прочла, и я увидел, как у нее остановились глаза — вот другого сравнения я подобрать не могу, они именно остановились, словно замерли на одной точке, и в них на какое-то время образовалась пустота, потом они снова ожили и лихорадочно снова пробежали по тексту. Елена смяла записку и сунула ее в огонь шумевшего примуса.

«Это же надо, — сказала она, глядя на меня, — надо же… чтоб именно ты-то ее принес».

«Он ответа ждет», — сказал я.

«А пошел!…» — вдруг резко сказала она и быстро вышла из кухни; я не знал, что делать, смотрел ей вслед, да так и не решив, бежать ли за ней, сел к столу и принялся за картошку.

Елена не выходила из своей комнаты, а через час стали возвращаться со смены жильцы дома, и он наполнился разнообразными звуками: кряхтением, стонами, стуком посуды, перекличкой голосов…

А того парня я встретил во второй раз, в тот же вечер, подле клуба. На этой площади, освещенной фонарями под металлическими абажурами, похожими на эмалированные миски, в которых подавали кашу в заводской столовой, закрепленными на высоких деревянных столбах, сосредоточивалась вечерняя жизнь поселка, здесь был не только клуб, а стояли ларьки, торговавшие пивом, газетами, деревянные столы со скамейками, врытыми ножками в землю, где бойкие бабки предлагали семечки, а летом вареных раков и соленую рыбешку, и еще сидел на этой площади хмурый, как ворон, с большим крючковатым и вечно простуженным носом дядя Арсен — чистильщик сапог, работы у него было мало, поселковые жители чистили сапоги сами, и только по праздникам кто-нибудь из модников взгромождался на высокий стул, как на трон, и высокомерно поглядывал на толпу, он был горд, потому что в этот день он себе  п о з в о л я л.

И вот в тот вечер я увидел на стуле чистильщика того самого человека, который остановил меня подле дома, он сидел без всякой гордости, ссутулившись в задумчивой позе, перекатывая папироску в губах, и лениво смотрел, как старается дядя Арсен. Я не понимал: зачем этому человеку чистить сапоги, ведь стоит ему сделать несколько шагов, как не миновать лужи, я смотрел на него, и мне начинало казаться, что его загорелое, усмешистое лицо давно мне знакомо, а когда чистильщик закончил свое дело и парень вскинул голову, зачем-то сняв при этом кепку, и на мгновение обнажились его рассыпчатые русые волосы, я вздрогнул: мне показалось — он чем-то похож на Ленушку, только я никак не мог определить, чем именно. Он сунул деньги дяде Арсену; наверное, уплатил ему хорошо, потому что чистильщик даже приподнялся со своего места и несколько раз поклонился парню, но тот уж не смотрел на него, легко спрыгнул со стула, зашагал и в самом деле через лужи к пивному ларьку.

Он увидел меня, но ничем особым не выказал этого, подошел, взял легко за плечо, и я сразу понял его жест, поддался ему, и так мы вместе подошли к ларьку.

«Тебе что-нибудь взять?» — просто спросил он.

Я молчал.

«Налейте кружку пива и стакан крем-соды», — сказал он продавцу.

Я удивился и обрадовался, потому что и в самом деле любил крем-соду; мне казалось, она пахла далекими-далекими странами, где растут и цветут небывалые деревья и травы; я ведь ничего не сказал этому человеку, а он угадал мое желание. Мы стояли рядом и наслаждались каждый своим напитком; он отхлебнул из кружки несколько раз, стер с верхней губы белую пену и неторопливо спросил:

«Что же ответа не принес?»

«А она не дала… Закрылась у себя, и все».

«И все», — повторил он с насмешкой и опять отхлебнул несколько глотков пива, а потом уж снова спросил: «К ней парни-то ходят?»

Я понял, о чем он; если бы это спросил другой или же он сам, но не с той беспечной легкостью, что придавала его словам полную бесхитростность, может быть, я смутился или бы надерзил в ответ, но тут сказал искренне:

«Не-ет, не ходят».

«Значит, совсем никого и не завела?»

«Вот и наши все в доме удивляются… Мама и то говорит: «Такая девушка, а никого у нее нет».

«Бывает», — кивнул парень. Он допил пиво, поставил кружку на прилавочек и, кивнув мне, сказал: «Пока» — и пошел в сторону клуба в своих хорошо начищенных сапогах, презирая мартовскую грязь и лужи… Потом, сколько я ни пытался вспомнить: насторожило ли меня что-нибудь в этом человеке или же вызвало неприязнь, — не смог, помню только: он во всем мне понравился и я с интересом и сожалением, что так коротко было с ним общение, смотрел, как он исчезает, за чертой света уличных фонарей.

А вот с Ленушкой нашей что-то случилось, она, видимо, не спала в эту ночь, потому что я проснулся, чтобы пойти во двор, а может быть, меня разбудил какой-то посторонний звук, но когда встал, то услышал возню в ее комнате, увидел из-под двери узкую полоску света, — электричество у нас выключали после двенадцати, и, скорее всего, там горела керосиновая лампа или свеча. А утром, когда скрипнула на несмазанных петлях высокая белая дверь и впустила в нашу проходную комнату Ленушку, то я увидел, как она осунулась, была хмурой и не сказала своего: «С утренним приветом!», а лишь кивнула и торопливо прошла на кухню. Мама посмотрела ей вслед и, покачав головой, вздохнула:

«Не заболела ли девочка?»

А вечером Ленушка со смены домой не пришла, не пришла она и на второй, и на третий день, а на четвертый по поселку разнеслась страшная и неправдоподобная весть — Ленушку нашли убитой подле пруда в березовой роще, и тут же передавали подробности: ей нанесли в спину несколько ножевых ран… Слух этот подтвердили милиционеры, пришедшие к нам в дом с обыском, они все обшарили в Ленушкиной комнате и унесли с собой какие-то вещи.

После того как я узнал о ее смерти, со мной происходило нечто странное: я воспринимал мир так, словно он был отделен от меня некой стенкой, и из-за нее до меня доносились слабые сигналы жизни; словно в полусне я отвечал на вопросы милиционеров, которые что-то записывали сначала у нас дома, а потом вызывали меня с отцом в казенное, холодное помещение, где стены были окрашены масляной краской в тяжелый зеленый цвет; и тот день, когда происходила в клубе гражданская панихида, и Ленушка лежала в гробу, обитом красным, и над ней висело красное полотнище, и тошнотворно пахло хвоей, — вот только этот запах отчетливо ощущался мною, а все остальное тоже казалось отъединенным, происходящим, что ли, по ту сторону моего сознания, поэтому я помню лишь какие-то отрывки из речей, произнесенных сначала в клубе, потом на кладбище у открытой могилы, и в этих речах Ленушку называли «ударницей», «авангардом» и другими мало мне понятными в то время словами и говорили, что пала она жертвой ненавистного врага.

Я так и двигался по земле в полузабытьи, и таким же — с одеревенелой головой и душой — вернулся со всеми домой, где пахло чесночными котлетами, их принесла из столовой тетя Надя, а дома «дожарила» на большой сковородке. Она ждала нас, не ходила на кладбище, готовила стол, потому что всеми жильцами дома решено было устроить поминки. Стол накрыли в нашей комнате, а не на кухне, все-таки эта комната была самая большая, и на стол кроме котлет поставили, прямо в тазу свекольный винегрет с селедкой и несколько бутылок водки. Когда все расселись, поднялся квадратный Степан Тимофеевич, сдвинул прямые черные брови и некоторое время молча держал граненый стакан, который казался хрупким в его расплющенной ладони, — его попросили сказать первым, потому что он работал вместе с Ленушкой в цехе, который все называли на заводе новым, и, стало быть, должен был знать ее лучше других, — он подержал стакан, потом крякнул и произнес: «Помянем убиенную, погибшую от гидры контрреволюции» — и так сжал стакан, что показалось, он хрустнет в его ладони, а потом откинул назад квадратную голову и, резко взмахнув рукой, выпил водку одним глотком, и тогда все выпили за столом и стали заботливо пододвигать друг другу котлеты и накладывать винегрет.

Рядом со мной сидел рыжий немец Вальтер, я не знаю, какая у него была фамилия, его так все и звали в поселке «немец Вальтер», он родом был из Германии, попал в империалистическую в плен, а потом участвовал в гражданской на стороне красных, да так и остался в нашем поселке, женился на тихой женщине, она была такая тихая, что я и не запомнил ее. Он работал на заводе мастером, и все относились к нему с почтением, хотя вел себя в нашем доме немного странно, общей кухней не пользовался, готовил у себя в комнате и даже мылся там. Он вертел стакан перед моими глазами пухлой, белой с коричневыми конопушками рукой и говорил задумчиво о Ленушке, он говорил с акцентом, столько лет он прожил у нас в стране, а все говорил с этим ужасным акцентом, вставляя свои «бин», «унд», «мит» и другие словечки, и не всегда можно было разобрать, что же именно он хочет. Не так давно на севере Урала я встретил нескольких немцев, которые остались у нас после плена, обзавелись семьями, состарились, вырастили детей, и меня удивило, что не только они, но некоторые из их сыновей и дочерей, хотя матери были русскими, сохраняли пусть легкий, но акцент, — вот как это живуче… Немец Вальтер говорил спокойно, весомо, а мы все слушали о том, как жестока и сложна классовая борьба, как не сдается враг даже после того, если он опрокинут и раздавлен, все норовит ужалить своим отравленным ядом, и вот мы все стали свидетелями такого печального примера: была комсомолка Ленушка, боролась с летунами и лодырями, возглавляла ударную бригаду раздирщиц и оказалась бельмом на глазу врага, и он решил ее убрать со своей дороги… Немец Вальтер говорил убежденно, и все кивали головами, все ему верили и, когда он предложил тост, чтобы все враги были разгромлены, согласно выпили.

После этого за столом стало оживленней, и тетя Надя, вытирая от пота рыхлое лицо полотенцем, рассказывала, что бабы болтали, будто убийца хоть и не найден, но найдут его непременно, потому что приезжали из Москвы врачи и другие специалисты и сделали снимок «по глазу»; сначала никто не понял, что это за снимок такой, но тетя Надя объяснила: когда человека убивают, то в глазу остается изображение того, кого видел покойный в последний раз, а потом уж это изображение переснимают на настоящую карточку, а по ней не так уж и сложно найти преступника, ведь не за горами же он, в нашем поселке или в городе. И опять все согласно кивали и верили: убийцу найдут, раз взялись искать, то обязательно найдут…

Вот здесь, за столом, во время поминок и произошел со мной срыв, будто опрокинулась стена, отделявшая меня от остального мира, и скопившийся в душе после убийства Ленушки ужас словно бы прорвался и хлынул наружу… В какой-то момент я почувствовал, что по моей спине сползает нечто скользкое и колючее, и тут же заметил хитрые глаза Лидуни и понял: она сунула мне что-то за шиворот, я выдернул рубаху и достал из-под нее полуобглоданный кусок селедки, некоторое время я смотрел на него, потом с силой запустил в Лидуню, но попал в глаз немцу Вальтеру и тогда кинулся, сжав кулаки, на эту настырную девчонку.

С этого момента я впал в забытье и, говорят, находился в нем долго, но я ничего из того не помню, мама мне рассказывала: я вцепился в Лидуню так, что меня не могли от нее оторвать, я царапал ей лицо, бил ногами в живот, и только Степан Тимофеевич, применив силу, оттащил меня…

«А то бы неизвестно, что и было бы, — говорила мать. — И откуда что взялось в этом хрупком теле…»

Я провалялся несколько дней в жару и бреду, мать сутками дежурила подле меня, и потом несколько дней был так слаб, что не мог вставать с постели. Когда я немножко пришел в себя, Лидуня с исцарапанным лицом боязливо подходила к моей постели и клала на табуретку тетрадки с задачками, чтобы я не отстал от школы. Надо сказать, что с этих дней она очень изменилась ко мне и, когда я поднялся и оправился окончательно, шла со мной в школу не на полшага вперед, а на полшага позади, дома всячески старалась угождать, и я слышал, как в школе говорила подружкам:

«Его лучше не тронь, он бешеный…»

Когда болезнь моя кончилась и я пришел в себя, отец, видимо по настоянию матери, спросил: чего бы я хотел получить к первомайским праздникам, какой подарок? И тогда я ему сказал:

«Ничего, батя, не надо. Вот если бы ты меня на завод сводил…»

Они переглянулись с матерью, и я увидел, как мать кивнула в знак согласия, и тогда отец сказал:

«Ладно, пойдешь со мной завтра…»

В этой просьбе не было никакой рисовки, да и не надо представлять дело так, будто я просился у отца на завод, как в некий храм, в фанатичном порыве, поклонения перед тем огромным и главным, чем жил наш поселок, просто в мальчишеской голове возникла странная фантазия: надо побывать в том месте, где работала Ленушка, — может быть, там что-то осталось от нее. Что может остаться — я не знал, но верил: обязательно отыщутся ее следы.

И наступил день, когда мы прошли с отцом через проходные и очутились на широком, мощенном булыжниками дворе, а навстречу нам поднимались бурые, черные, белые дымы, и за высокими окнами закопченного здания гудел пронзительно красным пламенем огонь, и по мере того, как все далее углублялись мы в этот двор, свист и грохот тесней окружал нас, заглушая шаги и голоса.

«Так куда тебя вести?» — спросил отец.

И я не задумываясь ответил:

«В новый цех».

Он понял, в чем дело, кивнул, и мы свернули направо и вскоре вышли к длинному кирпичному зданию, вошли в него через высокие ворота… Поначалу я отпрянул от летящих мимо раскаленных листов металла, которые разбрасывали искры, и те падали на пол, шипя и пригасая; здесь было парно, как в бане, и жарко; мы обходили стороной, чтоб не получить ожога, небольшие — а по нынешним временам даже крохотные — прокатные станы, где каталось кровельное железо, и у одного из этих станов я увидел Степана Тимофеевича, он строго восседал на высоком металлическом сиденье, держа руки на рычагах, и наблюдал, как из печи летели прямо на него раскаленные листы, но к себе он их не подпускал, поворачивал рычаг, и листы жестко обжимались двумя блестящими валками. Степан Тимофеевич заметил нас, но даже не кивнул, не обернулся в нашу сторону, он невозмутимо делал свою работу, а у стены на скамеечке сидели двое рабочих и, лениво покуривая, переговаривались о чем-то своем, наконец один встал, пригасил окурок и пошел к Степану Тимофеевичу, и тогда тот уступил ему место.

— Пойдем, покажу, — строго сказал Степан Тимофеевич и повел нас к площадке, где тянулось несколько длинных столов, обитых жестью, и возле них работали женщины, они работали попарно, стоя одна против другой… Я сначала не понимал смысла их труда, их движения мне казались похожими на танец с саблями — я видел в кино, как танцевали казаки; женщины взмахивали широкими, как тесаки, ножами, вонзали их в нетолстую пачку металлических листов, а потом, откинув эти ножи, одновременно склонялись к листам и, ухватив их брезентовыми рукавицами, растягивали в разные стороны, и листы отъединялись друг от друга, над ними струился горячий воздух, и, когда они расщеплялись под силой работниц, взлетала вверх бело-серая пыль. Мы подошли поближе, и я увидел, как напрягаются женщины, нагнувшись вперед, краснея от натуги, и пот струится по их лбам, и вся схожесть с танцем исчезла…

— Листы-то спрессованные из-под стана выходят, — объяснял Степан Тимофеевич, — вот их и надо раздирать. Отсюда и «раздирщица». Между прочим, мужики такой работы не выдерживают. Одни женщины… — И, словно оправдываясь, стал объяснять: — Так у нас получилось: цех новехонький, станы — одна красота, техника… А тут вот инженеры и недодумались…

Я смотрел на эту тяжкую работу женщин, у которых лица по самые глаза были закутаны в платки, наверное, чтобы не дышать горячим воздухом и пылью, пытался представить на этой работе Ленушку и не мог. Сейчас на заводе нет этого бывшего «нового» цеха, его снесли, как устаревший, и поставили современный стан, катающий автолист; это широкий цех, с высокими пролетами, и операторы работают в особых помещениях, возле красивых, мигающих лампочками пультов, наблюдая за движением стальной полосы сквозь широкие стекла, и в операторских этих помещениях поставлены кондиционеры. Так сейчас, но тогда… впрочем, ведь то была тоже новая техника, и цех-то называли «новым», а профессия раздирщицы на заводе просуществовала долго — всю войну — и исчезла только где-то в шестидесятые годы. Но я слышал в детстве, как тот же Степан Тимофеевич, выпив рюмку, говорил тете Наде о женщинах, работавших у столов с тесаками в руке:

«Бедные бабы, как же они рожать-то будут, им на живот-то по сколько тонн нагрузки падает».

Правда, на это тетя Надя отвечала:

«А тебе-то какое дело?.. Не тебе рожать-то».

А Степан Тимофеевич квадратно хмурился и отвечал:

«Мне не мне, а поколение растить надо…»

И вот тут уж у тети Нади ответа не находилось…

Я бродил по обновленному поселку, среди кубообразных домов, и думал: все, что кажется нам сейчас таким современным, по прошествии времени, может быть и не такого длительного, увидится безнадежно устаревшим, как угас, исчез тот быт, который окружал меня в детстве; и те люди, что жили в нашем деревянном домишке, умерли, каждый своей смертью, одни в войну, другие еще до нее. И тут я подумал: «А Лидуня?» Поначалу мне решилось: ее-то и искать не стоит, бесполезное это занятие, мало ли какие перемещения могут быть у человека за минувшую огромную эпоху. Ну, а нашлась она легко и просто. Ни в коей мере не надеясь на успех, я запросил справочное бюро, где могу отыскать Тарутину Лидию Степановну, и мне тотчас выдали справку: живет в поселке, адрес такой-то, телефон… Я позвонил. Ответил молодой женский голос:

— Мама на работе.

— А где работает?

— На заводе, — недоуменно ответили мне и тут же пояснили: — В лаборатории механизации и автоматики.

И я направился туда; искать пришлось недолго, поднялся по широкой лестнице серого здания с огромными стеклянными пролетами и на одной из дверей нашел табличку с нужной мне фамилией, постучался, не ответили, но я слышал за дверью раздраженные женские голоса, постучал еще раз, и тогда до меня донеслось недовольное:

— Да открыто же! Кто там еще, господи?!

Я вошел и увидел в узкой комнате трех женщин, сгруппировавшихся возле чертежной доски, на которой закреплена была какая-то схема, все три повернулись ко мне, хотя доска, как некий магнит, еще притягивала их; две были молоды, одна взобралась коленями на стул, опираясь руками о спинку, и сверкала обтянутыми в кожаные блестящие штаны ягодицами, вторая щурила глаза от дыма сигареты, а посреди них стояла в расстегнутом синем халате, в распахе которого виднелась белая блузка, женщина лет пятидесяти, у нее были ровные, несколько высоко поднятые плечи, а лицо хоть и покрыто редкими конопушками, но ухоженное, с дерзко вздернутыми вверх уголками губ и крутой складкой меж тонких вразлет бровей, идущей стрелой по высокому лбу, волосы подкрашены в медно-рыжий цвет и уложены в пышную и в то же время строгую прическу, все это я хорошо разглядел, потому что свет из окна обильно освещал ее. Женщина не согнала с лица раздраженного выражения, но, увидев незнакомого, ждала, когда я первый начну; и я сказал:

— Мне нужна Лидия Степановна.

— Ну, я, — как о само собой разумеющемся ответила она.

Тогда я назвал себя по фамилии, имени и отчеству и тотчас увидел, что это ничего не открыло Лидии Степановне, она по-прежнему ждала объяснений, и девушки ждали, не меняя своих поз, в глазах их не было любопытства, скорее всего они смотрели на меня как на помеху, от которой надо побыстрее избавиться. Тогда я решил извиниться:

— Простите, пожалуйста, если вы так заняты… Я зайду позднее, вы только назначьте время…

Тогда она поинтересовалась:

— По какому вопросу?

Ну как я мог объяснить, зачем пришел, да, собственно, у меня никакого «вопроса» и не было, — вот осталась она одна в живых из тех, кто когда-то населял домишко моего детства, и хотелось на нее взглянуть, ну вот и взглянул — ничего похожего из того, что запомнилось мне, не было сейчас в этой женщине; я никогда бы ее не узнал, встретив случайно, как сейчас не узнавала она меня; может быть даже, если бы произошел такой невероятный случай и она все бы эти годы оставалась той девчонкой, то я бы сейчас тоже ее не узнал — память не может столько лет хранить в себе лица; и от неумения объяснить свой приход, и еще от растерянности, я ответил:

— По интимному.

Та, что была с сигаретой, прыснула, а другая, в кожаных штанах, все еще не меняя своей вызывающей позы, теперь с любопытством посмотрела на меня.

Ответ, видимо, озадачил Лидию Степановну, и она тоже растерянно спросила:

— Это надолго?

Ответил не я, ответила та, что была с сигаретой:

— Может, на всю жизнь!

Девушки рассмеялись, и та, что была в кожаных штанах, спросила:

— Вы откуда?

— Из Москвы.

Тогда Лидия Степановна рассердилась и прикрикнула на них:

— А ну выметайтесь отсюда! Потом договорим. — И, взглянув на ту, что взобралась коленями на стул, звонко хлопнула по ее обтянутым кожей ягодицам: — А ты как стоишь! Стыда в тебе нет. Быстро, быстро освобождайте помещение!

К моему удивлению, девушки безропотно, не возразив ни единым словом, направились к двери.

— Извините, ради бога, — чувствуя себя неловко, забеспокоился я, — оторвал вас от дела…

— Ничего, — твердо сказала она, села к письменному столу, решительно вынула оттуда пачку с сигаретами, достала из них одну и кинула пачку через весь стол в мою сторону. — Изобретаем велосипед. Подождет, — кивнула она на чертеж. — Тут еще думать да думать. — Выпустив струйку дыма, она снова вопросительно уставилась на меня.

Тогда я начал объяснять, что когда-то в детстве мы жили вместе в одном доме и наши родители были дружны меж собой, а мы ходили в один класс. Она слушала, но глаза ее, кроме служебного внимания, ничего не выражали, и когда я наконец закончил, она сбила пепел с сигареты и спросила строго:

— Ну и что?

И я тут же подумал: а в самом деле — «ну и что?». Но ответить на этот вопрос не мог. Действительно, жили мы когда-то в одном доме, ну, происходили там разные истории, можно, конечно, об этом вспомнить, но из воспоминаний, как говорится, шубы не сошьешь…

Она подождала еще немного, потом сильным движением обеих рук пододвинула под собой кресло, может быть для того, чтобы быть ко мне поближе, и подалась вперед, спросила:

— Тебя как, на «вы»? Или на «ты» можно?

— Как удобней.

— Ну, так слушай. Если тебе что надо тут на заводе… достать или на прием к начальству быстро, то ты говори прямо, не юли. Понимаю, бывает так — прижмет, и не только детство, грудной возраст вспомнишь. Так ты мне лучше сразу, открыто, без подходца. Договорились?

— Да не надо мне ничего, — взмолился я. — Просто узнал, что вы живы, — я так и не мог с ходу перейти на «ты». — И вот решил на вас взглянуть, а то ведь все остальные умерли. Вспомнил, как убита была Ленушка, ну и все во мне всколыхнулось…

Она опять сбила пепел с сигареты и, недоверчиво прищурив глаз, спросила:

— Ты что, лирик?

— Может быть.

— Интер-р-ресно… — протянула она и задумалась, потом с неожиданной тоской произнесла: — Ленушка? Это Баулина, что ли?!.. Ну да, я помню, в березовой роще убили. И тебя вроде вспоминаю. Вредный такой парнишка рос… Дрался. Еще помню: то ли за палец меня укусил, то ли за ухо. Очень был вредный. Значит, ты?

Я усмехнулся про себя — каждый из нас помнит другого по-своему — и кивнул ей в ответ:

— Значит, я.

Тут она неожиданно улыбнулась, вздернутые кверху уголки ее губ распрямились и обнажили ровные, крепкие зубы, и на лице ее растопилась твердость, оно сразу сделалось приветливым.

— Это же надо, а-а? — протянула она. — Смешно.

Лидия Степановна закурила еще одну сигарету: видимо, что-то ее все-таки растревожило.

— А знаешь, — задумчиво сказала она. — Ленушка эта вовсе и не Баулина оказалась… Там какая-то серьезная история была… Что-то вот никак не могу припомнить. Только это открылось, не так уж давно, лет десять, а то, может, пятнадцать назад. Точно не помню, когда дом наш рушили, там то ли бумаги какие-то нашли в тайнике, то ли… Эх! Все из памяти вышибло. Как же это так? А я ведь сама удивлялась. Думала: история какая интересная. — И тут же она вдруг вскинулась, воскликнула: — Постой! Да это же Томка знает!.. Да, наверняка знает! — и сразу же объяснила: — Подружка моя. Не помнишь? Ну конечно. Она уж у меня после войны подружкой стала. Вот она все помнит. В строительном управлении работает. Она наш домик и рушила… Сейчас-ка я ей… — Лидия Степановна торопливо набрала номер телефона, но в трубке послышались гудки занятости, она безнадежно бросила трубку на рычаг. — Разве ей сейчас дозвонишься! — Она снова на мгновение задумалась, потом вскинула голову, сказала: — Знаешь, приходи-ка вечерком ко мне домой. Я ее туда притащу. А что? И в самом деле посидим, повспоминаем. Бутылку возьмем. Запиши адрес.

— У меня есть.

— Так, значит, в семь. А я сейчас с этими инженерками разберусь, — кивнула она на чертеж. — Простую задачку решить не могут. За всем глаз да глаз… Понимаешь, эту самую лабораторию сделали вроде мусорной ямы. Понапихали людей из цехов — кому кого не надо, абы избавиться. И такой кадровый состав образовался, будь, здоров. Получается, эта лаборатория только для птички существует. А между прочим, столько может задачек решить. Ого! Да меня саму сюда вроде бы как на покой кинули. Хватит, мол, в цехе торчать, радикулит и другие болячки заработала, ну и иди на тихое место. А тут такое, я тебе должна сказать… Ворочать не переворочать… Ну ладно, так договорились, приходи в семь. Только не пижонь, коньяка не покупай. Ни я, ни Томка его терпеть не можем, мы нашу простую… Да у меня найдется… Постой, если тебе куда надо, я скажу, чтоб подвезли… Нет? Ну ладно, до вечера!..

В тот день я долго бродил по поселку, удивился, увидев, что березовая роща цела; правда, к ней вплотную подступили дома и в глубь ее уводили асфальтированные аллейки, но в общем-то она была такой же, как и в годы моего детства. Стоял облачный день, солнце то проглядывало в синие просветы, то исчезало, но в воздухе ощущалась зябкость — нынешнее лето утомило своими холодами и дождями, теперь оно было на исходе, но травы возле рощи еще стояли ярко-зеленые, сочные, да и листья на березах были такими, какими бывают только в начале лета, еще не опаленные лучами, не почерневшие от копоти и пыли, и от этих листьев, трав, чистеньких стволов и влажного запаха становилось бодрее на душе…

«Странно, что здесь могли убить женщину, — думал я. — Так все здесь уютно и свежо, а вот поди же ты — свершилось убийство. И нет об этом никакого следочка…»

И тут же я вспомнил, что примерно об этом же размышлял однажды в подмосковном лесу, где собирал грибы с приятелем; был тихий день, густо пахнущий хвоей и мхами, и, когда вышли мы к лесному круглому озеру, на дне которого застыли пышными сугробами облака, приятель мой стал рассказывать, что в этом месте окружен был немцами отряд студентов-добровольцев и только он сам и еще двое его друзей остались живы, так как были тяжко ранены и лежали на дне оврага; может, потому немцы не спустились туда, чтобы их добить; сейчас густо поросло это место травой и ягодой, зарубцевались военные шрамы, и мало кто знает, сколько молодых жизней безвинно завершили здесь свой путь, и ходят по травам люди, любуясь небывало пышной красотой этого леса. Недаром же говорят: «Все травой порастет…» И тут я понял: эта тяжкая мысль давно уж не дает мне покоя, — может, она-то и погнала меня в этот поселок…

Лидия Степановна жила неподалеку от центральной площади, и я нашел ее квартиру без труда. Она открыла сама, и едва я переступил порог, как почувствовал вкусный запах жареных пирожков и мяса; протянул ей пакет с вином и водкой, она взяла его, пробурчав: «Вот это уж зря», и повела меня через узкий коридорчик в большую комнату, застекленные двери которой были растворены настежь.

— Ну вот, Тома, знакомься, — сказала Лидия Степановна, подводя меня к плюшевому дивану в золотистых розах, на котором сидела полная, простовато причесанная женщина, с насмешливым взглядом темных глаз под толстыми, видимо очень сильными, стеклами очков в массивной, мужской оправе, — это и есть мой школьный дружок. Мы его Чижиком дразнили.

— Нет, — сказал я, пожимая руку Тамаре Савельевне — так звали эту женщину, — никогда меня Чижиком не дразнили.

— Ну, тогда другого, какая разница, — махнула рукой Лидия Степановна. — А это вот мамина радость — дочечка моя, Зинаида… Хорош ребеночек, а?

Это уж было обращено в сторону молодой женщины, которая входила к нам из соседней комнаты, она кивнула мне, улыбнувшись, будто мы и раньше были с ней знакомы.

— А у тебя-то дети есть? — спросила меня Лидия Степановна.

— Конечно, — кивнул я.

— Это хорошо. Только я вот свою никак замуж выдать не могу. Говорит, мне одной лучше.

— Многие так живут, — сказала Тамара Савельевна, она произносила слова плавно, растягивая их, и ее певучий голос звучал как бы в диссонанс резкому голосу Лидии Степановны. — Обычное явление, и никто не жалуется…

— С нами ужинать будешь? — спросила Лидия Степановна Зинаиду.

— Не-е-е, — протянула она. — Я на кухне пирожков похватаю и побегу…

— Долго-то не загуливайся.

— Ага! — кивнула она и опять приветливо улыбнулась мне.

Мы сели за стол, выпили за встречу, закусили, и, когда задымили сигаретами, Лидия Степановна сказала, обращаясь к Тамаре Савельевне:

— Ну, расскажи ты ему, что там с этой Баулиной было. Я все вспоминала, да ничего как следует и вспомнить не могла. Помню только, очень захватывающая история…

— А чего там было? — певуче протянула Тамара Савельевна, ее округлое лицо раскраснелось, стало открыто приветливым. — Когда стены ломали, в каморке тайничок-нашли. Каморка небольшая, в ней не жил давно никто, вроде бы кладовку там сделали. Я потом справлялась, вот у Лидиного отца, он еще на инвалидной коляске по поселку разъезжал. Он мне и сказал, что в той каморке последней Баулина жила… В тайничке этом ничего особенного не было, только-маленькая, правда дорогая, иконка, драгоценными камнями усыпанная, и бумаги. Из этих бумаг и получалось, что вовсе не Баулина, а Баташева… Вот! — теперь торжественно пропела Тамара Савельевна.

— Ясно дело? — спросила Лидия Степановна.

Но мне было неясно; ну и что же, что не Баулина, а Баташева, другая фамилия, и все, и в этом еще ничего нет чрезвычайного.

— Эх, ты, — укоризненно покачала головой Лидия Степановна, — а еще местный, поселковый… Баташев-то наш заводчик был, хозяин. Это вот моя Зинка может не знать, а ты-то должен.

— Да, да, я что-то помню, — кивнул я.

— Ну, вот и ладно, — согласилась Тамара Савельевна. — Мне теми делами времени не было заниматься, отдали мы все, что нашли, в исполком, а там уж отправили куда-то. Я смутно помню. Ну, в общем, у Баташева была одна дочь, вот эта самая Елена. Когда революция случилась, ей года четыре исполнилось. Баташев стал за границу пробираться и то ли в Крыму, то ли в Одессе застрял и погиб. А уж каким путем его дочка выжила: то ли в детском доме росла, то ли у каких людей — не знаю. Но факт тот, что сюда она приехала и на отцовский завод поступила работать.

— Ну, а убили-то ее за что? — волнуясь, спросил я.

— Вот это уж и не знает никто, — протянула Тамара Савельевна. — Давно было. Кто же будет теперь давнее убийство расследовать? Да и кто ее убил?

— Я его видел, — сказал я и стал им рассказывать о том парне, что дал мне записку для Ленушки.

— Ну и что? — пропела Тамара Савельевна. — Может, и не он убил, мало ли-какие совпадения бывают. Вот Лидии отец такую версию придумал: мол, эта Ленушка что-то знала про баташевские капиталы или ценности… Может, потому ее убили, чтоб она про них не проговорилась. Ведь если эта девчонка от своих отреклась и на самую тяжкую работу пошла, то от нее и другого ожидать можно было. Но опять же это все домыслы, а как на самом деле, теперь никто и не узнает…

— Да и не нужно никому узнавать, — сказала Лидия Степановна. — Просто какое-то «дело Артамоновых», да и только!

«Вот как все повернулось», — думал я. Убили молодую женщину, много, очень много лет назад, и за ней обнаруживалась сложная, трагичная история, до нас долетело лишь слабое эхо ее, и в памяти моей снова возник тот, исчезнувший ныне цех и женщины, работающие с тесаками в руках у столов, раздирающие спрессованные горячие листы, а потом мелькнуло гибкое тело Ленушки в синих рейтузах и фиолетово-чернильной футболке на волейбольной площадке в спортивном городке и взмах ее рук, когда стояла она на выгнутой доске вышки, с которой прыгали заводские спортсмены в воду, — она была обычной девушкой того времени, начала тридцатых годов, и ничем ее особым нельзя было отличить от других работниц завода, и пела одинаковые со всеми песни, ходила на демонстрации, и была ударницей, но в то же время таила от людей нечто главное для себя, может быть даже что-то сломала в себе, что-то победила в душе, чтобы казаться такой, как все.

— Почему никому не нужно? — спросил я.

— Сейчас выпьем, скажу.

Мы снова выпили, от водки Лидия Степановна не краснела, напротив, кожа ее лица становилась бледнее, резче на ней обозначались конопушки, глубже становилась продольная складка на высоком лбу.

— Так вот, — сказала она, сжимая губами сигарету. — У каждой бабы моих лет судьба покрепче, чем у той Баташевой… Ну и что, что дочка заводчика? Эка невидаль! Работала она и работала. Все тогда так… Наступило время, чтоб дармоедов не было, вот и пришлось. Куда деваться?.. А вот, я тебе скажу, нам досталось так досталось. Мы в Челябу с заводом приехали, как война началась. Хочешь не хочешь, а завод разворачивай. Землю кострами отогревали, бетон укладывали, и прямо на бетон, под открытым небом, станки набрасывали. Как электричество дали, так и заработали. В пургу детали точили, в мороз. По цеху поземка метет, а мы вкалывали. Строители стены начали возводить, а мы под звездами головки для снарядов точим. В рукавичках станочек не наладишь. Кожу как металлом прихватит… А куда денешься? Фронту снаряды нужны. Тебе бы порассказать, сколько там нашего брата у этих самых станков. Кто сосчитает? А ты вот на Томку взгляни. Это она сидит тут перед тобой такая тихая, уютная, вся из себя пышная. А пусть она рубаху снимет да тебе спину покажет… Да не красней ты, Томка, свой мужик, вместе в школе учились. Все равно что брат. Так у нее граната над спиной разорвалась. Она снайпером была. Да ты сам небось все это знаешь. А потом? Что тут только на заводе не было, по восемнадцать часиков вкалывали, только б цехи план давали. Да и сейчас… Каждый день чего-нибудь. Если все это помнить да в голове держать, то не голову надо иметь, а ЭВМ с хорошую домну объемом. Человеческих жизней много, миллионы, да каждая из них как миг единый, а вот вместе они — эпоха. Ради этого самого и живем…

— Ради чего живем? — спросил я.

— А вот ради этого самого, — ответила Лидия Степановна и налила себе водки.

Тамара Савельевна тем временем несколько раз пересекла комнату, уставленную новой матовой мебелью — немного под старину; шаги ее скрадывались мягким в желтых цветах ковром; она остановилась у приоткрытых дверей балкона и, взглянув на улицу, пропела:

— А вон Зинка целуется.

— Какая Зинка? — вскинулась Лидия Степановна.

— Да дочка твоя, — засмеялась Тамара Савельевна.

— С кем же это она целуется? — настороженно спросила та.

— Да вроде бы с Димкой из соседнего подъезда… Константина Семеновича сынок, начальника литейного…

— Ну, с ним пусть целуется, — спокойно сказала Лидия Степановна. — Может, в дом приведет.

— А если не приведет? — спросила Тамара Савельевна.

— Все равно пусть целуется. Женщина молодая, энергичная. Ей надо. А то еще как жизнь у нее сложится. А ты отойди от окна, не стой, не завидуй!

— Я свое отзавидовала, — рассмеялась Тамара Савельевна.

— Ну, не скажи, — хитро усмехнулась Лидия Степановна, — на тебя еще кое-кто и заглядывается… Ничего ведь она еще, как считаешь, однокашничек?

— Ничего, — улыбнулся я.

— Ну вот, — согласно кивнула Лидия Степановна и тут же опять заговорила резко: — Чтобы с твоей лирикой покончить, я тебе по-честному скажу: нам оглядываться некогда. Мы всю жизнь как заведенные, и если в бытье каждого влезать, то ни черта и разобрать в этой жизни не сумеешь… Вон у меня что ни день, то проблема. Сейчас с лабораторией расхлебываюсь, и получается: двадцать процентов работников вкалывают, а остальные за их счет живут. Я бы эти двадцать и оставила, зарплату бы им повысила за счет остальных. У меня бы эта лаборатория миллиарды заводу дала. А я ни одной бездельной единицы уволить не могу. И все, понимаешь, из-за таких, как ты, лириков. Больно много всяких переживальщиков стало, ой как за казенный счет попричитать любят. А какие бы у нас с тобой переживания ни были, все равно их ветром разнесет, ничего от них не останется… Вон, — кивнула она в сторону окна, — завод останется, цехи останутся, все, что настроили, останется.

— Ну, уж ты, матушка! — с усмешкой протянула Тамара Савельевна. — Эка хватила! Да никакие твои цехи не останутся. Отработают свое, да и снесут их, другие поставят. На нашей-то памяти сколько их посносили да машин новых навезли. Техника быстрее человека старится, а сейчас-то особенно…

— Так что же тогда останется? — вызывающе спросила Лидия Степановна.

— А дети останутся, — певуче сказала Тамара Савельевна, — внуки останутся, ну и души в них наши… если они есть, конечно, души-то.

— Э-э-э, да что с вами спорить, — махнула рукой Лидия Степановна, — давайте еще по маленькой.

Мы выпили, и Лидия Степановна повернулась теперь к Тамаре Савельевне и заговорила о делах своих в лаборатории:

— Ты бы посоветовала мне, сама вон как своих держишь.

И стала объяснять ей какие-то подробности своего дела, и Тамара Савельевна ей отвечала, некоторое время я следил за их разговором, потом перестал понимать его, они увлеклись и будто забыли обо мне. Я встал, подошел к балконной двери и увидел Зинаиду, стоящую под широкой, развесистой липой в обнимку с высоким парнем, моросил мелкий дождь, он шуршал по листве, но, наверное, эти двое не замечали его, запах влажной свежести втекал в приоткрытую дверь… И я вспомнил кухню в нашем деревянном домишке, вспомнил, как собирались в ней в день получки мужчины, покупали поллитровку, устраивали совместный ужин и, немного выпив, пели: «Стаканчики граненые упали со стола, упали и разбилися…», и более всех старался рыжий немец Вальтер, у него был хороший голос, но он безбожно перевирал слова, а потом жаловался, что совсем не понимает этой песни, просил, чтобы пели: «Белая армия, черный барон…» Выпив еще, они начинали спорить, и спорили о том же, о чем только что рассуждали Лидия Степановна и Тамара Савельевна: что останется после них, — и Степан Трофимович говорил — останутся цехи, заводы, домны, недаром же их строят, а немец Вальтер и мой отец все норовили объяснить что-то о душе… Извечен этот бесхитростный спор, и всегда, наверное, люди искали и будут искать в нем простые и ясные ответы… Целовалась Зинаида под липой с высоким парнем, и шел мелкий, неторопливый дождь.

ПУСК

Повесть первая

1

Когда она сказала по телефону, что будет ждать у входа в телецентр, Николай Васильевич удивился — они никогда там прежде не встречались; он забеспокоился и спросил: «Почему?» Тоня объяснила — телевизионники готовят передачу с участием шефа, она должна отвезти им кое-какие материалы. Тоня тут же пожаловалась на усталость, Николай Васильевич ответил, что обязательно заедет, и едва опустил трубку, как представил: заберет ее в машину, они вместе отправятся к ней на квартиру в юго-западную часть Москвы, так что ехать придется через весь город. Остаток рабочего дня прошел напряженно, пришлось созвать два коротких совещания, подписать множество бумаг — все они были срочные, а Николай Васильевич в полночь уезжал из Москвы на несколько дней, он работал усердно, и рядом с этим усердием в нем сосуществовало радостное ожидание встречи.

Погода стояла скверная даже для конца октября, осень пришла сразу мокрая, холодная, дожди шли нудные, а потом подсыхали крыши, в небе образовывались просветы, но солнце так и не выглядывало, и снова шли дожди, поэтому, когда она сказала: «Давай немного побродим в парке», он поежился. Зачем идти в сырые аллеи, когда можно сесть в теплую машину и ехать, но она настояла; они вошли в парк, миновав старинный одноэтажный дворец; Николай Васильевич сразу удивился, как в парке хорошо и тихо.

Они вышли к пруду, и тут совсем исчезло ощущение неуютности, вода была зелено-желтой от размытого отражения деревьев; Николай Васильевич подошел ближе к воде и увидел, как она прозрачна; водоросли едва шевелятся на дне, в них запутались слетевшие с ивняка желтые листья, не торопясь проплыл небольшой косячок серых рыб, — все было покойно, естественно, и Николай Васильевич подумал, что непогода неприятна, когда смотришь в окно на мокрый город или же бродишь по неубранным улицам, а в лесу, в парке исчезает однообразная серость ненастья.

Он видел в воде рядом с собой отражение Тони, ее красная вязаная шапочка выделялась ярким пятном; стоило Николаю Васильевичу протянуть руку, как он мог обнять Тоню; каждый раз, когда он прикасался к ней, рождалась жалость к хрупким плечам, гладкой, тонкой коже, жалость эта была приятна ему, он тайно радовался беспомощности Тони, и возникала боязнь причинить ей боль или обиду, его всегда поражало, что потом, когда Тоня двигалась по комнате или шла с ним улицей, она вовсе не казалась ни хрупкой, ни беспомощной, в ней чувствовалась твердость, сила, и, наблюдая ее такой, он начинал гордиться, что только один знает, какая она есть на самом деле. Они встречались редко, происходило это по его вине, но он знал, что каждая встреча будет хороша, надолго останется в памяти, и не спешил, медленно брел парком, наслаждаясь покоем. Может быть, поэтому и не воспринял ее слов, не проник сразу в их смысл, будто были они обращены не к нему.

— Нам не надо больше встречаться.

Он посмотрел на Тоню, щеки ее были бледны, на длинной шее выступили от волнения розовые пятна, он догадался, что до этих слов она сказала ему еще что-то важное, а он пропустил. Пытаясь сообразить, что же было сказано раньше, он понял по ее большим, страдальческим глазам, что она уходит от него и именно это пытается ему объяснить.

Куда?!

Тоня смотрела на него долго, потом повернулась и пошла берегом, он двинулся за ней, вернее, за ее красной шапочкой, которая словно бы манила его, а когда остановился, чтобы прикурить, то заметил: они уже находятся на противоположном берегу пруда, с которого видна серая стрела телевизионной башни. Она вырастала за кронами деревьев и отражалась в зелено-желтой воде; три кряквы проплыли по отражению башни, смазав его, и вода заколебалась серым пятном.

Настоящая боль пришла в ночном поезде, когда он проснулся спустя полтора часа после того, как лег и принял снотворное; в голове стоял дурман, все вокруг поскрипывало, постукивало, и среди этих шумов выделялся один; Николай Васильевич долго не мог сообразить, что это такое, потом догадался — это дребезжит в стакане чайная ложка; приподнялся, вынул ее из стакана, положил на столик. Тут же услышал, что сосед по купе на верхней полке храпит, правда, храп у него не беспощадный, и, если прикрыть рукой ухо, его не слышно, но тогда возникают тупые удары по металлу, идущие из глубины вагона, — и Николай Васильевич понял, что дело вовсе не в этих звуках, беспокойство гнездится в нем самом… Не надо вспоминать Тоню, надо думать о Шергове, к которому ехал и которого не видел много лет.

Но долго думать об Антоне Шергове он не мог, потому что не представлял этого человека нынешним, сорокатрехлетним мужчиной, вспоминалось Николаю Васильевичу что-то вихрастое, очкастое, добродушное, каким Антон был в студенчестве, тогда они, ровесники, были дружны, а теперь однокашник Николая Васильевича работал директором Высоцкого завода; судя по докладным, работал скверно, и, может быть, его придется снимать с должности.

Тоня опять вошла в его мысли, сначала появилось ощущение, будто она рядом, но тут же вспомнил: этого больше никогда не будет.

Но почему: ведь она любила его, самоотверженно, отчаянно, еще полтора года назад она могла бросить все, приехать в другой город, где он был в командировке, примчалась к нему под Свердловск на самолете; и вот:

— Он решил вернуться. Я ему сказала: приходи, Наточка не может без отца… Сам понимаешь, теперь, когда мы с ним снова будем вместе…

Николай Васильевич всего лишь раз видел ее мужа, о котором она сначала сказала, что выдворила его, и лишь спустя полгода призналась: муж ушел к другой, — в этом не было обмана, а обычная инстинктивная защита женского самолюбия. Николай Васильевич увидел ее мужа случайно, тогда этот человек вызвал в нем только легкое любопытство: «так, значит, вот ты какой!», а теперь, лежа на вагонной полке, окруженный стонущими, ухающими, дребезжащими звуками, он почувствовал к мужу Тони неприязнь и глухо пробормотал: «Сволочь. Вот так сволочь…» — это было глупо, он понимал, что глупо, но в это мгновение ему нужно было хотя бы призрачно ощутить виновного.

Боль не исчезала, ему жадно захотелось выпить, совсем немного, хотя бы рюмку коньяку, но он ничего не взял с собой, да у него и не было такой привычки — брать в дорогу бутылку. «Надо заснуть», — приказал он себе, и с этой минуты началось самое тяжкое — он на мгновение засыпал, словно проваливался в жаркую, наполненную угарным газом яму, потом будто всплывал из нее, смотрел на часы, и обнаруживалось, что в тяжком сне прошло не более десяти минут; и так это длилось, пока за окном не начало светать; и тогда он собрался встать, но еще решил полежать, прикрыв глаза…

— Он решил вернуться. Я ему сказала: приходи, Наточка не может без отца… Сам понимаешь, когда теперь мы снова будем вместе… Не знаю, Коля, я ничего не знаю. Ну, показалось ему, что полюбил ту девчонку, убежал. У мужиков это бывает. Каждый волен ошибаться… Ну, говорю же тебе: не знаю. Да и при чем тут любовь. Я рациональная женщина. Мне уже тридцать, и я не могу всю жизнь быть одна. В конце концов, он возвращается в свой дом. Отдай-ка лучше мне эту палку, я прошу тебя — не кидай. Попадешь в одну из этих уток. Они мирные. Ну отдай же, Коля… А что ты? Ты вон какой… широкий, большой. И все у тебя на свои места расставлено. Разве тебя можно со мной сравнивать? Конечно, тебе сейчас обидно, но это пройдет. Немножко помучаешься, и пройдет…

Его разбудила проводница, принесла билеты, сказала:

— Через сорок минут ваша станция… Ну и сладко же спите, даже завидно.

2

Он взглянул в окно, там было серо, перевел взгляд на часы — поспать ему удалось полтора часа, и этого оказалось достаточно; чувствовал себя Николай Васильевич довольно бодро, хотя где-то в глубине души еще хранился мутный осадок бессонницы. Сосед сидел в купе по ту сторону столика, побритый, в белой рубахе, от него веяло свежестью, чистоплотностью, здоровьем, у него был приятный мягкий взгляд, и весь он был приятный, располагающий к себе.

— Пожалуй, чайку успеете выпить.

Николаю Васильевичу сделалось неловко перед этим человеком за внутреннюю несобранность, он быстро встал, пошел в умывальную и, пока приводил себя в порядок, с удивлением думал: «Как меня это ударило… Вот уж не думал. Что же это я?»

Тяжесть и боль ночи развеялись, наступал день, и в нем были свои заботы, еще немного, и они поглотят его целиком, но, размышляя об этом, он в то же время чувствовал: нет, не избавился от терзаний, они где-то притаились в глубине и, еще будет время, заявят о себе.

Он действительно успел выпить чаю, минуты за три до остановки поезда надел плащ, вышел в коридор, и когда остановился у окна, то увидел снег — ослепительный, белый, пушистый, он покрыл поляну, кусты, вершины сосен, хотя под деревьями, у комлей, блестевших то ли от влаги, то ли от тонкого налета льда, еще зеленела трава и мох. «Снег!» — и Николай Васильевич тут же подумал: все будет хорошо, обязательно хорошо — и с наслаждением закурил; снег лежал на крышах пакгаузов и других пристанционных построек, чувствовалось, как он легок, не запятнан ни дымом, ни сажей, и в него хотелось окунуть руки, зарыться лицом.

Поезд замедлил ход, за окном потянулся перрон вокзала, и едва остановились вагоны, как Николай Васильевич увидел Шергова и сам удивился, что узнал его; Шергов стоял, глубоко засунув руки в карманы светлого, нового плаща, широко расставив ноги, будто для равновесия и более твердой опоры, низкорослый, с широкими плечами, в шляпе, заломленной назад и открывавшей выпуклый лоб, изрезанный морщинами, и еще выделялись на его лице усы, густые, с рыжинкой, — казалось, именно по ним и узнал Шергова, хотя в студенческие годы Антон усов не носил. Но скорее всего это произошло потому, что во всей позе Шергова чувствовалась уверенность и независимость, взгляд Шергова через очки был нацелен на вагоны; когда поезд остановился, Николай Васильевич ощутил этот взгляд на себе и тут же понял, что и Шергов узнал его и простодушно улыбнулся, но тотчас пригасил улыбку и быстро оглянулся; тогда Николай Васильевич увидел, что Шергов на перроне стоит не один, а поодаль от него — женщина.

Николай Васильевич ступил на перрон, и Шергов тотчас поспешно шагнул ему навстречу, но тут же приостановился, как споткнулся, — это был еле уловимый жест, и, может быть, Николай Васильевич не заметил бы его, если б одновременно в глазах Шергова не возникло вопросительного ожидания; и Николай Васильевич мгновенно понял, чего ждет Шергов, а поняв, решительно протянул ему руку, улыбнулся:

— Здравствуй, Антон!

Глаза Шергова вспыхнули мальчишеской радостью, он прижался к Николаю Васильевичу, уколов его щеку усами; они похлопали друг друга по плечу, и, когда объятие кончилось, Николай Васильевич увидел по-матерински снисходительный взгляд женщины, его излучали большие, жгуче-темные глаза.

— Вот, Коля, это жена… Познакомься — Надежда Ивановна.

— Можно и Надя, — сказала она.

Поезд за его спиной тронулся, он стоял на этой станции всего две минуты…

— Там, в Высоцке, неделю не могут пустить цех. Монтажники отрапортовали о сдаче первой очереди, а цех стоит. Чудовищно! Кто этот Шергов? Да, мне ясно, что другие масштабы, ясно, что весь Высоцкий завод в пять раз меньше этого цеха. Но ведь, судя по докладным, Шергов семь лет директором. И не стар еще. Сорок три года… Да какой же он директор, если не может пустить цех? Экая безграмотность! Я не сторонник крайних мер, вы знаете. Да ведь что делать, дорогой Николай Васильевич. Вы уж, пожалуйста, разберитесь, видимо, придется тащить Шергова на коллегию. Но бог с ним. Главное, чтоб через три дня, и ни часом меньше, через три дня — цех работал. Сами понимаете, иначе с нас башку снимут… Так я надеюсь, Николай Васильевич…

Ехать от станции надо было километров двадцать; сначала дорога шла через лес, за окном машины мелькала темная желтизна неопавших листьев, клочья зеленой травы меж стволов деревьев и неправдоподобно воздушные шапки снега на опушках и полянах, а потом леса кончились и потянулись вдоль дороги бревенчатые поселки, пока машина не взлетела на взгорок, и тогда открылся большой пруд со свинцовой водой; асфальтовая дорога стрелой летела через насыпь плотины, упираясь в возникающие на горизонте, будто впечатанные в серое небо, заводские корпуса.

3

С той самой минуты, как Николай Васильевич сел в машину, он словно бы шагнул из одного мира, тайного, как убежище, где была своя боль и обида, в мир повседневный, хорошо изученный, проверенный во многих измерениях, здесь не было зыбких мест, здесь он чувствовал себя прочно и твердо и потому сразу стал прикидывать, как повести дело, по которому приехал. Можно было круто все взять в свои руки, отстранив Шергова, и сразу же заняться пуском цеха, — благо опыт немалый, таких цехов за свою жизнь он пустил с десяток, — но можно было и по-другому: дать в первый день простор Шергову, понаблюдать за его работой и, когда обнаружатся слабости директора, вмешаться, показать ему на них и уж тогда действовать решительно. Николай Васильевич, подумав, избрал второй путь, — все-таки Шергов однокашник, и надо бы хоть как-то помочь ему.

В дороге обменивались короткими фразами, Шергов пытался рассказывать о местах, которые они проезжали, но рассказывал тускло, видимо стеснялся, и Николай Васильевич, чтобы помочь ему, вежливо спрашивал: «А это что за поселок?»; и только однажды течение разговора было нарушено, когда Шергов спросил:

— Ну, а как Маша?

Он имел право на этот вопрос; Николай Васильевич женился, когда был студентом третьего курса, и Шергов не только был на его свадьбе, а считался на ней главным распорядителем, да и с Машей он был знаком раньше, ухаживал за ней, был отвергнут, после чего и познакомил ее с Николаем Васильевичем, — так что получалось: он их и свел.

— Нормально, — ответил Николай Васильевич.

Что стояло за этим словом, понять было трудно, да и сам Николай Васильевич не смог бы разъяснить, просто ему не хотелось говорить сейчас о Маше, но едва он произнес это слово, как заметил, что Надя, сидевшая впереди, взглянула на него через шоферское зеркальце, и взгляд этот показался Николаю Васильевичу осуждающим, и тогда он догадался: Шергов может истолковать его ответ вообще как нежелание возвращаться к прошлому, к годам юности — и, чтобы тот не понял его превратно, положил ему руку на плечо, сказал:

— Это, Антон, мы потом. Посидим, повспоминаем… А сейчас — завод, — вздохнул он. — Такая у нас обязанность — завод…

Квартира, куда его привезли, помещалась в одном из стандартных пятиэтажных домов из серого кирпича, дома эти стояли в лесу; это был обычный трехкомнатный отсек, пол устлан красными коврами и поставлена гарнитурная мебель, — такие квартиры содержали многие заводы для приезжего начальства, считалось, что это удобней, сюда можно было приглашать заводское руководство и толковать с ним хоть всю ночь, чего в обычной гостинице не разрешалось распорядком.

Первая комната представляла из себя гостиную, здесь стояли диван, кресла, стол, телевизор; а две смежных были спальнями. Надя сразу же направилась на кухню и там загромыхала посудой. Сняв плащ, Шергов оказался в черном костюме из дорогого крепа, в белой сорочке с широким, твердо стоящим воротничком, и сразу бросился в глаза галстук, тонкий, черный, закрепленный под воротником на резиночке, на его поле масляной краской нарисована была тоненькая пальма и две зигзагообразные линии, изображающие морские волны. Николай Васильевич и прежде видел такие галстуки на периферии, знал, что их привозили, как сувениры, с южных курортов, и они всегда вызывали у него усмешку своей трогательной безвкусицей.

— Может быть, с дороги? — озабоченно сказал Шергов, указав на бутылку коньяка, стоящую за стеклом серванта, — и ее не забыли, приготовили ради встречи.

— Ни в коем случае, — ответил Николай Васильевич и все смотрел на пальму и волны; рисуночек раздражал его, хотелось протянуть руку, рывком, так, чтоб лопнула резинка, содрать с шеи Шергова галстук. Желание так обострилось, что Николай Васильевич почувствовал: еще мгновение, и он не в силах будет остановить себя, и потому, услышав шаги Нади, облегченно откинулся на спинку кресла.

Надя справилась на кухне быстро, вынесла оттуда поднос с завтраком, шла раскрасневшаяся, с полуобнаженными руками, кожа на них была белая, покрытая золотистыми, тонкими волосинками. «А она лет на десять его моложе, а может быть, и больше…» — подумал Николай Васильевич, разглядывая Надю, пока она расставляла тарелки и чашки на столе; была Надя в синем шерстяном костюмчике с короткими рукавами, он сидел на ней ладно, подчеркивая стройность фигуры, и чувствовалось — все под ним у нее упругое, крепкое, и лицо у нее было здоровое, открытое, со жгучими, веселыми глазами, и потому казалось странным, что до сих пор Надя ни разу не улыбнулась. Николай Васильевич особо ощутил эту неестественность, когда заметил, как Шергов, в знак благодарности за то, что Надя так ловко справилась с приготовлением завтрака, погладил ее по руке, легко проведя ладонью по золотистым волоскам, и плечи при этом у Нади дрогнули. Она разлила кофе по чашкам и сама села к столу.

— Ну, так как жить будем? — спросил Шергов, с удовольствием намазывая масло на хлеб; вопросом этим он хотел подчеркнуть, что сейчас все команды отдает Николай Васильевич, а дело Шергова — подчиняться.

Николай Васильевич еще прежде заметил, что Шергов в разговоре с ним пытается избегать прямых обращений, видимо так и не решив для себя: стоит ли сохранить приятельское «ты» или же соблюдать официальное «вы», и подумал: «Это уж пусть он сам…»

— Что у тебя сегодня? — спросил Николай Васильевич.

Шергов быстро взглянул на часы.

— Через двадцать минут оперативка. Но можно и отменить.

— Не надо отменять, — твердо сказал Николай Васильевич. — Сам и поведешь… Как обычно. И, сделав это распоряжение, повернулся к Наде, улыбнулся ей: — Очень вкусные котлеты. Спасибо. Вы, видать, кулинарка.

— Научилась, — строго сказала Надя. — Раньше не умела, а теперь научилась.

— А почему же раньше?

— В общежитиях все по столовым питалась. А я с шестнадцати лет по общежитиям.

— Ого! На заводе работали?

— Крановщицей. Очень даже хорошей была крановщицей. Я бы и сейчас… А что?

— А ничего, — вдруг строго сказал Шергов.

Николай Васильевич внутренне усмехнулся: супружеская строгость Шергова показалась ему смешной, и, чтобы подзадорить Надю, он сказал:

— Ну, если так, то не надо было вообще из крановщиц уходить.

— Так ведь Антон тогда начальником цеха был, — сурово объяснила Надя, щеки ее зарозовели, глаза заблестели, и она страстно и в то же время с назидательной ноткой прошептала: — А у нас любовь была.

4

Николай Васильевич привык к стремительным переменам в людях — перестал им удивляться и, посмеиваясь, говорил, что устойчивость взглядов — отход от нормы, во всяком случае ему не приходилось встречать человека, который бы пронес свои суждения через всю жизнь. Даже профессор Поповский, наиболее стойкий из встреченных когда-либо им людей, его учитель Поповский и то насчитывал несколько периодов в своих исканиях, итоги одних часто противоречили другим. Некоторые из оппонентов Поповского активно пользовались этим, самого Поповского и его друзей это не тревожило. «Наука в движении, — говорил профессор, — и она имеет право зачеркивать то, что сегодня ей кажется черновым наброском, хотя вчера это еще звучало как беловой вариант». Он любил повторять мысль, что наука запаздывает, довольно часто люди формулируют выводы, когда они уже теряют свою силу. Это не мешает в течение длительного времени верить в открытое и пытаться его применить, несмотря на то что условия изменились и что теперь эти открытия идут против течения, и вот тогда-то и надо суметь отрешиться от заблуждения. Мир, что бы ни происходило, видоизменяется постоянно, сегодня он другой, чем был вчера, и наука не всегда успевает за ним, но это и создает стимул к движению.

Когда Николай Васильевич однажды в компании инженеров высказал эти мысли, ему возразили: мол, перемена взглядов на то или иное явление вовсе не означает изменения характера человека, ведь тот же Поповский при таких поворотах не становился иным.

— Вот в том-то и штука, что становился! — воскликнул Николай Васильевич. — Если внимательно приглядеться, то можно обнаружить перемены… Ничего не поделаешь — взгляды часть характера.

С ним не очень-то соглашались, но он верил в свои слова.

То, что Антон Шергов — совсем другой человек, чем тот, кого знал Николай Васильевич в студенческие годы, было ясно. Но каков он сейчас? Первая встреча ничего не открыла; раздражение, возникшее по поводу рисуночка на галстуке, — вопрос вкуса, и только, да и то вкуса самого Николая Васильевича, ведь, возможно, в Высоцке такие галстуки в особой моде, а вот тот, что на Николае Васильевиче, — широкий, темно-синий в мелкий белый горошек, для здешних жителей может показаться дикостью, и с этим не поспоришь. А Шергова он должен был понять, обязательно должен, иначе не сможет принять о нем решение, и в этом нужна максимальная объективность, потому и судить Шергова можно только по его делам; Николай Васильевич свято верил: человек — это труд, так его учили, и так учил он сам.

Заводоуправление оказалось старым двухэтажным зданием с узкими полукруглыми окнами, этому зданию было не менее ста лет; наверное, его много раз перестраивали внутри, пока не образовался зигзагообразный коридор, в конце которого и была приемная.

В кабинете Шергова стояло вдоль стен и по краям длинного стола много стульев, обитых черной клеенкой, с продавленными сиденьями и высокими резными спинками, стены были отделаны старым зеленого цвета ледерином, каким обклеивали когда-то купе мягких вагонов дальнего следования, и, если бы не портативная ЭВМ, стоящая на отдельном столике, и телефоны новейшей формы, можно было бы подумать, что, перейдя порог кабинета, Николай Васильевич шагнул куда-то в тридцатые годы.

Шергов решительно нажал кнопку селектора, сказал: «Оперативка. Всех ко мне»; здесь, в кабинете, он подобрался и движения его стали более резкими, то и дело двумя пальцами поправлял очки, будто они у него сползали, и тут же вскидывал растопыренную ладонь к волосам и приглаживал их — Николай Васильевич вспомнил, что эта привычка была у Шергова в юности, но тогда на голове его вздымались русые, с рыжинкой непокорные волосы, сейчас же они сделались блекло-серыми, редкими, постоянно приглаживать их было явно ни к чему, — а вот привычка осталась.

Кабинет быстро наполнялся людьми, Шергов кивками отвечал на приветствия, не отрывая взгляда от бумаг, — видимо, торопился их прочесть и подписать, зная, что другого времени у него сегодня не будет. Пока все это происходило, Николай Васильевич вдруг вспомнил один из эпизодов минувшей юности. Он не любил копаться в прошлом и не принимал всерьез много раз слышанную мысль, что прошлое-де определяет настоящее и будущее, потому что постоянно присутствует в нас. Для Николая Васильевича прошлое виделось как оставленный позади путь, усеянный обломками отживших научных идей и открытий, реальным и живым было настоящее. Он всю жизнь спешил, и оглядываться ему было некогда, а сейчас он вспомнил…

Шергов был тогда худ, без этого наметившегося брюшка, ходил в серой из жесткой, почти плащевой материи куртке с накладными карманами; Николаю Васильевичу теперь уж казалось, что другой одежды на Антоне в то время и не было, а как надел он эту куртку с первого курса, так и проходил до выпуска. Жил Шергов в общежитии. Стал приходить к ним в дом, любил копаться в книгах, а библиотека в доме Николая Васильевича была отменная, собрал ее отец, и, как ни трудно было им с матерью одним, библиотеку они сберегли, она и сейчас в квартире у Николая Васильевича занимает главное место. Конечно же он и Шергов были разными, Николай Васильевич рос в доме столичных инженеров, а Антон приехал из Высоцка, с завода, о котором мало кто слышал даже в стенах института, так он был невелик и незнаменит, и конечно же в этой их дружбе верховодить стал Николай Васильевич. Мать полюбила Антона, всегда радовалась ему, он это понимал, и было нечто трогательное в том, что Шергов приносил им в подарок яблоки, и какого бы сорта они ни были, их звали в шутку «антоновскими» в честь дары приносящего, или же сало со шкуркой, полученные им из дому в посылке; поднося эти подарки, Антон неизменно приговаривал: «из собственного хозяйства», чуть окая при этом.

Вспомнилось сейчас Николаю Васильевичу вот что. Они уже кончали институт, а к той поре Николай Васильевич успел нахлебаться бед, пережил он и внезапную кончину матери, и множество своих невзгод, кое-как сводил концы с концами, и тут подоспела пора рожать Маше: он отвел ее в полночь на Арбат, в знаменитый родильный дом, о котором говорили, что попасть туда обыкновенной роженице невозможно, но, видимо, как всегда, разговоры эти были преувеличены, потому что Машу приняли безо всяких хлопот. И вот, когда утром Николай Васильевич, пережив волнения ночи, пришел, чтобы справиться о родах, то в узкой, как коридор, приемной увидел сидящего за круглым столом Шергова. Был он неестественно бледен, словно вся кровь разом отхлынула от его лица, высинив губы; очки его лежали на столе и слабые беспомощные веки обвисли, оставив узкие щелки глаз; он сидел, сдвинув колени, на которых лежал сверток, и нервно теребил веревочную завязочку.

«Худо ей, — прошептал Шергов. — Операция… Уже час как…»

Это был еще один удар в цепи тех неудач, что переживал тогда Николай Васильевич, он принял его покорно, сел рядом с Шерговым, даже не задумавшись, почему тот оказался в приемной раньше его, да и вообще откуда узнал, что Маша в роддоме, ведь Николай Васильевич никому еще не успел об этом сообщить.

Началось долгое, мучительное ожидание, они сидели в тесной приемной, куда приходили люди с передачами для рожениц, писали им записки, смеялись, радовались, восхищались весом и полом новорожденных, придумывали им имена; иногда они выходили на улицу, поток прохожих тек мимо дверей, роддома; они курили, прижавшись к стене, и это длилось до тех пор, пока сестра не сообщила: родился сын, мать и ребенок в безопасности, пусть не беспокоятся — все в порядке. И вот здесь Шергов заплакал, лицо его сморщилось, на нем обнаружилось множество морщин, которых раньше не было заметно, слезы текли из-под его беспомощных век, он их не вытирал, и вдруг кинулся к окошечку и стал совать в руки сестре сверток в измятой, замасленной газете.

— Да нельзя ей передачу, ничего пока нельзя… Вот потом фрукты, — объясняла сестра, а Шергов ее не слышал, говорил, что в пакете домашнее сало и сласти, пока сестра не сдалась и не взяла передачу.

Потом они очутились на скамье Тверского бульвара, — как это произошло, сейчас вспомнить трудно, но вот запах талого снега и ребячьи крики за спиной остались в памяти, и еще косой синий свет, падавший на Шергова, а может быть, и не было никакого света, а синело меж деревьями небо, и Шергов виделся Николаю Васильевичу на его фоне; они сидели молча после пережитого, курили. Николай Васильевич заглянул в пачку, у него оставалось несколько папирос, и он не знал, где взять денег, чтобы купить еды себе и Маше на передачу, и потому стал размышлять: что еще можно отнести в комиссионку. Возможно, что им и было что-то сказано вслух, но не в этом суть: Антон внезапно расстегнул свой затертый плащ, затем распахнул знаменитую куртку, цепкими, скрюченными пальцами рванул подкладку и вынул из потайного кармана плотно сложенные деньги. Николай Васильевич догадался, что это за деньги: Антон копил на костюм, он добился при распределении назначения на Высоцкий завод и считал, что коль уж едет домой из Москвы инженером, то появиться ему на заводе в заношенной куртке не солидно. В руках его хрустели сотенные — тогда они были большие, парадные…

— Возьми три, — сказал Антон.

Николай Васильевич попробовал отказаться, но понял: не сумеет. Он знал, что это стоило Антону, — в студенческие годы большинство мыкались в нужде, и хоть Шергову порой помогали из дома продуктами, жить ему было трудно.

— Спасибо тебе, — сказал тогда Николай Васильевич.

Антон сидел на скамье пунцовый от гордости.

Вот что вспомнилось Николаю Васильевичу, когда смотрел он на Шергова, работавшего за директорским столом, и воспоминание это укололо его острой неловкостью: ведь денег тех он Шергову так и не отдал; сначала их негде было взять, а потом Шергов уехал, но все равно было неловко и даже стыдно.

«Как же это так я? — удрученно думал Николай Васильевич. — Да что же я, выслать не мог?! Фу ты черт, что за напасть…»

Пока он думал об этом, началась оперативка; началась она по обычной на всех заводах схеме — докладом диспетчера о минувших сутках: сначала о травмах, потом о работе цехов и участков, и, как только диспетчер кончил, Шергов объявил, что приступает к разбору дел в пятом цехе — это и был тот самый цех, ради которого приехал Николай Васильевич, и потому он сразу же отрешился от прежних мыслей и стал слушать.

— Ельцов, докладывай…

Поднялся высокий человек с крепким, тяжелым носом и маленькими глазами, казавшимися сонными, ему было под пятьдесят, щеки его были плохо выбриты, видимо, он так спешил утром, что оставил местами седоватую щетину; всем своим видом — обвисшим пиджаком, понуро опущенными руками и этим сонным лицом с большим носом — он напоминал Николаю Васильевичу птицу вроде пеликана, Как только Ельцов поднялся, сжимая в руке полоски бумаги, тут же Шергов положил на стол кулак на кулак и, подперев ими подбородок, приготовился так слушать, но пробыл он в этой позе недолго; едва Ельцов произнес первые две фразы, объяснив, что наконец-то нынче ночью были заново поставлены на фундаменты станки в инструменталке, как Шергов стремительно откинулся на спинку кресла и перебил Ельцова:

— А почему, почему не с редуктора начинаешь? Успехи — потом. Почему редуктор сорвало?

Ельцов стал рассказывать, что редуктор сорвало во время пробной проверки печи, что виноваты в этом монтажники, досказать все ему не удалось — Шергов нетерпеливо перебил его и, широким жестом призывая в союзники всех собравшихся, спросил:

— Ну, а трубу, трубу на десятом участке почему не сварили?

И опять же Ельцов, словно заслоняясь от окружающего своей птичьей невозмутимостью, не меняя интонации, стал отвечать, что не подвезли нужных электродов для сварки, и тогда Шергов потребовал подняться тому, кто отвечает за эти электроды. Поднялся молодой инженер с веселыми тонкими усиками над вздернутой губой и терпеливо стал слушать, как отчитывал его Шергов, а когда тот кончил отчитывать, молодой инженер объяснил, что действительно им завезли такие электроды, которыми сварку трубы проводить по техническим нормативам нельзя, но он уже ночью созвонился с соседним заводом, где у него друзья-приятели, там обменяют электроды, для чего на тот завод ушла машина. Шергов попал в неловкое положение, но нимало не смутился и еще за что-то выговорил молодому инженеру, тот, спокойно выслушав его, сел. А Ельцов все стоял и вроде даже дремал так, стоя.

Николаю Васильевичу показалось, что Шергов забыл о его присутствии, был он весь в движении, то поправлял очки, то опускал подбородок на сложенные один на другой кулаки, неожиданно вскрикивал, вставляя язвительные замечания, поднимая то одного человека, то другого; в первое время Николай Васильевич еще следил за ходом разбора дел, но потом понял — составить цельную картину ему не удастся; Шергов пытается разобрать все сразу, видимо заранее решив, что на всех участках дела обстоят плохо, и потому сейчас главное — ругать; он будто бы потянул сразу множество нитей, но, когда попытался завязать в единый узел, запутал. Николай Васильевич окинул взором весь кабинет и увидел: только Шергов жил здесь активной жизнью, он был возбужден, глаза горели, тело и лицо находились в постоянном движении, а по другую сторону директорского стола было угнетающее спокойствие.

Николаю Васильевичу остро захотелось курить, он встал, чтобы пройти в приемную — там возле форточки толпились заядлые курильщики; Шергов в это время прорабатывал грузного толстощекого человека, отвечающего за водоснабжение; Николай Васильевич думал пройти незаметно вдоль стены, но все посмотрели на него, замолчал и Шергов, тогда он сделал знак, чтобы продолжали. Справа от входа в кабинет стояла большая стеклянная витрина с образцами продукции, выпускаемой заводом, и в этой витрине, как в зеркале, отражался кабинет, Николай Васильевич увидел себя, худощавого, в темно-сером добротном костюме, он двигался мимо людей, с затаенным любопытством поглядывающих на него.

Он вышел в приемную, с жадностью закурил и снова взглянул в кабинет сквозь широко раскрытые двери: люди, казавшиеся со стороны директорского стола равнодушными, не сидели без дела, каждый занят был своим: прятали тетрадочки, папки, книги за спинами товарищей, они что-то подсчитывали, записывали, подписывали, читали, чувствовалось — они заняты, и Шергов, взмахивающий руками, был от них отъединен. Обнаружив это, Николай Васильевич сначала внутренне рассмеялся, но тут же рассердился: «Да что же он делает? Не совещание, а черт знает что! Бессмыслица какая-то. В наше-то время. Неужели он не понимает…» И едва он это подумал, как услышал Шергова, тот, будто разгадав его мысли, выговаривал стоящему с опущенными руками полному человеку:

— Вы недовольны, что я вынужден спрашивать вас о каждом винтике и каждой гайке? А я и буду у вас об этом спрашивать, потому что вы сами не научились проверять, а если вам этот винтик не дорог, то мне… — и он крепко сжал кулак.

Николай Васильевич взглянул на часы: оперативка длилась уже более часа. Зря он избрал этот путь невмешательства, надо было бы сразу двинуться в цех, все самому посмотреть, прикинуть, понять, почему цех до сих пор не пущен, коль закончены монтажные работы первой очереди.

У него погасла сигарета, он вытащил из кармана спичечный коробок и обнаружил, что спички кончились, оглянулся, отыскивая, у кого бы прикурить. Рядом сидела женщина в сереньком брючном костюме, по-мужски заложив ногу на ногу, курила, у нее был острый, насмешливый взгляд удивительно синих глаз и еще, что он отметил сразу, маленький розовый шрамик на высоком лбу и пышные с золотистым отливом белокурые волосы. Рядом с ней сидел в коричневом кожаном пиджаке скуластый молодой человек в очках, а другой стоял за их спинами, положив руки на плечо женщины, черноволосый, в свободном сером свитере, эти трое как бы образовывали отдельную группу, их единение чувствовалось сразу: взгляды их были обращены в кабинет, но Николай Васильевич понял, что они и его не выпускают из виду, потому что едва он кинул пустой спичечный коробок в мусорную корзину, как женщина щелкнула зажигалкой и протянула ему. Ей было двадцать шесть или двадцать восемь лет — не более, и, пока он прикуривал от ее зажигалки — черного длинного «Ронсона» с бронзовой пластинкой, — она улыбалась.

— Спасибо, — кивнул Николай Васильевич и снова повернулся к Шергову.

5

Из заводоуправления к новому цеху было два пути: или подняться на переходные мостки, перекинутые через железную дорогу, а потом уже спуститься в туннель, или же ехать машиной до переезда километра два и по широкой асфальтовой трассе подкатить к входным воротам.

— Пожалуй, лучше пешком, — сказал Николай Васильевич; ему не только хотелось немного вдохнуть свежего воздуха после оперативки, но и взглянуть на завод.

Они поднялись по скрипучим ступеням на мостки. Николай Васильевич остановился возле перил, под которыми была натянута проволочная сетка, забитая сажей; в той стороне, откуда они поднялись, высилось темно-красное здание; закопченные, высокие окна его светились изнутри оранжевым пламенем — то был мартеновский цех, вокруг него на разных уровнях — несколько пристроек, по которым легко понять, что цех не один раз реконструировали; рядом тянулось длинное, старинной кирпичной кладки строение, оно наполовину ушло в землю, и, хотя вокруг все столбики, асе опоры были покрашены в веселые — желтый и голубой — цвета, у ворот стояла березка, еще сохранившая медные листья, и все вокруг было прибрано, омоложено, глубокая старость ощущалась в этом строении, и звук от него доносился хриплый, иногда с тяжким постаныванием, так, будто нарушалось дыхание, — то был кузнечный цех. А дальше видны были контуры застывшей в молчании доменной печи, похожей на средневековую охранную башню, такие домны строили на заре отечественной металлургии, использовать их нынче было нельзя, но и сносить, видимо, не решались, так она и стояла, эта печь, как веховой столб заводской истории; несмотря на то что все эти цехи были латаны-перелатаны, подстроены-перестроены, за многие годы они притерлись друг к другу, сроднились и потому огромное здание нового цеха по другую сторону железной дороги — из белых плит и стекла, в котором отражалась длинная гряда леса, сверкающее, было легким, как бы из иного мира и не связывалось с прежними строениями, а те казались перед ним — обреченными.

Николай Васильевич не спешил уйти с мостков, он неторопливо курил, стараясь все запомнить. Теперь он видел воочию результаты той довольно напряженной борьбы, которую пришлось ему вести в министерстве. Николая Васильевича, как и многих его товарищей, давным-давно беспокоила судьба стареньких металлургических заводов в Центральной России, заложенных чуть ли не в петровские времена, они достраивались, реконструировались, а когда широким фронтом началось строительство крупных комбинатов, оказались на периферии черной металлургии и с тех пор так на ней и пребывали. У многих ведомств заводишки эти были как соринка в глазу, раздавались голоса, что пора их сносить. Но мысль о сносе сразу же натыкалась на сопротивление в Госплане; оказывается, заводишки выпускали то, от чего открещивались гиганты. Так вот, например, Высоцкий завод имел вилопрокатный цех, а попробуй без вил обойтись; и широкий стальной лист он катал, и лопаты, и косы… Николай Васильевич одним из первых выступил, чтобы заводишки были сохранены. Находились деятели, готовые при первой потребности строить заводы в местах малообжитых. Николай Васильевич предлагал: «Надо строить не новые заводы на новых площадках, а создавать современные цехи на старых предприятиях. Старые цехи на какое-то время поддержат новые, а потом уж те потянут за собой и остальные. В итоге мы получим современный завод».

И когда возник проект воздвигнуть в Высоцке колесопрокатный цех, Николай Васильевич поддержал эту мысль… Но пока он знал обо всем этом по бумагам и только сейчас видел, как это выглядит в действительности. Николай Васильевич оглядывал цехи не спеша, и Шергов терпеливо стоял рядом, и те, кто его сопровождал, — Ельцов и другие инженеры — тоже стояли в ожидании, и вот тут-то Шергов неожиданно сказал:

— Эх, а я забыл сразу-то… Ведь Софья Анатольевна просила позвонить. Надо было бы еще с квартиры, когда приехали…

Николай Васильевич не понял, кто эта Софья Анатольевна, и с удивлением взглянул на Шергова, тот поправил очки и смущенно ждал, но потом, видимо, догадался, что Николай Васильевич не понимает, о ком речь, и поспешил объяснить:

— Поповская. Софья Анатольевна Поповская.

Николай Васильевич внутренне ахнул и не сразу нашелся что сказать.

— Да как же она здесь?

— Гипертония у нее, — смущаясь, виноватым тоном стал объяснять Шергов. — Ну, а здешний климат полезный. Я пригласил. У нас тут домик есть для отдыха. «Гайка» называется. Да она у нас все лето…

Они спустились в подземный переход, стены которого были облицованы цветным кафелем — мягко-фиолетовый перемежался с голубым и окантован был белым; Шергов начал сразу что-то говорить об этом переходе, жалуясь на строителей, а Николай Васильевич все думал о его сообщении. Софью Анатольевну он не видел лет пять, дважды или трижды был у нее после смерти Поповского, потом еще звонил несколько раз, поздравлял с какими-то праздниками, а затем она исчезла из его поля зрения; но при чем здесь Шергов — он ведь и Поповского знал плохо, да и как это вообще могло случиться, что Софья Анатольевна оказалась тут, — надо было бы обо всем этом расспросить Шергова, но они уже миновали переход и поднялись по лестнице в цех.

— Значит, пойдем по технологии? Сюда по рольгангу поступают заготовки… Ну да, конечно, проект знаете. Вот с этой точки почти весь цех виден. Красив. Чертовски красив, я ведь сам нигде таких цехов прежде не видел. Шутка ли, почти километр в длину. И линии, отделка, столько света, — искусство, настоящее искусство, говорить нечего… Да нет, тут и без этого смеются, говорят: Шергов восторженный мужик. А я ведь не только восторгаюсь, а еще и пла́чу. Только, как Надя у меня говорит, — это невидимые миру слезы… Вот посмотри-ка на пол. Как здесь плиты лежат? Я пять раз строителей перекладывать их заставлял, а все равно — как на дороге колдобины. Огрызаются: здесь цех, а не зал для бальных танцев, плиты — не паркет. Сам знаю, что не зал, что не паркет, но коль такой цех, то уж пожалуйста, будьте добры…. Или вон стена инструменталки. Три раза перекладывать заставлял. Нелегко, конечно. Кулаком стучали: подпиши строителям, они план не выполняют, ты план не выполняешь — всю область назад тянешь. А на кой черт сдавать с таким качеством? Чтобы только отрапортовать? А потом два года раны зализывать… Я им так говорю: приняли план сдачи нереальный и сами ведь знали, что нереальный. Отвечают: это у нас мобилизующий план, а какой реальный будет — еще посмотрим. Вот и получается… Не могу я принимать дрянную работу, хоть тресни, не могу! Конечно же до скандала дошло. От вас приезжал тут один такой бойкий, вместо того чтобы меня поддержать, учил: принимай, говорит, важно цех пустить, отрапортуешь раньше срока — многое простят, а потом уж доделаешь. Я ему: давай письменное подтверждение. Он смеется: привыкли, чтобы вам все разрешали, а вы сами на себя умейте брать. И анекдотец, чтоб совещание посмеялось: мол, монахи спросили: «Можно ли курить при молитве?» — их наказали; тогда переиначили вопрос: «А можно ли, когда куришь, молиться?» — сочли за радивых. Я на этот юмор не реагирую, чувство юмора при таких ситуациях во мне безнадежно погибает. Я этого вашего турнул, не знаю, докладывал ли; правда, турнул вежливо, чтоб не давать ему повода на меня телегу катить… Ну, вот мы и у печки. Чудо! С подвижным подом. Вчера опробовали вхолостую. Все отлично, Нагрев прекрасный, и вот поди ж ты — редуктор, что вращает под, сорвало. Ну, как тут не взвоешь? Так закрепили, что сорвало. Ночью заново ставили… Ельцов! Кто редуктор красил?.. Нет, ты посмотри, посмотри, прямо по пыли кистью вели, даже обтереть не умудрились. Красочка, мол, все прикроет… Я не хочу, Ельцов, чтоб эта краска через два месяца ошметками отлетала. Пусть немедленно обдерут и покрасят заново. Извини, Николай Васильевич. Ну что ты сделаешь — тут каждый шаг как по битому стеклу. Строителям и монтажникам побыстрее бы из цеха убраться, а нам тут жить.. До того привыкли сдавать плохую работу, что недавно сами в свои же сети попали. Сдавали три жилых дома, ну, один из них необходимо было им выделить, а я до сдачи не говорил какой. Потом выяснилось, что получили они не тот дом, на который рассчитывали. Вселились, и, говорят, в квартирах жуткая ругань стояла. Ругали самих себя, да как ругали!

Они шли длинным пролетом, впереди Николай Васильевич и Шергов, а на шаг сзади держались тесной группкой Ельцов и начальники цеховых служб — так было принято при обходах. Для Шергова это было неудобно, то и дело приходилось оборачиваться, чтобы сделать замечание или получить нужную справку, но он настолько был увлечен, что и не замечал неудобства; однажды, повернувшись к Ельцову, споткнулся об отрезок трубы и, если бы Николай Васильевич не поддержал, наверняка бы грохнулся на пол.

Николай Васильевич слушал не перебивая, для него сейчас важно было все.

— Ну, а вот навесной транспортер. Такого еще нигде в мире нет, только у нас… А автоматика какая! Программное управление… Я, чтоб докопаться, чуть голову себе не своротил, а потом осенило; это же идея Поповского использована. Больше того, у меня диплом на этой идее держался. И вот надо же, ее так развили, так расщепили на множество отсеков, что и узнать трудно. Это же удивительно, как может иногда развиться мысль, пройти такой бесконечно длинный путь, что и не легко докопаться — где же изначальная точка? Начнется с какого-нибудь реле, а потом, глядишь, целый завод по этому принципу построили. Удивительно… Ельцов! Где у нас электрик? Ах, здесь! Почему обнажены провода? То есть как это всего на час? А если замкнет или кран заденет? Я буду вас наказывать за нарушение техники безопасности. Все! Немедленно закрыть, немедленно. Да, хоть сами! Прости, Николай Васильевич. Да, так о чем я? Об автоматике? Да нет же — о Поповском. У меня от него письма есть, очень хорошие, интересные письма. Все же странно он умер, мне непонятно. Я на похороны приезжал… На Новодевичьем. А где же ему еще лежать? Много народу было, но из нашего выпуска человека три — не больше. Про тебя спрашивал, сказали, за границей… Да, да, так и сказали: в Лондоне, а телеграмму, мол, туда не стали давать… Не знаю, рассказывали ли, но там, на кладбище, такой случай со мной произошел. Когда могилу зарывали, вдруг почудилось мне, как Юрий Сергеевич любил петь: «Я встретил вас — и все былое…» Я и запел. Голос у меня еще сильный был. И что удивительно, песня не для хорового пения, а очень многие подтянули. Дождик моросит, а мы стоим, поем, и никто не расходится. Я думал: и не заметили тогда, что это я первый затянул, а вот Софья Анатольевна мне недавно: «Уж будто я и не помню, как вы на могиле Юрия Сергеевича…» А я в тот же день уехал из Москвы, потом еще раза два к нему на могилу приходил. И вот любопытно, во время похорон и после, когда на кладбище был, во мне начинали звучать его слова, я несколько раз от него их слышал: «Право ошибаться не имеет ничего общего с одобрением ошибки». Даже интонацию, с какой он это говорил, вспоминал, эдак с нажимом на слова «ошибаться» и «ничего общего». Почему именно это вспоминалось — не знаю, ведь большого смысла я в этих словах не видел и не вижу… Вот сюда заглянем. Там стружкосборщики. По этому транспортеру, а потом под пакет-пресс. Да, здесь изменения в проекте… Провели, провели через авторский надзор. Все-таки и у нас ребятишки есть, что хорошо кумекают по части рационализации. Считаю: очень дельное предложение… Ну, я рад, что понравилось. Хорошо, когда и у нас есть что-то свое, не только за границей.

Они дошли до середины линии, тут обрывалась ограда из бетонных плит, отделяющая пролет первой очереди от соседнего, там за частоколом опор виднелся котлован, в котором урча работал экскаватор, он повернул стрелу и высыпал черную землю в кузов самосвала, за котлованом были открыты высокие ворота, и из них потянуло холодом; то, что по соседству с готовой линией, под одной крышей еще шли земляные работы, — скорее всего, их вели под фундаменты станков второй очереди, — нарушало целостность картины, потому Шергов с досадой поморщился, торопливо повел Николая Васильевича к переходным мосткам, чтобы выйти на другую сторону пролета, подальше от урчащего экскаватора.

— А вот я, между прочим, ни в каких иных странах не был… Не посылали. Да и вообще я нигде не был, только в Москве, когда учился, да потом по командировкам… Нет, на других заводах тоже не был. А так! Наш-то заводишко до нынешнего года всегда на отшибе был. Его как реконструировали в тридцатые годы, так с той поры и не трогали. Всегда считали — неперспективный. Его в петровские времена тут заложили, а потом он оказался в тупике. Это сейчас вот этот цех к нам ворвался, как океанский белый пароход в лесную речку вошел… Ну, а когда завод на отшибе, и к людям его такое же внимание. Я тут себя хорошо чувствую, директор и все такое прочее, а вот вызовут в Москву на совещание, попадешь в среду директоров, а там что ни человек — на всю страну известен. Каждый из них массивен, величествен, на груди — иконостас, а я — пустой, и неловко мне как-то перед ними становится, будто не по чину меня в их среду пригласили. А ведь я, как и они, называюсь директором. Вот и стараюсь никому на глаза не показываться, чтобы не чувствовать и за себя и за завод ущемленным. И получается: проблем у меня не меньше, чем у других. Но послушаешь тех китов и подумаешь — вот это проблемы, это суммы, это объем, и неловко тогда свои вопросы ставить. Мелочи, мол. А за мелочи совестно драться. И уезжаешь несолоно хлебавши. Я один раз в номер-люкс к одному такому ведущему попал, фамилии не назову, меня в этот люкс с его разрешения подселили, там три комнаты было, он мне кабинет отдал: «давай, говорит, живи, все-таки директор». Так это действительно через его номер как будто ток высочайшего напряжения пропустили, воздух гудел, телефон со стола срывало. Меня там оглушило. Я живу — у меня ни минуты свободного времени, газеты по ночам читаю, а у него вообще время спрессованно до предела, чуть нажми — треснет. Крепкий мужик. Как-то собрались в его номере другие директора, его друзья, выпил он будь здоров, я бы от такой дозы умер, а у него ни в одном глазу. Правда, потом, когда мы вдвоем остались, захмелел, не очень, но все же захмелел. Я ему говорю: ты огромный директор и человек широченный. А он мне объясняет: дрянь я директор, рабочий вол, тараном иду, всю жизнь на одной своей силенке тянул, когда же она кончится… И как в воду смотрел: через два месяца у него инфаркт. Конечно, такое редкий организм выдержит. Он сейчас на пенсии. Слышал тут, молодые его клюют, тут есть у нас — с ним работали. А я его уважаю. Я его видел. Все равно он человечище. А это уже много… Ну, вот здесь кончается холодная обработка. Диспетчерская связь? Ельцов, как у нас с диспетчерской связью? Хорошо, будем готовить… Да, программисты хорошие. ЭВМ там, возле пульта. Заговорились, не показал. Обязательно зайдем. Ну, тут нам долго идти, да, большая линия. Ну что, конечно, еще ездил на курорт, в Сочи два раза, а до этого в Ялту, лечиться. Сочи терпел ради Нади, думал ей удовольствие сделать, а потом выяснилось: и терпеть не надо было, она сама заскучала… Ну, а вот здесь и я кое-что смастерил. Не бог весть какое открытие, а все-таки приятно. Доказал: еще не все забыл, иногда умею. Как, ничего? Ну и слава богу. Пока нас никто не слышит, честно скажу: мне бы, конечно, в свое время не надо было из главных в директора лезть. Хоть и у главного тоже времени ни секунды, но все же больше простора для инженерной мысли. Да ведь какой главный не мечтает стать директором?! Все кажется: вот возьму в свои руки весь завод, тогда и буду творить по-настоящему, никто не помешает, ведь есть, есть идеи… А потом на поверку выходит — ни на какие идеи времени не хватает, потому что директор — это не только техника, а все — от детских яслей, сортира и до этого цеха, все, да еще различные организации по частям растаскивают. Да что об этом говорить, и без меня сказано. Вот если мне что обдумать нужно, я в машину сажусь, говорю шоферу: «Давай кружи по городу», он меня возит, а я в это время размышляю. А другого выхода нет. Там, в машине, хоть полное уединение, ни посетителей, ни телефонов, даже родни нет… Ну, вот и конец линии. Что, пройдем еще раз? С удовольствием. Вот сюда, пожалуйста, Николай Васильевич, на эти мостки…

6

Когда Николай Васильевич наконец остался один в отведенной ему квартире и отошла суета дня, насыщенная докладами инженеров, начальников участков и служб, прерываемыми беспокойной, а иногда и нервной речью Шергова, он понял, что не способен уже более ни к каким делам, голова гудела от скопившегося в сознании вороха сведений и фактов, усталость навалилась на него.

«Спать, только спать», — решил он, с наслаждением принял душ, и едва коснулся щекой подушки, как тотчас же и уснул: ему приснился сон без каких-либо реальных видений, просто перед глазами проходило некое бесформенное движение, и что-то звенело, громыхало, лязгало, пока в глубине этих шумов не возник тонкий, похожий на свист снаряда звук, он оказался таким невыносимым, что Николай Васильевич проснулся, а проснувшись, понял — под окном проскрипели автомобильные тормоза.

Вершины сосен виделись на фоне лиловых остатков заката, а под самым верхним обрезом оконной рамы, уже на темно-синем, сверкала розовая звезда, — и по этим приметам Николай Васильевич догадался, что проспал не более четверти часа, потому что, когда ложился, за лесом пылал закат. Поворочавшись в постели, Николай Васильевич взглянул сквозь открытую дверь в гостиную на письменный столик, где стоял телефон, и ему остро захотелось позвонить Тоне, он всегда, когда бывал в командировках, звонил ей и радовался, услышав ее далекое, звучавшее округло «алло», и, хоть разговоры с Тоней, как правило, были пустяковые, да ведь важно было другое — сама возможность позвонить ей и услышать ее голос, и он тут же подумал с грустью: а вот теперь этого нельзя.

И резанула боль, сильно, остро, он задержал дыхание, прикусив губу, с трудом сел в постели. «Да что же это?» — опять, как в поезде, подумал он и с неприязнью взглянул на измятую подушку. Можно принять снотворное, но ведь и оно не помогло прошлой ночью. Неужто опять будет так же? Надо думать о чем-то другом, надо занять себя. Он прошел босиком по комнате, по красным коврам и вдруг вспомнил: Софья Анатольевна — и быстро взглянул на часы — было только начало девятого. На письменном столике лежала бумажка, на которой Шергов записал номера телефонов диспетчерской на тот случай, если Николаю Васильевичу потребуется машина.

«Ехать, только ехать, — решил он. — Пусть будет неожиданно… А если позвоню, то на том может все и кончиться».

Одеваясь, он вспоминал, когда же поступали от нее в последний раз вести, и вспомнил — в канун Нового года; письмо от Софьи Анатольевны принесли с обычной почтой, оно лежало среди массивных, лощеных пакетов министерств, ведомств, иностранных фирм, обыкновенное, измятое, и на конверте было написано крупно: «Лично. Вскрыть самому», но, несмотря на это предупреждение, в секретариате письмо вскрыли, листок разгладили и прижали к конверту тугой медной скрепкой. Он запомнил это, потому что вызвал тогда девушку, отвечающую за почту, и предупредил, чтоб этого не повторялось, хотя ничего особенного в письме Софьи Анатольевны не содержалось — несколько поздравительных слов, и все.

Машина ждала у подъезда, и, когда Николай Васильевич сел на переднее сиденье, шофер выжидающе посмотрел на него.

— Мне нужно в «Гайку»… Знаете такую?

