Алекс Белл

Ледяная Шарлотта

Alex Bell

FROZEN CHARLOTTE

Печатается с разрешения Stripes Publishing Limited и литературного агентства Andrew Nurnberg.

Серия «Лучшие молодежные хорроры»

Дизайн обложки Анастасии Чаругиной

Перевод с английского Катарины Воронцовой

В оформлении издания использованы материалы по лицензии © shutterstock.com

Text copyright © Alex Bell, 2014

Cover copyright © Stripes Publishing Limited, 2014

© К. В. Воронцова, перевод на русский язык, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2019

* * *

Моей великолепной кузине, Джорджиане Мондер-Виллрих, подруге, соседке по комнате, моей половинке – в кино и на американских горках, – и почетной сестре.

Пролог

Остров Скай, 1910

Девочки снова играли с Ледяными Шарлоттами[1].

Учительница дала им лоскутки и обрывки лент из комнаты для шитья и разрешила вынести их в сад. Они должны были упражняться в вышивании, создавая платья и чепчики для нагих фарфоровых куколок.

– Иначе они простудятся насмерть, – сказала девочкам наставница.

Одна из воспитанниц не играла с остальными. Учительница вздохнула, увидев ее – сидевшую поодаль и теребившую повязку на глазах. Девочка жаловалась, что ей неудобно, но доктор заявил: повязка нужна, чтобы держать раны в чистоте. Кроме того, вид ее поврежденных глаз пугал остальных учениц.

Наставница поднялась и подошла к девочке, как раз когда та сумела развязать узел.

– Марта, – обратилась к ней женщина, умело завязывая его вновь, – помнишь, что сказал доктор?

Марта опустила голову и не ответила. Со времени несчастного случая девочка почти не говорила. С тех пор как явился доктор и она выдвинула те странные обвинения.

– Почему бы тебе не пойти и не поиграть с остальными? – предложила учительница.

Слепая покачала головой и произнесла так тихо, что воспитательнице пришлось наклониться, чтобы услышать:

– Это плохая игра.

– Чепуха. Иди и поиграй с ними. Уверена, тебе помогут, если ты попросишь.

Она взяла упирающуюся Марту за руку и повела к девочкам, игравшим на солнце. Подойдя ближе, наставница поняла, что те шьют вовсе не платья. Куклам делали саваны и накрывали этими саванами их так, словно те умерли. Некоторые ученицы даже складывали из веточек маленькие кресты.

– Что это вы делаете? – спросила учительница.

Девочки подняли головы:

– Хороним Ледяных Шарлотт, мисс Грейсон.

– Прекратите сейчас же, – потребовала она. – Что за мерзкая игра!

– Но, мисс, – заметила одна из воспитанниц, – им нравится быть мертвыми. Они нам сами сказали.

Глава 1

Шарлотта жила у подножья гор.

Округа – мрак и тоска,

Соседей – на мили – ни одного:

Здесь дом ее отца.

Когда Джей сообщил, что установил на телефон новое приложение – доску уиджа[2], – я совсем не удивилась. Ему всегда нравилась подобная чушь. Был вечер четверга, и мы, как обычно, сидели в нашей любимой забегаловке, поедая картофель фри.

– Нам это точно надо? – спросила я.

– Да. Не ломай кайф, – ответил Джей.

Он положил телефон на стол и открыл игру. На экране появилось изображение доски Уиджа. Слова ДА и НЕТ сплетались в верхних углах. Под ними двумя арками проступили буквы, выведенные тем же волнистым шрифтом. Ниже шли цифры – в ряд от нуля до девяти, а в самом низу – надпись «ПРОЩАЙ».

– Разве уиджа не запретили? Я думала, они опасны.

– Опасны? Это же просто доски с буквами и цифрами.

– Я слышала, в Англии они вне закона.

– Не может такого быть, иначе и приложение бы не выпустили. Ты ведь не боишься, да? Будет весело.

– Ничего я не боюсь, – заявила я.

– Тогда коснись экрана.

Я протянула руку, Джей тоже – наши пальцы соприкоснулись.

– Планшетка будет ездить по буквам и отвечать на наши вопросы, – объяснил Джей, указывая на маленькую остроконечную пластинку, зависшую в углу экрана.

– Мы к ней даже не прикоснемся?

– Ее будет двигать призрак.

– Призрак, разбирающийся в мобильниках и не обращающий внимания на людей вокруг? – Я обвела взглядом переполненное кафе. – Мне казалось, с уиджа надо играть в проклятых домах и на заброшенных железнодорожных станциях.

– Это было бы просто чудесно, Софи, но так как поблизости нет заброшенной психбольницы или еще чего-нибудь в этом роде, придется обойтись тем, что имеем. Кого будем вызывать? – спросил Джей. – Джека Потрошителя? Безумного короля Георга? Птицелова из Алькатраса?

– Ребекку Крейг. – Имя как-то само сорвалось с моих уст.

– Никогда о ней не слышал. Кого она убила?

– Никого. Это моя покойная кузина.

Джей поднял бровь:

– Твоя… кто?

– У моего дяди, который живет в Шотландии, была еще одна дочь. Она умерла. Ей было семь.

– Как умерла?

Я пожала плечами:

– Понятия не имею. У нас об этом никто особо не говорит. Несчастный случай.

– Ты хорошо ее знала?

– Не то чтобы очень. Мы виделись только раз. Как раз незадолго до ее смерти. Я всегда гадала, как это случилось. Думаю, я вспомнила о ней потому, что поеду к дяде на каникулы.

– Ладно. Давай спросим ее, как она умерла. Ребекка Крейг, – начал Джей, – мы взываем к тебе, откликнись!

Ничего не происходило.

– Ребекка Крейг, – повторил он, – ты здесь?

– Да не сработает это, – сказала я. – Говорила же, надо было забраться в про́клятый дом.

– Почему бы тебе ее не позвать? – предложил Джей. – Может, тебе она ответит. Ты ведь ее родственница.

Я посмотрела на уиджа и неподвижную планшетку:

– Ребекка Крейг…

Не успела я закончить, как планшетка, сделав плавный круг по доске, вернулась на прежнее место и замерла.

– Ду́хи нас приветствуют, или это глюк? – поинтересовалась я.

– Тш-ш! Ты испортишь все своей иронией. Ребекка Крейг, – снова завел Джей, – это ты? Твоя кузина хочет поговорить с тобой.

– Вообще-то мы не… – начала я, но планшетка уже двигалась. Подплыла к «ДА» и быстро вернулась в свой угол.

– Доска с голосовой активацией, – констатировала я. Протянула свободную руку через стол и схватила ломтик картошки из пачки Джея.

Шикнув на меня, он спросил:

– Душа, как ты умерла?

Планшетка помедлила, затем заскользила по буквам и вывела: «Ч-Е-Р-Н-Ы-Й».

– Ну и что это значит? – вздохнула я.

– Еще не все, – отозвался Джей.

Планшетка продолжила: «П-Е-С-О-К».

– Черный песок? – удивилась я. – Что-то новенькое. Может, она имела в виду зыбучие пески? Они есть в Шотландии?

– Душа, – заговорил Джей, но планшетка уже снова двигалась. Одно за другим она вывела шесть слов.

П-А-П-А

Г-О-В-О-Р-И-Т

Н-И-К-О-Г-Д-А

Н-Е

О-Т-К-Р-Ы-В-А-Й

В-О-Р-О-Т-А

– Это как Магический шар судьбы, – заметила я. – Каждый раз выдает случайный ответ.

– Тш-ш! Не случайный, мы же говорим с мертвецом, – сказал Джей, умудрившись остаться серьезным, даже когда я показала ему язык. – Ты из-за этого умерла, душа? Открыла ворота?

Планшетка снова пришла в движение, легко заскользив по подсвеченному экрану.

Ш-А-Р-Л-О-Т-Т-Е

Х-О-Л-О-Д-Н-О

– Шарлотте? – повторила я. – Я думала, мы говорим с Ребеккой.

– Тебя зовут Шарлотта? – спросил Джей.

Планшетка без колебаний направилась к НЕТ.

– Ты – Ребекка Крейг? – Моя очередь задавать вопросы.

Планшетка слегка подпрыгнула, прежде чем метнуться к «ДА». А затем заскользила безостановочно:

Ш-А-Р-Л-О-Т-Т-Е

Х-О-Л-О-Д-Н-О

Х-О-Л-О-Д-Н-О

Ш-А-Р-Л-О-Т-Т-Е

Х-О-Л-О-Д-Н-О

Ш-А-Р-Л-О-Т-Т-Е

Х-О-Л-О-Д-Н-О

– У этого призрака одно на уме, – зевнув, заметила я. – Надеюсь, эта ерунда стоила недорого. Разве ты не решил откладывать деньги на новый велик?

– Да, но я ненавижу копить – это так скучно. Может, лучше уницикл куплю. Как думаешь, благодаря нему я стану более популярным в школе?

Я рассмеялась:

– Разве что в школе клоунов. Тогда да. Впишешься. Будешь главным клоуном.

– Главным – уже хорошо. Мама лопнет от гордости. – Джей опустил глаза на уиджа и продолжил: – Знаешь, говорят, духи могут предсказывать будущее. Давай проверим. Ребекка, скажи, я вырасту еще хоть на пару дюймов?

Я хихикнула, когда планшетка заскользила по доске, очевидно, без всякого смысла.

Н-И-К-О-Г-Д-А

Н-Е

О-Т-К-Р-Ы-В-А-Й

В-О-Р-О-Т-А

П-А-П-А

Г-О-В-О-Р-И-Т

П-А-П-А

Г-О-В-О-Р-И-Т

В-О-Р-О-Т-А

Н-И-К-О-Г-Д-А

– Это, наверное, означает «нет».

– Несомненно. Зуб даю.

Джей вяло огрызнулся:

– Блин, не язви, – и снова посмотрел на доску. – Душа, я сдам завтрашний тест по алгебре?

Ч-Е-Р-Н-Ы-Й

П-Е-С-О-К

Л-Е-Д-Ы-Ш-К-А

Ш-А-Р-Л-О-Т-Т-А

Х-О-Л-О-Д-Н-О

Ч-Е-Р-Н-Ы-Й

П-Е-С-О-К

Ш-А-Р-Л-О-Т-Т-Е

Х-О-Л-О-Д-Н-О

З-Д-Е-С-Ь

П-А-П-А

Теперь мы с Джеем хихикали вместе, как малолетки, но от его следующего и последнего вопроса смех застрял у меня в горле.

– Когда я умру?

На сей раз планшетка ответила по-другому. Бесцельно покружила по доске и вывела семь букв:

В-Е-Ч-Е-Р-О-М

– Похоже, я не слишком ей нравлюсь. – Джей поднял глаза на меня. – Как думаешь?

Прежде чем я успела ответить, из его мобильника полилась призрачная мелодия, вроде тех, что доносятся из музыкальных шкатулок. Мы даже подпрыгнули.

– Твой новый рингтон? – поинтересовалась я.

– Никогда раньше этого не слышал.

– Ты шутишь.

Он покачал головой, смотря на меня самым невинным взглядом:

– Наверное, это дополнительная функция в приложении. Чтоб было еще страшней.

Внезапно раздался детский голос – пела девочка, жалобно и неуверенно. Мелодия была простой и печальной: песня для маленьких костров, пустошей и холодных ночей.

Шарлотта жила у подножья гор.

Округа – мрак и тоска,

Соседей – на мили – ни одного:

Здесь дом ее отца.

– Любишь розыгрыши, да? – улыбнулась я, пихнув Джея локтем. Другие посетители начали коситься на нас – им не нравилась мелодия. – Ты сам ее поставил!

– Клянусь тебе, нет, – ответил Джей. – Просто это действительно крутое приложение.

Злей ночи не видел: тьма и мороз —

Поводьев не удержать.

«В жилах от холода стынет кровь», —

Сказала Шарлотта, дрожа.

Джей постучал по экрану, чтобы закончить сеанс приложения, но, хотя песенка и прекратилась, доска уиджа не исчезала. Планшетка металась по доске как безумная.

– Чувак, кажется, эта игрушка только что сломала твой телефон, – заметила я.

Это была просто шутка. Я думала, ничего страшного не случилось – все исправит перезагрузка, но затем экран телефона и лампы в кафе замерцали.

Наши с Джеем взгляды встретились, и я впервые увидела тень сомнения на его лице.

Внезапно все лампы погасли, оставив нас в кромешной тьме.

Со всех сторон завздыхали и заворчали посетители, где-то в зале заплакал ребенок. Мы услышали, как приборы и посуда с громким лязгом попадали на кухне. Единственным источником света остался мобильник Джея – он лежал на столе между нами. Посмотрев на экран, я увидела, как планшетка скользнула к цифре девять и начала обратный отсчет. Когда она добралась до нуля, кто-то начал кричать – жутко, пронзительно, долго. Холодные, липкие пальцы сплелись с моими – в темноте Джей взял меня за руку. Я слышала скрежет стульев – люди вставали, пытаясь понять, в чем дело. Заныли дети, стаканы и вещи полетели на пол – видимо, клиенты в темноте пробирались к выходу и врезались в столы. Но все заглушал ужасающий плач женщины. Я отпустила руку Джея и повернулась на сиденье, устремив взгляд во тьму: хотела увидеть, что же происходит. Глаза привыкли, и я различила силуэты людей в кафе – черные и зыбкие, как в театре теней.

Одна фигура казалась выше остальных, невероятно высокой. Я поняла: кто бы это ни был, он стоит на столе. Фигура не шевелилась. Остальные двигались, крутили по сторонам головами, но эта тень словно застыла. Я даже не могла определить, лицом или спиной она ко мне обращена, фигура просто стояла, вытянув руки по бокам.

– Ты это видишь? – произнесла я, но мой голос утонул в шуме. Я встала и сделала небольшой шаг вперед, всматриваясь в тени. Разглядела длинные волосы и юбку. В центре хаоса, на столе, стояла девочка. Никто, похоже, ее не замечал.

– Джей… – начала я, оборачиваясь к другу. В этот момент его мобильник отключился. Экран мигнул и погас. А в кафе зажегся свет. Я повернулась, чтобы взглянуть на стол, где стояла девочка, но там уже никого не было. Только чистая скатерть.

– Ты ее видел? – спросила я Джея.

– Кого?

Я поискала глазами девочку в юбке, но та исчезла.

Казалось, кафе пострадало от землетрясения. Повсюду на полу – разбитый фарфор и стекло, стулья упали, пара столов перевернуты.

– Кто это кричал? – спрашивали друг друга посетители.

– Что случилось?

– Кто-то ранен?

– Что, черт возьми, происходит?!

– О боже, кто-то обжегся!

Билл, владелец кафе, вывел из кухни одну из официанток. Наверное, именно ее крик мы слышали во тьме. Она все еще рыдала, и теперь было ясно почему. Вся правая верхняя часть ее тела превратилась в сплошной ожог: кисть, рука, плечо и половина лица приобрели кроваво-черный цвет. Кожа настолько обгорела – с трудом верилось, что когда-то она была здоровой. Волосы девушки еще дымились. От запаха к горлу подступала тошнота.

Я слышала, как кто-то звонил в скорую, другие люди подошли ближе, спрашивая, что случилось.

– Не знаю, – отвечал Билл, белый как мел. – Не знаю, как это произошло. Свет вырубили, и она, наверное, оступилась. Думаю… думаю, она упала на фритюрницу.