Шофер молча кивнул.

— Но сначала туда, где можно купить бутылку коньяку и коробку конфет.

Они ехали до дежурного гастронома минут десять, шофер не дал Николаю Васильевичу выйти, взял у него деньги и вскоре вернулся с бутылкой и коробкой; потом они еще ехали минут пятнадцать, сперва плохо освещенными улицами, затем лесной дорогой, пока не выехали к озеру. За ним поднималась над черным лесом желтая, с красноватым отливом луна, пока видна она была только наполовину, в небе вокруг нее стоял огромный, лишенный четких границ полукруг, по тяжелой воде скользили зигзагообразные отражения этого сияния. Впереди обозначился дом, он имел несколько странную форму, напоминающую по очертанию приземистую старинную башню.

— Вот здесь, — сказал шофер и остановился у калитки, снова посмотрел выжидающе на Николая Васильевича, этот шоферский взгляд хорошо ему был известен.

— Телефон здесь есть?

— Конечно.

— Тогда поезжайте, я вызову.

Николай Васильевич открыл калитку, подождал — не залает ли собака, но в глубине усадьбы было тихо; машина развернулась на дороге, на мгновение скользнув лучами фар по кустам смородины, белому гравию на дорожке и влажным ветвям тополя; Николай Васильевич еще какое-то время видел, как мелькали красные огни подфарников, и, только когда они исчезли, двинулся к дому.

Он медленно шел на освещенные окна: одно горело внизу, другое — на втором этаже; луна теперь пряталась за домом, и потому какие-то странные, округлые очертания его были особенно отчетливы. Слева от освещенного окна виднелось крыльцо, и Николай Васильевич направился было к нему, но тут же остановился, потому что на белой занавеске, прикрывающей только нижнюю часть высокого окна, скользнула тень женщины, и Николай Васильевич тотчас понял, что для Софьи Анатольевны тень эта была слишком легкой.

Ему захотелось посмотреть в окно, чисто мальчишеское любопытство оказалось таким сильным, что он, улыбнувшись, огляделся и, заметив за кустами деревянный ящик, пробрался туда: ему пришлось встать на цыпочки, чтоб заглянуть за занавески.

Это была кухня: на стене висела полка, уставленная посудой и различными баночками, у стены — газовая плита; Николай Васильевич хотел уже спрыгнуть с ящика, как вновь по занавеске мелькнула тень и к полке с посудой вышла женщина, на ней была клетчатая блузка, напоминающая мужскую рубаху, рукава закатаны, а края блузки были завязаны на животе узлом; Николай Васильевич сразу узнал ее — то была та самая женщина, что сидела во время оперативки в приемной и дала ему прикурить от зажигалки; она повернулась к Николаю Васильевичу спиной и потянулась за тарелками на полке, кофточка поднялась вверх, открыв узкую полоску розового тела; женщина взяла две тарелки и стала что-то накладывать в них; светлые волосы с золотистым отливом прикрыли ей лоб, губы теперь не казались ироничными, они были сложены словно бы для того, чтобы произвести негромкий свист, и по краям их образовались две усталые складки. «Конечно же ей не меньше двадцати восьми». Она делала свою работу не торопясь, размеренными движениями.

«Внимание! Начинаются совпадения!.. Софья Анатольевна. Шергов… Женщина». Покойный Поповский это называл «беспорядочным чудом случайных явлений» и советовал относиться к ним с особым интересом, считая, что они способны создать ту необычайную ситуацию, которая может привести к открытию. Николай Васильевич перенес это наставление Поповского на житейский поток и всякий раз, когда возникала цепь совпадений, настораживался.

Он спрыгнул с ящика и зашагал к крыльцу, потянул на себя дверь, она оказалась запертой, тогда он нащупал кнопку звонка; по ту сторону двери послышались шаги, но он не мог разобрать, кому они принадлежат — молодой женщине или пожилой, он только слышал эти глухие шаги и ждал, почему-то смутно надеясь, что ему откроет блондинка.

Под крышей крыльца вспыхнула лампочка, звякнул замок, дверь отворилась, и Николай Васильевич увидел на пороге Софью Анатольевну, она смотрела на него расширенными, знаменитыми в их среде прозрачно-серыми глазами и сама была в чем-то серебристо-сером, большая, широкая, она закрывала собой почти весь проем дверей, она и не сказала ничего, а только протянула вперед обнаженные по локоть пухлые руки, и он сразу же словно вошел в этот коридор, и руки замкнулись, он прижался головой к ее щеке, трижды поцеловав; от нее пахло ухоженностью, теплом и тем сладостно неповторимым тонким ароматом, который всегда присутствовал в московской квартире Поповских. Его ни с чем нельзя было сравнить; прежде Николай Васильевич думал, что это запах какого-то растения, — в квартире стояло множество горшочков с цветами, но этот же запах он обнаружил и в гостиничном номере, куда однажды пришел к Поповским в командировке; тогда он спросил у нее: «Чем это у вас всегда пахнет?» Она не ответила и смутилась, и лишь позднее кто-то из близких Поповским людей ему объяснил, что Софья Анатольевна тайно любит нюхать табак какого-то особого сорта, и ей достают его с трудом. Это был ее запах, знакомый и приятный ему, и вся она была знакомая, с большим и еще крепким телом.

— Ну, здравствуй, здравствуй, — шептала она и гладила его по лицу, и теперь уж он видел, что голова ее седа, и лоб весь изрезан морщинами, а кожа под глазами и на подбородке одрябла, обвисла, но все равно она была еще хороша.

— Наташа! — закричала она. — Наташенька!

Из глубины помещения отозвались:

— Сейчас… Я переодеваюсь.

Она сразу захотела показать ему дом и повела из прихожей.

— Это замечательный дом. Они построили его для рыбаков. Кажется, его так и назвали сначала «Дом рыбака». Но потом так получилось, что тут не стало рыбы, и настоящие рыбаки выезжают теперь на другие озера, а этот дом оказался ни к чему. Впрочем, иногда сюда приезжают семьями отдыхать, но в хорошую погоду и летом, потому что можно купаться, а иногда селят приезжих, если все забито в гостинице, приезжие не любят это место — оно очень уединенное. Но нам тут хорошо, даже замечательно… И Наташе удобно, ведь до завода — рукой подать… Ты обрати внимание, у этого дома шесть стен. Кто-то так придумал. Все стены одинаковые. Поэтому его и зовут «Гайкой». Но есть тут одно чудо, ты даже не представляешь, какое чудо, — камин. Самый настоящий! Прелесть, правда? Сегодня затопим. У нас давно в нем лежат дрова. Приготовили, и лежат! Не было повода затопить. Мы считаем — это праздник, топка камина… Но сегодня празднуем. Ты молодец, что привез коньяк. Я уж и не помню, когда пила, а ты знаешь, я ужасно люблю пропустить рюмочку. И как это замечательно, что у нас уже готов ужин! Наташка решила тебя поразить, раз она так долго переодевается. Можешь сесть сюда на диван… Нет, знаешь что, лучше подвинем столик, и тогда мы все сможем сесть так, чтобы видеть огонь. Ты имей в виду: я тебя скоро не отпущу, нам надо досыта наболтаться. Ах, Коля, Коля, это прекрасно, что ты заехал. Когда мне Антон сказал, я ему строго-настрого… Сначала я подумала — ты вообще не приехал, если не звонишь, не может же быть такого, чтоб ты оказался рядом и забыл меня, но потом мне Наташенька сказала — она тебя видела. Честное слово, я не сердилась и не волновалась, знала, что обязательно заедешь… Нам очень о многом надо поговорить, а то когда еще я тебя увижу, а годы летят… Черт знает, как они летят и куда?! Слышишь, она громыхает посудой. По правде сказать, мы с ней голодные, как раз собирались что-нибудь съесть. А-а, она решила еще что-нибудь приготовить, чтоб был настоящий стол. Она молодец, она здорово умеет стряпать. Давай мы тоже не будем терять времени. У тебя есть спички? Ну, тогда разжигай камин, там все есть. Даже сухие щепочки и береста… Ну, ну, я все ведь знаю, ты у нас умелец… Как я сюда попала? А ты не торопись. Может быть, это целая история, и ее надо суметь рассказать со смаком. Настоящую историю всегда надо рассказывать по-настоящему. Ты ведь помнишь, как Юрий Сергеевич ценил устных рассказчиков. Помнишь того Ильева с бородой? Как он умел! А? Прелесть, да и только, до утра можно слушать. А голоса разные. Даже животным подражал… А вообще-то попала я сюда очень просто. Пожалуй, тут нет настоящей истории. Наташу направили на Высоцкий программистом, а я немножко пожила одна и затосковала, ты даже не можешь себе представить, как затосковала. Бессонница и страшная грусть. Настоящая старость, одинокая… Ну вот видишь, стала сентиментальной дурой, совсем несносная старуха, никогда не была сентиментальной, а тут чуть что — и слезы… Не обращай внимания, это все ерунда. Ну, вот и написала Антону. Выручай, мол, у меня гипертония, а ваши места — лучше всяких лекарств, очень полезны таким, как я. Он сам примчался, перевез. Как видишь, все очень просто. Конечно, я тут зажилась. Но ведь я не сиднем сижу. Работаю. Привезла с собой папки Юрия Сергеевича. Как залезла в них! Там, Коленька, такое. Новые миры. Честное слово. Вот все надо рассортировать, привести в порядок. Ты знаешь, чем он только не занимался: и свои дела, и философия, и социология, даже медицина. Ему до всего хотелось докопаться самому. Я нашла у него тетрадку со стихами. Такой был хитрюга, даже от меня утаил. А может быть, стеснялся. Ведь иногда те, кто пишет стихи, очень стесняются. Вообще, мне этих папок на всю жизнь хватит. Там есть очень, очень интересные идеи. Кое-что тебе покажу. Мы еще посоветуемся: я думаю, надо некоторое опубликовать немедленно. Актуальнейшие есть вопросы. Несколько статей совершенно готовы к печати, но он не успел их отдать в редакции. Да ведь и потом… Не знаю, говорила ли тебе: он со мной последний год почти не разговаривал. Странная все-таки психология у мужиков: сами увязнут, а почему-то жены виноваты… Ну хорошо, люби себе на здоровье, если уж очень это нужно, но я-то при чем, зачем на меня кидаться? Это мое дело — ревновала я или нет, важно, что я ему не показывала, а он все срывал на мне… Как, ты не знаешь? Ну, тогда об этом потом, не сейчас. Ты мне тоже должен будешь все рассказать про себя. Вот выпьем… Ну, наконец-то и Наташа. Какая прекрасная еда! И камин… Ну, дорогие мои, сегодня будет настоящий пир. Наташка, ставь поднос на стол и знакомься с Колей…

7

Как же это было хорошо! — видеть снова Софью Анатольевну, твердо сидящую за столом, слышать ее голос, отрешившись от всех забот, пить коньяк и чувствовать себя вернувшимся в нечто утраченное; ох, как давно с ним не было этого — безмятежного покоя после приступа усталости и отчаяния; ох, как давно, может быть с тех пор, как не стало вечеров у Поповских с непременным чаем и сухариками, покрытыми оплавленным сыром, что на всю ораву готовила Софья Анатольевна.

Он слышал о Юрии Сергеевиче еще от отца — в молодости они были друзьями, потом Николай Васильевич узнал Поповского, когда учился в институте, слушал его лекции, но по-настоящему имя Поповского стало широко известно, когда Николай Васильевич пришел в его лабораторию, в НИИ. Что же это было за беспокойное время! — все сместилось, все пришло в такое бурное движение, чуть ли не каждый день вспыхивали яркими звездами новые и новые имена, то в науке и технике, то в поэзии и музыке, то на театральных подмостках. Многие из них мгновенно исчезали, так же как и появлялись, все сдвинулось, нарождалось нечто новое, и ничего нельзя было пропустить: ни «Голого короля», ни песенки о последнем троллейбусе, ни встречи с ребятами из Дубны, ни лекций в Политехническом о телемеханике и электротехнике, ничего нельзя было пропустить; вот в эти-то дни и объявилось на слуху имя Юрия Сергеевича Поповского. Слава его сначала возникла в недрах НИИ, потом прокатилась по ученой Москве, вызывая сомнения, возмущения и надежды, и вот уже толпы стали собираться у входа в Политехнический, когда на афишах объявлялось имя Поповского, но выступал он редко, хотя спрос на его слово был велик — он один из первых попытался отчетливо объяснить, что произошло в науке, причем объяснить так, чтобы это было легко понимаемо каждым.

«Человеческая мысль, стремясь познать природу, так приблизилась к ней, что перед людьми открылась неоднородность окружающего мира, в нем явно обозначились три относительно самостоятельные области: микро-, макро- и мегамир. До сих пор человек получал все — пищу, материалы для одежды и жилье — из земного макромира, человек был землянином, геоцентристом, но теперь обнаружил, что существует еще два новых мира: бесконечно малых явлений — микрокосмос и великий мегамир, где Земля всего лишь частица. Разница между этими мирами, не только и не столько количественная, а главным образом — качественная, каждый из трех миров развивается по своим специфическим законам и обладает определенными особенностями. Стало ясно, что человек более не в силах расширять свою власть над природой, не поняв закономерностей и влияний на нее двух других миров; все усилия людей, овладевающих только земными явлениями, факторами, предметами, в любой момент могут быть сведены на нет, поэтому-то сама логика развития преобразовательной и производственной деятельности заставляет человека войти в эти два доселе малодоступных мира. Как же много неизвестного ждет там человека! — какие необъяснимые кладовые энергии, видов материи, отсутствующих в земном мире, начиная от новых химических соединений до сверхвысокотемпературной плазмы, откроются там. Но чтобы двинуться туда и овладеть этим богатством, оказались нужны новые орудия труда с производительностью в тысячи раз большей, чем ныне существующая, — вот где лежало главное. Надо прежде всего создать эти орудия труда; природа приблизилась к человеку и отдалилась, и, чтоб овладеть ею, понадобился новый качественный скачок — к о с м и з а ц и я  техники».

Вот так Поповский определял сущность того, что ныне обрело четкую формулировку «научно-техническая революция», или, иначе, НТР; одни ученые видят ее в бурном развитии автоматизации, другие в науке управлять, в ядерной физике, — множество, множество вариантов, для Поповского же сущность происходящего лежала в космизации техники и науки.

Какую же внутреннюю силу имел этот невысокий плотный человек с короткой шеей, он почти никогда ни на кого не кричал, говорил мягко, тихо, но, если кто-нибудь поступал не так, Поповский произносил, покачивая головой: «Вы меня огорчаете».

Его прямой специальностью было оборудование для металлургических заводов, он участвовал в создании прокатных станов и печей, и лекции Поповский поначалу читал об этом, но Юрий Сергеевич был еще крепким физиком и философом и вовремя сумел разглядеть, как грядет новая техническая эпоха, и задумался о сущности этого явления, поначалу определив его для себя. Космизированная техника… В те годы одно открытие следовало за другим, и надо было суметь распознать, что электронный луч может выполнять роль, ножа и пригоден для чистовой обработки металла, а в печах можно производить высокотемпературный нагрев инфракрасными лучами. Он многое сразу увидел через призму своей теории и не удивлялся, что оказался в центре внимания, не поменял своего образа жизни, оставался таким, каким знал его Николай Васильевич в студенческие годы: любил носить широкую одежду, галстуков не знал, да они и казались бы нелепыми на его короткой толстой шее, зимой на нем был неизменный бордовый свитер под пиджаком, а летом рубахи с отложным воротником; да, образа жизни он не поменял, но поменялось отношение к нему самому. Он был острословом всегда, но прежде над его шутками посмеются-посмеются и забудут, теперь же они быстро становились известны, в каждой его остроте отыскивали тайный, скрытый смысл, какого и сам Поповский не вкладывал в сказанное, да и шутил он больше по ходу текущих дел и на темы, близкие их кругу. В то время их НИИ, — к слову сказать, иного научно-исследовательского института, так тесно связанного с практикой, с заводами, Николай Васильевич в ту пору и не знал, — так вот НИИ получил великолепное новое здание на Ленинском проспекте, стекло и бетон. Едва успели они в нем разместиться, как один из оппонентов Поповского на ученом совете напал на Юрия Сергеевича, сказав, что тайн в науке сейчас быть не может, решил сострить: «Да и не спрячешь никуда эту тайну, когда живешь в стеклянном доме», и тут же Поповский ответил: «Когда живешь в стеклянном доме, прежде всего не следует бросаться камнями». Шутку эту повторяли года два, сейчас же она потускнела и не вызывала даже улыбки. Всему свое время.

До чего же было хорошо у огня! Наташа сидела рядом в брюках, заложив ногу на ногу, и во всей ее расслабленной позе было нечто призывное, вызывающее волнение. Николай Васильевич ничего не знал об этой женщине, а судя по рассказам Софьи Анатольевны, должен бы знать, уж очень Наташа по-родственному была близка Поповской, вот ведь даже к ней она переехала сюда из Москвы, тосковала там по ней, а ведь у Поповских детей не было. Может быть, Наташа приходится какой-нибудь дальней родственницей Поповским, ведь всех их близких Николай Васильевич не знал. Расспрашивать об этом Софью Анатольевну было неловко, он подумал: все само собой объяснится.

Они пили понемногу, и сначала говорила Софья Анатольевна, она умела говорить как-то сразу обо всем: и о прошлом, и о своих находках в архивах Юрия Сергеевича, и как лечат остеохондроз — черт возьми, она столько времени мучается от боли в позвоночнике, — ему было приятно ее слушать, она уводила за собой в свой мир, где все было разбросано, все лежало не на своих местах, и вместе с тем это был целый мир.

Потом она сказала:

— А не расписать ли нам пульку? Ты ведь, Коленька, когда-то недурно играл.

Конечно, он играл, да ведь и все играли — инженерская утеха, еще на третьем курсе в институте был выброшен лозунг: «Главный зачет — преферанс, кто не научится играть — лишится стипендии», учились яростно, играли еще яростней, объявились свои чемпионы, для некоторых игра стала бедствием — просиживали ночи напролет.

Наташа принесла из своей комнаты колоду карт, лист бумаги, хорошо отточенные карандаши; но, пока она ходила, Николай Васильевич успел взглянуть на часы и подумал: за преферансом они могут засидеться так долго, что ему некогда будет и поспать, а завтра много дел, и надо быть свежим, он сказал об этом женщинам.

— Как жаль! — искренне огорчилась Софья Анатольевна. — Тогда в шестьдесят шесть, хоть что-нибудь…

Наташа быстро перетасовала карты, — чувствовалась сноровка, все-таки свой брат, инженерская душа; закончив сдавать, она положила ладонь на карты и, еще не поворачивая их к себе лицевой стороной, проговорила быстро, как заклинание:

— Попутный ветер.

Николай Васильевич внутренне вздрогнул — именно так всегда начинал игру в преферанс Поповский, знали об этом только очень близкие ему люди, с другими Поповский просто не садился играть; Наташа и произнесла-то эти слова с интонацией Юрия Сергеевича, можно было подумать, что Наташа его пародирует; Николай Васильевич быстро взглянул на Софью Анатольевну, но та не обратила внимания на сказанное Наташей, глаза ее азартно впились в карты.

Сыграли они три партии, все их выиграла Наташа, выиграла легко, да и вообще играла она легко; деньги взяла со столика свободным движением — так берут сдачу в магазине. После третьей партии Софья Анатольевна потеряла интерес к игре, — она была из тех, кого проигрыш приводил в отчаяние и убивал азарт. Николай Васильевич подумал, что пора и уезжать, посидел, погостил — и хватит, но он пригрелся у камина, разнежился; угасало пламя, вспыхивали угли, покрываясь черно-серым налетом, не хотелось двигаться; он сидел, вытянув ноги к камину, пока не почувствовал на руке прикосновение пальцев. Наташа склонилась к нему так, что мягкие волосы ее задели его щеку.

— Я хочу с вами поговорить, — прошептала Наташа и указала глазами на выход.

Он взглянул на. Софью Анатольевну, она задремала, запрокинув голову и по-детски приоткрыв рот, поднялся и вслед за Наташей на цыпочках вышел в темный коридор.

— Сюда, — услышал шепот, почувствовал, как его взяли за рукав; и он вошел в комнату, освещенную настольной лампой; здесь стояла широкая кровать, застеленная пледом в желтую и черную клетку, в углу один на другой были поставлены чемоданы, а на стене висело ружье, а под ним на плечиках — мужской черный костюм.

— Мне очень нужно с вами поговорить, — почему-то все еще шепотом произнесла Наташа.

Он продолжал оглядывать комнату и теперь видел, что здесь живут двое: у кровати рядом с женскими — стоптанные мужские тапочки, в углу — большие болотные сапоги, а на столике, где стояло зеркало, рядом с флакончиками — электрическая бритва.

— А кто еще здесь живет? — спросил он.

— Муж.

Он вспомнил, что в приемной, во время оперативки, рядом с ней были двое: один сидел на уголке стула — скуластый, в очках, в коричневом кожаном пиджаке, а другой — черноволосый, в свободном сером свитере; который из них?

— Где же он?

— На заводе. Он сегодня в ночь.

Она подошла к столику, взяла пачку сигарет, предложила ему и сама закурила, чиркнув знакомой Николаю Васильевичу зажигалкой. Быстро повернулась к Николаю Васильевичу:

— Увезите ее отсюда, только вы это можете. Ей нечего здесь делать. Увезите ее с собой.

— Зачем? — спросил он.

Ударом пальца Наташа сбила пепел с сигареты, да так, что он точно попал в пепельницу.

— Я не могу с ней жить. У меня едва хватает времени на свою работу. А она ходит за мной по пятам, заставляет перепечатывать по десять раз ненужные письма Юрия Сергеевича. Она вмешивается в мои отношения с Пашей.

— Это муж?

— Да, вы его видели на оперативке, он сидел рядом…

«Значит, все-таки тот в очках и коричневом кожаном пиджаке… Доброе лицо…»

— Два года она не отпускает меня от себя. Это — болезнь. Ей надо жить и работать в Москве. Она там больше сделает. Она сама это понимает, но упорствует. Когда я узнала, что вы едете, то сразу подумала: только вы и можете нам помочь.

Наташа, видимо, считала, что Николай Васильевич посвящен в дела Поповских, и потому он не мог спросить ее прямо, ему нужно было добраться до сути окольным путем.

— А вы сами как сюда попали? — спросил он.

— Нас направили.

— Кто направил?

— Вы. Во всяком случае, в НИИ бумага пришла за вашей подписью.

— Возможно. Да, я помню: сюда были нужны серьезные специалисты по автоматике.

— Я знаю программирование, а Паша еще и хороший математик. Здесь великолепная линия, и еще будет вторая очередь. А вообще-то мы думаем: завод только начинается, поэтому нам интересно. Тут многое можно будет сделать. Есть, конечно, и планы. Началось с того, что мы сами попросились. Я была уверена: она ни за что сюда не приедет, привыкла к столичной жизни, к определенному укладу. А вот видите — ошиблась, она приехала.

— Да зачем это ей?

Наташа задумалась, взгляд ее скользнул на кончик сигареты, там уж нагорело много пепла, и тогда Наташа снова ударом пальца сбила пепел, точно угодив в пепельницу.

— Я это проверила. Тут несколько причин, но конечно же все они идут от Юрия Сергеевича. Но сейчас, Николай Васильевич, важно другое, важен сам факт, и я хочу, чтобы вы поняли: ее необходимо увезти, и сделать это надо как можно быстрее…

Все-таки у нее была удивительная манера говорить: произносила она слова почти тихо, без всякого нажима, но за каждой фразой ощущался приказ. Николай Васильевич почувствовал: еще немного, и он пообещает Наташе увезти отсюда Софью Анатольевну, так и не вникнув в суть дела, и он робко произнес:

— Но я должен все знать…

Она взглянула на него прямо, взгляд ее синих глаз был открыт, и в них возникло недоумение: «А разве вы не знаете?»

За спиной Николая Васильевича скрипнула дверь, он быстро обернулся — Софья Анатольевна смотрела на них, сложив пухлые руки на животе, она с укоризной покачала головой:

— Хороши… Нечего сказать — хороши. Бросили меня у огня.

— Вы же заснули, милая женщина, — улыбнулся Николай Васильевич. — А я собрался уезжать.

— Но прежде уединился с Наташей. Значит, у вас появились от меня тайны? Нехорошо.

Интонация обиженной девочки ей не подходила, она оглупляла ее — прежде Николай Васильевич никогда не слышал, чтобы Софья Анатольевна так говорила.

— Конечно, — сказал он. — А почему бы нам с Наташей не завести тайны?

— И вправду, — насмешливо подхватила она. — Ведь это так естественно.

Ну, вот это уж другое дело, такой тон больше подходил ей.

— Я, кажется, видел телефон в той комнате, где камин…

И пока он шел коридором, потом звонил — вызывал машину, все думал о странном разговоре с Наташей.

В машине он ехал прикрыв глаза, энергичный голос Наташи снова зазвучал рядом, на этот раз он уловил в нем уж очень знакомую интонацию, где-то рядом, совсем рядом существовала разгадка…

8

Все утро Николай Васильевич вызывал к себе начальников участков, и ему становилось ясно: люди на заводе не были готовы принять этот цех, он был для них словно марсианский корабль, приземлившийся возле старенького крыльца их дома; его быстро воздвигли благодаря технике, которую двинули в Высоцк, но понять сущность этого цеха те, кто будет его эксплуатировать, так и не смогли.

История этого цеха для Николая Васильевича началась с того мгновения, когда правительство поставило перед министерством задачу обеспечить железнодорожный транспорт колесами высочайшей прочности: вагонный парк стремительно обновлялся, а колес не хватало. Но это было только частью задачи. Скорости — вот что было главным. Колеса, которые выпускались на двух заводах страны, выдерживали скорость железнодорожных составов до ста километров в час, но уже сейчас этого было мало, а пройдет десять — двадцать лет, и скорость достигнет двухсот километров, а может быть, и больше. Конечно же для производства новых сверхпрочных колес требовалась принципиально новая технология. Два научно-исследовательских института и один проектный, подчиненные министерству, взялись решать эту задачу. В главке посмеивались: снова изобретали колесо. С самого начала было решено: в цехе применить новейшие автоматические линии. Использовать космизированные орудия труда, — Николай Васильевич, как ученик Поповского, придавал этому особое значение, в институтах министерства давно уже работали над применением в металлургии различных микрочастиц, над внедрением лазерной, плазменной, радиационной технологии. И вот — цех готов. Каждый день простоя — огромные убытки. Но люди, прежде работавшие на заводе, не знакомы были с новой техникой. По докладным Николай Васильевич знал: дважды пытались осуществить пуск, и оба раза это приводило к авариям; неделю назад при такой попытке вспыхнул было пожар, загорелись фермы, хорошо, успели быстро загасить. Да, те, кто здесь работал, не знали новых электронных систем, ни лазерной, ни плазменной технологии, не умели сочетать действие одного участка с другим; в новом цехе ничего не годилось из старых, отработанных методов, надо было уметь считать по-новому, учитывая небывалые прежде в промышленности скорости. Цех строили, составляли графики, рапортовали о выполнении плана, но не позаботились о главном: кто же будет работать на линиях?

Сейчас самое важное найти людей, которые бы сумели пустить цех. Кто же даст этой огромной махине толчок, с которого начнется все движение?

Инженеры, с которыми говорил Николай Васильевич, разделились на две группы — одни не верили: «мы так не считали и считать не научимся»; другие бодрячески утверждали: «и не такие трудности одолевали, одолеем и эту». «Самоуверенность невежества всегда находится точно в обратном отношении к самоуверенности науки», — усмехнувшись, вспомнил Николай Васильевич из Поповского.

Все время, пока Николай Васильевич занимался начальниками участков, Шергов неотлучно присутствовал рядом, слушая с обостренным вниманием, но к полудню Николай Васильевич обнаружил, что Шергова нет рядом, он вышел минут сорок назад да так и не вернулся. Ельцов, отводя в сторону вечно сонные глаза, сообщил: директора срочно вызвали в третий цех.

— Авария?

— Возможно, — неопределенно ответил Ельцов.

Николай Васильевич и прежде был наслышан, что в старых цехах Высоцкого завода и дня не проходит без происшествий, — это в докладных не раз ставилось Шергову в упрек, — а сегодня тем более всякое могло произойти, есть некий необъяснимый закон, его знает любой хозяйственник: в дни, когда прибывает на завод начальство, обязательно должно произойти что-то скверное, непредвиденное, — этот закон называют «законом повышенной стервозности».

— Проведите меня к Шергову, — потребовал Николай Васильевич.

Ельцов замялся, тогда уж Николай Васильевич повторил свою просьбу более настойчиво, и Ельцов покорно согласился.

Они прошли через двор извилистой асфальтовой дорожкой, сначала под эстакадой, затем поднялись на длинный переходный мост с деревянным настилом, под ним электровоз тянул несколько открытых платформ с заготовками, и с этого моста Николай Васильевич увидел впереди тяжелое здание цеха из темного, прокопченного кирпича и неподалеку от высоких его ворот, покрашенных в красное, довольно большую группу рабочих; они о чем-то переговаривались, курили, перешучивались. Когда спустились к ним, Ельцов спросил:

— Почему здесь?

Ему тотчас ответило несколько голосов:

— Директор приказал…

Из рассказов выяснилось; в цехе объявили аварийное положение; колпак небольшого конвертора охлаждался водой, и то ли в нем прогорели трубы, то ли еще по каким другим причинам, но вода хлынула в чашу конвертора; слава богу, еще не слили шлак, и он образовал некую подушку между кипящим металлом и водой; конечно же воду перекрыли сразу, а вот та, что натекла в конвертор… Тут не нужно большого воображения, чтоб понять: достаточно воде соединиться с жидким металлом — взрыва не миновать.

— Шергов, как прискочил, всем велел из цеха — долой, а сам там с тремя остался. Ребята ничего, смелые… Конвертор не наклонишь, чтоб воду слить, шлак лопнет. Так они там шланги приспособили и насосом…

— Идемте, — кивнул Николай Васильевич Ельцову, но тот остановился у ворот, тогда Николай Васильевич решил пойти сам — зачем же неволить Ельцова. Он перебрался через железнодорожные пути и оказался в полутьме цеха; Ельцов сразу же обогнал его; он шел, делая маленькие шаги, они не вязались с его высокой сутулой фигурой, и от этих шагов трепетал, как на ветру, обвисший на плечах его, затертый пиджак.

Они шли по пролету цеха, свод здесь низкий, да и было тесно, хотя чувствовалось — порядок поддерживали, вон даже стойки все покрашены в красный и ярко-желтый цвет; Шергова они увидели на площадке, укрытой железными плитами со стертым узором, он стоял без пиджака, в белой рубахе с расстегнутым воротом, волосы его были всклокочены, и весь он так напряжен, как будто приготовился к прыжку куда-то вверх. Шергов не услышал, как подошли Николай Васильевич и Ельцов, правая рука его была вытянута вперед и сжата в кулак, он не взмахнул ею, а еще сильнее стиснул пальцы и крикнул:

— Насос!

Возле конвертора заработал мотор, и в правой стороне заклубился теплый тяжелый пар.

— Еще! Еще! — кричал Шергов, кулак его дрожал, голос срывался от возбуждения, так кричат на футбольных матчах обезумевшие от азарта болельщики.

— Стоп! Второй шланг! Насос!

Кто-то невидимый Николаю Васильевичу дернул за тонкий стальной трос, и вверх взмыл шланг с оплавленным наконечником; и сейчас же заработал другой насос.

— Еще! Еще! Стоп!

И от конвертора прозвенело лихо, отчаянно:

— Сливать?!

Вот это-то и было самым главным: насосы уже не брали воду, а осталась она в чаше или нет — не определишь, и надо было рисковать, тянуть нельзя, еще немного, и металл не сольешь.

Наступила странная тишина, цех был наполнен звуками, но они не воспринимались слухом, а только эта тишина, тревожная, напряженная, и в нее вошел тяжелый шерговский выдох:

— Давай…

И показалось, будто с этим выдохом Шергов как бы прижал своей тяжестью железные плиты, и они подались под его ступнями.

Чаша конвертора начала медленно наклоняться; взрыв, если осталась вода, мог последовать в любое мгновение, и Николай Васильевич как зачарованный смотрел на движение чаши, не в силах шевельнуться; он видел впереди себя напряженные плечи Шергова, словно он помогал движению чаши, и вот в это-то мгновение Николай Васильевич почувствовал как бы некое слияние с Шерговым, будто стремительно проник в его состояние души и ощутил то же, что и Шергов: упоение риском, острую сладость преодоления смертельной опасности, вытеснившие из сознания страх.

Чаша наклонилась, и было видно, как трескается почерневший шлак, обнажая темно-красные щели, глыбы скользнули вниз, дымя и выбрасывая вверх искры, и открылось ослепительно белое кипение металла. Теплое дуновение донеслось до Николая Васильевича, снимая напряжение. Все.

Шергов осел, плечи его сразу заострились, на спине под рубахой резко обозначились лопатки, и в этом месте расползлись потные пятна; не дожидаясь, пока сольют металл, он прошел к стойке, где на крюке висел его пиджак, перекинул его через руку и пошел к выходу, лицо его было землистым.

Все последующее разыгралось в директорском кабинете. Когда Николай Васильевич туда добрался, вокруг длинного, покрытого зеленым сукном стола сидели несколько человек, понуро опустив взгляды, кто барабанил пальцами по столу, кто постукивал спичечным коробком, кто просто оглаживал ладонью поверхность сукна, а поближе к директорскому столу стоял грузный человек с курчавыми седыми волосами, обрамлявшими лысину, он был красен и потен, а на лысине след машинного масла; это и был начальник третьего цеха, и Шергов обращался к нему, прохаживаясь вдоль стола, и Николай Васильевич только сейчас заметил свежую ссадину на щеке директора.

— Ты сколько людей мог покалечить? — глухим, тяжелым шепотом говорил Шергов. — Тебя же под суд надо… Ты понял? Под суд! Ну, что молчишь?! — И внезапно голос Шергова взлетел на высокую, визгливую ноту: — Говори!

Начальник цеха надулся, еще более покраснел, прогудел глухо:

— Разберем, Антон Петрович… Найдем виновного… Ведь кто знает.

— Да на кой леший мне твой виновный!.. Ты… ты где был, когда вода хлынула?.. Ты почему в цехе не был? А если бы рвануло? А?!.

— Я же должен был в столовую… — пробормотал начальник цеха.

Шергов вскинул руки, стиснув зубы, быстро погрозил пальцем и, задыхаясь, как после бега, заговорил:

— Я тебя знаю… Я тебя знаю… Я знаю… Столовая! Ты! С запахом в цех уж приходил… Свадьба сына была? А?! Я простил тогда… А ведь опасный сигнал, ой опасный. С этого все и начинается! — И внезапно Шергов забарабанил сразу обеими ладонями по столу, плечи его мелко задрожали, лицо покрылось каплями пота, и он уж не кричал, а визжал: — Не дам! Не дам завод губить! За каждый гвоздик спрошу! В нем пота, крови — за века скопилось. За все, за все под ответ!..

Это была истерика, припадок, наступивший как сильная нервная разрядка после тяжкого напряжения в цехе; все сидящие в кабинете замерли, боясь шевельнуться, придавленные гнетом вины перед этим беснующимся человеком, начальник цеха смотрел на Шергова с такой жалостью и такой глубокой виной, что мог и сам повалиться без памяти. «Надо кончать», — жестко подумал Николай Васильевич и хотел уж подняться, чтобы привести в чувство Шергова, как дверь со стуком отворилась, и в кабинет вбежала Надя, раскрасневшаяся, простоволосая, цветастый платок сползал с ее плеч; она единым взглядом своих жгучих глаз охватила кабинет и властно прикрикнула:

— А ну, все отсюда!

Быстро подошла к Шергову, порывисто охватила его за плечи, прижала к себе, и он сразу же затих под ее рукой; те, кто сидели за столом, торопливо пошли к выходу, а начальник цеха все стоял, удрученный и растерянный. Надя коротко взглянула на него, прикрикнула:

— И ты отсюда! Быстро!

Он тяжело выдохнул и пошел, переваливаясь, к дверям, а Надя, прижимая Шергова к себе, повела в угол, где был умывальник, приговаривая по пути:

— Затихни, затихни… Все хорошо. Ну, вот так… Давай-ка я тебя умою. Ишь весь какой мокрый. Ну, вот так, сейчас помоемся и рубаху сменим. Тут у тебя в шкафчике есть, я сама клала. Слава богу, мне Анна Марковна позвонила, а то бы ты тут… Потом с недельку бы и провалялся, промаялся… Эх ты, горе мое… Да нет же, ты не дергайся, я сама…

Она омыла ему лицо и руки, обтерла, достала из аптечки, висевшей тут же в углу, зеленку и пластырь, прижгла ссадину, заклеила, потом достала из шкафчика белую накрахмаленную рубаху, обрядила его; все это она делала уверенно и ловко, и было нечто материнское во всех ее движениях. Шергов покорно подчинялся ей, и, когда она застегнула на резиночке галстук под воротником его рубахи, он склонился к ней, чтобы благодарно поцеловать, но Надя опередила его, охватила за шею и поцеловала жарко, прижавшись всем телом.

Николай Васильевич наблюдал за ними, и в нем закипало раздражение: истерика Шергова, эта странная домашность, которую внесла с собой Надя в директорский кабинет, были уж слишком сентиментальны и чужеродны привычному для него деловому ходу событий, он не принимал этих отклонений душой, его возмущало и другое: как и в третьем цехе, так и здесь, в кабинете, Шергов делал вид, будто вовсе не видит Николая Васильевича, а сейчас в эту игру включилась еще и Надя.

«Хватит быть наблюдателем, — строго подумал он. — Пора все брать в свои руки…» И в самом-то деле — пришла пора командовать, иначе дело, по которому он приехал, затянется, а ему твердо был определен срок до пуска — три дня.

Он подождал, пока Надя и Шергов оторвались друг от друга, и тогда уж властно и спокойно сказал:

— Ну, вот что, сегодня в семнадцать совещание всего инженерского состава. Пуск цеха — на завтра, к вечеру. Командую я. Объяви всем начальникам участков — совещание в цехе.

Шергов слушал внимательно, теперь он был спокоен, собран, более того, от него исходило некое благодушие, будто и не было ничего такого, одни радости.

— Хорошо, — спокойно ответил он и стал что-то помечать на настольном календаре.

И тут вмешалась Надя:

— А что же это вы, Николай Васильевич, нами брезгуете? Вчера я вас к обеду ждала, — не явились. И сегодня не собираетесь? Вы ведь к Антону небось не только как к директору приехали. Он мне много про дружбу вашу рассказывал… Видать, жизнь у вас тогда непресная была, — я слушала, завидовала… А что я вам скажу: был года три такой случай, из области на Антона крепко сели, еще чуть-чуть, считай, и сняли бы. Так я говорила: поезжай вон к Николаю Васильевичу, если вы такие друзья были, — поможет. Так он на меня ногами стучал, никогда не стучал — а тут… Очень он вашу старую дружбу бережет и корысти от нее не хочет. Это я вам прямо говорю, чтобы вы худого не подумали. Потому — милости прошу к нам на рыбные пироги. Между прочим, они в печи уже дозревают, — и она улыбнулась; он впервые увидел, как она улыбнулась — ярко, сочно, обнажив крепкие, ровные зубы.

9

Жил Шергов в деревянном, бревенчатом доме, на котором выделялись белые кружевные наличники; и улица тоже была вся деревянная, дома на ней стояли впритык, соприкасаясь покатыми, длинными крышами крытых дворов, — ни деревенская улица, ни городская, поселковая. Срубили шерговский дом, наверное, давно, понял это Николай Васильевич в горнице, где бревна были обнажены, крепкие, без трещин, цвета воскового, — их, видно, не так давно циклевали, — и еще по печам, круглым голландкам, обшитым железом и покрытым черным лаком; печи эти были не нужны — под окнами выделялись батареи парового отопления, но голландки не разоряли, отдавая дань прошлому.

Все в этом доме перемешалось: и старина, и новь, у длинной стены горницы стоял массивный, резной работы буфет с ангелочками и амурчиками, и тут же финские низкие кресла, мягкие стулья и стеклянный газетный столик, и повсюду — на буфете, на телевизоре, на полочках — расставлены были статуэтки чугунного темного литья: кони, скачущие во весь опор, кузнец, взметнувший молот над наковальней, баба с лукошком, а на полу — толстый нейлоновый ковер болотного цвета. Над диваном на стене развешано было много семейных фотографий: те, что постарше, — в деревянных рамках, современные в — металлической окантовке. Николай Васильевич окинул их взглядом, перед ним мелькнул кто-то очень знакомый, он сначала и не понял, кто же это такой, и стал искать, теперь уж всматриваясь в каждую фотографию, и вдруг увидел — Маша, она снята была в полный рост, идущей по улице, и в походке ее, и в том, как были повернуты плечи, ощущалась настороженность, будто Маша подозревала, что за ней следят. Этому снимку было не более пяти лет. Николай Васильевич угадал по легкому, весеннему пальто и туфлям, которые тогда Маша носила; ему надо было тут же и спросить о фотографии у Шергова, но что-то его удержало, и он постарался сесть так, чтобы быть спиной к увешанной снимками стене.

Надя сразу же пошла хлопотать на кухню, а Николай Васильевич закурил и, чтоб не думать о Машиной фотографии, взглянул за окно, оно выходило на усадьбу, и там под яблоней бродили по опавшей листве рыжие куры, деловито тычась клювами в землю. «Может, у него и скотина есть?» — усмехнулся Николай Васильевич и сказал:

— Не ожидал я, Антон, что ты в таком доме живешь…

— А что? — простодушно спросил Шергов.

— Да ничего. Но как-то, несовременно, что ли.

— А что же тут несовременного?.. Все у нас есть: и газ, и вода горячая, от ТЭЦ на весь квартал дали, отопление, телевизор. Все, что в московской квартире, то и у нас. Только, пожалуй, воздух лучше, да и вообще… Конечно, можно было бы в заводском доме, да у нас и так каждая квартирка — дефицит, наш начальник стройтреста Ежов городок специалистов построил каждому — особнячок, очень хороший особнячок из белого кирпича, и усадебка. Но, понимаешь, Николай Васильевич, я этот дом люблю, душой к нему прирос, так люблю, что, когда в Москве жил, учился, он мне снился, как человек. Я в другом и жить-то не смогу. Этот дом дед мой ставил, потом отец дотягивал, ну и я кое-что вложил. Опять же в деревне существуем, говорят, полезно… Конечно, я понимаю, что смущает: мол, директор, а как куркуль. Но в каждой местности — свои обычаи, свой уклад. Высоцк тем и славен был, что тут рабочий человек себе сразу дом ставил, леса много и дешевый. А обычаи здесь крепко держатся. Возможно, тебе не понять, москвичам это трудно, кругозор шире, а у нас есть своя узость, и победить ее не так-то просто. Вот, скажем, география у нас до сих пор огромное влияние имеет на положение человека. Как это ни глупо, а все равно задается перво-наперво вопрос: кто ты? Местный или чужой? Местному верят больше, чужого проверяют. Иной раз ловлю себя на том — лучше уж я на эту должность местного поставлю, чем приезжего, про местного-то я все знаю, и о родных его, и о близких, и что с него спросить можно, и как мне на него воздействовать в нужном направлении, а приезжий иной раз хоть и дело знает лучше, но к нему — привыкай да выясняй, каков нрав… Это ведь мало, что мы делим на местных и приезжих, у нас еще один раздел есть. Высоцк когда-то на слободки был разбит, и население каждой такой слободки имело свое назначение и характер. Ну, скажем, Стеганая слобода — в ней жили литейщики, народ веселый, бойкий и трудовой, а вот в Конной слободе — народ дошлый, они и в заводе трудились, и уходили в извоз, ютились там и разбойники, что в окрестных лесах пошаливали. А вот наша слобода называлась Ризодеевская, тут проживали рудокопы. А название слобода получила потому, что пролегала по ней дорога, по которой Иван Грозный в свое время войска на Казань провел. А поводырем у него был местный житель, монастырский мастер-ризодей. Народ здесь жил сильный и покорный. Мой дед тоже рудокопом был. Руду добывали не из шахт, а копали колодцы и на бадьях поднимали вверх. И сейчас этих колодцев в лесу множество, не зная — свалиться можно… Руды были здесь небогатые, потом добычу их забросили, и рудокопы пошли в цеха, главным образом горячие… Ну, так вот, Николай Васильевич, хоть и чудно это и в наш век поверить трудно, но и поныне, когда у нас на работу принимают, то смотрят — из какой слободы. Во всяком случае, если из Конской, то в торговую сеть не возьмут, побоятся: сцыганит или проворуется… Что тебе, Надюша?

— А ничего. Вот вам два графинчика принесла. Тут водка, а это, Николай Васильевич, настойка наша. Подумала: так вам разговор вести легче, пока я на стол накрою. Вот огурчики. Так что налить вам?

— Ничего.

— Тогда настоечки. Она у нас безвредная, ее и Антоша пьет. Не захмелеете, а тонус повышает… Я вот еще что хотела сказать: Ежов сейчас будет. Ничего не могла, Антоша, поделать, ты же его знаешь. Он сам позвонил. Ну хорошо, я пойду, вам мешать не буду.

— Кто этот Ежов?

— Начальник стройтреста. Да вы встречались. Он, как из Высоцка приезжал, у меня в общежитии останавливался. И у вас в гостях с ним бывали. Ну, это так давно было, можно и забыть. Он постарше меня… Ладно, бог с ним, приедет так приедет. Он сейчас в области был, сегодня пожаловал, а то бы давно уж вы встретились. Давай все-таки попробуем наливочки, она и вправду безопасна. А аромат-то каков? Чудо! Надя у меня по всяким таким вещам — мастерица, она и грибы по-своему солит, и огурцы маринует. Полный спец по этой части. Ну, как настоечка? То-то… Так о чем мы говорили? А-а, о местных и чужих. Я мысль не закончил. Так вот, эти самые разделы и в Москву перекочевали. Это наши братья из периферии туда свои обычаи затащили. Делается так: приедет, скажем, липчанин в Москву, получит сильное место — и он в первую очередь будет тянуть липчанина… Нет, нет, не обязательное правило, конечно же не обязательное, но имеет место. И дело это опасное. Возникает круговая порука, а она, по наблюдениям моим, консервативна, потому что это явление замкнуто в себе и, стало быть, прогресса дать не может… Давай-ка еще по рюмочке, не опьянеем, а усталость всю снимет. А можно и водочки. Нет? Ну и ладно… А вообще-то, Николай Васильевич, места у нас здесь удивительные. Леса стоят еще крепкие, и охоты много, и рыбалки. Конечно же краю нашему исторически не очень повезло. Вроде бы и от Москвы недалеко, и центр России, а оказались на обочине общего развития. И главный тут парадокс в том, что отечественная промышленность именно здесь и зарождалась. У нас и на Урале — одновременно. Заводчик наш в ту пору не менее Демидова был знаменит. А как, черт, строил! С инженерной точки зрения по тем временам — чудо! Вот посмотри, как система прудов организована. Каскадная. Верхний пруд, Средний, Нижний. И потому не было такого года, чтобы заводы не снабжались водой. А чего только не делали на заводах. И литье для барских усадеб все отливали — фигуры, решетки, в Петербург отправляли, до сих пор стоят; делали вилы, плуги, косы и всякий другой инструмент, катали железо кровельное и много, много всего иного… Сам дом себе построил — лучшим дворцам Петербурга тех времен не уступит, съездим посмотрим — в нем горсовет и другие учреждения. А потом дело захирело. Тут было много причин. И руда, и наследники пошли такие — не могли заводы поставить, отстали. Наши в тридцатые годы реконструкцию провели, обновили завод. Но ведь главный взгляд был туда — на Урал, на Украину, в Сибирь. Жаль, конечно, тут такое бы можно было. Ну ничего, может быть, сейчас. Народ-то у нас промышленный. Вот и Ежов подкатил, дверца машины хлопнула. Сейчас пожалует, родной…

И точно: прозвенел в сенях звонок с веселыми переливами, будто рассыпались бубенцы, хлопнула дверь, и веселый голос наполнил дом, сразу чувствовалось — этому голосу тесно в ограниченном стенами пространстве, от него даже чуть звякнули оконные стекла.

— Ну, Надюша, ну, радость… Вот прими от первейшего поклонника…

Вскоре и Ежов перешагнул порог, был он полненький, с округлым брюшком, округлым лицом и узкими, хитро прицеленными глазками — под ними уже вздувались сморщенные мешочки, — это да еще поседевшие виски выдавали, что лет ему немало, а так-то он был розовый, свеженький, в новеньком сером в крупную синюю полоску костюме, пиджак расстегнут, и видны красные узкие подтяжки, и галстук красный; Ежов протягивал пухлую руку, приятно улыбался:

— А ведь не помните, Николай Васильевич, по глазам вижу — не помните. Ежов Леонид Кириллович. Нет, не вспомнили? А я даже у вас дома в гостях бывал. Однажды и ночевал, когда Антона в Москве не было и мне некуда было податься… Ну?

Что-то смутное шевельнулось в памяти: и вправду вроде бы приезжал какой-то человек из Высоцка, товарищ Антона, и мать поила его чаем, соорудила ему постель на диванчике, — а больше ничего в памяти не осталось.

— Что-то вроде… — сказал Николай Васильевич.

— Да не утруждайте себя, — махнул рукой Ежов. — Не помните так не помните, ну и ладно. Было, да сплыло. Важно, что нынче вы у нас, это очень даже важно.

— Давайте к столу, — от порога позвала Надя.

Они прошли в небольшую комнату, отгороженную от кухни дощатой перегородкой; видно, здесь была столовая, хотя мебель стояла белая — кухонная.

— Извините, что не в горнице накрыла, — сказала Надя, — вашей беседе не хотелось мешать, да тут мне сподручней.

Стали садиться к столу, и Шергов, поправив двумя пальцами очки, вдруг лукаво прищурился, указал на две баночки — одну с красной икрой, другую с черной:

— Твой подарочек, Леонид Кириллович?

— Ну, пустяки… Ну что ты, право, Антон… вечно вот в такое положение поставишь… Ну, выпьем мы что-нибудь? Антон по этой части не силен, а вы, Николай Васильевич? Тоже, значит, решили воздержаться? Жаль. Ну, а я немного выпью. Ваше здоровье… И сразу Николай Васильевич, как говорится, с ходу, буду жаловаться на Шергова. Положение у нас, скажем прямо, ненормальное. Директор завода и начальник стройтреста должны в одну точку бить, в ногу идти, иначе дела получаются — дрянь. Вот для начала возьмем такой пример из нашей общественной жизни. Месяц назад — у них на заводе праздник, юбилей с круглой цифрой. Большой праздник, красивый. Решили они там провести торжественно, а потому местком и дирекция выделили средства на банкет. По такому случаю — можно. Передовики производства и, конечно, руководство. И мы тоже для завода не чужие. Вон какой цех отстроили, да еще и много будем строить, потому я на такой праздник вместе с женой собираюсь. И в последний момент узнаю: товарищ Шергов самолично меня из списков в президиум и приглашенных на банкет вычеркнул. Удар, как говорится, наотмашь. Конечно же я вообще на торжество не иду, ссылаюсь на гриппозное состояние, хотя никто такой причине не верит, и весь вечер на эту тему шушукаются. Мол, вот как директор начальнику треста смазал. Конечно, можно было бы и презреть, но мы в таком городе живем, где все всё друг про друга знают. И скажу по опыту: такие вот штучки-дрючки на авторитет руководящих работников больше действуют, чем события крупного масштаба… А мне товарищ Шергов что ни день подобные козлики откидывает. Так, может, ты, Антон, Николаю Васильевичу объяснишь, для чего ты это делаешь? Вот ты сейчас молчишь, и в усы свои рыжие усмехаешься, и даже вроде бы доволен собой, как я погляжу, но я тебе все равно аппетит сейчас испорчу. Так вот, Николай Васильевич, пришлось мне через два дня по этому поводу на своем активе объясняться. Чувствую, как-то по-иному на меня сослуживцы смотрят. Вроде бы я битый, а дуэли не принял. И поэтому в своей речи я такое место вставил: вот, мол, учитесь режиму экономии у заводских, там директор даже при банкете копейку считает и сокращение штатов проводит. Даже меня сократил, хотя я коньяку вовсе не пью, а водки не более ста пятидесяти, так как имел в своей жизни гипертонический криз… Пришлось так все и объяснить активу. Конечно же смех в зале, переходящий в сардонический хохот… Вот так-то, дорогой Антон Петрович. Вопросы есть?

— Объясню, Николай Васильевич, и тебе, Леонид Кириллович, объясню. Лучше бы ты ел пирог и запивал юшкой, но если уж сам начал… Неужто в твоем активе и в самом деле такие простаки, что поверили, будто жаль мне для тебя водки и закуски. Вон приходи хоть каждый день, Надя тебе настряпает. Можно даже по твоему персональному меню. Но ты бы про другое сказал. Перед самыми торжествами твои гаврики как мне фундаменты под станки залили? Если бы мы на такие фундаменты стали оборудование набрасывать, оно бы и дня не простояло. Не бетон — глина. Позор позором, а не работа. В тот же час, как я увидел такие фундаменты, так тебя из списка и долой. Какое же я имею право человека, который такую халтуру нам пытается сдать, да еще за наши же деньги, в президиум посадить? Ты нам такой цех портишь, а рабочие из зала должны на тебя с уважением смотреть, почет отдавать и думать: ах, какой он хороший? А может быть, ты хотел, чтобы за тебя на банкете тост подняли? Вот и вся разгадка. И доведется мне у тебя на активе выступать — так, конечно, и объясню. Надя, положи-ка ему еще пирога, а то и впрямь подумает, что мы его обделяем…

— Вот, Николай Васильевич, пожалуйста, позиция директора. А между прочим, наш трест по области третье место держит, и если бы не было у нас такого заказчика — полного самодура, взяли бы и первое место. Что получается? Его же куратор по качеству принимает работу, а он идет следом и приемные акты рвет… Молчи, Антон, молчи, пока я говорю. Я ведь, Николай Васильевич, постарше его буду и права кой-какие над ним имею, но он полный неслух. А дело тут вот в чем. Я ведь, как и Антон, всю жизнь в Высоцке, только на войну сходил. И пошли мы на нее с отцом Антона. Был я тогда мальчишкой, а Петр Савельевич — человек опытный, тертый. Вот возле него я и держался. Очень он был мужественный. Ранен был смертельно у меня на глазах и, считайте, на руках моих и умер. Так вот, Петр Савельевич перед смертью мне наказал: «Я тебя тут, Леня, опекал, уму-разуму учил, так ты, если домой вернешься, моего Антона не забудь, стань для него вроде старшего брата и наставника». И эти слова Петра Савельевича для меня — закон. И если Антон институт кончил, то тут и мое какое-то участие есть… Да ведь я его этим, как куском хлеба, не попрекаю, и в черной неблагодарности не виню. И вспомнил только для того, чтобы все дальнейшее было понятно. Расхождения наши начались, как этот новый цех заложили. Он заказчик, я подрядчик, и понеслось. Сначала просто ссорились, потом он мне пакости стал строить, да я к ним быстро привык, внимания не обращаю, закаленный. Могу и мимо пропустить всякие невыдержанные крики. Но я, Николай Васильевич, за него опасаюсь, потому как обнаружилось: он дела с большим размахом не понимает. Он даже и сообразить не может, что хозяйственник должен быть не только специалистом, но еще и дипломатом, и смысл этой дипломатии, хоть и с виду простой, не каждому дано постичь. А состоит он в том, прошу прощения за откровенность, чтобы твоими делами и наверху были довольны, и на месте счастливы. Вот этой самой истины Антон ну никак понять не может, и отсюда вся беда. Его и наверху не жалуют, и тут клюют. То, что он за каждый камешек, как за свое личное, переживает — это, может быть, и хорошо, но, честное слово, не директорское это дело бегать по цеху и каждого слесаря за рукав дергать. Нетерпимый он, Николай Васильевич, человек… Колючка, шиповник…

— Не трогай его, Леня… Ты что-то разговорился, остынь и не трогай…

— Пардон, Надюша… Тысячу извинений. Всегда ценю, когда ты на его защиту кидаешься. Но его как личность трогать, ей-ей, не хотел. Как личность мне он симпатичен, хоть и нервный…

— Ну и ладно, о его нервах — моя печаль. Ну, что же это никто о пироге не скажет? Или не понравился? Ну, спасибо, Николай Васильевич. Я вам еще кусок… И тебе, Леня? Вот и ешьте, да поменьше спорьте, а то хуже ребятишек. Наши еще в школе, Николай Васильевич. Двое у нас, погодки. В следующий раз зайдете, познакомитесь. Сейчас я еще чайку поставлю…

— Да-а, ничего не скажешь, оратор ты у нас, Леонид Кириллович, первейший. И что же это выходит: по твоей мерке я, Шергов, самый ничтожный в Высоцке человек. Ну, уж если ты такой большой хозяйственник, то, может быть, припомнишь да прикинешь: каким завод был, когда я его принял, и что с ним сейчас. Не ради хвастовства, до передового предприятия заводу нашему еще, конечно, далеко, но ведь был он когда-то на грани полного развала и выпускал изделия — заведомый брак. А ведь, чтоб спасти завод, немало труда надо было положить. Не так ли? Не ты ли мне говорил когда-то: только с твоей настырностью и можно было эту развалившуюся телегу из лужи вытащить. Было? Было!.. Так что же сейчас? Стало модно Шергова ругать, и ты туда же подключился. Ну, я эту моду пережду. Вот пустим цех… Конечно, мы с ним зашились, и в этом большая наша беда. Так не зашились бы, если б, опять же, вы по-настоящему строили и не приходилось по десять раз переделывать…

— Ошибаешься, Антон, очень серьезно ошибаешься. Завод ты из большой лужи вытащил, это правда; кого выгнал, кого местами поменял, кое-что на себе повез вместо других, но вообще-то, если брать суть, сам завод, каким был, таким и остался. И если бы не цех этот… Ты в каком веке живешь? Оглядись!.. Нет, все-таки странный ты мужик. Я ведь знаю, что ты меня «делягой» зовешь. А я не деляга, я деловой человек. Понять же ты этого не можешь. Тебе что, мой внешний вид не нравится? Красные подтяжки? Заведи себе синие, чтоб не завидовать. Не в этом главное… В чем, говоришь? А в том, что деловой человек сейчас — главная фигура. Крикуны и рукомахатели никому не нужны. Ты загляни ко мне в трест. Ребята у меня подобраны молодые, крепкие. Мозговой центр, штаб. Об НОТе только заговорили, а он у меня есть, начался спор о социологах, а у меня они уже работают. Вычислительный центр есть. Лаборатория автоматизации — пожалуйста. Идем в ногу со временем. И от всех этих мероприятий результаты имеем. Ну, деляга я или нет? Качество тебе недодаем? Сто раз проверял: по существующим стандартам все делаем по первому сорту. Да тебе разве угодишь? Ну, влепили тебе на бюро выговор за срыв планов — твоего и моего. А могли бы ведь очень просто из партии… И никто бы не помог, никто. А я встал да принял часть удара на себя, понимал, чем запахло. Гудеть бы тебе… Эх, Антон, Антон, по старинке ты трудишься, на силу жмешь, а настоящее дело насилия не любит, оно свободу мысли любит, простор. А ты всех у себя так забил, что они и полслова сказать боятся… Ага, нахмурился!; Ну ничего — Николай Васильевич человек свой, пусть он все это лучше за пирогами услышит, чем из докладных вычитает… Ну до чего же ты меня расстроил. Пожалуй, я еще рюмку выпью. Николай Васильевич, а вы не рискнете? Ну ладно, я сам…

— Будь здоров, Великий Зодчий! Складно у тебя все получилось, даже очень складно. Только я как-то вычитал такую мысль: все было правильно, а вышла гадость. Так вот это тот случай. Конечно же, дорогой Леонид Кириллович, все у тебя есть: НОТ, программирование, социологи, все есть, а вот почему-то в дома, которые вы сдаете, въезжать опасно. Давай-ка обойдем с тобой всех поселенных в новые квартиры. И ручаюсь: не найдем ни одного, кто бы в эту самую квартиру не вложил сразу круглой своей суммы. А почему? Дом сдан, въезжай в него и живи. Так ведь не бывает ничего подобного. Мост вы построили, полгода простоял — ремонт. Но ведь мосты-то по сто лет должны стоять и стояли раньше. Склад нам построили, а через три месяца — ремонтируем. Конечно, я понимаю: строительство по одной графе идет, ремонт — по другой. Все у вас правильно, а на поверку выходит — обман. Никаких, конечно, у вас приписок или там махинаций, ничего такого у вас нет. Просто придумали вы себе такие стандарты, по которым можно и брак сдавать. Вот вы и цех этот пытались быстрее сдать, крикнуть «ура», а то, что нам потом годы ваши недоделки исправлять, — это вас не касается. Вот так, дорогой друг Леня, все у тебя правда, а в средине ее — ложь, и на ней твоя правда и держится. Да, у меня такой завод: прореха на прорехе, не повезло ему, только сейчас началось полное обновление, потому что новый цех за собой и другие цеха потянет и все старье сметет. Это понятно каждому. Да, нелегкий у нас завод, зато вранья в нем нет. Вот за это-то я тут и боролся и все силы именно на это клал. Так что, дорогой друг, ты лучше сейчас меня не трогай, ешь пирог, закусывай икрой, а то я очень могу рассвирепеть и наделать глупостей, за которые тебе же придется и рассчитываться… Вон Надюша чаю несет. Спасибо, родная! Ты ведь, Леня, мастак по анекдотам, вот и рассказал бы нам что-нибудь веселое… Не хочется? Молодец, Надюша, дай-ка мне покрепче… Ну, раз Леня не хочет, так я вам расскажу случай из жизни, может быть, он наш спор хотя бы чуток и прояснит. Ехал я как-то в Москву, и со мной в купе оказался следователь, возвращался он домой. Молодой человек, лет ему двадцать семь — не более, очень приятный. Был возбужден, спать не мог, да и у меня было неспокойно на душе, потому что вызывали меня в Москву, в главк, на хорошую прочистку, как говорится у нас — на ковер. Вот мы с ним и разговорились. И тут он мне рассказал дело, по которому в наш областной центр ездил. А произошла такая история. В воскресный день часу в восьмом взорвался старый дом, трехэтажный. Крыша упала, окна выбило. Сразу же на место происшествия выехала спасательная команда и следователь. Покалечило людей немало, шел футбольный матч, и потому многие сидели по квартирам, смотрели телевизоры. Погиб же один — семилетний ребенок. Следователь прежде всего стал выяснять: отчего же произошел взрыв. Объяснилось быстро — дом загазован. Вызвали экспертов. Те пояснили: случай редкий, работает постоянно служба газа, и стоит обнаружить утечку, как сразу же подается сигнал тревоги. Стали искать: что да где? И установили — у магистральной трубы, что пролегала под домом, разошлись швы. Кто же клал эту трубу и когда? Долго копал следователь и выкопал. Клали эту трубу и сваривали в одна тысяча девятьсот сороковом году. Вот какая давность. Один из первых газопроводов. Дело надо было сразу прекращать. Даже если и найдется тот сварщик, за давностью лет его судить нельзя. Да и годы какие прошли: война и прочее — найди-ка попробуй этого человека, да и кто он? Ну, а следователь не захотел класть дело в архив, был молодой, как я уж сказал, и настырный. Заела его одна деталь, обнаруженная им в деле. Каким-то чудом сохранились производственные карточки на тех, кто работал по прокладке этого газопровода. Так вот, в карточке сварщика фамилия его оказалась — Мартынов, зовут Степан, упоминалось, что он имеет личное клеймо. Тогда это движение начиналось, и личное клеймо выдавали только тем, в чью работу безусловно верили и в проверке она не нуждалась. Так вот, этот сварщик Степан Мартынов числился в таких, кому абсолютно верили, и халтуры у него быть не могло. По этой же карточке следователь узнал, что Степан Мартынов тысяча девятьсот двадцатого года рождения, значит, был тогда молод и вполне мог попасть на войну. Жив ли? Оказалось, что жив. Долго колебался следователь: ехать к Степану Мартынову или нет? Ведь дело затевать все равно было нельзя. Так зачем же тревожить человека? А жил Степан Мартынов в нашем областном городе, судьба у него сложилась хорошо. Войну прошел, дважды ранен был, но все же вернулся крепкий, закончил вуз и сейчас начальником смены на заводе. Жил человек, ничего не ведал, и вдруг к нему в дверь постучался следователь и рассказал о том, как взорвался дом и погиб ребенок. Сначала Степан Мартынов не поверил. Тогда следователь оставил его одного и попросил: припомни все, как было четырнадцатого июля сорокового года. И стал Степан Мартынов вспоминать. Я, когда слушал эту историю, сразу выразил сомнение: как это можно через тридцать лет вспомнить обычный рабочий день; по-моему, это даже невозможно. Оказывается, что в случаях острой опасности, если памяти чуть-чуть помочь, то она может сотворить чудо и вернуть то, что давным-давно утрачено. И следователь помог Степану, он напомнил, что день тот был невыносимо жаркий, необычный для такой поры, — это он узнал по старым метеосводкам, — и от жары плавился асфальт. И представьте себе, несмотря на такую давность лет, Степан Мартынов вспомнил. В тот день отвезли в больницу его мать, был он расстроен, спешил закончить работу, сварил трубу, поставил свое клеймо — и в больницу. А ему поверили — работа сделана на совесть. Конечно же трубу эту, наверное, надо было бы уж и поменять, но факт фактом — остальные трубы, в тот же самый период сваренные, лежат и действуют, а у этой разошелся шов. И это стало причиной взрыва. И вот теперь, можете себе представить, какое было самочувствие у Степана Мартынова, если к тому прибавить, что семья у него была бездетной, и по этой причине детишек он любил с особой остротой, и тот семилетний погибший мальчик лег на его совесть. Написал Степан Мартынов заявление, чтобы его привлекли к суду. Но заявление это не приняли, как противозаконное… Я следователя спрашивал: а может, все-таки не надо было тревожить Степана Мартынова, ведь бывают же несчастные случаи. Это тоже несчастный случай, пусть бы и было так все объяснено людям. Все равно дела не поправишь, а Степану Мартынову мучиться всю жизнь. Справедливо ли? Не жестоко ли? Следователь мне и ответил: конечно, жестоко, но иначе поступить он не мог, потому что скрой он этот случай — не будут сделаны и выводы, потому тут важна нравственная сторона дела, чтобы другие понимали, каким великим может быть преступлением плохая работа, даже если она случайно плохая. Да и о людях конечно же надо судить по тому, что они сделали. Иначе нельзя. Ведь огромная разница между тем, что люди хотят сделать, и тем, что они делают. Результат важен, результат… Вот так-то, дорогой мой Леня. Плохая работа — это не только мерзость, она и в самом деле опасна для жизни людей, потому что результат ее может быть страшным. Не пугаю я, Леня, не пугаю… Знаю. Сварили, скажем, сталь, постарались не заметить внутри раковин — конец месяца, план срывается. А потом из этой стали прокатали стрелу крана, а она груза на стройке не выдержала, обвалилась, людей покалечила… Да ведь и дом тоже может рухнуть через двадцать, скажем, лет. Нет, не пугаю, просто знаю — такие случае есть. Налить еще чайку, а, Николай Васильевич?

10

Выехали на завод в половине пятого, распрощавшись с Ежовым; тот тоже было собрался, но Шергов сказал: «Сейчас не надо, у нас свои дела, только помешаешь». Всю дорогу Николай Васильевич думал: откуда у Антона эта фотография Маши и почему он повесил ее на такое видное место… Когда вышли из-за стола и снова прошли в горницу, чтобы покурить, Николай Васильевич не сел в предложенное кресло, а встал возле резного буфета, облокотившись на стойку, с этого места хорошо была видна стена за диваном, и теперь, снова разглядывая на фотографии лицо Маши, ее одежду, он окончательно утвердился, что снимок этот сделан не более пяти лет назад, то есть в ту самую пору, когда у них наступил окончательный разрыв. «Вот и еще одна Машина тайна, — с горечью подумал он. — Сколько же их у нее?.. Странная женщина».

О том, что Маша ему изменяет, он узнал при обстоятельствах необычайных: тот вечер и ночь и все, что связано было с событиями того времени, воспринималось им как некая суровая граница, отъединившая одну часть его жизни от другой: в первой была еще какая-то легкость, непосредственность отношений, и дом для него служил теплым и удобным убежищем от хлопот и тревог, здесь можно было бездумно приклонить голову, отдаться ласке, расслабиться; но все это кончилось, и началось другое — официальная сухость, преднамеренность каждого шага, обязанности вместо заботы; дом стал похож на гостиничный номер: все на месте, все разумно расставлено; есть необходимое, и только; постепенно это вошло в норму, он привык к такому дому, прижился в нем и ничего не пытался менять.

В тот день умерла Машина мать; Николая Васильевича не было в Москве, он выезжал в пригород, в мастерские, и узнал о несчастье, вернувшись вечером домой, из записки, оставленной Машей; Надежда Тимофеевна жила на Сретенке в небольшой двухкомнатной квартирке, где когда-то жила и Маша; домик здесь был старинный, поговаривали — будут сносить; может, потому Надежду Тимофеевну не трогали, оставив ей всю жилплощадь, а может, и оттого, что была она вдовой генерала, погибшего в войну. Тихая, вежливая, она всегда со всем соглашалась, когда что-нибудь предлагал ей Николай Васильевич, и была у нее одна страсть — Митька; ради внука Надежда Тимофеевна готова была свершить любое чудо: примчаться в самую скверную погоду через всю Москву, когда Митька заболевал, выбить для него путевку в санаторий, чтоб мальчишка подлечил легкие, и самой отправиться в те же края, чтобы быть от него поблизости, а когда Митька подрос — она прятала его у себя в критические для него минуты: выпьет Митька с товарищами, домой идти боится — бабка укроет.

Умерла Надежда Тимофеевна тихо, во сне, дома ее обмыли, уложили в гроб, — она написала в завещании своем, чтобы ее ни в какие больницы не отправляли и вынесли из дому, о чем Маша и позаботилась, пока Николай Васильевич, еще не ведая о беде, пропадал в мастерских. Гроб поставили в маленькой комнате, где обычно Надежда Тимофеевна спала, двери в эту комнату были застеклены, выходили в прихожую, и потому, едва только Николай Васильевич перешагнул порог квартиры на Сретенке, как увидел в желтом, туманном сумраке — в комнату просачивались сквозь занавески огни уличных фонарей — покойницу, и в первое мгновение Николаю Васильевичу сделалось жутко. Но стоило ему перевести взгляд, обнаружить в комнате сидящего в углу дивана бледного, уставшего от слез и тихо икающего Митьку, как ответственность тотчас победила в нем, он постарался взять себя в руки и шагнул к сыну, понимая, что первейшая его обязанность в этот миг — привести Митьку в чувство.

Маша стояла у окна и курила, темное платье с глухим воротником обвисло на ее тонкой фигуре, темные волосы, подстриженные под мальчишку, спутались, и этот непорядок еще больше подчеркивал ее усталость; Николаю Васильевичу остро захотелось приласкать Машу, и он бы сделал это, если бы не Митька.

На столике была початая бутылка коньяку, чашки из-под кофе, на тарелке несколько бутербродов с колбасой и сыром, — видимо, оставили те, кто помогал Маше. Николай Васильевич собрался было сказать ей какие-то слова, чтобы выразить свое горе, — а он любил Надежду Тимофеевну, был всегда с ней обходителен, — но Маша не дала ему ничего сказать, спросила тихо:

— Хочешь чаю? Или кофе?

И он понял: так-то лучше, никаких не надо слов, обрушилось на их семью горе, его надо выдержать, вот и все.

— Лучше крепкого чаю, — ответил он.

Маша вышла на кухню, а он стал думать, как лучше подступиться к Митьке, чтобы снять с мальчика напряжение, парень так был влюблен в свою бабку, что с ним все могло произойти. Пока Николай Васильевич размышлял, звякнул телефон. Николай Васильевич немножко замешкался и снял трубку позднее Маши, — телефон был параллельным, один аппарат стоял на кухне, другой в этой комнате, Николай Васильевич это сам устроил, чтобы Надежда Тимофеевна не бегала по квартире, когда звонят. Ему бы, конечно, не надо было брать трубку, коль Маша сняла другую на кухне, но он еще ничего не решил, как быть с Митей, и взял трубку машинально, чтоб занять себя, и тут же услышал мужской голос, удививший его своей мягкой вкрадчивостью: «…Так я подъеду к тебе, как договорились, в девять», — и тут же его перебил холодный голос Маши: «У меня умерла мама».

— Что?!

— Я сказала: у меня умерла мама…

И тогда мужской голос заметался:

— Извини, ради бога. Какое несчастье! Прими мое самое, самое душевное соболезнование. Мужайся… Прости меня. Целую…

Николай Васильевич повесил трубку и посмотрел на Митю, тот по-прежнему сидел, не двигаясь, в углу дивана. «Спокойно!» — сказал себе Николай Васильевич и стал наливать в рюмку коньяк, и когда уже налил, то увидел, что рюмка нечистая, на ободке ее остался след губной помады, но это не вызвало в нем брезгливости, он торопливо выпил коньяк; вошла Маша, он старался на нее не смотреть, а уставился на чашку с засохшим кофейным узором; Маша поставила перед Николаем Васильевичем стакан с крепким чаем, но в самый последний момент рука у Маши дрогнула, и она опрокинула стакан, пролив горячий чай на колени Николаю Васильевичу.

Часа через два им все-таки удалось уложить спать Митьку — Николай Васильевич подмешал в воду небольшую дозу снотворного, надо же мальчику хоть немного забыться, а то доведет себя, — и, как только Митька уснул, они направились в кухню, и там Николай Васильевич спросил, кивнув на телефонный аппарат:

— Кто он?

Она долго смотрела на него темными коричневыми главами, взгляд этот был ему непонятен, он не смог разглядеть, что таилось в нем: презрение или раскаяние, одно он только видел отчетливо — в этом взгляде не было страха; они молча стояли друг против друга на кухне, до них долетал уличный шум — шелест шин, позвякивание троллейбусных проводов, неясный говор, обрывки музыки; плескалась струйка воды в раковине — текло время. Для них оно еще текло, а для той, что лежала за тонкой перегородкой, время остановилось.

— Зачем тебе это? — сказала Маша.

Потом были похороны Надежды Тимофеевны; до того самого момента, пока не начали закапывать могилу, Маша держалась стойко, но едва посыпалась на крышку гроба земля, как с ней произошло нечто страшное: она упала на колени и поползла к могиле, завыла в голос, ее стали поднимать, протягивали ей пузырек с нашатырным спиртом, а она все выла, тряслась всем телом и безумно рвалась к яме; было в этом неистовстве нечто древнее, идущее откуда-то из глубин ее деревенской родословной и ныне обозначившееся помимо воли в ней самой, и по этому ее отчаянию Николай Васильевич понял, к какому пределу пришла сейчас Маша. В высоко взлетевшем над могилой голосе ее слышал он не только скорбь по матери, но и признание вины перед ним, ее мужем; во всяком случае, так он думал и хотел, чтобы все и было именно так, потому что только одно слово и выкрикивала над могилой матери Маша: «Прости!»

Минула после похорон неделя, все улеглось, и наступило время Николаю Васильевичу решать: уходить ли ему из дому или оставаться, то есть, как принято говорить, сохранить семью, и если уж сохранить, то на каких началах.

Утром он дождался, когда Митька уйдет в школу — не хотелось все затевать при нем, — достал из кладовки чемоданы, стал собирать в них вещи первой необходимости. Занятый сборами, не услышал, как Маша вошла в комнату, увидел ее, когда потянулся за стопкой рубах, лежащих на столе; его сразу же испугала ее бледность и необычная неподвижность лица, даже глаза поблекли и застыли, руки сжимали влажную тряпицу из старого капронового чулка, — обычно она мыла ею раковину на кухне. Маша долго стояла молча, потом сказала негромко, отделяя каждое слово от другого — так иногда учителя ведут диктант:

— Ты выбрал не лучшее время… Сразу же после мамы… Митя не поймет.

Он не нашелся что ответить, смотрел, как она мяла в пальцах тряпицу — черт знает почему это ему мешало!

— Ты хочешь, чтоб я остался? — наконец проговорил он.

— Я прошу тебя об этом. Ты всегда сможешь уйти… потом… когда захочешь…

Все-таки они прожили вместе долго, и у них было немало хорошего и трудного: ну и что ж, если кончилась любовь, иногда надо уметь и жертвовать и не позволять себе быть жестоким, — он остался…

Они жили вместе, в одной квартире, вместе вставали по утрам, завтракали, расходились на работу, усталые, возвращались в свой дом, и каждый из них жил своей жизнью, он — своей, она — своей, и две эти жизни почти не соприкасались; Маша стала строгой, много занималась Митей, много делала у себя на работе, а он вскоре уехал из Москвы на завод, проработал там два года — нужно было; приезжая в Москву, останавливался у себя и за все это время ни разу не почувствовал — это его дом, просто было у него такое пристанище. Пока он так жил, появились и женщины, но встречи с ними, как правило, быстро исчерпывали себя, ему становилось скучно, и так это длилось, пока не встретил он Тоню… Вот же опять, стоило вспомнить о ней, как заныло сердце; нет, ничего от него не ушло, просто боль свою он загнал вглубь. И все-таки удивительно, что на него мог так подействовать висящий на стене в квартире Шергова портрет Маши, так подействовать, что он вспомнил то тяжкое для их семьи время…

11

Николай Васильевич и не предполагал, что совещание и обход цеха так вымотают его, ему приходилось втолковывать одно и то же по нескольку раз. Более других его раздражал начальник цеха Ельцов; этот высокий, сутулый человек с обвисшим пиджаком на покатых плечах, крепким, тяжелым носом и вечно сонными глазами, казалось, знал каждый сантиметр цеха: как и где проложены подземные коммуникации, все лабиринты маслоподвалов, машинные узлы, помнил, когда и кем из монтажников собрана та или иная линия, но объяснить смысл и последовательность операций он не мог, тут перед ним как бы вырастала неодолимая стена, о которую разбивался любой ход его мыслей. Чем больше общался Николай Васильевич с Ельцовым, тем яснее ему становилось — этот человек не может быть начальником нового цеха; возможно, он был хорош, когда цех строился: Ельцов проверял качество работ, принимал оборудование от заводов-поставщиков, следил за его монтажом; считалось — он будущий хозяин цеха и потому более других заинтересован, чтобы все было сделано на совесть. Но когда цех вступал в эксплуатацию, нужно уже было другое, и в первую очередь знание автоматики; он был хорошим инженером послевоенной школы; судя по тому, как обращались к нему монтажники, крановщики, подсобные рабочие, его уважали, может быть даже любили, и он любил свою работу, пропадал сутками в цехе. В кабинете его стояла раскладушка, случалось, что Ельцов и ночевал в этом кабинете.

Шергов неотступно следовал за Николаем Васильевичем, дублировал его приказы и распоряжения, словно боялся, что без этих его указаний в цехе не выполнят то, что считал необходимым Николай Васильевич; Шергов довольно быстро заметил, как мучается Николай Васильевич с Ельцовым, и поначалу принялся было покрикивать на начальника цеха, потом стал жалеть его, болезненно морщился, будто сам получал удары. «Так на кого же тут опереться? — размышлял Николай Васильевич. — Как же это так случилось, что здесь нет людей, готовых к такой работе?» Оставалось одно: расставить по местам операторов и начальников узлов, последовательно обойти их всех и проверить, как они готовы к завтрашнему дню. Когда Николай Васильевич отдал команду, чтобы все прошли на свои места, а Ельцов побежал проверять, как выполняется эта команда, Шергов сам заговорил о начальнике цеха:

— Понимаешь, Николай Васильевич, он ведь мужик крепкий, настоящий мужик, другого бы мы и не поставили…

Николая Васильевича поразил тон Шергова, в нем пробились заискивающие нотки, они так не подходили Шергову, что тот и сам смутился, откашлялся и вдруг рассердился:

— Он у нас лучшим начальником цеха был. Потому его и на этот кинули. — И уж совсем задиристо произнес: — Абсолютно честный человек!

— Разве я эти качества поставил под сомнение?

— Нет.

— Так зачем же об этом?

— Ельцова с этого цеха снимать нельзя, — твердо сказал Шергов.

Ах, вот как! — Николай Васильевич едва успел об этом подумать, а уж Шергов бросился на защиту Ельцова, хотя Николай Васильевич ничем своего намерения не выказал, зная, как сложна такая должностная перемена и вообще как трудно найти человека на такое место, но уж коль Шергов начал этот разговор, то надо было выяснить все дальше.

— Почему же его нельзя снимать?

— Он на этот цех жизнь положил, — убежденно сказал Шергов. — Мы его клюем, клюем, а он терпит. Но если посмотреть в корень… У него жена в больнице после операции помирала, а он тут оборудование принимал. Дважды за ним сюда приезжали, говорили: жена проститься хочет. А он цех не мог оставить. Конечно, я понимаю: эта история может выглядеть сентиментальной чепухой. Но рабочие ее тут вместе с Ельцовым пережили, и она на них очень сильно в свое время подействовала еще и потому, что Ельцов за каждого человека страдает. Между прочим, ни одного дня на бюллетене не был, а у него легкое прострелено. И не размазня он, не манная каша. Требовательный мужик. Его слушают. Как можно такого снимать.

— Хорошо, — кивнул Николай Васильевич, — вопрос ставится так: способен Ельцов руководить этим цехом?

Шергов ответил быстро, будто заранее подготовился к атому вопросу:

— Если найти ему помощника… Его опыт и знающий человек…

— А если не найдем?

— Найдем, — убежденно ответил Шергов. — Есть у нас тут один парень…

Ну вот, все объясняется очень просто. Шергов и сам понимал: рано или поздно возникнет разговор, что Ельцова надо снимать, и потому первым его затеял, — все-таки он был хозяйственником, и с немалым опытом.

— Тогда зачем же Ельцов, если есть такой парень? — спросил Николай Васильевич.

— Не волевой… Знающий парень, ему по уму и не такой цех под силу, но руководящего таланта в нем нет. Одним словом — не капитан.

— А Ельцов капитан?

— Вне всяких сомнений. Обязательно его надо сохранить.

— За чей счет? — сердито спросил Николай Васильевич. — За чей счет сохранять будем и почему именно на этой должности?

— Как это «за чей счет», — растерянно проговорил Шергов. — Он же не бездельничать тут будет.

— Но займет не свое место. Не так ли? Наверное, его можно сделать начальником службы в заводоуправлении, и он будет хорошим начальником, но это специальный цех, один из самых новых в стране, и здесь мало уметь, еще надо знать. Занять не свое место — это всегда сидеть на нем за чужой счет…

— Не совсем так, — проговорил Шергов, теперь он явно нервничал, торопливо поправлял очки двумя пальцами, потом приглаживал волосы, кепку он держал в другой руке, мял ее сильными пальцами. — Ведь до нынешнего дня был на своем месте…

В голосе его больше не было той уверенности, с которой он начал разговор, да откуда она могла быть у него, если он сам понимал — Ельцов один не сможет справиться с цехом; но, видимо, для Шергова существовало нечто более важное, чем трезвый, рациональный подход в решении этой задачи, — ну, скажем, то уважительное отношение, какое испытывали к Ельцову рабочие, и убрать его для Шергова означало подорвать и свой авторитет, поколебать репутацию справедливого человека, которую он так оберегал; могли быть и другие причины, допустим такие: «лишить Ельцова всего этого дела — жестоко, антигуманно…» Подобные ситуации давно были знакомы Николаю Васильевичу, и для себя он решил, как быть в таких случаях: если поддаться жалости, или, как принято говорить, «чувству справедливости», к которому непременно взывают, когда возникает такая история, и оставить у руля человека к делу непригодного, рано или поздно это приведет к осечке, — знающий помощник не всегда защита. У начальника — власть, он принимает решение, если начальник не обладает нужными знаниями, значит, больше шансов на то, что приказ его может оказаться ошибочным. Но есть правота и за Шерговым: люди не принимают тех, кто из-за разума позабыл о сердце, и потому убрать уважаемого всеми человека только потому, что его знания, его опыт устарели, — значит проявить черствость, бессердечие, и оправдать такое почти невозможно. Да, есть только два пути: убрать начальника или не убрать, всякие придумки с помощниками — уловки, — и для Николая Васильевича существовал только первый путь: «убрать», хотя и был риск вызвать недовольство людей, но тут надо было твердо знать — этот путь более гуманен, чем второй… Так разве Шергов этого не знал?.. Что-то жалкое появилось на лице Антона Петровича, эта жалкость притаилась за очками в потускневших его глазах, в огрубевших складках рта; нет, дело, видимо, было не только в Ельцове, а в чем-то более значительном, более важном, о чем он умалчивал и от этого страдал. Николай Васильевич не стал докапываться, еще будет время, а сейчас его заботило другое: на кого все-таки здесь опереться?

— А где этот парень? — спросил он.

— Он там, на командном…

Во время обхода Николай Васильевич определил место, откуда он завтра будет командовать пуском, это была площадка возле кольцевой печи, с нее просматривалась большая часть линии, там же стояла ЭВМ, он приказал поставить на площадке письменный стол — вот это место сразу же и назвали командным пунктом.

— Пойдем, познакомишь.

Шергов двинулся неохотно. Они прошли по широкому пролету, косые лучи били в огромные окна, где-то в середине цеха лучи перекрещивались, ломались и образовывали бесформенные туманные столбы, и вот за одним из них возникла женская фигура в брюках и свитерке; еще не увидев лица женщины, Николай Васильевич угадал — это Наташа.

Они были на командном пункте все трое, возились с ЭВМ и датчиками. Николай Васильевич взглянул на письменный стол, там стоял микрофон селектора. Наташа, увидев Николая Васильевича, улыбнулась — все-таки у нее была неожиданная улыбка.

— Привет! — помахала она рукой.

И те двое посмотрели на него одновременно, один из-под очков доброжелательно и откровенно, а другой — чуть насмешливо-высокомерно, по-мальчишески задиристо, так смотрят студенты на молодого профессора, чтобы подчеркнуть свою независимость.

— Мой муж, — сказала Наташа, указывая на очкастого.

— Латышев, Павел, — рука была большая и мягкая.

— О нем и речь, — сказал рядом Шергов.

Но уж тянул руку другой, черноволосый, в сером свободном свитере:

— Андрей Ризодеев.

— Как?

— А он наш, с нашей слободы, — усмехнувшись, пояснил Шергов. — Из блудных сыновей. Покружил, покружил по свету, да опять сюда прибежал. Нюх-то у него есть. Вовремя прибежал, как раз нам специалисты его профиля нужны. Электроника…

Андрей рассмеялся, от этого на его смуглых щеках образовались ямочки, было что-то лихое, ухарское в нем, и заговорил он, кривляясь под мужичка:

— А мы и другое могем, к примеру, блоху подковать.

«Значит, трое, — подумал Николай Васильевич, — не так уж мало для начала…»

— Селектор подключен? — спросил он, кивнув на письменный стол.

— Так точно, — все еще слегка паясничая, доложил Андрей.

Теперь Николай Васильевич твердо знал, что делать: незачем обходить участки, надо устроить селекторную перекличку, это будет одновременно и проверкой и репетицией, и проводить эту перекличку будет не он, а вот этот Павел Латышев, — посмотрим, что он умеет, ну, а чтобы у операторов не вызвать ненужных толков: почему-де у микрофона не Ельцов или Шергов, а Латышев, — его можно назвать хотя бы начальником штаба, который организуется только на завтрашний день.

— Объяви, обхода не будет, — сказал Николай Васильевич Шергову, — вместо него — перекличка. Поведет начальник штаба Латышев.

Шергов все понял сразу, привычным своим нервным движением поправил очки, метнул взгляд влево — там стоял Ельцов, Николай Васильевич и не заметил, как тот подошел; Ельцов стоял, устало свесив руки. Потом Шергов взглянул на Латышева, на краткий миг обозначилась на лице директора неприязнь, но тотчас стерлась, сменившись решимостью. Шергов сел к столу, нажал кнопку селектора и объявил то, что велел Николай Васильевич, потом встал, уступая место Латышеву.

Павел беспокойно потирал руки, смущенно покраснел, его мягко очерченные мальчишеские губы выдвинулись вперед; все, выжидая, смотрели на него: Андрей сочувственно, с него сразу сошла лихость, и было видно, что он переживает за товарища; Наташа — требовательно; Павел повернулся к ней и будто спросил глазами: «Ну как?» — и получил немой ответ: «Давай», тогда он вздохнул, опустился на стул, подвинул к себе лист бумаги и нажал кнопку селектора.

— На раскладке, докладывайте, — прозвучал его голос и разнесся многократным эхом под сводами цеха; Павлу сразу же ответили, и он стал спрашивать. Николай Васильевич следил за ходом вопросов и ответов; да, Латышев проводил перекличку умело, когда выяснялась какая-либо недоделка, вызывал службы, давал задания и тут же записывал их себе для памяти. Он вел дело с таким расчетом, чтобы все было готово к завтрашнему утру; хотя пуск цеха был назначен на семнадцать ноль-ноль, он правильно делал, оставляя такое резервное время; чувствовалось, что Павел хорошо знал участок, дотошно выспрашивал о каждом узле, стараясь ничего не пропустить, и вот эта-то дотошность постепенно начинала угнетать, перекличка быстро теряла темп, становилась вялой и однообразной, исчезло самое главное — азарт работы, и длинным, длинным казался его путь проверки.

Николай Васильевич взглянул на часы — двадцать минут прошло с тех пор, как Латышев начал перекличку…

— Первичная обработка, — назвал Павел второй участок.

На этот раз ему ответили не так быстро и не так охотно, — да, с такой дотошностью перекличку можно растянуть на сутки. Николай Васильевич оглядел окружающих, прикидывая: понимают ли они, что Латышев проваливается; Шергов — понимал, он смотрел на Николая Васильевича с таким видом, будто хотел сказать: «Ну что, взяли?»; Ельцов по-прежнему был невозмутим; у Андрея появилось страдальческое, кислое выражение; Наташа была вся напряжена, губы по краям сломались в круглые скобки, глаза сузились и потемнели, и вся она подалась в нетерпении вперед, и едва Латышев получил ответ по селектору с участка первичной обработки, как Наташа не выдержала, резким движением повернула от Павла микрофон к себе, проговорила: «Дай-ка мне». Павел, подчиняясь ей, отодвинулся, она тут же начала спрашивать, и Николай Васильевич отметил: выбрала она самое главное, самое существенное, до которого бы Павел добирался долго и сложно.

Шергов сделал движение рукой, собираясь остановить Наташу, но Николай Васильевич жестом показал: «Пусть ведет»; голос ее стал увереннее, ей охотно отвечали, перекличка пошла энергичней, веселей, это было похоже на то, как вдруг в больного вдохнули бы живительные силы и пульс его, до того затихающий, быстро стал наполняться. Цех ожил, у Наташи было отличное свойство выбирать главное, она словно бы угадывала заранее самые слабые места участков; в ней больше не было нервной натянутости, как только она повела перекличку, так сразу же и освободилась от напряжения, просветлели глаза, зарозовели щеки, а голос ее звучал над цехом, и в нем была такая знакомая, спокойная и вместе с тем повелительная интонация, и теперь уж Николай Васильевич не сомневался, слышал ли ее прежде, — да, слышал, именно так вел совещания Юрий Сергеевич Поповский, и нужно было пройти хорошую выучку у этого человека, чтобы научиться так командовать.

Она опросила все участки за полчаса, отодвинула от себя микрофон усталым жестом, в нем не было и тени торжества победительницы — закончила свою работу, и и все.

— Спасибо, — сказал Николай Васильевич.

Ельцов вытирал потное лицо большим клетчатым платком, он вспотел внезапно, весь покрывшись мелкими каплями; да, безразличие его было только внешней защитой, и эти полчаса, что командовала Наташа, дались ему нелегко; пока Ельцов вытирал лицо большим платком, Шергов смотрел на него с опаской, а потом мягко, как бы обращаясь к ребенку, сказал:

— Пойдем, Гаврилыч, отдыхать, на сегодня хватит…

Они двинулись втроем к кабинету Ельцова, там Николай Васильевич сделал несколько распоряжений относительно завтрашнего дня, потом опять же втроем они вышли из цеха, где ждали их машины.

Уже стемнело, за черным лесом угасали остатки заката; Шергов поспешно попрощался с Николаем Васильевичем, пожелав ему доброй ночи, и, взяв Ельцова под руку, повел к своей машине. Николай Васильевич подождал, когда они уедут, закурил; шофер его сжимал баранку руля, заведя мотор, но Николай Васильевич не спешил, он взглянул вперед, на дорогу, и увидел на фоне гаснущего заката силуэты троих, и тотчас оттуда донесся всплеск смеха, и тогда Николай Васильевич крикнул:

— Эй, молодые люди!

Они услышали, остановились.

— Садитесь в машину, подвезу!

Они подбежали, стали усаживаться на заднее сиденье шумно, радуясь, что не надо идти к остановке автобуса, ждать, но едва они расселись и машина тронулась, тотчас же и примолкли.

— Почему тишина? — спросил Николай Васильевич.

— Перевариваем минувший день, — это ответил Андрей Ризодеев.

Николай Васильевич повернулся к ним, они сидели в рядок, тесно прижавшись друг к другу. Наташа посредине; при тусклом отсвете приборов он мог лишь смутно различить их лица. Да, это была его опора на завтрашний день, теперь-то он знал это твердо, и он подумал: вот они сделают свое дело, он уедет из Высоцка, а затем все это забудется, как не очень значительный эпизод; пройдет год, два, и Николая Васильевича, пожалуй, не вспомнят эти ребята; тут же пришла мысль: «А зачем же их сейчас отпускать?» — и, обрадовавшись этой мысли, он предложил:

— Как вы насчет того, чтобы заглянуть ко мне? Посидим, поболтаем.

Ему не хотелось, чтобы они истолковали его предложение как приказ, но, наверное, так и вышло, потому что все трое сидели притихнув, да и что им было отвечать: приказ выполняют, а не обсуждают; Николай Васильевич тут же стал лихорадочно искать, как же поправить дело, как сиять с приглашения налет официального, и вспомнил: бутылка коньяку! Она стояла в серванте, ее приготовил Шергов для встречи.

Николай Васильевич сказал легко, как бы между прочим:

— Есть коньяк, можно сделать яичницу и, конечно, чай.

— Ого! Это уже серьезно, — весело сказал Ризодеев. — Это уже смахивает на званый ужин. Я, ребята, с детства не пил коньяка. Кто еще «за», мальчики?

Все рассмеялись, и Николай Васильевич понял, что сделал правильный ход…

Они шумно ввалились в главковскую квартиру и сразу же принялись за дело, расставили на столе рюмки и тарелки; пока Николай Васильевич мылся, готова была и яичница, да в холодильнике еще нашлась закуска: консервы, сыр, колбаса; он решил дать им полную свободу, главное — не быть хозяином, пусть себя чувствуют так же легко, как когда-то они своей компанией у Поповского. Власть за столом сразу же захватил Андрей Ризодеев; потряхивая спутанными черными волосами, он разлил всем коньяк, приподнял рюмку, сказал обычное в таких случаях «со свиданьицем». Они выпили, стали закусывать, Андрей начал рассказывать анекдоты; рассказав один, принимался громко хохотать, за столом стало шумно, весело.

— А не скучно вам тут живется? — спросил Николай Васильевич.

Павел бросил на него мягкий взгляд, в нем был упрек: «ну как же это вы не понимаете», и сказал очень серьезно, выпятив вперед пухлые губы:

— Почему «тут»? Разве имеет значение место?.. Важна степень интересов. У нас она достаточно велика, чтобы еще оставалось место для скуки. Я, конечно, понимаю, что именно вы имеете в виду. Но ведь надо сказать, что внеинтеллектуальные интересы, в сущности, являются второстепенными; как правило, они разрастаются, когда нет условий для полнокровной творческой жизни. У нас они есть.

«Все правильно, — думал Николай Васильевич. — Все очень правильно, он говорит, как статью пишет… Ведь это ж надо так уметь говорить. — И он посмотрел на Наташу, она склонилась над тарелкой, волосы ее светились, закрыв половину лица, свет падал на них сверху, она слушала Павла небрежно. Ну, и как же это вышло, что они стали мужем и женой? А ведь такая женщина не пойдет без любви. Или я чего-то не понимаю? Нет, никогда не постигнуть тайн супружества…» И он вспомнил о догадке, возникшей у него в машине, когда возвращался из «Гайки»: «Надо проверить, обязательно надо проверить…»

Уйдя в свои мысли, он упустил момент, когда завязался спор между Павлом и Андреем, и очнулся в то время, когда Ризодеев, суетливо размахивая руками, сердито говорил:

— Ни фига подобного! Я поездил, посмотрел… это дребедень, что человек не меняется. Все, все в нем переиначивается. И любовь сейчас другая, чем была пятьдесят лет назад, и мораль, и отношение к жизни. Над вчерашней трагедией можно смеяться, а над комедией плакать. Да сами-то посудите: если человек неотъемлемая часть природы, то, преобразуя ее, человек преобразовывает и себя. Только так и возможно движение. А если не будет возрастать власть человека над собой, то и прогресса не будет. И хотите вы этого или нет, но новый человек рождается и у нас на глазах…

— Ну, и какой? — мягко спросил Павел.

— А черт его знает! Тут еще приглядеться надо. Все зависит от того, что будет признано общими ценностями, что примут за бесчеловечное…

Николай Васильевич, слушая их, почувствовал: все, о чем они говорят, ему неинтересно; он уже отвык от таких споров, в свое время довольно накричался при словесных схватках, порой до того, что и голос срывал, сейчас он мог признать нужность спора только по какому-нибудь конкретному поводу, да и то если необходимо было найти точный вывод, а все остальное, как говорят у них в министерстве, — «мятый пар», «молодежные посиделки»… Господи, и когда же это случилось с Николаем Васильевичем, что стал он пожилым человеком, когда же пролетели годы и что было в них?.. Он работал как шальной — вот что было в эти годы: чудовищное упоение работой; он поверил своему учителю Поповскому, когда тот увидел в нем организатора: «В науке вы, пожалуй, кое-чего добьетесь, ну, будете средним профессором, да у нас таких профессоров сейчас хоть пруд пруди, а вот организаторов — раз, два и обчелся, идите на производство, Коля, такая ваша задача: держаться на линии «наука — техника». Он ему поверил и пошел по этому пути, и многое, очень многое сделал, но все это были — дела, а сама жизнь где? Или она и состояла только в делах этих? Куда ушли годы, куда исчезли? А рядом звучали давно знакомые слова, их произносил Паша:

— …Все будет меняться: и природа, и техника, а суть человека неизменна…

— Ну, хватит!

Она сказала это негромко, но властно, и мальчики послушно примолкли, мальчики с уважением, как на старшую, смотрели на нее.

— Может, мы наконец выпьем за хозяина?

— Ну, ну, — погрозил пальцем Николай Васильевич, — какой же я тут хозяин…

— А все же… — она первая чокнулась с Николаем Васильевичем, потом потянулись остальные.

Он выпил, поставил рюмку и встал, чтобы взять с письменного стола новую пачку сигарет; как только он поднялся, то заметил — все трое сразу же насторожились; наверное, все это время, пока болтали, ждали: он вот-вот перейдет к тому главному, ради чего привез их сюда; значит, они так и не поверили в приглашение на вольную беседу. «Ну что же», — усмехнулся Николай Васильевич, содрал хрустящую обертку с пачки, закурил и, снова сев к столу, доверительно спросил:

— Но так, ребятки, кто же, по-вашему, может стать начальником колесопрокатного?

Он старался говорить шутливо, дескать, беседа у нас неофициальная, можно отвечать, а можно и уйти от ответа.

Но все трое были серьезны: Андрей настороженно оглядывал товарищей, Павел снял очки и, прикрыв слабые веки, провел несколько раз ладонью по лицу, Наташа разминала в пальцах сигарету, она внезапно вскинула голову, чтобы ответить, но Андрей опередил ее.

— Она! — воскликнул он, быстро кивнул в сторону Наташи и добавил строго; — Латышева!

Николай Васильевич решил не менять полушутливого тона, спросил с усмешкой:

— Доводы?

Андрей вытянул над столом раскрытую ладонь и, загибая пальцы, произнес:

— Хорошая инженерная школа — раз, плюс волевое начало — два, плюс спокойный характер — три…

— Минусы?

— Женщина, — с улыбкой вставила Наташа.

— Раз, — загнул палец Николай Васильевич.

Но Андрей не принял шутки, внезапно рассердился:

— Чепуха! Предрассудки!

И Николай Васильевич, глядя в его черные глаза, подумал: «А что-то в этом парне — шерговское», но что же именно — определить не смог и тут же усмехнулся над собой: ведь внешне ни одной схожей черты.

— Ну, а вы бы, Андрей, потянули?

Ризодеев тут же скривился, как в цехе, когда его представлял Шергов, ямочки образовались на его смуглых щеках, он протянул:

— Не могем… Зелены, батенька. Не по нас бечева…

— Ну, а если серьезно?

— А если серьезно… то нет у меня такой школы, как у Латышевой. Со временем будет, а сейчас нет.

— Понятно, — кивнул Николай Васильевич и перевел взгляд на Павла: — Ну, а вы?

Павел так и не надел очков, протирал байковой тряпицей стекла, делая пальцем размеренные, неторопливые движения; он вежливо улыбнулся пухлыми губами;.

— Ну, какой из меня начальник.

— То есть как «какой»? Вы — инженер.

— Возможно, — все еще продолжая добродушно улыбаться, отвечал Павел. — Но у меня нет, так сказать, стиля. Я имею в виду умение держать людей в руках.

Николаю Васильевичу не захотелось доказывать, что этому-то обычно быстро обучаются на заводах, он и не заметил, как утратил полушутливый тон и заговорил по-деловому. Когда повернулся к Наташе, она смотрела на него бесстрастными синими глазами, в которых не было ни ожидания, ни любопытства, и от этого взгляда он ощутил беспокойство.

— А вы что думаете, Наташа?

Она усмехнулась:

— Мы ведь договорились: я женщина.

Он погрозил ей пальцем:

— Хотите сделать из меня женоненавистника?

— Ну что вы, Николай Васильевич, — в уголках ее губ собрались иронические складки. — Тех, кто не любит женщин на руководящей работе, должны называть иначе. Но, наверное, пока еще не придумали нужного термина. — Она поправила сбившиеся на высокий лоб светлые волосы, стряхнула ударом пальца пепел сигареты, и тотчас исчезла ироничность с ее лица, Наташа заговорила неторопливо, серьезно: — Конечно, я бы смогла, но… Тут дело вот в чем, Николай Васильевич, пока еще начальник цеха — это не только производство, а и квартиры, повестки из военкомата, звонки из вытрезвителя, приглашения «на ковер»… Я к этому не приспособлена. Я инженер, — она опять усмехнулась, — «чистой культуры», Многочисленные обязанности начальника не дадут мне сделать того, что задумала… Вот так.

«А сильная она баба», — подумал Николай Васильевич, и то беспокойство, что возникло в нем, когда он начал с ней разговаривать, обернулось раздражением — в чем-то Наташа сделалась ему неприятной. «Уж очень тверда в своих мыслях, — подумал неприязненно, — ни в чем не сомневается, а ведь женщина». Он почувствовал, что устал от разговора, постарался улыбнуться, сказал:

— Возможны и такие мысли. Ну что ж, спасибо, инженеры, за откровенность… Тут в бутылке еще осталось, выпьем «на посошок».

— Да, да, час поздний, — подтвердила Наташа.

Он проводил их, потом прибрал со стола — не любил оставлять беспорядка в комнате до утра, это стало у него привычкой в частых поездках; с удовольствием лег в постель, но уснуть сразу не смог. «Какого черта я полез с этими вопросами?» Но тут же прислушался к себе: что же все-таки его раздражает?.. Да, видимо, эта девчонка задела больное… «я инженер чистой культуры»… Конечно же он был «технарь», — в институте у Поповского любили это словечко, — но причислить себя к лику откровенных технократов? Возможно, он что-то не понимает в таких, как Наташа, в разное время вырастают разные «технари». После разговора с ней осталось странное ощущение: она один раз сделала выбор цели и идет к ней без колебаний. А вот ему приходится чуть ли не каждый день выбирать; что ни шаг, то поиск варианта, можно решать так, а можно эдак, пока твои решения не объединятся в то, что называется системой поведения. А что у нее?

12

И все же он хорошо выспался и утром был бодр, после холодного душа растерся докрасна махровым полотенцем, чувствуя под ним крепость своего тела; он любил в себе этот взвинченный подъем нервов, когда кажется — все нипочем, важно было сохранить его в себе до вечернего часа, когда назначен пуск цеха. Он позвонил на завод, и Шергов сообщил, как поработали за ночь наладчики, что успели сделать в цехе и что осталось. Этот директорский доклад показал, что все идет так, как надо, и он решил не ездить с утра на завод, там обязательно наберется множество различных дел, ими придется заняться, и он только замотается. Подумав, он набрал номер «Гайки»; нужно же было ему проверить свою догадку, да это и отвлечет его на какое-то время.

— Ах ты негодник, — услышал он голос Софьи Анатольевны, — спаиваешь молодежь, а про меня совсем забыл. Или решил: наплевать тебе на старую бабу?

— Совсем наоборот, — улыбнулся он. — Звоню, чтоб назначить свидание.

— Когда? — тут же по-деловому спросила она.

— Сейчас.

— Сейчас я не могу… Обожди, я чуть-чуть подумаю. Ну вот что, сегодня прекрасный день, а я давно не вылезала из своей берлоги. Кстати, мне нужно сделать кое-какие покупки… Знаешь что, давай встретимся у почты. Это тебе назло, там всегда назначают свидание молодые… В одиннадцать. Договорились?

— Договорились.

Спустя полчаса после этого разговора он вышел на улицу: день и впрямь был хорош, небо — ослепительно синее, все вокруг было залито солнцем после многодневного мокрого ненастья; сочно, почти как весной, зазеленела хвоя сосен. Он долго шел новым кварталом, шагать было легко и приятно, потом как-то сразу открылась старая улица с приземистыми домами, впереди высилась церковь без купола. Шергов ему уже рассказал об этой церкви, ее пытались взорвать в двадцатые годы, да неумело соорудили заряд, и обвалился только купол, а все стены остались целыми. И с тех пор никто не знал, что делать с церковью: восстановить — очень сложно, совсем снести — не хватало у горсовета средств, так она и стояла бесполезно, а за ней возвышался, и впрямь похожий на петербургские, дворец, покрашенный в зеленое, бывший дом заводчика, — это был центр города, тут были и новая гостиница, и кубообразная почта, старые торговые ряды — эдакая одноэтажная, маленькая копия Гостиного двора — и рядом с ними новый из красного кирпича и стекла универмаг.

Да, это был город, со всем тем, что бывает в городах, а их множество объехал Николай Васильевич, от больших до малых, и так как сам он был человек городской, то и любил все по-настоящему городское: и утренний запах мокрого асфальта, и заманчивый полусвет по вечерам в кафе и ресторанах, и людской поток на тротуарах, и шелест листвы при электрическом свете, и многое, многое другое. И когда он попадал в незнакомые города, то старался побродить пешком по их улицам, чтобы лучше запомнить, и по-своему запоминал: призрачное смещение зданий в белые ночи Ленинграда, бойкий говор и панибратскую толкотню Одессы, а когда был в Европе, то тоже запоминал таинственную тишину и скуку аккуратненьких немецких городков; толпу лондонских улиц, где каждый живет и движется отъединенно друг от друга, безразличный к чужому облику, каким бы неожиданным он ни был, безразличный и ко всему остальному. Но был для Николая Васильевича город в Европе, куда он въезжал всегда с охотой и радостью, город, вызывающий в нем беспредельное уважение, какое может только вызвать человек, победивший невероятные страдания, — это была Варшава. Когда он впервые туда попал, его потрясло все, что он узнал об этом городе: как по старинным чертежам варшавяне восстанавливали дом за домом, отливали заново погибшие памятники, чтобы только сохранить облик города, не дать ему стереться, это был адский труд, немыслимый, беспримерный, и люди, решившиеся на этот труд, вызвали у Николая Васильевича глубочайшее уважение, он любил их, любил их шутки, смех, их рассказы и легенды, и любил бродить до полной усталости по этому городу пешком, И Высоцк был город, он стоял в стороне от магистральных дорог, но тоже пережил свои трагедии — два месяца гуляла по нему война, и, хотя здесь не было бомбежек, он узнал бессонницу, смерть, насилие оккупации.

Софья Анатольевна опоздала на десять минут, она кинулась к нему, сжимая в руках уже чем-то набитую сумку, лицо ее раскраснелось, вспотело.

— Кажется, становится жарко, ты не находишь? — сказала она, отдуваясь.

Он отобрал у нее сумку, взял под руку и повел от почты.

— Ну, знаешь что, — сказала она, — мы с тобой не мальчик с девочкой, чтобы гулять по улицам даже в такую прекрасную погоду. У меня гудят ноги и стреляет в позвоночнике — проклятые соли… Мне ведь нельзя поднимать более трех килограммов, а я нагружаюсь, как вьючное животное… Вон там довольно приличное кафе. Не обращай внимания на это традиционно-идиотское название… Ну, люди не хотят думать, сейчас век стандартов. Если уж есть «Улыбка» в одном городе, она должна быть во всех остальных. Я бы с удовольствием там посидела, и если ты меня еще накормишь…

Они пересекли улицу и вошли в кафе; в зале было совсем немного народу; они заняли столик в углу, у окна, Николаю Васильевичу здесь понравилось. Когда подошла официантка, то выяснилось, что, кроме яичницы, блинчиков и сосисок, ничего нет.

— Пусть будет всего понемногу, — сказала Софья Анатольевна. — И еще рюмку коньяку…

Им подали быстро, Николай Васильевич не спешил начинать разговор, он закурил, сидя напротив Софьи Анатольевны; сейчас, при дневном свете, она выглядела несколько иначе, чем там, вечером, в «Гайке» — она очень постарела, и серые глаза ее вовсе не были прозрачными, они подернулись слабой мутной поволокой; выпила Софья Анатольевна поспешно, сладко почмокав губами.

— Так чего ты от меня хотел? — спросила она.

— Ничего, — ответил он, улыбнувшись. — Просто у меня свободное утро, и я решил: надо еще раз встретиться…

— Это ты расскажешь кому-нибудь другому, а со мной такие штучки не пройдут. Я не знаю, о чем вы там шушукались с Наташей в ее комнате, но если шушукались… Она произвела на тебя впечатление?

— Ну, зачем же так, ведь у нее молодой муж.

— О, черт возьми! Как будто это сейчас имеет хоть какое-то значение… А что, она и вправду производит сильное впечатление на вашего брата мужика? Уж я-то это знаю… Постой, постой, ах, вот что тебя заинтересовало! Ну да, конечно, я должна была догадаться сразу, ведь тебя не было в Москве, когда все это происходило. Сначала ты был где-то на заводе, потом в Лондоне. Да, да, вей история проплыла мимо тебя. Ну, конечно, конечно… А все дело в том, Коленька, что вы ни черта не знали Юрия Сергеевича. Вы его обожали, вы в нем души не чаяли, он был для вас учитель с большой буквы. А за обожанием трудно различить суть человека. Это уж поверь. Слепые щенята, и только… А я с ним жила много, ой как много лет и видела его всякого. А он очень разный был, наш дорогой Юрий Сергеевич. Иногда мне казалось, что он просто сумасшедший. И я тебе скажу — почему. В нем была одна страшная черта — он был однолюб. А это, если хочешь знать, большое, большое несчастье для человека. Такие люди мучаются от своей ограниченности. Сначала по глупости я очень гордилась, что у меня такой муж. Я была для него богиней, и он все творил — для меня. Замкнутый круг: «наука, техника и я». Ничего, а? Конечно, потом наступило такое время, когда я увидела, как утомительно быть женой однолюба. Но ведь что любопытно, он все понимал. Он мне знаешь что говорил? Бедные, бедные бабы, мужской век сильно возрос, сейчас и в семьдесят — мужчина. Добропорядочная женщина должна знать, что если она в юности своей вступает в брак, то ведь это лет на пятьдесят. Ой, а выдержит ли?.. Полвека все-таки… Вот так, Коленька. Но знаешь, что нас спасло? Его другая страсть, то есть его основная страсть — он любил работать. Ох, как он любил работать, самозабвенно, отрешенно, и когда он уходил в мир своих мыслей, то все остальное отступало. Ты сам знаешь: есть такие профессоришки, что ужасно любят смотреть на подчиненных им женщин как на своих наложниц. А что, соблазн велик! Хорошенькая аспиранточка целиком зависит от такого профессоришки. Он дает ей тему, он решает, защищаться ей или нет. И представляешь, до того это стало нормой в некоторых НИИ, что сами девчонки начинают смотреть на профессора так, будто ему законно и естественно принадлежит право первой ночи. Через это, мол, надо пройти, и ничего, мол, тут особенного нет. Так о чем это я? Ах, да, я говорила — он очень любил работать. Ему не важен был успех, важен был результат. Это ведь разные вещи. Можно добиться грандиозных результатов и не иметь успеха. А можно… Помнишь, как у Пастернака? «Позорно, ничего не знача, быть притчей на устах у всех». Конечно же это позор, когда есть успех, а результатик крохотный. К Юрию Сергеевичу пришел успех, й заслуженный. Сначала он даже и не понял, что это успех. Не пользовался им. Ему достаточно было, что вы роились вокруг него. А потом вот что случилось, Коленька. Юрий Сергеевич словно бы вынырнул из своей работы на свет божий, плыл, плыл где-то в подводном царстве, высунул наружу из проруби голову, огляделся и увидел, что кроме мира мыслей есть еще и живой, конкретный мир. Вот этим и страшен однолюб. Как только он очнется — держись!.. Да нет, Коленька, ту женщину, Валерию Сергеевну, — ты ее знаешь, — я в расчет не принимаю. Там не его порыв, там ее инициатива. Высокая, плотная баба с гладкой кожей… У нее была крепкая хватка. Кто-то придумал, что она чертовски умна. Нет, нет, я не по злости говорю. Сейчас уж чего же. Просто я знаю, что такие женщины отлично умеют пустить пыль в глаза. Они выучивают наизусть несколько редких мыслей и, играя невинных девочек, преподносят журчащим, полудетским голосом мужские откровения. Это почему-то действует сногсшибательно. Валерия Сергеевна была деловой бабой. Ей нужна была диссертация, она ее получила и отошла. Ну, и с богом. Правда, под занавес она устроила короткую, но бурную мелодраматическую сценку с выяснением отношений. Но это уж ей нужно было для самоутверждения. Нет, она не в счет. Главное произошло потом… Обожди, мне надо передохнуть. Я взяла слишком большой разгон…

Софья Анатольевна сняла со спинки стула кожаную пузатую сумочку, вынула оттуда платок, вытерла лицо, и когда кинула платок обратно, то вдруг уставилась в открытую сумку так, словно видела там что-то живое; какое-то время Софья Анатольевна будто бы преодолевала соблазн — вынуть то, что она увидела, или отбросить сумку, но вдруг решилась:

— А, да ладно!

Тут же она извлекла из сумки небольшую, старинной работы серебряную табакерку; Николай Васильевич никогда не видел, как нюхают табак; ему казалось, что эта привычка отошла от людей в слишком давние времена; видимо, прежде она была так же обыденна, как курение; он понимал, что Софья Анатольевна стесняется, и все же с любопытством смотрел, как она открыла табакерку, — и сразу потянуло тем знакомым, сладостным запахом; она взяла двумя пальцами щепотку, вдохнула ее в себя, замерла; блаженство растеклось по ее лицу, оно сняло возбужденность и волнение, сделав его спокойным и чуточку высокомерным. Софья Анатольевна посидела неподвижно, потом посмотрела влажными глазами на Николая Васильевича.

— Я расскажу, расскажу, — словно успокаивая его, произнесла она. — Ты знаешь, я ни черта не понимаю во всех этих фрейдистских штучках, хотя в свое время и прочла добрую половину книг этого Зигмунда. Наверное, я вообще не способна к таким наукам. Вот сосчитать — это пожалуйста… Но, честное слово, во всей этой истории есть что-то фрейдистское. Иногда я думаю, что дело в том, что у нас не было детей. Это всегда чревато трагедией, и когда тебе переваливает за пятьдесят, трагедия становится очевидной. Вот еще почему такие старые крепыши, как Юрий Сергеевич, влюбляются в молоденьких, они для них не только объект обожания, но и воспитания. Возлюбленная и ребенок в одном лице… Но я тебе должна сказать, Наташу он не сразу заметил. Его ведь можно удивить только поступком, в болтовню он не верил. Ну вот, она придумала одну довольно оригинальную схему. В лаборатории в нее не очень поверили. А он прозевал. Она пошла на завод и добилась, — вот это она умеет делать очень здорово и без всякого нажима, — чтобы схему приняли. Ее приняли. Результат был замечательный. Она притащила на завод Юрия Сергеевича, ткнула его носом: смотри! И он прозрел. Он увидел ее, услышал ее голос, заглянул ей в глаза. И с этого момента старый черт сошел с ума. Ты бы видел, что с ним творилось! Он вздрагивал и прислушивался — не идет ли она по коридору, он страдал, он писал стихи, — жаль, что эти тетрадки остались в Москве, а то бы я тебе показала, какие это стихи. Я дала потом прочесть их одному старому поэту, он схватил у меня эту тетрадочку и заорал: «Дайте, я опубликую со своим предисловием, для меня это честь». Конечно же я на это не решилась. Все же — интимное. Наташа стихов этих не читала. Я не даю. Незачем. Он в своей страсти дошел до того, что возненавидел меня. Но ведь я ему не мешала, я все видела и боялась хоть как-то вмешаться… Он стал ее учить. Он всего себя вкладывал в нее. Он почти, Коленька, перестал работать. Для него важна была только она одна. Весь мир — она. Мне кажется, что он и меня-то никогда так не любил… Но, честное слово, смешно наблюдать за такими мужиками. Он ведь не вылезал из своих широких одежд. А свой красный свитер доносил до дыр. А тут вдруг оделся, как фон-барон, заставил меня добыть замшевую куртку и кучу всяких водолазок. Смотреть на него было противно. Подожди-ка, я еще немного передохну…

Кафе быстро наполнялось посетителями; видимо, наступил обеденный перерыв, к ним за столик сели трое, принесли сосиски, и тот, что был помоложе, большеухий, с широким ртом и сросшимися пышными бровями, осторожно открыл под столом бутылку, — они принесли ее с собой; Софья Анатольевна бегло взглянула на соседей по столу и тотчас отвернулась: они ей не мешали.

— Ну, а дальше, в сущности, простая история. Она нашла себе этого Павла. Конечно же он способный инженер, и Юрий Сергеевич считал, что он способный. Но он рыба. Больше о нем, пожалуй, ничего и не скажешь. Диванный мальчик. Он рос под полной опекой родителей, они его берегли, он грыз науку и шоколадки. И таким вырос: все знает, ничего не умеет. Но ей он пришелся. Видимо, она решила, что может сделать из него человека. А может быть, он ей понравился, потому что такой человек ни в чем ей помешать не может? Ну вот, она нашла этого Павла, и Юрий Сергеевич ничего поделать не мог. Он начал ревновать и сходить с ума. И дошел до инфаркта. Вот и все. Наверное, он прожил бы еще много лет, наверное… Но знаешь, Коленька, сейчас минуло время, я отошла от этой истории, и я не могу его осуждать. Он выбрал свой путь, и никто не может быть его судьей. Он познал нечто такое, что не всем дано, а познав, заплатил за это. Цена оказалась слишком велика. Жизнь… Но если точно, то остаток жизни, потому что большую часть ее он прожил интересно для себя, и финал оказался ярким. Я, конечно, глупая баба и все у меня перепутано, но, видит бог, я его не только не виню, я ему завидую… Вот так, Коленька, теперь ты легко поймешь, почему я не могу без Наташи. Сначала я ее ненавидела, а потом получилось так, что я не могу без нее, как без дочери. Может, это еще и потому, что она сирота, он так много в нее вложил, что порой я его узнаю в ней… Но ты не подумай, она не такая, как он. Она машина. Правда, эмоциональная машина, но все чувства ее как направленный взрыв. Азарт, увлеченность идеей, воля… Ну, а вот жалости, грусти, тоски — не жди, этого в ней нет, этого она не знает. Она самая настоящая машина, и сконструировал ее Юрий Сергеевич, и потому, Коленька, я ее люблю и не могу жить без нее…

Ушастый разливал водку по стаканам, делал он это аккуратно, старательно, плеснет из бутылки и прицелится, примеряет, всем ли одинаково, и, обнаружив, что в одном из стаканов больше, доливает в остальные; Софья Анатольевна посмотрела, как он это делает, и вдруг решительно пододвинула к нему свою рюмку:

— А ну-ка, налей!

Произнесла она это так строго, что рука у парня дрогнула, и он, даже не взглянув на товарищей, чтоб получить их согласие, налил Софье Анатольевне в рюмку; она поспешно взяла ее и одним крепким глотком проглотила водку, не поморщившись.

— Вот это да! — восхитился ушастый. — Во бабка дает!

И едва успел он закончить, как пухлая рука Софьи Анатольевны взлетела над столом, и она влепила парню такую звонкую оплеуху, что в кафе сразу же установилась тишина.

— Какая я тебе бабка, сопляк!

Парень растерянно почесал красную щеку, пробормотал по-детски:

— Да ладно тебе!

И Николай Васильевич не выдержал, расхохотался и тут же услышал, как все вокруг начали смеяться, а парень сидел потный и растерянный, а Софья Анатольевна хлопала глазами, удивляясь — как же это у нее так вышло.

— Коленька, — просяще позвала она, — уйдем, пожалуйста, из этого вертепа.

Он оставил деньги для официантки на столе и повел Софью Анатольевну к выходу, чувствуя, как все в кафе следят за ними; они вышли на улицу, тут она глубоко вздохнула, и лицо ее при этом сделалось плаксивым.

— Ну что, Коленька, делать? Совсем я стала плоха. Ну за что, за что ударила этого милого губошлепа?

Он проводил Софью Анатольевну и, когда ехал на завод, подумал: вот все и встало на свои места, догадка подтвердилась, да он еще и прежде слышал, что Поповский перед смертью полюбил какую-то девчонку, но слухи — всегда слухи, а теперь он убедился, что все это было на самом деле… Он-то уж знал Поповского, знал, как мог тот увлечься, вряд ли это было некое слюнявое обожание старого профессора молоденькой аспирантки. Поповский не из таких, каждый шаг его по жизни был тверд, прочен, и потому это могла быть только любовь, то высокое состояние духа, через призму которого в последний год своей жизни он видел мир, и так велико оказалось это чувство, что оно всколыхнуло в нем иные силы, их хватило и на подлинное счастье и на огромную душевную щедрость: ведь не случайно появилась тетрадь со стихами, новая книга о космизации науки и техники — светлая, яркая книга, полная надежд и уверенности в будущем, и, наконец, девушка Наташа, его ученица…

Николай Васильевич попытался представить их рядом: Юрия Сергеевича в замшевой темно-коричневой куртке и белой водолазке, плотно облегавшей его короткую шею, — именно в таком наряде Николай Васильевич и видел его перед отъездом в Лондон, видел мельком, так что и поговорить было некогда, — и все же заметил, как он бодр, задиристо топорщился над широким лбом рыжеватый с густой проседью ежик его волос и весело, даже лукаво поблескивали маленькие подвижные глаза; да, рядом с ним вполне можно было представить Наташу с ее ироничной усмешкой. Ничего не скажешь, они бы могли смотреться вместе… Он-то любил, а она? Кто же об этом знает…

13

Стоило Николаю Васильевичу переступить порог директорского кабинета и увидеть Шергова, как он тотчас понял — случилось неприятное. Антон Петрович смотрел из-под очков грустно, и сам он как бы усох, сократился в объеме и казался маленьким среди длинных рядов стульев с высокими спинками и старой черной клеенкой; Николай Васильевич поздоровался, и Шергов устало ответил:

— Привет.

— Что случилось?

Шергов долго не отвечал, тоскливо смотрел на Николая Васильевича, потом внезапно вскинулся и ударил раскрытой ладонью так, что стаканчик, в котором густо стояли очиненные карандаши, опрокинулся и карандаши раскатились по столу.

— Ельцов разбился, — с такой глухой досадой сказал Шергов, что глаза его даже повлажнели.

— Как это разбился?

— А так, — теперь уж Шергов вышел из-за стола и зашагал вдоль длинного ряда стульев. — Видел кольцевую печь второй очереди? Там такой узкий котлованчик и мостики через него… Черт его туда занес! Он с этих мостков. Мог, конечно, на острый конец арматуры наскочить, тогда бы хана. Его нашли без сознания…

— Значит, живой?

— Нога сломана да рука покалечена… левая.

— В больнице?

— Дома. Не захотел в больнице оставаться, такой там дебош устроил… Сейчас дома сидит, сын возле него.

— Как же это случилось?

Шергов остановился у стола, вскинул голову и сморщился, будто ему причинили боль, и снова ударил раскрытой ладонью по столу:

— Да пьян он был! Пьян! — И тут же Шергов сдержал себя и проговорил спокойней: — Никогда не пил. А тут, фу-ты ну-ты, надо же… Ночью нализался, это он после вашей проверки. Я чувствовал: не в себе он, домой его отвез, а надо бы последить…

Николай Васильевич уловил упрек, он понимал: Шергов говорит все это не случайно. Конечно же выстраивается логический ряд: приехал из Москвы начальник, показал, что Ельцов плохо подготовлен к работе в цехе, унизил его тем, что разрешил девчонке руководить проверкой узлов, а Ельцов считается здесь честным мужиком, всю душу вложившим в этот самый цех, он не выдерживает обиды, пьет с тоски, идет в цех и разбивается, — так кто же в этом виноват? Конечно же обидчик, приезжий человек. И как ни крути, молва так и определит: он палач, а Ельцов — жертва. Вот такие пироги!

— Ну что же, — сказал Николай Васильевич, — время еще есть. Едем.

— Куда?

— К Ельцову, разумеется.

Николай Васильевич еще сам не знал, зачем ему надо туда ехать и что он будет делать на квартире начальника цеха, он просто чувствовал: это единственно правильный шаг.

Шергов более ничего спрашивать не стал, нажал кнопку селектора и скомандовал:

— Машину к подъезду, немедленно.

Ельцов, оказывается, жил неподалеку от главковской квартиры, в одном из новых домов, сложенном из серого кирпича; Николай Васильевич и Шергов поднялись на третий этаж, на звонок им открыл высокий парень, Николаю Васильевичу почудилось — это тот самый, что присел нынче утром к их столику, когда он слушал Софью Анатольевну, такой же большеротый, с красными торчащими ушами.

— Пропускай, Виктор, гостей, — сказал Шергов.

— Пожалуйста, — прогудел парень, пошире растворяя двери.

Едва они переступили порог и оказались в тесной прихожей, где главное место занимала вешалка, на которой плотно висела самая разная одежда, от телогрейки до меховой шубы, как из комнаты раздался властный, недовольный оклик:

— Ну, кто там еще?

Николай Васильевич усмехнулся, до сих пор он слышал, как Ельцов отвечал тихо, медленно и тяжело произнося слова, будто ему трудно с ними расставаться, это о таких сказано: говорит, как камни ворочает, — а этот оклик был энергичный.

— Что, или нельзя? — с насмешкой спросил Шергов.

— Один?

— Да вот с Николаем Васильевичем.

Из комнаты послышался торопливый звон посуды, и только после этого прозвучало так же властно:

— Прошу.

Квартира, куда они попали, была обычной, стандартной, из тех, что особенно неудобны по расположению комнат: одна большая, проходная, и из нее входы в две маленькие, Николай Васильевич слышал, что такую квартиру называют «распашонкой», построена она была похуже, чем это делают в Москве: стены побелены, а не оклеены обоями, на полу не паркет, а крашеные доски, они рассохлись, образовав большие щели. Ельцов сидел в кресле, положив на стол загипсованную правую ногу, левая рука его была на перевязи, под глазом синяк, и на носу косая ссадина.

— Хо-орош, — протянул Шергов, — брильянтовая рука, да и только.

— Садись, — не обращая внимания на ехидный тон Шергова, сказал Ельцов. — Витя, подай начальникам стулья.

Того сонного выражения, которое постоянна наблюдал Николай Васильевич у Ельцова и к которому привык за эти дни, сейчас как не бывало, и, может быть, потому стало заметно, что глаза у Ельцова карие, жесткие; тут же Николай Васильевич уловил запах алкоголя; ах, вот в чем дело! — понятно теперь, почему звенела посуда, пока они топтались в прихожей. Шергов принюхался и покачал головой:

— Ты что же это, опять принял?

— А что, не могу? — задиристо спросил Ельцов. — Я ее лет пятнадцать в рот не брал, даже по праздникам. У Кати на поминках и то ни капли. А сейчас могу, сейчас я на свободе…

— Значит, понравилась. Ну, а где же ты ее, грешную, средь ночи достал? Я ж тебя в двенадцать отпустил.

— А сын у меня на что?.. Витька, он в любой час из-под земли достанет. Он будь здоров какой доставала.

Николай Васильевич взглянул на Виктора, тот стоял, прислонясь к косяку дверей, и самодовольно ухмылялся от слов отца; «а может быть, все-таки это он был в кафе?»; за спиной Виктора, видимо, находилась его комната, там на стене висела красная электрогитара, на столе стоял магнитофон и лежала стопка кассет. И у Митьки в комнате было то же самое; и гитара, и магнитофон, и кассеты, — сейчас у всех парней одинаковые увлечения, да еще Маша этому потакает, высоченного роста парень, и в кого такой! — а носится с этой гитарой…

— Ну, а в цех вы зачем пьяный?! — вдруг сердито спросил Николай Васильевич. — Дома куда ни шло. Ваше дело, резвитесь… Но в цех, в цех зачем? Ведь еще чуть-чуть, и живым не быть.

Ельцов уставился на Николая Васильевича, помигал, пытаясь осмыслить услышанное, наконец покачал тяжелой головой и произнес нараспев:

— Эх, Николай Васильевич, Николай Васильевич, мы та-ак тут работаем. Ух, как мы тут работаем, до самой, самой немоготы.

— А зачем? — все так же строго спросил Николай Васильевич.

— Это как «зачем»? — удивился Ельцов. — Для себя, стало быть, для плана.

— Разве кто-нибудь вас заставляет не выходить из цеха по двадцать часов?

Ельцов опять удивленно посмотрел на Николая Васильевича, и с его большого, носатого лица будто бы медленно стала сходить невидимая пленка, придававшая чертам его тяжесть, и, когда она сошла, обнажилось иное лицо: у глаз появились тонкие хитрые лучики, умная складка перерезала лоб, заострился взгляд.

— Такой разговор? — спросил Ельцов. — Ну, ну… Раз такой разговор… Это верно, Николай Васильевич, никто нас туда не гонит. Сами идем. От зари до зари — все там, да еще ночь прихватываем. Может, плохо это, а? Да, знаю, знаю, что скажете: не умеете работать ритмично, так и сидите сутками в цехе. А может, не потому сидим? Может, я только этим и могу свою душу наполнить, а больше для меня и нет ничего? Я в отпуск уйду, весь истомлюсь и раньше срока назад прибегаю. Телевизор мне ваш, ну, до фени. А вот в цехе для меня — все сплошной интерес, от гаечки, от болтика до судьбы человеческой. Может, мы и чокнутые на работе, но без нее, сердечной, нет у меня ну ничегошеньки, никакой жизни и радости. Так привычны, так обучены. Вот и выходит, все счастье в ней одной, хотя она тебя частенько по самому больному бьет, зубами скрипишь, терпишь, но знаешь — без работы душа будет совсем пуста…

— Ну что это ты как дьяк запел, — поморщился Шергов.

— А ты погоди, Антон, погоди. Ты свое всегда скажешь. А я молчу и сейчас бы молчал, да вот видишь — выпил, — он опустил длинную свою руку с широкой ладонью за кресло и извлек оттуда бутылку и стакан, поставил перед собой на пол. — Вот она, зараза, утешительница. Эх, Николай Васильевич, Николай Васильевич, что же это вы думаете: Ельцов ни черта не понимает? Ну вот, вы показали вчера всему цеху, что девчонка может вести дело, а Ельцов, инженер со стажем, начальник, — ноль без палочки. И думаете, вы этим меня убили? Я и сам знаю: пришел мой черед уступить дорогу. Давно я это знаю. На том промышленность и стоит: от одной техники к другой идем, что вчера еще хорошо было, сегодня — старье. Я ведь тоже когда-то начальником становился, и другой начальник мне цех сдавал и говорил: «Пора настала, дорогой Сергей Гаврилович, я из выдвиженцев, а ты с дипломом, сейчас без науки никуда, бери цех и хозяйствуй». Горько ему было, обидно, но все же он меня при всех рабочих обнял и сказал: «Вот вам, друзья, новый начальник. Вместе с ним вам и плыть…» Вот так, Николай Васильевич, рано или поздно приходит твой черед, и мы это понимаем. Вон, кроме него, — кивнул неожиданно Ельцов на Шергова, — он про свой черед думать боится. Он в глаза жизни еще не посмотрел, не видит — этот цех только первая ласточка, а там другие один за другим поднимутся, потому что не может быть производство неоднородным, и оглянуться не успеем, как весь завод обновлен.

Шергов побледнел, порывисто поправил очки и тут же, пригладив нервным жестом волосы, прикрикнул:

— А ты говори, говори, да не заговаривайся! Про мой черед не твоя забота.

— Ну, ну, — протянул Ельцов и опять усмехнулся; усмешка эта вылепила большую, косую и глубокую, как шрам, складку от носа к подбородку. — Конечно же ты еще до этого сознания не дошел. До-ой-дешь… Эй, Витька, ты что все стоишь, плечом косяк подпираешь, не упадет он, косяк-то. Чем слушать тут не твоего ума разговоры, пошел бы чаю сготовил. Гости ведь сидят!

Виктор отвалился от дверей, улыбнулся большим ртом и пошел вперевалку из комнаты, руки его вяло болтались вдоль туловища; Ельцов проводил сына взглядом, сказал:

— Вот вырос… А что в нем? Поди узнай! И когда вырос, и с чем в душе? Ну, так вот, Николай Васильевич, я вот что хотел сказать: вы можете подумать, что обижаюсь я — без почета меня выставляют. Почет ведь не в том, чтоб слова и ценный подарок, а как тебе вслед рабочие будут смотреть. Тут я спокоен. И мне той радости хватит, что я этот новый цех строил и, как новорожденному, первые пеленки менял. Теперь в этот цех на начальника может и другой прийти. Та же девчонка или муж ее, Павел. Пусть они приходят — народ знающий, со своим интересом. Может быть, все тут правильно. Но я о себе. Когда вчера задал себе вопрос: а чем же я буду дальше жить? Чем душу заполнять? На пенсию рано. Вот этим тоску залить? — кивнул он на бутылку. — Видишь вон, как пакостно кончилось.

— Паникер ты, Ельцов, — хмуро сказал Шергов. — Наговорил тут. Запутался… Что же, тебе работы не дадут?

— А мне не каждая нужна, мне только такая, чтоб всего опять меня забрала. Ее не всегда отыщешь.

Вошел Виктор, принес чайник, начал расставлять чашки по столу, и, пока он это делал, в комнате стояла тишина. Все, что говорил Ельцов, было знакомо Николаю Васильевичу, он и сам не раз размышлял, что бешеный темп работы вдруг на каком-то этапе начинает превращать ее в самоцель, приходит почти слепое упоение делом, и нужно немалое усилие, чтоб остановиться, вглядеться в даль и снова увидеть дорогу, по которой идешь.

Николай Васильевич окинул взглядом комнату: пустые побеленные стены, сборная мебель, — видимо, никто здесь уютом не занимался, — на книжной полке несколько старых технических справочников; вот это и был дом Ельцова, куда приходил он только ночевать, изредка справляясь о домашних нуждах сперва у жены, а потом, после смерти ее, у сына Виктора; по утрам Ельцов поднимался, поспешно завтракал и шел на завод. Николай Васильевич вспомнил походку Ельцова: маленькие шажки, не вязавшиеся с его высокой сутулой фигурой, и трепещущий от движения, как на ветру, обвисший на плечах, затертый пиджак; но достаточно Ельцову было перешагнуть порог цеха, как для него начиналась новая жизнь, настоящая: надо было решать множество задач и задачек, и люди шли к нему, и все тут было ему подвластно — дела на любом из участков и людская судьба, он был в центре событий, решал, помогал, поддерживал — что же еще нужно человеку?

— Мы не оставим вас без работы, — сказал Николай Васильевич.

— А с цеха все-таки снимать будете? — он произнес это так, будто верил, что где-то еще маячит маленькая надежда.

— Надо.

Что мог поделать Николай Васильевич? Только так он и должен был ответить, да и не новость он сообщил Ельцову, а подтвердил его же вывод; и как только он это сказал, то увидел, как втянул голову в плечи Шергов, словно и он приготовился к удару, и глаза его стали печальными.

— Пейте чай, — предложил Виктор, и в это время в прихожей раздался звонок. — Ну, опять кто-то, — и пошел вперевалку к двери.

— Вон там сушки стоят, — сказал Ельцов, голос у него стал тихий, мирный, блеск в глазах угас, и появилось в них обычное ельцовское сонное выражение.

— Большой сбор, большой сбор, — радостно раздалось от порога, и в комнату вошел Ежов, он даже не вошел, а вкатился, кругленький, розовый, благоухающий одеколоном «Красная Москва», в сером новеньком костюме с расстегнутым пиджаком, при красном галстуке и красных подтяжках; он держал большую коробку с тортом. — Здравствуйте, товарищи, — весело кивнул он Николаю Васильевичу и Шергову. — И ты здравствуй, болящий. Вот тебе на поправку торт.

— Да на кой шиш он мне сдался, — усмехнулся Ельцов. — Я его и сроду-то не ел.

— Так ведь полагается! — радостно сообщил Ежов. — Больному всегда сладенькое полагается. Да ты посмотри, какое чудо!

Он ловко дернул за голубую ленточку, которой была перевязана коробка, приподнял крышку: торт и впрямь был — чудо: в огромных белых и красных розах, а в центре два совмещенных сердца и надпись коричневым кремом: «Любите, любите, любите, молодожены!»

— Сильно, а! — вскричал Ежов и тут же сам рассмеялся. — Ну, Гаврилыч, ешь и поправляйся. Вот узнал про твою беду и прибежал попроведать. Все же свои. И фронтовики.

— Ну, зашел, и спасибо. Садись. Правда, я тебя в своем доме лет десять не видел.

— Так ты ведь не каждый год и калечишься, — весело ответил Ежов.

— Ну, если у тебя только такой повод… Эх ты, Леонид Кириллович, а ведь было дело, по девкам вместе ходили.

— Было дело, — подтвердил Ежов, а сам быстро оглядывал квартиру. — Ремонтик бы тебе надо, Гаврилыч. Это что же так жилищный фонд запускаешь? Ну ничего, это мы потом, — и потер пухлыми руками округлые, плотные ляжки, повернулся к Николаю Васильевичу, сказал деловито: — Значит, сегодня начинаете, Николай Васильевич. Ну, так я вот, собственно, по какому делу. Пуск — это событие серьезное. И не только для завода, но и для нашего брата строителя. Обойти это мероприятие, считаю, политически неправильно. Я там насчет прессы, конечно, позаботился, зная, что любезный наш Антон Петрович по этому поводу и не шелохнется… Но пресса прессой, а у нас с вами живые люди, с ними и в дальнейшем дело иметь. Поэтому нужно этим людям и доброе слово сказать. Нужен митинг. Хорошо, чтоб вы, Николай Васильевич, сказали, как человек из центра. Ну, хлеб-соль сделаем… Ты мне поморщься, Антон! Не в тебе дело, в людях… Вон корабль со стапелей на воду спускают — о борт его шампанское бьют, не жалеют. А у нас цех не хуже корабля. Митинг обязательно. Прямо в цехе, конечно. Ну, потом, естественно, товарищеский ужин. Я средства найду. Ну, и ты, Антон… Да хоть сейчас не жмись! Событие! Вот и Николай Васильевич… Праздновать после трудов — не грех, не все — будни… Как, Николай Васильевич?

— Так ведь рядовой пуск, да и то первая очередь.

— А для нас и города нашего — не рядовой, — с обидой сказал Ежов. — Для нас, может быть, коренное событие. Ну, так как?

— Что же, делайте, — сказал Николай Васильевич и взглянул на часы — пора было на завод, он поднялся, протянул руку Ельцову: — Поправляйтесь, Сергей Гаврилович, главное — духом не падайте.

— Ну, ну, — кивнул Ельцов в ответ, пожимая руку Николаю Васильевичу, и снова косая складка усмешки перерезала его лицо.

Шергов в машине сидел нахохлившись, молчал, и Николай Васильевич молчал, он думал о Витьке, — вроде бы ничего особенного не произошло в доме Ельцова, молча стоял этот парень, подпирал плечом косяк, ходил вперевалочку, и только ельцовские фразочки насторожили: «Вот вырос… А что в нем? Поди узнай. И когда вырос, и с чем в душе…» То же самое мог бы сказать Николай Васильевич о своем сыне; вот с Машей у Митьки были контакты, они вместе куда-то ходили, о чем-то спорили, а Николай Васильевич видел сына мельком, давал ему денег, когда тот просил… Ну что он знал о Митьке? Парень ходил с длинными волосами, в затертой кожаной куртке и джинсах, любил брякать на гитаре, орать песенки на английском языке, к нему стала ходить девчонка по имени Настя, хорошая девчонка, губастая, с крепким бюстом и блестящими глазами, в коротенькой замшевой юбочке, открывавшей высоко и волнующе стройные ноги; она не кривлялась, не жеманилась, была проста, а Митька рядом с ней выглядел мальчишкой, в ней-то уж жила и расцветала настоящая женщина, а он — пацан пацаном. Глядя на них, Николай Васильевич думал: «Не дай бог, поженятся, она ведь через год убежит от него искать настоящего мужика, он ведь к мамке привык, сам-то ничегошеньки не умеет». Он знал еще: Митька учился легко, наука давалась ему без труда, — способный парень! — да и в институт он пришел довольно просто; правда, Маша сначала суетилась, все искала, кто бы помог, чтобы составил протекцию, но Николай Васильевич прикрикнул на нее, и она оставила эти хлопоты. Порой он удивлялся: ведь не так давно и сам любил кричать под гитару песенки, правда, не английские, а сочиненные ребятами его же возраста, тогда много было всяких бардов и менестрелей, в каждом институте свои, и девчонка у него была, стройная, тоненькая, и тоже с большими глазами, он и женился на ней; но он мог жениться, потому что к тому времени уже знал, почем фунт лиха, наработался, чтоб прокормить мать и себя, а потом и мать умерла, остался один, это сделало его цепким в жизни. А может быть, сейчас это только так кажется, ну и что же, что — цепкий, но такой же мальчишка, как Митька, вот ведь Маша ушла к другому…

Бог весть что там у нее было, главное, что он перестал ей верить. С полгода назад, да, да, весной, она пришла к нему в комнату, когда он сидел, кажется, писал статью для журнала, пришла по пустяковому делу, и, помнится, он тут же, не отрываясь от работы, его решил, и вот тогда Маша сказала:

— Ты железный мужик, Коля. В тебе ничего нет, кроме металла. Иногда мне кажется: постучать по тебе — зазвенишь.

— Я тебя чем-нибудь обидел? — спросил он.

— Лучше бы ты меня обидел или ударил… Нельзя же так казнить человека невниманием. Неужто в тебе и капли милосердия нет? Ну, ошиблась я один раз, гладко в наш век не проживешь. Мне ведь девятнадцать было, когда я за тебя выскочила… По-глупому ошиблась, и сама не знаю, как… Так неужели на всю жизнь?

— У нас об этом все сказано, Маша.

— Если бы могла я от тебя уйти, с каким бы облегчением это сделала…

Она стояла на фоне окна, он не мог видеть как следует ее лица, а только четко обрисованный силуэт, и тут-то и произошло какое-то смещение, вернувшее его на много лет назад… Она так же стояла тогда у окна, стыдливо и зябко защищая согнутыми руками обнаженные остренькие груди, платье ее, скомканным, лежало на полу, а он застыл, боясь к ней прикоснуться; в глазах ее было ожидание, а он не мог, не мог шевельнуться, и, если бы она не сказала: «Ну, иди же», — господи, сколько же потребовалось ей для этого сил! — он бы никогда, наверное, и не шагнул ей навстречу… «В тебе ничего нет, кроме металла…» Возможно, вполне возможно, она ведь говорила и другое: «Ты не человек — ты машина»; то же самое сказала сегодня Софья Анатольевна о Наташе: «Он сконструировал ее». Но ведь тот же Поповский твердил: будущая промышленность, производя богатства для людей, должна избежать возникновения трех спутников — грохота и шума, загрязнения воздуха, рек и морей и воспитания железных мальчиков, лишенных сердца, уверенных, что разум способен сконструировать все, включая любовь…

Они ехали молча, машина мчалась по плотине мимо пруда, высвеченного склонявшимся к лесу солнцем, и по воде плавали палые листья.

14

Пообедали быстро в отдельной комнатке заводской столовой, где пахло мокрыми тряпками и капустой; оставалось еще минут сорок, Николаю Васильевичу захотелось побыть одному, отойти от всего, что произошло сегодня; как было бы хорошо, если с утра да — в работу, когда он был бодр, свеж, ощущал особый нервный подъем, а вот теперь нужно время, чтобы сосредоточиться, подготовиться.

— Я в цех, — сказал он Шергову, — а у тебя, наверное, дела в управлении. Встретимся на командном в семнадцать ноль-ноль.

Они расстались у подземного перехода, Николай Васильевич спустился в длинный туннель, облицованный фиолетовым и голубым кафелем, он был пустынен, под потолком светились матовые лампочки, создавая теневые перепады, отчего потолок и стены казались зигзагообразными и выпрямлялись по мере того, как Николай Васильевич продвигался вперед; постепенно ему стало чудиться: он бредет в полусне, звуки его шагов, неестественно громкие, заполняли все длинное и узкое пространство, туннеля, и чем дальше он шел, тем сильнее на него накатывала тревога: а вдруг сорвется пуск? Да, у него есть опыт, но каждый пуск таит в себе множество неожиданностей.

Он знал — о нем ходило мнение: мол, крут, скор на решения, не любит, когда спрашивают: «А можно ли нам, Николай Васильевич?..» А в Высоцке ведет себя странно, расслабился: делайте, а я погляжу. Но когда же он кричал без толку?.. Бывало, бывало, это поначалу, любил одернуть. Поповский в те времена и врезал ему: «Окрик — дело пустое, он на страх рассчитан, а организация — на творчество. Можно навести железную дисциплину, а результата не будет. И знаете почему? Да потому, что только в математике целое равно сумме частей. А организация должна быть в итоге выше этой суммы, ну так же вот, как человек, его организм выше суммы своих частей…»

Из туннеля было несколько выходов, они вели в разные пролеты цеха, Николай Васильевич забыл, какой ему был нужен, чтобы попасть на командный пункт; он закурил, дошел до первого выхода, поднялся на несколько ступенек и сразу же услышал голос Наташи:

— Андрей, еще раз проверь эти датчики.

— Сто раз проверял.

— Проверь сто первый.

— Хорошо… Но мне надоел твой муж. Пашка, как ты воспитал в себе это беспощадное занудство? Может, поделишься опытом?.. Ты жил когда-нибудь в общежитии? Ну конечно же нет! Ты бы там и трех дней не просуществовал…

— Чепуха! Еще как бы он прожил!

— А откуда знаешь? Ты и сейчас ему варишь манную кашу.

— Он ее любит. А вот ты бы сходил с ним один раз на охоту, тогда бы кое-что узнал.

— Он и стрелять не умеет.

— Ты зря надрываешься, Андрей, я был чемпионом В институте по спортивной стрельбе.

— Да, он был чемпионом.

— У меня отец несколько раз ездил в уссурийскую тайгу, его приглашали тигроловы…

Все это Николай Васильевич слышал, пока поднимался по лестнице, выходил на площадку к кольцевой печи; трое сидели на низенькой скамье, вроде тех, что стоят в спортивных залах для отдыха тренирующихся.

— Привет, молодежь! — сказал он.

Они ответили ему дружно, как по команде:

— Салют! — и рассмеялись, наверное, это у них было отработано.

Он прошел к письменному столу, деловито подвинул к себе бумаги, сказал негромко:

— Хорошо, если бы кто-нибудь позаботился о кофе.

— Позаботились, — сказала Наташа. — У нас два термоса с кипятком и банка растворимого. Заварить?

— Если не трудно.

Она подала ему кофе в пластмассовой крышке от термоса; он с удовольствием сделал несколько глотков и принялся за работу: нужно было еще раз проверить разбивку участков на циклы, их взаимосвязи; а трое сидели на скамье, занимались своим делом и болтали, не стесняясь его; болтовня их не мешала ему считать.

— Ты слишком добр, чтобы убивать… — говорил Андрей. — Нет, тебе нельзя ходить на охоту. Наташка, ты знаешь этот случай в столовой? Какой-то пьяный хмырь надел ему на башку тарелку с кашей. Он снял тарелку и спокойненько пошел к умывальнику. Я думал, он из него кое-что сделает…

— А почему ты не сделал?

— Так не мне же надели. Ты, Паша, никогда в жизни не дрался?

— Первый, кому он набьет физию, будешь ты. Почему к нему пристаешь?

— Я не пристаю. Дружеская перепалка, чтоб легче работалось.

— Нет, ты пристаешь. Особенно при мне. Без меня — вы друзья. Знаешь, почему ты пристаешь при мне? Хочешь его унизить в моих глазах. А это — глупо.

— Зачем мне его унижать?

— Затем, что ты с меня не сводишь глаз. Я тебе сразу сказала: оставь надежды. Ты не понял. Ну, ну, не смотри так на меня. Паша давно знает. Я ему все рассказываю. Глупо злиться. Лучше всего, если ты найдешь побыстрее девчонку. Между прочим, я могу тебя с одной познакомить. Продавщица райунивермага. Огромные глаза, а ноги растут прямо от шеи. Голливудский стандарт…

— Послушай, ну честное слово, я тогда случайно полез к тебе. Но сколько можно об этом?!

— Слава богу, взмолился! Ставлю условие: не приставай больше к Павлу. На философские темы можете спорить сколько угодно. Иногда мне даже приятно вас слушать…

Да, совсем недавно он был таким, как они, и так хотелось бы побыть еще с ними на равных. Прежде он никогда не думал об этом, а вот в теперешней поездке не в первый раз возникает в нем тоска по утраченному времени и зависть к тем, кто еще молод. Осторожно! Наверное, этого надо бояться, а то еще, чего доброго, он начнет их поучать, как жить… Когда он был молод, то любил посмеяться над старческим брюзжанием: «Молодежь нынче не та, не умеет, как мы…» Это уж когда он встретил Поповского, то стал понимать: опыт старших — не такая бесполезная вещь. Но Юрий Сергеевич сам говорил им, что не может и не имеет права навязывать свой опыт, как некую необходимую схему всего человеческого поведения, потому что такое навязывание обращает молодежь в прошлое, а не в будущее, а это так же безнравственно, как, скажем, брак по приказу родителей. Споры о поколениях бурно шумели в те времена, и Николай Васильевич тогда уже признал, что лучшее уважение к памяти старших — не повторение их пути, а создание своего, потому что те, кто заслуживал из старших его искреннего поклонения, заботились в первую очередь не о дне текущем, а о будущем, опыт лучше всего учитывать, а не повторять… Эти споры давно отшумели, так почему же он теперь сам возвращается к ним? А не оттого ли, что одно дело — декларировать идею, другое — осуществлять, и вот тут-то и возникает один вопрос: а пошел ли он сам по новому, неизведанному пути или же двигался по проторенной стежке? Кто же это определит? Кофе — отличный. Молодец Наташа, заварила крепкий. Он допил кофе, поставил на стол пластмассовую крышку от термоса. По пролету к площадке командного шел Шергов.

— Значит, так, ребята. Вы, Андрей, берите стул и садитесь вот сюда, рядом со мной. Считайте себя стажером. Вам, Павел, самое трудное — будете последовательно двигаться по линии. Ваш доклад вместе с операторами. Наташа у ЭВМ. Сначала все пропускаем на холостом ходу, поэтому можно отдыхать. Но как только запустим деталь, все по местам. Ясно?

Подошел Шергов, жадно закурил.

— Внимание! Говорит командный. Перекличка. На кантовке и раскладке слышите меня?

— Есть!

— Черновая обработка?

— Готовы!

— Кольцевая печь?

— Есть!

— Закалочная?

— Слышим!

Он перечислял участки, и ему отзывались веселыми голосами, и вместе с тем в них звучали ожидание и надежда, он радовался этим голосам, к нему возвращалось то утреннее чувство приподнятости и бодрости, и как только он закончил перекличку, так сразу же и скомандовал:

— Внимание, всем узлам и участкам! Последовательно запускаем на холостой ход. Еще раз — внимание. Начали!

С первого участка сразу же доложили; Николай Васильевич прислушался: донесся шум работающего механизма, цех начинал дышать, он пока делал первые, еще слабые вздохи, ничего не производя; каждый механизм работал по отдельности, не связанный в единую систему; при холостом движении не включена автоматика, она может действовать только при обработке детали. Шергов до приезда Николая Васильевича несколько раз прогонял линию на холостом ходу, цех начинал дышать, и казалось: все в порядке, но стоило пустить деталь, как все летело вверх тормашками — некоординированные автоматы срабатывали вразнобой, и… загорались аварийные огни. Когда доложили с последнего участка о запуске, Николай Васильевич отодвинул от себя микрофон — нужно время, чтоб линия поработала вхолостую; ему захотелось посмотреть на цех с высоты, он огляделся, увидел неподалеку лифт, по которому поднимались крановщицы к кабине крана, и направился к нему.

Он вышел на небольшую площадку, отсюда видна была вся линия: двигались, поблескивая катками, рольганги, полыхало газовое пламя в круглых печах, горели зеленые сигнальные огни. Удивительный был это цех. Чтобы добиться сверхпрочности, здесь совмещалось несколько операций, прежде казавшихся несовместимыми: прокат, закаливание, металлообработка; цех гудел, он и вправду похож на готовящийся к отплытию корабль, и легкий гул его был приятен Николаю Васильевичу.

Он опустился вниз, когда почувствовал, что цех достаточно разогрелся на холостом ходу, отослал Павла к началу линии и, получив от него сигнал по селектору, дал команду приготовиться; сразу сделалось жарко, он снял пиджак, повесил его на спинку стула, оттянул узел галстука, — все-таки он нервничал, и всерьез; минута, чтоб успокоиться, ну, вот он и готов, — он в центре цеха, а все механизмы на линии — как бы продолжение его нервов.

— Внимание, первый участок… Задавай!

По рольгангу двинулось сразу несколько круглых отливок, в их ступенчатых контурах лишь угадывалось будущее колесо, они были грубы, шершавы, с темной в мелких бурых и синеватых пятнах поверхностью, подаватель их раскладывал, чтобы отливки равномерно направлялись к станкам черновой обработки; вот здесь — первое испытание, станки на этом участке с программным управлением, если заест, начнется долгая возня. Он услышал голос Павла, затем оператора, взглянул на стол — Наташа дала контрольные цифры; Николай Васильевич хотел подсказать Павлу, на что обратить внимание, но тот опередил, доложил: станки работают нормально, деталь пошла к кольцевой печи; теперь он хорошо увидел колесо с блестящими краями, оно проплыло по загрузочному транспортеру, колесо подхватила автоматическая лопата, опустила на вращающийся под печи, где шумело красное пламя; к Николаю Васильевичу пришла уверенность: «Все будет хорошо», и он уж ничего не видел, кроме температур, химических анализов, что подавала ему Наташа, и, когда раскаленное колесо выплыло из печи, ему показалось, что двигает его не механизм, а его воля — так были напряжены нервы, и тут-то раздалась команда Павла:

— Стоп!

Но напряжение не ослабло, он сразу понял: пустяки, деталь была на промежуточном узле, там ничего страшного произойти не может, так оно и оказалось: кантователь, который должен был переложить колесо на рольганг, оказался неотрегулированным, — при холостом ходе этого не обнаружишь, — и он перебросил колесо, как катапульта, через рольганг, там была заградительная сетка, колесо пробило ее, — ничего страшного, — наладчики быстро включились в работу, отрегулировали кантователь, колесо подняли краном и отнесли в сторону, и линия двинулась…

Шергов что-то говорил рядом, он был бледен, капли пота выступали на его лбу, Николай Васильевич так и не разобрал, о чем тот говорит, потому что наблюдал за вторым колесом, как оно двигалось из печи; вот оно полетело на скорости по рольгангу под валки стана. Одна из самых сложных операций, здесь все должно быть точно — скорости, степень обжатия… Надо считать, молниеносно надо считать… Ему даже некогда было оглянуться на Наташу. Один результат, второй… честное слово, молодец эта девчонка!.. Николай Васильевич чувствовал себя сейчас как на автогонке, цепко припав к рулю: дорога и предметы, стоящие вдоль нее, смазывались в единую серую массу, и только впереди горел белой звездой финишный огонек, скорость и работа мотора. Деталь летела через стан и обжималась валками. Вспыхнули зеленые сигнальные лампы, раздался торжествующий голос Павла:

— Прошли!

Первое колесо, второе, третье, четвертое… Теперь можно передохнуть, но впереди еще тяжелый путь. Крюковой конвейер — новшество, которым гордились проектанты; он потащил колесо в отпускную печь, а за ней длинная, в двести метров, камера медленного охлаждения, облицованная сверху блестящими, как зеркала, стальными листами. Двигались на крюковом конвейере колеса через длинную отпускную печь, как через туннель. И вдруг:

— Стоп!

Вот здесь-то он меньше всего ожидал тревоги, потому и позволил себе закурить, и вдруг эта команда.

— Что там?

— Худо, Николай Васильевич. Камеру с фундамента срывает, да короб в гармошку…

Он не мог этого представить, крикнул:

— Аварийную команду к печи. Ждать меня!

Он почти пробежал по пролету, на ходу закуривая сигарету, и все, кто был на командном пункте, шагали за ним, он шел долго, или ему так казалось, во всяком случае, пока шел, докурил одну и начал вторую сигарету, но вот наконец и длинная камера замедленного охлаждения; аварийная бригада на месте, в блестящих стальных листах отражались люди, они безобразно удлинены, как в выгнутых зеркалах. Павел стоял впереди всех, протирал очки, лицо его спокойно, только под глазами появилась голубизна; Павел указал на бетонный фундамент — там местами вырвало болты крепления. Николай Васильевич перевел взгляд наверх: металлическая обшивка начала сжиматься в гармошку.

— Гады!.. Вот уж гады, — взвился рядом голос Шергова. — Ну, ведь за каждым шагом этих бракоделов не уследишь. Это же надо так крепить болты…

— Обожди, Антон, — поморщился Николай Васильевич. — Не в них тут дело… На какую температуру рассчитана камера?

— Пятьсот, — ответил Шергов, — да, кажется, пятьсот градусов.

Он взглянул на круглый термометр, стрелка перевалила за красную черту. Шестьсот градусов. Так вот в чем дело: детали входили в камеру раскаленными и поднимали в ней температуру до шестисот, вот почему начало вырывать болты крепления и сжимать местами обшивку — металл от перегрева расширялся; конечно же это ошибка проектировщиков. Пришлось объяснить Шергову.

— Ясно, — нахмурился он. — Что же теперь?

Николай Васильевич оглядел всех, кто стоял у камеры, и спросил:

— Предложения, инженеры?

— Есть, — сказал Павел и, вынув блокнот, стал набрасывать чертежик на бумаге и пояснять: — Вот тут по верху короба, где пластины, вырубить температурные швы. В фундаменте сделаем у крепления прорези, будут свободно ходить…

«Этому парню в КБ, зачем ему цех? В конструктора, только в конструктора… Впрочем, пооботрется в цехе».

— Сколько времени нужно?

— Часа четыре.

— Три! — вдруг азартно выкрикнул Шергов. — Вот увидишь, за три сделаем!

Он стоял, сжав кулаки, волосы его были всклокочены, таким его видел Николай Васильевич во время аварии в третьем цехе, он и стоял сейчас так же, как и тогда: словно готовый к прыжку, и ноги его, казалось, вдавились в пол…

— Я сам за бригадира, — горячо проговорил он.

Отказывать ему было нельзя, Николай Васильевич это понял и сказал:

— Хорошо. Только Андрея Ризодеева возьмешь в помощники. У остальных — перерыв.

15

Николай Васильевич взглянул на часы и удивился — было начало десятого, четыре часа работы пролетели, как единый вздох; хотелось есть, и он сказал об этом Наташе, когда они вошли в кабинет начальника цеха.

— Столовая закрыта, — объяснила она. — Но ведь у нас два с половиной часа, а до нашей «Гайки» — десять минут езды. Поехали, накормлю и вас и Пашу…

Свет в окнах «Гайки» не горел.

— Она спит, — прошептала Наташа. — Мы тихонько на кухне…

Соблюдая осторожность, чтобы не разбудить Софью Анатольевну, они прокрались темным коридором; Наташа быстро накрыла на стол, и они дружно навалились на еду.

— Вот уж давно с таким аппетитом не ел, — улыбнулся Николай Васильевич.

— Еще бы хоть полчаса поспать, и был бы полный порядок, — проговорил Павел. — Всего каких-нибудь полчаса.

Он устал, и сейчас, после еды, это было особенно заметно, да на него и легла немалая нагрузка.

— Если сумеешь пробраться в комнату, — сказала Наташа.

— Сумею, — обрадованно прошептал Павел.

— Тогда пробуй…

Павел разулся, виновато улыбнулся, пожал плечами и, крадучись на цыпочках, двинулся из кухни, держа ботинки в руке.

— А мы покурим, — предложила Наташа.

— Я бы с удовольствием хлебнул свежего воздуха.

— Ага… Тогда за мной.

Они вышли из дому, обогнули его, и перед ними открылось пространство пруда. Как и в первый раз, когда Николай Васильевич был здесь, в небе висела белая луна; возле пруда почему-то было теплее, чем возле цеха, а может быть, ему так показалось, он заметил старую скамейку подле дерева и прошел к ней, под ногами мягко шуршали палые листья.

Они сидели рядом, он чувствовал ее плечо, когда она поднимала руку с сигаретой; было хорошо, не хотелось ни о чем думать — так, наверное, можно сидеть бесконечно, наблюдая едва подвижное свечение луны, недаром же говорят: вода и огонь завораживают, и нет ничего покойнее, чем бездумное созерцание их.

— А вы не забыли про Софью Анатольевну? — тихо произнесла Наташа. — Вы тогда мне не ответили. Я думала, вы все знаете. Придется рассказывать…

Николаю Васильевичу не хотелось сейчас слушать, после нервного напряжения в цехе хорошо было просто сидеть в тишине, наслаждаясь вечерним покоем, — ведь скоро опять начинать сначала; но что он мог поделать, коль уж Наташа так решила. Сказать: не надо, не рассказывайте — обидеть ее, и все же он попытался, правда робко, воспротивиться:

— А нам хватит времени?

— Хватит, — решительно ответила она. — Я вас давно знаю, Николай Васильевич, очень давно. От Юрия Сергеевича. Он для меня — очень многое… Я думаю, что встретить один раз в жизни такого человека — это надо, чтобы очень крупно повезло. Мне повезло. Когда я сначала его слушала, то боялась хоть слово сказать или хоть как-то его перебить. Ну, вы знаете, как он мог говорить. И все было такое новое, звонкое, и казалось: раньше-то я совсем была слепой, ничего не умела видеть, слушать, и только сейчас начинаю прозревать. А границы не было. И все, что я умею и знаю, — это он. Это правда. Конечно же второго такого раза не бывает. А Софья Анатольевна… Она всегда ко мне хорошо. Нет, никогда ничем не обидела и помогала, как могла. Я ей отплатила, я не была неблагодарной. Но сейчас она не хочет меня отпускать. Она считает: на мне проклятье за его смерть. Она придумала, что он умер от инфаркта. А это совсем не так. Я не знаю, может быть, так ей легче. У него оказалась плохая печень, есть ведь врачебное заключение… Вы можете подумать, что это пустяки и предрассудки, а для меня важно. Я ему обещала многое сделать. Я сделаю. Мне нужен опыт. Такой цех для меня — прямо-таки находка. Мы с Павлом уже наметили, что будем делать… Много работы, очень много работы. И нужна свобода. Настоящая. Я не имею права тратить время и силы на ненужные эмоции, на выяснение отношений и прочую чепуху. А она этим живет, я понимаю, ей нужно жить прошлым… Но, Николай Васильевич, я могу однажды не выдержать. Теперь вы все знаете. Вы не можете мне отказать в помощи.

Она чиркнула зажигалкой, чтобы прикурить сигарету, рыженькое пламя метнулось у ее щеки, выхватив зазолотившуюся прядь волос и прищуренный глаз; он не знал, что отвечать, обернулся на дом. Окна его были темны; где-то там, в комнате, спала одинокая женщина.

— Нам пора ехать, — сказал Николай Васильевич, — Будите Павла.

— Еще минуту, — попросила она и заговорила уже теперь другим, более строгим тоном: — Я вот о чем, Николай Васильевич… Было бы целесообразно ввести в руководство цеха какого-нибудь из наших ребят. Андрея или Павла. Мы попробуем довести здесь многое до уровня самых высоких мировых стандартов.

— В чем?

— В технологии. У нас в запасе есть немало предложений на будущее. Но не хотелось бы тратить силы на преодоление бюрократических рогаток.

— Вы имеете в виду дирекцию?

— Ну нет, — он почувствовал, как она улыбнулась. — Шергова можно обвинить в чем угодно, только не в этом. Но путь до него от цехового инженера усеян докладными. Меня же учили выбирать самую короткую дорогу. В общем, вам решать, Николай Васильевич. — Она поднялась со скамьи и пошла к дому, сначала шаги ее были еле слышны, потом заскрипели по гравийной дорожке.

Николай Васильевич помедлил, не хотелось покидать насиженного места. Да, Поповский все-таки многому ее научил…

Он взглянул на звездное небо, с трудом встал, чтоб идти к калитке, но едва сделал несколько шагов, как почувствовал: рядом кто-то есть, оглянулся и увидел, как от угла дома отделилась объемная тень, и при лунном свете различил Софью Анатольевну, она стояла в пальто, платок на голове не был повязан, белела открытая шея.

— Вы? — прошептал он.

— Тсс-с, — протянула она, прижав палец к губам.

— Вы что же, тут все время были?

— А где же мне быть? — глухим шепотом ответила она.

— Значит, все слышали?

— Ну конечно, — спокойно подтвердила она. — Но ты иди, иди, не расстраивайся… Все правильно, Коленька, все правильно. Тсс-с…

Дверь хлопнула.

Она подтолкнула его в плечо большой пухлой ладонью, и он, невольно подчинившись ей, ступил на гравийную дорожку; с крыльца спускались Наташа и Павел…

Они приехали вовремя, аварийная бригада закончила работу, об этом и доложил Шергов, как только увидел Николая Васильевича в цехе, доложил возбужденно, радуясь и гордясь, что работу сделали за два с половиной часа.

Николай Васильевич сел к столу, и все началось сызнова: опять к нему вернулось ощущение слитности с механизмами, будто обнажились нервы, и не было остановки, не было поездки в «Гайку», — все сразу ушло, и осталось вот только это: движение детали по линии, все с самого начала — через раскладку, черновую обработку в печь, потом на прокатные станы. Теперь детали двигались стремительно по пробитому ранее пути, пока не дошли до крюкового конвейера, он потянул их к отпускной печи, к камере замедленного охлаждения, — и тут Николай Васильевич почувствовал, как замер весь цех в ожидании, время сразу растянулось, ровный гул механизмов наполнял цех, молчали в селекторе, молчание было долгим, и Николай Васильевич вдруг понял: все в порядке! Ну, теперь на чистовую обработку, там тоже станки с программным управлением — вот где нельзя прозевать; Наташа положила перед ним расчеты, Павел был на месте, — нет, он не прозевает, он отлично знает такие станки; первое колесо сошло с чистовой обработки, и транспортер понес его на экспедиционный стеллаж, и оттуда, усиленное динамиками громкой связи, вдруг взорвалось неожиданное, мальчишеское:

— Ур-р-ра!

Тут же с командного пункта все сорвались и побежали, они бежали через весь цех по длинному, длинному пролету к концу линии, и, пока они бежали, на стеллаж набросало с десяток колес. Одно из них, видимо то, что первым сошло с транспортера, подцепили на крюк подъемным краном, оно висело чуть вращаясь, на него направили луч прожектора, и колесо засверкало отполированной поверхностью, сразу показалось легким, будто было из дутого стекла, и захотелось подбежать к нему, подкинуть на руках. «Еще одно рождение колеса», — подумал Николай Васильевич и рассмеялся, и ему сделалось так хорошо, как бывало лишь в детстве, когда начинался солнечный, обещающий сплошные удачи день…

Цех работал. Цех пошел. Шергов, чуть ли не носом тычась в колеса, осматривал, ощупывал их, постукивал по граням ладошкой, пытаясь проверить на прочность. За огромными окнами цеха синели предрассветные сумерки.

16

Машина уже тронулась, когда впереди на дороге возник Андрей Ризодеев, быстро замахал руками и закричал:

— Подвезите меня, Николай Васильевич! По пути… А то мой автобус еще не ходит.

Над крышами домов вставало солнце, и сильные лучи его били прямо в ветровое стекло, шофер опустил защитные козырьки, но лучи все равно обходили преграды, врывались в «Волгу», мгновенно ослепляя.

— Ко сну клонит? — сочувственно спросил Андрей. — Вымотались, а, Николай Васильевич?

Нет, спать он не хотел, да и усталости не чувствовал, еще не улеглось в нем возбуждение работы, и мысль была ясна; так всегда бывает, когда дело заканчивается успехом; кажется, будто сохраняется такой запас энергии, что ее хватит на повторение сделанного, — конечно, это только кажется, недаром же существует определение: «успех окрыляет», и словечко-то такое, будто тебя должно подбросить ввысь, а на самом-то деле это всего лишь инерция нервного возбуждения… А все-таки хорошо, когда дело удалось! Чертовски приятно ощущать, как ломит все тело, как гудит спина; да, если честно признаться, то не так уж часто работа приносит уверенность, что она так же необходима другим, как и тебе… Как бы хорошо было сейчас об этом кому-нибудь рассказать, конечно лучше бы всего — женщине… Когда-то Маша умела слушать, в годы их молодости; если ему что-то удавалось на работе, он прибегал к ней возбужденный, и они обязательно устраивали по этому поводу праздник. Да, человек должен выплескивать свою радость, а если хранить ее в себе, она может обернуться тоской, какую приносит всякая неудовлетворенность. Ну ничего, он приедет к себе, примет душ, отдохнет. Машина сделала крутой поворот, теперь солнце оказалось справа, а по левой стороне улицы потянулись ряды бревенчатых домов, у которых горели стекла окон, отражая лучи восхода; мелькнул дом Шергова, Николай Васильевич узнал его по белым кружевным наличникам.

— Вот здесь, пожалуйста, — попросил Андрей. — Спасибо!

Он вышел из машины, но дверцу не закрыл, сказал весело:

— А что, Николай Васильевич, может, заскочите чайку выпить? С медом! У нас такой мед, батя специалист, на весь Высоцк славен. Вон хоть у Петушка спросите, — кивнул он на шофера.

Уж очень это увлеченно проговорил Андрей, будто и не в дом приглашал ранним утром, а на пир заманивал, да еще шофер, солидно кашлянув в кулак, проговорил:

— Известно. Ризодеевский мед.

— Если недолго, — согласился Николай Васильевич, — а то ведь и поспать надо.

— Вот чайку выпьете и поедете.

Николай Васильевич прошел вслед за Андреем по асфальтовой дорожке к дому, очень он был похож на шерговский, впрочем, как и все остальные на этой улице, только наличников не было у окон да ворота крытого двора не крашены. Андрей отворил своим ключом двери, заворчала собака, он прикрикнул на нее, пропустил вперед Николая Васильевича.

— Бати дома нет, на смене уж… Мы вдвоем с вами похозяйничаем. Мать у нас в отъезде. Вот сюда, пожалуйста…

Что сразу бросилось в глаза Николаю Васильевичу — это пушка, старинная небольшая пушчонка, из каких палили ядрами, она стояла на деревянном лафете, и на нее были брошены старые джинсы; в доме и вправду пахло медом и воском, на полу постелены самотканые половики, и стол посреди комнаты крепкий, самодельный.

— У меня самовар, — сказал Андрей. — Но я его приспособил к электрическому нагреву. Да вы садитесь, Николай Васильевич. Мне нужно всего три минуты… Жаль, пасеку отцовскую не увидите, — кивнул он за окно. — Ульи уж все в омшанике. Спят пчелы…

— А для чего у вас это орудие? — усмехнулся Николай Васильевич. — Имение охранять?

— Семейная реликвия. Один из моих прапрадедов пушкарем был, говорят, отличные пушки лил. А это его какая-то юбилейная пушчонка. Вот он и захотел ее себе оставить, упер ночью домой… Правда или нет — не знаю. Семейные предания — дело хлипкое. Может, герои из этой пушки палили, а может, разбойники, а может, и никто… Но я верю, что пушкарь ее себе притащил. Ведь бывает — художник не продает свои самые любимые картины, не может с ними расстаться. Ну, а мастер… Но эта самая пушчонка с детства вызывала зависть моих однокашников. Пробовали мы из нее пульнуть раза два, да не получилось. Ну, вот и чай. Сейчас мед поставлю… А хотите медовухи, или, как ее по-местному величают, кислушки? Отец у меня по этому делу большой специалист. Свой способ сотворил, без хмеля варит, на хлебине — это цветочная пыльца, что пчелы откладывают. Я тоже немного выпью, хотя спиртного не люблю. Но она не очень хмельная…

Они сели к столу, Николай Васильевич выпил этого пахнущего медом и горечью травы напитка; ему любопытен был Андрей, они проработали вместе ночь, — стало быть, этот чернявый, крепкий и подвижный парень причастен к той радости, которую получил Николай Васильевич от трудов, и это приближало к нему Андрея.

— Очень рад, Николай Васильевич, что вы ко мне зашли. Ужасно хотелось с вами поговорить.

— О чем?

— Да есть о чем, — в черных глазах Андрея заметались золотистые лучики. — В другой раз вас и не подхватишь. В Москве тем более. А здесь мы сидим с вами друг против друга, чай пьем, — вот вам, пожалуйста, преимущество провинции… Собственно, меня, Николай Васильевич, интересует один вопрос. Но прежде чем его задать, я хотел бы изложить одну любопытную историю из собственной биографии, иначе будет непонятно…

— Надеюсь, история краткая, — улыбнулся Николай Васильевич.

— Договорились! — воскликнул Андрей и, растопырив пальцы, ввел пятерню в спутанные волосы. — Значит, так. Я кончаю институт и получаю направление на уважаемый всеми большой завод. Отдел кадров находит мне местечко, скажем прямо, не совсем по моей специальности и с окладом в девяносто ре в месяц. И тут я себя спрашиваю: как же так? Я, Андрей Ризодеев, потомственный работяга: один род наш из литейщиков, другой из рудокопов… Вот, доложу вам, была специальность! Силенку надо было иметь дай бог, и не только самому, а и всей семье. Руду у нас так добывали: копали дудки — колодцы без срубов — в сажень глубиной, а над дудкой ворот ставили. Рудокоп в яме ковыряется, бадейку насыпал, сигналит, а жена его да дети ворот крутят, бадейку вытаскивают. Ну, это еще не худшая работа была. Кто проштрафился — в углежоги. Там, в лесах, потяжелее было… Ну, я не об этом. Обиделся я, Николай Васильевич. Как же, думаю, так, получаю я инженерский диплом, столько учился, и кладут мне — девяносто ре в месяц, когда я на заводе в два раза могу заработать больше, не имея даже серьезной специальности. Тогда я встречаю такого же сердитого, как и я, и он мне преподносит урок политической экономии. Он мне поясняет, что на заре промышленной эры, да и в ее расцвет, более других ценился труд тех, кто обладал инженерным, то есть интеллектуальным, мастерством, а ручной был дешев. А вот в эпоху научно-технической революции, когда главные трудоемкие процессы давным-давно делает техника, более всего ценится ручной труд. И выдает мне этот научный кадр подтверждающие данные по всему миру. А после такой теоретической подготовки он мне говорит: «Хочешь жить нормально, топай в погрузконтору, там тебя схватят обеими руками. Нанимайся грузчиком и благодари инженеров, что они до сих пор не придумали, как машинным способом выгружать из вагонов сахар. Думаю, что в ближайшие двадцать пять лет они этого и не придумают». И я потопал. Это было, Николай Васильевич, удивительное житье-бытье. Поселился я у своего друга, нас объединила не только совместная работа, но и некоторая общность вкусов; он, как и я, не любил алкоголя, много читал и бредил путешествиями… Скажу честно, поначалу было тяжко, думал, не выдержу, брошу. Я ведь вон какой здоровый, а все равно по утрам едва вставал. Но мой друг был не только теоретиком, но и обладал опытом. Он учил меня, как приводить себя в порядок, как снимать усталость по системе йогов. Проработал я шесть месяцев, и на книжке у меня ровненько одна тысяча. И друг мой сказал; «Все, Андрюха, увольняемся. Не бойся, нас в любой час назад примут. Дорога зовет, май на дворе». И двинулись мы с ним путешествовать. Пицунда, Ялта, Одесса… Особенно не шиковали, но жили свободно. «Старик, — говорил он мне, — человек должен себя баловать в жизни. Мы никого не обманули, не украли, мы честно заработали свои деньги и честно тратим их, чтоб получать удовольствие. Прекрасно, что в тебе нет духа наживы. Никто из нас не жаден на барахло. Нам не нужна частная собственность. Только удовольствие от хороших книг да прекрасных спектаклей и созерцание природы… И с совестью, старик, у нас спокойно. Пока еще ни один из живущих на земле не осуществил того, на что способен. Даже гении признавались б этом». Я его спрашивал: а кто мы? Он отвечал: «Мы — жертвы научно-технической революции. А жертвы всегда достойны жалости и уважения»… Вот так, Николай Васильевич. Вполне возможно, что таким путем я бы мог прожить долго и счастливо. Мой приятель существует эдаким манером уже четвертый год. Да, забыл я сказать о нем самое главное — он специалист по подъемным механизмам…

— Ну, что же ты бросил это житье? — с любопытством спросил Николай Васильевич.

— А вот в этом вся штука. — Андрей встал, он был широк в плечах, гибок, но бесформенный серый свитер скрадывал линии его фигуры; Андрей прошелся по комнате, словно разминаясь, и неожиданно сел верхом на пушку. — Как-то вечером — звонок в дверь. Иду открывать, на пороге — Антон Петрович Шергов, собственной персоной. Он ведь с моим батей с детства рос, как говорится, по нашей улице собак гоняли. Ну вот, заходит он к нам и просится: «Пусти, Андрюха, по-земляцки переночевать, министерство гостиницу забыло заказать». Посидели вместе, поужинали. И, честно говоря, я ему поверил — он только на ночлег. А утром, когда кореш мой ушел, он мне так жалобно: «Выручи меня, парень. Ну, позарез на завод инженеры твоего профиля нужны. Взять негде. Маловато вас выпускают, да и всех большие заводы расхватывают. Сам в толк не возьму, как с тобой такой нехороший случай при распределении вышел… Подсоби. А?» Я ему: «Завязал, Антон Петрович, со своей профессией». — «А ты развяжи, — говорит. — Я ведь специально тебя просить приехал»… Ну, что тут скажешь, а?

«Похоже на Антона», — подумал Николай Васильевич, улыбнулся и сказал:

— Любопытно. Но к чему?

— А вот к чему, — Андрей вскочил, прошел быстро по комнате, половицы поскрипывали под его ногами, неожиданно Андрей уставился на Николая Васильевича, решительно сказал: — Слушок прошел по заводу: мол, вы директора собираетесь снимать. Верно?

Николай Васильевич медленно отодвинул от себя пустой стакан, сказал:

— Спасибо за мед, за чай.

— Не хотите отвечать, — усмехнулся Андрей. — Понятно… Но я вам вот что хочу сказать, Николай Васильевич: если бы у нас директоров тайным голосованием выбирали, то Шергов наивысшее число голосов бы получил. Тут директоров на заводе много сменилось. Разные были. Но Антон Петрович особый человек. Пошуметь любит, много других слабостей, но всегда помочь готов. А у нас это многого стоит. Небось вам, наверное, смешно, что я его защищать кинулся?

— Ну почему же. Ваше право…

— Права не у меня, — горячо перебил Андрей. — Если бы у меня были, я Антону Петровичу всеми силами бы помог. Всеми силами!

Николай Васильевич встал и улыбнулся Андрею:

— Еще раз спасибо за чай. Ну, а мне пора…

— Да, да, конечно… Пойдемте, я вас провожу.

17

Снилась большая лохматая собака, скорее всего пудель, она курила сигарету, перекатывая ее длинным языком в пасти. Проснулся от телефонного звонка, но вскочить сразу с постели не смог, удивлялся сну: «Вот же чертовщина!», тут же развеселился, а телефон надрывался длинными, призывными звонками; Николай Васильевич встал, подошел к письменному столу.

— Да, слушаю.

Раздался сердитый голос телефонистки: «Москва, говорите», и не успел он опомниться, как услышал Машу:

— Ну, наконец-то. Кое-как тебя нашли. Здравствуй.

— А сколько сейчас времени?

— Что, у тебя нет часов? Половина первого.

— Здорово я поспал, — сказал он, сладко потянулся и только тут сообразил — разговор получается нелепый; Маша прежде никогда не звонила ему в другие города, да она и не знала, что он в Высоцке, уехал, и все, — значит, разыскивала через службу, — и тут же испугался: — А что случилось?

Но она не ответила, она спросила:

— Ты когда вернешься?

— Скорее всего, завтра.

— Тогда все в порядке, — строго сказала Маша. — Важно, чтобы ты был в воскресенье. Дело в том, что твой сын женится.

— Митька? — ахнул он.

— Ах, ты еще не забыл его имени, — насмешливо произнесла она.

Но он пропустил мимо ушей ее насмешку:

— Уж не на этой?.. Не на Настеньке?

— Вот именно. В воскресенье ты станешь ее свекром, а она твоей снохой… Это так называется, запомни. Имей в виду, что тебе предстоит познакомиться с целой кучей новых родственников. И еще я хочу тебя предупредить: возможно, через год ты — станешь дедушкой.

— А, черт! — вдруг выругался он. — Да оставь этот тон. Дай-ка мне опомниться… Ты что, не могла ему объяснить, что только идиоты женятся на третьем курсе?

— Ты тоже женился на третьем курсе.

— Возможно, но я не был маменькиным сынком.

— А чьим же ты был?.. Ну ладно, хватит болтовни. Я тебя предупреждала, что не могу с ним справиться. Ты не обратил на это внимания. Теперь уж поздно. Мы поставлены перед фактом. Я сама узнала три дня назад, что они месяц как подали документы в загс… Так, пожалуйста, вернись к воскресенью, если хочешь хотя бы посидеть на свадьбе сына. Между прочим, некоторые любящие родители дарят подарки молодоженам.

Она замолчала, и он не знал, что говорить; он вдруг растерялся — вот уж к чему он действительно не был подготовлен; так далеко в последнее время отстояла от него семья, он только присутствовал в том доме, где рос его сын; а ведь было другое, было, когда он торопился со службы домой, чтоб забрать Митьку и Машу и выехать с ними за город, да мало ли что было, да ушло… а вот теперь и Митька уйдет…

— Да как же это так, Маша? — тихо, печально проговорил он.

Она помолчала и неуверенно спросила:

— Что ты… сказал?

— Я говорю: как же это так?

Она опять долго не отвечала, и он вдруг понял: она плачет, вроде бы и не было слышно всхлипов, да и ничего не было слышно, но Николай Васильевич теперь не сомневался — Маша плакала, и он представил, как она стоит понуро у телефона, зажав ладонью трубку, чтобы он не мог ничего услышать, и слезы текут по ее лицу, смывая краску с ресниц.

— Ты что? — почему-то шепотом спросил он.

И она так же шепотом ответила:

— Ничего…

И тут же торопливо и резко проговорила:

— Так ты, пожалуйста, приезжай, — и сразу же послышались гудки отбоя.

Он очнулся, когда почувствовал — мерзнут ноги, вскочил с постели босиком и стоял не на ковре, а на линолеуме, прижимая рукой телефонную трубку. Резко отодвинув от себя аппарат, будто все зло было в нем, проговорил в досаде:

— Ну, что ты будешь делать! А?!

Сунув ноги в тапочки, он пошел на кухню, взял стакан и жадно выпил холодной воды, прямо из-под крана, потом закурил и зашагал по комнате, пытаясь обдумать сообщение Маши, но думать оказалось не о чем. Митька, волосатый парень в джинсах, гитарист, студент, его сын, — женится, вот и все; это так же естественно, как и то, что и он в свое время женился, пришла пора, и с этим ничего не поделаешь, это надо принять как должное, как факт… Все-так, если бы это касалось только Митьки, только его судьбы, а ведь такое событие и для Николая Васильевича — рубеж, да немалый, все же он становится отцом женатого сына, и пройдет год, — тут уж не просто Машина шутка, — и станет Николай Васильевич дедом; такая, как Настя, не задержится, обязательно поспешит, она вся готова к этому, ей да не рожать. Вот какой рубеж, вполне реально ощутимый, и если прежде он лишь в шутку мог сказать: «Ну, мы-то старики», то теперь какие уж шутки, когда вот-вот и горизонт станет виден… А Маша? Для нее-то все это выглядит еще хуже: растила, растила Митьку, весь свет в окошке — а тут пришла другая и прибрала к рукам, теперь она хозяйка, а ты сиди в углу и не перечь, не влезай в чужую жизнь, да, да, теперь это не твоя, а чужая жизнь, чужая…

«К черту все это», — сердито думал Николай Васильевич, пытаясь отрешиться от нахлынувших мыслей, быстро прошел к письменному столу, снял трубку, вызвал диспетчера, тот доложил: цех работает нормально, было несколько небольших сбоев, но дежурные наладчики их устранили; ему сразу сделалось легче, и он решил: «Ну что же, надо сегодня же в ночь и уезжать…»

В три часа был митинг, Николай Васильевич сказал несколько слов, поздравил тех, кто строил этот цех, и тех, кто будет в нем работать. Шергов выступать не стал, — достаточно, мол, и речи Николая Васильевича. Слово взял Ежов, говорил он весело, шутил, подмигивал, и выходило по нему, что цех этот и строился так же весело и легко, все тут жили в мире и согласии; речь его нравилась слушавшим, они дружно смеялись его шуткам, аплодировали, и даже Шергов шепнул Николаю Васильевичу с восторженной усмешкой:

— Ну и враль!

Ведь это же был праздник, пуск, а праздник и должен быть веселым, зачем же его портить и вспоминать, как ругались здесь до хрипоты, срывали нервы и душу, ведь в конце-то концов цех работает, вон они, готовенькие колеса, и попробуй сейчас кто-нибудь скажи, как тут было тяжко людям, — нет, таких речей бы никто не понял.

Когда митинг был закончен, не торопясь прошли вдоль всей линии, и приятно так было идти и слушать ровный гул машин, он казался умиротворенным; потом вышли на заводской двор, не спеша покурили, сели в машины и поехали в городской ресторан под названием «Березка», на товарищеский ужин. В зале накрыт был один длинный стол, и поперек него стоял небольшой — для начальства, туда и повел Николая Васильевича, подхватив под руку, Ежов, мимо парадно одетых людей, стеснительно жавшихся к стенкам.

По правую руку от Николая Васильевича сел Шергов с Надей, она радостно улыбнулась Николаю Васильевичу, как своему, на ней был тот же синий шерстяной костюмчик, что и в первый день их встречи, только на высокой ее, ровной шее висела золотая цепочка с янтарным кулоном; жгучие глаза Нади радостно светились, — видимо, ей нравилось сидеть вот здесь, рядом с Шерговым, во главе стола; а слева сел Ежов, он тоже был с женой, она была под стать мужу — кругленькая, сбитенькая, волосы на голове были уложены в замысловатую башенку, отливали красной медью, платье так обтягивало ее упругое тело, что казалось, вздохни она поглубже, и треснет это платье по швам.

Когда все расселись за столом, Ежов склонился к Николаю Васильевичу:

— Вы поведете или…

Произнес он эти слова для вежливости, и без них было понятно — Ежов чувствовал себя хозяином застолья, он и оделся-то соответственно — в черный костюм с белым платочком в кармане.

— Или, — с улыбкой ответил Николай Васильевич, и Ежов тотчас согласно кивнул и объяснил:

— Без тамады у нас нельзя. А у меня опыт. Но первый тост — вам, Николай Васильевич, вы уж тут как хотите, а вам. Так что готовьтесь, — и с этими словами он встал, одернул пиджак и, выждав, когда умолкнет шум за столом, сказал зычно: — Ну, все налили?.. Тогда начнем. Что же, дорогие товарищи, все речи были сказаны, все, так сказать, словесно отмечено, и настала пора потрудиться за столом. Первый наш тост мы отдадим гостю… Прошу прощения, оговорился, потому что не можем мы теперь Николая Васильевича назвать гостем, он сам вчера встал к штурвалу и повел наш корабль, и потому назовем мы его капитаном, ему и первый тост…

За столом дружно зааплодировали, а Шергов рядом рассмеялся:

— Вот златоуст!