Кровь стучала у меня в ушах. Я повернулась к Джею. Не говоря ни слова, он протянул мне мобильник. По экрану – сверху донизу – змеилась огромная трещина.

– Ты… ты его уронил? – спросила я.

Джей покачал головой.

Вскоре приехали медики и забрали рыдавшую девушку.

– За все время работы у нас ни разу не случалось такого несчастья, – услышала я голос хозяина кафе. – Никогда.

Билл уехал в больницу вместе с официанткой, и кафе закрыли пораньше. Все поспешили уйти, сели в машины и разъехались. И вот на парковке остались только мы. Обычно Джей ездил домой на велике, а я ждала, пока меня подхватит мама. Сегодня он сказал, что останется со мной, пока она не приедет, и я была ему благодарна.

– Спасибо тебе, – сказала я. – И спасибо, что взял меня за руку, когда свет вырубили.

Он посмотрел на меня странно и произнес:

– Но это был не я.

По спине побежали мурашки:

– Конечно, ты.

– Нет. Тебе, наверное… показалось. Там черт-те что творилось?

Я вспомнила холодные пальцы, которые сплелись с моими, и тряхнула головой:

– Кто-то определенно взял меня за руку, когда стало темно. Кто, если не ты?

– Это точно был не я. Может, у тебя появился тайный поклонник.

– Ты заметил девочку, стоявшую на столе? Мне кажется, я видела ее силуэт в темноте.

Джей уставился на меня с непониманием:

– Ты что, хочешь меня напугать? Не сработает, даже не пытайся. Я не так наивен.

Я вновь взглянула в окно кафе. Когда приехала скорая, времени на уборку тратить не стали, и заведение так и закрыли: повсюду валялись стулья и осколки посуды, а столы остались перевернутыми. И только два стола среди этого хаоса выглядели совершенно обычно – сервированные, с нетронутой едой. Это было жутко.

Я поежилась и отвернулась, боясь снова увидеть там девочку.

– Знаешь, – обратился ко мне Джей. – Все как с ума посходили, когда свет погас. Из-за криков официантки. Если бы не она, никто отключения бы и не заметил. Это просто кошмарный несчастный случай. Ничего больше.

Тут моя мама заехала на парковку и помахала мне из окна машины.

– Давай мы тебя подбросим, – предложила я.

Дом Джея был неподалеку, и он всегда возвращался на велосипеде, но я никак не могла выкинуть из головы его последний обращенный к уиджа вопрос: «Когда я умру?»

– Нет, спасибо, – отказался Джей. – Поеду на велике.

Я помедлила.

– Джей…

– Ты ведь не из-за приложения волнуешься, да? Ничего со мной не случится, – уверил он и ухмыльнулся. – Обещай мне одно. Если этим вечером я все же встречу отвратительную и кошмарную смерть, ты расскажешь миру, что во всем виноват призрак.

Улыбнуться не получилось.

– Пожалуйста, не шути так, – попросила я.

Джей рассмеялся и обнял меня за плечо:

– Думаю, ты будешь очень по мне скучать.

У нас за спиной загудел клаксон – мама меня поторапливала. Помахав ей, Джей сказал:

– Увидимся в школе.

– Ладно. До завтра.

Я пошла к машине, но, сделав несколько шагов, остановилась и, обернувшись, воскликнула:

– Джей!

– Да?

– Послушай меня.

– Что?

– Поезжай сегодня по набережной, ладно? Пожалуйста.

Обычно Джей добирался до дома коротким путем, пересекая несколько оживленных автодорог. Он всегда так делал и ни разу не попадал в аварии. Я знала, что веду себя глупо. Но на набережной машин почти нет, а путь всего на несколько минут длиннее.

Я боялась, что Джей рассмеется, а потом откажется или начнет меня дразнить, но он просто кивнул.

– Хорошо, Софи. Поеду по набережной. – Ухмыльнувшись, Джей отправил мне воздушный поцелуй. – Ради тебя я готов на все.

Сев к маме на переднее сиденье, я помахала, когда мы проезжали мимо, и не сводила с друга глаз, пока мы не повернули за угол и он не исчез из виду.

Я не хотела говорить с мамой о том, что случилось в кафе, и, оказавшись дома, сразу пошла наверх и приняла ванну. Прежде чем уснуть, отправила Джею смс: пожелала ему доброй ночи. Обычно я так не делала, но мне хотелось знать, что он добрался домой без приключений. В ответ пришло только: «До свидания».

Наверное, Джей хотел написать «До завтра», но сработала автозамена, а он не заметил. Хотя бы ответил, значит, уже дома.

Я забралась в постель и уснула.

И только на следующее утро вспомнила: когда в кафе Джей показывал мне телефон, тот был разбит.

* * *

Всю ночь мне снились доски уиджа, горящие волосы, маленькие девочки, которые держали меня за руку во тьме. И Джей в гробу. Я проворочалась до утра. Очнуться от этих кошмаров было настоящим облегчением.

Проснувшись, я встала, не дожидаясь, пока мама вытряхнет меня из кровати. Солнце светило ярко, и события вчерашнего вечера уже не казались такими ужасными: просто отключили свет, и кто-то пострадал. Мне было жаль бедную официантку, но произошел всего лишь несчастный случай. При свете дня он уже не казался таким мистически ужасным.

Я быстро оделась – на сей раз мне не терпелось оказаться в школе. Джей должен скоро зайти за мной, и мы вместе туда пойдем, как всегда.

Когда я собиралась, услышала, как внизу звонит телефон. Мама ответила, но я не прислушивалась. Когда я спустилась к завтраку, она как раз повесила трубку.

– Кто звонил? – поинтересовалась я.

Мама не ответила. Посмотрев на ее лицо, я поняла: случилось что-то очень плохое.

– В чем дело? – снова спросила я. – Кто это был?

– Софи, – произнесла мама странным, сдавленным голосом, – не знаю… не знаю, как сказать… Милая, будь сильной…

– Мама, да что случилось? Что не так?

– Джей… Звонил его отец. Вчера… Джей так и не вернулся домой.

– Нет, он вернулся, – выдохнула я. – Он же написал мне.

В этот миг я и вспомнила, что телефон Джея разбился, вытащила свой из кармана и стала искать сообщение, но оно исчезло.

– Ничего не понимаю. Вчера он отправил мне смс. Я его видела.

– Софи, он не отправлял тебе смс. Ох, милая, мне так жаль, но… по дороге домой он попал в аварию. Они считают… считают, что у велосипеда, скорее всего, отказали тормоза. Джей упал в канал. Когда его вытащили, было слишком поздно.

– Что значит «слишком поздно»? – Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. – Джей – прекрасный пловец. Он выиграл почти все школьные соревнования по плаванью в прошлом году. Если бы он упал в канал, то доплыл бы до набережной и выбрался!

Мама покачала головой:

– Они думают, что он ударился головой при падении. Софи, он утонул.

Это не могло быть правдой. И все же было.

Джей погиб.

Глава 2

Стекались к ним женихи и знать

В зимние вечера,

Ведь он был хозяин, каких не сыскать,

А она прекрасна была.

Следующие несколько дней я провела, свернувшись клубком под одеялом. Пыталась не шевелиться, не дышать, не думать – и не спать, – не хотела видеть сны о том, что случилось.

Они считают, что у велосипеда, скорее всего, отказали тормоза…

Старый велик Джея разваливался на части, поэтому он и копил на новый. Я пыталась вспомнить, жаловался ли он именно на тормоза, но голова шла кругом… я просто возвращалась мыслями к тому моменту, когда Джей стоял рядом с велосипедом на парковке…

«Хорошо, Софи. Поеду по набережной…»

Первую ночь после его смерти я не спала совсем. Всё думала о доске уиджа, о девочке, которую вроде бы видела в кафе, о холодных пальцах, что сплелись с моими, когда стало темно. О Джее, который лежал на столе у гробовщика, совсем один.

На следующий день, в каком-то помрачении, я начала искать в сети информацию об уиджа. Перескакивала с сайта на сайт, уставившись в экран покрасневшими глазами. Чем больше я читала, тем хуже мне становилось. Пытаясь найти информацию о самом приложении, я узнала только, что его больше не продают. В качестве объяснения на сайте разработчиков было написано: из-за жалоб клиентов.

В сети было множество предупреждений насчет доски уиджа. Многие люди пострадали из-за гадания, а некоторые даже погибли. Девочка по имени Бет оставила на одном форуме такое сообщение: «Никогда и ни за что не играйте с этими досками. Это небезопасно и совсем не весело. Просто хочу предупредить вас, чтобы никто больше не потерял своих друзей, как я».

Я содрогнулась. Вот бы прочитать ее слова прежде, чем Джей загрузил это дурацкое приложение.

На одном из сайтов утверждали, что, если планшетка выводит восьмерку, значит, доской управляет злой дух. Я задумалась: попыталась вспомнить, было такое или нет, но мысли по-прежнему путались.

Были две вещи, напугавшие меня по-настоящему. Первая – три вопроса, которые никогда нельзя задавать доске уиджа:

Никогда не спрашивай о боге.

Никогда не спрашивай о кладах.

Никогда не спрашивай о своей смерти.

Вторая, ужаснувшая меня более остального, – предупреждение, набранное жирным шрифтом: нельзя, чтобы планшетка начинала обратный отсчет, иначе призванный дух вырвется наружу.

А наша планшетка обратный счет и начала, и закончила – застыла на нуле, и как раз в это время закричала официантка на кухне…

Я пыталась убедить себя, что всё это просто совпадение и смерть Джея не имеет ничего общего с доской уиджа, духами и прочей загробной чушью, но это не помогало. Даже если мой друг погиб просто из-за неисправных тормозов, все равно виновата была я. Это я попросила его поехать по набережной.

«Ради тебя я готов на все…»

Неделя прошла как в тумане: я постоянно плакала, не знала, куда себя деть. Прежде, если я грустила, Джей оказывался рядом и подбадривал меня. Теперь я тоже ждала, что он снова отправит мне смс или появится на пороге моего дома. И каждый раз, когда я оставалась в комнате одна, мне казалось: в ней кто-то есть. Кто-то незримый.

За мной словно кто-то следил. Кожа начинала чесаться, шея – гореть. Я спускалась на первый этаж, надеясь, что, если мама будет неподалеку, ощущение исчезнет, но это не помогало.

Однажды, сидя перед телевизором в пижаме – на переодевание могло уйти слишком много сил, – я почувствовала, как чьи-то ледяные пальцы касаются моего лица. Я вскочила на ноги и опрокинула миску с попкорном, которую только что принесла мне мама.

– Ребекка? – спросила я, испуганно озираясь. – Ты здесь?

В комнате никого не было.

Через пару секунд пришла мама – ее испугал шум.

– Что случилось? – спросила она.

– Мам… – Я сглотнула и попыталась унять дрожь в голосе. – Ты играла с доской уиджа, когда была маленькой?

– Странный вопрос, – заметила мама и наклонилась, чтобы собрать попкорн. – Не помню такого. А почему ты спрашиваешь?

– Просто… мы с Джеем играли в ту ночь… когда он умер.

– Где вы ее взяли? – взглянув на меня, спросила мама.

– Это была виртуальная доска, Джей загрузил специальное приложение на телефон.

– Просто игра какая-то?

– Нет, мам, это была не игра. Доска… она сказала, что Джей умрет, как раз тем вечером.

Мама распрямилась и подошла ко мне:

– Ох, Софи, не нужно забивать себе этим голову. Приложение не может знать, когда ты умрешь.

– Но это было не просто приложение, мам. Это как настоящая доска уиджа. Ее считают опасной, в интернете пишут, что иногда злые духи могут…

– Дорогая, несчастье, произошедшее с Джеем, не связано ни с какими с событиями того дня. – Она помедлила, а потом добавила: – Хочешь, я позвоню в школу и попрошу о встрече с психологом? Может, тебе станет легче, если ты поговоришь об этом с ним.

Я замотала головой прежде, чем она закончила предложение:

– Этого я точно делать не буду.

– Ладно, – сказала мама, поднимая руки и отступая, – я только предложила.

Я знала, что всерьез она мои слова не восприняла, а тем временем щека оставалась холодной, как если бы ледяные пальцы действительно коснулись моей кожи. С того дня я стала чувствовать себя необычно, но не смогла бы объяснить, как именно, ни маме, ни кому-либо другому.

Я убеждала себя, что это скорбь и чувство вины заставляют меня размышлять о странных вещах. В конце концов, даже если мы вызвали Ребекку, даже если она и вырвалась из той доски, зачем ей вредить Джею? Ничего плохого он ей не сделал, он и знаком с ней не был. Но, читая о призраках в интернете, я часто натыкалась на такую теорию: люди, которые умерли при подозрительных обстоятельствах, становятся мстительными духами и не различают, кому вредят, – просто делают это, пока правосудие не восторжествует. А я до сих пор не знала, как же все-таки умерла Ребекка.

Вечером того же дня я попыталась расспросить об этом маму. Она пробормотала что-то о несчастном случае, и все.

«Обещай мне одно, – сказал Джей. – Если со мной что-нибудь случится, ты расскажешь миру, что во всем виноват призрак… ты расскажешь…»

Конечно, он шутил и не имел в виду ничего такого, и все же… дикая мысль, что я должна – ради Джея – выяснить, имел ли призрак отношение к его смерти, запала мне в голову. И, если Ребекка все-таки приложила к этому руку, что ж… так просто она не отделается, я об этом позабочусь.

Поэтому, когда приехал папа и сообщил, что они с мамой решили отменить свою поездку в честь годовщины свадьбы и останутся дома со мной, я ответила: это ни к чему и я совсем не против навестить дядю и кузенов, живущих на острове Скай. Мама и папа долго копили на поездку в Сан-Франциско, и я знала: они потеряют деньги, если вернут билеты на самолет. Поэтому я сказала им именно то, что они хотели услышать.

– Оставшись здесь, я все время буду думать о том, что случилось, – заявила я. – Мне лучше сменить обстановку.

Это было неправдой. Все, чего мне на самом деле хотелось, – это без перерыва плакать в своей комнате, но, похоже, я оказалась лучшей актрисой, чем думала, ибо неделю спустя стояла в аэропорту с чемоданом и махала родителям на прощанье.

Сначала нужно было лететь в Глазго, затем на поезде ехать до Маллейга и наконец там сесть на паром. Добираться до острова Скай было очень сложно, вот почему я видела своих кузенов – Камерона, Пайпер и Ребекку – только однажды, семь лет назад, когда они приезжали погостить. Камерон был пианистом-вундеркиндом и тогда прибыл в Лондон с семьей, чтобы выступить перед известным учителем музыки. А свою кузину Лилиаз я совсем не знала – тетя Лаура была только беременна ей, когда мы в последний раз виделись.

Мысль о встрече с Камероном, Пайпер и Лилиаз немного тревожила. Впрочем, поворачивать назад было поздно.

Целый день понадобился мне для того, чтобы попасть на Скай. К тому времени как я села на паром в Маллейге, с неба закапало. Последние пару недель стояла удушающая жара, и дождь был почти облегчением – теплая летняя морось дымкой висела в воздухе и оседала на окнах парома большими, тяжелыми каплями, мешая разглядеть остров. Я вытащила из сумки камеру, решив, что нужно сделать снимок издалека. На самом деле, думаю, мне просто хотелось взять ее в руки, почувствовать знакомую тяжесть. Она была для меня настоящим сокровищем.