Николай Васильевич поднялся, пожелал всем здоровья, успехов; чувствовал он себя неловко, сколько ни приходилось ему выступать на банкетах, так и не привык; совещание или собрание — другое дело, а здесь — застолье, столько глаз на тебя смотрят, как стоишь с рюмкой, готовясь выпить. Он постарался сказать покороче, это понравилось, крикнули «ура!», выпили. Шергов захмелел с первой же рюмки, раскраснелся, повернулся к Николаю Васильевичу.

— А ты, Николай, бог! — с искренней восторженностью произнес он, сжимая в кулаке вилку с наколотым на нее маринованным грибом; видимо, чтобы больше не путаться в этих «вы» и «ты», Шергов решил перейти на интимный тон. — Ты мне поверь. Я зря не похвалю, хоть пытай… Но как ты вчера, а?! Будто музыку вел. Эх, Николай, какое это счастье так уметь работать, какое счастье. Я перед хорошей работой на колени в ноги упаду, лоб расшибу — не стыдно, радостно. Давай за тебя выпьем, сепаратно, а?

— Да ты закуси, — мягко сказала Надя и повела его руку с вилкой к его рту; он механически сжевал гриб, и Надя быстро пододвинула ему тарелку с закуской: — Поешь, потом выпьете. Николай Васильевич подождет…

— Ну да, ну да, — покорно согласился Шергов и стал закусывать.

А Николай Васильевич оглядывал стол и все думал, думал о Митьке; мысли о сыне не покидали его с тех пор, как позвонила Маша, и сейчас он размышлял: «Надо ведь свадьбу… Даже не узнал, что они там решили: в ресторане или дома?» — и тут же вспомнил, как Шергов был у него распорядителем на свадьбе, а хороший же стол тогда накрыли: бутерброды, печеная картошка, селедка к ней и водка. Было весело, и Шергов был весел, всклокоченный, старался всех смешить; ему захотелось напомнить об этом Шергову, он повернулся к нему, заметил, как Шергов нежно гладит Надю по руке, отвернулся и опять оглядел стол. Ежов уловил этот его взгляд, истолковал его по-своему, склонился к Николаю Васильевичу, доверительно зашептал:

— Вы не беспокойтесь, Николай Васильевич, порядок будет полный. Опыт есть, такие обеды без всяких эксцессов проходят. У меня тут на всякий случай несколько дружинников сидят и, кроме минеральной, — ничего. Им на потом оставлено… Так что, если кто переберет, его тихо, тихо, на дежурную машину и домой, баиньки… Ну что же, надо бы сразу и по второй!

Он тут же легко поднялся, постучал вилкой по стакану, за столом смолкли разговоры, и Ежов сказал:

— По русскому обычаю за первой вторая бежит. Вот под эту самую вторую пусть и промолвит доброе слово уважаемый наш директор Антон Петрович Шергов…

Шергов вздрогнул, он не ждал, что Ежов назовет его, смущенно крякнул, а Надя, пока аплодировали, быстро поправила ему съехавший набок галстук. Шергов встал, по привычке растопыренными пальцами потрогал очки и тут же вскинул руку, провел ладонью по волосам.

— Конечно, праздновать надо, — сказал он. — Кто спорит? Все же вон какой цех заработал. Только ведь он и раньше мог… Так я за то хочу выпить, чтобы мы не только «ура» друг другу кричали, а и про совесть помнили. Вот за это, товарищи!

Он выпил стоя, одним махом и сел, а Ежов, чокнувшись с Николаем Васильевичем, весело подмигнул:

— Ну, хоть так сказал, и ладно. А то, думал, он и здесь всем врезать начнет. — Он выпил, вытер салфеточкой губы, эдаким мягким движением, будто промокашку к бумаге приложил. — Я ведь его, подлеца, люблю. Только ему пообтесаться надо бы. Вы, что ли, на правах старой дружбы помогли бы ему. Ну, пусть поедет на какой-нибудь передовой завод, поживет там, поглядит, наберется ума-разума. А можно и за границу. Очень, между прочим, нашему брату такие поездки помогают. Перспективу понимаешь. Опять же — сравнение. Конечно, у них — свое, у нас — свое, а все же… А вот интересно, я в Швецию приехал. Ну, про то, как они дома строят, это по всему миру пошло. Про архитектуру их я давно наслышан был. Правда, такое дело не для нас. У нас — массовая застройка, нам миллионы селить надо, жилищные условия создавать, а у них каждый себе персонально строит и может всякие сближения с природой позволять. Но не в этом дело. Приезжаю на стройку и что вижу? Никакого складирования стройматериалов. Прямо с машин блоки кран цепляет и на верхние этажи тянет. Как же, спрашиваю, вы без всяких запасов работаете? У нас такой закон — сначала материалы завези, а потом уж строй. А у вас, спрашиваю, выходит наоборот? Отвечают: нам запас не нужен, нам все время материалы завозят точно по времени. Спрашиваю: ну, а если не подвезут, машина, допустим, сломается или что-нибудь с водителем, выходит, стройку останавливай? Отвечают: не подвезут, — значит, фирма-поставщик будет платить неустойку. Вот и весь разговор. Ну, послушали мы это, посмотрели, и один товарищ, очень, я бы сказал, солидный, из нашей делегации, мне и говорит: вот видишь, как все разумно, и материалы на воле не лежат, и разгрузка прямо с машины на этажи, экономия какая, да и площадка не нужна, а в городских условиях это большое значение имеет. Перенимай, говорит, опыт, мы поддержим. Все вроде правильно, а чепуха, потому как этот товарищ оторван от жизни. И такой опыт нам не годится. Сколько бы мне транспортная контора или завод-поставщик неустойки ни заплатили — плевать я на это хотел, если я дом к сроку не сдам. За эти деньги, что я получу, меня никто ни по головке не погладит, ни по шее не даст, а вот если я план по строительству не выполню… Тут уж будь здоров! Так уж лучше я сначала материалы завезу и буду спокоен. У нас свой опыт, у них — свой. Правда, кое-что я там для себя усмотрел. Вот, скажем, управленческая техника. Сейчас и я себе в кабинет магнитофон поставил, если мне кто серьезный звонит, а меня нет, может на магнитофон через телефонную трубку наговорить, а я потом послушаю, очень удобно. И все же нашему брату такие поездки помогают. Антону обязательно надо…

Ежов еще что-то продолжал говорить, но Николай Васильевич уже не слушал; оркестрик на эстраде заиграл, многие пошли танцевать, и среди танцующих Николай Васильевич увидел Наташу и Андрея.

Николай Васильевич перевел взгляд на длинный стол и нашел Павла, он сидел, повернув стул к себе спинкой, и, сложив на нее руки, задумчиво наблюдал за танцующими. А ведь есть что-то общее между Наташей и Настенькой, не внешнее, нет, более глубинная связь… Та длинноногая девчонка, на которой женится Митька, так же вот, как и Наташа, независима, и в этой-то спокойной независимости таится особая сила, Митька и пикнуть не успеет, как его поведут за собой на веревочке, да так и будут вести всю жизнь. Зачем он об этом думает? Будто его когда-либо самого тревожило: а что такое любовь? Ему и некогда было размышлять об этом, просто был такой день, когда пришла к нему Маша, стояла на фоне окна, тоненькая, стыдливо и зябко защищаясь согнутыми руками, и скомканное платье лежало на полу — это любовь? Или, может быть, режущая, неутихающая боль в ночном бессонном поезде? Кто может на это ответить?.. А Ежов все бубнил что-то в ухо, и Шергов, перебивая его, рассказывал, но Николай Васильевич, не слушая их, спросил:

— Я смогу уехать ночным поездом?

Ему не успели ответить, он увидел совсем рядом лицо Наташи, ее синие глаза, улыбку, ломающую по уголкам тонкие губы, и веселый шепот:

— А вы со мной не хотите потанцевать?

Ох, как давно он этим не занимался, ох, как давно, да и студентом не часто ходил на танцы, но когда он стал аспирантом, а потом младшим научным сотрудником у Поповского — вот тогда они всей лабораторией часто ходили отплясывать твист, и у него получалось не хуже других, он подвижен, худощав…

— Хочу, — сказал он и встал.

Наверное, на них смотрели с любопытством, он танцевал с удовольствием, и Наташа была хороша. Обидно, что он не знал ее раньше, когда жив еще был Юрий Сергеевич… Музыка кончилась.

— Ну ничего, мы еще с вами станцуем, — сказал он.

Он повернулся к столу и увидел, как Шергов, размахивая вилкой, что-то кричал Ежову, и Надя пыталась ухватить Шергова за руку; жена Ежова, подбоченясь, покачивала головой. Николай Васильевич быстро прошел к ним.

— О чем спорим? — спросил он.

— Да ты послушай этого делягу, — возмущенно ответил Шергов. — Давай, говорит, наградные оформлять за цех… Да за что же его награждать, а?

Ежов сидел спокойно и ответил спокойно:

— Ну, зачем такой шум? Не хочешь представлять — не надо. А я своих представлю, вот и посмотрим, как ты запоешь, когда мои получат награды, а твои нет.

— Да он еще и оскорбляет! — воскликнула жена Ежова, стараясь вступиться за мужа, голос у нее оказался тоненький, почти писклявый. — Мы всегда к нему всей душой, а он такие слова, такие слова, прямо совестно…

— Вот видал, укуси их! — внезапно рассмеялся Шергов и махнул рукой. — Ладно, не будем праздник портить, потом разберемся… — И тут же обратился к Николаю Васильевичу: — Сейчас позвонили: будут билеты на ночной, — и смущенно поправил очки, добавил тихо: — Просьба у меня, Николай, перед отъездом загляни к нам с Надей домой…

18

На квартире Николай Васильевич нашел записку от Софьи Анатольевны: «Коленька, дорогой! Сделай для меня услугу: я решила немедля поехать в Москву, так возьми меня с собой. Вещички я уже собрала, и стоит тебе меня кликнуть, как я буду готова»; он тут же позвонил диспетчеру, чтоб заказал не один билет, а два, и велел заехать в «Гайку» за Софьей Анатольевной. До поезда оставалось еще два с половиной часа, значит, он успеет заскочить к Шергову, как тот просил.

Шел дождь, огни за стеклами машины расплывались мутными пятнами, и было трудно угадать, какими улицами они едут; наконец шофер остановил; Николай Васильевич угрелся в машине и, когда отворил дверцу, услышал, как плещут струи по асфальту, зябко передернулся — не захотелось выходить в мокрую темень; на крыльце пришлось долго ждать, пока откроют, и холодные брызги попадали ему на лицо.

Надя пропустила его вперед, молча ждала, пока он вытирал платком щеки, снимал плащ, от нее пахло валерьянкой; Николай Васильевич пригладил ладонями волосы и спросил:

— Что, нездоровится?

— Антон приболел, — тихо ответила Надя. — Сердце… Врач был, велел полежать. Перенервничал он.

— Что же, он всегда такой нервный?

— Да что вы, Николай Васильевич, он очень выдержанный был. Его прежде рабочие «Тихоней» называли. Ну, требовал, ясное дело… Это он все из-за нового цеха. Прямо ужас, что с ним сделалось за последние-то месяцы. А сегодня… Он ведь сутки не спал. Пришел на рассвете, даже не прилег, все ходил и курил, и так до самого митинга. Всё, говорит, кранты мне, полная я бездарность… Да что он за это директорство держится? Мне он нужен, а не чин, по мне пусть хоть бригадир, лишь бы здоровье было… — Глаза ее наполнились слезами, она тяжело задышала, стараясь себя сдержать.

— Ну, ну, — успокаивающе произнес Николай Васильевич и мягко взял ее за локоть.

Она ладошкой вытерла глаза и повела его в комнаты; они миновали горницу, Николай Васильевич скользнул взглядом по стене над диваном, свет ровно падал на фотографию Маши, она шла по улице в легком пальто, и Николай Васильевич подумал: «Это весной», — на фотографии не было ни деревьев, ни неба, только Маша, а за нею стена дома; нет, улыбка у нее была вовсе не ироничная, а приветливая, словно Маша радовалась весеннему солнцу… Николай Васильевич вслед за Надей прошел в спальню, Шергов лежал на широкой деревянной кровати рядом с массивным полированным шкафом, был он без очков, и потому осунувшееся лицо его со слабыми веками казалось беспомощным, он и сказал тихо, словно извиняясь за свое такое состояние:

— Ты садись, Николай, вот сюда. Видишь, как вышло-то…

Николай Васильевич сел на стул рядом с кроватью; Надя ушла, видимо решив, что им надо побыть вдвоем.

— Ты, если хочешь, кури, — сказал Шергов. — Это можно, мне не повредит, — он слабо усмехнулся, усы его дернулись вбок. — Ну скажи, какой я дурак… Ну чего прицепился к Ежову? Просто нервы у меня знаешь как до предела натянуло? Ничего, мы тут утрясем свои дела. А тебе, Николай, спасибо. Очень ты нам помог…

— За что спасибо? Работа…

— Э-э, не скажи… Я ведь знаю, кто как работает. К нам больше поорать приезжают, а потом докладные строчат. Да я не об этом хотел… — Он замолчал и смущенно потеребил усы, потом потянулся к тумбочке, взял с нее очки, надел, хотя они и не нужны ему были сейчас, но, видимо, в них он чувствовал себя уверенней, и Николай Васильевич догадался: Шергов что-то хочет ему сообщить или попросить, да, видимо, не решается, и Николай Васильевич стал терпеливо ждать.

— Ужасно курить хочется, — наконец жалобно протянул Шергов, — да боюсь. — И вдруг почти без всякого перехода заговорил быстрей: — Ты извини, мы тут посылочку Маше приготовили, если не трудно… Надя даст, яблоки, сало… Маша любит… — И совсем уж смутился, досадливо крякнул и замолчал.

А Николай Васильевич вдруг вспомнил: у них иногда в доме появлялись яблоки, те самые, что еще мать в шутку называла «антоновскими», и чесночное сало со шкуркой, какое изредка приносил им в дом в студенческие годы Шергов; Николай Васильевич думал — Маша покупает все это на рынке, а выходит, все эти годы Антон Петрович писал Маше, посылал ей яблоки и сало, а Николай Васильевич ничего этого не знал.

— Передам, — сказал он. — А почему так робко просишь?

— Так ведь, — и Шергов неожиданно покраснел. — Ну, в общем… Я про ваши-то нелады знаю. Да и все знаю. У нас с Машей двадцать лет переписка…

— Зачем?

— Как зачем? — удивился Шергов. — Дружим мы с ней…

— Как? — переспросил Николай Васильевич.

— Дружим, говорю. Еще с тех пор, со студенческих лет, — и мягко улыбнулся. — Исповедуемся в письмах, в привычку уж вошло. Знаешь, без этого трудно бывает. Нужно, чтоб был человек на стороне, которому все без утайки можно открыть. Очень она нам хорошие письма пишет, очень… И Надя их любит. Ты, конечно, извини, если что не так. Я в чужие семейные дела встревать не люблю, я вот и Наде сказал: может, неудобно его просить насчет посылки, да она меня убедила. Все-таки, говорит, у них сын женится. Гостинец на свадьбу…

— Ты и это знаешь?

— Она же звонила, тебя сегодня разыскивала… Фу, какой разговор неловкий, мне даже жарко стало…

— Ничего, — задумчиво протянул Николай Васильевич. — Ничего… Только что же это ты с ней переписывался, а ко мне все эти годы и не заглянул?

— Это уж другое дело… С Машей мы еще и до тебя друзьями были. А ты?.. Ну, то тебя в Москве нет, то ты — начальство. Иногда я на тебя из зала заседания смотрел, как ты в президиуме сидишь, а подойти не решался. Не то чтоб я робкий, нет. А вдруг тебе не до меня, а я буду думать: вот зазнался мужик… Да ведь и ты меня к себе ни разу не призвал. Но обиды у меня нет. Ты не подумай. Это я так, к слову… Понимаешь?

— Понимаю. Ну что же, посылку возьму, не беспокойся. Пора мне, Антон. Ты в Москве все-таки заходи, я рад буду.

— Хорошо… Я зайду.

Николай Васильевич пожал ему руку, скользнул взглядом по комнате, — на спинку стула подле шкафа был повешен черный выходной костюм Шергова, а сверху брошен галстук с пальмочкой и двумя зигзагообразными линиями, изображающими морские волны.

— Будь здоров, Антон, — сказал Николай Васильевич и пошел из комнаты.

На квартире его ждали Софья Анатольевна, Наташа и Павел, у всех троих были замкнутые лица; видимо, тут разыгралась какая-то не очень приятная сцена. И чтобы не дать им возможности пожаловаться друг на друга, Николай Васильевич поторопил:

— Надо спешить. Дорога сейчас мокрая, как бы не опоздать к поезду…

Дождь усиливался, за ветровым стеклом свет фар высвечивал лишь небольшое пространство шоссе, и потоки воды дымились в лучах, стушевывая даль; за границами этих дымных полос стояла непроглядная тьма; ехали молча. Николай Васильевич закурил и включил приемник, повертев ручку, нашел музыку, мелодия была спокойная, приятная. Николай Васильевич прикрыл глаза, расслабился и только сейчас почувствовал, как устал за дни командировки; впрочем, и приехал-то он сюда замотанным. Но отдыха не предвиделось, нет, сейчас обрушатся на него в Москве тысячи дел… Ну, что будет, то будет — зачем же сейчас об этом думать, и, чтобы отвлечься, он стал вспоминать дорогу, по которой ехал в Высоцк со станции в первый день; леса с золотистыми листьями, клочья зеленой травы и неправдоподобно воздушные шапки снега на опушках и полянах; да, тогда в ночь выпал снег, вот ведь, кажется, как это было давно, а на самом деле прошло всего четыре дня, совсем крохотный отрезок времени. Он знал: пройдут недели, месяцы, и срок этот покажется кратким мигом, — ну, был, мол, в его жизни такой случай, ездил в небольшой городишко Высоцк пускать цех.

Они разгрузились возле перрона. Павел сбегал к начальнику, взял заказанные билеты, и, как только он вернулся, подошел поезд, и тут Софья Анатольевна ахнула, повернулась к Наташе, порывисто и неуклюже — ей мешал мешковатый плащ — прижала Наташу к себе и громко, тяжело всхлипнула:

— Ой, девочка, прости ты меня! Прости, Наташенька… — и торопливо стала целовать ее в мокрое лицо. — Деточка моя, деточка.

— Ну что вы, что вы, — отвечала Наташа. — Ну не надо, — и голос у нее задрожал, она прижалась к щеке Софьи Анатольевны, проговорила: — Я вам писать буду. Вот увидите…

— Правда? — недоверчиво сквозь слезы спросила Софья Анатольевна.

— Правда.

Поезд остановился, звякнул железом, надо было спешить, он стоял на этой станции две минуты, вагон их был впереди, пришлось пробежать с вещами, Николай Васильевич едва успел прижаться губами к щеке Наташи, пожать руку Павлу; едва он вошел в коридор вагона, как поезд, тронулся, на какое-то мгновение он еще успел увидеть на мокром перроне Наташу и Павла, они стояли, касаясь друг друга плечами, махали руками, и вот уж замелькали мимо освещенные тусклыми фонарями пристанционные постройки.

Николай Васильевич перенес вещи из коридора в купе, помог снять плащ Софье Анатольевне, она опустилась на диван, тяжелые плечи ее вздрогнули раз, другой — она боролась с рыданиями; Николай Васильевич знал: в таких случаях не надо утешать, и он пошел к проводнице спросить чаю.

— Да вы что? — хриплым шепотом проговорила проводница. — Скоро уж час ночи, а вы чай.

— У меня больная женщина, — тихо проговорил Николай Васильевич, — под дождем промокла.

Проводница подумала и сказала:

— У меня в термосе есть, сейчас принесу.

Едва успел он вернуться в купе, как она и вправду принесла два стакана чая; рука у Софьи Анатольевны дрожала, но она все-таки успела отпить несколько глотков, лицо ее осунулось, глаза потускнели, и она будто бы уменьшилась в объеме, не было более той величественности; он взял ее пухлую руку, погладил и сказал:

— Все будет хорошо… Вон сколько дел у вас в Москве. Надо издать сочинения Юрия Сергеевича, все систематизировать. А вы в этом — главное лицо.

— Ох, Коленька, — вздохнула она. — Не понимаешь ты.

— А что там понимать? Все равно бы я вас из Высоцка насильно вывез. Работать, Софья Анатольевна, надо, работать. — И когда уж он это произнес, то и сам почувствовал, с каким фальшивым бодрячеством прозвучали слова, и ему стало неловко.

— Нет, Коленька, не понимаешь…

— А что же я должен понимать?

Ее серые глаза опять стали наполняться слезами.

— Одиночество… Его нельзя со стороны понять. В него окунешься, тогда только поймешь. Это похуже, чем волк на морозе. И не так завыть можно, лишь бы кто откликнулся, кто бы хоть капельку участия подарил…

Она замолчала и посмотрела мимо него, за окно; по темному стеклу стекали дождевые капли, вспыхивали в свете настольной лампы, вздрагивающей на столике от движения поезда. Холодное осеннее пространство простиралось за окном в мокрой темноте, и Николай Васильевич вздрогнул от страха, он был мгновенный, стремительно возник и исчез, оставив ссадину на душе. Странный безотчетный страх… Николай Васильевич отвернулся от окна и жадно отпил несколько глотков чаю.

— Ложитесь-ка вы спать, милая, милая женщина, — проговорил он.

— Хорошо, — покорно сказала она.

Он вспомнил, что у него есть в бумажке таблетки снотворного, предложил ей, потом полез на верхнюю полку; она уснула быстро, он понял это по ее тяжелому дыханию, а он лежал, запрокинув руки за голову, и смотрел в потолок вагона, по которому изредка пробегали мутные отсветы.

Вот и кончилась его поездка в Высоцк, она не была зряшной, как это у него случалось порой, в этой поездке был свой итог — там, за лесами, в ночи горел огромными окнами цех, и этот цех чувствовался Николаем Васильевичем как живой организм. Довольный этим ощущением, Николай Васильевич прикрыл глаза, но тут же подумал, что не довел все-таки в Высоцке дело до конца, так и не везет готового решения о Шергове.

«Что же делать с директором? Завод ведь только наново рождается… Рука ему нужна. Рука… Чья?» И чем больше он думал об этом, тем неразрешимее казался вопрос. Конечно, можно поискать по металлургическим заводам и найти среди начальников цехов, а то и главных инженеров крепкого, знающего автоматику парня, причем такого, что быстро все возьмет в руки, не будет распускать нюни, все подчинит производству, но ведь вот беда: опыт уже показал, что такие парни, которым любой завод — только завод, ни город, ни место, ни леса, ни небо, — цехи да линии, — на какое-то время выправляют дело, а потом с завода доносится лязг механизмов, не способных более набрать новые темпы, и в этом лязге глохнут человеческие голоса. Об этом был серьезный спор у них на совещании в главке, вроде бы и не деловой спор, он вспыхнул в перерыве, но, видимо, так задел всех, что уж не могли остановиться. Ох эти железные мальчики, о которых предупреждал еще Поповский, что-то их многовато появилось за последнее время. Найти такого? Нет, для Высоцка, где так тесно связаны меж собой люди, подобный вариант непригоден. И все же: как быть с директором?

Николай Васильевич попытался представить завод без Антона — и, к удивлению своему, не смог. Да, Шергов был нервозен, суетлив, не подготовлен инженерски к таким цехам, как колесопрокатный, но нечто большее стояло за ним; вокруг него теснилось множество людей, самых разных, даже Маша. «Дружим мы с ней…» Шергов сказал это с откровенной простотой, а Николай Васильевич удивился, потому что считал это слово «дружим» детским; да и в самом деле, как это взрослый мужик может сказать о женщине: «мы дружим»? Лексикон школьников… Но ведь они дружили, другого-то слова и не подберешь, вот почему он удивился, и даже зависть шевельнулась в нем. Так что же все-таки делать с Шерговым? Если брать всего лишь одну сторону дела — техническую перевооруженность завода, то конечно же Шергов тут слаб, но… Вот и возникло это самое «но», против которого Николай Васильевич сам не раз выступал на коллегии: «Все ваши «но» — поиски компромисса, а компромисс — не решение, лишь слабая жердочка через пропасть. В кадровой политике нельзя рисковать. Или мы оставляем человека и доверяем ему полностью, или мы сомневаемся, и тогда оставлять его нельзя…»

Николай Васильевич мучился, лежа на верхней полке. Черт бы побрал эти мысли! Черт бы побрал! Надо спать. Впереди Москва. Там много дел. И еще Митька женится. Что же это так противно звенит? Ах да, чайная ложка в стакане. Придется выпить снотворное. И внезапно Николай Васильевич понял, что уже принял решение: он не будет выносить на коллегию вопрос о Шергове, доложит о пуске цеха, а о директоре… Есть ведь такая формула: «Надо еще разобраться…»

19

Была уже середина февраля, когда Николай Васильевич вернулся в Москву из Днепропетровска, куда выезжал на три дня, и ему сообщили — умерла Софья Анатольевна; он едва успел на ее похороны, застал процессию на кладбище. Хоронили Софью Анатольевну рядом с могилой Поповского, людей было немного, больше старики и старухи, Николай Васильевич мало кого из них знал, и когда уж почти совсем закопали яму мерзлой землей, его кто-то вежливо тронул за плечо. Николай Васильевич обернулся и увидел Шергова, он стоял с заплаканными глазами, подняв черный каракулевый воротник пальто. Они вместе вышли из ворот, Николай Васильевич остановил такси, сказал шоферу:

— Гостиница «Россия».

Было начало шестого, только что закончился перерыв в ресторане, и зал был пуст, ряды столиков с белыми накрахмаленными скатертями и белые стулья с голубыми мягкими спинками, необычная тишина в этом высоком и просторном помещении, — от всего этого веяло теплом, радушием и после кладбища показалось Николаю Васильевичу противоестественным. Он даже остановился растерянно у входа, усомнившись — а стоило ли сюда приезжать, но подбежал расторопный официант и повел их в глубь этого свежего великолепия, усадил за столик; им принесли водки и закуски, они приподняли рюмки, Шергов сказал тихо и горестно:

— Помянем ее добром…

Они выпили, Николай Васильевич стал лениво закусывать, он вспоминал, как лежала Софья Анатольевна в гробу, пухлые большие руки были сложены у нее на животе, лицо опавшее, землистого цвета, — такой он успел увидеть ее перед тем, как заколотили крышку гроба. И тут же он подумал: а почему ему все так некогда да некогда, вот и на похороны едва успел; ведь после того, как привез он ее из Высоцка, так и не видел больше ни разу, направил к ней двух работников, чтоб помогли подготовить к изданию рукописи Юрия Сергеевича, она звонила ему, благодарила, звала в гости, он обещал, да так и не сумел выкроить время; и еще он думал: почему же это она умерла? Ему сказали по телефону: рак легких, но он все же переспросил у Шергова:

— Почему она?

— Не знаю, — сказал он. — Может, от тоски…

И Николай Васильевич вспомнил, как сказала она в поезде об одиночестве: «Это похуже, чем волк на морозе», и тогда он испугался этих слов. Что же, бывает, люди умирают от одиночества…

— Почему же Латышева не приехала? — спросил Николай Васильевич.

Шергов крякнул, ковыряя вилкой селедку, и, не поднимая на Николая Васильевича глаз, быстро проговорил:

— А она не знает… Я ведь сам случайно. Приехал по вызову, позвонил Софье Анатольевне, а мне говорят: умерла.

Николай Васильевич усмехнулся: «Эх, Антон, Антон…»

Они опять выпили не чокаясь, печаль, навеянная похоронами, стала медленно отступать, да и Шергов приободрился, зарозовел щеками от выпитого, пригладил усы.

— Ну, как вы там живете? — спросил его Николай Васильевич.

— А как живем? Да ничего живем. Клевать вроде бы нас перестали. Скоро вторую очередь пустим… Еще один цех заложили. Идет, в общем, жизнь. Тебя добрым словом поминаем, как ты нам тогда урок дал. Красиво же ты тогда работал, ничего не скажешь, красиво…

И Николай Васильевич отчетливо вспомнил, как командовал в цехе, и то острое ощущение слитности с механизмами, когда казалось: все нервы обнажены, и так ему захотелось, чтобы все это вновь повторилось; «да, может, это и есть мое настоящее… Вот так бы всю жизнь… а не эти бумажки, подписи, совещания… Мне бы, чтоб горячо в руках было…» — и ревниво спросил:

— Кто же там командует сейчас?

— Как «кто»? — удивился Шергов. — Я же тебе докладную посылал. Пока Ельцов. Мы ему двух заместителей дали: Ризодеева и Латышеву. Ничего тянут.

— Мы же ведь по-другому договаривались, — строго сказал Николай Васильевич.

Шергов нахмурился:

— Мы, Николай, вам план даем, качество деталей повышаем, и больше вам от нас ничего не нужно… Все! А кто и где у нас работает — наша задача. Нам на месте видней. Вот так. А про Латышеву или Андрюшку Ризодеева беспокоиться не надо, они на месте, при деле. Будет срок, еще и высоко взлетят, да пусть среди людей пока потолкутся, им на пользу. — Он помолчал, поскреб вилкой скатерть и неожиданно улыбнулся: — Давай-ка мы лучше за женщин выпьем. Вот, Николай, повезло мне в жизни раз: судьба Надей одарила. Ничего не скажешь — повезло. Так давай за хороших женщин…

Он так приветливо тянул свою рюмку, что Николай Васильевич тут же смягчился: «Ну что, и в самом деле все дела да дела, а ведь собрались помянуть Софью Анатольевну» — и тоже поднял свою рюмку…

Они расстались, когда наполнился людьми ресторан, заиграл оркестр, начались танцы; Шергов пошел в гостиницу пешком, идти ему было недалеко, ему сняли номер в «Бухаресте», а Николай Васильевич поехал на такси домой. Он велел остановить машину возле гастронома, зашел, чтоб купить сухого вина: ему повезло, продавали грузинскую «тетру», — Настя любит такое полусладкое, а ему нравилось ее баловать; веселая умница оказалась жена его сына, и жили они весело, любовно перебранивались по утрам, жарко целовались по уголкам и обещали Николаю Васильевичу сделать его дедом; ему нравилось, как они жили, почему-то прежде он не замечал, какой приятный парень у него Митька; ну что же — этим двум повезло, они нашли друг друга. Пока…

Николай Васильевич прошел в свою комнату, попросив Машу сварить покрепче кофе, переоделся в пижаму и сел к столу, раскрыл папку с бумагами — предстояло послезавтра вылететь на север Урала, там сдавался новый цех, а в бумагах содержались предложения по усовершенствованию линий — все-таки идут дела, идут, вот уж строится завод на сплошной автоматике… Вошла Маша, осторожно поставила чашку с кофе ему на стол и собралась выйти, но Николай Васильевич неожиданно для себя сказал:

— Я с Шерговым сегодня обедал.

Она посмотрела на него и ответила:

— Знаю. Он звонил. Мог бы его одни раз и к нам пригласить. Почему не пригласил?

Он растерялся. «Почему в самом деле не пригласил?» Да ведь он к себе в дом вот уж много лет никого не приглашал, не принято это у них с Машей было. Зачем приглашать? Для него вот эта комната, где он спал и занимался по вечерам, была продолжением рабочего места, а к нему на застолье или вольную беседу не зовут. Но Шергов. Он был из тех немногих, что знали о семейной жизни Николая Васильевича и Маши…

— В следующий раз приедет, обязательно позову, — сказал он.

Маша молча кивнула, не выказывая ни радости, ни удивления, она пошла к выходу, шаркая тапочками, и это шарканье отдалось в нем жалостью: «Вот уж она и не молода, совсем не молода…»

Маша осторожно закрыла дверь, чтобы не мешать Николаю Васильевичу, он подвинул к себе папки с бумагами, попытался заняться ими, но не смог, мысли его опять вернулись к Шергову. «А вот у него иначе», — подумал он о семейной жизни Антона и снова испытал к нему зависть. «Да и все у него иначе», — вздохнул Николай Васильевич. Странно, прежде жизнь Шергова казалась ему мелкой и суетливой, лишенной некой одухотворяющей идеи, а теперь Николай Васильевич почувствовал себя перед Антоном приниженным, в чем-то очень важном он не дотягивал до него. Мысль эта была неприятна, Николай Васильевич заставил себя читать бумаги — предложения уральских инженеров и в самом деле были интересны.

ОСТАНОВКА

Повесть вторая

1

…И когда открыл глаза, понял: он — в больнице, хотя прежде в больницах не лежал. Понял потому, что увидел белые прутья койки и температурный листок и, вдохнув нечистый воздух с запахами лекарств, ощутил беспомощность распятого тела, левая рука была в гипсе и нависала над лицом, другую возле кисти стягивали бинты. Полукаров повел глазами и обнаружил Лелю. Она сидела в белом халате на табуретке, прислонясь спиной к тумбочке, и, не глядя на него, ела бутерброд, медленно прожевывая. От этих неторопливых движений под острым с ямочкой подбородком собирались вялые морщины. Раньше он этих морщин не замечал. Лицо Лели выглядело искаженным: ноздри тонкого носа непомерно раздуты, шея слишком длинна, а глаза остановившиеся, металлического цвета, с несвежей синевой — она и не она. Ему всегда нравилось ее лицо, он не находил в нем ни единой ущербинки, а тут такая искаженность. Он не выдержал и застонал. Лелины глаза стремительно ожили, в них обозначился испуг, некоторое время она молча смотрела на Юрия Петровича, потом испуг сменился решимостью.

— Сестра!

— Ага, сейчас, — отозвались с другого конца палаты.

Рядом с Лелей возникла круглолицая женщина, протянула шприц к его плечу и, сделав укол, передала Леле влажную ватку:

— Растирайте!

Он не удивился, что лежит в больнице, не удивился ни в этот раз, ни на следующий день, когда проснулся с почти ясной головой, — память еще не способна была восстановить происшедшее. Он принял все как должное: если лежит здесь, значит, так и следует. Только позднее, когда вобрал в себя окружающий мир — палату с высоким лепным потолком, изрядно изъеденным трещинами, полукруглым окном и крашеной-перекрашеной белой мебелью и все население палаты, — и не только вобрал, но и ощутил себя частью этого мира со своим распорядком, со своими запахами, звуками и даже типом людских отношений, на первый взгляд упрощенным, а на самом деле, может быть, более сложным, чем на воле. Вот когда он все это принял и утвердил в себе, только тогда память вернула ему прошлое. Оно возвращалось к нему неторопливо — так в утреннем слабом тумане приближается земля к судну: сперва видны лишь контуры берега, потом отдельные крупные части, а затем исчезает общая картина, заслоненная подробностями… Так возвращалась к нему память, Единственное, с чем он не смог смириться, — это с беспомощностью тела. Он всегда был здоров. Тело его не знало недугов; если они и тревожили его в детстве, то прочно забылись. Здоров и молод, и то, что сейчас не способен был есть, пить, справлять нужду без чужой помощи, угнетало его.

Чугуев проснулся в полдень и радостно удивился, что его до сих пор не потревожили. Он потянулся на койке, хрустнув суставами, и пружинно вскочил — так был обучен в армии. За широким окном в сером свете дня виден был каменный двор, загроможденный машинами. Чугуев по привычке отыскал глазами черную свою «Волгу», убедился, что выезд никто не загородил, удовлетворенно зевнул и стал надевать ботинки. Спал он в брюках и в рубахе и, оглядев себя, остался доволен: не очень помялся, спал не ворочаясь. Наверное, заснул сразу, как только рыжий Лешка, знакомый из Тулы, уступил ему свою койку в шоферской — так называли эту большую, на двадцать спальных мест, комнату министерской гостиницы. Все койки, конечно, были заняты теми, кто приехал с начальством на несколько дней, а Чугуева предупредили: два-три часа, и снова домой, — устраиваться основательно не было смысла.

— Ты ложись, Чугуев, на третью справа. Презентую, как говорится. Мне со своим в Электросталь мотаться, так что можешь до вечера пары пускать. Если, конечно, Надежда Трофимовна возражений не имеет. — Это он ляпнул зря. Тут было нарушение правил: Леша никому своей койки передавать не имел права, и Чугуев с тоской подумал, что Надежда Трофимовна, краснощекая и низкорослая блондинка с крепкими бедрами и вялой грудью, заерепенится, поднимет крик, как уж бывало не раз, и нужно будет, чтобы умаслить ее, тащиться в буфет за конфетами. И Чугуев решил про себя: «Черт с ней, в машине посплю…» Но Надежда Трофимовна шума не подняла, сделав вид, что не слышала Лешиных слов, и тот в благодарность, уходя, погладил ее по короткой пухлой руке. А может, и не за это погладил — уж очень раскраснелись щеки у Надежды Трофимовны…

В шоферской был умывальник. Чугуев с удовольствием умылся холодной водой, закурил и вышел в коридор. Надежда Трофимовна сидела в своем закутке возле шкафа. Перед ней на газетке высилась горка конфет — дань, собранная за нынешнее утро. Этих самых конфет, как уж давно заметил Чугуев, она поедала великое множество, казалось, что и питается только ими. Завидев Чугуева, Надежда Трофимовна приветливо ему улыбнулась:

— Чаю хочешь, Чугуев?

— Чаю хочу, — сказал он и вопросительно посмотрел на телефон.

Она поняла:

— Если бы звонили, позвала бы.

Затем решительным, мужским движением подняла с пола электрический чайник, не вставая вынула из шкафа стакан в казенном подстаканнике и налила:

— Пей, Чугуев, наслаждайся, только не захлебнись. — И хихикнула.

Сколько Чугуев помнил Надежду Трофимовну, она или была на кого-то зла, а может быть, и не на «кого-то», а просто — в силу своего характера, и только выискивала, на ком бы сорвать злость, или же находилась в игривом состоянии, поводила блеклыми, то ли зелеными, то ли желтыми глазами, поправляла обеими руками, прихватив на плечах блузку, бретельки бюстгальтера. Она и сейчас это сделала и уставилась на Чугуева.

— А что я тебя спрошу, Чугуев, — сказала она. — Сколько ты к нам наезжаешь, а вот ни тебе женщины не звонят, ни ты им?

— Ага, — согласился Чугуев.

Она шумно отхлебнула:

— Ненормальное дело, Чугуев.

— Ага, — кивнул Чугуев и, наслаждаясь, сделал несколько глотков — чай она заваривать умела преотлично, тут уж ничего не скажешь.

— Неужто так без любви и живешь?

— Ага, — снова кивнул Чугуев.

— Врешь ты все! — вдруг рассердилась женщина. — Чтобы такой парень и без этого самого…

— Без чего?

Надежда Трофимовна оторопело поглядела на него и опять поправила бретельки:

— Ну, ты мне дурочку не валяй. В святые все равно не годишься. Святые — они все бледные. А тебя отец, как работу, делал. Я ведь твой паспорт читала: в деревеньке вырос, на воздушке.

— В поселке, мать, — поправил он.

— А вот характер у тебя — пакость, — покачала головой Надежда Трофимовна. — Ну, зачем тебе меня обижать? Какая я тебе мать? Мне и тридцати нет.

Это могло означать и тридцать, и тридцать пять, и под сорок — по ней понять было трудно; она, наверное, и в шестнадцать была такой же расплывшейся и жадной в своем любопытстве к чужой жизни. Еще раньше Чугуев слышал, как она выспрашивала шоферов о тех, кого они возили. И к Чугуеву приставала — расскажи, мол, о своем — и сердилась, что не рассказывал. Черт их знает, этих любителей копаться в чужом! В гараже один из таких пристал: ну, как там твой хозяин? Первый раз Чугуев послал его подальше, во второй — прижал в углу, предупредив: еще раз сунешься, рука у меня тяжелая. Больше Чугуеву в гараже вопросов не задавали. А как он относится к хозяину, это уж его дело. Об этом ни одна душа в жизни не узнает. Возит — и все, в любой час, в любую погоду. Лишь бы колеса крутились!

— Хорош у тебя чай, Надежда Трофимовна, — сказал Чугуев, отодвигая стакан. — Умеешь заваривать.

— Ну, и на этом спасибо… — И внезапно прямо спросила: — А приятелю твоему, Алексею Степановичу, верить можно?

Он не сразу сообразил, что так Надежда Трофимовна назвала рыжего Лешку, а как только догадался, так сразу и подумал: «Вот как у них…» И спросил:

— В каком это смысле?

— Во всех смыслах, — строго ответила она.

— Во всех не знаю, — усмехнулся он. — Во всех, пожалуй, никому нельзя.

— Ну ладно, — сказала Надежда Трофимовна. — А если я ему поверю, эту работу брошу и поеду в Тулу детским садом заведовать, что тогда?

Чугуев насторожился: пообещаешь с три короба, человек с места сорвется, бросит жилье и дело, а там, на новом месте, неизвестно еще, как обернется. Конечно же Лешка из болтливых — балалайка без струн. Но за посулы свои отвечать должен, директора завода возит, серьезного мужика. Не первый год возит, — значит, у них есть какие-то свои отношения, и директор может его просьбу уважить. Но Чугуев знал: в Туле у Лешки — семья. И если у него с Надеждой Трофимовной… Тут Чугуев вспомнил, что не знает, есть ли у Надежды Трофимовны муж, да и вообще есть ли кто, он никогда ее об этом не спрашивал, а другие не говорили, и сейчас прямо спросить не решился…

— Это смотря с каким грузом подниматься.

— То-то и оно, — покачала головой Надежда Трофимовна, — груз-то большой. Мать старая да муж слесарь-водопроводчик. Хуже дитя слабоумного: никуда не пошли — в жизни сдачи не сберег, всюду компанию отыщет. Вот так.

— Зачем же тогда отсюда? Или работа не нравится?

— Дай-ка я тебе еще налью…

Надежда Трофимовна снова резким мужским движением подняла с пола чайник и, пока наливала, говорила:

— Эх, Чугуев, Чугуев, такая работа, как тут, на дорожке не валяется. Но такая история, Чугуев, детишек я нет сил как люблю, а своих завести возможности не имею по медицинским делам. Я с любой работы в детский сад сбегу, но в Москве мне на заведующую не попасть. А в воспитатели не могу, подготовки нет, да и зарплата маленькая.

Вот тут Чугуев ее и пожалел; вроде бы ничего внешне не изменилось в Надежде Трофимовне; сидела она, как и раньше, твердо за своим столом, раскрасневшаяся от чая, но внезапно обнаружилось в ней нечто жалкое. И он увидел: ей наверняка уж под сорок, а без детей в эти годы женщине трудно, для нее это беда, и носит она беду с собой, и точит она ее каждодневно. Но Чугуев не нашел слов, чтобы высказать Надежде Трофимовне свою жалость, лишь с сочувствием взглянул на нее и так же, как давеча Леша, погладил ее по пухлой руке. Надежда Трофимовна отдернула руку, глаза ее сделались темно-желтыми — он и не видел ни у кого таких глаз.

— А ну убери лапу! Все вы тут — дерьмо. К вам с душевным разговором, а вы все о своем!

Чугуев рассмеялся, но это еще больше распалило Надежду Трофимовну.

— Ну чего, чего гордишься! Все вы из себя фон-баронов строите, а как были холуями, так и остались. Кому чего подать, кому чего подвезти. Терпеть не могу породу вашу лизоблюдскую!

Лучше бы она этого не говорила, лучше бы она что-нибудь сделала, ну, плеснула бы в него горячим, а вот же прорвало женщину, и Чугуев почувствовал, что может сейчас ее ударить. Он встал, двинув от себя стол, на котором все зазвенело: стаканы, ложечки… Надежда Трофимовна испуганно примолкла, словно не слышала, что телефон надрывается. И только когда он прозвонил раз пять, сняла трубку и, затравленно глядя на Чугуева, сказала:

— Тебе ехать.

Он пошел от нее, не попрощавшись, тяжело ступая по мягкой ковровой дорожке. В нем как бы образовалось два Чугуева: один — холодный наблюдатель, другой — взвинченный от злости, и тот первый — холодный — не позволил взвинченному вышибить ногой дверь, не позволил сразу пройти к машине, а заставил постоять во дворе, подышать горьким, промозглым воздухом, и только после этого Чугуев смог расслабиться…

«У-у-у», — выдохнул он; тяжесть оседала в душе.

— Дрянь баба, — сказал он вслух и пошел к «Волге».

Чугуев выехал со двора, который всегда ему не нравился, — каменный серый мешок, асфальт и стены, ни одного деревца, а летом — ни травинки, и сразу оказался на шумной улице. Он свернул за угол и увидел, как Юрий Петрович ждет его, стоя у кромки тротуара: короткая кофейного цвета дубленка расстегнута, пушистый шарф небрежно наброшен на шею, меховая шапка надета криво. Юрий Петрович притопывал ногой, словно отбивал такт только ему слышной музыки. Чугуев мог бы поручиться, что Юрий Петрович и не замечает, что стоит у кромки тротуара: все, что ехало или шло, издавало звуки или запахи, не касалось его. Он был где-то в самом себе и, судя по его застывшим, темным глазам, по крутой морщине меж бровей, углублением своим наседавшей на крепкий, немного приплюснутый нос, да и по всему его облику, там, где он находился сейчас, ему было тяжко, и он старался что-то одолеть, что-то побороть, чтобы снова увидеть окружающее.

Чугуев мягко затормозил; Юрий Петрович все еще стоял, постукивая по асфальту ногой. Чугуев открыл перед ним дверцу, Юрий Петрович сел. Сделал он это машинально, наверное и сам-то не заметил, что сел… Такое с ним случалось, Чугуев к этому привык, но сейчас гнев, вызванный в нем Надеждой Трофимовной, еще не окончательно улегся, и он сердито подумал: «Что я ему, столб или деревяшка какая, даже не взглянет». Стоянка возле подъезда была запрещена, сюда можно было только подъехать, чтобы посадить или высадить пассажира, но Чугуев не трогался, ждал: пусть уж Юрий Петрович изволит распорядиться, куда ехать. Но через несколько минут Чугуев понял: ничего он не дождется, кроме милиционера, который наверняка оштрафует, и поделом, и спросил:

— Куда?

Юрий Петрович посмотрел на Чугуева, будто и в самом деле удивился, что сидит в машине, а не там, где был он в своих мыслях:

— Домой.

Этого было достаточно хотя бы на четыре часа, пока они будут ехать в сторону своего города, потому что это «домой» могло означать: квартиру, завод и даже какую-нибудь из областных организаций.

«Ладно, домой так домой», — подумал Чугуев и тут же вспомнил: еще вчера Юрий Петрович беспокоился, успеют ли они к шести в цех холодного проката — там сегодня возня со станом. Чугуев взглянул на часы — было без четверти час. Дорога забита, не то что ночью или рано утром, но все-таки успеть можно… Во всяком случае, надо. И он поудобней устроился на сиденье.

…Юрий Петрович не чувствовал себя усталым, хотя выехать пришлось в пять утра, чтобы прибыть в министерство к половине десятого. Впрочем, он так выезжал всегда, когда нужно было в Москву, приучив шофера выжимать по сто двадцать километров в час. Правда, чтобы найти такого водителя, пришлось поменять троих. Но в этом парне он был уверен: крепкие нервы — не последнее дело в шоферской работе. Выезд в министерство был очередным, рабочим, и все же Юрий Петрович заранее почувствовал необычность поездки: поздно вечером позвонил Суконцев и спросил, точно ли Юрий Петрович будет у них завтра? Звонок этот был ненужным, потому что днем он сам звонил Суконцеву и просил подготовить документы, чтобы зря не толкаться в министерских коридорах. И пока Юрий Петрович размышлял, что же кроется за этим напоминанием, Суконцев сам осторожно подсказал: его хочет видеть Николай Васильевич, — фразу эту Суконцев произнес необычным для него вкрадчивым тоном.

Юрий Петрович удивился — Суконцев был человеком резким, категоричным. Но, повесив трубку, успокоился: с минуты на минуту должен был «на чашечку кофе» заскочить Родыгин, и если уж Юрия Петровича зачем-то приглашают к Николаю Васильевичу, то директор завода наверняка об этом знает.

Едва он так рассудил, как раздался веселый, с переливом звонок. Леля метнулась в прихожую, и Юрий Петрович увидел сквозь приоткрытую застекленную дверь, как Родыгин протягивает Леле обернутые в целлофан ярко-красные гвоздички — значит, заезжал в заводскую оранжерею — и смеется при этом, показывая крепкие, один к одному, чистой белизны зубы.

— Какая прелесть! — воскликнула Леля своим красивым грудным голосом и, приподнявшись на цыпочки, вежливо чмокнула Родыгина в щеку.

— Рад! Весьма рад! — Родыгин сбросил пальто и, заметив, что Юрий Петрович наблюдает за ним, помахал ему рукой.

Они тут же уселись за стол, Юрий Петрович налил Леле немного коньяку, Родыгину побольше — директор не прочь был выпить. Сам Юрий Петрович спиртное переносил с трудом — редкость среди металлургов, но, чтобы не смущать Родыгина, налил и себе.

— Ну, будем, — Родыгин приподнял рюмку.

— Давай, Семен Семенович, — улыбнулся Юрий Петрович…

Ох и тяжело складывались отношения между Родыгиным и Юрием Петровичем, так тяжело, что поначалу они едва не возненавидели друг друга. Дело дошло до того, что Юрий Петрович твердо решил с завода уходить, благо зовут в Институт стали и сплавов, а у него кандидатская степень. Он подал заявление об уходе, и вот тут-то и произошел перелом. Да так круто все изменилось, что теперь Родыгин не мог обойтись без Юрия Петровича. Любил и домой к нему заглянуть, и вел себя так, словно все еще чувствовал за собой вину, хотя со дня примирения прошло три года. Сейчас они были вроде бы друзьями, но вот называли друг друга по-прежнему по имени и отчеству, и не только на людях, но и когда оставались вдвоем.

Леля включила магнитофон — по заведенному порядку, в этот час они отдыхали: никаких рабочих разговоров. То была Лелина воля. Утверждая этот порядок, она ссылалась на опыт древних: беседа, мол, одно из величайших удовольствий в мире, но для нее нужен досуг. Нужен каждому, кто умеет работать; человек же, тратящий все свободное от сна время на работу, доказывает лишь, что он поставил перед собой непосильную задачу и требует от себя слишком многого… Мужчины с ней соглашались — рассуждения ее были логичны, но дело было в том, что ни Юрию Петровичу, ни Родыгину еще не приходилось встречать в своей среде людей, которые бы ставили перед собой задачи посильные… Они не спорили с Лелей, внешне подчинялись ей, а на самом деле томились, ожидая, когда смогут перекинуться соображениями о делах заводских.

Едва Родыгин заговорил, Юрий Петрович насторожился: ему подумалось, что директор сейчас скажет о завтрашнем приглашении к Николаю Васильевичу. Но Родыгин ни с того ни с сего начал рассуждать о разных уровнях управления. Он говорил: вот научный работник, исследователь может интересоваться наукой во имя науки или ради тех возможностей, которые эта наука ему предоставляет, — престиж среди товарищей, личный успех. Инженер может интересоваться созданием какого-нибудь устройства, которое работает, повышает производительность или вносит в технику какие-нибудь новые качества. Но есть такой уровень, на котором принимаются решения по глобальным вопросам. Там прежде всего интересуются не наукой и техникой, не открытием или машиной как таковыми, а конечными результатами, согласуя их с государственным престижем: безопасностью, повышением жизненного уровня, увеличением занятости… Конечно же исследования и разработки вносят вклад в достижение этих целей, однако ценность этого вклада не связана непосредственно с научной важностью открытия; и наоборот: порой многие даже блестящие исследования не получают практически никакого резонанса за пределами ученого мира…

Родыгин сидел, откинувшись на спинку стула, мягко улыбался, и можно было подумать, что, говоря все это, он любуется собой, своими словами, своим голосом. Но Юрий Петрович знал: это не так. Родыгин просто размышляет, не утруждая себя доказательствами. Если начать с ним спорить, он, возможно, и будет защищаться, но постарается увести спор в совсем иную сторону, и если завтра его спросить, о чем шел нынче разговор за столом, то, пожалуй, он и не вспомнит. И все же Юрий Петрович слушал его внимательно, ему казалось: вот-вот он уловит связь между размышлениями Родыгина и вызовом к высокому начальству.

«Он что-то знает», — думал Юрий Петрович, пощипывая пальцами узкие, аккуратно подстриженные усики. Вот же привык к ним, и Леля привыкла, хотя начал с баловства — на отдыхе решил попробовать, пойдут или нет. А когда отрастил, Леля назвала их «негодяйскими», но сбрить не заставила…

Леля вышла по своим делам на кухню, и тотчас в карих глазах Родыгина вспыхнула мальчишеская лихость — он придвинулся к Юрию Петровичу:

— Хочешь анекдот?

И стал рассказывать что-то о трех любовниках… Юрий Петрович так и не расслышал анекдота, думая о своем, и, когда Родыгин грохнул смешком, вежливо поддержал.

— Забавно, верно? — спросил Родыгин, и в это-то мгновение Юрий Петрович отчетливо понял: а ведь он ничего не знает о приглашении Николая Васильевича. И тут же возник вопрос: говорить или не говорить? Он припомнил необычную интонацию голоса Суконцева и чутьем угадал: ничего говорить не надо — Родыгина обошли не случайно. Вот вернется, тогда и расскажет; может, пустяк какой, только зря человека растревожишь… И, решив так, Полукаров больше об этом не думал…

В пять утра Чугуев подогнал «Волгу» к дому Юрия Петровича, а в начале десятого они уже были у министерства.

Юрий Петрович всегда чувствовал себя неуютно в этом сером старом здании, в его широких коридорах, где по обе стороны тянулись ряды дубовых дверей и светились частыми, решетчатыми переплетами внутренние окна. Здесь в любой час было многолюдно. Все куда-то спешили, торопились, но понять цель и направление этого движения было нельзя… Юрий Петрович тоже почему-то начинал суетиться, хотя это было совсем не в его характере. Потом, вспоминая свою суетливость, он досадовал, что всегда выглядит в стенах министерства провинциальным. Ему становилось неловко, он давал себе слово, что в следующий раз будет держаться так же, как и на заводе, — просто и уверенно. Но стоило ему попасть в этот длинный и широкий коридор, как уверенность покидала его.

Прежде всего надо было зайти к Суконцеву, и Полукаров зашел. Суконцев сидел за деревянной перегородкой, отделявшей его закуток от большой комнаты, где тесно стояло столов десять. Все здесь знали Юрия Петровича, и потому с каждым надо было поздороваться. Видимо, это доставляло сидящим за столами удовольствие, во всяком случае все они неизменно улыбались Юрию Петровичу.

Суконцев, рыхлый полный человек, с нездоровым в крупных порах серым лицом и маленькими глазами, завидев Юрия Петровича, механически поправил старенький галстук, который стягивал его короткую шею: воротник белой сорочки торчал концами вверх, как это часто бывает у грузных людей. Помедлив немного, словно раздумывая, он поднялся навстречу Юрию Петровичу, по-боксерски пожал ему двумя руками руку и предложил садиться.

Этот маленький закуток, где едва помещались стол, сейф и тумбочка с тремя телефонами, Суконцев называл кабинетом. Когда Юрий Петрович впервые попал сюда, то внутренне ахнул от удивления; он — в то время молодой инженер, ставший начальником цеха, — был обладателем кабинета раз в десять большего, чем у Суконцева. Но дело было не только в размере «кабинета»… По наивности своей Полукаров полагал, что у Суконцева, всегда категоричного и уверенного в себе, все должно выглядеть внушительней и основательней, чем у цехового начальника. Потом он уж смеялся над своей наивностью — понял, как отличается управленческое дело в министерстве от заводского. Родыгин как-то сказал ему: «Прикладные науки, старина, только тогда вводятся в действие, когда по-настоящему жареный петух в одно место клюнет. Нас клюнул. А они пока и телефоном обходятся. Куда им спешить?» Правда, ходили слухи, что где-то строится новое здание министерства и там будут учтены все новейшие управленческие механизмы, но это слухи, а пока…

Суконцев взял у Юрия Петровича бумаги, долго и внимательно просматривал их, делая пометки карандашом, изредка взглядывая на часы… потом двинул стулом и сказал:

— Пора. Пойдемте, провожу…

Суконцев вел Юрия Петровича коридором так, словно старался оборонить от столкновения с каким-нибудь неловким человеком. Они спустились двумя этажами ниже и попали в зону тишины: здесь не было ни беготни, ни хлопанья дверьми; двое в темных новеньких костюмах стояли возле высокой, на длинной ножке металлической пепельницы, задумчиво курили, с беспокойством поглядывая на дубовую дверь. Суконцев и Юрий Петрович прошли мимо них в конец коридора, вошли в приемную, где работали за машинками две секретарши — пожилая женщина и строгого вида девица.

— Полукаров, главный инженер из Лебеднева, — мягко сказал Суконцев, обращаясь к пожилой, и кивнул в сторону Юрия Петровича.

Женщина коротким взглядом окинула Суконцева и только после этого улыбнулась:

— Проходите, Николай Васильевич ждет.

Дальше Юрий Петрович пошел один, уверенно, сразу же освободившись от суетности и скованности: Николая Васильевича он знал, несколько раз встречался и чувствовал себя с ним свободно, особенно после случая с пуском домны…

Пуск этот должен был проходить торжественно: по расчетам доменщиков, металл они должны были выдать к девяти утра; к этому времени и пригласили начальство и прессу. И надо же было так случиться — часов в двенадцать ночи потянуло Юрия Петровича к домне… Вроде бы и дел у него там никаких не было, просто захотелось еще раз взглянуть, все ли готово к завтрашнему дню. А может быть, и вправду есть у него особый «нюх» на беду?.. У этой огромной, 3200 кубов, домны было два литейных двора. Он прошел первый — здесь все было в порядке, а вот во втором сразу же обратил внимание на летку. Сам он не был доменщиком, но производство это знал, как, впрочем, и все остальное на заводе. Летка была красной, она явно выгорала, местами образовались свищи, и из них вылетали большие белые искры. Еще немного, и металл пробьет летку, произойдет самопроизвольный выброс, зальет кипящим чугуном двор… Пуск домны отодвинется надолго. Застывший чугун придется взрывать. Юрий Петрович бросился искать начальника цеха; но тот, оказывается, уже разыскивал его по телефонам — чтобы посоветоваться, как быть…

«Немедленно выдавайте чугун!» — приказал Юрий Петрович.

«Так ведь пуск-то завтра…»

«К черту!» — в бешенстве крикнул Юрий Петрович…

Летку пробили, чугун выпустили. Потом уже выяснили, почему так произошло: домна новая, график плавки был рассчитан неточно…

Родыгин нервничал, все ждал Николая Васильевича, говорил Юрию Петровичу: «Врежут нам по первое число. Торжество-то сорвали… Ты уж, пожалуйста, сам докладывай, как все вышло». Но когда приехал Николай Васильевич и Юрий Петрович все ему доложил, тот только весело рассмеялся: «Ну и правильно сделали». Встрял Родыгин: «Может, все-таки митинг проведем?» Николай Васильевич удивился: «А зачем?.. Домна заработала, ну и порядок. Главное-то ведь это…»

Он тут же подхватил Юрия Петровича под руку, заставил поводить по цехам. Юрий Петрович старался, как только они останавливались в каком-нибудь цехе, чтоб объяснения давал не он, а директор, но Николай Васильевич слушал Родыгина без особого интереса и обращался главным образом к Юрию Петровичу. Он делал это, видимо, без намерения ущемить директора, просто понимал, что Родыгин не может дать тех сведений, которые нужны были Николаю Васильевичу, ибо спрашивал он о таких инженерных тонкостях, в которые обычно Родыгин не вникал. И все же Родыгин надулся, и Юрий Петрович, чтобы разрядить обстановку, уговорил Николая Васильевича пообедать у директора завода, и там уж Родыгин сумел взять свое…

Как только Юрий Петрович, миновав узкий, полутемный тамбур и открыв вторые двери в кабинет, увидел Николая Васильевича, худощавого, в сером костюме — и к ним на завод приезжал в нем же, — сразу почувствовал себя легко. Он и кабинет-то не разглядел, а видел перед собой только улыбающееся, приветливое лицо… И вот ведь что любопытно: был Николай Васильевич на десять лет его старше: Юрию Петровичу — тридцать четыре, а Николаю Васильевичу — сорок четыре, но, как только они начинали разговор, разница в годах и положении начисто стиралась. Так было при их прежних встречах, и Юрий Петрович почувствовал: так будет и сейчас.

— Вы, насколько помню, не курите. — Николай Васильевич достал сигарету из пачки.

— Мне не мешает, — улыбнулся Юрий Петрович, польщенный тем, что Николай Васильевич помнит и такую мелочь. — Жена у меня курит. Привык.

— Ну, тогда все в порядке. — Николай Васильевич закурил, обошел стол. — Когда в последний раз я у вас был?.. Месяца три назад, кажется? Да, да, конечно же… Насколько я понимаю, дела на заводе раскрутились на полную мощь? Не так ли?

Юрий Петрович посмотрел на него с удивлением: Николай Васильевич задавал всегда конкретные вопросы, точно расставляя акценты, и тех, кто пытался отделаться общими фразами, резко обрывал: «Говорите, сколько труб, сколько колес, сколько автолиста, а то заслоняетесь словечком «металл». Какой металл? Какие изделия из него?»

Эта любовь к точности особенно нравилась Юрию Петровичу в Николае Васильевиче… А сегодня…

— Юрий Петрович, — продолжал Николай Васильевич, — давайте попытаемся уйти в область предположений. Хотя бы по известной схеме: тот руководитель хорош, кто смело может оставить завод на три-четыре месяца, и завод будет работать точно так же, как и при нем. Известная схема?.. Ну вот, я бы и хотел знать: если мы отзовем вас… на некоторое время с завода, это не снизит показателей?

Полукаров насторожился, почувствовав, что за словами Николая Васильевича кроется нечто серьезное, но размышлять было некогда, и он быстро прикинул: а что же произойдет, если его в самом деле отзовут с завода? Пожалуй, и вправду ничто не изменится, потому что программа задана и все звенья огромного механизма достаточно долго будут двигаться в нужном направлении.

— Нет, не снизит, — уверенно ответил Юрий Петрович.

Николай Васильевич сбил пепел с сигареты в пепельницу, взгляд его упал на какую-то бумажку на столе, он взял ее, стал просматривать и вдруг сказал, словно между прочим:

— Тут у нас событие назревает. Будем на днях провожать на пенсию Приходько…

«Вот оно что!» — подумал Юрий Петрович.

Приходько был главным инженером объединения, в которое входил и Лебедневский завод. Было ему около семидесяти, и в последнее время он много болел. Юрий Петрович его мало знал, но слышал, прежде имя Приходько гремело; должность, которую он занимал, была большая, заметная… Что, если Николай Васильевич считает — именно он, Полукаров, должен заменить Приходько…

Николай Васильевич погасил сигарету:

— Думаю, для вас не секрет, что в министерстве есть список кандидатов на эту должность. Практика разумная. В списке люди уважаемые, достойные… Вот я и хочу спросить вас: как вы прореагируете, если мы и вас включим в этот список?

Хотя Юрий Петрович успел уже понять, к чему клонится разговор, предложение застало его врасплох, и он замялся:

— Я не знаю… право… не думал…

Его нерешительность, видимо, понравилась Николаю Васильевичу, и он не стал торопить Полукарова.

— Ну хорошо… Сейчас и не надо. Обдумайте. И через недельку ответите. — Он было приподнялся, но тут же вновь опустился на стул: — Сами понимаете, Юрий Петрович, решение примет коллегия, министр. А пока я бы хотел, независимо от окончательного решения, чтобы вы письменно высказали свои соображения об улучшении работы объединения. Скажу прямо, у нас устаревшие формы управления. Их надо менять круто, очень круто, как это сделали вы у себя на заводе…

Он встал, взглянул на часы и вздохнул:

— Ну вот пока и все… Значит, через недельку я жду от вас ответа… — И, протянув Юрию Петровичу руку, добавил: — Просьба, Юрий Петрович, такая: сохраним наш разговор в тайне. А то, не дай бог, слухи расползутся.

— Конечно, конечно, — с готовностью кивнул Юрий Петрович.

Когда он вышел в приемную, то сразу увидел Суконцева; видимо, тот никуда и не уходил, дожидался здесь, и маленькие его глаза с жестким любопытством уставились на Юрия Петровича. Юрий Петрович снова ощутил необъяснимую робость перед этим человеком, он не способен был пересилить ее в себе. Суконцев ничего не спрашивал, но Юрий Петрович словно чувствовал его молчаливый приказ: ну, выкладывай! И Юрий Петрович неожиданно подумал: если он займет место Приходько и Суконцев сделается его подчиненным, неужто и тогда он будет робеть перед ним? И, к огорчению своему, признал: да, конечно же будет. Тут ничего не поделаешь! Этот рыхлый человек обладал какой-то странной властью, она ощущалась в каждом его движении, в каждом взгляде, и была эта власть выше всяких должностей и положений…

Они просидели полтора часа, просматривая бумаги. Суконцев работал быстро и решительно и, когда кончили, откинулся грузной спиной на спинку кресла. И Юрий Петрович вдруг догадался: Суконцеву не нужна информация, он и так все знает: и то, о чем говорил Николай Васильевич, и то, что за этим последует… Юрий Петрович не знает, и Николай Васильевич не знает, а Суконцев знает. И, поняв это, Юрий Петрович снял трубку и вызвал общежитие.

Едва он остался один, как мысль его заработала: надо все прикинуть! Уж он-то знал: самые заманчивые предложения могут таить в себе такие подводные течения, которые потом обернутся непоправимой бедой. Конечно же надо начинать с отрицания, хотя бы с первого, поверхностного вопроса: каковы потери?.. И сразу же обнаруживается, что их немало: потеря самостоятельности — на заводе у него всегда есть право выбора и, хотя над ним множество инстанций, самостоятельности у него все же больше, чем у главного инженера объединения. Это раз. Второе: эксперимент, который он начал и о котором думал как об основном деле своей жизни, так и останется незаконченным или же его завершат другие… Надежда на то, что он и на посту главного инженера объединения сможет одновременно вести дело на заводе, — иллюзия… Работа на новом месте поглотит его целиком. Ну и… потеря в заработке… Не в ставке, конечно, ставка здесь выше, а в премиальных. А это не такая уж малая сумма… Вот что обнаруживается даже при первом, поверхностном взгляде, а если сделать настоящий анализ…

В общем, надо думать, надо всерьез думать и советоваться. С кем? Прежде всего с Лелей. А может быть, и с Родыгиным. Но почему его вывели из игры? Прийти к нему и обо всем рассказать? Выложить все карты, как в тот переломный день, когда он положил на стол заявление об уходе, а Родыгин, даже не прочитав его, кивнул: «Хорошо, только говорить будем завтра. Приходите утром».

Утром-то и произошел разговор, перевернувший всю жизнь Юрия Петровича. Лист бумаги, лежащий на столе перед Родыгиным, был тем ножом, что обрубил все путы. Полукаров не обвинял директора, он говорил о заводе, об этом гигантском предприятии, где каждый цех — самостоятельное мощное подразделение; но не было у этого предприятия единства, оно состояло как бы из отдельных частей, и сумма их оказывалась меньше того целого, которое должно было быть получено в итоге. Завод напоминал некое бесформенное тело, которое порой охватывал паралич, вызванный несогласованностью в действиях. Он говорил, как лепил, словно бы под его руками была глина, придавал заводу форму единого организма… Он делал это легко, движениями опытного скульптора, и завод начинал видеться цельной системой. Безграничный простор открывался перед ним, словно его выводили из затхлого тупика, и это было так крепко, так основательно и логично, что переставало быть фантазией и становилось практическим руководством к действию…

Примерно через час Родыгин, выглянув в приемную, попросил никого не впускать, ни с кем не соединять, а часа через три они оба забыли о заявлении, и началась новая полоса в их жизни.

Летела вверх улица, мчался поток автомашин, но там, наверху, над крышами домов, не было движения — серое, сухое небо!.. Захотелось есть… Обычно Леля, когда он уезжал надолго, не отпускала его без продовольственной сумки и двух обязательных термосов — в одном кофе, в другом бульон.

Юрий Петрович обернулся, пошарил под задним сиденьем, нашел сумку. Значит, все в порядке, вот они выедут из города, и можно будет перекусить.

— Ну что, Михаил Николаевич, поспать удалось? — спросил он у Чугуева.

— Вполне, — ответил Чугуев, не поворачивая головы.

…Он был отходчив в гневе и потому сам не понимал, что с ним сегодня творится. Ведь было же отличное настроение, пока не столкнулся с этой дурной бабой. Забыть и не вспоминать! А вот поди ж ты — не отпускало. Он старался погасить раздражение воспоминанием о той нежности, что держалась в нем весь путь от Лебеднева до Москвы… Проснулся за пять минут до того, как звякнул будильник, проснулся, ощутив ладонью странное движение, будто стремительно перевернулся легкий, пушистый шар. Сон расслоился, он сообразил: рука лежит у Кати на животе. И тут же это движение повторилось… Катя не спала, она лежала, прислушиваясь к себе.

«Ты его слышал?» — спросила она.

«Он меня разбудил, — рассмеялся Чугуев. — Еще на свет не появился, а будит отца среди ночи».

Вот тут-то и зазвенел будильник, и заныло все тело в тоске — так не хотелось покидать теплую постель, отрывать от себя ласку Катиных рук и волос. Он коротко поцеловал ее в щеку, рывком вскочил, сразу от всего отъединившись, только нежность стала весомей.

Когда предстояло выезжать ночью или рано утром, Чугуев ставил машину под окном у Кати или возле общежития, чтобы не терять времени на поездку в гараж, и все же он едва успел к нужному часу. Юрий Петрович ждал его возле подъезда…

Черт бы побрал эту гостиничную бабу! Это же надо такое выдать — холуй, ему-то… Конечно, он успел насмотреться на разных шоферюг, что возят начальство, видел, как мотаются порой по московским магазинам со списочком, который дала начальническая жена, пока сам заседает в министерстве, видел, как носят вещички, готовят закуску и бутылку, а их хлопают по плечу: «Санька-Ванька, мой пер-р-рвейший друг, свой парень, не подведет», а тот и виляет хвостом, служит. Чугуев и дня так бы не прожил, ему и на самосвале хорошо — и заработок крепче, и время — легче: отработал смену и гуляй, а тут мотаешься весь день, еще вот и ночь прихватываешь, и никакого приработка, за что распишешься, то и есть — получай, подружка Катя… Нет, никаким бы калачом не заманили Чугуева возить начальство, если бы… Завгар сказал: «Сходи к главному, он себе водителя ищет… Не артачься, считай, что приказ. Не понравится, всегда уйти сможешь. Вольному воля — не мне тебя учить».

И он пошел… Его провели в кабинет, и едва Чугуев переступил порог, как сразу и обмер: за столом главного инженера сидел чувак из их класса, правда, взрослый и при усах, но ошибиться Чугуев никак не мог: уж очень приметный нос был у этого парня, на конце — лопаткой и приплюснутый, его за этот нос «Гусем» дразнили, но настоящая его кличка была «Москвич»… Чугуев шагнул к столу, в уверенности: сейчас тот поднимет голову от бумаг и, увидев его, засмеется, крикнет что-нибудь на веселом том жаргончике, что гулял в их времена в поселке и школе.

Главный инженер взглянул на него, отвернулся, быстро прочел ленту из-под самописов и опять посмотрел на Чугуева, но никакого удивления или радости не выказал, подвинул к себе листочек бумажки, прочел вслух: «Чугуев Михаил Николаевич, одна тысяча сорок второго года рождения, водитель первого класса» — и резким движением пальцев отодвинул от себя бумажку, так что она скользнула по гладкой поверхности стола.

«Ну что же, пойдем посмотрим, какой первый класс».

На какое-то мгновение почудилось: ошибся, но, когда главный встал, подкинув на ладони ключи, Чугуев успел прочесть на брелоке — «Полукаров»; он и прежде знал, что фамилия главного инженера завода — Полукаров, но мало ли на свете однофамильцев?

«Так вы что же, — спросил Чугуев, — меня не узнаете?»

«Узнаю, — спокойно кивнул Юрий Петрович, и глаза его насмешливо сузились. — Очень даже хорошо узнаю, Михаил Николаевич, — и, указав рукой на дверь, сказал: — Прошу».

Ошарашенный Чугуев двинулся к выходу. Может быть, опомнившись, он послал бы этого главного далеко-далеко, «где кочуют туманы», пусть его возит кто хочет, только не он. Но тут был особый случай, — Полукаров и в той мальчишеской жизни не был понятен Чугуеву, его и тогда мучила досада, что не смог его раскусить… Старая досада вернулась к нему, и он сказал сам себе: «Погоди! Такое не часто бывает. Тут надо все как следует разглядеть».

Черная «Волга» стояла на асфальтовой площадке, возле заводоуправления; Юрий Петрович сел на водительское место и, не глядя на Чугуева, спокойно ждал, пока Чугуев пристегнет ремень:

«Ну, поехали…»

Чугуев сразу отметил — машина оборудована что надо: радиотелефон, кондиционер — видно, сами смонтировали — и много другой шоферской мелочи.

К цеху холодного проката добирались минут сорок, потому что Юрий Петрович сознательно выбрал не удобную заводскую трассу, а, чтобы усложнить испытание, окружную дорогу — со множеством поворотов и перекрестков и к тому же всегда перегруженную. Вел он машину со скоростью не менее ста, а когда дорога становилась посвободней, пунктир спидометра подпрыгивал до ста двадцати. Чугуев сразу понял: Юрий Петрович — водитель классный: за рулем настолько свободен и спокоен, что даже «превышение скорости» воспринимается не как лихачество, а как уверенная норма. Когда остановились, Полукаров сказал:

«Вот что мне надо».

«Что?» — не понял Чугуев.

И Юрий Петрович серьезно объяснил:

«Непроизводительные затраты времени на передвижение должны быть сведены к минимуму. Трое до вас с этим справиться не смогли».

И вот уже год, как они мотаются вместе в любую погоду, в любое время суток, по самым разным дорогам, и за все это время Юрий Петрович ни разу не вспомнил о школьных годах, а Чугуев не напоминал, потому что в тот же день обнаружилось еще одно обстоятельство…

За этот год Чугуев так и не ответил себе, почему поселковый парень, который учился с ним в одном классе, стал главным инженером завода. Прежде Чугуеву казалось, что начальство приходит откуда-то со стороны, «оттуда», может быть даже рождается с таким предначертанием; во всяком случае, ему самому не приходилось видеть, чтобы человек из рядового у всех на глазах стал начальником. Сначала ему казалось, что все дело в отце Полукарова. Вообще-то история с возвращением отца Юрия Петровича на какое-то время сблизила их, двух мальчишек. Случилось это в зиму, когда им было по пятнадцати лет…

В поселке о небольшой семье Полукаровых было все известно: мать Юрки, дочка старого мастера Кудряшова, уехала в Москву учиться, еще до войны, там вышла замуж, жила в столице хорошо, да вот внезапно прибыла к одинокому, больному отцу. Может, тот ее позвал, а может, сама решилась. Мастер Кудряшов прожил при дочери чуть более двух месяцев и умер. Однако Слава Ивановна в Москву не вернулась, обосновавшись вместе с сыном в деревянном пристрое к двухэтажному, оштукатуренному, как тогда называли, «стандартному», дому. И вскоре в этой узкой, как коридор, с широким окном комнате перебывала добрая половина женского населения. В пристрое установили голландку, двери снаружи обили тонкокатаным стальным листом — принесли с завода. Такое внимание к семье Полукаровых объяснилось просто: Слава Ивановна поступила в пошивочную мастерскую, и обнаружилось, что она мастер высокого разряда. Она и журналов с собой навезла, так что зажили Полукаровы безбедно, хотя особенно и не шиковали.

До восьмого класса Юрка для Чугуева вообще не существовал, потому что входил в число тех, кого в школах ставят всем в пример, а Чугуев привык относиться к особо примерным ученикам с презрением. А вот в восьмом Чугуев и Полукаров неожиданно сблизились, и случилось это в то время, когда к Юрке вернулся отец.

В классе было известно: Юркин отец умер. Подробностями Чугуев не интересовался, у многих ребят не было отцов. Он и сам осиротел в четыре года: отец — гвардии капитан — скончался в госпитале, уже после окончания войны от старых фронтовых ран. Чугуев знал также, об этом говорил отчим, что Полукаров-старший был известным инженером, создателем уникальных блюмингов и даже, правда недолго, занимал пост заместителя министра. Сейчас об этом и вспоминать неловко, но тогда, когда Юркин отец словно бы с того света явился, и у него затеплилась надежда: а вдруг и его родитель объявится… Он почти не помнил отца, но ему казалось, что тот был хорошим человеком, во всяком случае не таким, как отчим Евгений Владимирович, изъеденный язвой желудка, желтый, тонкошеий мужик, который каждодневно находил повод, чтоб наказать пасынка; правда, в последнее время, когда Чугуев подрос, отчим стал побаиваться применять силу и больше ворчал…

Чугуев отправился к Полукаровым сразу после школы. Он постучал по стальным листам обшивки — не ответили, тогда он вошел в полутемные сени, где пахло капустой и лежалой картошкой, и снова постучал.

«Не заперто», — раздалось из-за двери. В комнате было жарко натоплено. За столом сидел широкогрудый человек, с седым, аккуратно подстриженным ежиком, с красным лицом, на котором выделялся несколько необычный нос, словно кончик его кто-то в свое время сильно надавил пальцем, да так и осталось, — у Юрки нос был почти такой же, но не так приплюснут, — красная, тугая шея выпирала из раскрытого ворота белой рубахи, прижатой на плечах широкими синими подтяжками.

«Здорово!» — сказал Чугуев.

«Здорово! — сказал Полукаров-старший. — К Юре?»

«Нет, — сказал Чугуев, — к тебе».

«Ну, тогда скидавай тулуп и бахилы. Видишь, как у нас голландку натопили».

Чугуев сбросил пальто и ботинки и в носках по чистым ковровым дорожкам прошел к столу, сел напротив Полукарова-старшего.

«Ну, говори, с чем пришел?» — спросил тот серьезно.

«На тебя поглядеть», — сказал Чугуев.

«Ну, гляди, — согласился Полукаров-старший и тут же спросил: — Курить будешь?»

«Буду».

«Тогда кури». — Полукаров подвинул к нему красивую пачку сигарет; Чугуев взял одну, умело размял.

«Ну вот, а Юрка не курит, — с удивлением сказал Полукаров-старший. — Или все же смолит?»

«Нет, не смолит, — ответил Чугуев. — Железно. — И неожиданно спросил: — Верно говорят: ты из мертвяков в живые вернулся?»

Полукаров-старший долго смотрел на него, и в глазах его медленно таяло веселье. Он притянул к себе Чугуева, прижал к груди, провел теплой ладонью по голове, и сразу же Чугуев почувствовал себя маленьким. Это ощущение своей беззащитности перед необыкновенной лаской запомнилось ему надолго. И еще запахи: хорошего табака, свежего белья и чего-то непередаваемого, для себя Чугуев потом определил: «Силой пахло…»

С этого дня все и началось. Чугуева тянуло в этот странный пристрой больше, чем домой, — чтобы видеть широкого, седого человека, который мог рассказывать бог весть какие небылицы так, что верилось каждому его слову. Чтобы видеть и слышать его, Чугуев постарался подружиться с Юркой, хотя тот и шел на это неохотно.

Про отца Юрка так объяснил Чугуеву: завел себе в Москве другую женщину, а мать была горда: как только узнала, сразу же и уехала. Полукаров много раз просил ее вернуться, но она как отрезала: «Он для меня все равно что умер». Прошло время, отец опять попросился, мать и сдалась.

Юрка рассказывал это зло, а закончил с презрительной ноткой: «Слабый она человек…» Чугуев удивился: «А чего слабый? Он же к себе вернулся». Юрка ответил: «Плохо ты понимаешь. Если раз решил, второй раз не перерешают. По слабинке всегда бьют. Ладно, я ей слово дал: с ним поладить. Ничего, полажу».

Чугуев вскоре забыл об этом разговоре, уж очень нравился ему Полукаров-старший, потому и старался покрепче завязать дружбу с Юркой.

Объединило их одно дело. У Чугуева была лодка. Вообще-то она принадлежала отчиму, но тот постоянно хворал и лодкой не пользовался, да и мотора не было. И Чугуев заявил Юрке: если смастерить мотор, лодка станет общей. И они под руководством Полукарова-старшего, взявшего на себя инженерную часть, принялись за дело. К весне закончили, и началась рыбалка. Длилось это недолго. Полукарова-старшего срочно вызвали в Москву, а недели через две после его отъезда кончилась и его недолгая дружба с Юркой…

К тому времени у них образовалась маленькая компания: Юрка привел как-то тонконогую, глазастую девчонку, была она из музыкальной школы, Чугуев среди той ребятни и не знал никого. Оказывается, Юрка с ней уже год как дружил, И стали они втроем мотаться на моторке, загорать на пляже, а потом девчонка пришла и сказала: «Мальчики, у меня день рождения, но ничего дома не будет, мама больна».

И Чугуев ответил: «Тогда тут будет. Сыпьте гроши, у кого сколько есть, я за бутылкой сгоняю».

Девчонке это очень понравилось, а Юрка заупрямился:

«Не надо вина».

Но девчонка сказала:

«Будь мужчиной».

Тут уж ничего не поделаешь, хочешь не хочешь, а надо соглашаться. Чугуев смотался в магазин, купил бутылку портвейна, и на конфеты у него осталось. Там же, в магазине, стащил с прилавка, где торговали водой, три бумажных стаканчика, и они устроили прямо на берегу пир. Юрку вырвало, он побледнел, они довели его до дому и распрощались, а Чугуев пошел провожать девчонку, потому что уже стемнело и она боялась идти через парк, — это был большой парк, под него расчистили участок леса, и здесь легко было заблудиться.

Он потом не раз вспоминал, как все было, и потому точно установил для себя вот что: когда вошли они в березняк, он положил ей руку на плечо — только для того, чтобы ей было не так страшно. Но как только он положил ей руку на плечо, она прижалась к нему. Тогда он повернулся, и они оказались лицом к лицу. Тут он сразу же решил, что надо делать: у него уже была девушка, правда, старше его лет на пять, и она кое-чему его научила. Он прижал к себе тонконогую и поцеловал, тут же подумав: сейчас она даст ему по морде — ведь всегда держалась гордо и задирала нос. Но она не ударила его, а когда он оторвался от ее пухлых губ, все еще продолжала к нему тянуться, тогда он сунул руку ей под платье, но тут случилось неожиданное — она ударила его ногой в живот. Он скорчился от боли, выпустил ее, и она убежала.

На следующий день, где-то после обеда, он привел к моторке и, увидев Юрку, сидящего на берегу, крикнул ему: «Привет!» Юрка не ответил. Встал и пошел к нему. Очень спокойно, так, что и нельзя было предположить, что ударит. Но он ударил, и так сильно, что Чугуев оказался на земле. А когда потряс головой и пришел в себя, спросил: «Ты чего?»

Юрка приподнял его за грудки и снова ударил — здоровый, черт. Чугуев был, пожалуй, посильнее и в драках больше поднаторел, но он испугался: Юрка шел на него не моргнув глазом, как будто и не ударить хотел, а сделать нечто такое, что должно запомниться навсегда.

Вот так у них все и кончилось. Впрочем, Полукаровы недолго прожили в поселке — в то же лето они уехали в Москву, а осенью «стандартный» дом снесли, а вместе с ним и деревянный пристрой с обитой стальными листами дверью.

Как-то зимой Чугуев встретил в Доме культуры ту девчонку, и она ему объяснила, в чем дело: «Я Юре рассказала. Мы поклялись всю жизнь говорить друг другу правду». И он ей сказал: «Ну и дура!» Она напряглась и с таким холодным равнодушием глянула ему в глаза, что Чугуев понял: он для нее пустое место, нуль, и все происшедшее в березняке ровно ничего не значит: испытала силу своей женской власти, не более того… Вот что он понял тогда и потому инстинктивно сторонился холодных и волевых женщин, ожидая от них подвоха. И все же однажды не уберегся. Но это особая статья…

А с той поселковой гордячкой он иногда сталкивался — то в Доме культуры, то на улице, но она демонстративно не узнавала его. Потом он о ней забыл и не вспомнил бы никогда, если бы…

Он довез Юрия Петровича до дому. Тот пригласил: «Идемте, Михаил Николаевич, вы должны знать, где я живу». Они поднялись на третий этаж. Юрий Петрович позвонил, им открыла женщина. Чугуев не разглядел ее лица, в коридоре было полутемно, но сразу догадался, что это она и есть. Может, по голосу узнал, голос у нее был редкий — низкий, грудной, красивый… А может быть, потому, что весь день вспоминал, как они расстались с Юрием Петровичем. Но она и тут сделала вид, что не узнала его, хотя в упор рассмотрела еще в прихожей.

В тот же день он пошел к Кате и все выложил:

«Катись они все… Чтоб я на них работал! Это завгар такой умник, ему лишь бы команду выполнить. А я не пойду».

Катя его выслушала и сказала:

«Пойдешь, Чугуев… Я тебя знаю».

Он удивился:

«Как это — пойду?»

«А вот так и пойдешь. Они тебе любопытны, а раз любопытны, то не отступишься».

Она и вправду хорошо его знала.

Про Полукарова-старшего Чугуев спрашивать не стал, но однажды услышал, как Юрий Петрович, садясь в машину, сказал Родыгину: «Мне завтра в Москву, Семен Семенович. Десятая годовщина смерти отца…»

Поминали Полукарова на Новодевичьем, где был он похоронен, — в первом дворе, слева, у кирпичной стены. Погода была холодная, шел дождь, народу собралось человек тридцать, все больше пожилые люди. Кутались в плащи, прикрывались зонтами. Чугуев рассматривал высеченное на граните лицо. Струйки воды стекали по каменному лбу и носу, по выпуклым бровям, и Чугуев думал: он помнил лицо этого человека не таким — оно было добрым и мягким. Тут же, на кладбище, Чугуев увидел Славу Ивановну. Она стояла прямо, не ежась от холода, и Чугуев удивился, как она еще молода, словно и не изменилась с той поры, даже похорошела…

Потом Чугуев вез Полукаровых через дождливую Москву. Слава Ивановна не узнала Чугуева, да он и не хотел, чтобы узнавала, — тогда был мальчишкой, с Юркой на равных, а сейчас… Он вез их и невольно прислушивался к их разговору.

«Не могу себе простить, что не интересовался его инженерными работами, когда он был жив, — говорил Юрий Петрович. — В его бумагах такое! С ума сойти можно! Непростительное упущение».

«Ты вообще с ним чванился, — тихо сказала Слава Ивановна. — Все время задирал нос. Вел себя так, будто ты старший, а он у тебя в мальчиках. Он переживал. Мучился, что не может найти с тобой контакта».

Юрий Петрович ответил:

«Да, скверно все это было. Глупо. Мальчишество, не более того… Но мне все казалось: он не тебя, а меня бросил. Я и копил в себе обиду».

«Он меня не бросал, — ответила Слава Ивановна. — Я сама уехала. Все как-то совпало: узнала — отец болен… Он скрытный был. Тоже любил погордиться. Писал: все хорошо. И вдруг узнала, как ему «хорошо»… А когда уехала, сразу и решила — в Москву не вернусь. Непримиримыми росли, сами же от этой непримиримости страдали, а все же превыше всего ее ценили».

«Я и сейчас страдаю, — сказал Юрий Петрович. — Такой инженер рядом жил, а я…»

Слава Ивановна помолчала и сказала грустно:

«Странно ты говоришь… Словно и не об отце. При чем тут инженер?» Она вдруг всхлипнула; Чугуев взглянул в смотровое зеркальце, увидел, как Слава Ивановна сморщилась и сразу же превратилась в старушку, и ему стало тоскливо.

Знала бы все это дурная общежитская баба, поостереглась бы молоть ерунду, ой поостереглась бы. А вообще-то наплевать! Лишь бы колеса крутились!

— А что, Михаил Николаевич, может, перекусим?.. Кольцевую миновали.

— Спасибо, Юрий Петрович, вы сами… Я в общежитии чаю хорошо попил. Пока обойдусь.

— Ну, смотрите, а то вот сколько еды.

— Ничего, Юрий Петрович, вы сами… Вот если только покурить…

Юрий Петрович не курил, и Чугуев при нем воздерживался, но сегодня не вытерпел.

— Да смолите себе сколько угодно, — поморщился Юрий Петрович.

…Он жевал котлету и смотрел без всякого удовольствия на дорогу. Удивительно, как по-разному может выглядеть одно и то же шоссе: то празднично-современным — в солнечную погоду либо ночью, в свете сигнальных огней, то таким унылым, как сегодня, — грязно-серый асфальт, темные льдистые наплывы, а по обочинам обшарпанные деревья, слежавшийся, с ржавыми проталинами, снег… Даже машины казались покрытыми свинцовой пылью. Все это вызывало ощущение неустроенности, и хотелось каким-то способом навести в окружающем мире иной порядок.

«Ты у меня странный человек: тебя всегда что-нибудь не устраивает», — Леля говорила это беззлобно, но с оттенком недоброжелательства. Когда она сказала об этом впервые, он просто не придал значения, потом Леля повторила эту фразу несколько раз, и он подумал: «А что же, пожалуй, она права». Вообще-то Леля нет-нет да обескураживала его каким-нибудь неожиданным замечанием. Совсем недавно вдруг сказала:

«А я ведь не за такого выходила. Тот был совсем другой».

Он решил отшутиться:

«Этот хуже?»

«Не хуже, не лучше. Просто другой».

Сам он в себе не чувствовал перемен, да и не задумывался, произошли ли они в нем. Но после Лелиных слов представил себя мальчишкой-инженером, который только что получил диплом, а вместе с ним и назначение на Лебедневский завод, и подумал: а ведь и на самом деле за минувшие десять лет многое в нем переменилось. Уж очень сильный рывок сделал он за это время. Сам-то он не прилагал особых усилий, чтобы обеспечить себе карьеру, скорее всего удача сопутствовала ему заслуженно, потому что каждый шаг вперед был как бы итогом его самозабвенной работы, куда он вкладывал себя до такой степени, что почти весь растворялся в деле. Леля это понимала, Леля объясняла: «Это и есть твой характер»… И вот что интересно: Ральф Шредер, представитель фирмы ГДР, поставлявшей им оборудование, говорил Юрию Петровичу, что эта-то черта характера больше всего нравится ему. «Это чудесно, как вы умеете полностью отдаваться делу», — говорил полный, румянощекий Шредер, приятно улыбаясь. Он вообще считал: человек, которому кажется, что он во имя работы жертвует личными удобствами, должен бороться с собой, как он борется с конкурентами, и такой человек вряд ли достигнет высоких должностей. Именно поэтому подобные типчики скулят на закате карьеры: «Я отдал лучшие годы нашей организации, а во главе ее поставили сопляка…» Идеалом для Шредера был работник, который без всякой жертвенности, а в силу потребности отдает делу столько часов, дней, недель, сколько необходимо, и при этом не задумывается, как бы ему повеселее провести время; он был уверен, что это именно тот работник, который достигнет поста руководителя, и, говоря об этом, Шредер добавлял: «Руководящий пост никогда не является наградой за самопожертвование». Юрий Петрович рассказал об этом Леле, она ответила категорично: «А я считаю: если человек чувствует, что он жертвует своим личным во имя дела, — это благородней. И это по-русски…» Юрия Петровича Леля не убедила: в словах Шредера он нашел для себя объяснение — каким должен быть тот, которому доверено направлять работу и усилия многих людей. Сколько раз он читал и слышал еще на институтской скамье, даже в школе: настоящий организатор жертвует своим личным ради дела, и это считалось высшим из достоинств. Нет, ничем он не должен жертвовать, не жертвовать надо, а утверждать себя в организации, и тогда эта организация станет отражением его личных способностей, если, конечно, они у него есть. И чем выше эти способности, тем ярче организация. Вот в чем смысл самоутверждения.

Так он начал размышлять, когда стал начальником цеха, но еще до этого он искал, в чем может проявить себя, с первого же дня работы стал искать, как только они с Лелей приехали в Лебеднево. «Вот здесь мы и начнем», — сказал он, как только они сошли с поезда на платформу старенького вокзала с пузатыми колоннами ядовито-желтого цвета, и Леля сказала:

«Какая безвкусица! Куда мы приехали?»

«На станцию своего назначения», — ответил он.

У них и багажа-то было: старый, еще отцовский чемодан и тюк. Они сели в дребезжащий, разболтанный трамвай и ехали долго, сначала кривыми улицами с грязными заборами, мимо пыльной сирени и разросшихся тополей, потом через длинный мост, за которым клубились многоцветные дымы завода… Их поселили в общежитии — деревянном двухэтажном доме, дали комнату как семейным специалистам. Жить в этом общежитии было трудно. По вечерам дом гудел от пьяной гульбы, а утром в коридорах пахло кислым табачным дымом и мочой. Потом дом этот снесли, а на его месте разбили сквер; общежитие, и не одно, построили в другом конце города. Впрочем, ему было все равно, где жить. Его сразу захватил цех — огромный, почти с километр длиной, с широкими пролетами и стеклянной крышей. Он влюбился в него с первого взгляда, и все, что не имело прямого отношения к предмету его влюбленности, перестало занимать его. Юрий Петрович попал в самую горячку: цех строили, чтобы он катал холодным способом трансформаторную сталь. Тут дело было вот в чем: почти все зарубежные фирмы отказали нам в поставках трансформаторной стали. Удар был нанесен чувствительный, потому что именно в это время строились мощные электростанции, развивались новые отрасли промышленности, и без трансформаторной стали нельзя было сделать и шагу. Вот почему так быстро построили этот цех. Когда вошел в него инженером по оборудованию Юрий Петрович, цех еще ни одной тонны трансформаторной стали не дал, и весь завод с напряжением ждал, когда же это наконец случится.

Мучились с технологией. Рулоны стального листа поступали из цеха горячей прокатки. Чтобы придать этой стали высокие электромагнитные свойства, доводили до минимума углерод и максимально повышали количество кремния. Сталь сразу же делалась хрупкой: под валками прокатного стана крошилась, как стекло. Как прокатать малоуглеродистую сталь? Задача казалась неразрешимой, однако и японцы, и шведы, и американцы катали трансформаторную, и их фирмы ревниво оберегали секреты технологии. На заводе издергались. Была создана специальная группа, которая проверяла весь путь изготовления стали — от доменного процесса, выплавки, горячего проката. Проверяли все до мелочей, чтобы отыскать, где же происходит сбой, но ничего найти не могли…

Вот в какое время появился в цехе Юрий Петрович. Шли монтажные работы, налаживались механизмы, и он сразу же начал работать с наладчиками. Еще студентом на практике он обнаружил в себе одну особенность — сразу определять внутреннюю суть машины, то есть тот основной узел, на котором держатся все остальные части механизма, и вместе с тем видеть не только результаты работы этой машины, но и понимать, как они согласуются со всем циклом. Такое ви́дение давало ему возможность определять достоинства и недостатки механизма и тут же отыскивать возможность его улучшить. Это сразу поняли наладчики и, если что-нибудь не получалось с тем или иным механизмом, звали Полукарова, уверенные, что, кроме него, никто не сможет устранить сбой. И в самом деле, в большинстве случаев Юрий Петрович с ходу нащупывал причину поломки или несогласованности. И порой досадовал, считая, что наладчикам просто лень возиться: все так просто, что могли бы и сами разобраться. Но Леля поняла, в чем тут дело; она давно уже подозревала, что Полукаров обладает редкой инженерной интуицией и это-то дает ему возможность видеть то, чего не видят остальные.