Остров возник на горизонте внезапно, как будто поднявшись из воды. На фоне серого неба проступили очертания зазубренных утесов, таких острых, что, казалось, взбираясь по ним, можно порезать руки. О чем я думала, собираясь в путь? О том, что бы об этом подумал Джей.

– И куда ты собралась? – ахнул бы он, изображая изумление. – На охоту за призраками? Ты ведь знаешь: и пяти минут не продержишься.

Наверное, он был прав. Я, видно, сошла с ума, когда решила сюда заявиться. Что я собиралась делать? Выследить мстительный дух Ребекки и каким-то образом отправить его на тот свет?

«Ты должен быть польщен, – мысленно обратилась я к Джею. – Ты умер, и я двинулась умом. Это самый настоящий комплимент тебе!»

Неясно, от того ли, что я думала о Джее, или от качки, но у меня вдруг закружилась голова. Я обрадовалась, когда в шесть вечера мы наконец вошли в порт.

Снаружи моросило. Громкоговорители парома захрипели и ожили. Кто-то из сотрудников, говоривший с сильным шотландским акцентом, сделал объявление:

– Леди и джентльмены, как вы можете видеть, Скай сегодня оправдывает свое название, которое с гэльского переводится как «Остров тумана». Так что просим пассажиров смотреть под ноги, спускаясь по трапу, – здесь очень скользко. Добро пожаловать на полуостров Слит, наслаждайтесь пребыванием на Скае.

Трап сменялся покатым металлическим настилом, лежащим в воде на сваях. Едва я шагнула на него, как ветер бросил волосы мне в лицо, и я почувствовала на губах вкус соли. Добираясь до парковки, я промокла насквозь.

Я огляделась, гадая, где мог быть дядя Джеймс. Так и не увидев его, я испугалась, что он не приехал. Может, забыл или перепутал время. Чувствуя, как накатывает паника, я поставила чемодан на мокрый асфальт, полезла в карман за телефоном – подпрыгнула от неожиданности, когда чья-то рука опустилась мне на плечо. Развернувшись, я увидела дядю, который стоял под зонтом. Высокий и темноволосый, он был совсем не похож на маму, что и понятно, ведь они сводные брат и сестра, а не кровные.

– Прости, – произнес он. – Я не хотел тебя напугать. Просто не был уверен, что это ты. С тех пор как мы виделись в последний раз, ты подросла.

– Да… Много времени прошло, – откликнулась я, не зная, что еще сказать.

– Это точно… – согласился дядя Джеймс. – Много… очень много времени.

Он смотрел на меня, но как будто находился где-то далеко. Я подумала, что, возможно, он вспоминает нашу последнюю встречу, когда Ребекка была еще жива. Он покачал головой и вроде бы увидел меня снова.

– Ты промокла, – заметил он. – Давай в машину.

Я забралась на переднее сиденье, дрожа от холода и отчаянно желая, чтобы мы уже были дома и я смогла надеть сухую одежду.

– Надеюсь, ты хорошо доехала, – сказал дядя Джеймс, садясь в машину. – Это долгий путь, особенно если ехать в одиночку и погода не сахар. Боюсь, у нас на Скае лето не самое приятное.

– Здесь всегда так туманно? – спросила я. Казалось, мгла набегала с моря волнами.

– Очень часто. Западное побережье острова усеяно обломками кораблей. Моряки недооценили наши густые туманы и надеялись, что увидят сушу вовремя. Но в итоге корабли шли на дно. Вместе с экипажем.

Когда речь зашла об утопленниках, мне снова вспомнился Джей – но образ его явился мне не таким, каким хотелось бы. Он не дышал, не смеялся, не жил. Это было бездыханное тело, холодное, как камень, распластавшееся на берегу канала.

Внезапно навалилась усталость. До дома было полтора часа пути. Я прислонилась к окну, намереваясь лишь на секунду прикрыть глаза, но сразу же отключилась и проснулась, только когда дядя Джеймс похлопал меня по плечу. Снаружи, из-за черных туч и тумана, все выглядело очень мрачным.

– Приехали, Софи, – сказал дядя.

Я потерла сонные глаза и подняла голову, ожидая увидеть дом. Вместо этого в резком свете прожекторов передо мной предстали ворота. Огромные, по меньшей мере два метра в высоту, они были вмурованы в кирпичную, столь же высокую стену. Створки скрепляла тяжелая цепь. Я смотрела, как дядя выбирается из машины и отворяет их.

– Я скажу тебе код от замка, но никогда не оставляй ворота открытыми, – вернувшись в машину, сообщил он.

«Папа говорит, никогда не открывай ворота…»

Я выпрямилась. Сон как рукой сняло. Я была уверена: доска уиджа говорила нечто подобное.

– Почему? – Мой голос дрожал.

Я заметила, как губы дяди Джеймса сжались в тонкую линию.

– Это опасно, – ответил он. – Утром ты увидишь. Дом стоит на утесе. Здесь лучше не ходить в плохую погоду. Или в темноте.

Мы проехали в ворота, и дядя снова их запер. Длинный каменный дом чернел в свете прожекторов. Мне показалось, я заметила движение в одном из верхних окон, словно штору отдернули и быстро вернули на место. Из центра шиферной крыши поднималась причудливая башенка.

– Что это? – спросила я, показывая пальцем.

– Старая колокольня, – объяснил дядя Джеймс. – Раньше здесь была школа. Колокола там уже нет. Для него тут слишком ветрено. Он постоянно звонил, и я не мог сосредоточиться на работе над своими картинами. Что ж, твои кузены, уверен, просто жаждут тебя увидеть… Пайпер в последние дни только об этом и говорила.

Теперь, когда я наконец добралась до места, мне захотелось обратно на паром. Я пригладила волосы, надеясь, что, высохнув, они не превратились в воронье гнездо. Дядя Джеймс припарковался, и, когда мы вышли из машины, под ногами захрустел гравий. Прохладный ветер касался моей кожи, а до ушей долетал далекий шум волн во мгле.

– Почему пахнет гарью? – поинтересовалась я, внезапно уловив запах дыма и пепла.

– Я ничего не чувствую, – отозвался дядя, и я тут же поняла, что он прав. Запах исчез внезапно, как будто его унес соленый морской ветер.

Дядя Джеймс достал мой чемодан из багажника, и я пошла за ним – к дому. Вскоре мы оказались в пустынной прихожей с выложенным плиткой полом и крутой лестницей, ведущей на второй этаж. Мне она совсем не понравилась, по шее побежали мурашки. Эта лестница была слишком высокой и крутой, словно созданной для того, чтобы свернуть себе шею, поскользнувшись на ней. В доме было очень душно, от жары и спертого воздуха по спине побежали струйки пота.

– Странно, – протянул дядя Джеймс. – Я думал, они соберутся здесь, чтобы нас встретить.

В эту секунду открылась дверь слева, и из нее вышла девушка – моя ровесница.

Это Пайпер.

Я помнила, что моя кузина очень хорошенькая, но девушка, которая спешила мне навстречу, была просто прекрасна. Она надела джинсы, простую розовую водолазку без рукавов, а восхитительные рыжеватые волосы собрала в густой конский хвост. Ее глаза цвета морской волны напомнили мне о русалках.

Я тут же почувствовала себя какой-то простушкой. Было немного неловко, но Пайпер подбежала ко мне и обняла так, словно мы с ней – давно разлученные сестры.

– Привет, Софи! – воскликнула она, сжимая меня в объятиях. – Я так рада, что ты к нам приехала.

– Я тоже, – ответила я, надеясь, что это не прозвучало слишком официально и что с волосами у меня все-таки не полная катастрофа.

– Где Камерон? – спросил дядя Джеймс.

Пайпер помедлила, словно знала: отцу ее ответ не понравится – и сказала:

– Я не знаю. Наверное, он в своей комнате. Уверена, он хотел поприветствовать Софи, но, похоже, приболел…

– Не пытайся выгородить его, Пайпер, – резко оборвал ее дядя Джеймс. – Когда я уезжал, Камерон был вполне здоров, и я ясно дал ему понять, что он должен быть здесь и поприветствовать кузину, когда мы приедем.

Как бы у Камерона не было из-за меня неприятностей…

– Да все в порядке… – начала я.

– Нет, не в порядке, – оборвал и меня дядя Джеймс. – Это невероятно грубо, и мне остается только извиниться за него. Боюсь, ты увидишь, что Камерон уже не тот мальчик, каким ты его помнишь. Он очень изменился с тех пор, как… ну… я думаю, ты знаешь, нашей семье пришлось нелегко.

Я кивнула и прикусила язык. Надо было найти правильное время для вопросов о Ребекке, и день приезда казался не лучшим.

– А где Лилиаз? – продолжил расспросы дядя Джеймс. – Она что, тоже внезапно заболела?

– Она здесь, папа, – отозвалась Пайпер. – На лестнице.

Вздрогнув, я осознала, о чем говорила Пайпер. На лестнице, так тихо и неподвижно, что я ее и не заметила, сидела девочка. Я встретилась взглядом с темноволосой малышкой, смотревшей на нас из-за перил. Она не улыбалась.

– Лилиаз, пожалуйста, подойди сюда и поздоровайся с Софи, – попросил дядя Джеймс.

Девочка встала, но вместо того чтобы спуститься, развернулась и, не говоря ни слова, побежала вверх по лестнице. Секундой позже на втором этаже глухо хлопнула дверь.

– Не сердись на Лилиаз, – сказал дядя Джеймс. – Она немного нервная, но скоро к тебе привыкнет. Пайпер, почему бы тебе не показать Софи дом, пока готовится ужин?

– Да, конечно. Пойдем, я буду твоим гидом. Начнем с твоей комнаты, чтобы ты могла оставить вещи.

Я подняла чемодан и пошла за ней по лестнице.

– Прежде, во времена школы, здесь были спальни учительницы и девочек, – прощебетала Пайпер. – Вот твоя комната.

Она распахнула ближайшую к лестнице дверь, и мы оказались в спальне с большим эркером. На туалетном столике стояла ваза с жирянками[3].

– Я так рада, что ты здесь, – произнесла Пайпер. – Мне так одиноко здесь. Лилиаз слишком маленькая, а Камерон… ну… боюсь, с ним сейчас не весело. Давай посмотрим, вдруг он прячется у себя.

Волнуясь, я пошла за ней по коридору, но, когда Пайпер открыла дверь в комнату Камерона, его там не оказалось.

– Наверное, он в каком-то другом месте, – вздохнула кузина. – Вряд ли тебе удастся с ним пообщаться, Софи. Музыка – единственное, что его волнует.

Оглядывая его комнату, я так и поняла – повсюду были разбросаны ноты.

– Он и правда очень хорош, несмотря на… травму. Он уже никогда не сможет играть, как раньше, поэтому нужно быть снисходительным к нему. Думаю, именно из-за травмы брат иногда бывает немного… резким. Он не специально. Я стараюсь помнить об этом, когда он грубит, и не обижаться, и ты тоже так делай.

Я вспомнила, как познакомилась с Камероном в детстве: он был добрым и веселым мальчиком и делал все, чтобы его сестры играли со мной. Не верилось, что он мог кому-то грубить.

– Сейчас он не такой, каким ты его помнишь, – произнесла Пайпер, словно прочитав мои мысли.

– Что ты имела в виду, говоря о травме? – спросила я. – Я ничего такого не помню.

– О, это случилось после того, как мы приезжали к вам, – ответила Пайпер. – Он повредил руку. Во время пожара. Не напоминай ему об этом ни в коем случае, иначе он ужасно расстроится.

Она показала мне другие спальни наверху – все, кроме одной, расположенной между моей комнатой и комнатой Лилиаз.

– А что там? – полюбопытствовала я, указывая на закрытую дверь.

– В эту спальню мы… мы не заходим, – сказала Пайпер. – Никогда.

Она посмотрела на меня и еле слышно добавила:

– Понимаешь, раньше это была комната моей сестры. Ребекки.

– Ох.

Впервые я услышала в голосе кузины грустные нотки и не решилась задавать вопросы. Мы спустились на первый этаж, и Пайпер показала мне остальной дом, центром которого была огромная вытянутая комната с высоким сводчатым потолком, окнами во всю стену и настоящей сценой у дальней стены.

– Раньше это был актовый зал, – сообщила Пайпер. – Вот почему он такой большой. Здесь проводились собрания, а на сцене играли школьные пьесы.

Теперь зал одновременно служил и столовой, и гостиной: в одной его части возвышался обеденный стол, в другой стояли диванчики и кушетки. Меня немного встревожили окна, расположенные по всей его длине. Ночь еще не настала, но из-за грозовых туч снаружи все утопало в тенях. На окнах не было штор: мрак словно льнул к стеклам, пытаясь проникнуть в дом. Я привыкла к занавескам и, глядя на голые окна, представила, что кто-то может смотреть на нас из тьмы, а мы и не узнаем.

Большой черный рояль блестел посередине сцены. Пайпер поднялась к нему, и я последовала за ней.

– Это инструмент Камерона, – сказала она, поглаживая гладкую полированную крышку. – Кабинетный рояль. Отец купил его перед несчастным случаем, когда мы все думали, что у нас растет новый Моцарт. Он стоил целое состояние. Отцу пришлось перезаложить дом, чтобы купить его. Это радость и гордость Камерона. Иногда мне кажется, он беспокоится о рояле больше, чем о ком-нибудь из нас.

Пайпер улыбнулась, но улыбка вышла кривой.

Затем мы отправились в пахнувшую мелом комнату с доской у стены. Перед ней стояли три старомодные парты.

– Это был один из классов, – продолжила экскурсию Пайпер. – Парты – те самые, школьные. Камерон, Ребекка и я делали здесь домашнюю работу, а Лилиаз занимается и теперь, во время учебного года. Смотри, это снимок школы тысяча девятьсот десятого года.

Она указала на черно-белую фотографию в рамке на стене. Дом на ней выглядел так же, как и теперь, вот только вокруг него не было высокой стены, а на башенке виднелся колокол. Класс выстроился в ряд перед главным входом – человек двадцать, все девочки, семи-восьми лет. Учительница, серьезная и строгая, стояла рядом с ними, сложив руки на груди. Впрочем, дети тоже были очень серьезными.

– Не похоже, чтобы они сильно веселились в прежние времена, да? – спросила Пайпер, усмехаясь.

На этой фотографии мое внимание привлекла одна девочка. Она стояла в переднем ряду, рядом с учительницей, лицом к фотографу, но не могла его видеть – ее глаза закрывала повязка. Школьница была похожа на осужденного перед казнью.

– Почему на ней повязка? – указала я на девочку.

Кузина пожала плечами:

– Не знаю. Может, у нее болели глаза. Или она была слепая.

На стене висели и другие фотографии – семейные. На одной из них были Камерон, Пайпер и Ребекка. Наверное, снимок сделали перед тем, как они к нам приехали, потому что я их такими и запомнила. Камерон, стоявший между сестрами, обнимал их, и все улыбались. Мой взгляд метнулся к Ребекке. Она была очень красива: длинные черные волосы, фиалковые глаза.

– Это одна из последних фотографий с Ребеккой, – вздохнула рядом со мной Пайпер. – Мы выглядим такими счастливыми, да? Я часто смотрю на этот снимок и мечтаю вернуться в тот день. Чтобы предупредить нас обо всем, что случится.

Говоря это, она посмотрела на снимок тети Лауры, висевший неподалеку. Пайпер унаследовала практически все ее черты, вплоть до рыжеватых волос.

– Ты с ней видишься? – спросила я.

О тете Лауре я знала совсем немного. Например, то, что пару лет назад у нее был нервный срыв и ее поместили в лечебницу.

Пайпер покачала головой:

– Папа навещает ее иногда, но доктора считают, что ей вредно видеть детей, поэтому мы с ним не ездим. Она так и не смогла смириться со смертью Ребекки. Иногда мне кажется, что именно поэтому Лилиаз такая серьезная. Мама плакала каждый день, пока носила ее. Камерону иногда удается заставить Лилиаз улыбнуться, но только ему одному. И она никогда не смеется.

– Никогда?

– Я не видела, чтобы она смеялась. Не думаю, что она это умеет, бедняжка. Ладно. Пойду накрывать на стол к ужину. Ты можешь пока отдохнуть и привести себя в порядок, если нужно.

Я поднялась в свою спальню, переоделась и расчесала волосы. Открыв дверь, чтобы пойти вниз, я увидела в коридоре Лилиаз. На ней были джинсы и свитер с высоким горлом – меня это удивило, ведь в доме было так душно и жарко, что сама я надела футболку. В руках девочка держала плюшевого страуса.

– Привет, – обратилась я к ней и, указав на игрушку, добавила: – Как зовут твоего друга?

Я подумала, что она снова убежит, но Лилиаз протянула мне страуса и сказала:

– Это подруга, а не друг. Ее зовут Ханна. Она никогда не говорит мне никаких гадостей. Не заставляет делать ужасных вещей.

– Э-э-э… это хорошо, – неуверенно протянула я.

– А как зовут твою подругу? – полюбопытствовала в ответ Лилиаз.

– Какую подругу?

– Девочку, которая приехала с тобой.

Я в недоумении уставилась на кузину:

– Со мной никто не приезжал.

– Приезжал, – настаивала Лилиаз и, указав на дверь в комнату Ребекки, добавила: – Она только что вошла туда. Сказала, что живет там, но это неправда. Это комната моей сестры.

Я снова взглянула на нее:

– Я приехала одна, Лилиаз.

– Она держала тебя за руку, когда вы вошли в дом.

Проглотив ком в горле, я произнесла таким строгим голосом, который была способна изобразить:

– Это неправда.

Лилиаз нахмурилась.

– Правда, – возразила она. – Я никогда не вру. А вот ты – врешь. Думаю, ты знала, что она держит тебя за руку. Ты специально привела ее к нам. Лучше бы ты не приезжала! Ты мне не нравишься, и Ханне тоже!

Она пронеслась мимо меня, сбежала по лестнице и исчезла из виду. Похоже, подружиться с Лилиаз с первого раза у меня не получилось. С секунду я смотрела ей вслед, а затем перевела взгляд на запертую дверь Ребекки. Подошла поближе и немного постояла перед ней. Затем протянула руку и легонько коснулась дерева кончиками пальцев.

Ахнув, я отдернула их. Дверь оказалась очень холодной, но не это испугало меня – мне почудилось, что за ней находится леденящее душу зло. Я не могла облечь чувство в слова, не смогла бы никому рассказать об этом, но в запертой комнате таилось нечто темное, жуткое и злобное. Меня замутило.

Я поежилась и растерла руки, чтобы избавиться от мурашек. Мне захотелось бежать далеко-далеко, не оглядываясь. И тут я услышала удар, словно какой-то тяжелый предмет свалился на пол.

Я могла поклясться, что источник звука был в запертой комнате Ребекки.

Глава 3

Она мечтала – под новый год —

В алой закатной мгле,

В окно, где иней узорный цвел,

Глядя на бег саней.

Натянутая как струна, я смотрела на дверь, собираясь с духом, а затем шагнула ближе. Звук не повторился, и я приложила ухо к двери, прислушиваясь изо всех сил.

– Тебе помочь?

Я не слышала шагов, так что едва не подпрыгнула, когда позади раздался голос.

Обернувшись, я увидела высокого юношу – черноволосого, мрачного и промокшего насквозь. Его джинсы отяжелели от воды, а темная футболка под курткой прилипла к телу. Это наверняка был Камерон – единственный мальчишка-подросток в доме – но я ни за что бы его не узнала, если бы не была в курсе, что это он.

Ему исполнилось шестнадцать – на год больше, чем мне – и он выглядел очень бледным и таким серьезным, что представить себе его улыбающимся было невозможно. И все же он обладал каким-то странным обаянием – я, залюбовавшись его скулами и торсом под мокрой футболкой, даже смутилась. Его голубые глаза смотрели на меня так пристально, словно он умел читать мысли и уже знал все мои секреты.

– Ой, – сказала я, – нет. Извини. Я просто… услышала шум.

– Тебе показалось, – холодно произнес Камерон. – В этой комнате никто больше не живет.

Я сглотнула:

– Да. Я… кстати, я Софи.

– Я знаю, кто ты, – отозвался он. – И зачем ты здесь?

Его вопрос смутил меня. Я не понимала, что он имел в виду: здесь – у двери Ребекки или здесь – в доме?

– Просто… приехала погостить. А почему ты весь мокрый?

– Гулял, – бросил он. И добавил с раздражением: – На улице опять льет.

Камерон прошел мимо меня и скрылся в своей комнате. Я глядела ему вслед, гадая, чем же так его разозлила, а затем спустилась и встретилась с Пайпер в прихожей.

– А я как раз иду звать тебя на ужин, – сообщила она. – Встретила Камерона по пути?

– Да, – коротко ответила я, не зная, что сказать о нашем странном обмене любезностями.

– Полагаю, ты заметила, что он попал под дождь? – спросила Пайпер. – Пожалуйста, не говори папе, что он был на улице. Нам нельзя уходить из дома в плохую погоду. Папа с ума сойдет, если узнает.

– Хорошо, – ответила я. Меньше всего на свете мне хотелось доставить Камерону неприятности, учитывая, что я и так ему не слишком понравилась.

Кузина улыбнулась и крикнула:

– Камерон! Ужин готов!

Он не ответил, но она, похоже, этого и не ждала.

– Пойдем! – Пайпер снова обращалась ко мне. – Папа и Лилиаз уже в столовой.

Я последовала за ней в зал. Свет в гостиной был выключен. Над обеденным столом горели лампы, заливая его ослепительным светом и погружая остальную комнату во мрак. Дядя Джеймс и Лилиаз уже сидели за столом, и на один странный миг мне показалось, что мебель – декорации, а они – всего лишь актеры, изображающие семью, которая собирается поужинать.

Следуя за Пайпер, я прошла через всю комнату к столу. Дядя Джеймс сидел во главе, Лилиаз – справа от него.

– Твое место рядом со мной, – сказала Пайпер. – Садись, а я пойду за едой.

Она вышла из комнаты, а через минуту вернулась с большим подносом овощей и поставила его в центр стола. Она снова отправилась на кухню, и тут появился Камерон.

– О, ты все же решил почтить нас своим присутствием? – поинтересовался дядя Джеймс, когда Камерон выдвинул себе стул на противоположном конце стола. Я заметила, что кузен прятал правую руку в кармане и пользовался только левой. Его вытертые полотенцем волосы еще не высохли. Догадался ли тогда дядя Джеймс о том, что сын ходил на улицу?

– Хотя бы поздоровайся с кузиной.

– Мы уже встречались наверху, – не глядя на меня, ответил Камерон.

– А вот и я, – прощебетала Пайпер, появившись с двумя исходящими паром тарелками в руках. – Ешьте, пока горячее.

Она принесла стейки под соусом беарнез. Я была впечатлена: мне самой удавалось только разогреть банку бобов или сварить яйцо. Но когда я попыталась выразить свое восхищение, Пайпер рассмеялась:

– Наверное, не стоит признаваться, но его приготовила не я. Но это одно из самых роскошных готовых блюд. Мне хотелось отметить твой первый вечер с нами чем-то вкуснее пиццы.

– Выглядит чудесно, – похвалил дядя Джеймс.

– Да, это очень аппетитно, Пайпер, но как, по-твоему, я должен это есть? – спросил Камерон.

– Ой, – заволновалась Пайпер, – мне так жаль. Я не подумала. Давай нарежу его.

Я с удивлением наблюдала, как Пайпер вскочила и бросилась к Камерону, чтобы нарезать для него стейк. Все это время он держал вилку в левой руке и бесстрастно смотрел на сестру. Было неловко и никто ничего не объяснял, но я и так поняла: из-за обожженной руки Камерон не мог держать нож.

– Твоя мама говорит, ты хорошо фотографируешь, Софи, – сказал дядя Джеймс.

– Ну… Не так уж хорошо, но мне очень нравится этим заниматься, – ответила я, чувствуя на себе взгляд голубых глаз Камерона.

– Бесполезно пытаться удержать молодежь дома, я это знаю, – заметил дядя Джеймс. – Но тем не менее настаиваю, чтобы ты держалась тропинок. Некоторые из них, например, те, что бегут по утесам, небезопасны. Совсем недавно – этим летом – здесь погиб один из туристов: группа подошла слишком близко к обрыву. – Он покачал головой. – Такая жалость. Наверное, ему хотелось сделать фотографию получше. Надеюсь, ты будешь более осторожна? В первый раз иди на прогулку с Пайпер и Камероном. Они знают, где безопасно, а где нет.

– Завтра я покажу тебе окрестности, – улыбнулась мне Пайпер.

– Лилиаз, – обратился к младшей дочери дядя Джеймс, – ты ничего не хочешь сказать кузине?

– Прости, что убежала, не поприветствовала тебя как надо и вела себя грубо, – проговорила Лилиаз будто заученный текст.

– Все в порядке, – сказала я и улыбнулась ей.

– Я нарисовала тебе картинку, – продолжила Лилиаз.

– Вот и умница, – одобрил дядя Джеймс.

Девочка вытащила из-под стола листок и подтолкнула его ко мне. Камерон взглянул на рисунок, когда тот оказался рядом с его тарелкой, и, резко бросив вилку, вырвал у Лилиаз листок и смял его в кулаке.

– Камерон! – рявкнул дядя Джеймс. – Давай без выкрутасов. Отдай рисунок Софи.

– Не думаю, что он ей понравится, – совершенно спокойно отозвался Камерон.

– Отдай немедленно, – потребовал дядя Джеймс, скрипнув зубами.

Какое-то время они не отрываясь смотрели друг на друга. Наконец Камерон пожал плечами и разгладил рисунок, как мог, одной рукой. Правой я так и не увидела: она была под столом. Кузен протянул мне листок с почти извиняющимся взглядом.

Взяв его, я поняла, почему Камерону не хотелось, чтобы я его видела. Лилиаз воспользовалась всего двумя карандашами: красным и черным. На картинке она изобразила дом и семью перед ним. Все бы ничего, но все персонажи рисунка были мертвыми. Двое взрослых, судя по всему родители, и трое детей лежали в лужах крови, заштрихованных кривыми, как будто бы злобными линиями. Сверху типично детским, неровным почерком Лилиаз подписала свой рисунок: «Дом убийств».

– Он убил их всех, пока они спали, – пояснила она самодовольным тоном, каким фокусник говорит «та-да!», исполнив трюк.

– Кто? – спросил дядя Джеймс, встревоженно глядя на дочь.

– Никто не знает. Его так и не поймали.

– Она снова смотрела передачу о нераскрытых преступлениях, – объяснил Камерон, взял вилку и продолжил есть, словно ничего не случилось. – И нарисовала очередную сцену убийства.

– Ох, Лилиаз, – простонал дядя Джеймс. – Бога ради, ну почему ты не нарисовала цветочек?

Посмотрев на меня, он добавил:

– Прости… у нее сейчас мрачный период. Думаю, все дети через такое проходят, правда?

Я кивнула, хотя и не смогла вспомнить, чтобы сама когда-нибудь рисовала кошмарные сцены убийств и дарила такие рисунки другим.

– Это случилось ночью, – продолжила свой рассказ Лилиаз, глядя на меня. – Они все легли спать, и кто-то их убил. Порубил топором прямо в постелях. Хрясь, хрясь!

– Лилиаз, довольно, – начал сердиться дядя Джеймс. – Не за столом. Вспомни о манерах.

– Софи решит, что она приехала в дом ужасов, – натужно рассмеялась Пайпер. Повернувшись к Камерону, она продолжила: – Может, поиграешь для Софи, пока она здесь? – Кузина говорила с таким воодушевлением, и я решила, что она просто пытается вернуть беседу в нормальное русло. – Например, после ужина?

Она посмотрела в другой конец комнаты. Лампы там были выключены, сцена и рояль утопали в тенях, и, когда внезапно раздался нестройный аккорд, я едва не подпрыгнула. Нож и вилка с лязгом упали на стол.

– Кто там? – спросила я, всматриваясь во мрак сцены, пытаясь разглядеть рояль и гадая, не сидел ли за ним пятый член семьи Крейгов, о котором я не знала… Из тьмы донеслось еще несколько аккордов, нестройных, немелодичных – казалось, незнакомец за роялем играть совсем не умел и давил на случайные клавиши.

Камерон рассмеялся, впервые с момента моего прибытия, но смех его не был добрым.

– Расслабься, – сказал он. – Это Ракушечка.

Послышались еще пара случайных нот и мягкий удар. Через несколько секунд из тени вышла серая кошка и прыгнула на колени Камерону.

– Кажется, я забыл опустить крышку. – Кузен явно наслаждался произведенным эффектом.

Смутившись, я опустила глаза в тарелку.

– Ракушечка – необычное имя для кошки, – произнесла я, чтобы не молчать.

– Ее назвали в честь персонажа одной легенды, – объяснила Пайпер. – Ракушечка – это шотландское чудище, водяной с длинными черными волосами, который живет в ручьях и реках. Его одеяние все в ракушках: когда чудище движется, они позвякивают, и ты можешь слышать, как оно приближается. Если ему не удается утопить человека, он с удовольствием над ним поиздевается – так о нем говорят.

Они говорили об утопленниках уже второй раз. До смерти Джея я была равнодушна к подобным темам, но теперь не хотела ни слышать, ни думать об этом. Я не была уверена, знали ли дядя Джеймс и его семья о том, что случилось с моим лучшим другом, но Пайпер, похоже, почувствовала, что мне неприятны ее слова, и быстро сменила тему. Указав на кошку, она произнесла:

– Ребекка назвала ее так.

В комнате воцарилась полная тишина. Все застыли. Конечно, разговор о Ребекке не мог быть веселым, но и такой реакции я не ожидала. Все смотрели на Пайпер, будто она только что произнесла самое грязное ругательство.

Первым пришел в себя Камерон, наколол на вилку кусочек стейка, отправил его в рот и медленно прожевал, не спуская глаз с Пайпер. Дядя Джеймс опустил бокал на стол так резко, что расплескал вино – на скатерти остались пятна.

Лилиаз вонзила нож в стейк – он заскрежетал по кости.

И тут девочка закричала.

Это был ужасный, пронзительный визг. Волосы у меня встали дыбом. На одну кошмарную секунду я предположила, что Лилиаз отрезала себе палец – так она кричала. Если бы у Крейгов были соседи, они бы точно вызвали полицию, уверенные в том, что в доме кого-то убивают.