Вся власть в цехе в те дни была в руках Суконцева, его командировали из министерства с твердой задачей — добиться выпуска трансформаторной. Поначалу он созывал по три, а то и по четыре совещания на день. Управленческий дом еще не был закончен, собирались в цеховом «красном уголке». Суконцев садился за стол, остальные располагались на скамьях, стульев тоже еще не завезли, не до этого было. Суконцев говорил мало, больше слушал, потел, вытирал серое пористое лицо и волосы большим платком. Нервы у всех были на пределе, и совещания часто превращались в склоку: прокатчики кричали на сталеваров — мол, поставляют негодные слябы, те на доменщиков и прокатчиков — мол, не умеете как следует прокатывать. Порой и понять, о чем речь, было невозможно. Суконцев тяжело смотрел на всех, и постепенно под его взглядом в комнате умолкали, и тогда он коротко объяснял, что нужно сделать немедленно.

Иногда на эти совещания приезжал директор Кривцов — когда-то известный по всему Союзу, о нем много писали и говорили на всех совещаниях металлургов. Сейчас это был согбенный, старый человек с желтой, безволосой головой. Ему давно было пора уходить с завода, но он не мог решиться, цеплялся за свое место. Кривцов садился рядом с Суконцевым и строго молчал; Суконцев же не обращал на него никакого внимания. А дни шли… И когда оставалось до срока недели три, на завод приехал профессор Поповский. В группе, созданной Суконцевым, были ученые из Института черных металлов, но конечно же не такого масштаба, как Поповский, который в тот год был в особой славе. Прокатные станы были давней его специализацией, потом он начал выступать и как философ и как социолог, в общем, он был знаменитостью тех лет. Вызвал его на завод Суконцев.

Поповский появился в цехе в окружении множества людей, широкогрудый, с короткой шеей, в трикотажной легкой рубахе. Был июнь, и на город навалилась тяжелая жара. Она чувствовалась и в цехе, хотя здесь была неплохая вентиляция. Поповский быстрыми, острыми глазами оглядывал все, не пропуская мелочей, а вечером в том же «красном уголке» провел совещание. Он напомнил, что опыта производства холоднокатаной стали на таких станах, как здесь, отечественная металлургия не накопила, ситуация авральная, и поэтому лучше всего применить метод  м о з г о в о й  а т а к и. Метод этот предполагает участие всех заводских работников, а не только тех, кто входит в группу, и основан на следующих правилах: не объявлять ложной ни одну идею, а исследовать ее, даже если она кажется весьма сомнительной; всем, кто участвует в поисках, оказывать поддержку.

М о з г о в а я  а т а к а, объяснял Поповский, преследует цель собрать урожай новых идей, усилить обмен мнениями, чтобы найти необходимый вариант решения…

И вот с этого дня прекратились склоки и свары, цех зажил и задышал по-новому, люди думали, люди искали. Эта обстановка подстегнула и Юрия Петровича. Занимался он главным образом своим делом — наладкой оборудования, но мысль его теперь была направлена и на прокат трансформаторной. Однажды он присел в пролете передохнуть, здесь было прохладней — скамья стояла рядом с вытяжной трубой. Он сидел неподалеку от пятиклетьевого стана, медленно оглядывал цех. Вверху под сводами кружилась стайка воробьев, и совсем неподалеку от них работала бригада сварщиков. Воробьи были привычны к сварке и не боялись ее, а возле стана возились вальцовщики, заправляя полосу. Юрий Петрович смотрел на них и думал: как все-таки несовершенна эта машина. Сколько автоматики, а вот заправку в валки рабочие ведут вручную… Впрочем, он в каждой машине видел несовершенства, тут Леля была права, когда говорила: «Тебя всегда что-нибудь не устраивает». Он сидел и лениво думал, что надо бы сообразить автоматический подаватель, — но это уж позднее, когда будет время. Рабочие валки медленно прокручивались, поблескивая синей полировкой, и внезапно то, над чем так мучительно бились в цехе, показалось Юрию Петровичу настолько простым и ясным, что он даже усомнился поначалу, а возможно ли такое решение. Он стал прикидывать снова и снова, и получалось: теоретически он абсолютно прав. «На уменьшение» — слова эти оказались ключом к тайне. Если немного упростить, процесс проката можно свести к такой схеме: из электросталеплавильного цеха в цех горячего проката поступал сляб. Там его раскатывали в тонкую стальную полосу, сворачивали в рулон, и рулон этот по подземному транспортеру поступал в цех холодного проката. Здесь его пропускали через травильное отделение, через ванны с серной кислотой, чтобы снять окалину, потом через черный обжиг, чтобы свести до минимума содержание углерода, и только после всего этого полоса шла на пятиклетьевой стан. Могучие валки с обеих сторон обжимали ее и… сталь крошилась, полоса рвалась. Почему?.. Вроде бы с ней обращались деликатно — первые валки давили на нее не очень сильно, а уж потом все увеличивалось и увеличивалось обжатие… И Юрий Петрович подумал: «А не прокатывать ли наоборот?.. Сначала сильнейшее обжатие, а уж потом — на уменьшение». За этой, казалось бы, простой мыслью стояло вот что. После горячего проката в стали резко укрупнялось зерно, при черном обжиге оно еще больше увеличивалось, а крупнозернистая сталь хрупкая. Но если сразу обрушиться на нее всей силой валков, то зерно можно разбить. Сверху, правда, образуется наклеп, вроде как от удара молотком по гвоздю, но потом этот наклеп можно будет снять термообработкой, зато и крупного зерна не будет, и тогда сталь станет вязкой, ее можно будет прокатывать… Вот так все это выглядело, если упростить мысль.

Потом уж, когда идею Юрия Петровича проверили и сталь прокатали, Поповский стал подробно спрашивать, как Полукаров пришел к этой простой и точной мысли, но Юрий Петрович толком не мог объяснить — говорил, что увидел весь процесс сразу, словно перед ним прокрутили кинопленку, где сталь была увеличена в разрезе во много раз, и он отчетливо видел ее структуру.

Они шли опушкой леса по сухой и жесткой тропе, усеянной ржавыми иголками, и Поповский говорил об интуиции. Он говорил: принято считать — интуиция такое проявление знаний, которое не опирается на силу разума, но он, Поповский, считает, что интуицию нельзя противопоставлять рациональному мышлению. По его убеждению, она, как и всякое явление, может иметь систему, которую еще просто не открыли, а когда откроют, интуицию можно будет усовершенствовать. Мысль эта понравилась Юрию Петровичу. В то время он еще не был знаком с идеями классического прагматизма, это уж позднее в бумагах отца он нашел обзор работ Уильяма Джемса, Джона Дьюи и их последователей, удивился, отыскав в этом обзоре мысли, к которым пришел сам, а удивившись, многое тотчас отверг, и прежде всего то, что касалось области чувств: «человек может сконструировать все, даже любовь, даже свое отношение к природе и богу». Вот здесь он споткнулся, рассмеялся и решил: прагматики зарвались. Но их напор, их уверенность он не отверг, да и не мог отвергнуть.

Все это было позднее, а в тот день, когда они шли опушкой леса к цеху, где должен был состояться официальный пуск стана и выдача трансформаторного листа, в тот самый день, словно между прочим, Поповский сказал: «А у вас хороший глаз, и мыслить вы умеете. Вам прямой путь в руководители. Время сейчас такое наступает, Юрий Петрович, когда главный долг руководителя — думать. Прежде-то считали, что основное — воля, да и путали волю с силой. Один умный человек сказал: «Воля — это решение, воплощенное в действие». А для того, чтобы принять это самое решение, нужна мысль, мысль и еще раз мысль».

Был митинг. Выступил Суконцев, затем директор Кривцов, медленно читая свою речь по бумажке. Выступали вальцовщики. А потом прокатали рулон трансформаторной стали, выжгли на нем дату и отправили на хранение в областной краеведческий музей. День был жаркий, с теневой стороны вдоль длинной белой стены цеха были расставлены столы с водой, бутербродами. Суконцев подошел, когда Юрий Петрович стоял рядом с Лелей и, держа на весу тарелку с бутербродами, пил прямо из бутылки лимонад. Суконцев, мельком взглянув на Лелю, коротко кивнул ей и сказал деловито:

«Вы мне нужны, Полукаров».

Юрий Петрович сразу заробел от этого тона, потащился за Суконцевым, так и держа перед собой тарелку, и, когда они остановились возле липки, посаженной нынешней весной, Суконцев удивленно посмотрел на колбасу, и тогда Юрий Петрович, окончательно растерявшись, поставил тарелку на землю, изобразив на лице полное внимание. Суконцеву было тяжело дышать, ворот его рубахи был расстегнут, и многоступенчатый подбородок находился в постоянном движении. Он заговорил медленно, делая паузы после каждого слова:

«Я сообщил о вас в докладной записке министру. Он остался доволен, подчеркнул, что необходимо смелее выдвигать молодых. Мы это учтем. — Суконцев смотрел маленькими, темными глазами так, словно не доброе говорил, а хотел еще раз прощупать Юрия Петровича, разглядеть только ему одному понятное. — Вы, кажется, в общежитии живете?»

«Да, с женой», — подтвердил Юрий Петрович.

«Недельки через две сдается жилой дом для прокатчиков. С директором и в завкоме уже обговорено. Получите квартиру».

Юрий Петрович скользнул взглядом в ту сторону, где оставил Лелю, понял, что она тревожится, и ему захотелось помахать ей, закричать — такая радость охватила его: тут не просто благодарность, тут еще оценка его дела. Но он сдержал себя. Суконцев изучающе смотрел на него:

«Вот что я еще хотел у вас спросить… Блюминг Полукарова… да и вообще… Вы имеете какое-нибудь отношение или однофамильцы?»

«Мой отец», — ответил Юрий Петрович.

«Ага! — кивнул Суконцев, не удивившись, помолчал, потом сказал: — Это хорошо. Преемственность. Стоит поддержки». И он протянул руку. Ладонь Суконцева была потной, и Юрий Петрович чуть было не отдернул руку, но против воли улыбнулся, и Суконцев, кивнув, отошел.

Тут же подбежала Леля:

«Что он тебе сказал?»

Юрий Петрович устало посмотрел на нее:

«Нам дают квартиру…»

…На шоссе стало свободней. Теперь можно было прибавить скорость, и Чугуев с удовольствием обогнал желто-синий молоковоз, который надоедливо долго маячил перед глазами. Машина шла легко, асфальт был сухим, хотя все вокруг — поля, деревья, небо — словно напряглось и замерло в ожидании то ли шального ветра, то ли бурного, сильного тепла. «Закостенелая погодка», — определил Чугуев, и ему захотелось как можно быстрее добраться до дому. Вспомнил легкое движение под рукой, разбудившее его до будильника, и воспоминание это опять отозвалось в нем нежностью. Ему сделалось хорошо, раздражение окончательно улеглось, и он усмехнулся: вот уж никогда бы не подумал, что может так растопиться. Так ласково вспомнилось о женщине, о ее гладкой коже, тепле рук, легкости волос… В последнее время его часто захлестывала нежность к Кате, он тянулся к ней с лаской и сам требовал от нее ласки. «Ой, Чугуев, — улыбалась Катя, — недобрал ты, видать, в детстве материнского…» — «И отцовского тоже», — отвечал он. С появлением отчима все в доме обернулось крутой стороной: «Сделай это, принеси то», — вертись целый день как волчок, ублажай капризного мужика. Так было до тех пор, пока не взбунтовался: «Уйду к черту, на побегушках не буду». Мать стала просить: «Смирись». Но отчим махнул рукой: мол, пусть живет как хочет, и мать отступилась… Раньше мать была веселая, шумная, а тут притихла и так подчинилась новому мужу своему, что казалось — только и живет, чтобы угодить ему. Прежде к ней прибегали подруги из лаборатории, болтали о заводских мужиках и о поселковых новостях, сейчас в дом никто не приходил. Болезненный отчим любил покуражиться; говорят, и на работе был таким же — самый привередливый из всех начальников смен. Вот же — инженер, кончил в столице Бауманское училище, а дома ни одной книжки, а все заботы — что бы в дом принести. Подбирал все: инструмент, детали, даже стальные листы возил, складывал их в сарайчике. После того как мать родила от него мальчика, о Чугуеве совсем забыли. Так и жили: семья сама по себе, Чугуев сам по себе… Все правильно угадала Катя, все правильно… Умница, недаром — инженер. Только ей он и верил, а вообще женщинам не доверял. От них всего жди… Вот хотя бы эта, бывшая их поселковая губастая девчонка из музыкальной школы… Она не замечала его, как будто пень сидел за рулем или робот; впрочем, она с ним не ездила, он и видел-то ее, когда она провожала или встречала Юрия Петровича; у них была своя «Волга», и, если им надо было куда-нибудь за город или на отдых, ездили на своей. Она гоняла лихо, ни черта не боялась, — наверное, Юрий Петрович научил. Чугуеву, в конце концов, наплевать, что она его не замечает, ничего тут нет обидного, она и девчонкой была гордячкой, задирала нос. Он ее давно раскусил и, когда теперь встретил, подумал: недалеко от прежнего ушла; подумал и забыл и не вспомнил бы, если бы не случай на реке…

Было воскресенье, Юрий Петрович решил часа два поездить по заводу; конечно же, если бы был будний день, то все произошло бы иначе, Юрию Петровичу не пришлось бы просить Чугуева, он просто позвонил бы начальнику гаража…

«Личная просьба, Михаил Николаевич, жена у меня с машиной застряла. Что-то там с двигателем. Это в сторону Куравлева, на тридцать седьмом километре, у реки. Она из деревни позвонила… Если нельзя ничего с машиной сделать, заберите Лелю домой, а я тем временем договорюсь, чтоб аварийную туда послали».

Он впервые его просил, и ему, видать, было неловко, потому и в глаза не смотрел.

«Конечно, — согласился Чугуев. — Сделаем».

Он знал это место, там еще небольшой молоденький ельничек справа от дороги, в том ельничке они с Катей два ведра маслят набрали за какой-то час, а слева — излучина реки. Он быстро туда добрался, увидел на проселке «Волгу», сразу сообразил, что в ней никого нет, поэтому взглянул на реку — женщина плыла к берегу. Он подъехал к «Волге» и, чтобы не терять времени, поднял капот, стал возиться с мотором и через минуту убедился: машину надо в гараж, поломка серьезная. Он закрыл капот и обернулся к реке, чтобы посмотреть, доплыла ли женщина… Она шла по песку к кустику, где лежала ее одежда, — это было шагах в двадцати от него — и явно не спешила, медленно передвигая длинными, ровными ногами, словно выбирала сначала глазами местечко, куда бы ступить. Он ее хорошо разглядел — и смуглую ее кожу, и узкую, длинную талию, и еще крепкие, небольшие груди. Он двинулся к береговому обрывчику, под ногой у него выстрелом хрустнула сухая ветка, потом еще раз. Леля вздрогнула, но не повернула головы в его сторону. Тогда он убедился: она видит его, может быть краем глаза наблюдает, вытирая волосы мохнатым полотенцем… Ему ничего не стоило спрыгнуть с обрывчика, и он оказался бы рядом с ней на песке; черта с два ей бы удалось на этот раз ударить его ногой в живот, как это она сделала девчонкой в березняке. Ей бы не вырваться от него, не уйти, да, может, она бы и не стала вырываться, он видел: она не спешила одеваться, а он уж подошел к самому краю обрывчика, и земля посыпалась из-под его подошв… Он не прыгнул. Пошел к машине, сел и начал сигналить, будто и не видел ничего. Она пришла минут через пять, молча открыла дверцу, молча закурила и, пока он вез ее к городу, ни разу не взглянула в его сторону. Лицо у нее было каменное. И тут он понял: стоя на берегу, она и не ждала, что он спрыгнет, она твердо знала: не посмеет. Просто ей было плевать на него, она шла к своей одежде, презирая его, и потому не опасалась… «Это же надо!» — только и ахнул он от своей догадки… Нет, женщинам он не верил, у него много было из-за них бед, но и он им не спускал; считал — ничего нельзя прощать, и не прощал. Это все началось у него до армии, когда пацаном стал шоферить.

Чаще всего его посылали на подсобное хозяйство завода, километров за двадцать от города. Он возил овощи для орсовской столовой; на подсобном и завелась у него Валька — счетовод, крепкая, маленькая, как кубышка; они еще как следует и не привыкли друг к другу, как случилось это дело с коровой. Валька набилась ехать с ним в город.

«Ты все по шоссе гоняешь, а тут дорога прямая есть через лес и поле. Дождей давно не было, накатали, что твой асфальт. Давай по ней».

Он ее послушал, а она затеяла возню в кабине; ему, дураку, остановиться бы, а он мчался через поле… Черт ее знает, откуда взялась эта буренка. Он увидел ее уже перед самым радиатором и с испугу, вместо того чтобы тормознуть, прибавил газу… От сильного удара машина на мгновение словно оторвалась от земли, под ней что-то вздулось, охнуло и тяжело захрустело… В поле никого не было, ни одной души, и тогда он рванул на полной скорости. Валя замерла, в лице ни кровинки. Он с маху въехал в речку, потом кинулся на берег, наломал ивовых прутьев, сунул оторопевшей Вале веник:

«Мой машину! Чего стоишь?!»

Она подчинилась ему. Они терли, скоблили, чистили машину, стирали с нее следы крови, а когда закончили эту работу, Валя сказала:

«Поехали назад».

«Куда это назад?» — удивился он.

«В Глухово, — сказала Валя, — договоримся насчет буренки».

Его и так всего трясло, а тут представил: завтра же узнают дома, и начнется такое… За буренку надо платить, отчим скорее лопнет, чем раскошелится.

«Меня тут ни одна душа не видела, да и знают, что я по шоссе езжу».

Валя стала его просить:

«Это ведь Касьяновой корова, она с нее живет, вдова солдатская».

«Ничего, — сказал он. — Мясо продаст, новую купит».

«Не поедешь?» — спросила она.

«Нет!»

«Ну и подонок же ты!»

Он больше слушать не стал, оставил Вальку возле речки и рванул в город. Но она все-таки сообщила в милицию. Отчим и вправду рассвирепел, кричал: пусть гонят парня в тюрьму, он ему не потатчик. Неизвестно, чем бы кончилось, но орсовское начальство заступилось — заплатили Касьяновой, и Чугуев опять стал ездить в подсобное хозяйство. Мимо Вальки проходил, будто и не знал ее никогда, а она смотрела на него молящими глазами…

Вообще-то это все труха, палая листва, об этом и вспоминать не стоит. Пожалуй, только Алиса… Эту историю он почему-то не мог забыть. Алиса Ивановна Кузьмина. Кто ей имя такое дал? Пароходная докторица. Впрочем, по образованию она была медсестрой. На пароход он попал после армии отслужив на Курилах. Ему нравилось жить на острове, нравилось мотаться по нему на грузовике, особенно на рассвете в летнюю пору, когда отлив и можно мчаться по плотному темно-серому песку так, чтобы под колеса летела пена… Там, на острове, он и научился по-настоящему водить машину, и там же ему напели ребята: после армии надо ехать во Владивосток — в торговом флоте матросов всегда не хватает. Можно и на мир посмотреть, и заработать, да и приодеться на валюту. Вот он и решил попасть на пароход. Спешить ему было некуда, дома его никто не ждал, отчим все маялся язвой, а у матери — семилетний сын.

В отделе кадров его хорошо встретили; там любили приходивших к ним из армии, предложили выбрать, на какой пароход пойдет. Ему было все равно. Тогда девчонка-инспектор посоветовала:

«Давай на «Попов», хоть и не шик-модерн, но зато всегда с планом. Да и капитан хороший».

И он пошел на сухогруз «Попов». В первый месяц, когда плыли сначала Японским морем, потом через Тихий океан к берегам Новой Зеландии, везли какие-то удобрения, ему было так тяжело, что он уж решил про себя: все, кранты мне. Сначала лежал в лежку, потом пересилил себя, начал вставать, выходил на работу. Боцман, маленький, жилистый, коричневый от загара, словно спаянный из ржавого железа, гонял его как новичка почем зря. Чугуев красил фальшборт, драил палубу, чистил гальюны; потом понял, что боцман прав — в работе было его спасение, и постепенно свыкся с влажной духотой тропиков, стал твердо ходить по палубе и многому другому научился. И все же он томился, глаза уставали от моря, от бесконечности воды, а душа — от однообразия и замкнутости жизни. Они плавали под фрахтом от Австралии на острова, возили многое: шерсть, зерно, бананы, — заходили в Сингапур, в Коломбо, на Маврикий и Канарские острова. И снова к берегам Японии. Порты не очень его радовали: короткие сходы на берег, чужое пиво, мелочные лавчонки малай-базаров. Временами тоска так усиливалась, что становилась невыносимой.

Алису он и не замечал сначала, видел мельком, когда в столовой крутили фильмы, кормиться-то она ходила в кают-компанию. И еще он видел, как она забиралась на верхнюю палубу мостика и загорала там. На пароходе были три женщины: вот эта Алиса, девчонка-пекариха и буфетчица кают-компании. Матросы по-разному трепались о них. Чугуев только однажды увидел, что у Алисы почти синие глаза, а больше там и смотреть было не на что: вся серенькая — и лицо, и волосы, даже ноги, как ни загорала, а все серенькая. Он и не думал о ней всерьез, просто наступила пора, когда ему стали сниться по ночам женщины. Вахту в то время он стоял до полуночи, по-матросски она называлась «собачьей», ни кино не посмотришь, ни «козла» не забьешь… Он и не думал после вахты спускаться на ботдек, как-то это само собой вышло, но он сошел и открыл дверь в коридор, где были каюты капитана, первого помощника и ее — Алисы. Все в коридоре подрагивало, поскрипывало, гудели кондиционеры. Он прошел по ковровой дорожке босиком — так и на вахте стоял, только в шортиках, и майке, — осторожно открыл дверь каюты врача, чтоб не скрипнула, и осторожно закрыл за собой. И сразу увидел Алису — на смятой простыне в ядовитом свете луны, бившем в иллюминатор. Он бесшумно подошел к ней и вздрогнул — она смотрела на него широко открытыми глазами. Без всякого страха, скорее с любопытством. Он подумал: «Закричит или нет?» Руки у нее были потными и горячими… Он уходил, ступая на кончики пальцев, и пошел к себе вниз не мимо каюты капитана, а снова вышел на открытую палубу, увидел слепое антрацитное море с желтизной лунного света, и ему захотелось завыть от тоски…

На следующую ночь он опять к ней пробрался, и она ему сказала:

«Ты не ходи часто. Вдруг увидят… — А потом спросила с интересом: — Ты меня любишь?»

И он ответил:

«А ты как думала!»

Они сумели скрыть свою связь от экипажа. Это редко кому удается, но им удалось. И только когда входили в залив Петра Великого, Алиса в столовой подошла к нему и сказала громко, чтоб все слышали:

«Во Владике можешь жить у меня. Есть отдельная комната».

Вот тогда-то все и вылупили глаза. Боцман раскалился от гнева, чуть не кинулся с кулаками, его усадили на место. Но позднее все же отыгрался: послал Чугуева на бак отбивать лед.

В первый же вечер на берегу они закатились в ресторан. Чугуев был равнодушен к водке, она не приносила ему удовольствия; выпив, только мрачнел, потому и заказал граммов триста. Он слушал, как на эстраде длинный, худой парень в черном костюме и при галстуке-бабочке пел старинные романсы. Оглядывал столики. Береговые женщины не были похожи на Алису. Они держались надменно, во всяком случае так ему казалось, улыбались накрашенными ртами загадочно и заманчиво и все выглядели удивительно красивыми. Ни с одной из них Алиса не могла поспорить, несмотря на свои заграничные шмотки. Ему чудилось: все, кто сидел в ресторане, наблюдали за ним, и он, чтобы поддразнить их, церемонно ухаживал за Алисой, говорил ей: «За твое здоровье, прекрасная» — и еще что-то в этом роде.

Потом они шли домой мимо длинного дощатого забора, и она хватала его за руку и говорила:

«Давай быстрее поженимся, а то ведь опять в рейс».

Он удивился:

«Ты что? Разве я тебе обещал?»

«А как же!» — воскликнула она.

Но он хорошо помнил, что ничего подобного ей не говорил. Она вдруг ожесточилась, он и не понял отчего, прижалась к забору спиной, словно загнанный зверек, и вдруг выпалила:

«Я бы крикнула тогда. Первый помощник — за стенкой. Ох, и упекли бы тебя!.. Да я и сейчас тебя продам! Тебя еще потрясут, будь здоров! Я такую телегу на тебя… грязная рвань!»

Он и не ожидал, что она умеет так ругаться.

«Я боцмана в свидетели возьму. Он из-за меня что хочешь подпишет. Мы тебе дело припаяем, чтоб знал, как насильничать!»

Он слушал ее потрясенный: сколько же злобы скопилось в этой женщине! И ему стало жаль ее и за эту злобу, и за некрасивость, и за неприкаянную жизнь. И вместе с этой жалостью поднялась в нем и тоска. Он не способен ей ничем помочь, теперь-то он знал это твердо, и странным ему показалось, что его могло вообще что-то связывать с ней.

Он тихо сказал:

«Пойдем».

Алиса замолчала, испуг метнулся в глазах, кротко прижалась щекой к его рукаву. Ему сделалось неприятно, он подхватил ее под руку и повел домой. Но едва она уснула, взял свои чемоданы и мотанул в аэропорт. Ему было все равно куда лететь, деньги у него были, шмоток он себе навез, он был свободен, и вся земля открывалась перед ним. И завертелась она, закружилась… Летел под колеса асфальт, месили они глину, врывались в рябые лужи, приминали снега… Цепкие руки сжимали баранку, громыхал за спиной то железный кузов самосвала, набитый цементным раствором, то плескалось горючее в баке бензовоза, то шелестел стянутый канатами брезент. Чего он только не возил: и железо, и дерево, и продовольствие, а дорога все летела навстречу. Большую часть жизни он провел в дороге, знал, как меняется цвет асфальта от времени дня и времени года, от смены дождей, солнца и ветра. Он видел на асфальте и приметы чужой работы: зерна пшеницы, кучки цемента, гнутые гвозди, битое стекло и отпечатки чужих судеб: раздавленную помаду, клочки писем, недокуренные сигареты. Очень многое могла ему рассказать дорога, и он слушал ее и двигался по ней, отдыхая от этого движения во сне, или в столовой, или в Доме культуры, где пил пиво и смотрел, как танцуют другие — сам он танцевать не любил. Он чувствовал под ногами землю и свою свободу, и ему было хорошо. Лишь бы колеса крутились!..

«Последний рейс!.. Последний рейс! — весело думал Чугуев. — Так решили с Катей. Завтра — в отдел кадров… Шабаш! Ищите нового водителя. Я отработал… Даешь самосвал!»

…Они ехали уже более двух часов, как вдруг сквозь однообразную тусклость неба просочились солнечные лучи — не пробили облака где-то в одном месте, а хлынули сразу, потоком, как дождь, и в это же самое время «Волга» сбросила скорость. Юрий Петрович огляделся: шоссе просматривалось далеко, встречных машин не было, а по правую сторону вдали шли два тяжелых самосвала. Местность здесь была болотистая — кочковатый снежный покров разрывался черными проталинами, на буграх торчали перезимовавшие стебли осоки. Мутный солнечный свет, отражаясь от залежалого, покрытого льдистой коркой снега, сглаживал даль, и только по темным и бесформенным пятнам впереди можно было угадать лес.

Юрий Петрович вспомнил эту долинку. Она всегда казалась ему самой безрадостной на протяжении всего пути. Он и прежде замечал: когда машина проезжала здесь, скорость ее стремительно падала, хотя дорога была ровной, и все хотел спросить Чугуева, в чем тут дело, но быстро об этом забывал, а сейчас, взглянув на бесстрастное, почти сонное лицо Чугуева, внезапно спросил:

— Почему так медленно едем?

— Местность такая, — тотчас отозвался Чугуев. — На полную катушку жмешь, а мотор не тянет.

— Странно…

— Ага… По-разному говорят. Мол, магнит сильный в земле… — Он неожиданно смутился. — Да я не знаю. Не тянет — и все. — Он припал к рулю, пошел на обгон самосвалов, шея его напряглась, покраснела, и казалось, он сейчас всей своей силой пытается помочь машине и, когда самосвалы остались позади, сказал, хмурясь:

— Возможно, танки. Тут ведь крепкая война была, и этих танков в болоту и под дорогой… — В голосе его Юрий Петрович уловил обиду; видимо, Чугуеву показалось, что Юрий Петрович с недоверием отнесся к его сообщению.

— Возможно, вполне возможно, — чтобы успокоить его, ответил Юрий Петрович и заметил, как расслабились крутые плечи Чугуева, словно он освободился от чего-то невидимого, давившего на него. Юрий Петрович усмехнулся про себя: обидчив этот Чугуев, если что-нибудь не по нему, сразу нахмурится, затаится, бог весть о чем он думает в такие минуты. Леля сказала, узнав, кого он взял себе в шоферы: «А ты всерьез рискуешь. У этого парня наверняка комплекс обиды и счет к тебе». Но он ответил: «Это не имеет значения, шофер он хороший». И Леля спорить не стала…

«Волга» набрала прежнюю скорость, и теперь четко обозначился лес, густая тень поглощала дорогу; и едва они въехали в эту тень, как сразу же изменился звук мотора — стал глухим, расплывчатым, и эта перемена, по странной прихоти ассоциации, почему-то напомнив шелест стальной полосы под валками на стане, когда увеличивают степень обжатия, заставила Юрия Петровича мысленно вернуться к цеху холодного проката, где сегодня очередные испытания…

— К шести должны быть на заводе, — сказал Юрий Петрович.

— Помню, — кивнул Чугуев. Теперь красная полоса на спидометре перевалила за сто двадцать.

За год, что они ездили вместе, Юрий Петрович не замечал, чтобы Чугуев чему-нибудь радовался или удивлялся, о чем-нибудь всерьез тревожился или беспокоился, он реагировал только на распоряжения и отвечал, если его спрашивали. Юрий Петрович угадал, что так будет, в первый же день их встречи, когда этот человек вольной походкой прошел от дверей кабинета к его столу, насмешливо уставился, ничем не выдав, что узнал своего одноклассника, и только позднее не выдержал и спросил: «Так вы что же, меня не узнаете?» — и Юрий Петрович ответил: «Узнаю… Очень даже хорошо узнаю, Михаил Николаевич». Вот этот-то короткий разговор и отбил черту между их прошлым и настоящим, и ничего больше не надо было объяснять и выяснять — все сразу стало на место, каждый делал свое дело. И это устраивало Юрия Петровича: автомобиль был для него всего лишь средством передвижения — и Юрий Петрович только сетовал порой, что средство это при нынешних темпах несколько устарело. По его настоянию завод зафрахтовал, у Аэрофлота самолет. Его использовали для связи с заводами-поставщиками и смежными, и это оказалось дешевле, чем отправлять туда на месяцы толкачей.

Юрий Петрович привык к молчанию Чугуева, да и до него старался брать малоразговорчивых. Он любил поразмыслить во время езды — сколько чудесных идей возникло у него именно в поездках! — и раздражался, если его отвлекали. Но молчание Чугуева было особым. Этот человек с расплющенными, тяжелыми ладонями, которые легко, даже нежно покоились на баранке руля, словно бы воздвиг между собой и Юрием Петровичем прочную стенку, и за ней Юрий Петрович чувствовал себя надежно. Поначалу он ощущал — его оберегают, потом это ощущение укрепилось, стало обыденным, может, поэтому ему так легко думалось в машине. Здесь был особый мир, в который никому не дано было проникнуть, мир этот принадлежал Юрию Петровичу, только ему одному.

Он взглянул на часы: пожалуй, поспеют к шести. Сегодня там испытывают в очередной раз стан бесконечной прокатки… Почти шесть лет ушло на то, чтобы осуществить идею, которая возникла у Юрия Петровича, когда он еще и начальником цеха не был. Его не устраивала работа пятиклетьевого стана: рулон стали подавали на приемный стол, потом — к разматывателю, и начиналась долгая возня с заправкой — конец стальной ленты надо было пропустить через валки, а потом закрепить на моталке. Почти треть рабочего времени стана уходила на вспомогательные операции, которые делались в основном вручную. Какая же, к черту, новая техника! Юрий Петрович хотел установить автоматический заправщик полосы, но из этого ничего не выходило: получалось или слишком громоздкое сооружение, или же безумно дорогое. Тогда он нашел компромиссное решение: увеличить рулоны стали. Но и это оказалось непросто: рулоны ведь поступали из цеха горячего проката, и нужно было там перестраивать всю работу. Тогда решили сваривать полосы. Соорудили специальный аппарат электросварки. Постепенно выяснились недостатки и этого метода. Надо было менять все вспомогательное оборудование стана — оно не выдерживало рулон такого веса, да и краны не справлялись, и сварка часто оказывалась некачественной, при прокате полоса рвалась на швах… Вот тогда у Юрия Петровича и возникла идея: процесс должен быть  б е с к о н е ч н ы м. У стана должны быть такие устройства, чтобы они выпрямляли, растягивали и отлично сваривали полосы и делали бы это автоматически. Тогда через стан пойдет непрерывным потоком стальная лента. Эта идея волновала его все время, и, чем бы он ни занимался, она была на особом контроле, и когда наконец они нашли приемлемое решение, начали его осуществлять, он задумался: как сделать весь металлургический процесс бесконечным — от сталеварения до выпуска готовой продукции. Это стало его мечтой, настоящей инженерной мечтой — создать новый цех, нет, новый завод — весь на автоматике, с самым минимальным числом рабочих… Но это впереди. Впрочем, не так уж и далеко. Что бы он ни делал, чем бы ни занимался, он в первую очередь оставался инженером. Машина была его призванием, и когда о нем заговорили: главное дело Полукарова — управление, он к этому отнесся несерьезно, потому что рассматривал завод как большую машину, которую надо изучить, чтобы легче и проще было управлять ею. Ему казалось нелепым, когда пытались управление выделить в самостоятельную отрасль; для него все было взаимосвязано: машина, которая никогда не бывает совершенной, и управление ею, где настоящий специалист всегда найдет самые простые и экономичные способы, чтобы попусту не тратить свою энергию. Он убедился в этом в первые же месяцы работы на заводе, но по-настоящему ему удалось развернуть их и проверить, когда стал начальником цеха.

Соколовский, который прежде возглавлял цех, взял да и ушел на пенсию. Никто этого не ожидал. Соколовский был крепкий мужик, высокий, широкогрудый, с густой шевелюрой — в ней лишь едва пробивалась седина. На него заглядывались молодые работницы — в таких мужиках чувствуется нерастраченная сила. И когда ему исполнилось шестьдесят, в это даже не хотели верить: уж очень трудно было назвать его стариком. И еще больше удивились, когда он сказал: «Все. Покою душа страждет. Устал я от всей этой суеты. Хочу для себя пожить».

Его провожали шумно: устроили вечер, нанесли подарков. И только когда Юрий Петрович принял цех и стал вникать в дела, выяснилось, как все здесь запутано-перепутано. Все надо было заново перекраивать…

К счастью, цех был новым, и это облегчало задачу: не надо было ломать устоев. И все равно он многого бы не смог сделать, если бы не Леля. Какое же это счастье, что она у него есть! Наверное, иначе бы и жизнь сложилась, если бы не она… Все-таки сколько ни смейся над предопределением, роком, судьбой, а никуда от них не денешься; ведь вот потерял он Лелю после школьных лет, даже забыл о ней, а она опять нашлась. Вот как он ее встретил снова…

Умер отец. Умер на улице: упал и не сумел подняться. Его подобрала «скорая помощь». Мать сутки звонила по всем знакомым, не знала, куда он мог деться, потом обратилась в бюро несчастных случаев. Там навели справки и сообщили: тело можно получить в морге. Юрий Петрович взял документы отца и вместе с матерью поехал в морг. Прибыли они туда рано. Двери оказались на замке. Это было старое полукруглое здание с широкими мраморными ступенями. В стороне под деревом стояла скамья. Они сели на нее, чтобы дождаться, когда откроют. Все здесь было мирное, тихое. Перекликались птицы, и трудно было поверить, что сидят они рядом с обителью смерти. Примерно через полчаса послышался шум мотора, подъехало такси, остановилось возле мраморных ступеней. Оттуда весело, бойко выскочили двое, оба в американских джинсах и легких куртках, с плоскими чемоданчиками, которые назывались «дипломаткейс». Один в больших роговых очках, другой усатый, пожалуй, только это и отличало их друг от друга. Усатый лихо хрустнул денежной купюрой перед носом водителя: «Держи, шеф». Потом оба легко взбежали по ступеням, усатый вынул из кармана ключи, очкастый попридержал замок… И пока они все это делали, Юрий Петрович думал: нет, это ошибка, эти ребята не могут быть здесь хозяевами, по его представлению, тут должен был начальствовать какой-нибудь мрачный дядька с сизым носом. Очкастый повернулся и вежливо сказал: «Минуточку».

Прошло еще некоторое время, и он снова появился на крыльце, теперь уже в блекло-синем халате и такой же шапочке, и мягким движением руки указал на вход. Юрий Петрович, поддерживая мать под руку, двинулся за очкастым в узкую комнату, где стоял затертый канцелярский стол и два стула. Очкастый взял документы, сочувственно покачал головой, внимательно посмотрел на мать, и Юрий Петрович только сейчас увидел, что лицо у него веснушчатое, доброе и глаза приятные, вежливые, и сказал-то он, словно бы смущаясь:

«Видите ли, у вашего мужа… э-э-э лицо синюшное. Мы, конечно, приготовим, но после работы… Сами понимаете…»

Юрий Петрович еще ничего не понял, но мать поняла и, торопливо открыв сумку, быстро вынула оттуда деньги, но тут же растерялась:

«Но я не знаю, сколько?..»

Очкастый быстрыми, тонкими пальцами сам взял двадцатипятирублевку, и она растаяла в рукаве его халата.

«Не беспокойтесь, все исполним как следует…»

Это потом выяснилось, что ничего такого не надо было делать, потому что, как только весть о смерти Полукарова-старшего распространилась, множество людей кинулось на помощь их семье: и организации, и старые друзья отца. И все стали хлопотать, чтобы похороны прошли хорошо и чтобы отцу были отданы должные почести, и эпизод этот в морге легко бы забылся, если бы не одно обстоятельство…

Месяца через три после смерти отца, уже поздней осенью, Юрий Петрович встретил Лелю. Шумное, колготное было время, собирались самыми разношерстными компаниями, чаще всего на какой-нибудь квартире. Хозяйка, как правило, варила чуть ли не ведро кофе — прежде его не жаловали, а тут словно бы заново открыли для себя. И обязательно в этой компании оказывался или молодой, но уже с шумным, именем поэт, или же композитор-песенник, или актер из «недоступного» «Современника», или же художник-абстракционист, выставку его картин порой тут же на квартире можно было и увидеть. Ребята из Бауманского любили мотаться по таким компаниям. Это считалось особым шиком у «технарей» — иметь в приятелях молодое, но уже известное дарование. У Юрия Петровича подобных знакомств не было, но мотаться по таким компаниям он любил: отходил душой от муторного состояния, навалившегося на него после смерти отца… Так вот и случилось, что в одной старенькой квартире с грязными потолками и облезлыми обоями, куда битком набились студенты, чтобы послушать песенки молодежного барда, он увидел Лелю. Сначала даже не поверил, что это она, — уж очень похорошела Леля за годы их разлуки. Она тоже его узнала сразу, как увидела, и кинулась через толпу к нему, расталкивая тех, кто слушал пение. На нее шипели, грозили кулаками, а она, не обращая ни на что внимания, повисла у него на шее и откровенно поцеловала…

«Юрка, ну и дурачок же ты! Ну зачем, зачем ты потерялся?!»

На них никто не смотрел, целуются, ну и пусть себе целуются, экая невидаль. Все слушали барда, а пел он и впрямь отлично…

«Может, уйдем отсюда?» — предложил он.

Она мгновение поколебалась, посмотрела в ту сторону, где стоял узкоплечий с нежным лицом гитарист, но тут же согласилась.

Они пробились в заваленную плащами, куртками, зонтами прихожую, каким-то чудом отыскали свои вещи, и, когда выбрались из дому под моросящий дождь, их окликнули.

«Это мой друг Костя Веселовский, — сказала Леля. — Я с ним пришла».

Юрий Петрович протянул руку, вгляделся и узнал того очкастого из морга. Очкастый смотрел ласково, добро и смущенно морщил веснушчатый лоб. «Не может быть…» — пробормотал Юрий Петрович, но на это его бормотание никто не обратил внимания: расплескивая лужи, через мутную дождевую завесу летело такси, и Леля, вскинув обе руки, остановила машину. Юрий Петрович опомниться не успел, как оказался на сиденье позади шофера.

«Сейчас мы в одно местечко, — бормотал Костя. — Школьный приятель… Это надо серьезно отметить».

Они остановились на ярко освещенной площади. Костя первым выскочил из такси, открыл дверцу перед Лелей и Полукаровым, и они пошли к подъезду с большими стеклянными дверями. За дверями стоял бородатый швейцар, бдительно оглядывая тех, кто входил, и требовал пропуска. Увидев Костю, он улыбнулся:

«Проходите, милости просим».

А через несколько минут они уже сидели за ресторанным столиком, и первое, что Юрий Петрович обнаружил: множество знакомых лиц, хотя мог поручиться, что никогда с этими людьми не встречался. Через некоторое время он понял, что просто видел этих людей на экранах кино и в театрах — это были актеры, и ресторан здесь был для них. К Косте подошел официант, и он стал заказывать еду и выпивку, и, пока он заказывал, Леля взяла Полукарова за руку и спросила:

«Ну, как ты живешь?»

Он стал ей рассказывать о себе, о смерти отца и сам удивился, что вся его, как ему казалось, долгая, московская жизнь уложилась всего в несколько фраз. Ему стало обидно, что он не сумел передать тяжести пережитого, и поэтому, кивнув на Костю, спросил резко:

«Он твой муж?»

Леля засмеялась:

«Нет. Мы друзья».

Юрий Петрович пробормотал с неожиданной злостью:

«Он ведь в морге работает».

Официант в это время отошел, и Костя конечно же все слышал. Улыбнувшись, он спросил мягко:

«А вы были у нас?»

«У меня отец три месяца назад умер», — сказал Юрий Петрович.

«Сочувствую», — с жалостливой ноткой ответил Костя и покачал головой, и этот его жест показался Юрию Петровичу особо неприятным. «А ну его к черту! — подумал он. — Не пил я еще с могильщиком». И решил тотчас встать и уйти, но в это время к их столику подошел актер, которого Юрий Петрович много раз видел в кино. Актер был молодой, с резко очерченным чувственным ртом и злыми глазами. Он дружески хлопнул Костю по плечу, поцеловал руку Леле, сунул свою ладонь Юрию Петровичу, громко, с апломбом назвавшись, и, присев за их столик, попросил в долг десятку.

«У меня тютелька в тютельку, — сказал Костя. — Но я тебе достану у буфетчицы, ей и отдашь. Пойдем».

Актер нехотя поплелся за ним. Тогда Юрий Петрович сказал Леле:

«Ничего не понимаю. Работает в морге, а ошивается тут, и все его знают… Пускают сюда».

Леля снова рассмеялась:

«Все нормально, Юрка. Он специалист, а специалистов уважают».

Юрий Петрович усмехнулся:

«Специалист по мертвецам?»

Она покачала головой:

«Не только… Он потрясающий гример. Его иногда приглашают и на студию. Поэтому его тут все знают! — И вдруг, сделавшись серьезной, внимательно посмотрела на Юрия Петровича: — А ты отбрось предубеждения. Всякая работа — работа. И если человек в ней достиг мастерства, его можно только уважать».

Она сказала это твердо, категорично, и он не нашел что возразить, и поэтому сразу успокоился. И когда подошел Костя, он уже мирно взглянул на него: ведь и в самом деле ничего в этом парне не было неприятного, да и нельзя его презирать за то, что он взялся за дело, которое многим кажется постыдным, ведь без него не могут обойтись, как нельзя обойтись нигде без настоящего мастера… И все же Юрий Петрович больше с Костей не встречался, он сам постарался, чтобы это было так, и объяснил Леле:

«Мне трудно его видеть, я отца мертвым вспоминаю».

Леля снова вошла в его жизнь: позвонила через неделю после их внезапной встречи, потом еще раз и еще — она училась в университете на экономическом, и вскоре к ним вернулось то, что было когда-то в поселке. Она была нетерпелива и, когда они оставались одни, не скрывала этого нетерпения; у нее кто-то был до него, может быть тот же Костя, он не стал допытываться, она так сильно потянула его за собой, что месяца через три не мог и представить, как жил без нее. Он всегда считал себя некрасивым, да и чувствовал, что редко нравится женщинам: приплюснутый нос, зубы лопаткой, выпирающие вперед. Правда, он был высок и силен, но все равно считал, что не может понравиться  н а с т о я щ е й  женщине, и поэтому сейчас был безмерно благодарен Леле. Переполненный этим чувством, он высказал его, и Леля ответила:

«Тогда нам надо пожениться».

До этого разговора у него и мысли не было о женитьбе. Его приятели-студенты в большинстве своем относились к браку с презрением, считая его ненужным бременем, а порой и вообще понятием устаревшим, а он так часто им поддакивал, что и сам поверил в это. И когда она ему сказала «нам надо пожениться», он по инерции спросил:

«Это зачем?»

Она с ним не стала спорить, ушла и не появлялась дней десять, и он совсем обезумел за это время. Куда девалась его сдержанность! Дошел до того, что купил бутылку водки и поплелся к ребятам в общежитие и, там выпив, стал им рассказывать, как ему невмоготу без нее, а жениться не хочет, потому что не может поступиться принципами. Ему сразу же начали советовать: брось, переключись на другую, все пройдет, выдержи, будь крепче, сама приползет и еще что-то в этом роде. Он жадно слушал, потом набрал по карманам денег еще на бутылку; а утром, проспавшись, стал вспоминать: кто же ему советовал? Да сами-то они хоть раз пережили такое? И вспомнил, как отец говорил: благополучные люди любят давать советы попавшим в несчастье, и самое удивительное — к их советам больше всего и прислушиваются. Вспомнив это, он мысленно послал своих товарищей к чертям и поехал к Леле. В общежитии ему сказали: она в библиотеке. Разыскав библиотеку, он кинулся туда, вытащил ее на лестницу и тут же, ничего не объясняя, предложил:

«Поехали в загс, подадим заявление».

Она не удивилась, будто ждала этого:

«Обожди немного, мне нужно вернуть книги».

Его удивило ее спокойствие. Он так много пережил за эти дни, отступился от своих принципов, сломал себя, а она все принимает как должное! Но он не позволил себе застопориться на этом чувстве, испугался, что они снова поссорятся.

Через неделю она переехала к нему, а еще через неделю выяснилось, что невестка не по вкусу свекрови и что эта неприязнь взаимна. Так, в молчаливом и вежливом отчуждении, прожили они год, а потом он получил назначение в Лебеднево. Он мог бы обратиться к старым товарищам отца, и они бы побеспокоились, оставили бы его в Москве, но они с Лелей решили уехать. Многим, очень многим он ей обязан! Вот уж у кого истинно аналитический ум, она и словечка не скажет, пока сто раз не прикинет, не примерит.

Леля устроилась преподавать экономику в местном отделении Института стали, оно существовало при заводе, но в то же время было и самостоятельным учебным заведением. Там она и создала экспериментальную научную группу по управлению, словно заранее знала, что рано или поздно это пригодится Юрию Петровичу. Во всяком случае, когда он всерьез принялся за дело, оказалось, что у Лелиной группы есть уже серьезные разработки, а самое главное — они готовы ему помочь. Тут обоюдная выгода: он проверяет на практике их идеи, они их теоретически обобщают, пишут работы, защищают диссертации. Ну какой же начальник не пойдет на это! Так он начал свое дело: он был теперь не один — целая группа хорошо подготовленных экономистов стала работать с Юрием Петровичем, и это помогло ему обрести союзников в самом цехе.

Перестройку Юрий Петрович начал с управленческого состава: весь его штаб — бюро технического контроля, технологические бюро, производственно-диспетчерское, планово-экономическое, бухгалтерия, канцелярия размещались по различным комнатушкам. Он создал единый операторский зал, применив, как говорят экономисты, метод «открытого ландшафта». В конце концов, вся задача штаба состояла в том, чтобы он мог мгновенно получать информацию обо всем, что делается в цехе, и тут же принять решение. Все остальное было лишним, и он отсек это лишнее. Штаб работал на глазах, кончилась ненужная беготня по коридорам, чаепития и шушуканье в рабочее время. Еще при Соколовском из вычислительного центра поступали оперативные данные, но редко кто ими пользовался. У одних не хватало знаний, другие, по примеру начальника цеха, считали электронную вычислительную технику и промышленные телевизионные установки причудой времени, такой же, как и лаборатория НОТ, введения которой настоятельно требовало министерство. Соколовский как-то на совещании, на радость цеховым начальникам, сказал: «Кукурузу пережили, переживем и НОТ». Все эти вычислительные центры, телеустановки Соколовский считал модой, которая быстро пройдет, и руководил так же, как и прежде: созывал планерки, «пятиминутки», которые растягивались на часы, делал «накачки», «проработки». Все это отнимало уйму времени, цех привыкал к авралам, и сверхурочной работе, к дикому напряжению сил… Всякими правдами-неправдами план выполняли, а больше от него ничего и не требовалось. Юрий Петрович сбил, сколотил свой штаб в единый организм, где центральным нервным узлом стал электронно-вычислительный центр. Здесь быстро считали, сразу же проводили анализ любого сбоя, аварии, остановки. Лелина группа предложила свою методологию, отличную методологию, и благодаря ей управленцы учились быстро и азартно. И как только штаб был приведен в порядок, выяснилось: никакие планерки, «пятиминутки» и прочие совещания не нужны, и Юрий Петрович упразднил их, оставив только по утрам селекторную перекличку — ровно пятнадцать минут. Вообще-то и без нее можно было обойтись, но тут важен был психологический эффект: включая микрофон, он как бы объявлял начальникам участков, бригадирам, мастерам: «Я здесь, я на посту…» Эту трудную перестройку с помощью Лелиной группы он провел относительно быстро и без особых конфликтов, кроме временного недовольства тех, кого она коснулась; а в цехе откровенно радовались тому, что он круто повернул управленцев. Многое теперь упростилось, а кто же из производственников не порадуется этому…

Теперь, когда он ежедневно располагал подробной информацией о работе всех участков, он мог быстро принимать решения. Но объем дел был слишком велик: надо было провести хронометраж всех работ, чтобы свести потом до минимума непроизводительные затраты времени. Он четко определил главную задачу: б е с к о н е ч н о с т ь  всего процесса производства холоднокатаной стали. И знал: если он этого добьется, его цех будет самым высокопроизводительным прокатным цехом в мире. И началась настоящая работа. Леля вынуждена была отказаться от преподавания. Она со своей группой и еще тремя инженерами, которых выделил ей в помощь Юрий Петрович, целыми днями пропадала на заводе. Господи, что же это было за чудесное время! Им чертовски было интересно жить. Каждый день они находили что-то новое: как избавиться от встречных грузопотоков, как сократить операции на сортировке, промывке, покрытии, как экономичнее передвигаться у стана вальцовщикам. И все это собиралось воедино, создавая  с и с т е м у. Цех бурлил, каждый день от рабочих поступало множество предложений — так всегда бывает, когда вдруг четко обозначится цель. Ему достаточно было тогда и четырех часов на сон! И Лелю в те дни он любил сильно, так сильно, что иногда ревновал просто так, без причин, или к прошлому.

«А если бы мы не встретились снова, ты бы вышла замуж за этого Костю?»

«Возможно, хотя у нас к этому не шло, но… возможно. Ведь рядом больше никого не было».

«Интересно, куда бы тогда направила свой организаторский талант? На оживление покойников?»

«Я бы тебе не советовала со мной ссориться… Особенно сейчас, когда лежим рядом».

«Можешь убить?»

«Могу обидеться и уйти. Это будет трудно нам обоим. Ты знаешь: когда я обижаюсь, то не властна над собой».

«Прости. Просто я тебя очень сильно люблю… И ревную. Честное слово, я бы с удовольствием врезал бы по очкам этому конопатому Косте».

«Успокойся, у меня с ним ничего не было».

Он умолкал, но при этом думал: значит, было с другим. С кем? Спрашивать же боялся. Он очень сильно любил ее в те дни и работал как шальной, пока не столкнулся с Родыгиным… Вот когда перед ним впервые зажегся красный сигнал «стоп»…

Заскрипели тормоза, Юрий Петрович взглянул на дорогу: она была забита машинами, до железнодорожного переезда оставалось еще с полкилометра. Пошли свои, родные места: за переездом дорога потянется по берегу реки, оттуда уже видны заводские дымы, чуть позднее — контуры города. Да, видимо, крепкая образовалась пробка… Чугуев в досаде посмотрел на часы, вышел из машины, чтоб размять ноги, закурил.

«Наверное, не поспеем к началу испытаний», — подумал Юрий Петрович.

…Минут двадцать пять простояли возле переезда, — проклятое место, давно бы надо построить эстакаду, дешевле бы обошлась, чем такие простои! Теперь хоть все сто сорок выжимай! Время летит и опомниться не дает. Вот уж и даль подсинилась, еще немного — и включай фары. Дорога петляет над крутым обрывом, а внизу песчаные плесы, лед уже сошел с реки, только местами, приткнувшись к черным корягам, истончаются ноздреватые льдины. Сейчас они кажутся грязно-синими, а сама река — дегтярная, с мутными, желтыми полосами, а за нею впереди, чуть вправо в небе, оранжевый отблеск. Но это не закатная полоса, солнце в этом краю садится слева за дальним лесом. Это отблеск заводских печей.

Чугуев не сводил глаз с дороги. Надо успеть. Хоть пар из ноздрей! Точность — марка Чугуева. Еще не было случая, чтобы он куда-нибудь опоздал. Он приучил себя так ездить и гордился этим… Они остановятся у ворот цеха… Ну, а дальше? Что?.. Юрий Петрович уйдет к пятиклетьевому стану, а Чугуеву ждать; он тоже может пройти в цех, посмотреть, чем кончатся испытания. Раньше он обязательно так бы сделал, было время, когда его волновало все, чем занимался Юрий Петрович. Оставив машину, двигался следом за ним, стараясь не мешать, да Юрий Петрович часто и не замечал, что Чугуев вместе с ним слушает доклад начальника цеха или разглядывает какую-нибудь линию. Постепенно он постиг главный замысел Юрия Петровича: превратить завод в единый механизм. Чугуев понял этот замысел и удивился его простоте. Поездки по цехам, где часто затевались споры, приобщали Чугуева к замыслам главного инженера, и он чувствовал себя причастным к ним.

«Ты ведь вроде и заводской и не заводской, — говорила Катя. — Ты где-то все время рядом…»

Но он-то считал себя заводским и был в курсе дел почти всех цехов. Да и знал он о заводе больше, чем любой рядовой инженер. Армия — это не только полки и роты, но и штаб, без него полки не будут знать своих задач, а штабной человек всегда осведомлен больше, чем люди в полках и ротах. Когда он объяснил это Кате, она согласилась.

Штабной-то он штабной, а все-таки извозчик, не более… Тоска к нему пришла недавно. Он знал это странное чувство в себе. Все вдруг становится немило. Возникает почти непобедимое желание бросить работу и жилье и ехать хоть на другой край света. Чтобы только были иные дороги, города и поселки, иные люди вокруг… Сколько он оставил позади себя! Такие выгодные места бросал. Деньги сами текли в руки. Да разве в них счастье? И объяснить он сам себе не мог, почему возникала в нем и становилась, неодолимой эта сила. Чаще всего он старался не задумываться. Просто в душе отмирали зыбкие привязанности к той или иной местности, к тем или иным людям и даже машинам, на которых он ездил. Он знал: в любом другом краю найдется автомобиль, а стало быть, и работа. И заранее радовался, что на новом месте он ощутит сладость перемен, примет на себя новые заботы и интересы, которыми еще не жил, а другие, кто трудится на том заводе, стройке или автобазе, уже прониклись ими, а может быть, даже и устали от них… В Лебедневе, пожалуй, он задержался дольше, чем в иных местах, — почти три года — и уж стал забывать про этот свой кочевой удел. Иногда даже мелькало: все, остепенился, к оседлости потянуло. Ну что же, не мальчик, четвертый десяток разменивает! Ведь сказано: и кораблю нужна пристань. Но вот недавно заскребло, заныло на душе, и он прислушался к себе на этот раз не с трепетной, волнующей надеждой на радость перемен, а с испугом: неужто снова его понесет? И рядом с этими сомнениями утверждалось решительное — п о р а. И в первый раз за всю жизнь ему стало страшно, что он не сумеет в себе этого победить… «Откуда оно во мне взялось? Откуда?» — в отчаянии и тоске думал Чугуев. Он рылся в памяти, в своих чувствах и вспомнил…

Возле новой домны в машину сел Родыгин — то ли что-то случилось с его «Волгой», то ли ему захотелось поговорить с Юрием Петровичем. И они начали мотаться по цехам, хотя время было позднее. Шел мокрый снег, то и дело залеплялось лобовое стекло; эти двое — они сели рядышком на заднее сиденье — азартно спорили. Чугуев следил за ходом их мыслей, он так привык к их спорам, что чувствовал себя порой молчаливым участником их… Юрий Петрович доказывал, что процесс автоматизации производства и рационализации должен возглавлять человек на уровне заместителя директора.

«Девятый заместитель!» — возмутился Родыгин.

«Ну и что?» — спокойно ответил Юрий Петрович. И вот тогда Родыгин рассердился, утверждая, что они начинают отступать от первоначального замысла. Он может координировать работу пяти-шести заместителей, но девять — это уж возвращение к прошлому, излишнее расширение управленческого аппарата. Юрий Петрович спокойно — черт знает как умел он это делать, и слова-то подбирались такие простые, что и Чугуев легко понимал их смысл, — стал объяснять Родыгину, что ничего в этом страшного нет. Управленческий состав не надо ни расширять, ни уменьшать. Управленцев должно быть столько, сколько требует дело. А что касается отхода от замысла, то и тут все нормально, потому что реальное руководство людьми и производством гораздо жестче теоретических посылок; когда человек от теории переходит к практике, он вынужден видоизменять свои идеи…

«Правда, — Юрий Петрович усмехнулся, — не всегда легко определить, где начинается переход общих идей в конкретные и где начинается беспринципное отступление от принципов».

И тут Родыгин выругался:

«Хочешь, я тебе выдам, как это называется по-русски?»

Чугуев усмехнулся про себя: он тоже мог бы это определить по-русски…

«Не надо, я сам знаю, — засмеялся Юрий Петрович, — тем более что мы до беспринципности еще не дошли. И вообще, директор, не спеши с выводами».

Родыгин покачал головой:

«Ты сегодня большой ученый… Философ! Только девятого заместителя не будет…»

«Будет», — ответил Юрий Петрович. Они еще поколесили по заводу, потом подъехали к дому Юрия Петровича, и тот пригласил Родыгин а к себе:

«Пойдем, за чашкою кофе все обсудим…»

Чугуев ждал в машине, потому что Юрий Петрович, уходя, не сказал обычного: «Можете быть свободным». Шел мокрый снег. Чугуев изредка вылезал из машины, протирал стекла, потом понял бесполезность своих усилий. Нудно тикали часы, но он не следил за ходом стрелок. Обида закипала в нем: на третьем этаже в тепле сидели двое, а может быть, еще и женщина, разговаривали свои разговоры, а он тут тосковал в одиночестве. Он представил этих двоих, с раскрасневшимися от спора и кофе лицами, и думал: «А зачем это им?..» Прежде он как-то не задумывался над такими вещами, наблюдал работу Юрия Петровича, во многом чувствуя себя соучастником, а тут вдруг подумал: «К чему это все?.. Ну, работал прежде завод и работал. План давал, сталь выпускал. И сейчас работает, план дает… Для чего Полукаров здоровье и душу срывает?.. Деньги? Барахло? Да он их и не замечает. Зачем же тогда?» И вот тут-то Чугуев сообразил: он, Полукаров, т а к о й  и  е с т ь; ему надо все время быть как заведенному — трубить от зари до зари. Отними у него это, он, пожалуй, помрет, как рыба без воды, он только в такой среде и может существовать…

Он одним и живет — работой, через нее и видит весь мир. Другого ему не дано. И вот вся разгадка, и мудрить нечего. И так это стало ясно Чугуеву, что он сразу же ощутил тоску. И тут же рассердился: «Да что я, прикован к этой тачке?..» Как же прежде ему было интересно работать, когда возил грузы и людей и его ждали в тех местах, куда он приезжал! Знали, расспрашивали, что видел на дорогах, и сами делились новостями. Да и здесь, когда начал ездить с Полукаровым, старался вникать в его замыслы, хотел понять механизм управления заводом — все захватывало, увлекало. Ну, а потом оказалось — этого мало. Завод и все, что делалось на нем, — это хорошо, но возил-то он главного инженера. А его не спроси ни о чем. Как стенку отбил меж собой и водителем. И возник тот тревожный вопрос, заданный Катей: «Кто ты, Чугуев?..» Кто? Приставка к баранке и тормозам, не более. И вся жизнь: лишь бы колеса крутились! За этим он к Полукарову шел? Черта с два! Сначала разгадать хотелось: кто же этот главный, с которым когда-то учились в школе? А потом понесло, увлекло в другую сторону… «Он и сам-то как к заводу приставка, — зло подумал Чугуев. — И я рядом с ним совсем в шестеренку превращусь…»

В гараж он не поехал, а прямиком к Кате, чтобы не дать тоске разрастись…

Утром в обычное время Чугуев подкатил к подъезду. Юрий Петрович вышел минуты через две в расстегнутой дубленке, небрежно наброшенном на шею шарфе. Весело поздоровался, и Чугуев подумал: «Забыли они обо мне вчера». Эта мысль перебилась другой: «Пора отсюда рвать когти…» Вот с чего зародилась в нем тоска, усиливалась с каждым днем, и он сказал Кате:

«Давай сорвемся из Лебеднева!»

Может быть, она чувствовала, как он мечется; она многое вообще чувствовала, эта невысокая, тоненькая и крепкая, как пружинка, женщина — с большими детскими глазами с коричневым отливом. Спросила, не удивившись: «Ну и куда?»

Но он еще ничего не мог предложить. Он ведь и прежде, когда переезжал с места на место, не готовился к переезду. Ехал в аэропорт, сутки толкался среди разного народа, слушал рассказы о разных местах, а потом уж говорил себе: «Ну, а почему бы и не Стерлитамак? Там-то я не бывал» — и брал билет до Стерлитамака. И уж в пути представлял, какой будет этот город. Чаще всего город оказывался иным, чем он предполагал, но это его только веселило: «Вот и хорошо. Поуродуемся здесь, выясним истину»… Катя ждала, внимательно на него смотрела, и тогда он ответил:

«Все равно. Хочешь — сама выбирай. Только здесь я свое отжил».

Она ответила обыденно:

«Ну что же, Чугуев, поезжай, если тебе невмоготу. А у меня здесь много дел».

И тут он понял: что бы ни предпринимал, как бы ни убеждал Катю, она и не подумает двинуться с места. У этой маленькой ласковой женщины был твердый характер. Когда она ему сказала, что у них будет ребенок, он тотчас предложил: «Поженимся». А что услышал? «Спешишь, Чугуев. Я пока не решила». Она из тех, что родит и еще, чего доброго, Чугуева к ребенку не подпустит. Сама поставит маленького на ноги и, может быть, больше ничего другого для себя не пожелает. Он мог бы сказать: плевать, и не такое бывало, но на этот раз он увяз серьезно. Поначалу долго не мог разобраться, чем же приворожила его эта женщина, почему вдруг обрела над ним такую власть.

Он по опыту знал: это быстро отгорает, как сухой хворост: вспыхнет яростно, и оглянуться не успеешь, как уже зола, и из нее выползает на тебя то злоба, то отвращение и страх. И не поймешь, где же они прятались раньше. И, может быть, в этом огне и родились. Все радости сгорели, а эта мразь осталась, и нет лучшего способа спастись от них, чем бежать; так он и делал прежде. Но Катя все же брала другим, он не сразу понял, чем именно: лишь год спустя после того, как они стали близки, догадался, в чем тут суть: она всегда была ему  и н т е р е с н а. Он часами мог сидеть в ее однокомнатной квартирке и слушать, как она говорит, глядя на него своими детскими глазами, и в эти часы он был горд собой и счастлив… Она не льстила ему, часто говорила:

«Эх, Чугуев, Чугуев, живешь, как трава растет».

«Ну и что, — отвечал он, — может, это и не так уж плохо… Зато я свободный».

«Ты если и бываешь свободен, то чаще всего за чужой счет».

«А ты хоть раз видела, чтобы человек жил только за свой счет?»

Тут она умолкала и задумывалась, ей нужно было прикинуть, припомнить, видела ли она когда-нибудь, чтобы человек жил только за свой счет, и, пока она думала, он опережал ее:

«Не ищи. Если и есть такой человек, то это я. Никому нигде не задолжал. Можешь проехать от Дальнего Востока до Центральной Расеюшки да еще на Таймыр заглянуть и в Башкирию. Везде тебе скажут: Чугуев долгов не оставлял, а вот ему, пожалуй, кое-что и положено. Недобрал. Всякое у меня было, а вот вкалывал я всегда на полную железку, не сачковал, не филонил. Если рубль свой имел, то полным звоном за благородный труд, дорогая женщина».

«Ты хвастун, Чугуев, ты весь соткан из хвастовства и самонадеянности».

«Нет. У меня еще кое-что есть. Вот», — и он протягивал ей руки с побитыми, иссеченными мелкими шрамами пальцами, корявые, налитые железом руки, и глаза ее по-детски мигали. Она гладила своими невесомыми пальцами его ладони и прижималась к ним, уткнувшись в его грудь головой, а потом смеялась тихим счастливым смехом. Ему не хотелось от нее уходить, но она сонно бормотала:

«Мне поспать надо, Чугуев, я завтра свалюсь в какой-нибудь маслоподвал, и придется тебе меня хоронить».

«Не болтай чепухи, — ласково отвечал он, — ты спи, а я рядом».

«Черта с два, я тебя знаю — дашь ты уснуть».

И, жалея ее, он вставал и плелся в общежитие, где была у него комната. Эту комнату ему еще до того дали, как стал он возить Юрия Петровича, а больше ему и не нужно было ничего. Завгар как-то ляпнул:

«Ты что же, Чугуев, у хозяина квартиры не попросишь? Ему раз плюнуть».

«А вот не хочу, чтоб плевал», — отвечал он. Разве мог этот завгар понять, что ни о чем он Полукарова просить не хотел, да и никогда в жизни не заботился по-настоящему о своем жилье. Только вот сегодня утром, когда вышел от Кати, подумал: «Может, и вправду пора бросать якорь… всерьез бросать?»

Как только узнал он, что у Кати будет ребенок, начал мучиться от раздвоенности чувств: понимал, что жизнь в Лебедневе отцвела, опала, как погасшая листва, и невыносимо кружить по одному кругу. Но бросить Катю он не мог. Нет, не мог. Сначала он подумал: истомился на вечных дорогах, устал от них и ищет душевного приюта. Но потом твердо осознал: не в этом дело. Не может он без Кати, не может без этой женщины, и такое у него первый раз в жизни.

Он всегда радовался, когда видел ее — и дома, и когда шла она по пролету цеха в своем синем комбинезоне на молниях, с прострочкой, как на джинсах. Ее всегда внимательно слушали другие инженеры: все-таки технолог! Но вот что интересно: сначала, когда он стал ездить с Юрием Петровичем, он ей рассказывал о том, что нового решил сделать главный инженер, и Катя, сидя в кресле и поджав ноги калачиком, слушала его с интересом, но потом прошло какое-то время, и она вдруг резко оборвала:

«Знаешь, Чугуев, ну их всех к черту, не надо мне о них рассказывать».

«Ладно, только ты сначала объясни, почему?»

«Надоел мне твой Юрий Петрович. Не тот он мужик…»

Чугуев удивился, потому что прежде слышал от нее совсем другое: «Честное слово, если и есть у нас кто-нибудь по-настоящему деловой, то это Полукаров…»

А тут сказала, как отрезала. Чугуев настаивал, чтоб она объяснила, почему произошла такая перемена, но Катя объяснять не стала. Он начал сам прикидывать: что же могло произойти? Ведь все же он возит Юрия Петровича, и если она к нему так поменяла отношение, Чугуеву не безразлично…

Когда это Чугуев услышал, то почему-то вспомнил, как еще в детстве шел на него Полукаров, чтобы ударить, и как ударил, и снова пошел на него. Черт знает почему всплыло в памяти. Тогда он испугался, хотя никогда не трусил в драках ни до этого, ни после, а били Чугуева крепко, так крепко, что потом с трудом по частям себя собирал. Правда, и он не спускал, умел дать сдачи. На Байкале, в Богульдейке, когда работал в леспромхозе, возил в тайгу продукты, одежду лесорубам и многое другое, вот там-то, на танцах, он и увел у паренька деваху, а паренек этот оказался из вербованных, из тех, что двинули за длинным рублем после отсидки. Он свистнул своих, и те навалились на Чугуева втроем, когда шел он по скрипучим деревянным мосткам, что лежали вдоль уличного порядка бревенчатых домов. Выскочили из-за угла сельской лавки, а вокруг никого, лунная ночь над тайгой, над островерхими сопками, над туманным Байкалом. Он и охнуть не успел, как заломили ему руки. Он все-таки изловчился ударить одного в пах, двое же других свалили его на доски. Били умело, чтобы следа не оставить, но чтоб запомнил. Он после этого две недели в медпункте отлеживался, участковому сказал: в темноте, мол, не видел, кто бил, и за что — не знает… А когда вышел из медпункта, пошел искать того парня, что натравил своих дружков. Нашел на пристани возле бочкового склада, где пахло солью и рыбой, — у бурята омуля торговал по дешевке. Отвел за валун и единым ударом сбил с ног. Стал ждать, когда поднимется. А тот подниматься не стал, а пополз к нему на коленях, плача, пуская слюни и умоляя, чтоб Чугуев его не убивал: ему жить надо, ему еще домой вернуться необходимо, где ждет не дождется мать. Чугуев знал: парень врет, нет у него ни дома, ни матери, но он и не собирался его убивать. И ударил-то не больно, надо бы еще, но такими страдальческими были эти глаза, так много было в них страху, что только пробурчал: «Ладно… Но смотри у меня». И ушел по белому песку, твердо зная: все равно парень побежит к дружкам и они Чугуеву не простят, но жалости своей преодолеть не мог… Черт знает для чего он это вспомнил?! Чугуев покосился на Юрия Петровича; в полумраке его лицо казалось осунувшимся, посеревшим, да и сидел он расслабившись, прикрыв глаза и пощипывая пальцами тонкие редкие усики, которые казались Чугуеву смешными: «Сбрить давно пора, главный инженер, а пижонит, как мальчик…»

Не так давно сидели они с Катей, вино пили, и она разговорилась. Чугуев любил, когда она становилась такой разговорчивой, — он размышлять вслух не умел. У Кати загорались глаза и все лицо светлело, уголки маленьких губ опускались, но не как при обиде, скорее это было похоже на полуулыбку. И вот, когда она заговорила на этот раз, он сразу понял: о Юрии Петровиче. Она говорила, что есть в некоторых людях странная потребность добиваться от других только послушания, и эта потребность бывает такой же сильной, как жажда или голод. Вот о чем она тогда говорила. Он уже привык к ее манере мыслить и легко понимал то, что она недоговаривала, может потому, что что-то похожее говорил когда-то Полукаров-старший.

…Они удили с лодки, а потом причаливали в, тихом местечке, варили уху, и, когда она была готова, Полукаров-старший доставал флягу, и, щуря веселые глаза, наливал из нее в стаканчик водку, и, налив, отставлял мизинец, выпивал. И без того красное лицо его еще больше краснело, он чесал приплюснутый нос, словно решал, стоит ли повторить. Но колебания длились недолго, и Полукаров-старший позволял себе второй стаканчик. А когда была съедена уха и можно было безмятежно растянуться на траве, он предлагал Чугуеву сигарету, а потом начинал с ними, мальчишками, разговор, какой вели обычно во взрослых компаниях; далеко не все тогда Чугуев понимал, но многое запомнил, потому что уж очень приятно было лежать вот так рядом с большим, седым человеком и слушать его глуховатый голос:

«Есть страшная, головокружительная высота, с которой люди перестают казаться людьми, превращаясь в некие обобщенные схемы. Оттуда не слышно ни плача, ни смеха, ни иных человеческих звуков. И такая высота не всегда удел избранных, на нее порой способен взобраться даже тот, у кого всего лишь двое в подчинении, тут дело не в масштабе, а в том, как видишь мир…»

Чугуев чувствовал: было что-то общее в словах Полукарова-старшего и Кати, он даже попытался определить это общее словами, но не сумел и, раздосадованный, отмахнулся: «Да зачем мне это нужно?!».

«Ты живешь, Чугуев, как трава растет!»

«А ты сама-то как живешь?.. Помнишь, как я тебя впервые увидел на пляже с подвернутой ногой?»

«И не стыдно было к беспомощной женщине приставать?»

«Я не приставал… Так получилось».

«А сам поцеловал, да еще так грубо! Не стыдно, да?»

«Совсем не стыдно. И под окнами твоими совсем не стыдно было ходить. Ты зачем меня целых два месяца томила?»

«Не нравился ты мне, Чугуев».

«А потом понравился?»

«Тоже нет, просто повис на мне, как крест…»

«Два месяца за тобой ходил, а ты вдруг: «Ты кто, Чугуев?»

«Я и сейчас тебя спрашиваю: «Ты кто, Чугуев?»

«Ты кто?.. Ты кто?.. Ты кто, Чугуев?..» Светофор высвечивал белые столбики с правой стороны дороги. Еще не окончательно стемнело, опустились лишь синие сумерки, они сгладили колдобины, канавы, овраги, слили реку с берегами. Но мост был еще четко виден. С шумом проносились встречные машины, красная пунктирная черта спидометра доползла до цифры сто сорок. «Теперь недалеко. За полчаса доберемся. Считай, дома».

…Летел под колеса асфальт.

«Ты кто?.. Ты кто?.. Ты кто, Чугуев?..»

Когда шел к двери, оставив позади теплую постель, нежность Катиных рук и волос, вдруг услышал:

«Погоди!»

Она смотрела на него ласково:

«Я ночью проснулась и думала: может, не уезжать тебе надо из Лебеднева, а работу менять?»

«Ага!» — подтвердил он, радуясь ее заботе.

«Вернешься из этого рейса и уходи».

«Уйду, — кивнул он. — На самосвал. На нем хорошо заработать можно. Нам ведь сейчас нужно. Вот-вот третий появится!» — и рассмеялся.

«Можно и на самосвал, — подтвердила она. — Надо подумать».

Летел, летел под колеса асфальт.

…Ах, как они тогда работали! Какое это было прекрасное время! Надо было вставать на заре и бежать в цех, быстрее в цех, где захлестывало дело, и не было высшего наслаждения, чем упоение работой… Столкнулись они с Родыгиным, казалось бы, на пустяке, но потом этот самый пустяк вылился в откровенную вражду.

Юрий Петрович начинал с того, что обходил участки. Работа эта была ненужной, и он понимал, что она не нужна, но ничего с собой поделать не мог: хотелось на все взглянуть своими глазами. Потом он шел к себе в конторку, из которой виден был весь операторский зал. В тот день он едва начал читать информацию, как включился директорский селектор и женский голос произнес:

«Товарищ Полукаров, Семен Семенович просит прибыть немедленно».

Юрий Петрович удивленно посмотрел на динамик: он ведь отправил Родыгину расписание дня, как прежде отправлял его и Кривцову… К этому времени Юрий Петрович уже познакомился с Родыгиным. Новый директор понравился ему. У него было живое, подвижное лицо, веселые глаза, и лет ему было всего около сорока, и Юрий Петрович надеялся, что наладит с ним контакт. Кривцов ему не мешал, но сейчас этого уже было мало, сейчас нужен был сильный союзник… Но постепенно Юрий Петрович понял, что Родыгин вряд ли начнет его поддерживать. Сначала его удивило, что новый директор слишком часто созывал начальников цехов, служб и отделов, а те, как правило, одни на совещание не шли, а брали с собой заместителей или плановиков, чтобы вовремя получить нужную справку. Обширный директорский кабинет оказывался забитым до отказа. Долго усаживались, долго готовились, а затем слушали директора.

Он говорил много и о разном, но как-то все сводилось в конце концов к одному требованию: устранить — и немедленно — недостатки, которые он обнаружил при очередном объезде завода. Сначала Юрий Петрович думал, что вся эта бесполезная говорильня нужна Родыгину для того, чтобы прощупать командный состав завода. Но потом убедился: это его метод вести дела. Это поразило его, но, поразмыслив, он понял, в чем тут дело. До Лебеднева Семен Семенович был директором небольшого завода под Свердловском. Там цехов-то пять-шесть, и собрать всех начальников на планерку ничего не стоит, но здесь… Юрий Петрович попытался выступить и объяснить Родыгину: цехи здесь огромные, каждый — как завод, подобный тому уральскому, где прежде работал Родыгин, каждый на хозрасчете и обладает большой самостоятельностью. Видимо, он не сумел внятно изложить свои мысли. Во всяком случае, его никто не поддержал, а Родыгин смотрел на него с усмешкой: «Ну зачем ты меня учишь?» И когда заключал совещание, резко ответил Юрию Петровичу: мол, прежде чем критиковать директора, надо самому у себя в цехе навести порядок, а то, как ему известно, там вводятся сомнительные новшества. Родыгин вел себя уверенно, может быть, потому, что тот уральский завод, которым он прежде руководил, в системе таких же заводов шел первым, и Родыгин получил за это немало наград. Его методы руководства были им проверены, обкатаны, они приносили ему успех, и он не сомневался, что и на Лебедневском заводе он все приведет в нужный порядок.

Но до сих пор Родыгин созывал начальников цехов в конце дня, а тут вдруг утренний вызов…

Юрий Петрович нажал кнопку обратной связи директорского селектора, но ему сказали, что директор говорить с ним сейчас не может.

«Передайте Семену Семеновичу, что смогу прибыть через два часа».

Прошло несколько минут, и включился сам Родыгин:

«Товарищ Полукаров, разве вы не знаете, что вызов директора обязателен для начальника цеха?» Тон был веселый, но глубже чувствовалась ледяная струйка крайнего недовольства.

Юрий Петрович объяснил, что в цехе сейчас все ждут переклички, откладывать ее он не может.

«Что же вы, не доверяете своему заместителю?»

Тут Родыгин был прав. Заместитель у Юрия Петровича был. Геннадий Васильевич Пуща — тридцатидвухлетний красавец с рыжеватой бородкой клинышком, лихими усами, не признающий во все времена года никакой, иной одежды, кроме джинсового костюма, всеобщий любимец, балагур и анекдотчик. Перекличку Юрий Петрович ему не доверял, на Пуще лежали другие обязанности: он проводил приемы, разбирал заявления рабочих, инженеров, и делал это с удовольствием, легко и приятно. Сам Юрий Петрович тяжело сходился с людьми, прекрасно понимал это, а у начальника цеха, кроме производства, было еще такое количество обязанностей, что в них легко можно было утонуть: рассмотрение всяческих жалоб, распределение квартир, мест в детских садах и яслях, участие в различных общественных мероприятиях, и конечно же такой «обаяшка», как Пуща, был сущей находкой для Юрия Петровича. Но объяснить все это Родыгину он не мог и только ответил твердо:

«Я буду у вас после переклички».

Ехать в заводоуправление Полукарову не пришлось. Родыгин сам прибыл в цех, прошел легкой походкой через операторский зал и вошел в конторку — темнолицый, с русыми рассыпчатыми волосами и насмешливым взглядом. Юрий Петрович говорил по селектору.

«Может быть, изволите поздороваться с директором, товарищ Полукаров?»

Микрофон был включен, и голос Родыгина разнесся по всему цеху. Юрий Петрович нажал кнопку выключения, поздоровался, попросил Родыгина сесть и продолжил перекличку…

«Не цех, а контора банка, — кивнул Родыгин на операторский зал: — Почему провели перестройку без разрешения дирекции?»

«Было такое разрешение… Кривцов все знал».

«Кривцова давно нет. Попрошу показать цех…»

Пришлось вести директора по цеху. Родыгин шел своей легкой походкой, «парящей», как называл эту походку Пуща, то и дело вскидывая голову, и его русые волосы скобками ложились на лоб. Каску Родыгин не надевал, хотя от других требовал, чтобы обязательно носили. Шел он по цеху весело, то и дело подходил то к одному рабочему, то к другому, пожимал им руки, улыбался, о чем-то спрашивал, и, хотя вопросы были необязательными, Полукаров видел, что всем нравятся его простота и приветливость.

На следующий день Юрий Петрович пришел к Родыгину с докладом. И началось… В цехе всегда можно было найти какие-нибудь неполадки: то в бытовках грязно, не хватает мыла и полотенец, то не сдана какая-нибудь отчетность, хотя тут у Юрия Петровича был налажен хороший контроль, но ведь все бывает, все можно найти, если захотеть, да еще в период перестройки. Они катали трансформаторную сталь и автолист, шли с перевыполнением, и вдруг наступила полоса простоев — цех горячего проката не мог угнаться за их темпами. И, это вписалось в строку. И заклубилось недовольство, и уже нельзя было отличить придирок от разумных требований, истину от демагогии. Суета сует…

«Он же пустой, он весь надутый, — горячась, доказывал Юрий Петрович Леле. — Он завода не чувствует, перспектив не видит, ни черта он не видит… Я ему пытался объяснить, что не цехами он должен управлять, это мы делаем, а связями между цехами. Не понимает, готов за каждого начальника работать. Сам тридцать часов в сутки пыхтит, ночами не спит, всех задергал и себя задергал, а дела хуже, чем при Кривцове…»

Стало трудно, очень трудно. А тут еще случилась беда с автолистом…

В конторку Юрия Петровича пришел следователь. Он был в годах, с тяжелыми мешками под глазами, обвисшей кожей на щеках. Милицейская форма с погонами капитана сидела на нем мешковато, усталость чувствовалась в каждом его движении. Он и суть дела изложил Юрию Петровичу устало, словно нехотя: воруют автолист. Юрий Петрович усмехнулся:

«Да зачем? Кому нужен?»

И следователь ответил:

«Застройщикам. Крыши кроют. Гаражи сваривают. Хорошие гаражи получаются…»

И тут же пригласил Юрия Петровича прокатиться в пригородный поселок, где сейчас особенно бойко шло индивидуальное строительство:

«Нам надо, чтобы вы посмотрели, ваша ли сталь».

Юрий Петрович тут же решил: пошлет Пущу, это его дело, он мигом разберется. Но следователь возразил: нет, нужно, чтобы выехал сам Юрий Петрович.

Ехать было около часа, и следователь сразу, как только опустился на сиденье, съежился и заснул, на ослабевшем лице его обозначилось множество морщин. Юрий Петрович захватил с собой несколько неотложных бумаг и, пока ехали, забыв о следователе, стал просматривать их. Его ничто не беспокоило, он не видел в этом происшествии никакой угрозы ни себе, ни делу, только досадную потерю времени…

Он знал, что в стороне от шоссе, за железнодорожным стареньким разъездом, вырос такой красивый поселок; дома из белого кирпича с резными дверями, балконами, нишами вытянулись длинной улицей вдоль опушки, а за ними стояли сварные, окрашенные в красное или зеленое гаражи для легковых автомашин, и к ним вели бетонированные дорожки.

Как только остановились, следователь сразу же проснулся, первым вышел из машины и быстро зашагал к первому гаражу; дом, возле которого стояло это металлическое сооружение, еще не был заселен.

«Взгляните», — предложил следователь Юрию Петровичу, но и подходить не надо было: еще издали Юрий Петрович определил, что гараж сварен из автолиста, прокатанного на пятиклетьевом стане «1200». Тут он ошибиться не мог. Следователь повел его ко второму гаражу, к третьему, и, пока они ходили, Юрий Петрович осознал, какой огромной бедой для цеха и для него самого может обернуться эта история… У них не так уж плохо был налажен контроль, особенно на упаковке, а судя по тому, как были обработаны листы, их взяли с транспортной площадки. Но там пачки с листами отгружали сразу в вагоны, пломбировали, машину к этому месту не подгонишь… Он сразу сказал об этом следователю.

«Ну, это мы найдем», — нехотя протянул следователь, и Юрий Петрович сразу поверил: этот найдет.

Прошло еще полтора месяца, и вдруг утром, в самом начале смены, группа милиционеров арестовала всеобщего любимца, веселого и бойкого человека с бородкой клинышком и лихими усами — заместителя начальника цеха Пущу и еще троих рабочих. И завертелась карусель сплетен, лжи, домыслов и обсуждений, и ловил на себе Юрий Петрович укоряющие взгляды, когда шел коридорами заводоуправления. Его сторонились, кое-кто перестал здороваться, и с этим ничего нельзя было поделать. Иногда даже звонили домой, спрашивали, где добыл он «Волгу», хотя все знали, что машину он купил по разнарядке завода, как и многие другие инженеры, и еще спрашивали, правда ли, у него дача под Москвой. А надо было работать, надо было доводить до конца то, что было задумано.

А потом в Доме культуры был показательный процесс, и Пуща с бойким цинизмом рассказал, каким простым и хитроумным способом — прямо с упаковки — воровали они еще не сбитый в пачки лист: вывозили, как мусор, по ночам. Вроде бы выяснилось, что Юрий Петрович ко всем этим махинациям отношения не имеет, ведь никто и предположить не мог, что зам начальника цеха окажется жуликом с почти профессиональным размахом… Но все же суд вынес частное определение: повысить бдительность, а это уже был серьезный документ… Собрания не проходило, чтобы о цехе холодного проката не сказали в самом мрачном тоне, и тогда стало ясно; Юрию Петровичу на заводе не работать.

«Как же хорошо, что я заставила тебя защититься, — говорила Леля. — Кандидат наук, да еще с практическим опытом, не пропадешь».

И он написал заявление… Пожалуй, Родыгин не предполагал, какой крутой поворот может произойти только из-за того, что он, увидев заявление, которого ждал, все же растеряется и скажет:

«Хорошо, только говорить будем завтра. Приходите утром».

Юрий Петрович и Леля сидели у себя в квартире. Шторы на окнах не были сдвинуты, и в комнату проникал отблеск уличных фонарей и луны, и этого вполне хватало, чтобы видеть друг друга. Леля много курила, потом подошла к бару, достала бутылку коньяку и две рюмки.

«Давай выпьем».

Юрию Петровичу пить не хотелось, но он не посмел возразить и отпил глоток. Он ощущал в себе унылую пустоту, будто все, что было в нем прочного, устойчивого, исчезло; нечто подобное случилось с ним, когда он узнал о смерти отца, но ощущение опустошенности тогда продержалось недолго и тут же сменилось острой печалью. А сейчас унылая пустота прочно отвоевала себе простор в его душе и казалась ему необоримой: слишком много и яростно они работали, слишком щедро отдавали себя; резкая остановка выглядела для обоих катастрофой. Он еще не понимал этого, когда относил заявление, тогда им двигала трезвая мысль: больше в цехе ему ничего серьезного сделать не дадут, — а сейчас вдруг осознал: это конец всем мечтам, всем планам.

Леля сидела за столом, непривычно сутулясь. Тусклый огонек сигареты слабо высвечивал тонкие ноздри. У него было так пусто на душе, что даже жалости к ней он не чувствовал, хотя понимал: в этом-то больше всего сейчас нуждается Леля… Но он ошибался: она молчала-потому, что мучительно искала выход.

«Честно говоря, я думала, он не примет твоего заявления. Он не должен был его принять. Так много сделано в этом цехе, и столько еще планов… Кем он тебя заменит?.. Но что мы могли сделать? Только швырнуть ему эту бумажку, другого выхода не было, чтобы покончить с травлей. Или — или… Тут все правильно. Но если он подпишет твое заявление завтра… — Она говорила негромко, но каждое слово было отчетливо слышно. — Ты уйдешь в институт, и все надо будет начинать сначала. А тут такую дорогу пробили! И сколько идей!.. Все это к черту? Такие потери, такие потери!..»

Леля допила коньяк, встала и прошлась по комнате, зябко сутуля плечи и сжимая локти ладонями, хотя в комнате было душно. Потом неожиданно остановилась, села рядом с Юрием Петровичем на диван и с непривычной ему в ней какой-то детской, порывистой и горячей нежностью обняла его:

«Юрка!.. Милый мой Юрка! Давай мы ему врежем! А? Давай мы ему так врежем — наотмашь! — Она шептала почти в самое ухо, от ее дыхания стало тепло шее. — Ты придешь к нему завтра и как выдашь все… Все, все, что мы думаем о заводе. Пусть-ка он узнает, кого теряет! К черту все, Юрка… Ты ведь у меня талантливый, ты чертовски талантливый. Вставай-ка, будем работать. Всю ночь будем работать. Приведем наши дела в порядок. Пусть будет отличный, настоящий доклад. Такой доклад, от которого бы он обалдел». Она вскочила, зажгла свет, потащила его в кабинет, достала с полок папки.

Он входил в работу с трудом. Но Леля была терпелива, понимая, что он должен избавиться от чувства опустошенности, и большую часть дела поначалу взяла на себя: «Это должен быть толковый, спокойный доклад. Не жалоба, слышишь меня, Юрка, а настоящий доклад, как если бы собирался выступать перед большой, но вполне профессиональной аудиторией».

Она сумела его расшевелить. Всю ночь они просидели над документами. А утром Леля отвезла Юрия Петровича в заводоуправление. Она была бледна, но внешне спокойна, вот разве что под глазами синяки. Прежде он никогда ее такой не видел — напряженной, натянутой, словно сейчас решалось нечто главное в ее жизни; Леля остановила машину в тени и сказала:

«Иди, я буду тебя ждать».

Он вошел в кабинет Родыгина, сжимая в руке тоненькую нейлоновую папку, и сразу увидел на большом полированном директорском столе свое заявление. И по тому, как смущенно смотрел на него Семен Семенович, как неуверенно указал ладонью на кресло, Юрий Петрович понял: Родыгин еще не принял решения и, видимо, намеревается сделать это сейчас. Юрий Петрович не знал, что Родыгин звонил Суконцеву, советовался и тот, как всегда, определенного совета не дал, но недовольство свое все-таки выразил. Пока Юрий Петрович усаживался, зазвонил телефон прямой связи с обкомом. Родыгин снял трубку:

«Думаю, что быстро. Закончу дела и подъеду…»

И Юрий Петрович усмехнулся про себя: «Посмотрим, быстро ли».

Он начал с полуизвинения: к сожалению, мол, из-за того, что директор все время занят, он не успел ввести его в курс того, что происходит сейчас в цехе холодного проката и имеет не только цеховое, но и общезаводское значение. Но как только он начал, волнение прошло, он успокоился, и, чем дальше, тем свободнее себя чувствовал. Сказал даже, что и сам поначалу застопорился не на инженерных, а на чисто управленческих проблемах. Да и сейчас, несмотря на все успехи, полного ажура нет, так как цех со всеми своими новшествами оказался как бы в изоляции. Настолько опередил остальные цехи, что те не в состоянии его догнать. И вообще завод расчленен на множество частей, плохо связанных между собой, и потому не живет одним дыханием, одним ритмом, и в этом главная его беда. Технический уровень завода значительно выше организации труда и управления, где все еще властвуют административные методы, которые не способны поднять завод. Между тем производство расширяется, и потому такое могучее предприятие при старых методах может оказаться в страшном тупике, его потом придется долго из этого тупика выводить… Родыгин слушал внимательно, чем дальше, тем внимательней, и постепенно в веселых его глазах стала появляться восторженность курсанта, который впервые узнал нечто абсолютно новое для него. На самом же деле это было не так. Родыгин многое знал из того, о чем говорил Юрий Петрович, но одно дело теоретические знания, другое — конкретный план, разработанный с редкой тщательностью. А Родыгин к тому времени так измотался, так извелся, и у него совсем не было времени остановиться, подумать — текущие дела засасывали, не давали вздохнуть, и помощников у него не было настоящих. Он уже почти разуверился в собственных возможностях и тайно проклинал тот день, когда так опрометчиво согласился принять это мощное предприятие. Он был на грани отчаяния. И вот в это-то мгновение и явился Юрий Петрович со своими разработками, и Семен Семенович чутьем человека, много лет занимавшего руководящий пост, понял: в рассуждениях Юрия Петровича есть нечто здравое. И потому слушал не перебивая, коротко и сухо отвечая на телефонные звонки. А через час вообще попросил секретаршу изолировать его от внешнего мира…

А Юрий Петрович все говорил, каким бы он хотел видеть завод: надо упростить сложную управленческую структуру, объединить многочисленные цехи; пусть будут производства проката, чугуна, сталеварения, коксохима и строительства, и пусть эти объединения организуют свои штабы, ликвидировав управленческие бюро в цехах, которые там не нужны, и пусть во главе каждого производства встанет управляющий, лучше, если бы он был одновременно и заместителем директора. При такой расстановке директор, по существу, станет руководителем группы производственных подразделений, и роль его сведется к разработке общих направлений развития предприятия, рациональных форм организации, координации работ общезаводских служб. Словом, он начнет заниматься перспективными делами и осуществлять контроль за выполнением своих решений. И еще: создание самостоятельных производств освободит инженеров от ненужной писанины, бюрократии и даст им бо́льшую свободу для инженерных дел. Кстати, надо ввести в цехах должности инженеров-организаторов — как это сделали в холодном прокате, — чтобы они изучали лучшие образцы труда, подмечали все новое, — об этом мечтал еще Алексей Гастев, и опыт показал, что подобное нововведение быстро окупает себя. И еще Юрий Петрович говорил, что такая организационная перестройка совместно с автоматизацией управления даст возможность освободить директора и весь управленческий персонал от излишней информации, а необходимая для работы будет поступать быстро и станет значительно точнее, короче; введение экономических методов до минимума сведет администрирование, плохая работа сразу же будет отражаться на заработке, а это посильнее всяких накачек и «вызовов на ковер»… Он приводил цифры, выкладки, он предлагал Родыгину создать для начала штаб, поручив ему детальную разработку плана перестройки. Заканчивая свой доклад, Юрий Петрович все же сказал то, о чем Леля просила его не говорить, считая, что Родыгин может его неправильно понять. Но он все же сказал:

«Генри Форд-старший полагал: нет ничего опаснее, чем ставка на «гения организации», текущие деловые вопросы должны решаться системой, а не «гениями организации»…»

Родыгин молчал, он долго молчал, и когда Юрий Петрович взглянул на его стол, то не увидел на нем своего заявления. Больше ни в этот день, ни в какие другие они оба о нем не вспоминали.