Зашипев, кошка спрыгнула с коленей Камерона. В следующий миг он вскочил на ноги, как и дядя Джеймс, и оба они метнулись к Лилиаз. Камерон оттолкнул от нее тарелку, словно это была бомба, готовая взорваться в любую секунду. Я заметила кровь у него на руке и поняла, что кошка оцарапала его, прежде чем убежала. Несколько капель упало на скатерть.

– Все хорошо, Лилиаз, – успокаивал сестру Камерон. – Помнишь, что надо делать? Дыши. Просто дыши.

Я видела, что Лилиаз пытается, но, похоже, она была так напугана, что физически не могла вдохнуть. Ее всю била крупная дрожь, как во время приступа. Потребовалось несколько минут, чтобы она пришла в себя. Все это время Пайпер снова и снова повторяла:

– Мне жаль. Мне так жаль. На упаковке было написано: без костей. Я проверяла. Дважды!

Наконец, когда Лилиаз немного успокоилась, Камерон сказал:

– Я уложу ее.

Одним плавным движением он взял сестру на руки. Обняв его за шею, она спрятала лицо у него на плече. Камерон поднял валявшуюся на столе плюшевую страусиху и, не сказав ни слова, вышел из комнаты.

Дядя Джеймс тяжело опустился в кресло, Пайпер застыла, прижав обе руки к губам. В зале снова воцарилась мрачная тишина.

– С ней… с ней все будет в порядке? – прервала молчание я.

– Да, – откликнулся дядя Джеймс. – Ты, наверное, не можешь понять, что тут случилось, Софи. Лилиаз больна. Но она лечится. Раз в неделю мы ездим к врачу в город.

– Чем больна? – спросила я.

– Это называется картилогенофобия, – объяснил дядя Джеймс. – Боязнь костей.

Когда Пайпер положила руки на стол, я увидела, что они дрожат.

– Я не знаю, как такое могло произойти, – прошептала она. – На упаковке было написано: без костей. Наверное, они что-то напутали на заводе. Мне так жаль, папа.

– Это не твоя вина, – утешил ее дядя Джеймс. Он посмотрел на меня и сказал: – Ты должна знать, что Лилиаз боится любых костей, даже тех, что у нее внутри. Ей стало немного легче, с тех пор как она начала лечение, но все же мы никогда не подаем к столу еду с костями… и на всякий случай запираем кухонные ножи. Пару лет назад Лилиаз достала один и попыталась вырезать себе ключицу. К счастью, она выжила – Камерон остановил ее, иначе бог знает, чем бы все закончилось. Я не думаю, что она сделает это снова, но… мы не хотим рисковать.

– Я понимаю, – проговорила я, не зная, что еще сказать.

Вдруг Лилиаз надела свитер с высоким горлом, чтобы скрыть шрамы от своей неудачной попытки избавиться от ключицы?

Камерон и Лилиаз не вернулись к столу, их еда остывала на тарелках. Мы с Пайпер и дядей ужинали в такой напряженной тишине, что я была рада, когда все закончилось и мне наконец удалось уйти в свою спальню.

Едва я открыла дверь, в нос ударил запах гниющих цветов. К моему удивлению пурпурные жирянки на столике у кровати съежились и завяли, пока я была внизу. Так быстро… Может, кто-то проскользнул сюда и заменил живые цветы на мертвые?

Переодеваясь, я представляла, что бы сказал Джей, будь он рядом. Наверное: «Они все ненормальные, Софи. На твоем месте я бы свалил отсюда, пока тоже не спятил. Я, конечно, буду навещать тебя в дурдоме, если ты окончательно слетишь с катушек. Можешь на меня положиться. Ты ведь знаешь, что я всегда буду рядом, да?»

Иногда я слышала его голос у себя в голове так ясно, словно он все еще был со мной, словно я могла до него дотронуться.

– Я не уеду, – ответила я Джею, хотя и понимала, что его здесь нет. – Как бы мне этого ни хотелось, я не уеду, пока не узнаю, что на самом деле случилось с тобой.

В комнате было душно и жарко, но, когда я подошла к окну, чтобы впустить немного свежего воздуха, то обнаружила, что оно запечатано каким-то темным воском. Рама не поддавалась. Мне не удалось сдвинуть ее ни на миллиметр.

Я застонала. Было так жарко. Возможно, цветы действительно погибли.

Выключив лампу, я забралась в кровать и попыталась не шевелиться, чтобы чуть остыть.

Я думала, сон не придет ко мне этой ночью легко, но уснула, стоило мне только лечь, и проспала бы, наверное, до рассвета, если бы несколько часов спустя не очнулась от того, что на моей лодыжке сомкнулись холодные пальцы.

Глава 4

В пятнадцати милях от нее

В деревне давали бал,

На улице был ужасный мороз,

А в девичьем сердце – жар.

Пальцы были ледяными, они обжигали кожу. Всхлипнув во тьме, я попыталась сесть и дотянуться до прикроватной лампы, когда еще одна ледяная рука поймала меня за запястье и прижала мою кисть к постели. Пальцы путались у меня в волосах, тянули голову на подушку. По всему телу скользили холодные руки. Казалось, они вырастали из кровати, щипали и царапали, как сотни маленьких птиц, желающих заклевать меня до смерти.

Я открыла рот, чтобы закричать, но поняла, что они проникли и туда – крохотные ледяные пальцы, слишком маленькие, чтобы быть человеческими. Миниатюрные ладошки смыкались вокруг языка, царапали зубы и нёбо, лезли в горло, не давая мне вздохнуть.

Я вырывалась, боролась с ними, как могла, но напрасно – их было слишком много, они побеждали. Я понимала: они хотят моей смерти.

Голос, теплый и нежный, голос, который я знала так хорошо, прошептал мне на ухо:

– Очнись, Софи. – Голос Джея. – Это просто сон. Просыпайся.

Наверное, я закричала потому, что Джей не погиб, а был рядом со мной, и все произошедшее оказалось просто ночным кошмаром. Осознав это, я нашла в себе силы стряхнуть холодные пальцы, которые хотели утащить меня во мрак. Последним усилием я освободила одну из рук и попыталась ударить их. Моя ладонь столкнулась в темноте с чем-то твердым. Я почувствовала, как ногти впились в чью-то кожу и под ними выступила кровь.

Снова раздался голос:

– Очнись, Софи! Это сон!

Говорил не Джей – Камерон.

Я несколько раз моргнула, пытаясь понять, что случилось. Горел свет, и я поняла, что нахожусь в гостевой спальне дяди Джеймса. Камерон склонился надо мной, его темные волосы были взъерошены, он сжимал мои руки. Глубокая царапина бежала по его щеке, сочась кровью.

– Это сон, – повторил он. – Просто ночной кошмар, тебе ничто не угрожает. – Левая рука Камерона, теплая и живая, прикасалась ко мне. Правая была загрубевшей, словно не рука вовсе, а какая-нибудь перчатка. Я знала: у Камерона были сильные ожоги, но не думала, что ладонь повреждена целиком до запястья. Я вспомнила об официантке в кафе. Ее крик все еще звенел у меня в ушах, я вновь почувствовала кошмарный запах горящих волос и плоти и задрожала. Камерон, вероятно, решил, что на меня так подействовала его рука, и резко отвел ее, словно я ударила его током. Он отступил от кровати так быстро, что едва не споткнулся. На его штанах не было карманов, и потому он спрятал руки за спину.

– Прости, – произнес Камерон. – Я бы не вломился к тебе так, просто услышал твой крик и подумал…

Внезапно он замолчал, и мне показалось, что кузен решил сказать что-то другое: я подумал, что ты поднимешь весь дом.

Да, мне приснился кошмарный сон, но я все равно осмотрелась, опасаясь увидеть руки, тянущиеся из матраса или сплетающиеся на подушке. Конечно, ничего такого я не увидела, только смятые, мокрые от пота простыни.

– Мне жаль, – сказала я. – Я просто… Похоже, у меня действительно был кошмар.

– Точно, – отозвался Камерон и поднял бровь. – Это же не будет повторяться каждую ночь, да?

Мои щеки запылали. Камерону явно было неприятно видеть меня такой, да и вообще, будить его посреди ночи – значит производить не самое приятное впечатление.

– Раньше такого не случалось, – попыталась оправдаться я, а затем, увидев царапину и не сумев сдержаться, застонала. – Это я сделала?

– Я никак не мог тебя разбудить, – ответил он и добавил: – Ты сильнее, чем кажешься.

– Мне очень жаль, – повторила я.

Камерон чуть склонил голову:

– Забудь. Меня не в первый раз ударила девчонка, и я уверен, что не последний. Теперь ты сможешь спокойно уснуть?

– Да, – смущенно сказала я. – Прости.

– Перестань извиняться. – Камерон повернулся к двери.

Я пожелала ему доброй ночи, но он не ответил и вышел, осторожно держа обожженную руку перед собой так, чтобы я ее не увидела.

Несколько минут я лежала без сна. Мне было плохо. Я ненавидела себя за то, как отреагировала, увидев ладонь Камерона. Если бы не кошмар, не воспоминание об обожженной официантке, такого никогда бы не случилось. Утром я могла бы все объяснить кузену, но побоялась, что это только ухудшит ситуацию.

Я откинулась на подушку, но все еще не чувствовала себя в безопасности. Боялась, что холодные руки вернутся, стоит мне выключить свет.

Я покачала головой, поражаясь своей трусости. Скоро начну вопить при виде обычной тени. Протянув руку, я выключила свет.

И тут внизу кто-то засмеялся.

Никогда прежде я не слышала этого смеха и от неожиданности щелкнула выключателем еще раз.

Смех зазвучал вновь.

Боже, каким странным он был. Я подскочила в кровати. Сердце бешено колотилось. Пронзительный, высокий, какой-то неправильный смех: вроде человеку было совсем не весело, но он все равно смеялся.

Я выбралась из постели и на цыпочках вышла в коридор к лестничной балюстраде. С этой точки можно было видеть прихожую и входную дверь, но во тьме я не смогла там никого разглядеть. Однако я продолжала слышать смех, ясней, чем прежде. Я замерла. Смех прекратился, и раздался голос.

– Чудовищно, – отчетливо сказали внизу. – Чудовищно, чудовищно.

Мурашки побежали у меня по спине. Голос тоже звучал как-то странно и неправильно, словно говоривший утратил рассудок или вовсе не был человеком, ведь человек не может издавать таких звуков. Я даже не могла понять, мужчина это или женщина. Голос был высоким, но все же не женским. Кто бы это ни был, он находился в прихожей и беседовал сам с собой во тьме.

Я вспомнила об ужасном убийстве, которое описывала за ужином Лилиаз, и тут же подумала, что надо бы кого-нибудь разбудить. Рассказать, что в дом кто-то вторгся, вызвать полицию. Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем копы доберутся до этого одинокого утеса? Ближайший дом, наверное, в нескольких милях отсюда. Нас всех поубивают в постелях, и об этом еще много часов никто не узнает.

– Никогда не делай этого снова, – послышалось снизу. – Никогда не делай этого снова. Здесь под ковриком кровь!

Я попятилась от балюстрады, пытаясь вспомнить, где находится комната дяди Джеймса. В следующий миг дверь дальше по коридору отворилась. На пороге появился Камерон. Несмотря на жару, поверх пижамы он надел халат и прятал правую руку в кармане.

Лихорадочно жестикулируя, я поманила его к себе.

– Внизу кто-то есть, – прошептала я, когда он приблизился.

– Знаю, – ответил Камерон. – Это Темный Том.

– Чудовищно, – пропел голос. – Чудовищно.

Я вцепилась в перила:

– Какой еще Темный Том?

– Жако, которого завела Пайпер. – Увидев, что я ничего не поняла, Камерон разъяснил: – Африканский серый попугай. Его клетка – в нише над входной дверью. Она тебе его не показывала?

От облегчения я захотела расцеловать Камерона.

– Нет, видимо, не успела, – разжала я наконец пальцы.

– Наверное, ты подумала, что какой-то безумец решил зарубить нас в постелях, – предположил Камерон. – А я ведь не хотел, чтобы ты увидела рисунок Лилиаз.

В сумраке я не различала его лица, но услышала в голосе насмешку.

– Ты всегда такая нервная? – поинтересовался он.

– Я просто испугалась от неожиданности, – огрызнулась я. – Вот и все. И сколько слов он знает?

– Целую кучу. У него потрясающий словарный запас. Нам очень нравилось учить его, когда мы были младше. Он повторит что угодно, если услышит это несколько раз. Иногда ему хватает и одного раза.

– Он говорил о крови под ковриком.

– Да. Боюсь, Темному Тому пришлось услышать много ужасных вещей в этом доме. Не обижайся, если он начнет тебя костерить. У него отвратительные манеры. Не знаю, почему мы его до сих пор терпим. – Камерон нагнулся через перила и зловеще прошептал: – Том! Замолчи! Или не получишь фруктов на завтрак.

– Кровь, – мрачно сказал Том. – Под ковриком.

– Предупреждаю, Том, – прошипел Камерон.

Наконец попугай умолк.

– Ну, – сказал Камерон, поворачиваясь ко мне и чуть приподнимая бровь, – восхитительная выдалась ночка. Если Том разбудит тебя снова, просто скажи ему, чтобы заткнулся. С ним надо быть построже. Пусть Пайпер познакомит вас завтра. Но не надейся, что вы с ним подружитесь, он ужасный мизантроп. И ни за что не суй пальцы в клетку. Откусит как пить дать.

– Спасибо за совет, – откликнулась я. – И за… за помощь в том, что случилось раньше.

Камерон взглянул на меня во тьме. На мгновение в воздухе разлилась тишина. Я услышала, как он набирает воздух, и подумала, что он хочет о чем-то поговорить, но в итоге кузен просто пожелал мне спокойной ночи и вернулся к себе, хлопнув дверью.

* * *

Больше той ночью меня не тревожили, и я проспала до самого утра. Проснувшись, первым делом я заметила, как солнечные зайчики танцуют на потолке, отражаясь от волн, и услышала вдалеке крики чаек.

Я встала и подошла к окну, выходившему в сад позади дома: внизу плескался океан. Но мое внимание привлекло обгоревшее дерево. Оно казалось черным и мертвым. Тонкие длинные ветви царапали воздух, как скрюченные пальцы. Кора обуглилась, но в ветвях я разглядела обгоревшие доски. Наверное, когда-то здесь был домик.

Взглянув на часы, я ужаснулась: время завтрака давно прошло. Я проспала намного дольше, чем хотела. Быстро надев джинсы и топик, я спустилась на первый этаж. Теперь, когда солнце светило в окна, я увидела нишу, о которой говорил Камерон. Клетка с попугаем стояла в глубине, почти незаметная. Жако оказался очень красивым, с гладкими серыми перьями и блестящими умными глазами, которые неотступно следили за мной.

– Привет, – сказала я. – Ты вчера очень меня напугал.

– Напугал, – отозвался Темный Том, покачивая головой, словно ему нравилось новое слово. – Напугал. Напугал. Напугал!

Я знала, что попугай не понимал, что именно говорит, и просто повторял за мной, но от удовольствия в его голосе у меня по спине побежали мурашки.

Пайпер, наверное, услышала мой голос и секундой позже вышла из гостиной.

– Негодник, так разбудить Софи! – Ее рыжеватые волосы сегодня были распущены и мягкими волнами рассыпались по плечам, от чего она еще больше походила на русалку.

Сочувственно посмотрев на меня, Пайпер проговорила:

– Камерон рассказал мне, что Том нагнал на тебя страху этой ночью. Мне ужасно жаль.

– Да ничего. К счастью, твой кузен вовремя появился, иначе я бы разбудила дядю из-за попугая.

– Ох, Камерон терпеть не может ночной болтовни Тома. У него хроническая бессонница. У брата, не у попугая! Наверное, от того, что он слишком много думает. Если бы он расслабился и позволил себе посмеяться, спал бы как младенец. Будешь завтракать? А потом можем погулять по утесу.

– Хорошо. Как там Лилиаз? – поинтересовалась я по дороге на кухню.

– О, с ней все в порядке. Ей всегда становится легче после крепкого сна. Садись. Я сделаю тосты.

Я опустилась на стул, и Ракушечка прыгнула мне на колени.

– Видимо, ты ей понравилась, – удивилась Пайпер. – Обычно она не идет к чужим.

Одной рукой я держала тост, другой – гладила Ракушечку. Теперь я видела, что это очень старая кошка. У нее осталось всего несколько зубов. Она была худой, как скелет, и мурчала все время, пока я ее почесывала.

– А что у нее с глазами? – Теперь, приглядевшись, я заметила: один глаз Ракушечки был плотно закрыт.

– Она одноглазая, – откликнулась Пайпер.

– Она такой родилась?

Пайпер помедлила и пояснила:

– Нет, не родилась. Понимаешь, это была кошка Ребекки.

Я нахмурилась и хотела спросить, при чем тут это, но Пайпер уже зашагала к двери.

– Может, пойдем, если ты закончила? – спросила она, оборачиваясь.

– Да, только камеру возьму.

Я сбегала наверх за фотоаппаратом, и несколько минут спустя Пайпер разомкнула тяжелую цепь на воротах.

– Папа уже говорил тебе об этих воротах?

– О том, что они всегда должны оставаться закрытыми?

Пайпер кивнула:

– Он ужасно боится, как бы чего не случилось с Лилиаз.

– Поэтому окна моей спальни запечатаны?

– Как и все окна наверху. Но это сделал не папа. Давно, когда здесь еще была школа, произошел несчастный случай. Одна из девочек выпала из окна.

– Ужасно. Она не пострадала?

– Она умерла. После этого запечатали окна.

Мы аккуратно закрыли ворота и зашагали по тропинке, которая вилась по краю утеса, и теперь я поняла, почему она опасна: на ней не было ограждений – сразу обрыв и скалы внизу. Ветер, такой же сильный, как и вчера, казалось, цеплялся за мои рукава, пытаясь спихнуть меня с дорожки. Когда я задала Пайпер вопрос о заборе, она рассказала:

– Ограду хотели поставить, но эта тропинка тянется через земли фермеров и пустоши на многие мили, и это стоило бы целое состояние. Ну как? Здесь красиво, не правда ли?

Так и было, но, когда я получше рассмотрела пейзаж, мороз пошел у меня по коже. Песок на пляже. Я представляла себе песок теплого золотистого оттенка, но он оказался черным, как грязь.

Черный песок…

Я словно вернулась в кафе и смотрела, как планшетка выводит эти слова.

Ледяная Шарлотта, черный песок…

– Ты знаешь девочку по имени Шарлотта? – спросила я Пайпер.

– Шарлотта? – удивилась Пайпер. – Не припомню. А что?

– Забудь. Не важно.

Мы шли по тропинке. Пайпер весело рассказывала о птицах, растениях и скалах. Через пять минут я не выдержала:

– Что ты имела в виду, когда говорила о Ракушечке?

– О Ракушечке?

– Да, ты сказала, что она была кошкой Ребекки, так, словно это объясняло, почему она одноглазая.

Пайпер застыла на месте.

– Я думала, ты знаешь, – ответила она. – Забыла, что вы встречались с Ребеккой только однажды.

Она взглянула на меня – рыжеватые пряди развевались вокруг лица.

– Если бы ты знала ее чуть лучше, тебе бы не пришлось объяснять. Ребекка иногда… могла быть жестокой. Боюсь, Ракушечка попалась ей под руку в плохой день. Или ей просто было скучно.

Я уставилась на нее:

– Хочешь сказать, что Ребекка… что она нарочно изуродовала свою кошку?

– Она обещала никогда больше так не делать, – еле слышно проговорила Пайпер. – Думаю, она знала, что поступила плохо.

– Но это же просто ужасно!

– Да, именно так. Но Ракушечка хотя бы выжила, а вот ее сестре не повезло.

– А с ней что случилось?

– Тогда у нас было две кошки, Ракушечка и Шелки, одна – Ребекки, другая – моя. Однажды мы с Ребеккой сидели на кухне. Ты видела там камин? Так вот однажды Ребекка подошла к нему с Шелки на руках. До сих пор помню, как она стояла перед ним, глядя в пламя, очень долго, а затем внезапно бросила бедную Шелки в огонь. Кошка обгорела и умерла. Ребекка потом проплакала целый месяц. – Пайпер покачала головой. – Бог знает, что на нее нашло, почему она это сделала. Тогда папа и купил мне Темного Тома. Эй, почему бы нам не пройтись до Нейст-Пойнта? Я покажу тебе маяк. Иногда с него можно увидеть дельфинов, китов, гигантских акул и прочих морских тварей.

Я не могла выкинуть из головы сожженную заживо Шелки. Неужели Ребекка могла совершить такой ужасный поступок? Мне хотелось поговорить о ней еще, но я поняла, что Пайпер решила сменить тему. Едва я открыла рот, она прервала меня.

– Ты когда-нибудь ныряла? – поинтересовалась кузина. – Вокруг этих скал есть прекрасные места для ныряния, а на дне – обломки кораблей, анемоны, пальцы мертвеца и всякие сокровища.

– Пальцы мертвеца? Что это?

– Растения, похожие на кораллы, но мягче. Кажутся распухшими. Они растут на скалах. Смотри, вон там внизу несколько!

Мы спускались по тропинке дальше. Через пару минут Пайпер сказала:

– Я сожалею о том, что случилось с твоим другом. Папа упомянул, что он умер совсем недавно. Для тебя это, наверное, ужасное потрясение. Как его звали?

– Джей. – От имени, произнесенного вслух, ком подступил к горлу. Мне не хотелось говорить о нем с Пайпер или с кем-то еще, но я понимала, что и кузина не станет распространяться о своей сестре, если я не расскажу о нем.

– Вы встречались? – уточнила Пайпер.

– Нет. Мы просто дружили, целую вечность. Познакомились в школе, когда нам было четыре. Никакой романтики, но…

– Но?..

– За пару дней до того, как он… он… – Боже, я просто не могла произнести слово «умер». Тогда все стало бы правдой. Сейчас, вдали от родных, на Скае, я могла притвориться, что Джей остался дома и ждет моего возвращения, чтобы сходить со мной в кафе, в боулинг или в кино.

Пайпер смотрела на меня, ожидая продолжения. Я сглотнула слезы и заговорила вновь:

– Пару недель назад у меня дома он… он спросил, пойду ли я с ним на выпускной бал. Я решила, что он шутит, и рассмеялась. Через секунду он засмеялся тоже, но потом я думала, что… я не знаю… что, может…

– Может, он не шутил? – в голосе Пайпер звучало сочувствие.

– Да. И теперь я просто… думаю: если это было всерьез, как я могла смеяться над ним?

Я никому еще не рассказывала об этом неловком моменте и едва ли могла признаться в нем самой себе. Слезы жгли глаза, и я понимала: надо срочно сменить тему, иначе я разрыдаюсь, как маленькая девочка, и не смогу остановиться.

Он снова стоял передо мной на темной парковке и посылал воздушный поцелуй. Тогда я тоже подумала, что он шутит.

Я снова услышала его последние обращенные ко мне слова:

«Ради тебя я готов на все…»

– И что бы ты ответила? – тихо произнесла Пайпер. – Если это было всерьез?

– Я не знаю, – ответила я, сжав руки так, что ногти впились в ладони. – Правда не знаю.

Пайпер не задавала больше вопросов, а через секунду мы дошли до простого белого креста на вершине утеса. Я смотрела во все глаза – на перекладине было выведено: Ребекка Крейг.

– Она умерла здесь, – объяснила Пайпер, когда я спросила ее. – Разве ты не знала?

– Нет. Родители никогда не рассказывали, как это случилось.

– Думаю, они не хотели тебя расстраивать. Это было ужасно. Она пришла сюда одна, посреди ночи. Никто не знает почему. Был январь, все засыпало снегом, а зимние ветра на островах просто кошмарны. Говорят, их скорость достигает девяноста миль в час. Услышав, ты бы поверила в это – их вой просто ужасен. Бабушка говорила, это Слуа, проклятые души, скачут по острову. Думаю, здешняя жизнь делает нас суеверными. Слуа появлялись с запада, и люди говорили, что в непогоду западные окна надо держать закрытыми, чтобы не дать им войти. Одному богу известно, зачем Ребекка пришла сюда, одна, да еще ночью. Она знала, что это строжайше запрещено. Но это было так похоже на Ребекку. Она никогда не подчинялась правилам.

– Она сорвалась с утеса?

– Да, но она не разбилась. Она пролетела три метра и упала на маленький скалистый выступ, сломала ногу и не смогла забраться наверх. В том году было так много снега. Никто из нас понятия не имел, что она там. Только утром мы обнаружили, что Ребекка пропала. К тому времени она замерзла насмерть.

– Какой ужас!

Прелестное личико Пайпер омрачилось. Она смотрела на волны.

– Как же ей было страшно, совсем одной. Наверное, она снова и снова звала на помощь, но мы были слишком далеко и не услышали. Знаешь, иногда ночью ветер с утеса шутит с тобой – его вой похож на голос. Пару раз я думала, что это она зовет меня – не может найти дорогу домой. – Пайпер взглянула на меня и сказала: – Софи, могу я попросить тебя об одолжении?

– Конечно. В чем дело?

– Не упоминай о Ребекке дома. Ты видела вчера, как все отреагировали. Это больная тема в моей семье. Лилиаз ее даже не знала, но иногда я думаю, что она все время думает о Ребекке, как и каждый из нас. Она боится ее старой спальни и проходит мимо лишь в крайнем случае. У мамы случился нервный срыв, а папа с тех пор помешался на воротах, оградах и замка́х. Думаю, он ужасно боится, как бы это не повторилось с Лилиаз. И еще, боюсь, Камерон винит Ребекку в том, что произошло с его рукой. Думаю, она и правда была виновата. В конце концов, пожар устроила именно она. Конечно, любой бы на его месте сильно переживал, но Камерон – музыкант, поэтому ему гораздо тяжелее. Он научился играть на рояле одной рукой, но не так хорошо, как раньше. Некоторые пьесы он больше не может исполнять – для них нужны обе руки. И этого он ей никак не простит. Не думаю, что когда-нибудь сможет. Ты ведь не станешь больше говорить о Ребекке?

– Я… я постараюсь. – Сказав эти слова, я сразу же пожалела о них. Мне не хотелось соглашаться, в конце концов, я должна была расспрашивать о Ребекке, если хотела побольше о ней узнать. Но как я могла сказать Пайпер о своих догадках? О том, что ее мертвая сестра могла убить моего друга?

Кузина улыбнулась мне:

– Я знала, что могу на тебя положиться.

Глава 5

Знакомый голос услыхав,

Вся вспыхнула она,

Ведь милый ждал ее в санях,

Ждал у ее окна.

Мы спустились к Нейст-Пойнту, где я сделала несколько фотографий выступающей в море мощеной дорожки, маяка и укромных заливов более чем в тридцати метрах под нами. Мы не увидели ни дельфинов, ни гигантских акул, но там было много гагарок и черных кайр, и я делала снимок за снимком.

Вскоре мы вернулись и, после того как я несколько раз сфотографировала фасад дома, вошли внутрь. Едва переступив порог, я услышала прекрасную музыку. Мелодия была нежной, грустной и тихой, но такой живой, полной невысказанных слов и полузабытых сновидений.

– Камерон, видимо, решил, что может тайком позаниматься, пока нас нет, – хмыкнула Пайпер.

– Это Камерон играет? – Я не верила своим ушам.

Пайпер улыбнулась:

– Я же говорила, он очень хорош. Можем пойти и послушать, если хочешь. Он нас не заметит. Забывает обо всем, когда начинает играть. Думаю, мир вокруг может лететь в тартарары, а он все равно закончит пьесу.

Мы прошли в старый зал с высокой сценой у дальней стены. Камерон сидел за роялем. Голова его склонилась над инструментом, левая рука летала по клавишам. Мне отчаянно захотелось услышать, как он играет обеими руками, но и теперь у меня замирало сердце. Я почувствовала, что могла бы сидеть здесь и внимать ему целую вечность.

Днем комната казалась совсем другой. Солнечный свет струился через высокие окна, в его лучах танцевали пылинки и блестели гладкие доски сцены.

Наконец прекрасная пьеса закончилась, оставив угасавшее эхо: пальцы Камерона задержались на клавишах, извлекая последние ноты. Пайпер зааплодировала, и я даже немного рассердилась на кузину за то, что она выдала наше присутствие. Камерон тут же отдернул руку от рояля. Он развернулся и холодно посмотрел на нас.

– Уже вернулись? – спросил кузен. – А я надеялся, что вы задержитесь подольше.

– Пожалуйста, продолжай, – попросила я. – Это было чудесно.

Мне показалось, что его взгляд немного смягчился, но голос все еще оставался холодным:

– Рад, что ты оценила.

– Не мог бы ты сыграть что-нибудь еще?

Рука Камерона вздрогнула над клавишами, и я подумала, что он согласится, но Пайпер все испортила, защебетав:

– Да, пожалуйста, сыграй что-нибудь еще, Камерон. Как насчет «Милой Серафины»? Она прелестна, и ты замечательно исполняешь ее.

– Едва ли. Вообще-то я совсем не могу ее играть, – заметил Камерон. Он встал и так резко закрыл крышку рояля, что клавиши задрожали, издавая еле слышные звуки – на миг показалось, что пианино играет само. – Для этой пьесы нужны две руки, одной тут не справиться.

Пайпер вздрогнула.

– Прости, Камерон. Я не знала.

– Ты и не должна была, – голос кузена стал совсем ледяным. – Ты ведь ничего не понимаешь в музыке.

– Прости. Я просто пыталась помочь.

– Пыталась помочь! – повторил Камерон с непонятной горечью. – Я никогда не просил тебя помогать, Пайпер, и совершенно не хочу этого сейчас! Почему бы вам двоим не отправиться, скажем, собирать ягоды? Это ведь одно из любимых занятий глупых девчонок? Я думал, у меня будет хотя бы час покоя, но, видимо, зря размечтался.

Он спрыгнул со сцены и прошел мимо нас.

– Ну вот, – посетовала Пайпер, когда он скрылся из виду. – Я снова расстроила его. Как я и говорила, он ужасно переживает из-за своей руки.

Она вздохнула и добавила, уже веселей:

– Ладно, таковы все мальчишки! Вот почему я рада, что ты к нам приехала. Здорово пообщаться с девочкой ради разнообразия.

Мы возвратились в прихожую, и, когда проходили мимо клетки Темного Тома, тот принялся напевать. Звук был таким же странным, как и речь, и напоминал лепет тронувшегося умом ребенка. Ребенка, который слишком долго был заперт во тьме, не понимал, что значат звуки, и копировал чужие слова. Жако покачивал головой в такт своему пению и переступал по насесту когтистыми лапами. Он фальшивил, но эту мелодию я узнала бы где угодно. Она все еще преследовала меня во снах. Простая песенка, звучавшая в мобильнике Джея в ночь его смерти.