«Ну хорошо… — сказал Родыгин, переходя на «ты». — Давай, Юрий Петрович, для начала так: один день в неделю здесь, в кабинете, твой. Это для начала, пока мы будем думать, как создать штаб…»

Позднее Юрий Петрович окончательно убедился, что до этого разговора не понимал Родыгина — видел только внешние черты характера нового директора: его контактность, его подчеркнутую, как ему казалось, и потому нарочитую простоту. На самом деле этот стройный, моложавый человек был по-мальчишески азартен и по-мальчишески же стеснителен; выяснилось, что его можно увлечь неожиданной идеей и он может весь с головой уйти в нее, если только примет ее душой, и при этом будет совершенно бескорыстен. Наверное, сам стеснялся своего азарта, сдерживал себя.

Леля четыре часа прождала в машине. За это время она выкурила пачку сигарет и, как только решила купить в буфете курева, увидела: Юрий Петрович и Родыгин направляются к ней. И когда подошли, Юрий Петрович сказал:

«Знакомься, Семен Семенович, моя жена. — И тут же к Леле: — Поехали к нам, уж очень нам настоящего кофе хочется…»

Вспоминая об этом, Леля не раз говорила:

«Как я тогда не заревела в голос, сама не знаю!»

А сейчас он приедет к ней и скажет:

«Мне предложили перебраться в министерство. Должность — главный инженер объединения. Что будем делать?»

…Летел асфальт под колеса, вырастал справа в красных сигнальных огнях мост, надо проскочить его. Потом поворот налево к восточной проходной, а оттуда рукой подать до цеха холодного проката. Теперь уже точно не опоздают, явятся тютелька в тютельку. Вот как надо ездить, дорогой товарищ Полукаров-младший.

«Кто ты? Кто ты? Кто ты, Чугуев?»… Из темной мути за лобовым стеклом всплыло лицо Надежды Трофимовны: «Знаю я вашу породу лизоблюдскую…» Врешь, ничего ты не знаешь, сама мыкаешься по гостиничным коридорам, собираешь подаяния!.. «Последний рейс! Последний рейс!» — пело в нем… Может, завтра же и начнется новая жизнь. Сядет в прочную, просторную кабину тяжелой машины… «Последний рейс! Последний рейс!» — едва не сказал он вслух. Но тут сильный белый луч резанул по глазам. Чугуев скорее ощутил, чем увидел летящий на него самосвал. Чугуев сбросил скорость, а глаза стремительно обшарили пространство: кювета не было, справа по-прежнему тянулись оградительные белые столбики, а за ними пологий спуск, совсем рядом — мост… Встречный луч света стал невыносим: еще мгновение и… Чугуев, откинув локтем задремавшего Юрия Петровича на сиденье, рванул резко вправо… И уже решил: «Все… Теперь на тормозах по спуску…» Но тут же понял, что обрадовался рано: удар пришелся, скорее всего, в заднее левое колесо. Он его хорошо почувствовал, словно это был удар по нему самому, и успел еще подумать: «Задел, гад!»…

2

…И когда открыл глаза, то понял: он в больнице, хотя прежде в больницах не лежал. Понял потому, что увидел белые прутья койки, температурный листок, вдохнул нечистый воздух с запахами лекарств и ощутил беспомощность своего распятого тела: левая рука была в гипсе и нависала над лицом, другую возле кисти стягивали бинты. Он повел глазами и обнаружил Лелю, она сидела в белом халате на табуретке…

Он не удивился, что лежит в больнице, не удивился ни в этот раз, ни на следующий день, когда проснулся с почти ясной головой, — память все еще не способна была восстановить происшедшее. Он принял все, как должное, — мол, лежит здесь, значит, так и следует. Прошло еще много дней, прежде чем им овладело беспокойство, и случилось это после прихода Родыгина…

Семена Семеновича впустили не сразу. Почему Родыгина так долго выдерживали, Юрий Петрович не понимал. Леля приходила каждый день. Дважды был следователь; правда, приход свой он смущенно объяснил тем, что время не терпит. Следователь был знакомый — еще по той истории с автолистом. Он вроде бы даже не изменился за эти годы, все такой же сонный, усталый, и вопросы задавал неторопливо. Юрий Петрович мало что помнил. Сознание сохранило лишь, белую вспышку перед глазами и то, что Чугуев бешено рвал в правую сторону руль и что руль не поддавался или пробуксовал. А больше Юрий Петрович ничего не помнил. Следователь все это записал, потом с усталой улыбкой признался, что терпеть не может дел, связанных с автомобильными авариями, да их никто из следователей не любит. И это дело какое-то темное: налетел на них самосвал, ударил в заднее колесо, и удар-то не такой уж сильный, а машину перевернуло. Виноват, конечно, мальчишка — шофер самосвала, ехал не по своей стороне, обезумел парень, черт знает почему, не пьян был.

— Плохонькое дело, — недовольно морщился следователь, и то, что именно он пришел в больницу, не понравилось Юрию Петровичу: в прошлый раз после его прихода в цех наступила мрачная полоса в жизни Юрия Петровича, и теперь он воспринял это как дурной знак.

«Дело… дело, — недовольно думал Юрий Петрович, слушая следователя. — Тут авария… люди искалечены, а у них… уголовщина, бумажки…» В мыслях этих, кроме раздражения, ничего не было, но когда следователь пришел во второй раз, Юрий. Петрович встретил его уж совсем недружелюбно.

— Вы уж простите, ради бога, — сказал следователь. — Я бы к вам не пришел, да шофер ваш все еще говорить не может.

Чугуев лежал тут же в палате, койка его стояла первой от двери, в ногах Юрия Петровича, но Полукаров Чугуева видеть не мог.

— Вот когда заговорит, тогда и приходите. — Юрий Петрович отвернулся.

Следователь вздохнул, покорно собрал бумаги и вышел осторожно, стараясь не скрипеть сапогами…

Родыгин вошел шумно, звякнув дверью, и еще с порога громко поздоровался:

— Привет добрым людям!

Он не сразу подошел к Юрию Петровичу, а быстрым, скользящим, но все подмечающим взглядом окинув палату, сделал шаг вправо, где на койке сидел высокий старик, с седой, полукруглой «шкиперской», как определил для себя Юрий Петрович, бородкой, в старомодных круглых очках, окантованных белым металлом. Юрий Петрович уже знал, что звали старика Иван Алексеевич, лежал он тут в больнице с переломом ноги и небольшим сотрясением мозга. Юрий Петрович твердо был уверен, что прежде встречался с этим человеком, а вот где именно и по каким делам, не помнил, да и не хотел сейчас напрягать память, чтобы выяснить это. Им еще владело безразличие к жизни тех, кто населял палату. Родыгин же свободно протянул старику руку, бодро пожал ее:

— Как нога, Иван Алексеевич?.. Ну, ну, мы еще с вами ого! Мы еще уточек постреляем!

— Возможно, возможно, — неопределенно усмехнулся Иван Алексеевич, поправляя очки, и в этом, казалось бы, безобидном жесте Юрий Петрович уловил тонкую ироничность. Однако Родыгин ее не заметил, пружинно шагнул к следующей койке, молодцевато вскинул голову, темно-русые волосы его рассыпались по лбу.

— Как?! — воскликнул Родыгин. — И вы, Звягинцев, здесь?!

— Поломался немного, — смущенно ответил молодой человек, бледнолицый, с длинными, почти по самые плечи, волосами. Когда Юрий Петрович его впервые увидел, он сразу же сделался ему неприятен — и этими волосами, и тонкой подсиненной кожей под коричневыми глазами, и нервно изломанными губами. Юрию Петровичу показалось: что-то есть нездоровое в этом человеке — может быть, пьет много… Таких молодых людей Юрий Петрович частенько видел возле Дворца культуры металлургов, особенно у дверей кафе, но он проезжал или проходил мимо них, не особенно вглядываясь в их лица. Но, очевидно, Звягинцев был чем-то известен, если Родыгин назвал его по фамилии.

Койку Чугуева Родыгин обошел и опустился рядом с Полукаровым на белую табуретку, осторожно положив на тумбочку пакет, перевязанный голубой лентой.

— Ну, что же ты, а? — В вопросе не было упрека, только сочувствие. Не дождавшись ответа, но выждав какое-то время и словно забыв, что на него смотрит не только Юрий Петрович, но Иван Алексеевич и Звягинцев, затоварил деловым тоном: — Все знаю. Каждый день две сводки на стол мне кладут. И состояние здоровья, и разные там анализы. Видишь, что получилось: вас не в нашу заводскую, а в городскую больницу отвезли. Но тут уж «скорая помощь». Двери автогеном разрезали, чтобы вытащить, а потом — лишь бы скорее в больницу. Выбирать некогда было… Все бы ничего, но ремонт. Красят, белят. Больные в коридорах лежат. Ничего, только бы на ноги встать, а мы уж там…

Иван Алексеевич насмешливо поправил очки, уголки его тонких губ опустились вниз, а Звягинцев краснел от смущения. Ему было неловко слушать разговор директора и главного инженера, а выйти из палаты не решался.

— Не имеет значения, — сказал Юрий Петрович.

— Все имеет значение, — ответил Родыгин и кивнул на пакет: — Это тебе… пожевать… Да, вот такие пироги, Юрий Петрович… Ну, ничего, ничего… Считай, что еще хорошо отделался. Перелом заживет. А сотрясение… Не так уж страшно. Вот гематома у тебя здоровая. Но все это проходящее… Еще недельки две, и мы тебя к делам начнем подключать. Я ведь знаю — ты без работы засохнешь…

Родыгин говорил еще что-то в этом роде, Юрий Петрович смотрел на него, на его лицо, до мелочей знакомое, и впервые за все их знакомство ему было не интересно ни слушать его, ни говорить с ним, и наступило такое мгновение, когда словно бы отключился слух, и Родыгин сидел перед ним, как на экране немого кино, — беззвучно разевая рот, показывая яркие, ровные зубы. И еще — снизу Юрию Петровичу был виден темный провал его рта, и лицо Родыгина, как и Лелино, когда он впервые очнулся, показалось ему искаженным, с непомерно выдвинутым вперед подбородком и суженным лбом. «Хоть бы ушел быстрее», — в тоске думал Юрий Петрович и не удивился этому своему желанию, он был к нему подготовлен, потому что такое же чувство испытал раньше к Леле и потом долго о нем думал… Едва он пришел в себя, как Леля стала ему говорить про завод, она говорила весело, считая, что это очень для него важно. Испытания в цехе холодного проката дали отличные результаты. Идея Юрия Петровича — проводить сварку рулонов водородной горелкой, которая перемещается на винте вдоль шва, — прошла великолепную проверку, даже рентген с трудом показывает сваренное место. Можно считать: способ бесконечной прокатки холоднокатаной стали в принципе найден. А ведь это давняя мечта Юрия Петровича. Жаль, конечно, что он не был на испытании, полная победа! Из министерства — поздравительные телеграммы, из Института стали и с других заводов поступают уже запросы. Сначала ему было приятно ее слушать, потом он вдруг почувствовал, что все это ему неинтересно. Вот еще совсем недавно он жил только одним — заводом, а теперь вдруг сразу что-то случилось… бесконечная прокатка стали… Это отлично! Это прекрасно! Еще один шаг к бесконечному металлургическому процессу, но… Он слушал Лелю, постепенно напрягая внимание, и ему становилось все труднее и труднее воспринимать ее слова, и внезапно он подумал: «Хоть бы она ушла».

Когда он впервые так подумал, удивился и сразу же решил: устал, еще очень слаб и не может воспринимать окружающее, как воспринимал его раньше. Леля сразу заметила в нем перемену:

«Ты устал. Спи… Сейчас тебе сделают укол…»

На следующий день он проснулся на рассвете с ясной головой и, вспомнив все, что рассказала Леля, попытался представить, как было в цехе, как текла стальная широкая лента вверх и вниз по петлевому устройству, которое они сами сконструировали. Красивое зрелище! Но как только он представил себе эту уходящую под валки искрящуюся стальную реку, кто-то чужой и равнодушный словно задал ему вопрос: «Ну и что?» Странный, нелепый вопрос идиота-скептика. Им можно обезоружить кого угодно! Эдакая невозмутимость, за которой стоит: «Подумаешь, еще и не такое бывает»… И он словно бы провалился в пустоту, как тогда, после заявления… Было, все уже было. Да, да, точь-в-точь… как тогда, когда и цех холодного проката, и все, что он там делал, — все отъединилось от него, стало чужим, безразличным, неинтересным, ибо он перестал находиться в центре происходящего, перестал быть той осью, на которой вращалось дело. Он не был даже зрителем, просто был в  с т о р о н е… Вот отчего тогда возникла в нем пустота… Но почему же она опять образовалась в его душе? Вынужденная остановка, и только… Леля со свойственным ей чутьем поняла его состояние и больше не пыталась рассказывать ему о заводе. Но вот пришел Родыгин, промямлил несколько невнятных слов и сразу к делу — как идет перестройка и что за эти дни появилось нового. И Юрий Петрович снова почувствовал, что не воспринимает родыгинских слов, они проходят мимо него. Но Родыгин не уходил, ему казалось, что Юрий Петрович слушает его с интересом. И только когда Родыгин произнес имя Николая Васильевича, и, видимо, уж не в первый раз, слух как бы снова вернулся к Юрию Петровичу…

— …Сегодня утром еще раз звонил, очень обеспокоен, спрашивал: не нужна ли медицинская помощь. Я объяснил: все, кто мог посмотреть, — посмотрели, главное теперь — вылеживаться…

Юрий Петрович испытующе глянул на Родыгина: знает или не знает? Нет, пожалуй, все еще не в курсе — просто хотел сделать приятное — вот, мол, как тебя ценят даже на министерском уровне… Но ведь Николай Васильевич ждет его решения. Предупреждал: тянуть с ответом нельзя. И вдруг такая история… Как-то на нее прореагируют? Вот ведь как: человек предполагает, бог располагает… Скверно управляемый самосвал — и все летит в тартарары. А ведь он мог и погибнуть в этой аварии, и все бы кончилось в одно мгновение. Все-все — и Леля, и Родыгин, все-все — и завод, и министерство. Его бы  н е  с т а л о, и проблемы, которые возникали перед ним ежечасно, тоже исчезли бы. Нет, проблемы остались бы, но над ними стали бы ломать голову другие… Да, он  м о г  у м е р е т ь, превратиться в ничто. Впрочем, это еще может случиться даже здесь, на этой неудобной, скрипучей койке. Ведь больным не все говорят, и от него, наверное, многое скрывают. Не случайно же не перевозят в заводскую, говорят — нетранспортабелен. Слово-то какое тяжелое… Конечно же он еще может умереть!.. Сначала он воспринял эту мысль спокойно, прислушиваясь к себе, потом ощутил неуютность и тоску и тут же догадался, что неосознанный страх смерти зародился в нем, как только он очнулся в больнице…

— Ну вот, пожалуй, и все новости, — сказал Родыгин и, украдкой отодвинув край рукава, взглянул на часы. В этом жесте было что-то мальчишеское, словно он боялся, что его застигнут за чем-то недозволенным. И опять Юрий Петрович усмехнулся: «Сказал бы, что спешит… и все…»

— Если что нужно, Юрий Петрович, не стесняйся… Можешь сообщать через сестру, мне передадут. Я тут службу информации наладил.

Он поднялся и теперь уж повернулся к Ивану Алексеевичу, а затем быстро к Звягинцеву:

— Выздоравливайте, товарищи! — и шагнул к дверям. У койки Чугуева приостановился, задержался на какое-то краткое мгновение…

Юрий Петрович отвернулся к стене, прикрыл глаза, намереваясь заснуть, но вскоре понял, что уснуть не сможет. Мысли его вернулись к Родыгину. Все-таки странно, что этот человек, которого он когда-то так не любил, считал даже своим первым врагом, вдруг стал его другом. Вообще-то у Юрия Петровича не было настоящих друзей даже в детстве и в студенчестве. Ну, были товарищи на короткое время. А вот человека, которому он мог бы довериться целиком, у него никогда и не было. Впрочем, и Родыгина не назовешь  д р у г о м. Скорее всего, они были товарищами или, если еще точнее, соратниками или сподвижниками. Вместе шли только в деле, все, что выходило за пределы его, мало касалось обоих. Правда, Родыгин любил бывать у них с Лелей. Посидеть час-другой, выпить немного. Но Юрий Петрович заходил к Родыгиным редко, обычно по большим праздникам, и посещения эти походили на вежливые визиты. Леля не сумела сойтись с женой Родыгина — Анастасией, или, как ее называл Семен Семенович, Настенькой. И в облике Настеньки — смуглой, тоненькой, гибкой, и в ее манере одеваться — всегда во что-нибудь яркое, сборчатое — было что-то цыганское, хотя родилась она в уральском глухом поселке и родители ее были тамошние, коренные… Она много курила и, когда Полукаровы бывали у них в гостях, радушно угощала пирогами своей выпечки… У Родыгиных было двое детей. Со старшим все было в порядке, а вот с младшим они намучились. Не по возрасту высокий и сильный, Саша влезал во все дворовые драки, вляпывался в самые странные истории, и вечно у него была дурная компания. Юрий Петрович не очень-то вникал в семейные дела Родыгина, да тот его и не посвящал, старался сам справиться, но отголоски неурядиц доносились и до него. И еще он знал, что Родыгин к жене относится с особой нежностью, оберегает ее от всяких передряг. А о ней было известно, что она писала стихи и даже печатала их в каком-то столичном журнале, но потом бросила.

«Без пружины женщина, — говорила о Настеньке Леля. — Как такой мужчина мог ее полюбить? Уму непостижимо…» Но Юрий Петрович не соглашался с Лелей, отмалчивался. Настенька, ласковая, мягкая женщина, с загадочными глазами, напоминала ему мать. Та тоже была молчалива, покладиста, и когда жили они без отца в поселке и она шила, то, стараясь угодить заказчикам, ночи просиживала за всевозможными переделками, но никогда не жаловалась на свою судьбу…

Нет, Родыгина он все-таки не смог бы назвать другом. Кроме того, Родыгин был директором, а он всего лишь его помощником… Правда, в глубине души Юрий Петрович был уверен, что Родыгин во всех главных направлениях своей деятельности является исполнителем его воли. И прекрасным исполнителем, потому что обладает нужными для этого качествами: реалист по сути своей, Родыгин никогда не даст, как говорил когда-то профессор Поповский, «затуманить абстрактными принципами реальность практики». Умеет все схватить на лету. Энергичен, напорист, легко вступает в контакты с людьми. Все это есть у Родыгина. А самое главное, он понял, что всякую совещательную и представительскую работу надо взять на себя, потому что Юрий Петрович ее не любит. И вообще не было случая, чтобы Юрий Петрович не добился своего. Конечно, Родыгин иногда упирался, но в конце концов Полукаров убеждал его в своей правоте. И потому-то жило в Юрии Петровиче чувство превосходства над Родыгиным: всем, мол, хорош этот человек, но подлинной культуры ума не хватает. Он никогда не высказывал этого, прятал свое чувство, хотя и замечал: Леля так же относится к Родыгину, но и она тоже никогда об этом не говорила…

И вот сейчас, после ухода Семена Семеновича, Юрий Петрович подумал: «А может, и Родыгин ко мне так же, как и я к нему… Вот ведь пришел, как долг отдал…» Но обиды почему-то не ощутил. Наверное, так и должно быть. Ведь в конце концов они впряглись в одну упряжку не потому, что понравились друг другу, но для того, чтобы вместе сдвинуть общее дело. Они партнеры. Сподвижники, Или как это, напарники… А дружба — совсем другое что-то. Юрий Петрович представил, что если, выписавшись из больницы, примет предложение Николая Васильевича и его утвердят главным инженером объединения, то все сразу изменится: Родыгин станет для него одним из подчиненных директоров завода. Пройдет какое-то время, и душевно они совсем отдалятся друг от друга. Ну, встретятся разок-другой за столом, когда Родыгин приедет в Москву, посидят, повспоминают, решат какой-нибудь важный для завода вопрос, и все… Даже дело не позволит им тогда быть откровенным друг с другом в той степени, как это установилось у них теперь. Иначе в этой жизни и быть не может.

Он устал от этих мыслей и обрадовался, когда пришла сестра, и сразу же после укола заснул…

Проснулся он перед рассветом. Все тело ныло от долгого лежания, и захотелось подняться. Он вдруг почувствовал, что сможет это сделать. Оперся на здоровую руку, сел и, ухватившись за спинку койки, встал. Слегка кружилась голова, но ноги держали хорошо, хотя в правом колене еще затаилась боль. Он шагнул раз, другой, и в мутном — из коридора, через узкое окно над дверью — свете увидел лицо Чугуева, впервые после аварии. Оно казалось желтым. Юрий Петрович пошел на нетвердых ногах к койке Чугуева и остановился в изголовье.

Чугуев лежал на спине, дыхание его было хриплым. «Наверное, ему больше досталось…» Он слышал мельком, что у Чугуева сильнее всего пострадала голова. Подробностей не понял, он ничего не понимал в медицине, потому что редко, очень редко обращался к врачам — всегда был здоров. Но тут догадался, что дело скверное, и ему сделалось не по себе. Он уже устал стоять, опираясь на спинку койки, как вдруг увидел: веки Чугуева сдвинулись и тот открыл глаза. Это было так неожиданно, что Юрий Петрович вздрогнул. Чугуев смотрел на него прямо, не мигая, и это длилось долго. Потом что-то похожее на судорогу прошло по его лицу, и Юрию Петровичу показалось, что Чугуев хотел заговорить, но так и не смог. Веки его нехотя, устало опустились, и снова раздался хрип. Или уснул, или опять впал в забытье…

Юрий Петрович долго стоял, не в силах оторвать руки от спинки кровати. Ему стало душно. Подошел к окну, за которым уже редела синева наступающего утра. Подоконник был низкий и широкий — так строили в старину, — и он уселся на него, жадно глотая воздух и стирая со лба испарину.

«Да что же это такое? — наконец сказал он самому себе. — Чего это я испугался?..» И тут же вспомнил взгляд Чугуева. Это был странный взгляд. В нем вроде бы ничего и не было — ни мысли, ни напряжения — пустота, и в то же время в нем было очень многое. И упрек, и страдание, и зов о помощи. И, словно защищаясь от этого взгляда, Юрий Петрович напоминал самому себе: Леля же предупреждала, что этим может кончиться. И даже объяснила почему: комплекс неполноценности… Но настаивать, чтобы он изменил свое решение, Леля не стала… Задним числом Юрий Петрович рассердился. «При чем тут какой-то дурацкий комплекс!.. Чугуев отличный шофер, прекрасный шофер… Кто же виноват, что проклятый самосвал?..» Все это было так, и он твердо знал, что Чугуев в те доли секунды, что были ему отпущены, сделал все, чтобы спасти Юрия Петровича и спастись самому. Им не повезло. Он это твердо знал. Но то Лелино предупреждение все равно всплывало и начинало точить: «А может, и правда — не надо было?» Он не мог отделаться от этой мысли… «А зачем я его взял?.. Зачем? Неужто давние мальчишеские счеты? Неужели никак не мог забыть, что тот грубо полез к Леле?» Неужто только это заставило его взять этого человека к себе в шоферы, чтобы еще раз утвердить свое превосходство?.. Ну нет, это было бы, прежде всего, неуважением к самому себе. Просто увидел, что Чугуев — именно тот шофер, который ему нужен. Но может быть, где-то в глубине души было и то, о чем он сейчас подумал? Может быть?..

Он устал от этих мыслей, и ему захотелось прилечь, но тут взгляд его упал за окно… Больница стояла на холме. Вообще вся старая часть города была расположена на холмах, но тот, на котором стояла больница, нависал над Нижним парком; протянувшимся по берегу реки, и из окна были видны древние осокори, четкие на фоне просветленного неба, а внизу, в густых зарослях сирени, уже брызнувших первой кисейной зеленью, еще держались сумерки. Блестела свинцово река, а за ней над лесной грядой, казавшейся низкорослой, виднелся завод… Юрий Петрович никогда не видел его с такой высоты: отсюда, с вершины холма, завод можно было охватить единым взглядом: силуэты цехов, домен, труб и других строений, нарушая законы перспективы, оказывались как бы на одной плоскости, словно их пододвинули друг к другу.

Юрий Петрович знал, что на самом деле они разбросаны на огромном пространстве, опутаны множеством дорог, эстакад, коммуникации. Но сейчас все это выглядело твердым монолитом и было похоже на огромный линейный корабль или на тень его. Казалось даже, что этот корабль движется над рекой и за ним полыхают оранжевые рассветные полосы, сливаясь с отблесками огней самого завода. Он смотрел на открывшуюся панораму, и ему чудилось, что до него доносится шум двигателей этого могучего корабля, глухое и тяжкое ворчание огня, заключенного в печи, шелест хорошо смазанных деталей механизмов. Постепенно эти звуки слились в один, в звук  д в и ж е н и я… «Вот чего мне не хватает, — подумал Юрий Петрович с тоской, — я не могу без этого… Наверное, тут моя ахиллесова пята: чуть остановка, и я превращаюсь в ничто…»

— Как, уже поднялись?! — раздалось за его спиной.

Он оглянулся, перед ним стояла медицинская сестра, строго хмурила брови.

— Держите градусник и в постель.

Он покорно взял градусник, покорно лег… Иван Алексеевич откашливался в своем углу, Звягинцев что-то насвистывал, доставая бритву. С койки Чугуева раздавались тяжелые хрипы — начинался больничный день. Прошло еще немного времени, сестра снова вошла в палату, собрала градусники… А он все лежал и думал о заводе и вдруг улыбнулся: «Ну и глупец же я… Мне еще жить да жить!» — и сразу же твердо поверил в это.

…Боль наплывала волнами, она проходила по всему телу, как медленная судорога, ударяла по плечам и голове, а потом отступала на какое-то мгновение и снова шла, возникая в глубине беспомощного тела. Но терпеть можно было, и Чугуев терпел. Сначала перед ним долго держалось мутное, перекошенное, с черными полукружьями под глазами лицо Юрия Петровича… Значит, жив. Он напрочь забыл, что знает уже об этом, потому что уже спрашивал, в первый же день, когда ненадолго пришел в себя на операционном столе, что с Полукаровым. Он помнил, как кинул машину под откос, как ощутил удар в левое заднее колесо, и ему казалось, что он только сейчас очнулся от удара…

Сколько он мотался по дорогам, в каких только переделках не был: мчался в гололед, пролетал над глубокими колдобинами, проскакивал в такие щели на шоссе, где, казалось, и пешему не проткнуться — у него реакция мгновенная. А вот тут не ушел, первый раз в жизни не ушел, врезали ему крепко… Двое врачей и сестра хлопотали над ним, щупали, поворачивали, причиняя боль, а он все пытался у них спросить о самом для него главном и наконец изловчился, повернул лицо к сестре и зашевелил губами. Видать, она не очень его понимала, прислонила почти к самому его рту розовое ухо, и тогда он еще раз напрягся и спросил. И она поняла, сердито проговорила:

— Жив, вон… — и кивнула куда-то ввысь, и он понял, что где-то там и находится Юрий Петрович.

Он постарался благодарно моргнуть сестре, потому что сказать уже ничего не мог.

Теперь Чугуев мог подумать и о себе; он был привычен к боли, умел переносить ее и знал: главное сейчас отлежаться, как отлеживался не раз — в медпункте в Богульдейке после того, как был избит; в Стерлитамаке в больнице, когда на кабину самосвала упал ковш экскаватора; и еще раз в больнице в Иркутске, после того, как на Ангаре раскатился плот и Чугуев угодил под бревна. Вот так же надо отлежаться. Он же сам про себя говорил, что на нем все зарастает, как на собаке. Тут важно держаться и не трусить, когда уходит сознание… Волна боли иногда накрывала его с такой силой, что он проваливался в мрачную глубокую яму и там лежал, задыхаясь, не в силах вздохнуть, но где-то далеко-далеко едва брезжил свет, и он верил, что рано или поздно он приблизится к этому свету. Так и случалось, и тогда Чугуев начинал видеть потолок, окно над дверью… К нему склонилось отдаленно знакомое, усталое лицо…

— Сможете говорить, Чугуев?

Он различил на этом человеке милицейскую форму и вспомнил, что знает его, — это был следователь… Следователь стал спрашивать. Чугуев слушал его вопросы и только кивал, а не отвечал, потому что эти вопросы больше походили на рассказ, и ему оставалось лишь подтверждать то, что было уже известно следователю, и сам Чугуев из этих вопросов узнавал для себя новое. Значит, парню было восемнадцать. Он и в армии еще не служил. Кончил свою десятилетку и сел за руль самосвала добывать трудовой стаж. Машину вроде бы знал хорошо, еще в школе научился. Да и вообще из упорных, видно, ребят, если уж начал гонять на самосвале. Конечно, опыта настоящего быть у него не могло. Дорога — штука такая, как бы ты хорошо ни научился ездить, какой бы у тебя ни был талант к вождению автомобиля, а все равно без опыта настоящего трудно. Ой как много неожиданностей на этой проклятой дороге, и в каждое мгновение должен быть готов к ним, в каждое мгновение… Ну так какого же черта перся он не по своей стороне, да еще на скорости?.. Был бы хоть справа кювет, тогда Чугуев мог бы влететь в него и жать по канаве, у него бывали такие случаи, сходило. Правда, это опасно, бог весть что может лежать в этой канаве, любая железяка или здоровенный камень, и можно так в них вляпаться… Все равно в таких случаях рискуешь. Но тут не было кювета справа, а был спуск к реке… Так какого же черта так гнал самосвал этот пацан, охотник за трудовым стажем?.. Ах, вот оно что! Говорит, не в себе был, говорит, ничего не помнил, совсем забылся, потому что девчонку свою застукал с другим… Ах, какая беда! Ну прямо настоящая трагедия, мало ему девчонок на этом свете! Застукал, ну и застукал, чего же о ней жалеть, рано или поздно все равно бы рога ему наставила! Зачем же из-за нее других людей калечить… И ему-то крепко могут врезать… Пять лет — уже наверняка. Вот тебе и трудовой стаж. Где-нибудь на лесоповале под охраной, а потом и армия подоспеет, и конец твоей мечте о высшем образовании… А нужно ли оно ему?.. Вот такая штука получается: застукал паренек свою девчонку с другим, и этого хватило ему, чтобы вся жизнь перевернулась… Чего же хочет следователь?.. Понятно, надо быстрее закончить дело… Нет, погоди, тут не все просто… Надо взглянуть на этого паренька. Ничего Чугуев подписывать не будет, пока не приведут к нему паренька, пусть следователь это твердо усечет. Не может он отдать человека под суд, ни разу не увидев… Вот так он размышлял, хотя и сказал всего-то тяжким шепотом:

— Приведите сюда.

Следователь покорно вздохнул, покорно собрал бумаги и шаркающей походкой вышел из палаты… И еще не успел умолкнуть звук его шагов, еще трепетала створка двери, а Чугуев уже почувствовал на руке прикосновение легких, почти невесомых пальцев и увидел склоненное к нему лицо Кати, ее остановившиеся зелено-карие глаза, наполненные такой болью, что он сам едва сдержался, чтобы не закричать. Он все же сумел уцепиться за край ямы и не дал себе соскользнуть, в ее глухую темноту. И ему сразу стало легче, он попытался улыбнуться женщине, чтобы приободрить ее… Она мягко провела пальцами по его лбу, по щекам, словно хотела убедиться, что это он и есть. Наверное, она поняла или почувствовала его улыбку — увидеть ее она не могла, потому что губ он так и не сумел раздвинуть, — и склонилась к нему, поцеловала. А потом встала, чтобы, наверное, поправить на нем простыню. И тут он увидел, какая она маленькая — с уже обозначившимся животом, и подумал, что тот, кого она родит, будет совсем крошкой — беспомощное, маленькое существо, явившееся в огромный мир, прорезанный, поделенный широченными дорогами, по которым, шипя, громыхая, движутся потоки машин… Крохотное существо — частица его самого, его кровинушка, которому только он и может быть защитой и опорой. И, представив это, Чугуев перенес свою тревогу на женщину, что хлопотала возле него. И она тоже, такая маленькая, с нежными руками, казалась ему беззащитной. «Ничего, я отлежусь… Поднимусь… Тогда уж…» Хорошо, что он нашел ее в людской сутолоке…

«Ну что же ты, Чугуев, живешь, как трава растет?..»

А может быть, и не как трава, а может быть, как колос, среди огромного поля таких же колосьев, чтоб тянуться, тянуться стеблем вверх и осыпаться на жнивье твердым зерном и потом прорасти сквозь грязь и навоз зеленой стрелкой… а?.. И надо же было ей быть такой жаркой в тот злой декабрьский вечер, когда вьюга швыряла сухой, колкий снег в стекла и они дребезжали от порывистых ударов… «Как же хочу я от тебя ребеночка родить, Чугуев, горе ты мое!..» Тускло светила настольная лампа, покрытая сверху газетой, и лист уж подгорел, зашелся коричневыми обводами, а он смотрел на ее сияющее лицо с блестящими глазами.

«Дал бы ты мне закурить, Чугуев».

«Ты ведь не привыкла…»

«А сегодня хочется…»

Они лежали рядом и курили, она неумело, морщась и вытягивая вперед свои маленькие губы.

«О чем ты думаешь?»

И он признался:

«Хочу построить дом… Теплый. Из хороших бревен… Лучше бы из кедрача, из такого, что я в Забайкалье возил. Но можно и из других бревен… И в нем печь. Очень мне нравится, когда в доме огонь… И жить с тобой. Хорошо жить…» Он сам удивился, что сказал такое. Прежде ничего подобного ему и на ум не приходило…

«Красиво, — кивнула она. — Даже очень. Но давай не будем загадывать… Господи, да что же это делается на свете! Все перепуталось в этом мире! Я башку ломаю над структурой стали, мечтаю о лазерной технологии, а мой мужик сочиняет в голове деревянный дом… Ну, что ты еще можешь сочинить, Чугуев? Что ты видел?»

«А ни черта не видел! Города, дороги… Пол-России и еще моря, но они мне не пришлись. А больше ничего и не видел».

«Ну и хватит, ну и хорошо… Обними меня, а то слышишь, как воет, еще выдавит стекло и ворвется сюда, да как засыплет нас снегом… Ой!»

Может быть, и вправду вся его жизнь была дорогой к ней?.. Только бы так вот смотреть на нее, смотреть и чувствовать эти почти невесомые пальцы на лбу своем, на щеках. Как же беден он был прежде, когда не знал всего этого. Теперь он жалел тех, у кого не случалось ничего подобного, и радовался, когда встречал таких же богатых, как он сам… Так произошло у него с Родыгиным. Пустяшная вроде история, а запомнилось крепко… Скверная была погода, крутило дождь со снегом, Чугуев сидел в машине, ждал возле заводоуправления — вот-вот должен был выйти Юрий Петрович. Вместо него без пальто и шапки выскочил из подъезда Родыгин, в несколько сильных прыжков достиг машины, рванул дверцу, приказал: «Поехали! В больницу!» То ли его машины не было в гараже, то ли ему было все равно в какую вскочить, но вид у него был такой, что Чугуев и спрашивать ничего не стал, сразу рванул с места. Родыгин достал сигарету, пальцы у него дрожали. Чугуев, не отпуская руля, взял у него сигарету, прикурил и отдал обратно. Родыгин нервно затянулся, так и не взглянув на… А Чугуева тот, пока вез его через мокрядь, через мутную темноту, разрезаемую светом фар и уличных фонарей, все вглядывался в лицо директора. Никогда Чугуев еще не видел его таким бледным, с испариной на лбу, с остекленевшим взглядом… Он домчал его до больницы. Родыгин выскочил, едва затормозили, и скрылся в подъезде. Пробыл он в больнице недолго, не более получаса, вышел размягченной походкой, сел и некоторое время молча сидел рядом с Чугуевым, и лицо его медленно обретало прежнюю нормальную окраску.

«Уф ты… пронеслось, — наконец проговорил он с облегчением. — Аппендицит, понимаешь, у Настеньки… Увезли и сразу на стол. Пока ехал сюда, чего только не вообразил. — Он виновато улыбнулся. — Так испугался. Куда я без нее. А?.. Не смог бы без нее… Понимаешь?»

Чугуев понял все, что было за этими словами, понял потому, что тут же мысленно подменил Родыгина собою, а вместо Настеньки подставил Катю, и от души ответил:

«Очень даже…»

И Родыгин его понял и, когда тронулись, спросил:

«А у тебя женщина есть?»

Он так и сказал — не «жена», или там «супруга», а «ж е н щ и н а» — и это особо понравилось Чугуеву.

«Есть», — ответил он.

«Любишь?»

«Уважаю».

«Уважаешь или любишь?»

«Люблю».

«То-то, — вздохнул Родыгин. — В этом-то весь смысл: что бы ты ни делал, а вот существует такое, без чего ты и не человек… Согласен?»

«Вполне», — убежденно ответил Чугуев.

Потом он отвез Родыгина к заводоуправлению и, пока ехали, чувствовал полное единение с ним и догадывался, что и Родыгин чувствует к нему такую же близость. Они были на равных, словно прикоснулись к чему-то очень важному, без которого и вправду нельзя жить…

Сколько всего было после этого! Чугуев видел, как Родыгин распекал начальников цехов, как вел совещания, но всегда помнил, что директор может быть иным, таким, каким был тогда в его машине — растерянным, незащищенным, распахнутым. Странно, что не рассказывал об этом случае Кате… Катя, Катя, любимая женщина… Но… Это уж другая, стройная, обтянутая черным свитерком, так, что все у нее выделятся, чувствуется крепость и упругость ее тела — шла от дверей, несла пакет в руках, покусывая при этом губы, и как только Чугуев ее увидел, то сразу подумал: «К нему… Значит, он здесь, в палате».

Она подходила все ближе, ближе — сейчас она пройдет мимо и исчезнет. Но она вдруг приостановилась, словно споткнулась, и глаза ее прямо взглянули на Чугуева… Долго ли это было, коротко ли — они смотрели друг на друга, и он не мог ни отвести взгляда, ни спрятать его, хотя резало зрачки, как будто глаза ее излучали невыносимо яркий свет. И то ли сказала она, то ли почудилось ему, а может быть, этот взгляд донес до него ее мысль: «Ну что, не сумел уберечь?.. А может быть, ты сделал это нарочно? С тебя станется!.. Я всегда тебя презирала, презираю и сейчас!..» И ушла, прошелестела длинной черной юбкой, а он даже не смог усмехнуться в ответ, он ухнул в свою яму и долго лежал в ней, задыхаясь… А потом снова возник усталый следователь. На этот раз он пришел не один, с ним был длинноволосый парень с жиденькими усами — ну почти совсем как у Юрия Петровича. Да и вообще парень чем-то был на него похож, нет, не обликом — у Юрия Петровича был приплюснутый нос, а у парня тонкий, остренький и глазенки синие, как у младенца, но все же было что-то общее, скорее всего даже не с теперешним Юрием Петровичем, а с тем, каким помнил Чугуев его в детстве. Эдакая угловатая непримиримость: вроде бы должен быть раздавленным всем происшедшим, а он сидит и смотрит на Чугуева вызывающе… «Так вот, значит, ты какой!» — думал Чугуев и сразу же понял: жизнь, этого паренька сейчас в его руках, он может ее или погубить окончательно, или облегчить. Но в этом ощущении своей власти не было ни капли торжества, наоборот, оно легло на душу Чугуева гнетом… «Ну и что мы будем делать?.. Следователь покачал головой, словно хотел сказать: «Ты просил — вот он, смотри на него…» И Чугуев спросил:

— Ты… что… любил ее?

Парень долго не отвечал, следователь уже повернулся к нему, наверное, чтобы подогнать, но парень упрямо сжал губы и сказал:

— Да… И сейчас тоже…

«Ясно, — подумал Чугуев. — Очень даже ясно…» Произошла такая страшная история — тяжкая авария на дороге только потому, что пацан застукал свою девчонку с другим и уж после этого не смог управлять автомобилем. И вместо того чтобы выдать этой стерве, он о любви к ней говорит… Смешно, право дело. Прежде Чугуев вдоволь бы над этим посмеялся.

— Слушайте… — позвал он.

Наверное, он произнес эти слова негромко, потому что следователь с готовностью склонился к нему…

— Я шел по осевой… сто сорок… Понял?

Следователь моргнул, но не удивился, только сказал с укоризной:

— Ну и зачем же ты, Чугуев, на себя валишь?

— Ты пиши… другого не будет… по осевой, сто сорок. Это правда…

И прикрыл веки, отвернулся к стене, он не хотел ничего читать в глазах паренька, он сделал свое дело, всем, чем мог, помог, а почему — это уж его личное, и только.

…С того предрассветного часа, когда Полукаров впервые поднялся и подошел к койке Чугуева, он с нетерпением ждал, когда же тот очнется, придет в себя и они смогут наконец объясниться, О чем конкретно пойдет разговор, Юрий Петрович не знал, но чувствовал, что разговор этот очень нужен ему. После аварии что-то сдвинулось — он ощущал это отчетливо, но что именно — объяснить не мог… Но проходили дни, а Чугуев был все в том же положении. Возле его кровати все время суетились сестры — то приносили капельницу, то кислородную подушку, то делали уколы, а когда Чугуеву стало легче, сестра привела в палату сначала следователя, потом Катю. Юрий Петрович стал выжидать, когда выпадет случай снова подойти к Чугуеву, ему не хотелось, чтобы это видели соседи по палате. И такой случай представился: Иван Алексеевич и Звягинцев куда-то вышли, а сестра долго не появлялась. Юрий Петрович взял палку с резиновым наконечником и, опираясь на нее так, чтобы поменьше чувствовалась боль в коленке, встал, неся впереди себя загипсованную руку. Надо было сделать всего три шага, но ему стало страшно. Юрий Петрович подавил страх, внутренне поморщившись от омерзения к этому чувству… Шагнул раз, другой…

Чугуев смотрел на него. Он смотрел как обычно, с тем спокойным ожиданием, к которому Юрий Петрович давно привык, и эта обычность и спокойствие, будто вот-вот спросит: «Куда едем, Юрий Петрович?» — больше всего и удивили.

— Здравствуйте, Михаил Николаевич, — сказал Юрий Петрович.

Чугуев не ответил, его темно-фиолетовые губы, с желтизной в углах, шевельнулись. Полукаров понимал: он должен, обязательно должен что-то сказать Чугуеву, может быть, ободрить его или вселить надежду, но почему-то не было слов. Он не мог их найти. Да и не знал он, какие именно слова произносят в таких случаях! Закружилась голова… «Надо сесть», — подумал Полукаров и шагнул к табуретке, но в это время снова шевельнулись губы Чугуева. Юрий Петрович догадался: надо наклониться, как делала недавно сестра, и торопливо приблизил ухо ко рту Чугуева. И услышал слабый шепот:

— Кате… помогите…

Юрий Петрович подождал, не услышит ли еще чего-нибудь. Но Чугуев молчал. Юрию Петровичу стало не по себе. Чугуев никогда ни о чем не просил Юрия Петровича! Значит, не верит, что выберется?.. Может быть, даже уверен, что не выберется?.. Он произнес это «помогите» так, словно это была его последняя просьба. Надо вызвать сестру!

Полукаров вышел в коридор. Родыгин сказал правду: вдоль окрашенных синей масляной краской стен стояли койки, на которых лежали больные, — действительно не хватало мест. В холле рядом с белым шкафом сидела за небольшим столиком сестра. Выслушав Полукарова, она тотчас побежала в палату.

Юрий Петрович проводил ее взглядом, идти за ней ему не хотелось, и, как только она скрылась в палате, облегченно вздохнул и неожиданно для себя жестко подумал: «Не надо было подходить к его койке… Только разнервничался, а пользы никакой…»

Он не заметил, как вышел на внутреннюю лестницу и тут же остановился, удивленный: здесь было полным-полно. Это было единственное место в больнице, где разрешалось курить и где образовался как бы клуб: курильщики спорили, что-то рассказывали друг другу, а на нижней площадке играли в шахматы. Там же суетился юркий мужичонка со страдальческими глазами. От него или отворачивались, или отмахивались. Завидев Юрия Петровича, он кинулся к нему:

— Кореш, полтора рубля найдешь?

Юрий Петрович, зажав под мышкой палку, сунул руку в карман халата и, обнаружив деньги, — наверное, Леля положила на всякий случай, — вынул два рубля, машинально протянул их юркому. Тот, быстро спрятав бумажки в рукав халата, спросил деловито:

— В какой палате?

— В восьмой.

— Порядок, — кивнул он и исчез.

Юрий Петрович подошел к окну. Отсюда так же, как из палаты, видны были река и завод. Небо затянуло серой наволочью, вода в реке была темно-серой, но контуры цехов стали четче и графичней. Юрий Петрович лениво отметил это и внезапно подумал: «Сто двадцать на спидометре — не меньше…» Это было его главным условием, когда он брал шофера… так дорого время, так чертовски дорого время! «Если бы они ехали медленнее…» Кровь прилила к вискам. Но тут же явилась другая мысль. Ничего особенного не было в тот день… Несчастный случай… Нельзя искать в несчастном случае закономерности… Он облегченно вздохнул и вдруг услышал смех за своей спиной. Оглянулся и увидел палатного соседа Ивана Алексеевича — тот подходил к нему, весело пощипывая «шкиперскую» бородку:

— Что, и вас уговорили на бутылку?

Юрий Петрович, не поняв, о чем речь, пробормотал:

— Я не пью.

Но, вспомнив юркого мужичонку, улыбнулся:

— И в самом деле!

— А что, он человек обязательный!

Они пошли рядом, и Юрию Петровичу приходилось вскидывать голову — старик был значительно выше его и палка у него была длинная, сучковатая, с отполированным набалдашником.

— Мы ведь встречались прежде? — спросил Юрий Петрович.

— Конечно, — подтвердил Иван Алексеевич. — Приглашался Родыгиным как консультант по капитальному строительству. Кое-какие идеи подкинул. Время сейчас другое, но кое-что из опыта сгодилось…

Разговор этот окончательно развеял то тяжкое, что собралось на душе. Юрий Петрович, беседуя с Иваном Алексеевичем, пошел в палату, скользнул взглядом по лицу Чугуева — тот спал, тяжело дыша. Юрий Петрович постарался побыстрее пройти мимо его койки, сел на свою, поверх одеяла. Иван Алексеевич — на табуретку. Юрий Петрович заметил, что пальцы у Ивана Алексеевича покрыты ржавыми пятнами — «гречкой», и подумал: «А ведь ему, наверное, уже за семьдесят». Застиранный больничный халат был ему мал, расходился на груди и открывал коричневую морщинистую шею; сидел Иван Алексеевич прямо, не сутулясь, и в этой его строгой выправке было нечто торжественное.

— Если болтовня вам моя затруднительна, то вы уж без стеснения, — сказал он.

— Нет, нет, что вы, — ответил Юрий Петрович и оглянулся на Звягинцева. Держа в здоровой руке перочинный ножичек, тот разрезал ломоть колбасы на маленькие кусочки, накалывал их кончиком лезвия и отправлял в рот.

Иван Алексеевич, не обратив внимания на его взгляд, заговорил так, будто они были в палате вдвоем:

— Честно говоря, мне давно с вами поболтать хотелось, да вижу, вы все больше в себя уходите. Знаю, во время недуга часто такое настроение бывает. На свет бы белый не глядел, не то что на людей. Вон у меня — пустяк: сковырнулся с лестницы, когда в подпол за солеными огурцами полез. Нелепость такая. Но и я тут поначалу лежал, к стене отвернувшись, на все человечество разобиженный… Так я вот о чем, не сочтите за комплимент, но мне, честно говоря, многое из того, что вы на заводе делаете, очень по душе. Это ведь когда-то и мы считали главным, в двадцатые — тридцатые годы.

— Вот как? — спросил Юрий Петрович.

— Так ведь с организации и управления наша промышленность и начиналась. Я могу вспомнить… многое могу вспомнить… — Иван Алексеевич раскраснелся, блеклые его глаза обрели блеск и посверкивали сквозь круглые очки в металлической оправе… Но Юрию Петровичу сделалось скучно, и он уже стал прикидывать, как бы повежливее уклониться от неинтересных ему стариковских воспоминаний. Но Иван Алексеевич уже не мог остановиться: — Раньше инженер широко думал. А сейчас не то… Инженер не тот, Теперь он сам со своего места убегает и идет туда, где меньшая подготовка нужна, лишь бы больше платили. — Иван Алексеевич повернулся всем корпусом, в сторону Звягинцева. — Вот хоть Виктора Кирилловича возьмите… Спросите его, почему он, сменный инженер, в вальцовщики сбежал?

— Ну зачем уж так, Иван Алексеевич, — пробубнил Звягинцев и вдруг рассердился, с силой воткнул перочинный ножик в крышку тумбочки: — Как хочу, так и живу. Мне в вальцовщиках — самый раз. Да, платят больше. И оттрубил свое — уходи! — вызывающе воскликнул он; в словах его чувствовалась насмешка.

Но Иван Алексеевич не понял ее, постучал себя по голове и сказал сердито:

— Ну конечно, и напрягаться не надо.

Звягинцев усмехнулся тонкими губами, покачал головой:

— Напрягаться, Иван Алексеевич, везде надо. А у стана особенно. Да ведь суть дела не в том… Для вас «инженер» вроде бы дворянский титул. Честь мундира и тому подобное. А если мне в вальцовщиках интересно, а в сменных вовсе не интересно? Тогда что? В вальцовщиках я мастер, я сталь прокатываю, и от меня зависит, какой она будет. А в сменных я регистратор чужой работы. Есть люди — им такое нравится, мне — нет. И никакие ваши упреки на меня подействовать не могут.

— А что же может на тебя подействовать?

— Только интерес, Иван Алексеевич, только он один! — Теперь Звягинцев говорил уверенно, покровительственная усмешка кривила его губы. — Или вам не понятно: работа должна быть интересной… Вон у инструментальщиков ввели полуавтоматы, чтобы им труд облегчить, а они оттуда почти все сиганули. Там настоящие ребята были. Полуавтомат клепает себе по шаблонам, и все, и ты вроде бы к нему приставка. Не ты им командуешь — он тобой. А когда его не было, пойди голову поломай, как детальку выточить. Был интерес — была работа, нет интереса — шиш с маслом, простите… Только не говорите мне, мол, «дали новую технику, она труд людям облегчила». А ничего она не облегчила. Упростила — это да, но лишила людей главного — возможности думать. А настоящая техника должна быть такой, чтобы человек рядом с ней не просто кнопки нажимал, а и мыслил… Прокатный стан — он такой…

— А что же по инженерной линии тебе неинтересно было?

— Я выбрал, где мне интересно… Был посредственным инженером. В цехе довольны были. Все делал, как велели. Им было хорошо, а мне плохо. А вальцовщик я — пойдите в цех, спросите… Первый класс вальцовщик, если хотите знать. Ну и на фига мне ваша должность?

— А ведь прав, шельмец! — неожиданно радостно воскликнул Иван Алексеевич и расхохотался, смех у него был густой, басовитый, и очки на его крупном носу подпрыгивали.

Но Звягинцев не повернул головы в сторону Ивана Алексеевича. Он смотрел на Юрия Петровича, видимо ожидая или ответа, или возражений. Молчание затягивалось. В это время дверь приотворилась, и в щель просунул голову тот юркий мужичонка, что взял у Юрия Петровича два рубля. Его быстрые глазки стремительно обшарили палату, наткнулись на Юрия Петровича и подали знак: давай, мол, сюда, все в порядке.

— Во, что я говорил! — обрадовался Иван Алексеевич, ткнув суковатой палкой в сторону двери. — Обязательный человек! Сказано — сделано. Имеете шанс, Юрий Петрович.

— Гуляйте без меня, — отмахнулся Полукаров.

— Это как же? Это не можно, — проканючил мужичонка.

— А ну давай двигай отсюда! — сорвался Звягинцев и угрожающе шагнул к дверям: — Кому сказал!

И когда мужичонка под смех Ивана Алексеевича захлопнул дверь, Звягинцев сказал брезгливо:

— Терпеть не могу алкашей. Во все дырки лезут, черт бы их побрал. — И тут же опять повернулся к Юрию Петровичу: — Как сделать, чтобы тебе на производстве интересно было, чтобы ты сам шариками все время ворочал, а не за тебя кто-то? Вот это и есть самое что ни на есть главное. Вот о чем тревога.

Звягинцев опять подождал, ответит ли ему Юрий Петрович, но, так и не дождавшись, пошел к своей койке. А Юрий Петрович, почувствовав усталость, отвернулся к стене, прикрыл глаза, но тут же понял, что уснуть не сможет. «Не надо было вообще вступать в этот разговор», — подумал он и уж не мог успокоиться. «Если учитывать настроение каждого…» — вертелось в голове… Какая-то нелепая фраза… Он давно решил для себя, еще когда был начальником цеха, что все эти штучки с настроениями, обидами, склоками, психологическими несоответствиями не его дело; степень квалификации, опыт, знание — это да. Это важно. Все же остальное не для него. Он задумал серьезное, глобальное переустройство, и, если начнет копаться во всевозможных чувствах, ему просто не хватит времени. И слава богу, что нашелся такой человек, как Пуща, которого и хлебом не корми, а дай порыться в человеческой душе. Жаль, конечно, что оказался жуликом… Но зато теперь у него есть Родыгин. Он взял на себя все исповедальные и дипломатические беседы с теми, кто не согласен с Юрием Петровичем и кто чувствует себя ущемленным или обиженным. Юрий Петрович не мог себе позволить заниматься всем этим, у него едва хватало времени решать важнейшие общезаводские дела. Вся эта огромная людская река со своими безмерными заботами текла мимо Юрия Петровича. «Ну и хорошо, — думал он. — А иначе нельзя, иначе утонешь в ней и тогда уж ни черта не сделаешь».

Но как ни успокаивал себя Юрий Петрович, раздражение не проходило. И утром не прошло. Однако в палате этого, кажется, никто не заметил. Наоборот! Увидев, что Юрий Петрович поднялся, Звягинцев неожиданно широко улыбнулся:

— С добрым утром!

А Иван Алексеевич, повернув наполовину намыленное лицо и приподняв бритву, весело крикнул:

— Салют!

Юрий Петрович, вежливо ответив, тут же начал соображать, что же произошло за минувшую ночь? И только после того как Иван Алексеевич сказал: «Я вам, Юрий Петрович, хотел бы кое-что о прошлом рассказать…» — он понял, что случилось. Они восприняли вчерашний разговор как сближение, решили, что отныне им будет чем заполнить медленно текущее в больнице время, коротая его в спорах… Но, слава богу, Юрий Петрович попросил Лелю принести некоторые папки с документами, и он может теперь заняться теми соображениями, которые просил его изложить Николай Васильевич.

— Извините, — перебил он Ивана Алексеевича. — Мне недосуг, — и тут же добавил: — Дела.

…Так долго и так тяжко снилось море, которое Чугуев не любил. Оно было пустынно, с черными крутыми валами, без пенных завихрений на вершинах. Липкая влажность тропиков висела над этим водным пространством, и потому так трудно было дышать… И когда этот сон прошел, он увидел знакомое уже лицо — с крутыми черными бровями, крутыми складками, идущими от углов плоского носа ко рту, и угольными глазами. И, сделав над собой усилие, вспомнил, что лицо это принадлежит главврачу, уже не раз осматривавшему Чугуева…

— Ну что, Михаил Николаевич, — сказал главврач, — будем оперироваться… Другого выхода нет…

«Если нет, тогда что же…» — подумал Чугуев, и ему представилось, как нож войдет в его тело. Он посмотрел в колючие глаза врача и успокоился: «Ничего… Этот не подведет… Этот умеет».

— Когда? — тихо спросил Чугуев.

— Сегодня, — ответил врач и оправил на нем простыню. Этот обыденный жест еще больше успокоил Чугуева. — Сейчас вас готовить начнут… Общий наркоз. Так что всю операцию проспите. — Он не улыбался, он говорил очень серьезно и спокойно.

— Ладно, — кивнул Чугуев. — Только Катю… Хочу видеть.

— Да, да, — кивнул врач. — Она здесь… Сейчас пригласим… Ну держитесь.

Врач ушел, и пришла Катя. И когда она села рядом с ним на табуретку, он заметил, что на лице ее местами выступили коричневые пятна… «Это предродовые», — догадался он и тут же отметил: как она похудела, осунулась за это время, пока он лежит в больнице. Он хотел ей сказать, чтобы она поберегла себя, ведь маленького носит, но так и не сказал, а только смотрел на нее и вдруг заметил — она дрожит, будто ее бьет озноб.

— Ты… чего, боишься? — сказал он.

— Нет… — проговорила она, не в силах совладать с собой, нервно потирая руки…

Ну вот, а он всегда считал ее такой выдержанной и рассудительной, а это надо же, как растерялась.

— Да я выдюжу, — сказал он. — Не такое вытягивал.

— Конечно, выдюжишь, — быстро согласилась она и, торопливо, вытирая слезы ладонями, пыталась улыбнуться. — А мне одна знающая женщина сказала: мальчик будет, живот конусом…

— Ну конечно же мальчик, кто же еще, — сказал Чугуев.

— Хвастунишка.

Боль отступила, и он заговорил с Катей так, как говорил прежде в ее квартирке, и тут же ощутил твердую надежду: все обойдется, все встанет на свои места, и тогда уж, слава богу, для него начнется иная, новая жизнь, где будет Катя и любовь к ней.

«Вот-вот должна прийти Леля», — подумал Юрий Петрович и взглянул на часы — она опаздывала. И он поймал себя на том, что не хочет ее сейчас видеть, пусть бы пришла позднее, когда из палаты увезут Чугуева.

Две сестры и Катя хлопотали над ним. У Кати было деловое, озабоченное лицо, тревога пряталась только в глазах. Иван Алексеевич и Звягинцев сидели затаившись на своих койках, а Юрий Петрович стоял у окна, напряженно следя за тем, как готовили к операции Чугуева. В какое-то мгновение он даже представил себя на его месте. Странно, этот человек никогда не был ему близок, в школе он лишь мирился с его существованием, да и за год, что Чугуев работал у него шофером, не установилось между ними душевных контактов. Юрий Петрович и не стремился к ним, полагая, что контакты неизбежно приведут к панибратству, которого он терпеть не мог. «Год ездили в одной машине, но так нас ничто и не связало, — уныло подумал он и тут же рассердился: — А что же нас должно было связать?!»

Леля вошла как раз в тот момент, когда женщины, подкатив каталку к кровати, стали осторожно приподнимать Чугуева. Она вошла с огромным букетом красных гвоздик из заводской оранжереи, и он с досадой вспомнил: сегодня же день его рождения!

Одна из сестер взялась за ручку каталки, другая поспешила открыть пошире дверь.. Юрий Петрович, не совсем понимая, зачем он это все делает, отстранил Лелю, опираясь на палку, торопливо доковылял до Чугуева и, дотронувшись до торчащих из-под бинтов пальцев, с трудом проговорил:

— Удачи вам, Михаил Николаевич.

Чугуев помолчал и, словно нехотя, а может, так показалось Юрию Петровичу, ответил:

— Спасибо.

Каталку тронули с места, повернули, и она исчезла в коридоре. И что-то саднящее осталось на душе у Юрия Петровича. Сразу сделалось все безразлично. Леля взяла его под руку и тихо сказала:

— Идем.

Он повиновался, не спрашивая, куда они идут и зачем… Она подвела его к лифту для перевозки больных. За лифтом начиналась та часть коридора, где шли ремонтные работы: вдоль стен стояли ведра с мутной известью, лежали доски, заляпанные белилами, резко пахло краской и олифой; двери в одну из палат были раскрыты — там работали маляры… Юрий Петрович удивленно огляделся:

— Куда мы?

— Ну, а уж это мой сюрприз, — улыбнулась Леля.

— Какой сюрприз? — поморщился он.

— Идем, идем, — настойчиво повторила Леля.

Они остановились подле комнаты, где на свежеокрашенных дверях висела синяя табличка с надписью «ординаторская».

— Осторожно, — предупредила. Леля, — можешь испачкаться, — и пропустила Юрия Петровича вперед. И он увидел стоящего у окна Родыгина, а рядом с ним его жену Настеньку, в накинутой на плечи цыганской шали, а в углу — письменный стол, покрытый скатертью и уставленный закусками.

— А-а! — радостно воскликнул Родыгин, двигаясь ему навстречу.

— Ну, для чего… это? — смущенно спросил Юрий Петрович.

— Надо, — с веселой уверенностью ответила Леля. — У тебя круглая дата.

— Она не круглая, она острая, — вмещался Родыгин. — Пропускать нельзя… Вот Леля и подыскала свободную комнатенку. Договорилась. Молодец! А мы сейчас, чтобы распорядка не нарушать, по-быстрому. Ну, что стоишь? Садись! Тебя будем чествовать.

— Прошу к столу, — весело пригласила Леля, и все стали усаживаться.

Стараясь не встречаться с Лелей взглядом, чтобы она не прочла в его глазах непонятной и ему самому внезапной неприязни к ней, Юрий Петрович оглядел стол. Присмотрелся к закускам, этикеткам винных бутылок и понял: все — от пирожков до хрустальных рюмок — Леля привезла из дому, заранее все распланировав.

Едва расселись, Родыгин, разливая коньяк, обратился к Юрию Петровичу:

— С врачом консультировался. Как раз твоя норма… — И улыбнулся своей обаятельной улыбкой — ровненькие, один в один, ослепительной белизны зубы. — Дорогой Юрий Петрович! Желаем тебе в первую очередь здоровья. Все, что с тобой случилось, с каждым, могло случиться. А кроме здоровья — удачи! Всегда и во всем… Дай-ка я тебя поцелую. — Он встал и, стараясь не задеть загипсованную руку Юрия Петровича, осторожно его поцеловал.

— Ох и вкусный же салат и пирожки, — ласково пропела Настенька.

Леля сидела довольная. Она всегда гордилась и своим умением стряпать и своим умением накрывать стол. Она вообще, хотя вечно была занята на заводе, любила заниматься домом — убирала, чистила, украшала его, проявляя изобретательность и вкус…

Пытаясь подавить раздражение, Юрий Петрович заставил себя представить, как Леля, встав часа на три раньше обычного, сосредоточенно и четко движется по их нарядной кухне, как ловко режут ее руки овощи, месят тесто, заворачивают в мягкую бумагу посуду… И ему действительно стало лучше, и он, ласково посмотрев на Родыгиных, подумал: не случись аварии, он бы сидел сегодня у себя дома, но никого, кроме Родыгиных, все равно бы не пригласил…

Родыгин закурил — сигареты у него были всегда отличные, и Настенька тотчас потянулась к ним; ее большие глаза вдруг налились слезами. Родыгин, хоть и сидел к ней боком и вроде бы глаз ее видеть не мог, тут же торопливо к ней повернулся:

— Ну не надо, Настенька.

— Ничего… это я ничего… Просто Сашеньку вспомнила…

— Ну, не тут… — попытался успокоить ее Родыгин.

— Дома-то еще горше, — вытирая платочком слезы, отвечала Настенька, жадно припав к сигаретке. — Ну что ему все неймется… Такой нежный рос.

— Опять что-нибудь натворил? — спросила с участием Леля.

По всему было видно, Родыгину не хотелось об этом говорить, но Леля смотрела на него так, словно требовала: не таите, выкладывайте, и он, поглаживая Настеньку по руке, стал объяснять:

— Опять подрался. Ну, с ровесниками — это ничего, так даже и положено. А то ведь взрослому человеку врезал. Мальчишка, мальчишка, а вымахал на метр восемьдесят. И удар у него будь здоров… Правда, свидетели говорят, за дело ударил. В очереди, возле кассы кинотеатра… Тот Сашину девочку — приятная такая, скромная и умница — нехорошим словом, при всех… Саша и врезал. Честно говоря, правильно… Но опять милиция, опять жалобы… Директорский сынок и все такое прочее. Скверно, конечно, и Настенька переживает…

— Ничего, это я так, — успокоила его Настенька, — уже прошло… Ой, Юрий Петрович, а ты мне очень, очень нынче нравишься…

— В синяках? — усмехнулся Юрий Петрович.

— Угу, — кивнула Настенька и тотчас засмеялась. — Уважение вызывает…

— Что же это мы? — спохватился Родыгин. — Сидим и не работаем, пора нам и за подругу именинника выпить…

Юрий Петрович оглядел кабинет. Слева, на стене, висело несколько фотографий, на одной из них была большая группа людей в белых халатах, стоящих вокруг операционного стола… Юрий Петрович никогда не видел, как оперируют людей, разве что в кинохронике… На какое-то время он упустил нить разговора, который шел за столом, но когда вслушался, то понял: спорят о молодежи; видимо, рассказ Родыгина о Саше не прошел бесследно, к самому событию прямо не вернулись, но о воспитании заговорили.

— Все дело в отсутствии идеала, — категорично заявила Леля; она хмурила лоб, и, как всегда во время споров, в голосе появились назидательные нотки. — Но чтобы выработался идеал, необходимо находиться в центре какой-нибудь важной человеческой деятельности. Если же человек безразличен к проблемам и явлениям социальной жизни, начинает властвовать стихия… Эмоциональные порывы. А это всегда опасно, очень опасно…

Леля говорила долго, и Юрий Петрович видел скуку на лице Настеньки. Наверное, она ничего не понимала из того, что говорила Леля, и Родыгин не очень понимал. «Ну зачем она, — смущаясь за Лелю, думал Юрий Петрович и вдруг вздрогнул от внезапной догадки: — Она о детях… А у нас? Почему у нас нет детей?..» Странно, что эта мысль только сейчас возникла у него… Прежде он считал вполне естественным, что они с Лелей до сих пор не обзавелись ребенком, — было некогда в полном смысле этого слова. Так дорог был каждый день, каждый час, что отдать этому год казалось невероятным. И все же… Размышляя об этом, Юрий Петрович не заметил, как Настенька пересела поближе к Леле, они зашептались, видимо, о своих женских, делах. Тогда и Родыгин подвинулся ближе к Юрию Петровичу.

— Есть новости, — проговорил он, торопливо затягиваясь сигаретой. Со смуглого лица его слетела беспечность, в карих глазах пряталась усмешка. Юрий Петрович знал: когда Родыгин вот так собирался, а глаза и голос оставались веселыми, то за этим крылось нечто его всерьез встревожившее, и потому с особым вниманием повернулся к Родыгину.

— Новости? Какие? Где?

— В объединении, Юрий Петрович… в объединении. Приходько на пенсию наконец проводили. Хорошо проводили. С почестями, подарками. Да ведь и то сказать: человек столько лет в промышленности. В войну-то как знаменито работал! Не его вина, что отстал. Последние три года, можно сказать, из болезней не вылезал. Крепкий мужик, а вот поди же ты, расплакался… Да так, что я и сам слезу пустил…

— Ты что же, там был? — машинально спросил Юрий Петрович, думая о другом… «Приходько на пенсию… Как и говорил Николай Васильевич. Значит…» Он с нетерпением ждал продолжения рассказа… Родыгин загасил быстро сгоревшую сигарету, взял новую, но заело с зажигалкой, и он никак не мог прикурить… «Да прикурит ли он когда-нибудь свою сигарету?»

— Конечно, был, — кивнул Родыгин. — И на банкете посидел. Директора собрались.

— А что же… кого-нибудь уж назначили? — весь внутренне напрягшись, но стараясь не показать этого, спросил Юрий Петрович.

— Ну, сам знаешь: свято место пусто не бывает.

— И кого же? — Ему казалось, что Родыгин намеренно долго тянет с ответом.

— Бортова Степана Ильича… Директора Каменского завода. Ты его знаешь. Он года на два раньше тебя институт окончил.

Бортова Полукаров знал, встречал в министерстве, хотя всерьез ни разу не поговорил, а надо было бы, потому что слышал: Каменский завод в последние годы круто пошел вверх. Да, да, Бортов — прекрасный директор и молод еще. Но ведь и Лебедневский завод — передовое предприятие, теперь он все заметнее да заметнее, о нем много пишут и говорят. Вот оно что случилось, пока он лежал в больнице!.. Если бы тогда сразу в министерстве дал согласие… Чепуха! Если бы очень хотели, подождали бы, пока он выйдет из больницы. Авария тут ни при чем. Выбрали Бортова, а не его. Почему?

Может быть, Родыгин сумел прочесть в глазах Полукарова этот вопрос, а может, заранее решил ничего не таить от Юрия Петровича и с этим пришел в больницу, потому и сказал неожиданно просто:

— Там ведь и ты, Юрий Петрович, в кандидатах был.

— Откуда знаешь?

— Министр мне звонил, — произнес он так, словно речь шла о чем-то будничном. — Характеристику запрашивал.

Вот тут-то вмешалась Леля:

— Конечно же вы поддержали Юрия Петровича?

Родыгин взглянул на нее и, сжав сильной ладонью смуглые щеки, словно стараясь этим жестом скрыть усмешку, ответил:

— Ну уж нет! Какой же я, к черту, директор, если главного инженера вот так запросто отдам. Главные нынче в бо-о-ольшой цене. Нет, конечно, не поддержал. Нам еще работать и работать вместе… Или считаете, я неправ? — Он открыто посмотрел сначала на Лелю, потом на Юрия Петровича.

— Ах вы хитрец! — погрозила пальцем Родыгину Леля. — Конечно, конечно… Не пустить — это же лучшая характеристика!

Юрий Петрович поежился, но тут же напомнил себе: она ничего не знает, он не успел рассказать ей о разговоре с Николаем Васильевичем… Родыгин все еще продолжал смотреть на него, словно ждал ответа. Но что мог ответить Юрий Петрович? Меньше всего он ожидал, что во всю эту историю вмешается Родыгин и так повернет дело.

— Могу привести резоны, какие и министру привел, — сказал Родыгин. — Считаю, Юрию Петровичу идти в главные инженеры объединения рано. Во-первых, — он загнул указательный палец, — основная работа в министерстве — с людьми. Надо все о них знать, кто какой и что за ним. А ты, Юрий Петрович, прости, этого не любишь, да и не умеешь. Так?.. Тут, на заводе, я могу тебя прикрыть, а там некому будет. Во-вторых, — он загнул второй палец, — мы с тобой начали дело и бросать его на полпути, негоже. Вот и все резоны. Два, — он поглядел на загнутые пальцы. — Немного. Но зато крепкие. Так что будем работать, — твердо, как приказ, произнес он.

Все взбунтовалось в Юрии Петровиче, ему захотелось вдруг резко оборвать Родыгина: по какому праву тот дает оценки его работе, вмешивается в его судьбу, а сейчас вот приказывает?!. «Люди, люди… Это демагогия! Мне хватает и своих дел. Я инженер, а не педагог!» Да он сам способен и оценить свои действия и принимать решения… До сих пор он считал, что может направлять Родыгина и тот подвластен ему…

— Мне это не нравится, — сухо возразил Юрий Петрович.

— Что? — В карих глазах Родыгина возникла насмешка; он выждал, не скажет ли еще чего-нибудь Юрий Петрович, и решил уточнить: — Что придется работать?

Это сказано было так, что все всколыхнувшееся в Юрии Петровиче: его обида, раздражение, желание вновь переломить этого человека, — все словно наткнулось на твердую стену. Юрий Петрович сразу ощутил: перед ним сидел не тот Родыгин, которого он знал прежде, этот крепче, сильнее, его не сдвинуть, не обойти.

«Вот он каков!» — ахнул Юрий Петрович. Тут же понял: да Родыгин всегда был таким, просто прежде не выставлял перед ним своей силы и воли, прежде этого не требовалось, а вот сейчас пришла пора… «Я и его-то не разглядел», — кольнуло Юрия Петровича… С того самого дня, когда он пришел к Родыгину после бессонной ночи с докладом о переустройстве завода, Юрий Петрович воспринимал Родыгина как человека, который обязан ему своим спасением, и это давало ему уверенность. Да, Родыгин принимал разработки и мысли Юрия Петровича, старался обеспечить им как можно более короткий путь в производство. Но ведь это нужно было прежде всего заводу, которым командовал Родыгин! И Юрий Петрович как бы заново теперь увидел этого человека — высокого, с легкой походкой, всегда хорошо одетого, с приветливым смуглым лицом, живыми карими глазами, яркой улыбкой. Он и прежде завидовал той легкости, с какой Родыгин сближался с людьми, без особых натуг добиваясь в министерстве дефицитных приборов и оборудования, нужного для задуманных Юрием Петровичем планов. Завидовал, считая это природным даром, которым сам он, Юрий Петрович, обделен. Но в глубине души все-таки не мог не чувствовать своего над ним превосходства… А сейчас обнаружилось: это лишь домыслы Юрия Петровича. Родыгин сам по себе, он крепче и шире. Полукаров заставил себя улыбнуться:

— Конечно же будем работать.

И сразу решил себя успокоить: ничего, на заводе и впрямь много дел. Надо завершить эксперимент, получить настоящие результаты, защитить докторскую. Это вполне реально. А главный инженер завода плюс доктор наук… Ого как!

Эти мысли его приободрили. Занятый ими, Юрий Петрович не заметил, как отворилась дверь и в ординаторскую вошел главный врач. Он не подошел к столу, а с порога молча разглядывал сидящих. Под его взглядом Юрий Петрович невольно поежился, да и остальные растерянно примолкли. А тот все так же молча и хмуро подошел и сам налил себе коньяку. Залпом, как водку, выпил, и только тут Юрий Петрович заметил, что он неестественно бледен. Не присаживаясь, главный врач еще раз медленно и пристально осмотрел обращенные к нему лица и, задержав угольный взгляд на Юрии Петровиче, произнес с брезгливой неприязнью:

— Умер… ваш шофер, Юрий Петрович. Умер! — и быстрыми шагами вышел из комнаты.

Юрий Петрович растерянно огляделся. Родыгин сидел неподвижно, Настенька припала плечом к нему, словно ища защиты, и только Леля старалась чем-то занять руки; достала из пачки сигарету и нервно чиркала спичкой. Ноздри ее тонкого носа раздулись… «Умер», — повторил про себя Юрий Петрович. «Да как же это так?» Он словно чувствовал на себе взгляды людей, ожидающих от него каких-то действий, и потому старался сжаться в комок, не смотреть ни на кого, хотя укрыться было нельзя, и от этого сделалось совсем тоскливо.

— Та-а-а-ак, — задумчиво протянул Родыгин. — Нехорошо как… Скверно! Мы здесь, а он там… Я не знал…

Юрий Петрович снова поднял голову и обнаружил: никто на него не смотрит, кроме Лели.

— Тебе плохо? — участливо спросила она.

Он не ответил. Родыгин поднялся, но Настенька уцепилась за его руку, пробормотала:

— Обожди. Страшно…

— Надо идти, — он обнял ее за плечи. — Надо.

Он говорил мягко, словно с ребенком, и она покорно поднялась, и они вместе вышли.

Леля сидела и курила, быстро и жадно затягивалась, и видно было по всему, что она лихорадочно что-то обдумывает, потом, с силой ткнув сигарету в блюдечко, повернулась к Юрию Петровичу:

— Ты посиди, я сейчас, — и почти бегом бросилась к двери.

Так он остался один перед разоренным именинным столом, и ему был резко, до тошноты, неприятен вид недоеденной пищи. Захотелось пить, он налил себе боржоми и прямо со стаканом подошел к окну. Был тихий, солнечный день… «Вот и все», — пробормотал он и тут же вспомнил, где прочел эти слова. Это было в день десятой годовщины смерти отца, когда они все, мать и старые друзья их семьи, собрались на Новодевичьем и стояли под мелким дождем, отдавая дань умершему, а потом шли дорожкой между могил, и он увидел серый кубический памятник, а на нем фотографию женщины. Молодое лицо, со складками страданий у губ, и печальные, но просветленные этой печалью глаза. А под этой фотографией была выбита по камню лаконичная надпись: «Вот и все». Ему стало не по себе — слишком уж многое вбирала эта фраза, словно черта, подводящая итог тревогам, суете и страданиям… «Да, да, — размышлял он тогда, — вырваться из обыденности и обратиться к самому себе можно, лишь заглянув в глаза смерти». Там, на Новодевичьем, мысли эти успокаивали, они были созвучны всему тому, что происходило: мыслям об отце, мелкому дождю над могилами, движению людей по влажной дорожке, но сейчас, припомнив все это, Юрий Петрович почувствовал раздражение… «Слюнтяйство все это, слюнтяйство».

Он поднялся. Окно выходило во двор. Справа, рядом с длинными садовыми скамейками, были посажены кусты сирени, листья на них уж подросли, затянув зеленью вершинки ветвей. Юрий Петрович перевел взгляд влево: от подъезда к машине, что стояла неподалеку, шли Родыгин и Настенька. Они шли медленно и вели под руки невысокую беременную женщину… Родыгин осторожно отворил дверцу, Настенька помогла женщине сесть, потом села сама, и тотчас машина тронулась… Юрий Петрович смотрел, как она движется к больничным воротам, и у него опять заныла душа… «Работать, — уговаривал он самого себя. — Только тогда все снова станет на свое место».

«Работать… Работать», — повторял он как заклинание, но чувствовал, что сегодня ему не удастся вернуться в привычно-спокойное состояние душевного комфорта.

…У дверей своей палаты он остановился в нерешительности: ему не хотелось встречаться ни с Иваном Алексеевичем, ни со Звягинцевым…

Иван Алексеевич, очень бледный, сидел на своей койке. Он был без очков, и не защищенные ими глаза казались совсем беспомощными. Звягинцев хмуро отвернулся к окну. Юрий Петрович сел на свою койку.

«Что это они? — подумал он. — Они же его не знали…» И тут же, словно где-то в глубине этого вопроса, возник иной: «А я разве знал?» Что знал? Имя. Фамилию. Характер. Но то, чем жил этот человек, было неизвестно Юрию Петровичу. И этого уже не поправишь.

В палату влетела Леля, крикнула:

— Вот ты где! А я тебя по всей больнице ищу. Ты сегодня же переезжаешь в заводскую. В отдельную палату. Я обо всем договорилась. Будем собираться. — Леля шагнула к кровати.

— Да замолчи ты! — внезапно рявкнул Юрий Петрович, чувствуя, как перекосилось у него лицо; он никогда не кричал на Лелю, он не умел этого делать, а сейчас крик почти разодрал ему гортань… Леля отшатнулась, но тут же взяла себя в руки и сказала то единственное, что можно было от нее ожидать:

— Боже мой, как у тебя расшатались нервы!..

Ее рука ласково коснулась его лба, и ему захотелось уткнуться ей в плечо и по-мальчишески расплакаться…

В то лето долго не было погоды: шли и шли дожди, дули холодные ветры, и даже в середине июля зелень по обочинам дорог и листья на деревьях были яркими, как весной. Но вот выдался жаркий день и сразу накалил воздух, сделав его парным. Влажное тепло продержалось всю ночь, и утром, когда Юрий Петрович выехал из Лебеднева в Москву, тоже парило. Они ехали уже около двух часов. За рулем сидел новый шофер Полукарова — Сергей, широкоплечий, стеснительный, только что демобилизовавшийся парень с загорелыми руками и не успевшим еще набрать гражданского шику послеармейским бобриком…

Машина внезапно резко сбросила скорость, и Сергей, поймав взгляд Юрия Петровича, обращенный в его сторону, смущенно объяснил:

— Место тут такое… Говорят, магнит в земле, как ни жми…

Юрий Петрович не ответил.

Прошло минут десять, и красная черта спидометра медленно, но неуклонно стала сдвигаться вправо, пока не достигла полукаровских ста двадцати.

СТАРЫЕ ДОЛГИ

Повесть третья

1

В четверг, семнадцатого февраля, две женщины, живущие в разных концах Москвы и прежде никогда не встречавшиеся, получили из города Л. телеграммы, содержавшие одинаковый текст:

«Александр Петрович болен просит приехать проститься Катя»…

— Тут езды-то часов шесть. Пораньше выедем, до полудня и привезу тебя. Зачем же поездом?.. Завтра пятница, позвоню Карпухину домой, скажу, что в счет отгула.

Оля не отвечала, укладывала вещи в небольшой чемодан; спорить с Борисом не хотела, понимала — не сумеет сдержаться, и все, что скопилось за два часа после получения телеграммы: беспокойство за Александра Петровича, раздражение перед неизбежной встречей с женщиной, выславшей телеграмму, да и таящееся за всем этим недовольство, что так внезапно разрушался намеченный порядок двух грядущих дней отдыха, — все, все, соединившись воедино, от неосторожного слова Бориса могло вызвать у Оли тот краткий приступ истерики, когда она полностью выходила из-под собственной власти и способна была совершить бог весть что, а потом долго в этом раскаиваться.

Оля взглянула на Бориса, он полулежал на диване; штанина на правой ноге была завернута вверх, обнажая волосатую щиколотку, которую он почесывал всей пятерней, другой рукой оглаживал рыжеватую, небрежно подстриженную бородку, взгляд его блекло-голубых глаз был безмятежен; как только она посмотрела на него, так тут же и поняла: еще мгновение — и сорвется, и, чтоб этого не случилось, поспешно вышла из комнаты.

На тумбочке возле зеркала лежала пачка «ВТ», Оля торопливо достала сигарету. В конце концов, Борис предлагал ей только услугу, хотел облегчить дорогу, а она тотчас накрутила невесть сколько сложностей: мол, как он не понимает, ведь ее зовут к постели умирающего, когда-то любимого ею человека, и Борис явно будет неуместен, но… Назревшая было истерика угасала, Оля сбила пепел с сигареты в небольшую круглую, японской работы пепельницу, стоявшую на тумбочке, и вспомнила: пепельница была здесь, когда она впервые вошла в эту квартиру, да и то, что находилось в прихожей, выглядело по-прежнему, хотя после ухода Александра Петровича Оля делала большой ремонт, многое вынесла в мусорные ящики, но вещи, словно возникая из небытия, возвращались и занимали свои прежние позиции, и прихожая постепенно обрела изначальный вид. Вообще эта трехкомнатная квартира была слишком велика для нее одной. Оле она всегда казалась нелепой с какими-то закутками, кладовками, куда не заглядывали годами, — дом был еще довоенной постройки; Оля несколько раз думала об обмене, но ее тут же брал страх перед множеством, как ей казалось, формальностей, которые надо было выполнить, чтобы найти нужный вариант.

Оля постояла с минуту в прихожей и двинулась на кухню. «Надо сварить кофе… Лучше всего кофе».

Кофеварка всегда была наготове, и едва Оля поставила ее на огонь, как услышала шаркающие шаги Бориса, он двигался в шлепанцах неторопливой походкой, и чем ближе становились его шаги, тем спокойнее делалась Оля. Она не оглянулась, когда Борис вошел на кухню, не оглянулась и когда подошел к ней вплотную, просунул теплые, с толстыми пальцами руки под мышки и, склонившись, пощекотал бородой ее щеку.

— Ну, если ты так хочешь, — мурлыкающим голосом произнес он, — я отвезу тебя на вокзал. Есть поезд в двадцать один ноль-ноль — я только что узнавал.

Тут же она поняла, что вовсе и не хочет этого, не хочет всю ночь ворочаться на жесткой вагонной полке, слушать стук металла, идущий из глубины вагона, а потом отыскивать в холодном Л. квартиру Александра Петровича, — ведь ей даже не удосужились сообщить его адрес. Нет, нет, ничего этого она не хочет, уж лучше будет по-иному: она поедет туда с Борисом, он добьется номера в гостинице, да и будет надежной охраной хотя бы от той женщины, что сейчас находится рядом с Александром Петровичем, ведь еще и неизвестно, как они увидятся, может быть, та захочет отплатить Оле за их первую встречу.

— Нет, — сказала она Борису. — Мы поедем вместе. Иди звони своему Карпухину…

Надежде Николаевне телеграмму подал муж, когда она вернулась с работы, подал раскрытой и спросил:

— Кто этот Александр Петрович?

Она уловила в его словах ревнивое беспокойство и усмехнулась: он ревновал ее с того дня, как они поженились, поначалу его приступы ревности утомляли ее, потом она к ним привыкла, теперь же они были редки, и, когда в его словах пробивался даже робкий намек на ревность, Надежда Николаевна бывала довольна… Но едва прочла телеграмму, как испугалась.

— Боже мой! — воскликнула она.

— Да кто это? — опять спросил Трофим.

— Как «кто»? — растерянно проговорила она. — Первый мой муж, ты что, забыл?

— Да я его и в глаза-то никогда не видел… — ворчливо проговорил Трофим.

Она удивленно посмотрела на него, но тут же сообразила, что Трофим говорит правду, он и в самом деле никогда не видел Александра Петровича, даже в те тяжкие дни, двадцать семь лет назад, когда она перебралась с годовалым Димкой в холодную каморку Трофима на глухой окраине заводского поселка… Все-таки нелепо получилось, что Трофим, вырастивший и воспитавший Димку, никогда не видел его отца, но зато если она и знала что-то о своем первом муже, то только благодаря тому, что рядом с ней рос его сын: Александр Петрович это понимал всегда, присылал деньги, она получала их тайно от Трофима, потому что тот наложил жесткий запрет на всякое общение ее с бывшим мужем, и письма от Александра Петровича она тоже получала и отвечала на них, описывая, что произошло нового в жизни Димки. Сам же Александр Петрович твердо держал данное им слово: не делать попыток встречаться с сыном; хотя сейчас это уже и не имело серьезного значения, потому что Димка теперь сам стал отцом, и Надежде Николаевне приходилось по воскресным дням забирать к себе трехлетнего внука.

— Конечно, конечно, ты не видел, — согласилась Надежда Николаевна, отвечая мужу. — Но имя-то знал…

— Да не догадался как-то, — смутился Трофим.

Разговор этот происходил на кухне; Надежда Николаевна как вошла, так и положила туго набитую авоську на пол и теперь Трофим, морщась от радикулитной боли в спине, стал вытаскивать из авоськи бутылки с молоком и кефиром, свертки с продуктами и складывать их в холодильник. Надежда Николаевна смотрела, как все это он старательно делает, и за этим старанием угадала внутреннюю напряженность, — всегда так: когда случалось нечто необычное, Трофим прятал взволнованность за спокойствием и его узкое лицо с полными губами и мягкими добрыми чертами становилось строгим и отчужденным.

Она долго молчала, и он сказал первым:

— А ведь тебе надо ехать, Надя…

Вот об этом она еще не успела подумать, потому что восприняла только первую часть телеграммы, где сообщалось, что Александр Петрович болен, и сейчас, вновь взглянув на бланк, осознала страшный смысл известия: «Как же так? Быть этого не может…» Она не видела Александра Петровича целую жизнь, не представляла, как он сейчас выглядит, и потому не воспринимала его конкретно; он был для нее дорогим воспоминанием, как звезда в утреннем небе или же что-то в этом роде, существующее всегда, но за пределами видимого. И вот эта телеграмма обращала его существование в реальность и четко предупреждала: А л е к с а н д р  П е т р о в и ч  м о ж е т  у м е р е т ь.

— Да, да, — поспешно отозвалась она, — ехать надо. Узнай, пожалуйста, когда поезд.

Телефон стоял тут же на кухне, Трофим деловито набрал номер справочной и, проделав так несколько раз, наконец получил ответ — один из поездов в Л. отправляется в девять вечера.

— Я тебя провожу, — сказал он. — Вот поужинаем, и провожу.

— А с билетом-то как? — забеспокоилась она.

— Уладим, — ответил он, и она тут же стала прикидывать, кого бы из коллег попросить подменить ее на дежурстве; Трофим взглянул на нее нездоровыми, с желтизной глазами и проговорил со строгой ноткой:

— Только уж ты там, Надя, смотри…

Но она так и не вникла, какой смысл вкладывал он в эти слова, о чем хотел предостеречь…

Они ехали часа полтора, по обе стороны шоссе тянулись заснеженные поля в однообразных волнистых изгибах, где местами торчали черные прутики кустарника и жесткие стебли высокой травы; на асфальте впереди машины поземка закручивала в кольца сыпучий снег, и, словно пугаясь надвигавшихся колес, снег этот стремительно скатывался в придорожные канавы; это движение повторялось вновь и вновь и, лишенное внезапности, становилось утомительным. Оля не видела, как поднялось солнце и повисло в блекло-сером небе расплывчатым кругом с бледно-оранжевым ободком по краям и почти белым высвеченным ядром по центру. Она задремала, угревшись в машине после бессонной ночи, и только сейчас, поежившись в шубке, очнулась, взглянула на безмятежное лицо Бориса, обращенное на дорогу, он не повернулся к ней, — стало быть, не заметил ее пробуждения, — и когда увидела эти снежные поля, зябкие прутики кустов, ощутила холод и ветер за пределами теплого салона машины, то содрогнулась и подумала: «А зачем я еду?.. Зачем мне это нужно?..» Ни вчера вечером, ни ночью в ней не возникал этот вопрос; как только она получила телеграмму, так сразу и решила ехать и затем уже не колебалась, но сейчас, при свете утра, словно пришло отрезвление: «Зачем?»

В ней ведь не уменьшилась обида, какую нанес ей Александр Петрович пять лет назад. Нет, обида не уменьшилась, просто после появления Бориса она приглохла, но все равно порой напоминала о себе и вызывала всплески злости; да, наверное, Оля никогда и не забудет того утра, когда Александр Петрович заявился к ней в комнату в распахнутой белой рубахе, обнажавшей широкую загорелую грудь; и, как только она его увидела, всего сразу, в его могучем объеме — от широких лапищ до узеньких белых полосок возле насмешливых глаз, — он не любил носить солнцезащитные очки, — то сразу потянула к нему руки. За пять лет их жизни она так и не привыкла к Александру Петровичу, не успокоилась, и каждое появление его было для нее радостью, но в тот день, как ей казалось потом — а может быть, так и на самом деле было, — она встретила его с особой остротой, и ей захотелось обхватить его крепкую загорелую грудь. Но… Александр Петрович отвел ее руки. Господи, как же бывают беспощадны мужики! Он не нашел другого времени, чтоб сообщить: встретил другую и ничего не может поделать, должен уйти к ней…

Черт бы побрал его откровенность, и это застенчивое поглаживание щеки ладонью, и его мягкий голос: «Ты должна понять…» Что она должна понять?! Она ничего не могла понять, не способна была и только выла по ночам, в полном смысле этого слова, выла в голос, изредка пытаясь зажать себе рот скомканной простыней, а утром понимала: еще немного — и угодит в психиатричку. На работе от нее все шарахались, так она опала лицом и телом, приходила в лабораторию и заставляла себя работать не разгибая спины. Она не слышала ничего происходящего вокруг, полностью растворяясь в работе, подчиняя ей каждую клеточку своего тела, и самым тягостным было оторваться от дел, потому что дома, куда она добиралась поздно, ждало ее безумие. Снотворное не помогало, оно только загоняло в краткий дурман; Оля освобождалась от него где-то посреди ночи, и тогда ей начинало казаться — звонит телефон, она ставила аппарат прямо в постель рядом с подушкой, и если ей удавалось заснуть, то потом пугалась: а не проспала ли звонка? Все надежды ее сейчас сошлись на этом телефонном аппарате, она почему-то уверила себя, что Александр Петрович обязательно позвонит. Что это должен быть за звонок, она не представляла, новее равно ждала. Однако ей в эти дни все перестали звонить, даже старые знакомые, обычно отнимавшие так много времени телефонными разговорами, и все же эта черная трубка была как щель в открытый мир, простиравшийся за пределами ее одинокой квартиры.

Самыми страшными теперь были дни, которые прежде Оля так любила и ждала, — суббота и воскресенье, их нечем было заполнить. Сперва она брала на эти дни работу домой, но трудиться в одиночестве оказалось не так-то легко: Оля обнаружила, что та работа, которую выполняла в лаборатории с такой яростью, возможна только на людях, одним своим присутствием они поощряли ее, не давая расслабиться, а в одиночестве не хватало сил обуздать себя, и когда поняла это, то и затеяла тот большой ремонт квартиры, его давно было пора сделать, да все не хотелось тратить времени.

Ремонт ее спас на какую-то пору: приходили в квартиру люди, красили, клеили обои, переставляли мебель, она им помогала, варила еду, ела вместе с ними, слушала бесхитростные рассказы о жизни, но вскоре ремонт был закончен, вещи расставлены на свои места. Оля проснулась в субботнее утро от острого приступа желания, тело помимо воли само ощущало руки Александра Петровича, его дыхание, и она чуть снова не завыла в голос, вскочила с постели и с трезвой ясностью решила: «Я найду их… Его и ее…»

Теперь эта мысль не оставляла и руководила всеми поступками; Оля села за телефон и стала названивать друзьям Александра Петровича, двое из них вежливо открестились, сказав, что не знают не ведают, где он живет, хотя она чувствовала по их суетливым ответам: все им известно; третий же простодушно проговорился, он был человеком деловым, — видимо, решив, что у Оли какое-то неотложное дело к Александру Петровичу, не только продиктовал адрес, где снимал квартиру ее бывший муж, но и подробно объяснил, как туда доехать.

Оля постаралась выспаться, утром сделала зарядку, потом долго перед зеркалом приводила в порядок лицо; она собиралась не спеша, продумывая каждую деталь одежды, вспоминая, что больше всего Александр Петрович любил на ней. Ехать надо было до станции метро «Профсоюзная», а там автобусом в сторону Севастопольского проспекта. Дорогой она пыталась представить встречу с Александром Петровичем, холодно прикидывая всевозможные варианты, но вскоре поняла: занятие это бесполезное и лучше всего отдаться воле случая, тем более что она так и не сумела придумать повод, чтобы объяснить Александру Петровичу, для чего совершила этот выезд.

Только сойдя с автобуса на нужной остановке, Оля обнаружила, что над Москвой стоит задумчивое золотистое утро поздней осени, все было прозрачно вокруг и четко в звонком воздухе: и хрупкие деревья с увядшей листвой, и белые стены домов, и полуразрушенная, без купола церквушка, подле которой росли огромные, старые лопухи; церквушка эта среди однообразной новизны домов казалась необходимой, она вжилась в пейзаж, стала его частью, и под тихим солнцем ее кирпичные стены не выглядели сиротливыми. Осмотрев местность, Оля смело пошла к дому-башне, на стене которого ярко выделялась написанная черной краской девятка.

Квартира, которая нужна была Оле, оказалась на третьем этаже, она остановилась возле двери и сразу же услышала раскатистый смех Александра Петровича; возникшее было колебание отлетело, и Оля решительно нажала кнопку звонка и опять услышала голос Александра Петровича: «Катюша, открой-ка!»

Это повеление дало возможность Оле подготовиться, она теперь знала: откроет женщина — и постаралась обрести надменный вид.

Дверь и вправду открыла женщина, Оля сумела единым взглядом охватить ее всю, отметив про себя и подробности: перед ней стояла новая жена Александра Петровича, невысокая, в очках, с пристальным, изучающим взглядом полуприщуренных глаз, одетая в брючки и свободную алую кофту с короткими рукавами, одежда эта легко обтекала ее стройную фигуру, ничего броского, запоминающегося не было в этой женщине… Она, видимо, догадалась, кто перед ней, потому и не спросила: «Вам кого?» — а может быть, Оля и не дала ей возможности задать этот вопрос, сразу шагнув через порог, потому что тут же увидела Александра Петровича.