Я остановилась у клетки Тома так внезапно, что Пайпер едва в меня не врезалась.

– Что он напевает? – спросила я резче, чем хотела.

– Как странно. – Пайпер растерянно глядела на Тома. – Знаешь, он не вспоминал эту песенку многие годы. Ее очень любила Ребекка. Это старая баллада. Называется «Прекрасная Шарлотта»[4].

– Шарлотта?!

– Да, так зовут девушку. В балладе Шарлотта едет на бал, но отказывается накинуть плащ – она хочет, чтобы все увидели, как хороша она в платье. Шарлотта отправляется в путь со своим возлюбленным Чарли, в открытой карете. Когда они приезжают на бал, она уже мертва – замерзла по дороге.

«Шарлотте холодно…»

Слова с виртуальной доски уиджа всплыли у меня в голове, и я вздрогнула.

– Темный Том часто бормочет и поет про себя, когда Камерон играет на рояле, но обычно он повторяет последнюю песню, которую слышал. Возможно, ему ее пела Лилиаз.

– Почему Ребекка любила эту балладу?

– Думаю, из-за кукол.

– Каких кукол?

– Из-за Ледяных Шарлотт. У Ребекки была целая коллекция. Эти куклы символизируют ту самую Шарлотту из баллады. Она их просто обожала.

– Можно мне на них посмотреть?

– Если хочешь. Они в ее комнате.

Мы поднялись наверх, оставив за спиной бормотавшего попугая. Пайпер открыла дверь, и мы вошли в спальню Ребекки. Воздух внутри был спертым и тяжелым. Это место давно не проветривали. Внезапно меня кинуло в жар.

Я видела кровать, шкаф, туалетный столик и другие вещи, которые можно найти в комнате любой семилетней девочки, но мое внимание сразу же привлек шкаф-витрина два метра в высоту, со стеклянной дверью, за которой виднелись уставленные куклами полки.

После того, что Пайпер рассказала мне о балладе, я думала, у Ледяных Шарлотт будут идеально уложенные белые локоны, длинные ресницы, прекрасные бальные платья, и, возможно, изящные шляпки и туфельки. Куклы оказались совсем другими. Честно говоря, я таких раньше не видела.

Сделанные из хрупкого белого фарфора, Ледяные Шарлотты лежали на спине, абсолютно нагие. Надо лбом у них были нарисованы короткие завитки волос, а на мертвенно-бледных щеках – пятна румянца. Губы обозначала единственная алая капля – от этого куклы казались недовольными. Глаза разные: у кого открытые, у кого закрытые, а некоторые и вовсе выцвели, так что девочки казались слепыми. Шарлотты были очень маленькими, иногда – размером с монетку. Большинство – в несколько сантиметров длиной. Почти на всех фигурках виднелись сколы и трещины, у многих не хватало рук, ног, у кого-то даже головы. В отличие от современных кукол, у них не было шарниров, так что конечности не гнулись. Шарлотты застыли на месте с согнутыми в локтях руками. Их пальцы царапали воздух, словно пытались удержать последний вздох. Они походили на трупы детей. Это были не Шарлотты, отправившиеся на бал, но Шарлотты, замерзшие насмерть.

– Они же мертвые! – вырвалось у меня.

Их протянутые белые руки напомнили о холодных пальцах, скользивших по моей коже в кошмаре, щипавших, царапавших, терзавших меня.

– Да, думаю, они должны были преподать детям урок. Всегда надевай пальто, слушайся маму – все такое. Ребекка нашла их, едва мы сюда переехали. Они были внизу, в подвале. Мы думаем, с ними играли ученицы здешней школы в эдвардианскую эпоху[5]. Некоторые Шарлотты лежали в закрытом ящике, но в нем не хватило места, и остальные были вмурованы в гипсовую поверхность стен подвала. Разве не странно? Наверное, это был арт-проект. Ты отличишь тех, кто оказался в стене. На них все еще видны следы гипса. Папа освободил бедняжек – ради Ребекки, после того как она их нашла.

Я снова посмотрела на кукол сквозь стекло. В основном они были обнажены. Некоторым нарисовали туфельки, чепчик или чулки с голубыми подвязками.

Пайпер сказала:

– Ребекка взяла одну из кукол с собой. Той ночью, когда убежала. Наверное, она разбилась, когда сестра сорвалась с утеса. Осталась только голова. На следующее утро ее нашли в руках у Ребекки. Я не расстаюсь с ней с тех самых пор. Смотри!

Ее рука скользнула за ворот футболки и вытащила ожерелье на серебряной цепочке. Оно было украшено головкой Ледяной Шарлотты и тем, что сначала показалось мне белыми бусинами. Приглядевшись, я поняла, что это ладошки – десятки кукольных пальчиков – и даже пара белых рук.

– Одна голова смотрелась как-то странно, так что я добавила отколовшиеся кисти, – объяснила Пайпер. – У большинства кукол не хватает конечностей. Они старше века, не мудрено, что немного разбиты.

На мой взгляд, ожерелье с ладошками выглядело странно, но я не стала говорить об этом кузине, явно гордившейся своим усовершенствованным вариантом.

– Очень мило, – нашлась я.

– Так я чувствую себя ближе к Ребекке. – Пайпер спрятала ожерелье обратно под футболку и махнула рукой в сторону шкафа. – Целые куклы стоят дороже. И те, что в чулках и чепцах. И Черные Шарлотты, конечно. Одна была где-то здесь. Ах да, вот она.

Пайпер показала на крохотную куколку, лежавшую на одной из полок. Она выглядела так же, как и остальные Ледяные Шарлотты, но была совершенно черной.

– Почему они все голые?

– Девочки должны были мастерить им наряды из бархатных лоскутков и обрывков лент. Они маленькие, так что на платье хватало и клочка ткани. Викторианцы запекали кукол в рождественском пудинге на счастье, а летом замораживали самых маленьких и опускали в напитки, вместо льда. Разве не прелесть?

Ну да, подумала я, мертвые куклы в роли ледяных кубиков – это просто великолепно. Меня все это нисколько не умиляло, напротив, казалось жутким и странным, и я ограничилась коротким кивком.

– А еще они хорошо держатся на воде, – продолжила Пайпер. – Поэтому их называют Малышки-Купальщицы. У Ребекки даже была музыкальная шкатулка с Ледяной Шарлоттой.

Кузина подошла к туалетному столику.

– Отец нашел ее в антикварной лавке и подарил Ребекке на Рождество.

Шкатулка на столике была совершенно белой с серебряными сосульками на крышке. Когда Пайпер открыла ее, в воздухе зазвенели ноты «Прекрасной Шарлотты» и две фигурки закружились в вальсе. Я подошла, чтобы как следует их рассмотреть, и увидела, что это Чарли и Шарлотта. Они оба были в викторианских нарядах, но кожа Чарли казалась теплой и розовой, а кожа Шарлотты – белой. Ее губы посинели, крохотные снежинки блестели на платье и в волосах. Чарли танцевал с трупом.

– Танец, которого у них не было, – вздохнула Пайпер, со щелчком опуская крышку. – Странная викторианская романтика.

– Что вы делаете?!

Мы обернулись и увидели Лилиаз, которая стояла на пороге и с ужасом глядела на нас.

– Я просто показывала Софи кукол, – ответила Пайпер.

– Ты ведь не собираешься их выпускать, правда? – Глаза Лилиаз в этот момент казались огромными.

– Они останутся на своем месте, в шкафу, Лилиаз, – попыталась успокоить ее Пайпер. – Не волнуйся. Смотри, ключ по-прежнему в музыкальной шкатулке.

– Папа хочет, чтобы ты помогла ему накрыть на стол, – сообщила Лилиаз, тревожно глядя на шкаф с куклами.

– Хорошо, сейчас спущусь, – ответила Пайпер.

После того как она ушла, я проследовала за Лилиаз к ее комнате.

– Можно войти? – спросила я. Лилиаз кивнула, так что я проскользнула внутрь. – Прости, если я расстроила тебя вчера. Я очень хотела с тобой подружиться – мы ведь сестры.

– Камерон говорит, что не настоящие, – ответила Лилиаз. – Он говорит, ты нам даже не родственница и не должна была сюда приезжать.

Я почувствовала, как мои щеки запылали:

– Твой папа – сводный брат моей мамы. Мы почти кузины. – Я сидела на полу, скрестив ноги, и могла заглянуть девочке в глаза. – Знаешь, я согласна с тобой. Думаю, что куклы Ребекки страшные.

Лилиаз посмотрела на меня и ничего не ответила.

– Их разрисованные мертвые лица напугают любого, – продолжала я. – Мне не нравится, что они такие белые. А тебе что в них не нравится?

С секунду Лилиаз молчала, затем ответила на мой взгляд и сказала с вызовом:

– Мне не нравится, что они шныряют ночью по дому.

От удивления мои брови поползли вверх.

– Я знала, ты мне не поверишь. Никто не верит. Но они шныряют здесь ночами. Я слышу, как они царапают стекло, пытаясь выбраться.

– Зачем? – спросила я. – Что им нужно?

Сложив руки на груди, Лилиаз пристально посмотрела мне в глаза:

– Они хотят убить меня. И тебя тоже. Ребекка говорит, что скоро их выпустит.

Глава 6

– Ах, доченька, – взмолилась мать.

– Ночь холодна как лед!

В плед завернувшись, поезжай,

Иначе ты умрешь.

После ланча Пайпер отправилась с отцом на пляж. Он писал ее портрет и должен был работать, пока свет не ушел, а я решила познакомиться с домом поближе. Вернулась в старый класс и снова вгляделась в черно-белую фотографию. Девочка с повязкой тревожила меня. Мурашки бежали по коже, стоило на нее посмотреть.

Оторвавшись наконец от фотографии, я подошла к партам, подняла крышку одной и нашла стопку тетрадей, стала их перебирать, надеясь найти принадлежавшую Ребекке, и не разочаровалась. В самом низу лежали старые учебники Пайпер и тетрадь с именем ее сестры.

Сначала я решила, что передо мной пропись, но, просматривая ее, поняла: это тетрадь для наставлений. Первые четыре страницы занимало одно предложение, выведенное снова и снова: «Я не должна лгать. Я не должна лгать. Я не должна лгать».

Вся тетрадь была исписана. Разные строчки – под разными датами, – выведенные острым почерком Ребекки, повторялись снова и снова.

Я не должна кусать сестру.

Я не должна хитрить.

Я не должна говорить плохих слов.

Я не должна быть жестокой с кошками.

Я не должна ломать вещи в гневе.

Я не должна отрывать крылья бабочкам.

Я не должна распространять злые слухи.

Я не должна играть с мертвыми мышами.

Жуткий список продолжался. Я отложила тетрадь и вернулась к себе в комнату, пытаясь собраться с мыслями. В комнате по-прежнему было жарко и душно, и я снова пожалела, что не могу открыть окно. Вместо этого я села и вгляделась в открывавшийся за ним пейзаж. Сожженное дерево портило замечательный вид. Почему дядя Джеймс не срубил его? Лилиаз оказалась в саду – она танцевала вокруг дерева, и от ее бесконечных кругов у меня заболела голова.

Наконец я решила спуститься и снова поговорить с ней, но, выйдя из комнаты, обнаружила ее у лестницы.

– Как… как ты успела? – спросила я.

Она взглянула на меня с подозрением:

– О чем ты?

– Разве ты не была снаружи? У сожженного дерева?

Это не могла быть Лилиаз. Она бы просто не успела вернуться в дом и оказаться на верху лестницы.

– Я еще не выходила сегодня, – заявила Лилиаз и добавила: – Наверное, это была она.

В горле у меня пересохло:

– Кто она?

Лилиаз помрачнела:

– Ты знаешь кто, – сказала она и пошла к себе.

С минуту я смотрела ей вслед, а затем спустилась и вышла в сад. Девочки там не было. Я поняла, что из окна не смогла рассмотреть ее лица. Лилиаз сейчас было столько же, сколько Ребекке, когда та умерла, у обеих – длинные черные волосы. Я вспомнила о девочке, которую видела на столе в кафе, когда стало темно, – о той, что исчезла, когда свет включили. Могла ли и это быть Ребекка? Если я видела ее тогда, могла ли увидеть снова, в саду?

Я медленно пошла к сожженному стволу. К небу тянулись черные скрюченные ветви, дерево бросало на лужайку огромную тень – оно выглядело таким зловещим. Подойдя совсем близко, я смогла разглядеть развалины домика на дереве. Куча гнилых обугленных досок и сожженная веревка угнездились меж двух толстых ветвей.

Я вспомнила об игравшем левой рукой Камероне и подумала, был ли он в этом домике, когда начался пожар?

В последний раз я оглядела сад, почти надеясь заметить какую-нибудь соседскую девочку с длинными черными волосами. Может, это она танцевала вокруг дерева? Но в глубине души я знала, что никого не найду. Ближайшие соседи жили далеко отсюда. Лилиаз была дома. Но я определенно видела кого-то и теперь со страхом поняла, что точно знаю, кого именно.

* * *

Мы снова ужинали впятером, как и вчера. Дядя Джеймс вышел из мастерской. От него пахло краской, и, казалось, он был доволен собой. С облегчением я увидела, что Пайпер приготовила пиццу, а значит, Лилиаз не найдет костей и не забьется в новом припадке. Ужин проходил хорошо, пока дядя Джеймс не спросил:

– Что ты сегодня делала, Лилиаз? Я тебя почти не видел.

– Играла.

– Играла? Обычно ты жалуешься, что приходится играть одной.

– Я была не одна.

– С кем же ты играла?

– С Ребеккой.

За столом воцарилось гробовое молчание. Все смотрели на Лилиаз.

Дядя Джеймс тяжело вздохнул:

– Лилиаз, мы об этом уже говорили. Я не потерплю твоих выдумок. Сначала куклы бегают по дому с ножами, а теперь вот ты играешь с Ребеккой… Хватит.

– Но я не выдумываю!

– Ты прекрасно знаешь, что твоя сестра мертва. Умерла до твоего рождения. Так что ты никак не могла с ней сегодня играть.

– Софи тоже ее видела! – крикнула Лилиаз, приведя меня в смятение. – Она сказала мне, что заметила ее у мертвого дерева. Правда?

Теперь все смотрели на меня.

– Мне… мне показалось, что я видела девочку в саду, – начала я. – Я решила, что это Лилиаз, но…

Камерон бросил вилку на стол так внезапно, что я едва не подпрыгнула.

– Нам действительно надо продолжать этот разговор? – спросил он. – Даже если в саду была девочка, это не могла быть Ребекка.

– Но я играла с ней сегодня! – не сдавалась Лилиаз. – Я нравлюсь ей потому, что мы ровесницы. Она говорит, я ее любимая сестричка.

– Лилиаз, мне не хочется снова возить тебя к доктору Филипсу дважды в неделю. Продолжишь выдумывать, и завтра же мы отправимся на прием.

Лилиаз вскочила и топнула ногой.

– Я не лгу! – закричала она, и ее голос сорвался на визг. – Я всегда говорю правду и всегда за это наказана! Больше я вам ничего не скажу!

Она выбежала из комнаты. Камерон привстал со своего стула, собираясь пойти за ней, но дядя Джеймс сказал:

– Пусть побудет одна. Лишнее внимание – последнее, что ей сейчас нужно.