В небольшой квартирке был коридорчик шага в три, который упирался в кухню, и там-то у стола стоял Александр Петрович, он был в купальном халате и что-то смачно жевал. Он не удивился появлению Оли, лишь вскинул руки, в одной из которых был зажат ломоть хлеба, а в другой надкусанный огурец, и расхохотался: «А! Ну, проходи!»

И она пошла на его зов, теперь уже ничего не замечая, кроме него. Волосы Александра Петровича были мокры и отливали антрацитовой синевой, глаза блестели.

— Ну прямо к завтраку подоспела! — Он взмахнул руками над столом, как дирижер, и пригласил: — Прошу, садись! Катюша, подай-ка прибор!

Тотчас перед Олей на столе появились тарелка, вилка и нож и за спиной участливый голос пропел:

— Садитесь, пожалуйста…

Оля, не способная осмыслить происходящего, опустилась на табуретку и увидела перед собой накрытый стол: лоснящиеся крупные помидоры, стрелки лука с белыми головками, рассыпчатый картофель, розовые ломтики соленой рыбы и среди всего этого великолепия — бутылка «гурджаани». Не спрашивая разрешения Оли, Александр Петрович налил ей вина в стакан, и в это мгновение она почему-то отчетливо вспомнила, как выезжала с ним впервые на рыбалку в компании его министерских друзей на озеро Селигер, как они долго в ночи плыли моторками к острову, а потом в теплом тумане рыбачили, а как рассвело, ели у костра горячую уху, и Александр Петрович стоял на коленях перед миской, чумазый от золы, пил водку из жестяной кружки, хлебал уху, яростно чавкая; Оля прежде терпеть не могла, когда люди чавкали, но ей нравилось, как делал это Александр Петрович, — вот какое воспоминание воскресила память там, за кухонным столом, потом оно прочно слилось с этим осенним днем, много раз за последние пять лет снова возникало в Оле, но чумазое лицо Александра Петровича виделось теперь за горкой аккуратно сложенных помидоров, на фоне солнечного окна с чистенькой занавеской…

Он налил вина Кате, потом себе и, поставив бутылку, сказал Оле:

— Положи себе что хочешь и давайте выпьем…

Тут и случилось с ней то, чего она от себя никак не ожидала, — она смертельно захотела есть, другого слова и не подберешь, потому что ощутила: если сейчас же не съест чего-нибудь, то тут же и умрет. Она не завтракала сегодня, да и вчера почти ничего не ела, за заботами своими забыв о еде, и теперь жадно, так что от нетерпения задрожали кончики пальцев, потянулась к рыбе и картошке.

Это потом она вспоминала свои действия со стыдом, всячески казня себя за них, а тогда испытала истинное наслаждение от еды, чувствуя блаженство от вкуса рыбы, картошки, хруста лука на зубах. Так она ела некоторое время молча, пока не почувствовала на себе взгляд Кати. Та сидела справа от Оли, и когда Оля вскинула голову, то и увидела увеличенные стеклами очков узкие глаза, в которых стояла неприкрытая жалость, — так сострадают больному или обиженному ребенку, сострадают со стороны, и стоило Оле перехватить этот взгляд, как она словно бы переместилась из одного мира, ирреального, который чудом сумел создать Александр Петрович, в жесткую и беспощадную действительность. Кусок застрял у Оли в горле, она с трудом проглотила его и, зло глядя в увеличенные стеклами глаза, сказала:

— Ты зачем это сделала? Зачем увела его от меня?..

Катя молчала, сострадание не исчезло из ее взгляда, оно будто застыло в темных зрачках; и, более не владея собой, Оля влепила в этот взгляд никогда прежде не произносимое ею слово:

— Стерва!

Влепила с удовольствием и увидела со злой радостью, как слово это попало в цель.

— Ого! — воскликнул по ту сторону стола Александр Петрович и выпрямился. — Ты для этого пришла сюда?

Но Оля уж ничего больше не могла вынести и, вскочив, кинулась к двери…

Только когда она шла по-воскресному тихим двором, с тусклым блеском осенних деревьев и увядших трав, мимо старенькой, без купола церквушки, ощутила в себе пустоту, словно освободилась от тяжкого бремени, правда, пустота эта была неуютна, даже мрачна, и в ней ничего не существовало, кроме полного бессилия, и, может быть, поэтому Оля не могла даже плакать. Позднее она по-разному оценивала тот день: и сожалела о сделанном, и презирала себя, а порой торжествовала: «Так и надо было, а как же иначе!» — и стыдилась, но главное произошло: с того самого дня в ней зародилась злая обида на Александра Петровича, до этого ее не существовало, было другое — беспросветная тоска, горечь утраты, но только не обида, а теперь она возникла, и Оля со странным наслаждением пестовала ее в себе, вызывая этим самым отвращение к Александру Петровичу. Лента словно разматывалась в обратную сторону: Оля копалась в прошлом, стараясь как можно больше найти неприятного в Александре Петровиче. Все то, что прежде ей нравилось в нем: бурные переходы из одного состояния в другое, когда он мог внезапно из задумчивости впасть в бесшабашное веселье, а посреди веселья вспылить и начать сводить с кем-то счеты, — все это сейчас выглядело в глазах Оли вздорным, и она осуждала Александра Петровича за его нрав. Она припомнила, что он бывал непомерно щедр в крупных расходах, но вдруг мелочился, расплачиваясь в такси или столовой, требуя сдачи копейка в копейку, — и за это презирала его. Даже то, что он оставил ее в большой трехкомнатной квартире, перегруженной вещами, часть из которых она прежде и не видела никогда, тоже вписала ему в строку, как попытку унизить ее подачками. Оля так тщательно взращивала в себе обиду, что даже появление Бориса не сумело избавить ее от этой обиды…

Теперь, когда она очнулась в машине при белом свете февральского утра, тоже ощутила тот привычный металлический привкус злости. Тогда-то и возник жесткий вопрос: «Зачем?» Но на него сразу же нашелся ответ в словах телеграммы: «просит приехать проститься», они означали, что Александр Петрович пришел к тому пределу, за которым уже нет ничего, и ничего не будет, и быть не может. А перед этим любые счеты становятся ничтожными… И, подумав так, Оля прижалась щекой к мягкому плечу Бориса.

— А-а-а, проснулась, — весело проговорил он. — А я смотрю, угрелась, так сладко спишь…

— Ужасно кофе хочется, — простонала Оля.

Они проезжали деревней, дома тянулись длинным рядом, обращенные молчаливыми окнами на дорогу. Борис окинул их взглядом, сказал безнадежно:

— Теперь только на месте.

— Могли бы и в термос взять, — сказала Оля.

Вагон был неуютный и холодный, Надежда Николаевна оказалась в купе одна: этот крымский поезд не пользовался в феврале успехом, даже те, кто ехал в город Л., старались отбыть из Москвы в более поздний час, а то этим поездом они попадали на свою станцию в начале шестого утра, когда еще было мало городского транспорта, — Надежда Николаевна узнала все это от проводницы, низенькой полной женщины с мясистыми щеками и карими глазами, когда они сидели вдвоем, пили крепкий чай и Надежда Николаевна угощала проводницу припасенными из дому бутербродами. Это было похоже на чаепитие в ночное дежурство: после того, как утихомирятся больные по палатам, сестры шли к Надежде Николаевне и выкладывали ей свои интимные дела. К этим ночным радениям она давным-давно привыкла, но однажды, к удивлению, узнала, что слывет среди сестер как наиболее мудрая советница в любовных перипетиях; если кто-нибудь из девушек попадал в «тупиковое положение», то ей так и советовали: «Ты сходи к Надежде Николаевне, чайку попей». Все это поначалу всерьез смутило ее, потому что на протяжении двадцати семи лет жизни с Трофимом она оставалась ему верной и конечно же была неопытна в любовных делах; потом эта слава стала ее веселить, и Надежда Николаевна подумала, что, наверное, так и должно быть, потому что издавна известно, что лучший совет, как выпутаться из беды, может дать человек, сам беды не испытавший. Но на этот раз в поезде Надежда Николаевна сама разоткровенничалась, проводница казалась ей женщиной тертой, бывалой, а Надежде Николаевне и нужна была сейчас какая-нибудь опора, хотя бы словесная. С первой минуты проводница умело подчинила весь разговор себе и прежде всего стала выспрашивать Надежду Николаевну:

— А в больничке, извиняюсь, к чему приложение имеете?

— Травматолог я, Антонина Ивановна, — простодушно улыбнулась ей Надежда Николаевна. — После аварий, ну, в общем, после всяких несчастных случаев к нам везут.

— И по пьяному делу?

— Бывает и по пьяному.

— Значит, приварок серьезный имеешь, — убежденно сказала проводница.

— Это почему же? — удивилась Надежда Николаевна.

— Ну как же! Небось кое-кого и прикрыть можешь. Если хорошо попросят. Вот если, скажем, мужики в драке порежутся…

— Нет, не могу, — прервала ее Надежда Николаевна и засмеялась — такого поворота разговора она не ожидала.

И этот ее смех почему-то смутил проводницу, ее мясистые щеки покраснели, и она, отводя глаза, проговорила, словно оправдываясь:

— А что же… все бывает… А ты что, и едешь по медицинским делам?

— Да нет, по своим делам еду, личным… Первый муж зовет — повидаться.

— Что же, у тебя их много было?

— Если двое — много, значит, много…

— Не поладили с первым?

— Давно это было… девчонкой еще. Ушла.

— И я ушла, — неожиданно тяжко вздохнула проводница, и глаза ее сразу стали печальными, — терпела, терпела, да и ушла. Хороший мужик был, да слабый. Закрутили дружки по подворотням, что ни день — бутылка… Маялась, маялась, да и направила. Сначала все возле дома отирался, дочку очень любил. Но я его к ней с запахом не пускала… Потом отвалил и вроде бы пропал. А его другая подобрала, и что думаешь — пить отучила, и он в гору пошел, в мастера выдвинулся. Хорошо с той живет, сын растет… А вот я не совладала… Так теперь и кручусь одна по вагонам… Ох, трудно с ними!.. Сначала думаешь, за горло надо брать, чтоб все, как у людей, ладно было. А сейчас… Сейчас я бы его к себе и прежнего пустила… Это вот только теперь, как тридцатку разменяла, соображать стала: с ними жить — тоже талант иметь надо, а это не каждой дано. Правда, бывает, иной просто повезет, на такого наскочит — ну все вот тебе, все для тебя, но таких везунь мало. И с талантом баб мало.

— Может, еще найдете, — робко сказала Надежда Николаевна.

— Да где их найдешь! Вроде бы и много вокруг, а для тебя — ни одного…

Проводница закручинилась, допила чай, взяла стаканы и ушла, печальная, к себе, а Надежда Николаевна прилегла на полку и стала думать об Александре Петровиче: какой он сейчас? Она пыталась его представить пятидесятипятилетним, больным и не могла, помнила высокого, в добротной офицерской гимнастерке, кудлатого человека — у него всегда стояли дыбом черные волосы, они были так густы, что о них ломались расчески. Был он в ту пору молодым инженером, приехал из Москвы на Верх-Исетский завод, приехал не сам, был послан на два года, чтоб заняться какой-то особой работой, а Надежда Николаевна еще была студенткой, проходила практику в заводской больнице, и там-то ей пришлось вправлять вывих плеча молодому инженеру-москвичу. Что он в ней тогда разглядел? Она и опомниться не успела, как он закружил ее, заманил, а ведь был уже в то время Трофим, но уехал на заработки на Курильские острова, чтобы начинать им не с нуля и не мыкаться в огромном уральском городе, еще не отошедшем от военных невзгод. Город этот гудел заводскими моторами, и в стылые ночи, продутые морозными сквозняками, по улицам шаталась шпана, и бывали случаи, когда бывшие фронтовики, пробыв четыре года под пулями, получали удар бандитского ножа. И этот парень, провожая ее с трамвайной остановки в январский скрипучий от мороза вечер в рваных сапогах — она обомлела, когда увидела, что сбоку над подошвой у него торчит наружу портянка, — тоже мог бы пострадать, если бы не был так ловок. Их было трое, хоть один успел выбросить вперед нож — тотчас отлетел с переломанной рукой, вопя от боли; бил он их страшно, а она оцепенела, прижавшись к каменному цоколю дома, боясь шелохнуться, и только опомнилась, когда он схватил ее за руку, и они побежали, и потом уже в квартире она провела его в свою комнату, и тут увидела, что рукав шинели распорот, на лице царапины, а он смеялся: «Ничего, я ребятишек с завода возьму, мы тут попатрулируем, покончим с этой мразью…»

Она омыла ему лицо и руки, прижгла царапины, и он остался с ней в ту ночь, и ничего она не могла поделать… Трофим был далеко, Трофим зарабатывал деньги на Курилах…

Он поселился у них, и родители ее, тихие люди, оба зубные врачи, поначалу пугались того шума, что он внес в их тесную квартирку в длинном бревенчатом доме со старинными голландками; по утрам — ни свет ни заря — в полный голос орал маршевые песни, фыркая, по пояс умывался холодной водой, потом выскакивал во двор, рубил дрова и не клал их у печи, как делал это отец, а обрушивал с жутким грохотом. И Надежду Николаевну все это веселило, ей было легко с ним, у него не было той тяжелой серьезности к жизни, как у Трофима, он был скор на самые неожиданные решения, но мог и всю ночь напролет просидеть за чертежами. Она знала, его научный руководитель профессор Поповский возлагал на него особые надежды и поэтому-то отправил из Москвы на старый уральский завод, где в войну много сделали нового на прокатных станах, и вот этим новым и занимался Александр Петрович, и дел ему тут хватило на два года…

«Закончу дела, и мы с тобой в столицу двинем!» — радостно обещал он Надежде Николаевне. Весь он был переполнен работой, силой, здоровьем, хоть и ранен был на войне в бедро, но рана эта зажила и не напоминала о себе. Иногда он притаскивал с завода чумазых и таких же веселых, как он, людей, они мылись по очереди под душем и садились за стол, пили в меру, но зато говорили много и громко, пели, не давая заснуть родителям.

Надежда Николаевна забеременела сразу, в первую же их ночь, и в сентябре родила Димку, к тому времени она уже закончила институт и получила направление на травмопункт заводской поликлиники. Трофиму на Курилы о замужестве своем не сообщала, и как только начинала об этом думать, то чувствовала себя распоследним человеком на земле, ее точили угрызения совести, иногда она впадала в панику, ожидая, что Трофим вот-вот может вернуться и ей придется держать перед ним ответ… Ох и слабой, никчемной она была женщиной!

Конечно, все подробности стерлись из памяти, но в тот, пятидесятый год как-то все сошлось вместе, и ее начало трепать страшно, она уже думала, что и не выживет, только вот Димка ее и держал. Сейчас все это можно рассказать в нескольких словах и представить историю, пережитую ею, как обычную. Более того — по нынешним временам, когда семейные дела мало кого так беспокоят, как прежде, даже если они доходят до крайней точки, история Надежды Николаевны и выглядит обычной; во всяком случае, расскажи она ее Димке, он бы только засмеялся: «Ну ты и даешь, мать!» Но Димке она этого не рассказывала, да и вспоминать, что с ней было в тот одна тысяча девятьсот пятидесятый год, она себе не очень позволяла…

А было вот что.

Александр Петрович уехал в Москву, уехал срочно к своему профессору Поповскому с отчетом, и из Москвы сообщил, что вскоре приедет за Надеждой Николаевной и Димкой, но в это время вернулся Трофим с острова Кунашир, где сперва учительствовал, а потом стал директором школы, он заработал на жизнь и заявился к ним в докторскую квартиру. Он был так ошарашен всем происшедшим с Надеждой Николаевной, что, узнав все от нее, ушел сам не свой и пропадал три дня. Надежда Николаевна казнила себя и жалела Трофима — ведь она дала ему слово ждать, а в те послевоенные годы обещания такие еще имели тот особый смысл, который вкладывали в военные стихи и песни, и ничего позорней для женщины не считалось, как нарушить обет ожидания.

Через три дня Трофим снова появился, он был собран, строг и объявил, что все обдумал, взвесил и решил не отступаться от нее, потому что не мыслит дальнейшую жизнь без Надежды Николаевны; он готовился к этой жизни, готовился всерьез, и ничего в себе теперь переиначить не сможет, и пришел забрать ее и Димку к себе. Дело упрощалось тем, что Александр Петрович и Надежда Николаевна не успели расписаться за делами суетной жизни. Надежда Николаевна и нынче не смогла бы точно ответить, что победило тогда в ней: то ли чувство долга перед Трофимом, то ли жалость к нему; одно время ей казалось — она любила его сильно, беззаветно, да вот случилась с ней беда: дала закружить себя такому напористому человеку, как Александр Петрович.

Трофим увез ее в тот же день из родительского дома к себе в барачную каморку, оставив временно Димку на попечении бабушки. Трофим был человеком решительным, и если уж что задумал, то шел в этом до конца. Так и тут: он сразу же повел Надежду Николаевну в загс, оформил с ней брак, и она оказалась перед новой бедой — перед ожиданием Александра Петровича… И тот приехал.

Вечером, проделав с Димкой немалый трамвайный путь на окраину заводского поселка, в каморку ввалилась трясущаяся мать Надежды Николаевны и белыми губами пролепетала, что вернулся из Москвы Александр Петрович. Надежда Николаевна с мольбой посмотрела на Трофима, но тот, видимо, давно для себя все обдумал, как быть в такой ситуации, и сказал:

— Ну, иди… разговаривай.

И она поехала в родительский дом, никем не прикрытая в своей беде. Когда она увидела Александра Петровича, то поняла: он уже все знает; откуда появилось в ней это ощущение — не объяснишь. Александр Петрович сидел за столом, сложив в один кулак пальцы обеих рук, и казался весь отяжелевшим в своей неподвижности. И сказал коротко:

— Рассказывай.

Она говорила быстро, ей чудилось, что тут важны все, даже очень мелкие подробности, она не пыталась оправдываться, только рассказывала, как все было, начиная с отъезда Трофима на Курилы, нет, пожалуй, с того времени, как он вернулся с войны, а может быть, еще раньше — как они жили когда-то на одной улице. Он выслушал, сказал: «Ладно» — и ушел… И вот тут-то она упала на пол и забилась в плаче. Целый месяц ее била горячка… А потом все у нее шло нормально: Трофим и здесь, в городе, стал директором школы, после его выдвинули ни работу в гороно, он защитил кандидатскую, и уж тогда его пригласили в Москву, в министерство. Словом, жизнь у них была нормальная, в которой, впрочем, как и у всех людей, было намешано и печалей и радостей в одной мере…

Так она и не заснула в эту ночь в поезде и, когда на часах стрелки показали пять, поднялась, собрала нехитрые свои вещи и вышла в коридор, чтобы проститься с проводницей. Поезд подошел к станции в четверть шестого, и Надежда Николаевна вышла на перрон, освещенный тусклыми огнями; холодный воздух был влажным, в нем смешался запах гари и талого снега, над вокзалом висели темные клочья тумана, и небо казалось несвежим, загрязненным, в нем не видно было звезд, и перрон тоже выглядел неприбранным. Надежду Николаевну сразу охватило сиротское чувство неуютности. Завидев милиционера, она подошла к нему, спросила, как добраться до нужной ей улицы, и тот объяснил, что автобусы начнут ходить после шести, а ехать ей далеко, за реку. Она пошла на вокзал, чтобы выпить чаю, но, когда подошла к торгующему буфету, за стеклянной витриной которого лежали сморщенные сосиски и ватрушки, из которых выпадал желтый творог, пить чай ей расхотелось и она подумала, что надо бы привести себя в порядок.

Она направилась в женскую туалетную комнату, там, возле ряда умывальных раковин, стояла плотная, как кубышка, тетка с розовым лицом, омывалась холодной водой, по-утиному крякая от удовольствия; завидев подошедшую Надежду Николаевну, вскинула обе руки и крикнула, подмигнув:

— Физкульт-привет!

Надежда Николаевна остановилась подле длинного зеркала, внимательно вгляделась в себя: нет, вид у нее не был усталый, несмотря на бессонницу, и все же ей хотелось быть в лучшей форме, она достала из сумочки гребень и свою косметику.

— Марафет наводим! — бодро воскликнула толстушка, подставляя плечи под кран с холодной водой. — Молодец, подружка! Держать их надо, чтоб не дрыгались…

Она вся лоснилась от избытка оптимизма, и, еще раз взглянув на нее, Надежда Николаевна рассмеялась и тут же обрела уверенность. А еще через полчаса, миновав вокзальное здание, она вышла к остановке автобуса.

Вот так они и ехали, эти две женщины, откликнувшись на призыв больного человека, ехали в дом, где ждала их третья…

2

Вторник пятнадцатого февраля ничего не предвещал необычного в жизни Александра Петровича. Поднялся он около семи утра, хотя лег за полночь, и, пока делал зарядку при открытом окне, припомнил, что его нынче ждет: два события определяли день — директорский прием и прощальный обед с инженерами из ФРГ, которые закончили монтаж прокатного стана. О всех остальных делах, более мелких, он помнить не мог, о них сообщит секретарь. Сейчас же Александр Петрович про себя отметил: не забыть предупредить Катю об обеде, к немцам надо обязательно идти с женой, так принято, да и ему легче — Катя недурно знает немецкий. И едва он подумал об этом, как почувствовал необычную тяжесть в области сердца, его словно наклонило и потянуло в левую сторону, он перестал приседать, вдохнул поглубже, но тяжесть не прошла. И он тут же решил: пожалуй, это из-за ссоры, что затеяла вчера Катя; они никогда еще так не ссорились, ну, бывало, поцапаются, он на нее прикрикнет, и на том конец, а тут похоже было — Катя твердо решила не уступать, и, когда он шмякнул чашку об пол, она свою запустила в стену. «Экая бездарность!» — поморщился он от воспоминаний, так и не закончив зарядки, пошел в ванную, пустил душ сильной струей и встал под него. Вроде бы стало лучше, но все равно странно тянуло с левой стороны, словно на сердце навалили тяжесть, и поэтому трудно было вздохнуть полной грудью.

«Ничего, кофе снимет…»

И когда вошел в кухню, то обнаружил — Кати там нет; обычно она вставала в это время, чтоб накормить его и проводить на завод. Тогда он прошел через гостиную на цыпочках к Катиной комнате, стараясь не скрипнуть дверью, приоткрыл ее; при рассеянном свете уличных фонарей, текущем через занавески, увидел, что Катя спит, а подле нее, разметав ручонки, — Танюша, он так же осторожно закрыл дверь и пошел варить кофе сам.

Когда он вышел из дому, машины у подъезда не увидел; наверное, еще было слишком рано, — Александр Петрович ждать не стал и пошел неторопливо пешком. До завода было далековато — сначала улицей, спускавшейся к реке, потом через большой новый мост, а там мимо леса, который тянулся до самых проходных. Александр Петрович шел некоторое время медленно, вдыхал горьковатый предвесенний воздух, влажный от непрочного снега; вчера он ездил за город, там мело над дорогами и снег казался сухим, жестким, а вот в городе он мягчел, видимо, хватало дыхания домов, чтобы насытить его влагой.

За домами небо просветлело и было грязновато-синим, народу на улице уже было достаточно, а на автобусных и трамвайных остановках темнели большие группы людей. Пока он шел вниз, к мосту, тяжесть на сердце рассосалась, отпустила, и сразу стало легче дышать; он опять вспомнил о вчерашней ссоре с женой, вспомнил, как она с маху влепила чашку в стену, и эта чашка разлетелась в порошок, а ведь покупал он ее в Париже, и на этикетке было написано, что сделана она из небьющегося материала; про эту самую этикетку и вспомнил только сейчас и расхохотался: «Ну, Катя, ну, стрелок!» Надо бы не забыть сказать ей об этом за обедом с немцами… Впрочем, они ведь так вчера и не помирились. Ну уж это чепуха — не дети. И все-таки не надо было идти к Гороховскому домой, посмотрели спектакль — и баста. Но тут вот и подоспела эта женщина, его сразу обожгли ее большие коричневые глаза, чуть продолговатые, как у египтянки, и кожа лица ее была гладкой и смуглой, и темные волосы гладко зачесаны назад; он никогда ее прежде не видел, мог поклясться, что не видел, а то бы запомнил и эту яркую улыбку, и голос мягкий, напевный, словно постоянно скрывающий какой-то ускользающий от слуха особый смысл. Нет, он никогда ее прежде не видел, а она обратилась к нему, как к старому знакомому:

— Что же, Александр Петрович, неужто откажете?.. Не поедете?

И он уж ничего с собой поделать не смог:

— Ну, конечно, конечно… Но только на полчаса — не более

…

Спектакль ему не очень понравился, но он считал театр своим детищем, до его приезда в Л. театр был маленький и размещался в обветшалом доме, Александр Петрович изыскал деньги и помог городу построить отличное здание в современном духе. И когда Катя сказала, что в город приехал ее старый знакомый, еще сравнительно молодой режиссер, он-то и поставил эту пьесу, Александр Петрович стал собираться на премьеру, благо вечер был свободен. Пьесу эту он видел в шестидесятые годы в «Современнике»; тогда они с ребятами буквально силой пробились к кассе, — этот небольшой театрик на площади Маяковского в те годы выдерживал бесконечные осады зрителей. Александр Петрович помнил, с какой жадностью ловил каждое слово актеров, искал в спектакле то, чего, может быть, в нем и не было, однако же находил и радовался своим находкам. Теперь на сцене происходило то же действие, правда, с другими актерами, при других декорациях, но те самые реплики, что прежде встречались бурными аплодисментами, падали сейчас в зал, не вызывая потрясений. И не потому, что пьеса была знакома, — большинство из тех, кто сидел в зале, смотрели ее впервые, — а потому, что слова героев утратили свою остроту. Александр Петрович вдруг понял, что, видимо, и прежде пьеса-то была не очень сильной, иначе бы она так не сумела потускнеть, но в те годы они жадно искали своих кумиров, домысливали за них, многократно увеличивая их значимость для себя, проверяли свое отношение к жизни. А сейчас… Скорее всего Гороховский был из тех фанатиков, кто берег в душе идеалы молодости, — есть люди, которые остаются верными своим кумирам до конца…

Квартиру Гороховскому дали в новом квартале, там же, где жил и Александр Петрович, народу сюда набилось много, и только здесь Александр Петрович сообразил, что женщина с глазами египтянки — жена Гороховского. Когда уже выпили и закусили, все заговорили, как хорош спектакль, как отлично сыграны роли, и Гороховский, худой, высокий, с рыжеватой шевелюрой, в которую вплелись жесткие седые волосы, был гордо застенчив и все поглядывал в сторону Александра Петровича, ожидая, видимо, когда и директор ведущего в городе завода скажет свои слова. Понимая Гороховского, Александр Петрович загадочно молчал, внутренне посмеиваясь, он с аппетитом закусывал и весело поглядывал на женщину, заманившую его сюда, — она сидела рядом… И вот тут-то Гороховский и совершил ошибку: решив, что выпито достаточно и можно быть посвободнее, он подошел к Александру Петровичу, хозяйским, уверенным жестом обнял за плечи жену, притянув ее к себе, и сказал:

— Что же, Александр Петрович, вы все молчите?..

После стольких похвальных слов он был почти уверен в себе и не понимал, что женщина с глазами египтянки в ту минуту принадлежала Александру Петровичу, что он наслаждался плавностью ее движений, улыбкой, голосом, как можно наслаждаться созерцанием картины, пейзажа, и отнимать эту женщину именно в данную минуту у Александра Петровича было нельзя, — вот чего не понял режиссер, иначе бы он повел себя осмотрительней. В Александре Петровиче пробудился боец. Он посмотрел на Гороховского, словно прицеливаясь, и громыхнул раскатистым смешком:

— Так ведь не понравился спектакль!

В комнате установилась тишина, Гороховский отпустил жену, побледнел, и только сейчас стало заметно, что лицо его усыпано мелкими конопушками.

— То есть как? — пробормотал он.

Александр Петрович понимал, что еще может спасти положение, упрекни он режиссера в необычности формы или в неправильном толковании идеи пьесы, и тогда Гороховский покажется себе и другим как бы даже и героем, а Александр Петрович — консерватором…

— Я видел когда-то это в «Современнике» и любил, очень любил, — проговорил Александр Петрович негромко, но все равно голос его целиком заполнил комнату. — Тогда в спектакле все буйствовало, он был задорный, после него хотелось действовать, работать, чего-то добиваться… И актеры-то еще тогда слабенькие были, и декорации… У вас силы покрепче, и все очень верно, но… как простывший чай… А знаете почему?.. В том спектакле было время, а в вашем его нет. И героям вашим только кажется, что они сохранили некие идеалы молодости. На самом деле они ни черта ни сохранили, они только канючат, тоскуют по ним. — Он минуту помедлил, ища завершения мысли, и, найдя его, обрадовался, постарался произнести с большим пафосом: — Не время меняет людей, а их собственное ощущение времени… — И тут же как бы с высот опустился на землю, широко улыбнулся, сказал мягко: — Ну вот. Но я не специалист…

Всеобщее молчание грозило перерасти во всеобщую неловкость, и вот тут Александр Петрович увидел гневное лицо Кати; поднявшись, он взял под руку Гороховского и тихо, с интимной интонацией попросил:

— Нельзя ли музычку? Лучше твист…

— С удовольствием, — покорно согласился Гороховский и, все еще бледный, подошел к магнитофону, поставил кассету, и вправду тут же грянул твист.

Александр Петрович держал Катю во внимании краешком глаза, она еще не успела приблизиться, как он подхватил жену Гороховского; первые секунды женщина с глазами египтянки смотрела на него замороженно, она, очевидно, не могла, как и Гороховский, прийти в себя, но Александр Петрович мило улыбался и словно бы ненароком касался щекой ее смуглой щеки, и постепенно она развеселилась, стала отвечать ему улыбкой. Они отвоевали довольно широкое пространство в комнате, теперь уже танцевали и другие пары, но почти все не сводили с них глаз, он всегда был прекрасным танцором, а твист — его конек, он научился ему в шестидесятые годы. Александр Петрович любил поражать зрителей тренированностью тела, хотя и казался на первый взгляд грузным. Когда танец кончился, им зааплодировали. Катя смотрела непримиримо, кажется, она разгадала его…

Шли домой молча, он что-то напевал, Катя затаенно над чем-то размышляла. Шумно ввалившись в квартиру, он, скинув пальто в прихожей, прошел в гостиную и крикнул оттуда:

— Катюша, отлично бы кефирчику!

Она принесла чашки и бутылку с кефиром, но не успела открыть ее.

— Ты думаешь, я не понимаю, почему ты вдруг закусил удила? — Очки ее яростно сверкали. — Не можешь равнодушно пройти мимо красивой бабы! Герой! Ты бы со своим начальством геройствовал… А на зависимом человеке. Позор!

— Помилуй, какой же он зависимый? — попытался было возразить Александр Петрович.

— А что же ты думаешь, не зависим?.. В этот город никто порядочный ехать не хочет… Да к тому же они недавно поженились. Какая женщина сможет простить, чтобы из ее мужа у нее на глазах болвана делали?.. Ну, а если она уйдет от него?

— Ну уж и уйдет!

— Я бы ушла! Если бы мне указали: мой муж идиот, — ушла бы!

— Если идиот — пусть уходит. Красота не должна жить рядом с глупостью.

— Перестань козырять своими афоризмами! Я же точно знала, что это из-за нее… Точно!

Она могла зайти слишком далеко, ее надо было остановить, и он не нашел другого способа, как отвлечь ее внимание, и шарахнул чашку об пол. Но Катя с каким-то отчаянием запустила свою в стену…

Он усмехнулся, вспомнив, как эта небьющаяся чашка разлетелась даже не на осколки, а в пыль. Он шел теперь через мост, мимо двигался поток грузовых машин, прозвенел трамвай, он посмотрел вниз, — на сером льду чернели лужи. «А все-таки весной пахнет», — подумал он и услышал за спиной мягкий скрип тормозов и голос шофера:

— Доброе утро, Александр Петрович. Что же не дождались?..

Он поднялся на второй этаж заводоуправления, где был его кабинет; в приемной хлопотала Анна Семеновна, он поздоровался с ней за руку, она сказала:

— Одну минутку, и я буду готова…

Он прошел к себе, повесил пальто в шкаф и взглянул на часы: было ровно восемь. За окном совсем посветлело, но Катя пока еще дома, она выйдет через пятнадцать минут, отведет Танюшу в детский сад, а уж потом на работу. Он посмотрел на телефон и набрал домашний номер — все-таки надо предупредить Катю об обеде с немцами, чтобы она успела переодеться. Раздались длинные гудки, он ждал у трубки довольно долго, но никто не отвечал. Тогда он подумал, что мог неправильно набрать номер, и позвонил снова, но опять никто не ответил. «Хорошо, — подумал он. — После девяти дозвонюсь на работу, только бы не забыть…» И написал цифру «9» на перекидном календаре.

Вошла Анна Семеновна со своими записями и двумя папками, папки она аккуратно положила перед ним, а блокнот раскрыла и начала читать, что предстоит ему сегодня: доклад главного инженера… в десять утра — директорский прием… вызов в промышленный отдел обкома… Он слушал, кое-что отменял из назначенного, так как не хватало времени. Анна Семеновна ушла, и, ожидая, пока появится главный инженер, он раскрыл бумаги, приготовленные на подпись, но что-то мешало ему сосредоточиться, и он решил, что займется бумагами после доклада главного.

Александр Петрович прошел от стола к окну, с высоты второго этажа была видна широкая призаводская площадь, над ней висел серенький туман, и в глубине его расползалось несколько тусклых огненных пятен — в той стороне были цехи; все было спокойно здесь и привычно. Скрипнула дверь, он не оглянулся, знал — вошел Спешнев, главный инженер, худощавый, подтянутый, словно стиснутый костюмом человек, с вечно усталым, но спокойным лицом и седыми волосами. Спешнев здесь и до Александра Петровича был главным, а до этого работал на небольшом уральском заводе. Александр Петрович считал, что Спешнев звезд с неба не хватает, зато надежен абсолютно, работает без нервозности и, если уж ему сделан какой-то наказ, выполнит обязательно. У них установились строгие деловые отношения, встречались только на работе и не ходили, как это бывает, друг к другу в гости; Александр Петрович даже и не знал как следует, что за семья у Спешнева, он только знал, что у него и у Спешнева разные вкусы и привычки: он, Александр Петрович, привык жить открыто, Спешнев — замкнуто.

Спешнев подошел к нему, они молча пожали друг другу руки, и Александр Петрович кивнул в сторону стола, приглашая садиться, а сам остался на месте; это не смутило Спешнева, он раскрыл бумаги и начал доклад, характеризуя положение дел по цехам за истекшие две недели; судя по его докладу, завод работал нормально, без особых сбоев, и с планом все выходило хорошо.

Александр Петрович слушал напряженно, у него была способность запоминать нужные ему цифры на слух, и сейчас он сравнивал их, прикидывал в уме и, если не мог быстро проверить, просил Спешнева повторить. Так они работали более часа, и, только когда Александр Петрович вернулся к столу и увидел на календаре записанную им цифру «9», он вспомнил о Кате, — на часах уже было четверть десятого. Он извинился перед Спешневым и набрал рабочий телефон Кати, там его сразу узнали по голосу и ответили, что Катя еще не приходила. Тогда он снова перезвонил домой — телефон молчал. Он подумал немного и подвинул к себе заводской телефонный справочник, отыскал номер детского сада.

— Одну минутку, — сказал басовитый женский голос. — Сейчас выясню… — И тут же Александр Петрович услышал, как женщина торопливо отдала кому-то приказание. Он ждал, и Спешнев терпеливо ждал, хотя каждая минута у них была на учете. — Нет, Александр Петрович, — наконец сказала женщина. — Не приводили сегодня Танюшу…

Он положил трубку, и ему сделалось нехорошо — он больше всего не любил неизвестности.

— Я буду заканчивать? — спросил Спешнев.

— Да, да, прошу! — кивнул Александр Петрович и усилием воли заставил себя слушать: то, о чем говорил сейчас Спешнев, было особенно важно, ибо определяло перспективы завода на ближайший месяц, и тут имела значение каждая деталь, упусти он сейчас что-нибудь, это потом может серьезно аукнуться…

Спешнев закончил, как и должен был, без десяти минут десять, и сразу же пошли срочные звонки: из министерства, из обкома, и они длились до той самой минуты, когда вошла Анна Семеновна и спросила:

— Приглашать?

Это означало, что все, кому нужно быть на приеме: работники завкома, члены парткома, представители заводских служб, — собрались и ждут, когда их пригласят занять место за длинным столом в директорском кабинете; эти люди нужны ему, чтобы получить по ходу дела необходимую справку или без излишней волокиты решить дело, с которым придут к нему.

— Приглашайте!..

Анна Семеновна повернулась было к дверям, но он остановил ее:

— Анна Семеновна, миленькая, найдите, пожалуйста, мою жену… — Эта строгая женщина, с седыми волосами, похожая на классную даму гимназии, как изображают их по определенному стереотипу в кино, удивленно посмотрела на него. — Пропали они у меня куда-то с дочкой, дозвониться не могу… Поищите, пожалуйста, если надо, пошлите машину, — и, сказав это, углубился в папки с документами, только краем уха слыша, как входили в кабинет люди, здоровались и, стараясь не греметь стульями, рассаживались возле длинного стола.

— Все? — спросил он, еще не отрывая глаз от папки.

— Все, — ответили ему.

— Прошу, — кивнул он.

Анна Семеновна стояла у двери наготове с тетрадью.

— Коробов Степан Семенович, из второго трубопрокатного, — объявила она и раскрыла дверь, пропуская в кабинет лысого, плотненького человека; он приостановился у дверей, оглядел кабинет, остановился взглядом на Александре Петровиче и тогда решительно, словно преодолев некий барьер, крупно зашагал к столу. И пока он шел ковровой дорожкой, Александр Петрович прикинул: у этого что-то посерьезней обычной жалобы, — он давно научился различать тех, кто приходил сюда со своими мелочными делами — а таких было большинство, — от тех, кто шел не только с личным, но и с важным для других; впрочем, и те, мелочные дела для каждого записавшегося на прием к директору имели свой важный смысл, и, как ни жаль было времени, он, директор, должен был выслушивать и решать.

— Садитесь, Степан Семенович, — предложил Александр Петрович, стараясь приободрить этого человека. — Что привело вас?

— Трешки! — выпалил Коробов и настороженно взглянул на Александра Петровича, но, увидев, что тот ждет с вниманием, успокоился и теперь уже заговорил легче: — Мы на Луженке в доме семь проживаем. Трубопрокатчикам там дали… Вселились и, значит, полтора месяца без горячей воды сидим… Вот и нашлись благодетели… Пришли, говорят: собирайте с краника по трешке — будет вам горячая водица. Собрали, куда денешься? Сейчас в тепле и с горячей водой… Только вот я и думаю: а трешки за что? Как, думаю, так — сами же строители виноваты и сами ходят побирушничают. Вот и решился к вам…

Он замолчал и почувствовал себя неловко, что пришел сюда и привлек внимание стольких людей. Александр Петрович понял его и, чтобы не дать ему утвердиться в этой мысли, повернулся к длинному столу и, вроде бы ни к кому конкретно не обращаясь, спросил:

— Что там на Луженке произошло с водой?

Ему тотчас ответили:

— Проект теплотрассы оказался негодным, обнаружили, когда уже дом заселили.

— Кто подписывал проект?

— Я.

— Сегодня же докладную мне на стол. Будем решать. Это во-первых… — Он немного помедлил. — А во-вторых, выясните, кто там из строителей ходил и обирал рабочих, и… под уголовную ответственность!

— Не надо! — выдавил из себя Коробов. — Это самое. Срока́ ведь ребятам дадут. А у кого и семьи есть… А срок — это дело такое, это на всю жизнь… Нет, ребят не надо… Пригрозить, разъяснить, что к чему, — другое дело.

Нравился Александру Петровичу этот мужик, и как говорил, и как думал, нравился, несмотря на немножко чудаковатую внешность.

— Ладно, — сказал Александр Петрович. — Врежем им как следует…

Коробов согласно кивнул и уже спокойно поднялся со стула и пошел к выходу он еще до дверей не дошел, как снова появилась Анна Семеновна, и Александр Петрович с надеждой взглянул на нее, но она поднесла к глазам тетрадь и прочла:

— Кулакова Любовь Кирилловна, цех холодного проката.

Значит, Катю еще не нашли, и опять ему сделалось беспокойно, и, что самое скверное, вновь, как утром, когда он делал зарядку, в области сердца ощутил тяжесть. «Да что же это такое! — прислушиваясь сам к себе, пробормотал он. И тут же стал себя успокаивать: — Да не уехала… Не могла уехать… Ну что за чушь, откуда эта мысль? Анна Семеновна уж наверняка так все раскрутила, что еще немного — и все станет ясно…»

На стул для посетителей садилась яркая, остроглазая, гибкая женщина с припухлыми губами, она боязливо кинула взгляд на длинный ряд людей, сидящих за столом, стремительно, одним движением выхватила из сумочки листок бумаги и так ловко кинула его в сторону Александра Петровича, что листок этот точно лег на гладкую крышку стола перед глазами; Александр Петрович внутренне усмехнулся этой ловкости и стал читать:

«Три года я была полюбовницей сталевара Малая…» — так и было написано — «полюбовницей». Александр Петрович посмотрел на женщину: она сидела неподвижно, взгляд ее был чист и наивен, — значит, не только не стыдилась, но и гордилась этим. «…была полюбовницей сталевара Малая, — читал дальше Александр Петрович, — затем, как жена его умерла не родивши. Три года я ему была верной, а только ж получила в профсоюзе путевку в санаторий по случаю больной печени, и когда вернулась, то в квартире Малая нашла другую женщину, которая мне объяснила, кто она теперь тут. Я все поняла и возражений против этого не имею, пусть живут, если им любится, любовь если наша отцвела, насильно мил не будешь. Только получилась через это одна серьезная неприятность: когда я в квартиру сталевара Малая перебралась три года назад, а квартира у него тридцать семь метров, я свое место в общежитии сдала, и сейчас мне проживать негде, потому прошу выделить…»

Она сидела от него через стол, покорно ждала, и он вдруг понял: и эта покорность и наивность на лице женщины вовсе не нарочитые, она и на самом деле такая есть; он еще раз взглянул на это странное заявление, прочитал под фамилией место работы — травильное отделение, трудное место, взял ручку, но тут же сообразил, что писать резолюцию на этом заявлении нельзя. Александр Петрович вернул ей бумагу и сказал в сторону длинного стола:

— Надо выделить Любови Кирилловне место в общежитии, причем в новом, где комнаты на двоих…

Она вежливо сказала:

— Спасибо, — и, прижимая к груди сумочку, двинулась к двери.

Анна Семеновна называла фамилию следующего посетителя… Черт знает, почему он ощущает такое беспокойство, наверное, это комплекс, скорее всего после того, как много лет назад ушла от него Надя с ребенком, — сильнее удара он и не получал в жизни; с тех пор у него сохранилось недоверие к женщинам, от них можно ждать всего, у них своя, абсолютно недоступная мужчинам логика… Господи, да что же он тут должен сидеть и казниться! Он и не заметил, как этот коротко остриженный молодой человек сел на стул для посетителей, не услышал его фамилии, только увидел, как он подергивает шеей, словно ему все время что-то мешает. Александр Петрович очнулся. Когда он заканчивал фразу:

— …и не отпускают, нарушая законодательство.

— Кто? — спросил Александр Петрович, чтобы понять смысл заявления этого человека.

— Да все, — неопределенно кивнул в сторону длинного стола посетитель.

— В чем дело? — громко спросил Александр Петрович. — Почему не увольняют?

— Программист, — донеслось от длинного стола.

Вот теперь ясно. Он сам отдал приказ не увольнять ни одного программиста с завода без его ведома.

— Что вас не устраивает? — деловито спросил Александр Петрович. — Квартира? Зарплата?

Человек смотрел на него печальными глазами, то и дело подергивая шеей.

— Все устраивает, — сказал он и, перегнувшись через стол, прошептал: — Сугубо личное…

— Но у меня и прием по личным вопросам, — ответил Александр Петрович; программиста он отпустить не мог, каждый из них был на счету, только что ввели на заводе автоматическую систему управления цехами, и далось это с таким трудом, а программистов, знающих металлургические заводы, раз, два и обчелся, они искали их по всей стране; только это побудило его так ответить, обычно он старался как можно меньше копаться в чужих историях. — Впрочем, если не хотите, можете не рассказывать. Но я бы хотел знать, чем могу помочь вам. Сами понимаете, как нам трудно сейчас отпустить вас… Если хотите, можете изложить все письменно, вот хотя бы в соседней комнате, я обожду.

— Да что там письменно! Весь завод знает… — И заговорил быстро, словно забыв, что в комнате, кроме него и директора, есть еще люди: — Ну, застукал я их у себя на квартире. Ей верил, а он — дружок, первый дружок на заводе… Лучше бы кто ножом ударил… Загудел я в ту ночь, хотя в жизни не злоупотреблял…

Дело прояснялось, и Александр Петрович спросил:

— А сейчас где живете?

— В общежитии. Квартиру ей оставил…

Александр Петрович задумался.

— Вот что… Простите, как вас? Воробьев Евгений, а может, мы сделаем так. В завкоме вам срочно подберут хорошую путевку, ну, скажем, в Кисловодск…

— Да зачем она мне? Я не болен…

— Больны, Воробьев Евгений, больны. И вам нужно отойти от всего… Вы же программист, интеллектуальная элита на заводе… Ну вот, а пока вы будете отдыхать, мы еще один дом на Луженке сдадим. Когда сдадим, товарищи? Ну вот, к двадцатому, — кивнул Александр Петрович. — И там уж из директорского фонда мы вам однокомнатную квартирку выделим. Другому бы — нет, а вам выделим. Так договорились? — И Александр Петрович привстал, чтобы пожать Воробьеву руку.

И не успел он еще сделать этого, как от дверей донесся голос Анны Семеновны:

— Катерина Алексеевна у телефона, переключить на вас?

— Да, да! — не сдержавшись, воскликнул Александр Петрович. Нашла, все-таки нашла! Железная баба. Молодец, умница-разумница! Такая сквозь игольное ушко пролезет, а найдет, недаром же он без нее как без рук, ну и молодчина, и все просто, спокойно. — Слушаю, — сказал он в трубку.

— Это я тебя слушаю, — отозвалась Катя.

— Ты куда исчезла, да еще вместе с Танюшей?

— Господи, поднял весь город на ноги! Была у Гороховских — штопала твои грехи…

У него сразу отлегло от сердца, он с облегчением вздохнул и сказал шутливо:

— Ты еще ответишь за это.

— Это ты ответишь, — строго сказала она. — Ну хорошо, проводи свой прием. О немцах знаю. Буду в гостинице к пяти. А потом продолжим наши игры. Всего доброго!

— Договорились. — Он положил трубку, и сразу все расставилось на свои места…

Кто там следующий? И ведь надо же, сегодня, как нарочно, идут с интимными делами, обыкновенно больше всего по квартирным, ну, иногда рационализатор с жалобой, мол, к нему несправедливо относятся, но сегодня люди словно договорились выворачивать перед ним наизнанку душу — может быть, день такой?..

Прежде чем попасть к пяти в гостиницу, где в банкетном зале ресторана завод давал обед немецким специалистам, он наскоро перекусил в комнатке за кабинетом, куда ему обычно приносили еду из столовой и где стоял диван, чтобы он мог отдохнуть, если засидится поздно на заводе; съездил в обком, хотя выяснилось, что можно было туда и не ехать, а обговорить все по телефону; заскочил в цех горячего проката — там надо было разобраться с начальником, от него поступил рапорт, что сталевары выдали некачественные слябы; конечно же заехал посмотреть, как работает двенадцатиклетьевой стан, поставленный немцами.

В гостинице он сразу же прошел в комнату директора ресторана, Катя была на месте — в черном бархатном длинном платье, он очень любил ее такой нарядной и немножечко строгой; он подошел к ней и, не удержавшись, сочно поцеловал.

— С ума сошел, — пробормотала она, но видно было, что осталась довольна. — Тут тебя ждут…

Он оглянулся и увидел Суконцева, главного инженера объединения из министерства. Александр Петрович забыл, что тот звонил два дня назад и сообщал — обязательно будет на обеде с немцами, потому что к пуску стана прибыл из ФРГ один из директоров фирмы, который из Л. поедет в Москву, и там, в министерстве, еще предстоят переговоры. Александр Петрович недолюбливал Суконцева еще с тех пор, когда сам работал в министерстве, а Суконцев курировал группу заводов. Вечно молчаливый, угодливый, старый министерский служака, этот Суконцев, хоть и чаще помалкивал, аккуратно выполняя свое дело, все же создавал впечатление, что знает больше других, и умел все предвидеть на несколько ходов вперед, как отличный шахматист, потому-то еще и не было случая, чтобы Суконцев в чем-либо ошибся. Даже хорошо сшитый костюм, надетый Суконцевым, видимо, специально для встречи с иностранцами, сидел на его рыхлой, полной фигуре мешковато, образуя нелепые складки на животе и плечах.. Он первый протянул руку Александру Петровичу и, глядя прямо, не мигая, сказал:

— Не застал тебя в кабинете все из-за того, что опять на переезде час торчал… Ну что за проклятое место, как ни еду к вам в последнее время, так час торчу! И представляешь, шофер сегодня заметил: одни и те же вагоны мимо гоняют! Не ваш ли транспортный цех балует?

— А в обком или облисполком сообщал, что едешь? — уточнил Александр Петрович, смекнув, в чем дело.

— Конечно, — пожал плечами Суконцев.

— Ну вот, опытный человек, а так промахиваться… Они же у меня давным-давно путепровод выбивают. А деньжат нет… Ну и решили на вас нажать. Пусть, мол, товарищ из министерства часок возле переезда помаячит, глядишь, сам путепровод построит. На меня не очень-то нажмешь, я другой дорогой езжу, за пять километров в объезд. — И Александр Петрович громыхнул своим смешком.

— Что бы ни делали, а денег не дадим. Сейчас с этим строго. Непроизводственные расходы, — хмуро сказал Суконцев.

Александра Петровича начало раздражать, что Суконцев отнимал у него время, — он был так рад видеть Катю, особенно после того, как пережил утром ее исчезновение; он взглянул на нее: она стояла в стороне, действительно чертовски красивая.

— Я вот еще что хотел… Пока нет немцев… — И Суконцев стал доставать из бокового кармана какую-то бумагу. — Должны были тебе почтой направить, но я уж прихватил с собой…

«Если почтой, то не срочно», — мелькнуло у Александра Петровича, и он, улыбнувшись, сказал:

— Уж прости, Дмитрий Афанасьевич, это потом. Ведь не сегодня же уезжаешь. Завтра сядем у меня в кабинете, поговорим. — И он бесцеремонно отвернулся от него, пошел к Кате, нежно взял ее под локоть.

— Да, да, пора, — кивнула она не столько ему, сколько Суконцеву и, пока шли в банкетный зал, сказала тихо: — Ты зачем с начальством отношения портишь?.. Грубый человек!

— Я с ним порчу, — склонившись к ней и касаясь губами ее волос, ответил он, — да он со мной не захочет. Еще случая не было, чтобы он с кем-нибудь когда-нибудь портил отношения.

— Когда я наконец сделаю из тебя человека? — Она хоть и бурчала, но по всему видно было — чем-то он ей сегодня нравился.

Так они вошли в банкетный зал, где уже накрыты были столы и стояли группами, покуривая, заводские начальники и инженеры прокатного цеха, того самого, где был смонтирован новый стан, и представители монтажного треста. Строителей Александр Петрович распорядился не приглашать, был на них зол. Дело в том, что именно из-за строителей в первые же дни произошла у него неприятность: немцы приехали в срок, как было обусловлено договором, и оборудование поставили вовремя, а строители на две недели задержали подготовку фундаментов; немецкие специалисты слонялись по городу, не знали, куда себя деть, их руководитель Дитрих Феддерсен, молодой, поджарый, спортивного вида парень, с веселыми серыми глазами, пришел к нему в кабинет в крайнем изумлении: неужели целая группа людей будет столько времени болтаться без работы? И еще больше удивился, когда Александр Петрович ему объяснил, что деньги, согласно договору, специалисты получат…

Александр Петрович тогда голос сорвал, особенно когда строители отрапортовали, что фундаменты готовы, а тот же Дитрих Феддерсен не мог начать «наброску» оборудования, так как в цехе было оставлено полно строительного мусора, не покрашены трубы; он не придирался, этот парень, он требовал то, что и должно быть, а строители просто так привыкли работать. Хорошо, выручили монтажники, трудились в полную силу, да и этот Дитрих не чванился, понимал: быстрее нужен стан, — показал себя толковым парнем, отличным инженером.

Александр Петрович поздоровался громко, сразу со всеми, и почти в то же время администратор ресторана возгласил от дверей:

— Клаус Крюльманд с супругой!

Александр Петрович тотчас поспешил навстречу гостям; Крюльманд и был одним из директоров фирмы. От дверей шел навстречу невысокий человек, в мягком сером костюме, и волосы у него были серые, мягкие, с белым, легким пушком у висков; несмотря на мешки под глазами, вид у него был бодрый, ухоженный; жена была выше его на голову, сухопарая и прямая, она радостно улыбалась, придерживая одной рукой соболью пелеринку, улыбалась так, словно была безмерно счастлива видеть Александра Петровича, и, пока директор фирмы и директор завода пожимали друг другу руки и местный фотограф щелкал камерой, администратор выкрикивал у дверей:

— Дитрих Феддерсен!

— Густав Шульц!

Заводские инженеры встречали гостей, вели к столу. Клаус Крюльманд ласково говорил что-то Александру Петровичу, Катя собралась было перевести, но он сделал ей знак — не надо, он и так отлично понимал эти обязательные слова благодарности. Когда все расселись за столом, Александр Петрович встал, держа бокал в руке и начал говорить то, что и должен был сказать в таком случае: на заводе рады были работать с немецкой фирмой, он надеется, что и дальше между ними будет развиваться сотрудничество, пошутил по случаю неполадок первых дней. Он старался говорить неторопливо, чтобы Кате легче было переводить, и на эту тему пошутил — мол, как хорошо иметь жену-переводчицу. Он мог бы дать возможность произнести первый тост Суконцеву, все-таки главный инженер объединения, должность, равная той, что занимал у себя в фирме Клаус Крюльманд, но подумал, что Суконцев слишком уж все произнесет официально, да тот, судя по всему, не стремился к речам, а может быть, в душе и рад был, что Александр Петрович все взял на себя.

Обед потек своим обычным путем, все говорили вежливые слова, и Александру Петровичу с каждой минутой становилось все скучнее и скучнее, и постепенно этот серенький, аккуратненький человек с мягкими губами, в уголках которых угадывались брезгливые складки, Клаус Крюльманд, становился ему неприятен, хотя ничего, наверное, неприятного в нем не было. «А ведь этот мужик воевал… — подумал Александр Петрович. — Вот Дитрих не воевал, а этот…» Странно, сколько он раньше здесь, на заводе, ни работал с немцами, они не вызывали у него ассоциаций с войной, немцы были для него иностранными специалистами, как французы, англичане, японцы, и он вел с ними дело, прежде всего думая об интересах завода, заботясь, чтобы оборудование, которое они поставляли, было смонтировано в срок и хорошо бы работало; с немцами никогда никаких неприятностей не было, вот с французами были: они как-то прислали некомплектную травильную линию и все пытались свалить на монтажников, пришлось обращаться в экспертную комиссию, чтобы уладить дело; нет, немцы ни в чем никогда не подводили завод, и Александр Петрович принимал их как хороших работников и вот только сейчас подумал о войне… «Наверняка в России побыл», — и как только подумал, так сразу же и спросил:

— Воевали в наших местах?

Катя, еще не сообразив, что может таиться за этим вопросом, механически перевела.

— Не здесь, — покачал головой Клаус Крюльманд. — Немного возле Минска, потом Украина, Киев, Харьков… Был ранен, вот сюда, — указал он на правый бок. — Господин директор тоже воевал?

— Да, — кивнул Александр Петрович, он сказал это как можно равнодушней.

— Что поделаешь, — вздохнул Клаус Крюльманд. — Это было в нашей другой жизни, очень давно… Война — это та ситуация, когда не человек действует, а человеком действуют…

Александр Петрович уловил скрытое самодовольство в этих словах, верно, директор фирмы давно сочинил этот ответ — во всяком случае, вопрос не застал его врасплох, и Александр Петрович подумал: возможно, Клаус Крюльманд и прав — для него война и в самом деле была в другой жизни, настолько в другой, что он уже и воспринимал-то ее как не свою жизнь; все, что происходило в его молодости в России, постарался вычеркнуть из памяти, и скорее всего, это ему удалось. А вот для Александра Петровича все обстояло иначе: для него ничего не было в иной жизни, все в этой, и до сих пор ему снились военные эпизоды, и тогда он просыпался среди ночи и долго не мог уснуть; война навсегда поселилась в нем.

Катя сразу почувствовала, что с ним творится, она положила гладкую ладонь ему на руку и успокаивающе сжала ее, и тут-то Александр Петрович увидел взгляд Суконцева; тот непримиримо смотрел маленькими, со свинцовым отливом глазами на директора немецкой фирмы. Александр Петрович удивился и тут же сообразил: что-то в этом министерском чиновнике ожило. Такой Суконцев сделался чем-то близок Александру Петровичу, и он протянул к нему свою рюмку:

— Помянем павших…

Суконцев вздрогнул и деловито чокнулся с Александром Петровичем, так деловито, будто ставил свою подпись на важной бумаге.

Как это случилось, Александр Петрович и сам не знает, но, когда они вышли из ресторана, он внезапно предложил Суконцеву:

— А что, Дмитрий Афанасьевич, не поехать ли ко мне? Гульнем по-нашему, всерьез! А? — Произнес он это залихватски, он так прежде никогда и не разговаривал с Суконцевым и, только когда закончил фразу, подумал: Суконцев откажется.

Но тот неожиданно ответил хмуро:

— Поехали.

Александр Петрович с любопытством посмотрел на него, потом радостно подхватил под руку и повел к машине. Катя знала: когда его вот так понесет, возражать ему нельзя и лучше всего составить компанию, и потому-то, когда они вошли к ним в квартиру, сразу кинулась к холодильнику; не прошло и десяти минут, как они уже втроем сидели за столом.

— Мука это смертная — эдак вот обедать по-дипломатически. А, Дмитрий Афанасьевич?.. Ну какая же это выпивка, если в ней разгула нет?..

Он немного разыгрывал из себя развеселого гуляку, но не для Суконцева, — просто ему самому нужна была раскованность.

Чокнулся с Суконцевым и одним крепким глотком проглотил водку из рюмки; Суконцев же долго смотрел в свою, словно примеривался, а потом, решившись, выпил так же, как и Александр Петрович, единым махом и, некрасиво вытянув влажные губы, потянулся вилкой за грибком.

— Эх, хорошо! — вздрогнул плечами Александр Петрович. — А что, Дмитрий Афанасьевич, вы эдаким волком на нашего гостя глянули?

Суконцев ответил не сразу, прожевал грибок, взял еще один и уж после этого сказал:

— Да вот он про Минск… А это, знаешь, Александр Петрович, во мне как осколок сидит…

— Это вы про что? — спросила Катя.

— Про старое, — вздохнул тот. — Я ведь из-под Минска родом… Пацаном был, когда они его жгли. Верите ли, городок наш в семидесяти километрах от Минска, так на него сажа и хлопья обгорелой бумаги садились — ветром из Минска доносило. Но это все вспоминать, вспоминать — не вспомнить. Я такого навидался — на десять жизней хватит… И как жгли, и как вешали, как собаками травили…

Он рассказывал, а голос оставался ровным, будто он и не о своем давнем говорил, а читал докладную записку, и от этого становилось еще страшней.

— Это на всю жизнь… Я думаю: всякие народы воюют, и всегда были кровь и огонь… Однако же такого… Все я понимаю: и то, что время теперь другое, и что вместе работаем… Может, когда мы все умрем, кто своими главами видел, тогда… проще, что ли, будет…

Пронзительная жалость к этому нескладному на вид человеку охватила Александра Петровича, он одной рукой обнял Суконцева, притянул к себе, а другой налил водки, боднул Суконцева в щеку головой.

— Не надо, Дмитрий Афанасьевич… Давай мы с тобой, чтоб все хорошо было…

— Хорошо и есть, — сказал тот хмуро.

— А ну-ка, дай мою музыку! — попросил Александр Петрович Катю.

Катя встала, вынесла из соседней комнаты гитару, кинула ее мужу, тот подхватил на лету; гитара была старая, обшарпанная; Александр Петрович попробовал струны, подтянул их и ударил всей пятерней по ним, а потом перебрал с нежностью и негромким голосом запел: «Куда ведешь, тропинка милая, куда ведешь, куда зовешь?..» И с новой строки вступила Катя, она легко вошла в песню и, подперев подбородок ладошкой, чуть раскачиваясь из стороны в сторону, потянула: «Кого ждала, кого любила я…» Суконцев слушал, наклонив голову, вращая в толстых пальцах рюмку, и глаза его ушли куда-то совсем вовнутрь себя.

Александр Петрович закончил песню и, все еще перебирая струны гитары, заговорил так же негромко, как и пел:

— А я, Дмитрий Афанасьевич, лихо воевал и везуче… Два раза только и царапнуло, да и то оклемался. В полковой разведке был, потом в корпусной, мал-мало Героя не схватил, а так орденов — полна грудь. В газетах обо мне писали, байки слагали. Столько на брюхе исползал, «языков» натаскал. Девки по мне страдали. А я их боялся тогда, молодой был… Ей-богу, не хвастаю, очень лихо воевал.

— Он не хвастает, — подтвердила Катя. — Я с его однополчанами знакома, они такое рассказывают…

— А хотите, я вам сейчас цыганочку сбацаю? По-нашему, как в разведроте. — И он снова всей пятерней ударил по струнам. Вскочил и отбил чечетку на паркетном полу, выставил вперед плечо и, подыгрывая себе, запел: «Ехали цыгане, ой, да-и с ярмарки да-и-домой…» И пошел, пошел кругом, подпрыгнул, ударив обеими ногами одна о другую, и сразу почувствовалось, что он бывалый танцор… «Ех, да-и с ярмарки, да-и до-омой, да-и домой…» Он все ускорял темп чечетки и внезапно ахнул, но как-то утробно, и замер, но еще не упал, держал, прижимая к себе гитару. Тупая боль, словно ткнули концом палки, вспыхнула посреди живота, отдала в локоть правой руки, и заныли зубы. Он хотел крикнуть, но Катя и Суконцев вдруг выбелились, и снова по самому центру живота ударила боль, и он почувствовал, что падает, а еще через мгновение потерял сознание…

Вот так закончилось для Александра Петровича пятнадцатое февраля; через два с половиной часа после того, как потерял он сознание, часы отбили полночь.

3

Надежда Николаевна не стала пользоваться лифтом, а поднялась на третий этаж пешком; здесь, на лестничной площадке, была всего одна входная дверь, тогда как на других — по две; наверное, и тут когда-то была вторая — справа на стене образовались трещины, по которым можно было угадать, что еще один вход заделан. Она уверенно нажала кнопку звонка: давным-давно Надежда Николаевна перестала стесняться незнакомых квартир, еще с той поры, как переехала с Трофимом в Москву и ей пришлось некоторое время поработать в пункте неотложной помощи; эта работа приучила смело переступать чужие пороги и не удивляться тому, что ожидало за ними.

Открыли быстро, перед Надеждой Николаевной стояла женщина, но она не сумела сразу разглядеть ее, так как в прихожей горел яркий свет и лицо было в тени.

— Здравствуйте, — сказала Надежда Николаевна. — Я Соткина, приехала по телеграмме.

Женщина некоторое время молчала, потом, словно спохватившись, произнесла:

— Ах, да! Проходите, пожалуйста. — И поспешила взять из рук Надежды Николаевны чемодан, и, когда они вошли в большую прихожую с длинной вешалкой и множеством шкафчиков, Надежда Николаевна увидела, что эта женщина в очках молода и хорошо сложена, выглядит опрятной в джинсовом брючном костюмчике, и лицо у нее приятное — Надежда Николаевна любила такие лица, в которых не было ничего вызывающего, яркого, все очень естественно и просто.

— Вы и есть Катя? — спросила Надежда Николаевна.

— Я и есть, — ответила та. — Вы раздевайтесь. — И сразу же потянулась к пальто, чтобы помочь Надежде Николаевне снять его, — так чаще всего встречают врачей, чтобы выказать им свое уважение.

Из прихожей тянулся коридор, который замыкался кухней; Надежда Николаевна вопросительно взглянула на Катю, и та, кивнув на застекленную дверь, сказала:

— Сюда, пожалуйста.

Едва Надежда Николаевна переступила порог гостиной, как увидела девочку лет четырех, она стояла возле дивана и внимательно смотрела большими круглыми глазами на гостью.

— Ого мы какие! — воскликнула Надежда Николаевна и улыбнулась девочке, и та тоже ей улыбнулась в ответ и пошла навстречу.

— Меня Таней зовут, — сказала она и спросила: — Ты доктор?

— Доктор, — подтвердила Надежда Николаевна.

— Тогда вылечишь папу и моих мышек? — Каких мышек?

— У меня волшебные мышки… Вон там живут, в углу. Только ты их не увидишь. Ты только сможешь, если захочешь, мышинские песни услышать…

— Хорошо, — сказала Надежда Николаевна. — Я их вылечу.

Она оглянулась — чемодан Катя поставила возле двери в гостиную. Молодец все-таки Трофим, сунул ей коробку конфет: «В дом едешь, всегда сгодятся». Вот и сгодились: Надежда Николаевна вынула коробку с конфетами и протянула девочке.

— Это мышинское лекарство, — сказала она серьезно. — Дашь каждой мышке по одной, они и вылечатся.

— А папе?

— А тебе и папе только когда мама разрешит.

— Хорошо, — сказала Таня. Судя по всему, она была покладистая девочка, взяла коробку и двинулась в угол; она шла немножко вперевалку — вот так же ходил в детстве Димка, у него и сейчас сохранилось нечто утячье в походке; заметив это, Надежда Николаевна подумала: «А ведь так и должно быть. Димка-то ей брат». И тут же она с горечью отметила: может статься в жизни, что они и не встретятся никогда, да и вообще не узнают о своем родстве.

— Вы с дороги, — сказала Катя, — давайте я вас покормлю. Посидите тут, я сейчас принесу.

— Да зачем же? — воспротивилась Надежда Николаевна. — Идемте на кухню, как и все нынче…

Они направились в коридор, и в это время из соседней комнаты вышла в белом халате медицинская сестра, — то, что это сестра, а не родственница, Надежда Николаевна определила сразу по особой, отмягчелой коже рук и по привычному непроницаемому выражению глаз. Катя приостановилась, вопросительно посмотрела.

— Спит, — ответила сестра. — Я бы хотела позвонить… Где можно?

— Вот, пожалуйста, — указала Катя на телефон и повела Надежду Николаевну в кухню. — Я уж с вами тоже позавтракаю, — сказала она и вынула из холодильника блюдо с закусками. — Может, яичек отварить?

— Не стоит. Не хлопочите, — сказала Надежда Николаевна и спросила то, что хотела спросить, едва переступила порог: — Что с Александром Петровичем?

— Плохо, — сказала Катя. — Инфаркт… — И сразу у нее набежали слезы.

— Когда это случилось?

— Во вторник вечером…

«Сегодня третий день», — прикинула Надежда Николаевна, и это ее несколько успокоило — тяжелы первые три дня.

— Не так уж и страшно, — сказала она. — Больше название пугает… Я ведь и вправду врач. Вам Александр Петрович, наверное, говорил?

— Нет, — сказала Катя, — он мне о вас никогда не говорил. Я только сейчас и узнала, когда он попросил телеграмму отправить… Он ведь очень испугался. Особенно утром вчера. Белый, мокрый от пота. А в глазах такой страх. Я и не видела никогда, чтобы у людей такой животный страх стоял в глазах… Вот он и сказал про вас… Адрес я в записной книжке нашла…

— Да, да, — кивнула Надежда Николаевна. — Мог, конечно, и не говорить. Двадцать семь лет прошло… Вам-то сколько?

— Тридцать пять.

— Вот видите, — слабо улыбнулась Надежда Николаевна. — Вы только в школу собрались, а мы уж расходились. Свою любовь пережили.

— А была любовь? — спросила Катя.

— Теперь уж не знаю… — И тут же с полной открытостью, призналась: — Я ведь, Катя, и его плохо представляю… У меня и фотографии не сохранилось, так у нас получилось. Ушла, как сбежала…

— Сами ушли?

— Сама, — подтвердила Надежда Николаевна и подумала: а стоит ли говорить, что у них с Александром Петровичем есть сын, наверняка Катя об этом не знает, и решила — пока не стоит, Димке-то уже под тридцать, он такой высокий, здоровый, что и выглядит старше Кати; конечно же, если бы они были рядом, его впалые можно было принять за мужа этой молодой женщины, и Надежда Николаевна сказала: — Теперь что же об том вспоминать!

— А вот он вспомнил, — ответила Катя, в ее голосе не было вызова, она произнесла эти слова задумчиво, словно пыталась проникнуть в смысл происшедшего, но Надежда Николаевна почувствовала себя неловко, будто и в самом деле была виновата, что вспомнил об их былых отношениях Александр Петрович, а не она.

Чай был готов. Катя разлила его по чашкам. Она все еще была задумчива, потом сказала тихо:

— Я с ним прожила пять лет. И нам было хорошо… А вчера мне показалось, что я и не знаю его вовсе. Вот про вас ничего не знала и про многое другое… Это как-то противоестественно…

— Нет, почему же? — сказала Надежда Николаевна и отпила из чашки. — Вполне естественно. Я думаю, что никто так плохо не знает мужчин, как их жены. Уж очень многое им мешает… Если любит, то чаще всего придумывает в нем такое, что ей хотелось бы увидеть. Если любить перестает, то опять же видит только то, что оправдывало бы ее нелюбовь. Так какая уж тут объективность? И не надо удивляться, что только сейчас всерьез узнаете его…

— Как же не удивляться! — Катя прямо сквозь очки, прищуренными мягкими глазами посмотрела на Надежду Николаевну. — Однако вы так рассуждаете…

— Это уж последствия ночных дежурств, — улыбнулась Надежда Николаевна. — Поневоле философом становишься…

Ей все больше и больше нравилась Катя, она испытывала доверие к этой молодой женщине и могла ей говорить начистоту все, что думает, а это для нее было особенно важно при встречах с незнакомыми людьми, потому что только тогда она могла себя чувствовать раскованной; видимо, и Катя прониклась к ней доверием, сказала:

— А мне хорошо с вами, Надежда Николаевна. Вы как-то умеете действовать успокаивающе…

— Ну, ну, — смутилась Надежда Николаевна. — Если так, то рада. — Она закончила завтрак и поднялась, чтоб отнести в мойку тарелку и чашку, и когда встала, то ей бросилось в глаза нечто очень знакомое, она сразу и не поняла, что же это может быть такое здесь, на кухне; вгляделась внимательнее и увидела в простенке между окном и высоким шкафчиком небольшую картину в старой, с потускневшей позолотой раме, на картине этой было написано маслом развесистое дерево и под ним женщина, читающая книгу; и Надежда Николаевна вспомнила, что это их картина, ее подарил им на свадьбу заводской художник — парень с грубыми, резкими чертами лица, но почему-то всегда стеснявшийся; они гуляли свадьбу у себя дома, им много надарили всякой чепухи, теперь она уже и не помнит, что, но вот эту картину вспомнила сразу: ведь с ней связано что-то очень важное, интимное и дорогое для них с Александром Петровичем.

— Что вас так удивило? — спросила Катя.

— Да вот… картина, — указала Надежда Николаевна. — Ее нам с Александром Петровичем на свадьбу подарили…

— Ах, вот оно что! — Катя поднялась и подошла к окну, внимательно вгляделась в написанное маслом полотно и проговорила: — А я-то не понимала, зачем он ее с собой возит?.. И в Москве с ней расстаться не мог, и сюда привез… Сначала картина у него в кабинете висела, но уж очень она по-любительски выглядит, и я сюда ее перевесила. А он и не сказал, — виновато добавила она.

— Я и не помню, когда он ее взял, — улыбнулась Надежда Николаевна. — Мы ведь вольно в то время жили, имущества не заводили.

— Да оставьте вы посуду! — взмолилась Катя. — У вас вид усталый. Наверное, не спали в дороге?

— Не спала, — призналась Надежда Николаевна.

— Вот и идемте, я вас уложу. А когда он позовет, скажу. Идемте, идемте!..

Они прошли через гостиную, в небольшую комнату, здесь стояла застеленная кровать, шкаф, два стула, на полу — коврик.

— Вот здесь ложитесь и отдыхайте.

Надежда Николаевна разделась, юркнула под одеяло на прохладную, накрахмаленную простыню и, когда угрелась, вдруг вспомнила, с чем была связана в их жизни подаренная заводским художником картина: она висела на стене над их кроватью, и, когда они лежали вместе и Александр Петрович обнимал ее и гладил по волосам, — он любил ее гладить по волосам, — Надежда Николаевна видела эту картину, даже ночью видела, потому что на нее падал свет от уличного фонаря; иногда Александр Петрович разглядывал картину в полутьме и сочинял о ней всякие небылицы; то придумывал историю женщины, читающей книгу, то представлял, как пришли злые люди и спилили дерево на дрова, — и ей нравилось, как он рассказывал, она прижималась к нему и чувствовала себя счастливой, — она так отчетливо все это вспомнила, что острая нежность, тайно жившая в ней, всколыхнулась, обдала все тело, и она замерла в сладостном удивлении перед этим внезапно родившимся чувством…

Оля хоть и смутно, но все же помнила Л., она приезжала сюда дважды на завод, еще до того как стал на нем директором Александр Петрович; в первый раз ей нужны были данные в цехе холодного проката для диссертации, она проторчала здесь две недели, работала с утра до ночи и знала только завод да гостиницу; потом ее присылали сюда из института, чтобы она могла участвовать в одном любопытном эксперименте по снятию окалины с листа после горячего проката, и тогда она была посвободней, могла бродить по улицам, гуляла в большом Нижнем парке, где росли старые-старые липы и были построены павильоны с местной минеральной водой. Ей говорили, что старожилы не любят завод, жалеют, что он так размахнулся, отвоевав большую лесную территорию, — а леса тут были знаменитые, — и старожилы боялись, что и река пострадает, вообще-то в ней почти не стало рыбы. Оле объяснили, почему все так случилось: завод закладывали сразу после войны, а тогда те, кто проектировал промышленные здания, еще заботились о маскировке от самолетов, потому и выбирали места поглуше, мол, лес прикроет завод, а закладывать-то его надо было на правом берегу реки, где места открытые, просторные, там сейчас настроили новых жилых домов, и улицы хорошо продувались вольными ветрами. Старая часть города тоже сохранилась — и высокий собор на холме, и несколько старинных купеческих особняков. Война не принесла сюда разрушений, хоть и остановилась близко, всего километрах в ста; о том, что на город не упал ни один снаряд, ни одна бомба, тоже ходили разные толки, поговаривали, будто бы один из нацистских главарей, прослышав о целебных водах и необычно чистом воздухе этих мест, велел город не разорять, чтоб сохранить его как курорт для рейха…

Они въехали в город в начале одиннадцатого, и Оля сразу же указала Борису дорогу к центру; по кривой улочке поднялись на холм, с которого глубоко просматривалась даль, видна была река, два моста через нее, а дальше — лесная гряда и над ней заводские корпуса. Оля велела остановиться у гостиницы, здесь она намеревалась позавтракать и узнать адрес Александра Петровича в справочном киоске.

Так оно и вышло: адрес они узнали, как только вошли в холл гостиницы, — Александр Петрович был известным в городе человеком; потом направились в кафе, народу в этот час было мало, и они сели за столик у окна, заказали еду, и Оля перво-наперво почти залпом выпила чашку кофе.

— Ох, как хорошо! — сказала она.

Борис всегда ел много и с удовольствием, был не очень разборчив, мог есть и кашу и мясо, но только чтоб было много, и сейчас он весь ушел в еду, сосредоточенно жевал; крошки оставались на его бороде, он не стряхивал их, а может, даже и не замечал. Оля взглянула на него:

— Чудесно, что ты поехал…

— Ты ведь знаешь город, — сказал он. — Этот Александр Петрович далеко отсюда живет?

— Если судить по адресу, насколько я помню: две автобусные остановки.

— Тогда мы оставим машину здесь.

Она сразу поняла, к чему он клонит, и засмеялась:

— Хорошо, только мы выпьем вместе. Я маленькую рюмочку коньяку, а ты можешь побольше.

— Просто мне нужно немного взбодриться, я устал, — сказал Борис.

Оля подозвала официанта, заказала коньяк, она привыкла в ресторанах распоряжаться сама, да и расплачивалась всегда сама — у Бориса денег не было, и откуда им было взяться, он работал младшим научным сотрудником, получал сто шестьдесят рублей; для мужчины, курящего, любящего поесть и одеться, да и вообще привыкшего себе ни в чем не отказывать, это были не деньги; правда, до сих пор, хоть ему уже стукнуло тридцать пять, нет-нет да и помогали родители, старики хорошо зарабатывали, оба известные врачи, оба имели широкую частную клиентуру, но сыну помогали неохотно, были скупы. Оля свыклась, что у Бориса нет денег, ей даже нравилось чувствовать себя хозяйкой положения, все-таки она кандидат наук, старший научный, триста рублей в месяц у нее твердых, да еще иногда лекции. Она относилась к деньгам легко, часто тратила бездумно и никогда об этом не жалела, даже если оказывалась в стесненных обстоятельствах; иногда она сама удивлялась этому, потому что в детстве и особенно первое время после студенческих лет мыкалась в нужде, считала копейки, но те годы не сохранили в ее душе страха перед лишениями.

Они выпили по рюмке коньяка, закурили, и Борис, щуря наивно-голубые глаза, сказал:

— А я и не знал, что этот самый Александр Петрович Кочнев — твой бывший муж…

— Я ведь тебе говорила.

— Да, но… Я воспринимал его как-то абстрактно, а тут уже конкретность: Кочнев, директор такого завода!

— Это что-нибудь меняет?

— Боже упаси! — усмехнулся Борис. — Менять не меняет, но уточняет. О Кочневе-директоре я слышал, о твоем муже — ничего.

— Но ты никогда не интересовался.

— Ты же знаешь: я не люблю копаться ни в чужом, ни в своем прошлом. Мало ли кто у кого был!

Эти слова, произнесенные с сытой ленцой, рассердили Олю, она и сама никогда не допытывалась, какие женщины были у него прежде, но это вовсе не означало, что ей это было безразлично.

— Терпеть не могу, когда ты становишься циником, — сердито сказала она.

— При чем тут цинизм? — наивно спросил он.

— А что же, по-твоему, безразличие к прошлому — это не цинизм? — Но тут же ей расхотелось с ним спорить. — Ну ладно… Нам надо отправляться.

Тогда Борис сказал не очень уверенно:

— Ты считаешь: я тоже должен появиться в его доме?

Она задумалась: конечно же тащить с собой Бориса к больному человеку, который хотел видеть ее, на так уж разумно, но вдруг вспомнила Катю, вспомнила тот тяжкий для нее воскресный день, когда Катя вышла при их первой встрече победительницей, и категорически сказала:

— Да, считаю.

— А как он к этому отнесется? — игриво улыбнулся Борис.

— Не знаю… Он человек неожиданный… Честно говоря, за пять лет жизни с ним я так и не научилась угадывать, что он может отколоть в любую минуту. Вот же привел ни с того ни с сего другую жену… Да и сюда на завод поехал. Все министерство ахнуло. Все-таки директор НИИ — из столицы на периферию.

— Ну, это уж не такой поступок, чтобы ахать. Директором на такой завод!.. Тут еще ой как подумаешь: проиграл он или выиграл…

— Возможно, — согласилась Оля. — Допивай коньяк, и едем…

Она заторопилась, ее никто не гнал, не подталкивал, они могли бы еще сидеть в кафе, тем более, что видела: Борис не торопится подняться из-за стола, он и всегда-то все делал не спеша, поначалу это даже ее раздражало, потому что Оля привыкла к быстрому темпу жизни, но потом ей стала нравиться его замедленность движений, это успокаивало, более того, когда Оля пыталась ему подражать и старалась все делать без привычной суеты, то чувствовала себя уверенней. Но сейчас она не могла себя сдерживать, ее утомило ожидание встречи с Александром Петровичем, и хотелось, чтобы все, ради чего она приехала в Л., уже началось и кончилось.

Они сели в полупустой автобус — в этот час мало было людей на улицах, город в основном жил заводом, и бо́льшая часть его населения была сейчас в цехах. Оля знала об этом и без всякого любопытства смотрела в тусклое окно автобуса. Проплывали мимо витрины магазинов, новые дома, плохо очищенные от снега тротуары, где местами образовались мутные наледи, — все было буднично, просто, и все же неожиданно сердце у нее дрогнуло: автобус остановился на первой остановке, и Оля увидела в глубине переулка небольшую церковь, сложенную из темного, вишневого цвета кирпича. Несколько старух, нахохлившись по-птичьи, стояли возле чугунной решетки, а к стене церкви у входа была прислонена крышка гроба, обтянутая свежей белой материей, на которой выделялся золоченый крест; наверное, и это все тоже было обычным для такого места — ведь церквушка была единственной в городе, но Оля, увидев крышку гроба, вздрогнула всем телом так, что Борис быстро повернулся к ней и с необычной для него поспешностью спросил:

— Что с тобой?

— Та-а-ак, — проговорила она. — Та-а-ак…

Испуг возник раньше, чем мысль: «А может, уже поздно», — он возник, как ожог или укол, и лишь затем последовало осмысление.

Автобус шел до следующей остановки не более пяти минут, но Оле казалось, что время растянулось, она встала с места, и нетерпеливо топталась у дверей, не замечая, что Борис продолжает сидеть; едва двери растворились, она выскочила из автобуса, увидела слева большой серый дом, на нем нужный номер и название улицы и побежала к подъезду. Борис едва успевал за ней.

Она быстро поднялась по лестнице, остановилась у дверей, обитых серым дерматином, и только тут перевела дух. Надо было нажать кнопку звонка, но рука не поднималась.

— Борис… — беспомощно попросила она.

— Боишься? — удивленно спросил он.

— Ага, — с трудом ответила она.

Тогда он шагнул вперед, неторопливым, почти плавным движением нажал на звонок: дверь открыли быстро, и Оля, стоявшая на полшага позади Бориса, увидела Катю.

— Здравствуйте, — сказал Борис — Мы к Кочневу…

Катя долго, вглядываясь, смотрела на него, потом прошептала вопросительно:

— Простите? — И, видимо только сейчас узнав Олю, проговорила: — Конечно, конечно. Проходите, пожалуйста. — И когда Оля переступила порог, решительно протянула ей руку: — Здравствуйте, мы ведь знакомы…

И Оля поспешно пожала эту руку: уж очень был прост и уверен этот жест Кати.

— А это… — Она повернулась к Борису, желая его представить, но тут же запнулась: еще когда ехала в машине, дорогой думала — назовет специально для Кати Бориса мужем, ей казалось — это укрепит ее положение, но теперь вдруг не захотелось скрывать правду.

Выручил Борис, он сам подал Кате руку и сказал, улыбнувшись:

— Зовите, как всегда, Борисом.

— Хорошо, проходите, пожалуйста…

Едва Оля вошла в большую комнату, как увидела на диване немолодую и, как показалось, знакомую женщину с большими серыми глазами. Первую жену Александра Петровича она хорошо знала по фотографиям: на одной эта женщина была сфотографирована в молодости вместе с Александром Петровичем, тоже молодым, одетым в военную гимнастерку, при орденах, и была еще одна, на которой женщина была вместе с ребенком, — Оля знала, что это сын Александра Петровича.

— А я знаю вас, — сказала она, подходя к женщине, — вас зовут Надежда Николаевна. Мне Александр Петрович о вас рассказывал… Много лет назад…

— Что же он мог рассказывать? — сдержанно спросила Надежда Николаевна.

— Что-то веселое и хорошее, — сказала Оля.

Это и вправду так было, она долго приставала к нему с расспросами, почему он столько ходил в холостых, и тогда он ей рассказал, что у него уже была жена, которая вот так с ним поступила, после этого и разучился доверять женщинам, и Оля радовалась, потому что считала себя первой, кому он поверил за много лет холостяцкой жизни, и эту радость она перенесла на Надежду Николаевну, она не вызывала в ней ревности, может быть, еще и потому, что Александр Петрович говорил о ее бегстве не с упреком, а с уважением.

— Александр Петрович уже справлялся, приехали ли вы, — сказала Катя. — Пойду ему сообщу, что вы тут…

Катя вышла, притворив за собой дверь.

— Вы присаживайтесь, — сказала Надежда Николаевна.

Оля села рядом с ней на диван, а Борис опустился в кресло, непринужденно вытянул ноги, и лицо его выражало беспечное спокойствие.

— Как вы доехали? — спросила Надежда Николаевна. — Самолетом?

— Нет, на машине, — ответила Оля. — А что Александр Петрович?.. Как он?

— Я его еще не видела, — отозвалась Надежда Николаевна. — Я ведь только перед вами приехала…

«И первую жену вызвал, и вторую… Да что же это такое? — подумала Оля. — Какой-то семейный сбор». Ей это напомнило нечто старинное, то ли где-то вычитанное, то ли виденное в фильме и потому лишенное жизненной реальности, и все вокруг сразу сделалось неправдоподобным: и хорошо обставленная гостиная, и беспечный Борис в кресле, и Надежда Николаевна, пришедшая в жизнь со старых, давно известных ей фотографий, будто и в самом деле все, все происходило не наяву, а во сне или просто привиделось.

— Странно как… — проговорила Оля.

Но Надежда Николаевна поняла ее по-своему.

— Когда худо становится человеку, хочется, чтобы около старые друзья были. Я в больницах часто это наблюдала. Своих военных друзей созывали или мальчишек из детства, с которыми дружили… Вы же ему тоже близким человеком были?.. А близких напрочь от себя не оторвешь, все равно какая-то частица той души в тебе поселяется навсегда… А разве вам самой никогда не хотелось, чтобы самые близкие вам люди… ну мать, отец, бабушка, любимый человек или подруга собрались возле вас? Разве такого у вас не было в жизни?

Оля вспомнила, что действительно с ней было нечто подобное, когда она осталась одна и погружалась по ночам в дурман бессонницы; вот тогда, доходя до отчаяния и обессилев от него, думая, что уже не сможет подняться утром с постели, она беззвучно звала на помощь тех, кто когда-то был дорог ей.

— Было, — ответила она.

— А вот у меня не было, — отозвался со своего места Борис. — Да если говорить по правде, то я никогда и не страдал от одиночества. Я могу пробыть один сколько угодно и не испытать тоски…

— Это вы просто так говорите, потому что, наверное, никогда не жили один, — заметила Надежда Николаевна.

— Нет, отчего же? — возразил Борис. — Я много жил один… Однажды даже провел месяц в прибайкальской тайге, жил в брошенной деревянной бурятской юрте. Я могу размышлять, а если утомлюсь, то просто лягу и буду спать. Но, насколько я понимаю, одиночеством называют не то состояние, когда вокруг нет людей, а когда человек не контактен душевно с другими. А я считаю, что каждый человек с другим всегда может найти контакт, если к этому будет стремиться. Вот и получается: одиночество — это удел тех, кто чувствует себя неполноценным или терзается муками совести. — Борис, как всегда, говорил спокойно, ровно, в его голосе не было категоричности, и все же за мягкостью речи чувствовалась самоуверенность, будто все, что он произносил, обдумал для себя давно, но Оля знала — это не так, Борис импровизировал, она уже давно убедилась: он мог с небрежной легкостью вступить в любой разговор и вести себя в нем твердо, но это вовсе не значило, что он высказывает выстраданное или же отстаивает свои убеждения.

— Ну, тогда вас надо пожалеть, — сказала Надежда Николаевна.

— Это почему же?

— Да я вот что думаю: только очень безразличный к жизни человек не знает одиночества.

Чувство неправдоподобия происходящего, возникшее в Оле в этой комнате, не развеялось, а еще более усилилось; она с ожиданием взглянула на дверь, за которой скрылась Катя, — там лежал, может быть, умирающий человек, и вместо того, чтобы быть с ним, в его тревогах, они сидят в гостиной и ведут беседу, не имеющую к нему отношения. Оля увидела, что Борис приготовился возразить Надежде Николаевне, и не дала ему сделать этого:

— Борис, перестань! Слышишь?

Он пригладил бородку и покорно согласился:

— Ну, хорошо, хорошо…

В тот же вечер, как это случилось с Александром Петровичем, и врачи поставили диагноз, Катя твердо решила, что мужа ни в какую больницу не отдаст. Она задала себе твердую и жесткую задачу: сделать все, чтобы Александра Петровича поставить на ноги. Только на это надо направить мысли и поступки, а все остальное, что бы ни происходило, не должно ее задевать. Так Катя и повела себя, и, когда вчера утром, после плохой ночи, Александр Петрович пригласил ее к себе и потребовал, чтобы она дала телеграммы Оле и Надежде Николаевне, она ничем не выказала своего волнения и тут же, в спальне, где он лежал, продиктовала текст по телефону, — сделала она это с расчетом: а вдруг кто-нибудь из женщин не приедет, тогда Александр Петрович будет знать — произошло это не по вине Кати…

Ей нужно было сейчас обдумывать каждую мелочь, предвидеть все, потому что любой неверный шаг мог обернуться трагедией, она это отлично осознавала, в другое время она бы ни за что не согласилась с просьбой Александра Петровича, сочла бы ее причудой, каких он выкидывал за их совместную жизнь немало, но тут она не позволила, чтобы в ней шевельнулась хотя бы капля ревности. Он так хочет, и этого достаточно… Она и встретила Надежду Николаевну и Олю ровно, стараясь быть как можно спокойнее, не растрачивая чувств ни на удивление, ни на неприязнь, ни на какие иные эмоции, ей нужно было быть вежливой — и более ничего, она охраняла покой своего дома и здоровье мужа, она даже сумела показать, что не узнала Бориса, хотя как увидела его, так чуть не вскрикнула, — вот уж кого не ждала на пороге своей квартиры, и он тоже, видимо, понял, что и ему не надо узнавать ее, а может быть, был готов к этой встрече, от кого-нибудь узнал, что она вышла замуж за Александра Петровича: ох и тесен же этот огромный мир!.. Ни при каких других обстоятельствах Катя не пустила бы этого человека к себе в дом, но и этим она должна была пожертвовать, потому что понимала: затей сведение счетов, сразу уйдешь от главного, чем сейчас живешь. Пусть уж эта сторона жизни, что течет теперь, не касаясь судьбы Александра Петровича, движется без ее прямого участия; как уж задалась — пусть и течет…

Так она решила, и поколебать ее в этом решении было невозможно. Старичок кардиолог сказал: спасение Александра Петровича в полном покое, и за это она вела борьбу.

Одним из первых приехал Спешнев, сбросил пальто в прихожей и, держа под мышкой аккуратненькую папку, приглаживая побитые сединой волосы, поджарый, легкий, прошел в гостиную. Катя всегда его побаивалась; вообще-то она никогда не страшилась людей, окружавших мужа, находила с ними общий язык, но Спешнев словно бы все время держал ее на расстоянии, он был неизменно вежлив, малословен; никогда Катя не слышала от него какой-либо жалобы, никогда он не обмолвился о каких-нибудь личных делах; сначала она думала — он просто сухарь, эдакий механический человек, но о нем долетали слухи как о заботливом семьянине, и она видела его несколько раз на концертах симфонической музыки во Дворце культуры, видела его лицо, как он воспринимает музыку — словно стараясь вобрать ее всю, наслаждаясь звуками и не скрывая этого своего наслаждения, да еще было много других примет, показывающих, что Спешнев вовсе не сухарь, а живой и, видимо, широкий человек, умеющий насладиться жизнью, но пробиться к его потаенным мыслям и чувствам Кате ни разу не удалось, он сохранял для нее вид загадочный, а то, чего Катя не понимала в людях, ее всегда пугало.

И сейчас Спешнев повел себя несколько странно: он сел к журнальному столику, вынул лист бумаги, шариковую ручку и, вместо того, чтобы выразить Кате свое сочувствие, стал дотошно расспрашивать, что сказали врачи, какая была кардиограмма, словно сам был специалистом по этой болезни, и, когда Катя отвечала, рисовал на листе бумаги нечто похожее на график; выслушав про болезнь Александра Петровича, Спешнев задумался, будто ему нужно было принять решение, потом неожиданно спросил:

— Я могу к нему?

— Нет, — строго ответила Катя.

— Почему же?

— Вы ведь по делу?

— Безусловно, по делу, — согласно кивнул Спешнев.

— Ну вот, — вздохнула Катя, — а он еще очень слаб.

— На этот счет у меня своя точка зрения, — сказал Спешнев, разглядывая собственный рисунок на бумаге.

— Возможно, — заметила Катя. — Но в этом доме сейчас главное — моя точка зрения. А она такая: пока он болен, никто к нему по заводским делам не пройдет. И я бы вас просила передать всем товарищам, что никого с завода я сюда не пущу.

— Ну, это вы напрасно, — нисколько не удивившись резкому тону, ответил Спешнев. — Самое лучшее состояние для больного — это не чувствовать себя больным, а быть причастным к делам… Тем более то, с чем я к нему иду, не требует усилий. Нужна его подпись на одной из бумаг для немецкой фирмы, которая поставила нам оборудование. Тут уж ничего не сделаешь, нужна именно его подпись.

— Ничего, — решительно сказала Катя, — придумаете что-нибудь, чтобы выйти из положения… Я ведь знаю: пущу вас, он начнет расспрашивать, а вы должны будете отвечать. И пойдет… Нет, я так решила, так и будет, — она говорила с ним резко, потому что действительно побаивалась его, и этот ее тон служил ей защитой.

Он посидел, подумал, сказал:

— Ну что же… — И поднялся. — Все-таки передайте ему, что я заходил… И все, о чем мы говорили, передайте…

— Не обижайтесь, — ответила Катя, — но только когда увижу, что это ему не повредит…

Он надел пальто и уже собирался попрощаться, унося с собой аккуратненькую папочку, когда Катя вдруг спохватилась: все-таки Спешнев — главный инженер завода и заместитель Александра Петровича, она не должна была быть с ним так суха. И все-таки…

«Вот так и будет, — подумала она, когда закрылась за ним дверь. — Вот только так и надо…»

А спустя полчаса появилась жена режиссера Гороховского. Катя не могла ее не впустить, уж очень был встревоженный вид у этой женщины, и коричневые удлиненные глаза ее, как назвал их Александр Петрович, «глаза египтянки», были заплаканы.

— Какое несчастье… какое несчастье, — запричитала она, входя в прихожую. — Мы, как узнали, ужаснулись… Я ведь это пережила. У моего тоже был инфаркт. Он шлепнулся за кулисами. Можете себе представить, и ведь не от горя, а удача была, настоящая удача. Двадцать раз занавес в финале поднимали. Зал кричал: «Гороховского!», а он у меня — на полу. Неотложку вызывали, реанимационную машину… Кошмар!

Катя напоила ее чаем, и, когда они сидели за столом Гороховская, словно между делом, сказала:

— А мы, наверное, уедем отсюда. Так уж сложилось. Вчера мужа приглашал начальник областного управления культуры. Выразил отношение к спектаклю… Странно немножко: спектакля-то он не видел. Конечно же ему передали слова Александра Петровича, потому что он примерно то же самое мямлил… В общем, решили пока спектакль не давать, поправлять, мол, надо… Ну, сами понимаете, если так начинается, то дальше хода не будет. Лучше уехать… Приглашений много, но жаль. Тут труппа интересная, планы были у нас большие… Но что же поделаешь…

Катя поняла: эта женщина рассчитывала на ее помощь. Катя прежде бы обязательно вмешалась и добилась бы успеха, но сейчас… Она только вяло подумала: «Потом… Когда-нибудь… Не до этого…» И, не получив от нее ответа, жена Гороховского ушла, судя по всему очень расстроенная, и Катя постаралась побыстрее забыть о ее приходе.

Она так рьяно охраняла покой Александра Петровича, что даже попыталась не пустить к нему секретаря обкома Любецкого, низкого, кряжистого человека с пронзительно-насмешливыми глазами, и председателя облисполкома Вахрушева, которые без телефонного звонка нагрянули в квартиру, чтобы навестить Александра Петровича.

— Ну, это вы уж зря нам не доверяете, — сказал Любецкий. — Мы ведь его расстраивать не будем, только приятное скажем…

И это ее убедило, но все же она пошла в спальню вместе с ними.

Так было вчера, а сегодня… Она должна была привести к нему двух женщин, его бывших жен, она не могла ни отложить, ни отменить этой встречи, он сам все решил, и ей оставалось лишь повиноваться. Это так, но…

Ей необходимо было прикинуть все, что может произойти во время встречи Оли и Надежды Николаевны с Александром Петровичем, она задумалась над этим еще вчера, но очень быстро поняла: любой вариант представлять бесполезно, ведь она не знает этих женщин; правда, Олю видела однажды, но та явно была не в себе, так свежа еще была женская обида покинутой, что судить об Оле по тогдашнему состоянию нельзя. И Катя стала ждать. Ожидание оказалось мучительным, сначала ей хотелось, чтобы ни та, ни другая не приезжали, но потом поняла: это не годится, ведь Александр Петрович может разгневаться или опечалиться, а это бы отразилось на его состоянии… И вот они прибыли, сперва одна, потом другая; с первой минуты, как увидела она Надежду Николаевну, то сразу и решила — ее опасаться не стоит: тихая, мирная женщина, прочно и давно ушедшая в свою жизнь, далекую от Александра Петровича, — и так было до той поры, пока Надежда Николаевна не признала старой картины на кухне; вот это заставило Катю насторожиться, чутьем охранительницы покоя она уловила опасность; нет, тут дело было вовсе не в Надежде Николаевне, а в Александре Петровиче, ведь не случайно же он столько лет берег эту пошленькую картину, устроил ей, Кате, серьезную взбучку, когда она перенесла картину из его кабинета на кухню, но потом как-то смирился и, она видела, не раз любовался небольшим полотном, висевшим в простенке… Тут явно таилась опасность… Она думала, как ей быть, как повести себя, но не находила ответа, ей не о чем было договариваться с Надеждой Николаевной, и она стала ждать приезда Оли, надеясь, что появление этой женщины подскажет, какую позицию ей занять.

Приезд Оли не вызвал в ней никакой тревоги; как только она увидела рядом с ней Бориса, ей сразу же стало ясно, как уязвима эта женщина, да и, судя по ее поведению, она давно утешилась и приехала сюда на зов Александра Петровича только потому, что в ней еще сохранилось чувство долга перед этим человеком; будучи натурой нервной, она должна была этот долг отдать, иначе ее бы замучили собственные терзания, так что прибыла она в Л. более из-за себя, чем из-за Александра Петровича… Рассудив так, Катя положила не откладывать свидания, чем быстрее оно произойдет, тем легче будет для всех, и, чтобы все держать под своим контролем, она твердо решила привести обеих женщин к Александру Петровичу, но ни одну из них не оставлять с ним наедине…

Она вошла к нему, когда он лежал, вытянув вдоль туловища, поверх одеяла, длинные руки, и, размышляя о чем-то, смотрел в потолок; он очень изменился за эти дни, лицо обрело землистый цвет, глаза потускнели.

Медицинская сестра увлеченно читала книгу, сидя возле окна, и не заметила прихода Кати, а когда услышала шаги рядом с собой, вскинула голову:

— Ой! А я зачиталась…

Вот этот ее вскрик заставил и Александра Петровича взглянуть на Катю. Он посмотрел на нее, словно спрашивая: «Стряслось что-нибудь?» — и она ответила:

— Они приехали… Надежда Николаевна и Оля. Как ты хотел… Я могу их привести к тебе.

«Сейчас?» — спросили его глаза.

— Сейчас, — ответила она.

— Хорошо, — кивнул он.

Она уже было повернулась к двери, как он остановил ее:

— Обожди… Причеши меня…

Она подошла к нему, взяла с тумбочки, уставленной лекарствами, расческу и стала приводить в порядок его волосы и тут же ощутила легкую дрожь его кожи, почувствовала, как на лбу у него выступила испарина.

— Ну вот что, — сказала она спокойно и твердо. — Если ты будешь так психовать, я их отправлю немедля в Москву и никакая встреча не состоится… Возьми себя в руки! Разве ты не можешь понять: любое твое волнение опасно…

— Могу, — ответил он и слабо улыбнулся. Помедлив, добавил: — Тебе показалось, я вовсе не волнуюсь…

Она увидела, что он и вправду успокоился или справился с собой, теперь она была уверена, что он не станет больше волноваться, сумеет найти нужный тон, немного шутливый, а для него всегда было главным найти именно верный тон.

— Хорошо, — сказала она, — я пошла за ними… А ты будь умницей…

4

Когда Александр Петрович окончательно очнулся на широкой деревянной кровати и осознал, что с ним произошло, он тут же подумал: «Это все, я умираю…» — и ему сделалось страшно, так страшно, что он ощутил себя маленьким, словно превратился в беспомощного мальчишку, едва вставшего на ноги, чтобы сделать первые шаги, и перед ним выросла черная, бездонная яма, такая огромная, что ни обойти, ни перепрыгнуть было невозможно. Ощущение полной беззащитности и беспомощности еще более усилилось, когда ему дали выпить лекарства из столовой ложки, поднесенной ко рту; ему захотелось плакать, он уже успел забыть, когда в последний раз возникало в нем такое желание, а тут слезы подступили к горлу, Александр Петрович не в силах был сдержать их. Слезы не облегчили его, мысль о том, что в любую секунду жизнь может оборваться, сковывала Александра Петровича, создавая внутреннюю необоримую дрожь, и этот страх, даже ужас поначалу поглощали его целиком, пока он не уснул под воздействием лекарств.

Он проснулся засветло, увидел дремавшую на стуле сестру, а на соседней кровати лежавшую с открытыми глазами Катю, и первое, что пришло ему на ум: «Еще жив…» — и он обрадовался, что дарована отсрочка. Катя разбудила сестру, они захлопотали, забеспокоились вокруг, него, но Александр Петрович не мог отдаться их заботам, он продолжал думать о своей смерти, но теперь в нем появилась слабая надежда: если удалось прожить ночь, то, может быть, удастся еще далее отодвинуть кончину. Теперь он стал думать о нелепости случившегося, — ведь ничего такого не происходило в его жизни: не было ни серьезных болезней, ни катастроф, никаких иных событий, которые бы вдруг обрушились на него, он был силен и уверен в себе, когда по нему ударила беда и сразу же отбросила на край бездны. За что? Ведь он так еще нужен. Всем. И Кате, и этой еще не окрепшей в жизни девочке, его дочурке Танюше, и огромному заводу, который был под его началом, он нужен людям и поэтому не должен умереть — так он размышлял, словно пытался кому-то доказать необходимость своего существования, кому-то такому, от которого все это зависело, — ведь в повседневной жизни он привык думать, что все от кого-то зависит так же, как судьбы многих часто поворачивались им самим; Александр Петрович находил все больше и больше поводов, чтобы окончательно доказать нелепость своего ухода из жизни, и эти размышления в какой-то мере отодвигали страх.

Старичок кардиолог объяснил ему, что страх — непременный симптом его болезни и с этим надо на какое-то время примириться. Александр Петрович это понял, но принять не мог, он подумал: врач успокаивает его, такая уж обязанность у врачей — успокаивать больных, но он сам отлично чувствует, что смерть стоит рядом. Чтобы все-таки преодолеть в себе тяжкое чувство, он стал вспоминать, что на войне много раз подвергался смертельной опасности, бывали мгновения, когда начинало казаться: все, это конец, — и все-таки находилась лазейка, щель, и он выскакивал; конечно же и там, на войне, он испытывал приступы ужаса, но, как правило, они были краткими, он научился подавлять их в себе и недаром слыл смелым человеком. Почему же, когда был мальчишкой и вся жизнь еще открывалась перед ним, он был лишен этого всепоглощающего страха, а теперь, когда ему стукнуло пятьдесят пять, и много пережито, и всего изведано, и столько осталось позади, что и удивляться почти нечему, он так испугался за свою жизнь?..

Он мучительно размышлял над этим и, привыкший находить точные и нужные формулировки, нашел для себя такую: «Слишком много накопилось в душе, что было безмерно дорого и прочными нитями связывало с жизнью; осознать, что они могут оборваться навсегда, — выше человеческих сил». Такая формулировка несколько примирила его со своим страхом, и теперь, как ему показалось, надо было обдумать, что он еще может предпринять в жизни, если ему отпущен самый короткий срок, что он еще успеет в ней сделать?.. И сразу перед ним встала стена, он словно уперся в нее головой, отлично ощущая, что там, за этой самой стеной, — множество не решенных им дел… Стоит ухватиться хоть за одно из них, как на него мгновенно обрушится лавина и он не сумеет выкарабкаться из-под нее. «Мне не надо об этом… — стал рассуждать он. — Все равно ничего не успею. Катя и Танюша… Они сумеют прожить без меня. Конечно же им будет трудно…» Он все дальше и дальше уходил от мысли, что необходимо срочно действовать, более того, постепенно эта мысль ему, человеку, неподвижно лежавшему в постели, стала казаться нелепой, заменилась другой: а что бы он мог получить доброго и хорошего напоследок?.. Ведь вот же он читал и слышал — в камеру смертников перед казнью приходят и спрашивают: какое последнее желание они бы хотели удовлетворить? Легенда это или правда, он не знал, но находил в этом акте справедливость. «А я что бы хотел?» Он прислушивался к себе и не отыскивал вообще никаких желаний: болезнь словно опорожнила его, сделала безразличным, ему ничего не оставалось, кроме ожидания и страха. Понимала ли это Катя?.. По тому, как вела себя строго и замкнуто, вся отдавшись заботам о нем, вряд ли могла ощущать его состояние, а он не хотел ей объяснять… Вот каким он был, когда Катя вошла к нему и сказала:

— К тебе Любецкий и Вахрушев… Я не хотела их пускать, но… В общем, если ты скажешь, что не надо, я их не пущу…

Он помолчал и ответил:

— Да ладно… пусть.

Катя вышла и тотчас вернулась с невысоким, кряжистым Любецким. У Александра Петровича были хорошие с ним отношения, оба они любили и ценили шутку и сговаривались по разным делам легко. А вот с Вахрушевым Александр Петрович всегда был настороже: этот узколицый, при рыжих усах человек был хитер и вечно старался что-нибудь выколотить из завода, вот теперь он обуян идеей построить путепровод, и у Александра Петровича не было и капли сомнений, что это он отдал распоряжение «выдерживать» на переезде Суконцева. Они вошли один за другим: первым Любецкий, на полшага за ним Вахрушев, — свободно сели на поставленные Катей стулья.

— Ну ты что же это, а? — сказал Любецкий, покачивая головой. — Так нас огорчаешь, — и успокаивающе поцокал языком. — Ну ничего, ничего… Только ты не теряйся — это главное. — И он постукал себя пальцем по левому лацкану пиджака. — Я две такие сшибки перенес. Ничего, вот видишь, живу… По себе знаю, главное — панике не поддаваться. — И тут же его всегда насмешливые глаза сделались печальными. — Такие, брат, нагрузки на сердце принимаем, что его хоть из металла крои, все равно не выдержит… Да тебе-то вроде бы и нечего было психовать. Все нормально, все хорошо, завод как по накатанным рельсам катится. Что еще надо?.. А мы тебе, Александр Петрович, новость хорошую привезли… С министерством договорились, будем тебя и целую группу инженеров-доменщиков к Государственной премии представлять за пуск домны. Так что готовься… За такое дело не откажут. — И Любецкий улыбнулся. — Честно говоря, вид у тебя неплохой. Как человек с опытом, думаю, через месячишко выкарабкаешься. Ну, еще в Кисловодск, в «Красные камни» съездишь. Так что пожелаю тебе, а если просьбы будут, не стесняйся…

Любецкий поднялся, поднялся и Вахрушев, и тут Александру Петровичу не захотелось так вот просто их отпускать, надо было сделать что-то такое, чтобы они запомнили свой приход к нему, иначе и в самом деле унесут впечатление, что болезнь его сломила, а этого нельзя было допустить: они не должны были знать ничего о его страхе.

И, когда они уже шли к дверям, он позвал:

— Послушай, Вахрушев, вопрос у меня…

Они оба остановились, повернулись к нему, в хитрых глазах Вахрушева появилась настороженность.

— Слушаю, — с готовностью отозвался он.

— Кончай-ка ты эти детские игры, — сказал Александр Петрович, — и не закрывай больше на час переезды перед министерскими работниками… Путепровод будешь строить сам. Завод денег не даст. Запомни…

Наверное, для Вахрушева это было неожиданно, и он растерялся, сразу замекал:

— Да я… да мы…

Любецкий нахмурился, сказал:

— Ну, это мы не сейчас будем обсуждать…

— А больше и не будем, — заметил Александр Петрович. — Считайте, что обсудили и вынесли решение…

— Да, да, конечно, — кивнул Любецкий. А что ему еще оставалось делать? Он лишь покосился на Катю, которая стояла наготове, и снова постарался улыбнуться. — Ну, сейчас это не твои заботы. Ты быстрее поправляйся, Александр Петрович. Это главное…

И они двинулись к выходу.

«Вот теперь хорошо, — успокоенно подумал Александр Петрович. — И дело сделано, и порядок…»

Они ушли, а он стал думать о заводе, до этого почему-то мысли о работе не возникали у него, а теперь он думал, как работает эта огромная, многоцеховая махина; для начала он попытался представить завод как некий единый механизм, как нечто одно целое и не смог, все рассыпалось в голове на множество ответвлений, прежде у него не было такой необходимости увидеть это целое, ему достаточно было знать, как работает каждое производство, и чувствовать, согласуются ли они, и потому, что он не смог представить единый облик завода как какого-нибудь живого существа, это стало угнетать его. «Ну зачем это мне? Зачем?» — думал он. Вот ведь Любецкий сказал: «Все идет как по накатанным рельсам…» Так, наверное, и на самом деле было. Он принял завод, когда тот шел на подъем, строились новые цехи, создавались новые линии, а прежние четко выполняли план, и когда он стал директором, то все так и пошло дальше, он словно подключился к хорошо отработанному механизму, и не дал ему сбиться с ритма.

Его считали в министерстве хорошим директором, все пять лет завод выполнял программу, если надо было, помогал другим, расширялся, строился и строил город; впрочем, так все было и до Александра Петровича, прежний директор получил повышение — стал заместителем министра, и Александр Петрович подумал, что если его не станет, то, пожалуй, завод и дальше будет таким же, он достиг такой заданности, что ее трудно изменить, все в нем прилажено, притерто и движется хорошо; и если завтра назначат директором Спешнева, то никакого сбоя не произойдет: Спешнев все сумеет сделать так же, как делал Александр Петрович, а может быть, со временем даже лучше. И Александру Петровичу вдруг сделалось обидно, он почувствовал себя отторгнутым от завода, не обязательным для него: значит, только казалось, что завод — его жизнь и они не смогут друг без друга, а на самом деле каждый из них существовал самостоятельно и мог обойтись без другого. «Вот ведь что… вот ведь что…» — мысленно причитал он, хотя ничего удивительного в этих его рассуждениях не было, они были просты и, наверное, для окружающих Александра Петровича людей не представляли никакого открытия, а он все теребил и теребил эту мысль, все более чувствуя себя одиноким, ненужным.

«Неужто на земле ничего и никого нет, что бы за меня держалось? — размышлял он и сразу же находил: — Вот Катя, я ей безусловно нужен, и Танюше, и еще ведь есть люди, которые обо мне помнят, и я о них… А Надя?..» Много лет, очень много лет, почти целую жизнь Александр Петрович вспоминал эту женщину, она навсегда прижилась в его памяти, и, когда наступали скорбные минуты или одолевала тоска, он мысленно обращался к ней, и ему становилось легче, он привык к воспоминаниям о ней, как привыкают к некоему ритуалу или молитве.

Когда он жил с Олей, то рассказывал ей о Наде, он рассказывал о первой жене так много, что уже запутался, где была правда, где выдумка, а вот Кате он о ней не стал говорить, он понимал: Оля ему прощала Надю, Катя не простит… «Неужто так и умру, не повидав ее?.. Не должно этого быть, несправедливо…» И тогда пришло решение: «Я ее вызову… сюда!» И как только он так решил, то подумал и об Оле: «Вот и ее надо вызвать…»

В нем всегда жило чувство вины перед этой женщиной: он ушел от нее круто, ничего как следует не сумев объяснить. Но как он мог объяснить, что еще до встречи с Катей он увидел: все, что было с Олей, вспыхнуло яростно, но быстро отгорело, и в нем начинает накапливаться усталость от ее неистовых вспышек то страсти, то ревности, и все, что было между ними хорошего, грозит утонуть в ссорах и мелочных выяснениях отношений. «И все же у нас было немало хорошего… Оля — человек самоотверженный и в работе. Только она и сможет разобрать мои папки, больше некому, только она… А ведь в этих папках есть такое, что еще кое-кому пригодится…»

Вошли и остановились у его кровати, как-то так получилось, будто нарочно образовали строгий ряд: Оля, Надежда Николаевна, Катя; стояли молча, даже не поздоровавшись, и ждали, может быть, были поражены его видом, а может, их сковала необычность ситуации или же решили все предоставить ему: он их позвал, и он должен объяснить, зачем они здесь. Он видел всех троих сразу, но разглядывал одновременно Олю и Надежду Николаевну. Он отметил, как изменилась за пять лет Оля, она стала старше, у нее появились морщинки у рта и возле глаз, но вместе с тем она и похорошела, в изгибе ее тонких губ, блеске темных глаз, в наклоне высокой шеи было больше женственности и призывности, чем в той женщине, смахивающей на капризную девочку, которую прежде знал, он с первого взгляда понял, как она теперь хороша и порывиста. Оля смотрела на него потрясенная, вся словно подавшаяся вперед, готовая кинуться к нему, но в то же время будто скованная непонятной ему силой. А та, другая, что стояла с ней рядом, сложила большие, как у крестьянки, ладони одна в другую и чуть выдвинув их вперед, стройная, высокая, с пышной прической слегка подкрашенных волос, с большими серыми глазами, глядевшими на него с состраданием, с высоким лбом, испещренным морщинами — это и была та, которая жила в его воспоминаниях молодой, гибкой, с удивительно гладкой и нежной кожей; сквозь огрубленные черты ее лица, сквозь сетку морщин постепенно стали проступать узнаваемые им черты: несколько удлиненный нос, припухлые губы, — теперь он видел, что это именно она, и чем больше узнавал ее, тем больше нежности к ней возрождалось.

Молчание затягивалось, и вместе с тем в комнате нарастало напряжение, словно сгущался воздух, как это бывает в летнюю пору перед дождем или грозой, и тогда вступила Катя.

— Говори, — сказала она. — Мы ждем…

Она сказала от имени всех, будто они сейчас все трое объединились и представляли единую группу, ждущую от него важного сообщения для всех троих.

Тогда он взглянул на Олю:

— Там в кабинете есть папки… зеленые… Ты знаешь… Исследования по бесконечному процессу проката. Старые данные… Это мы вместе с тобой… Кое-чем я пополнил… Только ты одна сможешь разобраться. Посмотри, увезешь с собой в институт. Я хочу, чтобы этим занялись… Только посмотри сейчас, чтобы я знал.

Она все так же стояла, подавшись вперед: тугая, из синего трикотажа кофточка с глухим воротником обтягивала ее крепкую грудь, и, сцепив пальцы, Оля прижимала к ней руки, словно еще сильнее сдерживала себя.

— Хорошо, — ответила она. — Я сделаю…

Он улыбнулся, слабо кивнул. Он знал: над бесконечным процессом проката трудятся многие инженеры, трудятся давно, вполне возможно, что в его старых исследованиях, когда он еще работал в НИИ, что-то и есть, но не это было сейчас главным. Он желал видеть Олю, и она приехала, но надо было оправдать ее вызов. Он взглянул на Катю, наткнулся на блеск стекол ее очков, за которыми насторожились прищуренные глаза, и у него мелькнула мысль: Катя все разгадала, но не хочет подавать виду. А впрочем, как она могла разгадать?.. Но вот Оля, по всей видимости, приняла его слова всерьез, в ней чувствовалась готовность немедленно заняться делом, и ему подумалось: попроси он эту женщину о чем угодно, она на все решится, — и он еще раз благодарно улыбнулся ей.

Потом он перевел взгляд на Надежду Николаевну. То, о чем он хотел с ней говорить, было для него и в самом деле бесконечно дорого. Но этот разговор он мог вести с ней только с глазу на глаз.

— А теперь оставьте меня с Надей.

Оля покорно повернулась к дверям, Катя не шелохнулась, и он понял — она не намерена уходить.

— Мне надо, — жестко сказал он. И тут же усмехнулся: — Тебе нечего опасаться, я остаюсь наедине с врачом…

Катя поправила очки и, прикусив губу, пошла к дверям. Что-то с ней случилось с тех пор, как он заболел: она словно утратила весь запас оптимизма и юмора.

— Ну вот, — сказал он, когда закрылась дверь. — Иди ко мне поближе, садись сюда…

Надежда Николаевна подошла и села на кровать, повернув к нему лицо, — так садятся врачи к больным. Теперь он видел ее близко от себя, конечно же он вряд ли узнал бы ее, повстречайся с ней на улице или еще где-нибудь, не узнал бы, пожалуй, даже у себя дома, если бы точно не ведал, что это она, но теперь, вглядываясь в нее, он чувствовал, что все черты ее лица близки ему и милы и все в ней ему мило: и ее простота, и открытость, и полное отсутствие какого-либо стеснения или смущения.

— А ты красива, — сказал он.

Она усмехнулась:

— Полста, и красива. Бабка ведь уже.

— Так и я дед… Ты мне расскажи о них. Нехорошо все же это вышло в жизни. Есть сын, есть внучка, и нет их…

— Так уж вышло, — сказала она, — теперь не перекроишь.

— Не перекроишь, — подтвердил он. — Но о Диме расскажи…

— Ну что же, — согласилась она. — Только я ведь тебе обо всем писала. Трофим про эти письма не знает, узнал бы — запретил.

— Ишь какой диктатор!

— Он не диктатор, он просто за то, чтобы было все ясно, до конца… Такой уж человек. Ничего не поделаешь… Ну, Димка хороший парень. На работе его любят, жена веселая, красивая… Не знаю, право, о чем тебе рассказывать? В общем, тревожиться тебе за сына не надо. Он сейчас твердо на ногах. Да и то ведь подумать — двадцать восемь лет. Не мальчик. Трофим его строго держал, не избаловал… Ну вот, пожалуй, и все… Вообще, Саша, мы спокойно живем, как река течет. Все нормально в нашей семье. Я люблю домой приходить, дома у меня тихо и спокойно… А вот на работе, на работе совсем иначе. Ну, да это уж другое…

— Почему же другое? — отозвался он. — Расскажи.

— Да зачем же? — засмеялась она. — Разве это интересно?.. У тебя, наверное, и своих дел бывает столько, что и не выпутаешься.

— Я выпутываюсь, а ты все-таки расскажи.

— Ну, ведь про работу так нельзя, чтобы в нескольких словах, она из очень многих случаев ткется… Особенно у нас. Травмы… К нам слишком много разного народа везут, и больше всяких трагедий. А у меня такой характер: вот столько лет работаю, а все удивляюсь различным историям и суюсь в них. Мне говорят: «Ты, Николаевна, лечи, это твое дело; чини руки, ноги, а переживать пусть родные да близкие будут». А меня как будто кто нарочно толкает. По этой причине иногда в очень сложные ситуации попадаю. Привезли как-то человека, рука у него переломана, пришлось оперировать, я спрашиваю: «Где вас угораздило?» Оказывается, он мастер на заводе, сделал замечание одному сверловщику, а тот его гаечным ключом саданул. И все шито-крыто, ни милиции никто не вызвал, да и в свою заводскую больницу не повезли, чтобы производственной травмы лишней не было. Что же, думаю, это такой за рабочий, что так мастера мог ударить, а мастер молчит и не жалуется? Мы тут, думаю, людей чиним, а кто-то вот их калечит, и безнаказанно. Поехала на завод, пришла в завком, вижу, там уже все знают, глаза отводят, но все же в цех меня пустили. Я к тому сверловщику. Ну и что ты, Саша, думаешь? Оказался этот парень сыном мастера, и сотворил он это паскудное дело, естественно, выпивши. Мастер умолял всех шума не поднимать, сам он человек на заводе уважаемый и сына любит, испугался — могут того посадить. Вылечила, Саша, я этого мастера, сделала ему руку, как была, так не только мне «спасибо» не сказал, а еще, уходя, пригрозил: «Будете, доктор, не в свои дела соваться, неприятности наживете, и большие». Ну что тут поделаешь?

Она улыбнулась, а Александр Петрович рассмеялся, ему нравилось, как она рассказывает, ему было покойно с ней, и он любовался ее немолодым, открытым лицом, с этими большими, не тронутыми еще склеротическими жилками серыми глазами, в которых было много жизни и волнения.

— А еще что было? — спросил он.

— Ну, всякое. — Надежда Николаевна раскраснелась, возбудилась и сделалась моложе; он слушал ее и мало вникал в суть ее рассказа, ему доставляло удовольствие наблюдать, как она говорит, как волнуется и как тайно немного гордится собой.

Александр Петрович взял ее за руку и тихо, проникновенно сказал:

— Что же ты тогда ушла от меня, дурочка?

Глаза ее остановились, в них исчез азарт рассказчицы и заменился испуганным удивлением, словно она хотела проверить, не ослышалась ли; потом проговорила растерянно:

— Странно ты как… Будто…

— Что «будто»?

— Да так сказал… Будто я вчера ушла, а не двадцать семь лет назад…

— Так это и есть вчера, — весело сказал он. — Ближе-то дня не было тебя спросить.

Тогда она сделалась строгой.

— Я не от тебя, Саша, ушла. Я к Трофиму вернулась. Ведь я ему слово дала, а нарушила. А так нельзя…

— Ты хорошо с ним жила?

— Хорошо, Саша. Он про тебя сразу забыл… Сумел. И не напоминал никогда. Даже сейчас телеграмму твою получили, и то мне пришлось ему напомнить. Конечно, он терзался душой, я видела. Вот и Димку полюбил, как своего. От него у меня детей так и не было…

— Ну, я рад за тебя, — сказал он. — Если хорошо жила, то рад… А я по тебе тосковал… Сильно. Был бы я тогда в Свердловске, когда твой Трофим вернулся, не ушла бы… Черт знает до чего бы дошло, а не отдал бы!

— Я знаю, — сказала она. — Ты лихой тогда был… После войны вы все лихие были…

Он так и держал ее за руку и смотрел ей в глаза, и теперь она ему казалась совсем молодой, именно той, какой он вспоминал ее, хотя на самом деле это было не так, потому что помнил он ее девчонкой, но так ему теперь казалось, и в душе его не было ни тени далекой обиды, ни огорчения — только радость, она наполняла его всего, он целиком отдавался ей, потому что уж очень давно не ощущал ничего подобного.

— Ты не жалей, — неожиданно сказала она. — Никто свою жизнь еще никогда переделать наново не смог. Это часто люди сожалеют: лучше бы я так сделал в жизни, а не эдак — и представляют, как бы и на самом деле могли сделать. И тогда уж им кажется, что та, несостоявшаяся жизнь, которая, может быть, и могла состояться, была бы лучше прожитой… Только это, Саша, не так. Можно придумать себе красивую судьбу, но жизнь ее все равно по своим полочкам разложит. И в той, несостоявшейся жизни тоже были бы свои беды и неустройства, и все равно бы человек оставался многим недоволен… Он уж такой, он так устроен…

— Интересно, ты тоже чем-то недовольна?.

— И я, — согласно кивнула она. — Я же тебе говорила… Ну, а обо мне тебе жалеть не надо. Жена у тебя хорошая, мне понравилась… Да и Оля тоже понравилась. Я не знаю, что там у вас вышло, но, что бы ни вышло, ты с хорошей женщиной жил, да и сейчас живешь с хорошей… Зачем же тебе обо мне жалеть?

— Вот затем, — мягко улыбнулся он, — зачем ты сейчас сказала: всегда грустишь по несостоявшемуся…

— Ну, это да, — согласилась она.

И тут открылась дверь, вошла Катя и сказала:

— Извините, пожалуйста. Саша, врачи пришли, надо снять кардиограмму… И вообще…

Она говорила на этот раз особенно строго и сухо, и взгляд ее был жесткий, непримиримый, и он с удивлением обнаружил, что взгляд этот направлен не на него, а на Надежду Николаевну, и только тогда сообразил: он по-прежнему нежно держал в своей ладони ее руку.

Врачи хлопотали вокруг него, снимали кардиограмму, прослушивали, тело было отдано им, а сам он начисто отрешился от окружающего, он еще был весь во власти встречи с Надеждой Николаевной; он и не предполагал, что все эти годы, охватывающие главную часть его сознательной жизни, годы, наполненные тяжким трудом, взлетами и неудачами — словом, борьбой за прочное место на земле, все эти годы в нем где-то в отдаленном уголке подсознания постоянно присутствовала эта женщина, некогда утраченная им. У него было много решающего в жизни: то он настырно изучал свойства металла при холодном прокате на различных станах, а потом писал диссертацию, и это казалось самым важным; то пробивался по должностным ступенькам в НИИ, руководил группой по созданию новой марки углеродистой стали, заказ был спущен с самого верху, и он дни и ночи отдавал ему, а потом получил Государственную премию и сразу стал заметным человеком, был приглашен в министерство, и ему важно было поставить порученное ему дело; затем, став директором министерского НИИ, совсем было ушел в науку, но тут произошли перестройки, требовался директор крупного завода в Л., и он загорелся перспективой поднять еще выше завод, и этой работе тоже надо было отдаться целиком, — так он жил. Кроме дела, у него сначала была Оля, его умный друг и надежный помощник в работе, пока не появилась Катя, и он понял, что не сможет обманывать обеих, да и не стремился к этому; тогда у него сложилась новая семья, родилась дочка, которую он любил, — все это было в его жизни, и все это время в нем жила утраченная женщина, но никогда не заслоняла того главного, чем он жил в данный момент, и только сегодня она пришла к нему в яви и сразу затмила собой все остальное. Он еще не имел для этого доказательств, он только почувствовал — Надежда Николаевна, ее существование стали для него самым главным. Он стал размышлять: почему так произошло? И вдруг ему открылось простое и ясное, но в то же время потрясшее его: «А я ведь люблю ее…» Почему-то он не раздумывал, любил ли он Олю, отношение к ней определялось по-другому: ему было с ней хорошо, а о Кате он думал: она нужна мне. И только к этой, уже немолодой женщине он мог с полной искренностью применить понятие  л ю б л ю. Это открытие так его потрясло, что он долго лежал оглушенный и не слышал, как ушли врачи, и очнулся только, когда увидел рядом с собой Катю.

— Тебе плохо? — встревоженно спросила она.

Он посмотрел на ее побледневшее, осунувшееся лицо и неожиданно спросил:

— Катя… ты любишь меня?

Она какое-то время смотрела на него испуганно, потом внезапно ее лицо некрасиво сморщилось, она уткнулась в одеяло, укрывавшее его, и горько, вздрагивая плечами, заплакала.

5

Только после того как Оля покинула спальню Александра Петровича, и, почти ослепшая от потрясения, прошла за Катей в кабинет, и остановилась возле большого рабочего стола, уставленного телефонами и предметами канцелярского назначения (знала: Александр Петрович очень любил такого рода мелочи), она вдруг поняла, что произошло. Всего могла ожидать от себя: и нервной вспышки, и даже злости от той обиды, что так долго скапливалась в ней; она могла замкнуться, и тогда бы у нее был неприступный вид, могла напустить на себя равнодушие, но… все произошло иначе.

Как только Оля увидела Александра Петровича, лежавшего в постели, на полосатой подушке, его широкое лицо с набухшими мешками под глазами и ставшие седыми, закурчавившиеся на висках волосы, она с трудом сдержала крик от полоснувшей по ней боли. Она и предположить бы не сумела, как могли изменить и состарить эти пять лет того веселого, сильного, даже бесшабашного человека, который был ее мужем. Когда она увидела усталое лицо, изрезанное крупными морщинами, такая пронзительная жалость охватила ее, что Оля едва не кинулась к его постели, чтобы упасть ему на грудь и заплакать от этой жалости, защитить его собой, отдать себя всю, чтобы только заслонить от нависшей над ним беды. И словно не было этих пяти лет, словно они вчера только и расстались, — так он вновь ей теперь был близок и его беда стала мгновенно ее бедой. «Боже мой, да как же я его люблю!» — страдала Оля, вся устремленная к нему, не в силах воспринять ни его слов, ничего иного. И только когда он стал просить ее помочь разобраться в бумагах, она усилием воли заставила себя слушать, чтобы понять, о чем он просит.

— Вот эти документы, — сказала Катя и деловито положила на стол три объемистых зеленых папки.

Но Оля смотрела не на них, она смотрела на бледную женщину в очках, с прищуренным взглядом и думала: «Это она с ним такое сделала. Она…»

— Вам что-нибудь нужно еще? — спросила Катя, не понимая затянувшегося молчания Оли.

И тогда Оля сказала:

— Что вы с ним сделали?

Она произнесла эти слова с трудом, и, как ей самой почудилось, они прозвучали тяжко, словно упавшие камни.

Катя сцепила по привычке пальцы, поднесла их ко рту, словно они у нее замерзли и она хотела согреть их теплом дыхания.

— Не поняла… Простите. — проговорила она.

— Вы… вы… — задыхаясь от ненависти, заговорила Оля. — Я презираю вас! Вы убили его!

Катя стояла перед Олей бледная, но внешне спокойная.

— Возьмите себя в руки, — сказала она. — Не время и не место выяснять отношения.

Где-то в глубине сознания Оли отчетливо высвечивалась мысль: она делает не то, так поступать нельзя, не следует, — но она не способна была победить себя.

— Мне нечего выяснять! — выкрикнула Оля. — Вы… Такое сделать с человеком…

— Вы понимаете, что говорите? — возвысила, голос и Катя.

— Я понимаю… Я все понимаю, что говорю! — продолжала кричать Оля.

Тогда Катя оглянулась, и Оля увидела, что за ней стоит Борис.

— Приведите в порядок вашу жену, — сказала Катя.

— Я не жена ему! — воскликнула Оля.

— Это ваши дела, — бросила Катя и, быстро повернувшись, вышла из комнаты.

Борис подошел к Оле, у него был виноватый и растерянный вид, он робко проговорил:

— Ну зачем же так, Оленька, нервничать? Ну, зачем? Вот вода, возьми… выпей.

Он налил из бутылки боржоми, протянул стакан Оле, Она отпила несколько глотков, почувствовала, что успокаивается, и не от этих глотков, а от слов и движений Бориса, и тут же сделалось скверно на душе. «Ох, как нехорошо, — подумала она. — Что же я натворила?.. Как же нехорошо!..» Но она не дала разрастись этому чувству раскаяния.

— Я не нервничаю, — сухо ответила Борису и, чтобы уйти окончательно от только что разыгравшейся в кабинете сцены, сказала: — Лучше помоги мне разобраться с документами… Вот возьми эту папку, посмотри, есть ли в ней что-либо стоящее для нашего института.

У нее не было другого выхода и не было другой возможности отрешиться от случившегося, как немедленно уйти в дело. Она села к столу, пододвинула к себе бумаги, развязала тесемки папки и сделала вид, что углубилась в чтение. Что за характер: она может быть ровной и тихой, даже кроткой, но так легко теряет над собой контроль!.. Это потом она представляла себе жизнь с Александром Петровичем как длинную череду дней, пронизанных солнечной радостью; на самом же деле у них случались ссоры, и чаще всего из-за ее несдержанности; Александр Петрович всегда терялся, когда она начинала кричать, и уходил к себе, оставляя ее одну, пока к ней не приходило раскаяние, и тогда она скреблась в его дверь и просила прощения. Может быть, он и ушел от нее, потому что не выдержал этих ее перепадов настроения?..

И все-таки она заставила себя читать; собственно, и читать особенно не надо было, она лишь перелистывала некогда совместную их работу, с которой и началось их знакомство. Он работал тогда в министерстве, НИИ в какой-то степени подчинялся ему, и он просил директора выделить ему в помощь человека, который бы смыслил в предложенной им теме, а она как раз только-только защитилась по этой теме, и когда взяла его заметки, то увидела в них так много нового и смелого, что всерьез увлеклась ими. Они стали встречаться не только в институте, а у него дома, в этой большой и нелепой трехкомнатной квартире, где он жил с самого детства, откуда уходил на войну и куда вернулся с нее. Когда Оля появилась там, у Александра Петровича только недавно умерла мать и он жил один, все запустив, — у него не было времени привести квартиру в порядок, он даже посуду редко мыл за собой, она взялась и за это…

Ей все в нем нравилось, а более всего, как он рассказывал; Александр Петрович на самом деле был отличным рассказчиком и умел непринужденно сказать о себе такое, о чем другие стараются умалчивать, а если уж и решаются выложить, то получается это у них невольно с привкусом пошлости.

После работы они садились ужинать, и она требовала, чтобы он говорил о себе, и он говорил, и Оля сейчас вспомнила его рассказ о том, как долго и мучительно умирала его мать и он несколько месяцев терпеливо высиживал у ее постели, мучаясь ее болью. После этого рассказа Оля стала смотреть на Александра Петровича иными глазами, чем прежде, до этого она и не думала, что такого широкого мужика, пышущего здоровьем и силой, можно пожалеть, но теперь не могла не пожалеть, она остро почувствовала, как нуждается он в ласке и внимании и как долго лишен был всего этого…

Оля перебирала листы с диаграммами, набросками чертежей, формулами; иногда среди чисто технического материала находила заметки иного свойства, которые касались, не только проката или вообще металлургии, но и всего производства, а то и просто размышления о жизни, набросанные впопыхах, как это иногда делают в дневнике.

«Простая производительность не имеет смысла, если производимые товары не окупают издержек производства и если люди не могут купить или потребить их. Ницше полагает, что характерной формой человеческой глупости является такое увлечение средствами, что мы забываем о целях…»

Прочтя это, она пыталась представить, о чем думал он, делая эти заметки, что хотел разгадать в жизни, вспоминала, как они часто спорили о различных производственных делах, спорить им было весело, он до того бывал азартен, что становился похожим на студента, которого «заносит» на семинаре…

Тут же она обнаружила и другую запись, в которой, как ей показалось, сквозило некоторое пренебрежение к науке:

«В наши дни наука словно бы заняла место древней мифологии. Если прежде за истиной шли к оракулам, потом к попам, то теперь — к ученым, и от какого-нибудь физика-теоретика ждут ответа чуть ли не на все вопросы и начинают подобострастно возвеличивать его мнение о непорочном зачатии, о воспитании девочек и театральном искусстве…»

Сопоставляя эти записи, Оля увидела, что Александр Петрович, к тому времени довольно много сделавший в жизни, все еще выбирал, и выбор его все сильнее и сильнее склонялся к производству; значит, он уже тогда мечтал о заводе, а она не понимала его исканий, спорила с ним, ей хотелось видеть в нем ученого, и она возражала против «чиновничьих дел», удивлялась, с какой легкостью он собирался в командировки, — Александр Петрович любил ездить, ему не очень-то сиделось дома, иногда он мог провести на каком-нибудь заводе месяцы, и тогда Оля ехала его навестить. Вспомнив обо всем этом, она тотчас нахмурилась, потому что и уход его был связан с одной из таких поездок, когда он отправился с английскими специалистами, а переводчицей с ними поехала Катя, это Оля узнала потом, а тогда и не предполагала, что именно та его поездка так круто изменит ее жизнь…

Она все дальше и дальше продвигалась по бумагам, видя теперь, что многое из того, что здесь набросано, имеет и сейчас свою ценность, и не столько в разработке идеи бесконечного проката стали, которой посвящена была работа в целом, а в тех новых и совсем неразработанных мыслях, которые намечены были как бы мимоходом, словно бы по пути; вот эти-то словно бы ненароком брошенные мысли и были особой ценностью этой папки, потому что могли послужить отправной точкой для исследования совершенно новых проблем, это она хорошо чувствовала…

Смех Бориса ворвался в ее сознание неожиданно, она так увлеченно продиралась сквозь материалы зеленой папки, что, оторвавшись от бумаг, не сразу увидела сидящего в мягком кресле перед журнальным столиком Бориса. Он держал в руках листки и, теребя рыжеватую бородку, смеялся.

— Что там у тебя? — недовольная тем, что ее оторвали, спросила она.

— Да вот, любопытный документик, — ответил Борис. Он почему-то напыжился и стал говорить громко: — Называется: «Несколько мыслей о директоре». Есть подзаголовок «Наброски». Даю текст: «Трезвое сознание объективной истины, что ты не руководящий полубог, а нормальный служащий, которому доверено больше, чем другим, в расчете на твой большой опыт, знания и способности. Но ты к тому же человек среди людей, наделенный своей долей ответственности, а отсюда умение выслушать и понять, аргументировать не положением своим, но умом, знаниями: минимум забот о «солидности», максимум — о деловой эффективности. Должна быть неистребимая тяга к поиску смысла во всем». Каково, а? Молодец мужик, не говорит, а вещает. А дальше уж идут прямые рецепты, как жить начальнику. Вот слушай: «В основе взаимоотношений с кадрами — расчет на их творческую самостоятельность и самоответственность не столько перед директором, сколько перед коллективом перед самим делом». Это раз. Теперь два: «Должна быть развита способность не понукать людей своим авторитетом, а находить и развивать их сильные стороны, а в случаях промашек — улавливать состояние человека, который явно не злоупотребил, но ошибся и сам себя казнит, да это грознее приказа… Я для себя твердо усвоил: на окрик всегда следует отрицательная реакция… Руководителю сегодня надо знать, не только какое колесико за что должно зацепляться, но и как человек «зацепляется» за человека в работе и жизни…» Ну и так далее… Руководство самому себе.

И он снова рассмеялся простодушным смехом.

— Ну-ка, дай, — попросила Оля и, как только взяла листки, увидела: написано это давно, бумага выцвела, пожелтела, и чернила авторучки поблекли; она внимательно еще раз просмотрела страницы и обнаружила на первой вверху мелким почерком поставленную дату: июль 1964 года; значит, это произошло еще до их встречи, тогда Александр Петрович еще не был директором, а вот же думал об этом, записывал мысли так, будто все у него состоялось и был накоплен свой опыт; а может быть, это были выводы, сделанные им после многочисленных поездок на заводы. Одна фраза ее насторожила, она отыскала ее и прочла снова: «Должна быть неистребимая тяга к поиску смысла во всем…» За этим стояло что-то очень знакомое и важное… «Поиски смысла во всем». Но смысла не может быть во всем; пожалуй, сам-то в мире найдешь больше абсурдного. Она напрягала память, но так ничего вспомнить и не смогла, но чутье ее подсказывало: надо, обязательно надо вспомнить, и она отложила листки в сторону и подчеркнула карандашом эту фразу. Борис сидел в кресле, положив ногу на ногу.

— Ну как?

— Что тебя так развеселило? — спросила Оля.

— Знаешь, — ответил Борис, — мой отец всегда был великим педантом. Возможно, это и помогает ему так долго жить в полном здравии. Он приучал меня с детства составлять различные расписания, распорядки, чтобы я твердо помнил, как вести себя в жизни. Он буквально изводил меня этим… Я еще могу понять, когда такому учат ребенка, но чтобы серьезный человек поучал сам себя и составлял для себя правила…

Она смотрела на его вольную, свободную позу, на то, как он небрежно стряхивал пепел с сигареты, и неожиданно спросила:

— Послушай, я никогда у тебя не узнавала: ты что-нибудь хочешь в жизни?

Он тотчас, на задумываясь, ответил:

— Быть с тобой, — и ласково улыбнулся.

— А если серьезно?..

— А я и так серьезно.

Наверное, точно так же он мог бы ответить не только ей, но и любой другой, которая была бы в этот момент с ним рядом, так же легко, почти не задумываясь, не тратя никаких усилий на размышления или сомнения, и она сразу же рассердилась на него и сказала зло, но стараясь быть спокойной:

— Тебе тридцать шестой год, а ты, прости меня, ни черта не сделал за эти годы. С трудом плетешься в младших научных… Даже диссертацию я не сумела заставить тебя написать… Ты хвалишься, что раздариваешь свои идеи другим и презираешь чины и звания, но я-то от тебя не услышала ни одной даже крохотной идейки… Это же надо: ничего за свою жизнь человек не сделал, а показывает, что счастлив!

— Я и на самом деле счастлив, — мягко улыбнулся он. — Ну и зачем тебе этот обличительный монолог? Столько пафоса! Хватило бы на добрую прокурорскую речь…

— Я никогда бы тебе этого не сказала, не тронь ты его, — указала она на папки.

— Хочешь сотворить из него святого? — усмехнулся он. — Никто не поверит. Директора заводов никогда не бывали святыми. Им столько приходится врать и выкручиваться, что до святых им ой как далеко…

Она ответила не сразу, некоторое время внимательно вглядывалась в его румянощекое, свежее, с безмятежным взглядом лицо, потом сказала:

— Как жаль, что я согласилась ехать с тобой…

Тогда он встал, подошел не спеша к ней, обнял за плечи, потерся бородкой о ее щеку.

— Ладно, Олененок, право же, не стоит царапаться из-за пустяков. Ты сейчас взвинчена, да это пройдет… Уедем отсюда, и пройдет.

Ей всегда нравилось, когда он вот так старался ее успокоить, и она делалась покорной под его мягкими лапами, но сейчас подумала: «А ведь может и не пройти…» Отстранилась от него, сказала:

— Хорошо, не будем… но ты все-таки возьмись за документы. И будь внимательным, это важно…

Он отошел, снова опустился в кресло у журнального столика. Оля же думала о Борисе и теперь словно бы видела его заново; конечно же она и прежде знала, что он из себя представляет, знала, что он ленив и неверен и на него нельзя положиться ни в чем, он в любую минуту может подвести, знала, что он лишен каких-либо талантов, даже способностей, и многое другое о нем знала, но все это ей было вроде бы безразлично, потому что с его приходом кончилось ее страшное одиночество, когда надо было возвращаться после тяжкой работы в пустую квартиру или искать чем занять себя в тот или иной вечер.

Он появился у нее легко, после одной из институтских вечеринок: то ли праздновали чью-то защиту, то ли день рождения с ноликом на конце, — вызвался подвезти ее до дому и, когда подвез, — остался, ей тогда подумалось: «А пропади все пропадом!..» Машину когда-то купили ему родители с тем расчетом, чтобы он их возил на дачу, потом уж она стала его полной собственностью, и это было его единственным богатством, которое он берег… И все же у него было одно качество, которое она ценила: он был ласков с ней, умел ее успокаивать, мягким, воркующим тоном укрощая ее вспышки. Иногда она думала: вот за это можно все простить, у меня многое есть в жизни, а вот этого-то и нет, и оно мне так важно, что нет смысла его терять… Но сейчас, сидя за рабочим столом Александра Петровича, Оля отчетливо ощущала: что-то сдвинулось в ней по отношению к Борису, произошло такое, что сразу обнажило все, прикрывавшееся его нежностью к ней. Оля еще подумала и уяснила: он и успокаивает-то ее ради себя, потому что сам более всего на свете ценит покой и не выносит никаких неудобств. Он и говорил когда-то ей об этом: «Жить надо просто, не поддаваясь никакой волне, жить надо, чтобы тебе было всегда и во всем приятно. Это и есть духовное здоровье. Мне с самим собой никогда не скучно, и это главное…»

Оля не особенно придавала значение его словам, сама она жила иначе: ее ценили на работе, она могла принести в НИИ самую неожиданную идею и увлеченно заниматься ею, могла упиваться делом; она и любила взахлеб, вся отдаваясь этому чувству, — вот когда повстречала Александра Петровича, — потому и разрыв с ним был так болезнен…

С Борисом у нее не было любви, но она оправдывала это тем, что все отгорело за те пять лет жизни с Александром Петровичем и на новое сильное чувство ее уже не хватает; все же она мирилась с характером Бориса, только вот высказывания его старалась пропускать мимо ушей, считая несерьезными: «Ну, мало ли что болтает…» А сейчас она сидела и думала: «Да как же он мелок, этот сластена, как ничтожен!» И сравнивала невольно с Александром Петровичем, с тем, что было у нее с ним и притупилось за эти годы, а теперь вот всплыло — из этих листков, из папки, и сама себе удивилась: «Да как же я могла так опуститься?..»

Катя открыла дверь и увидела Суконцева и с ним Анну Семеновну, секретаря Александра Петровича, прижимавшую к пальто красную папочку.

— Добрый день, Катерина Алексеевна, — сказал Суконцев и, переступив порог, сразу же стал снимать пальто, будто и не в квартиру вошел, а в учреждение; он по-хозяйски повесил пальто на вешалку, пригладил обеими руками волосы. — С врачом только что говорил, вроде бы Александр Петрович не так уж и плох… Что же вы стоите? — повернулся он к Анне Семеновне. — Раздевайтесь, — и стал помогать ей снимать пальто.

Катя замечала его бесцеремонность, но терпела, поэтому только спросила:

— Вы что же, так и не уезжали?

— Почему не уезжал?.. В ту же ночь в Москву выехал. Вот успел на переговорах с немцами побывать да назад вернулся… Раз такое несчастье — не мог же я в Москве торчать! Да и тут дел набралось. Вы уж извините, голубушка, но мне очень нужно, если что — мы подождем.

— Если очень нужно, тогда сразу же и идемте, — предложила Катя не столь уж любезно.

Анна Семеновна, как только вошла, приблизилась к Александру Петровичу обычной своей прямой походкой, положила папку на тумбочку и, словно это было не в спальне, а в рабочем кабинете, сказала обычное:

— Здравствуйте, Александр Петрович… Это переписка, частная. Потому решила — прямо вам, — и сразу же отошла, села в сторонке.

— Ну, с чем пожаловал? — обратился Александр Петрович к Суконцеву.

— Конечно же с делом! — ответил Суконцев, присаживаясь на край постели, хотя совсем неподалеку стоял стул, но он, видимо, его не заметил.

Александр Петрович вдруг улыбнулся и подмигнул:

— А здорово мы с тобой кутнули, а, Дмитрий Афанасьевич?

— Куда уж лучше… лучше некуда, — хмуро ответил Суконцев.

— Ну, это уж ты зря, — сказал Александр Петрович, — Право, зря… Меня ведь и не на гулянке могло прихватить. Сработался мотор, вот и шандарахнуло… Так что ты об этом не думай. И самое главное, знаешь что: я ведь тебя, Дмитрий Афанасьевич, не любил. Не то чтоб уж так — терпеть не мог, а вот не любил, и все… Еще раньше даже, когда в министерстве работал. Уж очень ты… как бы тебе это сказать… на все пуговки застегнут, иногда такой хмурости и суровости на себя напустишь — люди боятся. А мне всегда неприятны те, кто себя бояться заставляет… Для этого, правда, много способов есть. Но твой, ей-богу, не лучший… Так вот, не любил… А в тот вечер ты меня с иной точки на себя заставил взглянуть. И теперь я тебя вроде как бы за своего считаю.

— Ничего, — усмехнулся Суконцев, — выздоровеешь, опять разлюбишь. Раза два тебе на ногу наступлю — а в нашем деле иначе и нельзя, — так сразу и разлюбишь, может еще пуще прежнего… Я уж к такому привык, не удивляюсь…

Но говорил он это свободно, не с той, прежней, скованностью, которую наблюдал в нем многие годы Александр Петрович, и по этой вот новой для Суконцева интонации он понимал: как бы внешне Дмитрий Афанасьевич ни хорохорился, а ему приятно все сказанное, может, даже он растроган его, Александра Петровича, словами, только не может этого выразить.

— Ты из Москвы сейчас? — спросил Александр Петрович.

— Прямым ходом…

— Ну что, на переезде тебя не держали?

— Представь, нет, — ответил Суконцев, сразу поняв, о чем ведет речь Александр Петрович. — Да, кстати, я и об этом, то есть косвенно… Ты уж извини, конечно, Александр Петрович, но, как говорится, порядок есть порядок… Насколько понимаю, ты за себя Спешнева оставляешь. Не так ли?

— Само собой…

— Ну так вот, Любецкий вроде бы возражает. Не то чтобы категорично — осторожно. Но чувствую, не его инициатива, Вахрушев почему-то на него жмет: есть, мол, на заводе и другие заместители, а Спешнев, мол, и так по горло занят, на нем план, на нем вся техническая политика… Как думаешь?

— А так же, как и ты, — убежденно сказал Александр Петрович. — Спешнева будем оставлять. Он мужик как из кремня, Вахрушеву и рубля из производственных денег не даст. Я и то покладистей… Так что Спешнев, и никто другой… Лучше всего закрепить моим приказом. — И, сказав это, сразу догадался: для этого Суконцев и пришел — и тут же повернул голову в сторону Анны Семеновны: — Приказ-то у вас готов, наверное?

— Конечно, конечно, — кивнула Анна Семеновна. — Вон там, в папочке, сверху и лежит…

Да, он отлично знал своего секретаря, он сразу понял, как только увидел ее, что дело вовсе не в письмах, ради них она бы вряд ли стала его беспокоить; она ведь тоже понимала — надо оставлять на заводе Спешнева… Анна Семеновна поднялась со своего места, подошла к нему, протянула папку и ручку, ему оставалось только поставить подпись, и Спешнев на время его болезни становился директором. Александр Петрович расписался и, когда возвращал ручку Анне Семеновне и увидел ее опечаленные глаза, внезапно подумал: «А может, и не временно… может, навсегда», — и ему сделалось так тоскливо, что заныло все тело.

Суконцев заметил перемену в нем, спросил с тревожной ноткой:

— Что с тобой?

— Да ничего. — медленно проговорил Александр Петрович. — Помирать не хочется…

— Это чего так? — скорее от растерянности, чем от попытки что-либо понять, спросил Суконцев.

— Да вроде бы и не жил еще, — с тоской проговорил Александр Петрович.

— Это верно, — согласился Суконцев, — я сам иногда задумываюсь: кажется, сто лет живу, и то видел, и это, и, можно сказать, несколько эпох пережил да перестроек сколько разных, а вроде бы жизни-то у меня еще и не было… Все куда-то ушло, то ли в работу, то ли в суету… — И тут же, спохватившись, сказал строго: — А не хочется помирать, так и не помирай!

— Это как? — удивился Александр Петрович.

— А так! Вспомни, сколько раз ты там, на войне, помирал, да выжил. Вот и сейчас обозлись да выживи! Ты на всех этих врачишек не очень-то надейся, ты сам за себя воюй, тогда и не поддашься… А так, конечно, раз тебя с ног сбило, ты и в ящик можешь сыграть…

— Ну что вы такое говорите! — возмутилась Анна Семеновна.

— А что он говорит? Он правильно говорит! — рассмеялся Александр Петрович. — А ты молодец, Дмитрий Афанасьевич! Ей-богу, славный мужик, только уж ловко сумел себя зашифровать.

— А что сейчас — расшифровался?

— Бог тебя ведает, может, ты и теперь меня надуваешь…

— Ну ладно, — поднялся Суконцев, — так мы невесть куда с тобой забредем… Считай, насчет Спешнева мы с тобой решили, я так и в министерстве доложу… Ну, ты все же выздоравливай, Александр Петрович.

— Постараюсь.

Суконцев кивнул и своей полуразвалистой походкой, чуть покачиваясь из стороны в сторону, пошел к дверям, а Анна Семеновна задержалась, и Александр Петрович почувствовал: у нее еще какое-то дело к нему — и, не дожидаясь, когда она начнет, сказал:

— Ну, выкладывайте, что-там таите?.

— Да вроде бы пустяк, Александр Петрович… Впрочем, если уж решили со Спешневым, то я к нему…

— А все-таки?

— Я говорю, пустяк… Помните того молодого человека, Воробьева, что у вас на последнем приеме был? Программист. Жена от него ушла… Вы распорядились путевку в санаторий…

— Да, да, вспоминаю.

— Задержал ему путевку завком.

— Почему завком задержал путевку? Я ведь сказал — из директорского фонда!

— Видите ли… вы больны.

— Ну и что! Впрочем, ясно… Передайте Спешневу, что я его очень прошу… сегодня же… немедленно…

— Спасибо, Александр Петрович! Ну, не буду вас больше тревожить. Поправляйтесь. До свидания. — И она пошла из спальни, прямая, строгая, точно так же, как выходила каждый раз из его кабинета.

Едва затворилась за ней дверь, как тоска, что всплеснулась в нем, когда подписывал приказ о Спешневе, возродилась: что бы там ни случилось в его жизни дальше, как бы ни повернула она, но сейчас произошло его полное отторжение от дела, которым жил и которому весь был подчинен последние годы; вот теперь он твердо знал: его не будут более тревожить, потому что во главе дела есть другой человек и весь спрос теперь с него.

И снова возникла мысль, что уже беспокоила во время болезни: а ведь завод вообще может без него и раньше мог, хотя ему казалось каждый раз, когда он покидал Л., — что-то разлаживается в огромном механизме и начинаются сбои; Александр Петрович, даже уезжая в отпуск, звонил на завод, чтобы узнать, как идет работа, и подсказать, на что обратить особое внимание; но все это было иллюзией: завод мог без него, и сейчас, когда он, Александр Петрович, совсем отторгнут от управления производством, ничего не произойдет — как было, так и будет. Так зачем же он все эти годы мучился и страдал, рисковал, порой принимая на себя больше, чем мог сделать, иногда даже так рисковал, что шел по самому краешку пропасти, — создавались такие условия, — и тратил себя, тратил, почти не оставляя времени более ни на что, а только на работу… зачем? Ведь если все могло быть без него и будет без него, то существует какая-то особая сила, которая и движет этот однажды заведенный механизм, и множество людей, подчиняясь этой силе, будут трудиться на заводе и вне его, в разных иных инстанциях, чтобы завод выпускал не только то, что выпускает сейчас, но и рос, и создавал новое, и улучшал, что производил. И все люди, связанные так или иначе с этим механизмом, спаяны меж собой, подчинены той силе и направляются ею так, что если из длинного людского ряда выпадает даже такой важный человек, как он, то никаких особых перемен не произойдет… Так зачем же все это было, зачем?..

Да, по-видимому, иначе он бы и жить не смог, и было это прежде всего для него самого, для души его и для тела, чтоб он мучился, страдал, радовался и ликовал, а без этого он сделался бы ничтожным, ему нечем было бы наполнить себя… Конечно, он мог бы прожить и иначе, мог отыскать, если подчинил бы себя определенной, научной цели, некую идею, которая высветила бы его жизненный путь на многие лета, и он бы двигался этим путем, разрабатывая ту идею, как угольный пласт, а может быть, напал бы и на золотую жилу. Редким людям, но все же удается такое, — вот, к примеру, его учителю Поповскому. И все же этот путь для избранных, хотя и мечтают о нем многие, мечтают и надеются. Он не надеялся и окунулся в производство, в его повседневность, старался сделать работу хорошо, и растратил себя на миллионы жизненных мелочей, и вот теперь видит, что это и была его дорога; жутко представить, что она может оборваться, и тяжко сходить с нее, да и нет у человека ничего на свете важней и дороже его собственного пути, каким бы он порой тяжким ни был…

Александр Петрович припомнил, что много раз, в праздник Победы или когда просто заходила речь о войне, он произносил фразу, которую повторял как бесспорную истину: «Мы, ребята, должны были в сорок первом умереть, как многие наши кореши… Так что считайте: все, что прожили сверх, — подарок судьбы!» Многим слова эти нравились, казались, возможно, мудрыми и оптимистичными, но сейчас, вспомнив о них, он устыдился, потому что понял — это была всего лишь красивая фраза, и не более: годы жизни не могут быть подарком, они всецело принадлежат тебе, пока ты существуешь, остаются такими, какими сам их определяешь. Еще совсем недавно он хоронил своих учителей, похоронил профессора Поповского и многих других, у кого учился; каждая такая смерть была потрясением, а потом стали приходить извещения о смерти его однокашников, однополчан, и при случае он расспрашивал, как же это так случилось, и всегда находилась причина, но почему-то никто никогда не говорил, что повинна была в их ранней смерти война, так изрубившая, исковеркавшая их юность, — наверное, считали: воевали все, и потому все не могут носить ее в себе одинаково. Александр Петрович всегда чувствовал себя здоровым, и, хоть все меньше и меньше оставалось в живых его сверстников, ему казалось, что час его еще далек, так же как на войне смерть обходила его, обойдет и сейчас, он привык к удачливости и только теперь с ясностью осознал: «Срок приспел…»

Подступили слезы, он повернул голову к стене, чтоб не увидела медицинская сестра, сидевшая в кресле с книгой, некрасивая женщина с угловатыми плечами, и заплакал; слезы эти были по-своему сладки, — так бывает только в детстве, когда пройдет обида, а плача не сдержать, и он не только горек, есть в нем и свой, успокаивающий душу свет…

Дом, в котором жили Кочневы, стоял на склоне большого холма, и квартира выходила частью окон на главную улицу города, наново построенную за последние годы. По ту сторону ее начинались кварталы домов, принадлежавших заводу, они спускались вниз, почти к самой реке, — белые башни, длинные, вытянутые здания с красными и синими панелями и несколько домов из розового кирпича; возле домов были большие, скорее похожие на скверы, дворы, густо усаженные деревьями, на ветвях которых покоился рыхлый снег, и такой же, серый и рыхлый, он лежал на газонах, а над домами тускло светилось небо. Катя стояла у окна, по привычке зябко потирая руки, и изредка дула в них, ей нужно было сейчас побыть одной, привести в порядок мысли, и, чтобы отъединиться от всех, она забралась в Танюшину комнату, девочка играла в своем углу.

Катя смотрела на заводские дома: в этих домах живут рабочие и инженеры завода, их много, очень много, и всего через улицу лежит в постели их директор, лежит тяжко больной, и неизвестно еще, чем это кончится, но в тех домах никто, наверное, и не тревожится о нем, скорее всего, мало кто и знает о его болезни, а те, кто знает, вряд ли испытывают особое беспокойство, — вот же все вокруг этих домов буднично, как было вчера, и позавчера, и будет завтра: играют дети, спешат из магазинов люди с сумками, судачат возле подъездов, подъезжают и уезжают машины. И если завтра Александра Петровича не станет, то об этом поговорят недолго да и забудут, а если и вспомнят, то при мимолетном случае, а на заводе будет другой директор, и от этой перемены вряд ли что перевернется в распорядке жизни и судьбах всех этих людей. «Только у меня все изменится, — думала Катя. — Даже очень все изменится…»

Когда он спросил ее: «Ты меня любишь?» — Катя, обычно умевшая владеть собой, не выдержала и заплакала. Она научилась угадывать в нем все: и его желания, и его мысли, даже самые потаенные, — каждое движение его она угадывала. У Кати всегда был трезвый ум, способный точно подвергнуть анализу то, что она наблюдала; проявляла эту способность она давно, чуть ли не со школьных лет, а после развивала ее, потому что рано поняла: нельзя сделать и шага, предварительно не пощупав ногой дорогу и не прикинув, к чему этот шаг приведет, — она пришла к этому, наблюдая за жизнью матери, лишившейся мужа в последние дни войны и потом благодаря своей бездумной эмоциональности наделавшей столько глупостей, что так и не сумела устроить своей жизни. А сколько ее, Катиных, подруг, чудесных девушек, наделенных умом и красотой, выходили замуж за таких посредственных мужчин, что потом это быстро приводило или к разводу, или к жалкому примирению и к такому же жалкому существованию потом. Однажды Катя твердо решила: если и найдет мужа, то такого, за которым — как за каменной стеной, компромисс ей был не нужен. И она стала искать. Не торопилась, внимательно вглядываясь в людей, пытаясь понять все, что стоит за ними и что могут они дать… Так однажды она встретилась с этим парнем, что сейчас привезла с собой в ее дом Оля… Пожалуй, если разобраться, то ничего случайного в его появлении здесь не было: Борис был из тех легких людей, у которых водятся знакомства в самых разных кругах Москвы, да и знает он, наверное, чуть ли не половину столичных жителей своего, поколения, потому что порхает сегодня здесь, а завтра — там, да и родители его, имеющие в Москве обширную клиентуру, конечно же в какой-то степени способствовали его знакомствам, — он мог появиться в доме у Кати и с таким же успехом в любом другом доме. Борис ухаживал за ней, возил в машине, встречал после работы у проходной, но Катя довольно легко поняла, что парень этот не обладает никакой надежностью, он пуст, хотя и достаточно образован, а самое главное — так привык жить за чужой счет, что считает это для себя нормой. Он вызвал в ней отвращение одной, казалось бы, совсем незначительной деталью: однажды они зашли в магазин, и он вдруг попросил шестнадцать копеек, — часто у него не было даже и таких денег, а может быть, и были, но он не привык тратить их, — быстро подошел к прилавку, купил пакет молока и, надорвав его, стал тут же, в магазине, пить; он пил, причмокивая, вытягивая губы, роняя белые капли на бороду, и Катя подумала: «Как титьку сосет», — и ее это рассмешило так, что она не могла остановиться и выскочила из магазина. «Господи, да он же не мужик совсем», — думала она. Но он так ничего и не понял, вышел к ней, беспечно улыбаясь, довольно глядя на нее голубыми глазами, спросил: «Ты почему убежала?» — но она не стала отвечать, постаралась побыстрее с ним распрощаться. Нет, он был явно не для нее. Странно все-таки распоряжается судьба: это же надо было случиться, чтобы именно он оказался рядом с Олей…

Возможно, если подходить с меркой древней морали, то она, Катя, виновата перед Олей, но… Как только она поехала в ту командировку с Александром Петровичем, как только пообщалась с ним несколько дней, поняла: «Вот это он… Я его так долго искала, что упустить не могу». Это было как зов удачи; к тому времени ей уже было около тридцати, и Катя многое умела и знала: не нужно суеты, не нужно навязчивости, он сам должен прийти к мысли, что не может без нее, а ей только и надо — подвигнуть его к этому, а потом неторопливо, словно бы держа на расстоянии, вести за собой; она знала — у него молодая жена, это усложняло задачу, но в то же время и создавало определенный стимул для борьбы. Все не так просто… Если человек способен управлять своей судьбой, то он должен делать это не стихийно, а с верным и точным расчетом, потому что любая жизненная ошибка часто непоправима. Кате все удалось так, как она задумала; она потратила немало сил, чтобы все узнать о нем, нет, не факты его жизни, не подробности прожитых им лет, а  к а к о в  он, в чем можно ему потакать, а в чем нельзя и каким способом; у нее получалось, и, как ей казалось, он ценил в ней именно это свойство. Теперь она жила прочной, обеспеченной жизнью, была во всем раскованна, родила и воспитывала дочь и сама работала с удовольствием в бюро информации, занимаясь аннотациями к проспектам и книгам иностранных фирм, поступающим на завод, на немецком и английском языках; иногда выезжала в Москву вместе с Александром Петровичем, а то и одна и потому знала все московские новости не хуже столичной жительницы.

Да, она понимала Олю и сочувствовала ей, стараясь быть внимательной и заботливой, — да и как она могла еще поступить с женщиной, которая была ею побеждена, даже повержена; она могла ей выразить только свое сострадание, и, даже когда Оля попыталась бросить ей в лицо язвительные обвинения, она тоже ее поняла и постаралась быть с ней ровной и спокойной, но… сострадать можно до определенного предела.

Сейчас ей нужно было взять себя в руки и суметь подавить мешающие размышлениям эмоции; необходимо видеть хотя бы на два-три хода вперед и нечего прятаться за надежды, она должна точно знать, что и как делать, если… Нет, тут не должно быть полунамеков, тут — только беспощадная правда, она одна может высветить грядущее… Если его не станет, как жить дальше?..

Она стояла у окна, Танюша играла в своем углу, а Катя продолжала, потирая руки, дуть в них, словно согревала пальцы дыханием… «Конечно, нельзя оставаться в Л. Здесь мы сразу станем «бывшие». К «бывшим» всегда относятся даже хуже, чем к пришлым… Надо будет уехать в Москву. Там мама, она поможет с Танюшей… И можно будет еще кое-как устроиться…» Конечно же министерство на первых порах не бросит их, кое в чем поможет. Может быть, даже с переездом… Но должно быть еще что-то другое, должно быть еще нечто очень важное, в котором могло бы быть заинтересовано как можно больше людей… Есть ли такое?.. Должно быть. Обязательно! Надо искать…

Катя напрягла память, мозг ее работал усиленно, но ничего не приходило на ум.

И вдруг осенило — зеленые папки! Вот что! Ведь не случайно Александр Петрович вызвал сюда Олю, они когда-то работали вместе. Значит, в этих папках есть такое… Вот что может быть важным для всех!.. Там могут обнаружиться труды, за которые потом надо бороться, издавать. Во всяком случае, это уже цель, это настоящая цель. Так разве можно отдавать эти папки?

И тут же приняла решение: все, хватит этим приезжим людям здесь быть; прибыли, повидались, как и хотел Александр Петрович, пора и честь знать, пусть уезжают, и чем быстрее, тем лучше.

6

Обедали молча за большим столом в гостиной; казалось, что все сосредоточены на еде, кроме Бориса, который беззаботно поглядывал то на одну из женщин, то на другую; на столе стояла бутылка вина и коньяк в графинчике. Катя никому не предложила выпить, тем не менее Борис непринужденно взял графинчик, налил себе и с удовольствием выпил.

— У нас заговор молчания? — спросил он.

Катя не повела головой в его сторону…

Оля поежилась, ей неприятен был сейчас даже голос Бориса; только что она пережила еще один приступ зависти, когда увидела Танюшу; как-то так случилось, что эта красивая стройненькая девочка до сих пор не попадалась ей на глаза, а сейчас, проходя к столу, она внимательно взглянула на Олю, и в ее взгляде Оля уловила нечто близкое Александру Петровичу… «Вот какая у них дочка, — подумала Оля, и это открытие обернулось для нее ощущением собственной непоправимой потери. — Ведь и у меня могла быть такая… Как же так, что у меня нет?.. Сама, сама виновата, дура! Все суетилась, все некогда было… А может, и лучше, что нет? Росла бы без отца… Глупости! Он бы не ушел тогда… Ну, а если б и ушел, то все равно был бы у меня родной человек…»

Надежда Николаевна чувствовала — между Олей и Катей что-то произошло — и, рассудив, прикинула: да, конечно, эти две женщины должны были рано или поздно столкнуться, они не могли любить друг друга; одна за то, что была унижена и обездолена, а вторая потому, что нанесла боль другой. Надежда Николаевна давно заметила, что большей частью женщины менее всего прощают тех, кому сами же нанесли обиду. Ей не хотелось узнавать, из-за чего они столкнулись, лучше всего не вмешиваться, да и жила Надежда Николаевна сейчас другим: все еще не могла отойти от встречи с Александром Петровичем. Она по-новому видела то улыбку Александра Петровича, то глубоко упрятанную безысходную тоску, ей хотелось обласкать его и пожалеть, она удивлялась и восхищалась, какой он стал могучий человек, даже в болезни своей не дрогнул душой и сказал ей то, что не каждый скажет: «Что же ты ушла тогда от меня, дурочка?»

«Неужто он и вправду все эти годы любил меня?» — думала Надежда Николаевна и стеснялась, уж очень казалось это до стыдного неправдоподобным… Но она видела в глазах Александра Петровича ничем не прикрытую ласку к ней, видела, как он рад, чувствуя тепло ее руки в своей ладони, и объяснил он ей все: «Всегда грустишь по несостоявшемуся…» Она согласилась с этим. Конечно, вряд ли Александр Петрович мог любить ее столько лет, в такое действительно не очень поверишь, а вот думать о ней как о женщине, которая могла сделать бы его счастливым, конечно, мог… Мог, если… Она не сразу довела свою мысль до конца, замерла, словно приостановилась в движении, ей нужно было передохнуть, прежде чем сделать вывод… «Да, мог, — твердо решила она, — только в том случае, если не любил ни Олю, ни Катю и не находил в них того, что должен был отыскать, нужное и близкое себе…» Вот это уж беда. Настоящая беда, хотя чаще всего люди боятся в этом признаться даже самим себе… Ну, а что было бы, останься она с Александром Петровичем? Какую бы жизнь они прожили?.. Да кто же об этом знает? Она не соврала Александру Петровичу, когда сказала — хорошо прожила эти годы с Трофимом, но что-то уж очень много в годах этих было одинакового, пресного, скорее всего потому, что сам Трофим такой, — во всем всегда любил порядок, в нем накрепко был заложен учитель, он не мог и дня прожить, чтобы не указать ей, как и что следует нынче делать, она привыкла к этому, хотя и многое переиначивала по-своему, а Трофим и не замечал… Конечно же с Александром Петровичем у нее не было бы такой спокойной жизни, он из неожиданных и непоседливых мужчин… Нет, с ним спокойной жизни не было бы… Так, может быть, оно и лучше?

Как только Надежда Николаевна спросила себя об этом, ей сделалось тоскливо, и только сейчас она до конца поняла свои же слова, сказанные Александру Петровичу в утешение: «Ты не жалей… Никто свою жизнь еще никогда переделать наново не смог». Когда говорила ему, сидя на постели, то делала это, чтоб успокоить, по врачебной своей привычке, — таким тоном привыкла успокаивать больных, и, как правило, они верили, а сейчас задумалась над сказанным и увидела: это относится не только к Александру Петровичу, но и к ней самой. «А я ведь долго об этом размышлять еще буду», — призналась она себе… Вот о чем думала Надежда Николаевна, когда Борис задал свой вопрос: «У нас заговор молчания?»

Ему никто не ответил, тогда он снова потянулся к графину, но Оля остановила его:

— Не надо. Тебе еще сегодня за руль…

— Хорошо, — покорно согласился он и откинулся на спинку стула: все же он не мог терпеть этого всеобщего молчания за столом; он выпил, хорошо поел и, видимо, решил: пришло время подвести итог своего пребывания в этом доме.

— Мы просмотрели папки Александра Петровича… Они требуют еще серьезного анализа и разбора, но в них, безусловно, есть ряд любопытных мыслей, которые могут послужить фундаментом для дальнейших разработок… Так что, если Александр Петрович хочет, чтобы в институте этим занялись, то мы, со своей стороны, всячески будем поддерживать… Вот так, — завершил он, отодвигая от себя чашку с недопитым кофе.

Катя молчала, она словно не слышала его и продолжала, делая короткие глотки, пить кофе, — только это и выдавало в ней нервное возбуждение. Оля потянулась к сигаретам, поднялась из-за стола… Борис произнес свои слова с несколько манерно-чиновничьей интонацией и не вовремя, да и глупо, словно он делал одолжение больному человеку. Глупо еще и потому, что сам Борис в жизни не прикоснется к этим папкам, уж кого-кого, а его-то они волнуют меньше других… Оля прошлась по комнате, остановилась у окна, увидела, как на противоположной стороне улицы мимо гастронома идет веселая компания с гитарой, бурно приветствуя какого-то пожилого человека, вскидывая руки и шапки, и тот, пожилой, снисходительно улыбается. «А ведь и вправду пора уезжать», — подумала Оля. На несколько часов она вторглась в жизнь чужой семьи, увидела на мгновение постаревшего, больного Александра Петровича, который призвал ее по не такому уж важному делу, она выполнит его; теперь оставалось только взглянуть напоследок на бывшего своего мужа, сказать ему, что уже сказал Кате Борис, и отбыть восвояси… Она здесь больше не нужна.

Докурив сигарету, повернулась к Кате, прибиравшей со стола:

— Я бы хотела видеть Александра Петровича. Папки мы действительно проглядели и можем с собой забрать.

Катя оставила посуду, только теперь Оля заметила, какой усталый и взвинченный вид у этой женщины, но она старается держаться спокойно и ровно.

— Вы хотите сейчас уехать, — сказала она, поправляя очки. — Ну что же… я чрезвычайно благодарна вам, что вы откликнулись на просьбу Александра Петровича и приехали… Мне только остается пожелать вам счастливого пути…

— Вы не желаете, чтобы мы увиделись с Александром Петровичем? — удивилась Оля.

Катя болезненно поморщилась.

— При чем тут мои желания? — сказала она. — Ему противопоказано даже малейшее волнение.

— Но он же сам просил меня зайти, когда мы закончим работу… Вероятно, это важно для него… — волнуясь, возразила Оля.

— Вам незачем утруждать себя, — в том же спокойном духе отвечала Катя, но Оля уже понимала, с каким трудом та давит в себе нервную взвинченность и старается соблюсти ровный тон. — Папки останутся здесь, и, когда Александр Петрович выздоровеет, он ими распорядится.

— Но он уже распорядился, вы сами слышали…

— Слышала, — согласилась Катя. — Когда человек болен, не всегда следует придавать серьезное значение его словам.

Катя поправила очки и, потерев ладошку о ладошку, подула на них, и вот этот Катин жест, который и прежде приметила Оля, объяснял особую напряженность этой женщины, мгновенно заставил задуматься: «Она чего-то добивается… Чего?.. Не дать этих папок?»

Как только Оля об этом подумала, стыд ожег ее: Катя, видимо, решила, что она может извлечь для себя выгоду из рукописи Александра Петровича. Вот что могло мелькнуть в мыслях у Кати, и Оля опешила от этой догадки.

— Да я не возьму ничего! — решительно сказала она. — Но позвольте мне попрощаться с Александром Петровичем!

И в это-то время случилось то, чего никто не ждал от сдержанной, скованной Кати.

— А не позволю! — выкрикнула она и шагнула вперед, подступив чуть ли не вплотную к Оле; все, что сдерживало ее до этого мгновения, все ее могучее напряжение сил сразу рухнуло, и лицо перекосилось в злой гримасе. — С меня хватит!.. Слышите?!. С меня всего хватит!.. Вам бы, да и всем было бы лучше не переступать порога этого дома… Думаете, я простила вам тот приход, в Москве? Или сегодняшнее утро? Никогда, слышите, никогда я вам этого не прощу! Да и кто же может вам простить, коль входите в дом, где витает смерть, и плюете в лицо самым близким людям человека, который прикован к постели? «Что вы с ним сделали?..» А вы что с ним сделали?.. Он ушел от вас… От хорошего люди не бегут. Себя вините, себя! И не трогайте никого, и не помышляйте, что все от вас, избалованной дамочки, будут терпеть и не дадут по рукам… Да и чем вы можете гордиться?.. Вот этим? — кивнула она в сторону Бориса, который сидел в мягком кресле, вытянув во всю длину ноги, так, будто все происходящее его не касалось. — Да не вы бы… не телеграмма Александра Петровича, я б его и близко к дому не подпустила. Что, ничего иного не нашлось? А может, по Сеньке и шапка?.. Ну, вот теперь я вам все сказала. Или нет, я еще вам… еще, чтобы вы уж окончательно не возносились…

Она подступила совсем вплотную, и Оле некуда было податься, потому что, медленно пятясь, она оказалась у стены и ничем не могла защититься от наступавшей разъяренной Кати; та вдохнула уже было, чтобы произнести нечто совсем, как показалось Оле, ужасное, но тут ее оборвал властный окрик:

— Прекратите! Немедленно прекратите!

Каким-то чудом между Олей и Катей оказалась Надежда Николаевна, она стояла строгая, сжав кулаки, и в позе ее была непреклонность. Она упустила начало ссоры между Катей и Олей, потому что все еще размышляла о происшедшем с ней нынче, и когда услышала их возбужденные голоса, то не очень поняла, о чем они, и лишь слова Кати, разгневанной, наступавшей на Олю вытянув шею с красными пятнами, с подрагивающими очками на носу, испуганное молчание бледной, отступающей к стене Оли привели ее в себя. Надежда Николаевна крикнула им, чтоб они остановились, но обе женщины не услышали ее, тогда она взглянула на Бориса:

— А вы что сидите?

Но тот пожал плечами: мол, вмешиваться сейчас бесполезно, — и тогда Надежда Николаевна решилась на то, что она проделывала не раз у себя в больнице, когда заводились в нервной ссоре больные, — вскочила и встала между двумя женщинами, и как только она встретилась глазами с Катей, так сразу же до нее дошел весь смысл сказанных этой женщиной слов, вся их откровенная жестокость, и она произнесла:

— Да как вы такое смеете? Опомнитесь! Стыдно ведь потом будет…

Катя вздрогнула, медленно приходя в себя, отвернулась от Надежды Николаевны, подошла к столу и стала наливать боржоми в стакан; рука у нее тряслась, и часть воды пролилась на скатерть, она торопливо выпила, вытерла рот тыльной стороной ладони.

— Уезжайте отсюда! Все! Немедленно! Чтоб никого не видела…

— Уедем, конечно, уедем, — ответила Надежда Николаевна. — Но после того, как вы извинитесь перед Олей. Это для того, чтобы вам же легче потом жилось…

Но не успела Надежда Николаевна это договорить, как увидела: Оля, поникнув, прижала внезапно руки к лицу, словно пыталась прикрыть свои неестественно бледные щеки.

— Не надо, — проговорила она. — Ничего не надо… Она права… Во всем права…

Оля отняла руки от лица и двинулась к столу шаркающей, вялой походкой, но не прошла и двух шагов, как мгновенно замерла, успев тихо вскрикнуть. На вскрик ее быстро обернулась Катя, тогда и Надежда Николаевна посмотрела в направлении их взглядов и тоже ахнула… В гостиной, держась за спинку стула, в голубоватой пижаме стоял Александр Петрович.

Катя сделала движение, чтоб тотчас кинуться к нему, но он остановил ее:

— Спокойно!

Он шагнул вперед и сел к столу… Три женщины, замерев, оставались на своих местах, не Сводя с него глаз, а он бегло оглядел стол, неожиданно потянулся к графинчику с коньяком и быстро сделал из него крепкий глоток, с удовольствием облизав губы.

— Я все слышал, — сказал он, кивнув на открытую дверь. И опять потянулся к графинчику.

— Саша! — вскрикнула Катя.

Александр Петрович посмотрел на нее:

— Я же сказал: спокойно!..

Глаза его заблестели, в них появилось прежнее молодое лукавство, которое так хорошо знали Оля и Катя, и даже Надежда Николаевна насторожилась, словно припомнила этот его взгляд.

— Ну что, устроили небольшую птичью ярмарку? А мне-то, дураку, казалось — вы мирные, умницы и прощать умеете… А вы эдак-то. А?..

— Саша… — вступила было Катя, но он резко прервал ее:

— Помолчи, — и оглядел каждую из них поочередно, но не так, как делал это в спальне, когда они втроем выстроились возле его постели и он вглядывался в их лица с острым любопытством и словно б сравнивал одну с другой, хотя в том сравнении ничего не было обидного для каждой из них; теперь он смотрел насмешливо, и от этого делалось неприятно.

— Я хотел увидеть вас троих вместе, — проговорил он, — потому что вы — моя жизнь… Может быть, самое близкое и дорогое, что было в моей жизни, это вот вы… И когда меня шарахнуло, мне и захотелось, чтоб вы оказались тут, подле меня. И я бы мог напоследок сообразить: как же я прожил свою жизнь?

Он помолчал, словно передохнул, и посмотрел не на них, а на свою руку с набухшими венами, медленно гладившую скатерть на столе.

— Теперь уж что… Теперь уж отошло, не как в первый день, будто яма растворилась… Прежде никогда не боялся, а тут сильно струхнул. Врач говорит: мол, симптом болезни… Верно, Надя?

— Верно, — подтвердила она.

И вдруг он засмеялся, негромко, но легко:

— А здорово вы здесь!.. Да нет, я не корю… И хорошо, что одна другой на мозоль не дает наступить. Если и вправду в вас есть что-то от моей жизни, то не так уж это и плохо, когда каждый может постоять за себя… — И вскинул голову, взглянул на Катю, сказал повелительно: — Папки отдай. Пусть Оля работает. Тебе и со мной дел хватит, я тебе обещаю, очень даже хватит… — Перевел взгляд на Бориса, по-прежнему сидевшего в кресле, — Александр Петрович прежде вроде бы и не замечал его, теперь же спросил у Оли сочувственно: — Он очень тебе нужен был?

— Когда встретила — очень…

— Тогда прости!.. — тихо проговорил он. — Ну вот… А что, Надя, может, при инфаркте коньяк не страшен? Как полагаешь?

— Шел бы ты в постель, вот как я полагаю… — строго сказала Надежда Николаевна.

И он обрадовался этой ее строгости.

— Эх, не подвел бы мотор, загуляли бы мы с вами, бабоньки! — задорно воскликнул он, но тут же слабо охнул, сморщился.

Надежда Николаевна быстро подошла к нему, профессионально подхватила под мышки, приподняла, он поддался ей, встал.

— Пойдем, — совсем по-домашнему сказала она, — отведу тебя.

— Пойдем, пойдем, — согласился он, но, прежде чем шагнуть к спальне, кивнул Оле: — Удачи тебе, Оленька… Все мы живем надеждами, ну и слава богу… Какой-то серьезный мужик однажды уже сказал, а кто — не помню: надежда дается тем, кто надежду утратил… Прощай!

Они вдвоем пошли к спальне и, чем ближе подходили к порогу, тем, казалось Оле, быстрее уменьшались в размерах, становились совсем крохотными, — она, державшая его под руку, и он, медленно волочивший ноги, двое уже немолодых людей, уходящих куда-то далеко-далеко; дверь затворилась за ними, не издав никакого звука… Оля повернулась к Кате, та стояла, ухватившись за край стола, вся в напряжении, а лицо — потухшее, и Оле стало нестерпимо жаль эту женщину…

Врач пробыл возле Александра Петровича более часа, уезжал в сумерки, устало говорил:

— Надеюсь, что все страшное позади, но полный покой, полный, и больше никаких встреч. — Он старался быть строгим, но выглядел сварливым.

Катя проводила врача до дверей и вернулась в спальню. Грязно-серые сумерки припали к окну, в небе ворочались набухшие, тяжелые облака, в комнате было мрачно, все предметы виделись расплывчатыми, и таким же расплывчатым было лицо Александра Петровича; Катя побоялась зажигать свет, ей почудилось — Александр Петрович задремал. Она села на край кровати, положив руки на деревянную спинку, и опустила на них тяжелую голову. Было тихо в доме. После того, как в квартире побывали чужие люди, тишина казалась особенной. Кате чудилось, будто в ней затаилось нечто скверненькое, способное в любое мгновение проявить себя. Все, что произошло у нее с Олей, теперь оборачивалось против нее… «Как же я могла, как могла? — корила она себя. — Сорвалась, как трамвайная крикуша. Да как же это так? Противно-то… господи, как же противно!» Она стала вспоминать, с чего все началось, и, вспомнив, ужаснулась: «Дались мне эти папки!» Только в больной, измученной тревогами голове могла родиться мысль, что в этих папках может храниться некая опора на будущее, — глупость-то какая. Сколько раз убеждалась: думать крепче надо, все надежды — только на саму себя, а вот поди ж ты, куда повело, и все оттого, что начала торопливо прикидывать: а как жить дальше?

Но что поделаешь, она приучила себя издавна рассчитывать каждый шаг вперед, и, как бы худо и сложно ни было, всегда находила время оглядеться по сторонам и поступить как можно разумнее, укоряя себя, вместе с тем размышляла, как же ей выправить свой поступок, потому что знала: Александр Петрович может ей не простить… Он из таких: одна, но сильная обида — и замкнется, отрешится, и тогда уж ничем не оборотишь его снова к себе. «Как же быть?.. Как быть-то?» — спрашивала себя Катя и впервые не находила ответа…

Она не знала, что Александр Петрович в эти минуты не спал и тоже думал обо всем случившемся в его доме. Он представлял, как три эти женщины стояли возле его постели, в какое-то мгновение ему показалось, что это была одна женщина, одна-единственная в трех разных лицах, но только на мгновение, — они были так несхожи меж собой.

Он верно им сказал, что они — его жизнь, потому что разные годы, прожитые им, тоже были несхожи, и сам он менялся не только внешне, но и по душевному складу своему.

Был он молод, напорист, терпим к неустройствам послевоенного быта, и жил больше надеждами, чем днем текущим, — тогда и повстречалась ему кроткая и чистая душой Надя; и когда он уже хорошо пообтерся в разных передрягах и начал уставать от трудов и потерь, тогда и появилась Оля, не щадившая себя, и он щедро принимал все ее бесхитростные заботы; но и этого оказалось судьбе мало, — объявилась Катя, без ее уверенности ему было бы невозможно…

Да, все трое были как бы частью его самого в разные годы… И напрасно искать ответ — верно или неверно прожил он, ведь иначе бы и не смог, а если бы смог, то это была бы другая жизнь, не его… Она была связана с этими тремя женщинами и еще многими людьми, которые то приближались к нему, то отходили, и тогда появлялись новые люди и возникали новые связи, но те, старые, все равно сохранялись, хотя и отодвигались на дальний план, и если сейчас взять и проследить, скольким людям он обязан в этой жизни и сколько были обязаны ему, то может образоваться целое поселение, но и от него наверняка потянутся нити дальше, к другим городам, а потом к странам, к морям и континентам, и уж не найдешь концов, и если посмотреть вот так, то, может быть, его маленькая жизнь вовсе не окажется затерянной среди огромного мира других жизней, — от этой мысли он вздохнул посвободней и попросил Катю:

— Зажги-ка свет…

Катя встрепенулась, быстро подошла к тумбочке и зажгла ночник — темнота отодвинулась к окну и углам. Когда Александр Петрович привык к свету, то увидел прищуренные, беспомощные без очков, наполненные тоской и тревогой глаза женщины, и ему остро захотелось приободрить ее, поддержать.

— Катя, — позвал он, — сядь рядом. Я хочу, чтобы мы были вместе…

Она опустилась на постель, помедлив, положила свою руку ему на руку — ладонь у Кати была теплая и легкая…

В воскресенье, двадцатого февраля, Надежда Николаевна дежурила в больнице, было часов одиннадцать вечера, они собрались в ординаторской; сидела за столом вместе с сестрой Валей, немолодой уже, со жгучими черными глазами, и другой, румянощекой сестрой Клашей; они слушали, как рассказывала Надежда Николаевна о поездке в Л. Клаша то и дело восторженно восклицала, прижимая от волнения руки к груди:

— Ой, да как же это?.. Ой, да что же!

А Валя тянула с перекатами горлового «р» во всех случаях одно и то же слово:

— Хо-р-р-р-ошо…

Может быть, Надежда Николаевна и не стала бы им рассказывать, дома ведь не говорила, Трофим только спросил: «Ну, надо было ехать?» — и она ответила: «Надо». Но так уж случилось сегодня: едва утихомирились больные, как Валя достала пакет с блинами и — к удивлению Надежды Николаевны — бутылку красного.

— Ну, сегодня, женщины, мы пригубим… — сказала Валя.

Надежда Николаевна нахмурилась, она не любила, когда на дежурствах затевали нечто подобное.

— А ты не хмурься, не хмурься, Николаевна, — проговорила Валя. — Сегодня такой день, что можно… Вы, городские жители, наших праздников не знаете, потому и живете наособицу и всякие вас нехорошие сны мучают. А я в деревне выросла, потому и соблюдаю.. А сегодня вот такой день — последний на масленой неделе, и зовется он  п р о щ е н ы й. В деревне все теснее живут, ну, и не без того, обидят когда друг друга… А то как же!.. Да обидам скапливаться — их и нести-то в душе не под силу станет… Вот в прощеный день и ходят друг к другу, обиды снимают. Без такого дня, я считаю, тяжко человеку… Так что уж ты не серчай, Николаевна, винцо-то я слабенькое взяла, так, кислая водица… Больше — для порядку…

Тут и Клаша стала уговаривать:

— И правда, Надежда Николаевна, ну что особенного?.. Тяжелых-то больных у нас сейчас нет…

— Сейчас нет, а привезти могут, — ответила Надежда Николаевна.

— Ну, к нам сегодня вряд ли…

Она и сама понимала, что вряд ли, в душе уже сдалась, и сестры это видели.

Они сели к столу, немного выпили, вот тогда Надежду Николаевну и потянуло рассказать им, что было с ней в Л.

— Странно это все, странно, — заключила она. — Словно и вправду, как Валя говорит, сон какой приснился.

А Валя ответила:

— Такие бы-то сны нам почаще снились, а то дела да работа, работа да дела. И иногда и вздохнуть надо, и оглядеться тоже надо… А то как же!.. Ты не пеняй, Николаевна, — все оно к месту и все к делу!

…Потом ночью Надежда Николаевна прилегла на диван и долго прислушивалась, как за окном гуляет в ночи холодный ветер, дребезжит стеклами в рамах, и опять представила, как смотрел на нее, гладя руку, Александр Петрович. Глубокая нежность всколыхнулась в ней, обдала ее всю, и Надежда Николаевна замерла, слушая себя и удивляясь, — точно так же, как в то мгновение в доме Александра Петровича, когда она вспомнила, с чем была связана висевшая на кухне картина. Надежда Николаевна застыдилась этого своего чувства и, чтобы уйти от него, стала думать об Оле.

«Завтра позвоню ей… Приглашу к нам на следующее воскресенье и Диме скажу, чтобы ребят своих навел. У него много хороших в холостых ходят… Может, Оле кто и подыщется… Нельзя ее бросать». С этой мыслью она и заснула чутким, сторожким сном.

Content

Миг единый

МИГ ЕДИНЫЙ Пролог

ПУСК Повесть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

ОСТАНОВКА Повесть вторая

1

2

СТАРЫЕ ДОЛГИ Повесть третья

1

2

3

4

5

6