Камерон медленно опустился на место. Он выглядел недовольным.

Дядя Джеймс потер переносицу. На его лице проступила усталость.

– Прости, Софи, – вздохнул он. – Не представляю, что ты сейчас обо всех нас думаешь. Лилиаз очень трудно расти без матери.

Смутившись, я кивнула.

– И все же… в саду была девочка, – робко произнесла я, чувствуя, что должна как-то защитить Лилиаз.

– Такого не может быть, – бросил Камерон. – Никто из местных детей сюда не ходит. И даже если бы кто-то пришел, он не смог бы забраться в сад. Ворота всегда на замке, помнишь?

Он был таким раздраженным, что я решила больше эту тему не поднимать. После ужина я предложила помочь с уборкой, но Пайпер не хотела ничего слышать об этом, и я отправилась спать. На середине лестницы меня догнал Камерон.

– Софи, уделишь мне минуту?

Он избегал меня с самого приезда; тем удивительнее было то, что он сам подошел поговорить.

– Конечно, – ответила я.

Как обычно, его правая рука скрывалась в кармане, а взгляд голубых глаз был пронзительным, словно он читал мои мысли.

– Ты действительно хочешь остаться у нас на две недели? – спросил он.

Вопрос застал меня врасплох:

– Ну… я так планировала…

– И ты не можешь погостить у кого-нибудь еще, пока твои родители не вернулись?

– А что?

– Этот дом… в общем, ты же видишь, у нас свои странности. Тебе лучше не быть здесь. Не надо было приезжать.

– Мне жаль, что ты так думаешь, – сухо сказала я. – Постараюсь не попадаться тебе на глаза.

Я повернулась и пошла вверх по лестнице, но Камерон схватил меня за руку:

– Софи, пожалуйста. Я не… я просто хотел предупредить тебя… – Внезапно он замолчал.

– Предупредить о чем? Ты ведь не веришь, что куклы одержимы?

– Куклы? Какие еще куклы? – Он был изумлен.

– Ледяные Шарлотты. Лилиаз считает, что в них вселился злой дух.

– Конечно, я в это не верю! – Голос Камерона выдавал его нетерпение. – Лилиаз сходит с ума от страха. Ты, наверное, это уже поняла. Ни к чему тебе кормить ее фобии и паранойю.

– О чем тогда ты хотел меня предупредить?

Камерон отпустил мою руку:

– Не важно. Забудь.

– И как я должна это сделать? – поинтересовалась я. – Почему ты не скажешь обо всем прямо?

Я знала, что зря все это говорю. Он не собирался мне ничего объяснять. Просто стоял и смотрел на меня, стиснув зубы. Бледная кожа подчеркивала его скулы. Темные волосы казались угольно-черными. Он был очень красив – своеобразной, холодной красотой. Я подумала, что сказал бы о нем Джей, если бы они познакомились. Его голос зазвучал в моей голове: «Он рожден носить шейный платок и скакать по пустоши в дождь, извергая проклятия».

И я рассмеялась, не смогла удержаться. А когда поняла, что не сдержалась, прижала ладонь ко рту. Слишком поздно. О боже, я действительно сошла с ума. Джей был мертв, а я все еще смеялась над его шутками.

– Прости, я сказал что-то смешное? – уставился на меня Камерон.

– Нет. – Я покачала головой, опустила руку и попыталась собраться. – Я и представить не могу, чтобы ты шутил.

Поднял бровь, Камерон произнес:

– Думаешь, у меня нет чувства юмора.

Это было утверждение, не вопрос.

«Отлично, – подумала я. – Теперь я его оскорбила».

– Не знаю… – Я отчаянно пыталась подобрать нужные слова. – Мы ведь едва знакомы.

– Да, – согласился он. – Ты права.

Не сказав больше ни слова, Камерон поднялся по лестнице.

– Никогда не делай этого снова! – проговорил внизу Темный Том. – Никогда не делай этого снова!

– Тихо, Том! – прикрикнула я на него. – Сегодня я хотела бы поспать.

Попугай склонил голову набок и посмотрел на меня сквозь прутья клетки, но больше ничего не сказал.

Я поднялась к себе, переоделась и забралась в постель. Снова поднялся ветер, набросился на дом, беснуясь так, что в рамах дрожали стекла. Я пыталась не вспоминать рассказ Пайпер о Слуа, но, слыша вой за окном, легко могла представить, как души неупокоенных мертвецов кружат снаружи, пытаясь пробраться к нам…

Этой ночью я видела во сне Джея. Мы сидели за одной партой в классе математики, друг напротив друга. Экзамен был в самом разгаре, и я разрешила ему списать. Наклонившись ко мне, он прошептал мне на ухо:

– У меня для тебя подарок.

Джей поставил на стол белую шкатулку и поднял крышку. Зазвучала переливчатая механическая мелодия, и я сразу ее узнала. Баллада о прекрасной Шарлотте. Внутри шкатулки танцевали две куколки. Я увидела, что это мы с Джеем. С его крошечной фигурки струилась вода, а моя сначала показалась нормальной, но, приглядевшись, я поняла: кожа у меня белая как снег, на платье – иней, а с кончиков пальцев на руки Джея падают капельки крови.

Ахнув, я отшатнулась от музыкальной шкатулки.

– В чем дело? – с обидой в голосе спросил Джей. – Тебе не нравится?

Взглянув на него, я осознала, что он насквозь промок. Струйки воды бежали по волосам и лицу, его школьная форма почернела.

– Ты… Ты весь мокрый! – воскликнула я.

– Ну я же утонул, Софи, – с раздражением откликнулся он. – Чего ты ждала?

Джей говорил как Камерон. Едва я успела об этом подумать, как за партой оказался кузен, промокший, как в день моего прибытия.

– Тебе опасно здесь находиться, – сказал он. – Как и любому из нас.

Он вытянул ужасную, обожженную руку и толкнул шкатулку через стол. Она упала мне на колени, и из нее хлынула кровь, пятная руки и юбку, струясь по ногам, заливаясь в туфли. Все это время играла звенящая механическая мелодия. Снова и снова ввинчивалась мне в голову и разбивала сердце на крохотные кусочки…

Тихо вскрикнув, я очнулась. Сердце едва не вырывалось из груди. «Прекрасная Шарлотта» еще звучала – сначала я решила, что это только в моей голове, отголосок кошмара, по-прежнему наполнявшего мысли, но затем поняла, что действительно слышу песню. Переливы музыкальной шкатулки доносились из комнаты Ребекки. Кто-то зашел туда и поднял крышку, прямо посреди ночи.

Глава 7

Она сказала: «Не хочу! —

В лицо беде смеясь.

– Кто разглядит красу мою

Под грудой одеял?»

Мелодия звучала очень тихо. Не окажись я в соседней комнате, ни за что бы ее не услышала. И все же она играла, прямо за стеной, а значит, кто-то открыл шкатулку. Взглянув на экран телефона, я увидела, что уже за полночь.

Дрожа всем телом, я спустила ноги с постели и встала. Схватила фонарик, найденный в прикроватном столике вечером, и на цыпочках дошла до двери. Включить свет я не рискнула. Если снаружи кто-то был, мне не хотелось, чтобы меня заметили.

Стоило шагнуть в коридор, и мелодия зазвучала отчетливей. Я увидела, что дверь в комнату Ребекки приоткрыта. Когда вечером я шла к себе, она была плотно затворена. Света в комнате не зажигали, ненавистная мелодия струилась из кромешной тьмы. Часть меня хотела убежать, спрятаться под одеялом в кровати и ждать, пока не забрезжит день. Но я должна была выяснить, что происходит, – ради Джея.

Я подкралась к двери комнаты Ребекки, сжимая фонарик в дрожавшей руке. Досчитала про себя до трех, рывком распахнула ее и ударила по стене ладонью. Мои пальцы лихорадочно, но тщетно шарили в поисках выключателя. Пришлось включить фонарик. Луч заметался по комнате.

Сначала он осветил кровать, шкаф-витрину с куклами, а затем туалетный столик с открытой музыкальной шкатулкой. Фигурки Чарли и Шарлотты кружились в бесконечном вальсе. Я не могла увидеть всю комнату сразу, и это было ужасно. Тени плясали вокруг луча, пока я водила фонариком по периметру комнаты. Первый раз. Второй. Третий. Внутри не было ни души. Комната оказалась пуста.

Я подошла к туалетному столику, протянув руку, со щелчком опустила крышку музыкальной шкатулки. Мелодия сразу оборвалась.

И тут я услышала царапанье.

Оно доносилось из шкафа с куклами за моей спиной.

Яростное царап, царап, царап, словно сотни маленьких пальцев скребли по стеклу. Резко развернувшись, я направила луч на шкаф-витрину.

Он осветил кукол, и я едва не выронила фонарик от потрясения. Шарлотты замерли на полках, но они не лежали, как прежде. Стояли, все как одна, протягивая к стеклу ручки и глядя нарисованными глазами прямо на меня. Даже те, у кого не хватало руки, ноги или головы, прислонились к двери шкафа, словно рвались на свободу.

В этот миг маленькая ладонь скользнула в мою. Холодные пальцы сплелись с моими, как той ночью в кафе. Сердце подскочило в груди, я ахнула и отдернула руку, инстинктивно ударив по существу, таившемуся во тьме, фонариком. Он врезался в маленькую тень рядом со мной, послышались глухой удар и стон.

Я направила луч фонарика вперед и осветила маленькую девочку с длинными черными волосами, растянувшуюся на полу. На секунду мне показалось, что это Ребекка, но затем я увидела огромные, полные ужаса глаза. Лилиаз. Она прижимала ладонь к щеке – видимо, туда пришелся удар. Прежде чем я успела что-то сказать, она поднялась, схватила меня за руку и буквально вытащила из комнаты в коридор, а потом привела в свою спальню. Лампа на ее прикроватном столике горела, источая ровное, мягкое сияние.

– Мне так жаль, Лилиаз, – сказала я, сжимая ее дрожавшую ладошку. – Я не хотела ударить тебя. Ты в порядке?

Лилиаз отдернула руку и прожгла меня взглядом. Щека у нее покраснела, но все же я не ранила ее. Девочка дрожала всем телом. Взглянув на горловину ее ночной рубашки, я увидела уродливый шрам, бегущий по ключице – там, где Лилиаз пыталась ее вырезать.

– Как можно быть такой глупой? – спросила она, не сводя с меня взгляда. – Тебе вообще не следовало заходить в комнату Ребекки. Если выпустишь кукол, они натворят бед.

– Я не собиралась выпускать их, – ответила я. – Просто услышала мелодию из музыкальной шкатулки и решила посмотреть, кто в комнате.

– Там была Ребекка, – заявила Лилиаз. – В углу. Разве ты не заметила? Она хочет показать тебе кукол. Ты ведь видела, как они двигались. Слышала, как царапали стекло?

– Мне… мне показалось, что я слышала какой-то шум. Но зачем Ребекка хотела их мне показать?

– Почему бы тебе не спросить у нее? – язвительно проговорила Лилиаз. – Ведь это ты ее привела.

– Но я ее не вижу. Лилиаз, ты правда видишь Ребекку? Ты на самом деле говорила с ней?

Я вспомнила, что Лилиаз сказала за ужином: «Я нравлюсь ей потому, что мы ровесницы».

– Она в доме, – прошептала Лилиаз. – И она ужасно, ужасно злится.

– Из-за чего? – спросила я. – Почему она злится?

Но Лилиаз покачала головой и отказалась говорить о Ребекке.

– В следующий раз, когда услышишь, как куклы движутся по ночам, – стала объяснять она, – закрой глаза и притворись, что ничего не происходит. Я так всегда делаю. Говорить другим без толку, никто не верит. Никто. А папа еще сердится и называет меня лгуньей.

Я попыталась задать ей еще пару вопросов о Ребекке, но Лилиаз просто сжала губы и качала головой. В конце концов я сдалась и пошла спать.

У самой двери, когда я пожелала ей спокойной ночи, Лилиаз произнесла:

– Ты ведь не взяла с собой иголки?

– Иголки? Нет. Зачем?

– Я хотела попросить, чтобы ты их спрятала, – ответила Лилиаз. – Спрятала все острые предметы. Ледяные Шарлотты будут искать их, если выберутся из шкафа.

– Иголки? Но зачем?

– Чтобы выколоть тебе глаза, пока ты спишь. Они это могут. Выкололи их той слепой девочке на школьном фото. После этого взрослые замуровали Ледяных Шарлотт в стенах. Но Ребекка нашла их и освободила.

* * *

Утром, когда я спустилась к завтраку, дядя Джеймс уже работал в мастерской, а Пайпер и Камерон сидели за столом с хлопьями и стаканами сока.

Я отодвинула стул, села, и тут в комнату вошла Лилиаз. Увидев пурпурный синяк на ее щеке – след от моего вчерашнего нечаянного удара, – я пришла в ужас. Ее глаза встретились с моими, но она, не сказав ни слова, заняла свое место.

– Сегодня я еду в город, Лилиаз, – сообщил Камерон, зачерпнув ложкой хлопья. – Я подумал, может, составишь мне компанию и мы заглянем в магазин сладостей? Что ты?.. – Взглянув на сестру, он замолчал на полуслове – заметил ее синяк. Ложка в руке замерла. Он весь напрягся. – Что у тебя с лицом? – прохрипел он.

Я уже хотела признаться, но прежде, чем сумела сказать хоть слово, Лилиаз ответила:

– Я упала. Вот и все.

Дальнейшее случилось так быстро, что я не сразу все осознала. Стул Камерона заскрипел по плиткам пола. Кузен вскочил на ноги, выдернул Пайпер из-за стола и впечатал ее в стену.

– Что ты натворила? – ужасающе тихо спросил он.

– Ничего, – хватая ртом воздух, произнесла та. – Я ничего не сделала.

– Это была я! – выкрикнула я, срываясь с места. – Ради бога, это была я!

Я вцепилась в руку Камерона и попыталась оторвать его от Пайпер, но его хватка была крепка. Я чувствовала, как вздулись все его мышцы и сухожилия. Он обернулся ко мне, пронзил ледяным взглядом.

– Камерон, мне больно, – всхлипнула Пайпер.

Не отводя от меня глаз, он наконец отпустил ее. Она тут же отшатнулась, растирая руки.

– Ты?! – рявкнул Камерон. – Как это понимать?

– Я нечаянно. Прошлой ночью я пошла…

– Она пошла в ванную, – перебила меня Лилиаз. – Я напугала ее в коридоре. Она ударила меня фонариком. Это был несчастный случай.

– Несчастный случай? – Камерон побледнел и, казалось, смотрел сквозь меня.

– Да, – отозвалась я. – Именно так. Мне очень жаль.

Взгляд Камерона снова сфокусировался на мне. Кузен отступил на шаг.

– В следующий раз будь осторожней, – огрызнулся он. – В этом доме было достаточно несчастных случаев.

С этими словами Камерон развернулся и вылетел из столовой, хлопнув дверью.

– Он сумасшедший. – Я все еще дрожала от того, что увидела. – Что с ним не так?

– Ничего, – ответила Пайпер. Глаза цвета морской волны наполнились слезами. – Правда. Иногда он взрывается, только и всего. Ничего не может с собой поделать.

– Конечно, может! – воскликнула я. – Твой отец знает, что он способен на такую жестокость?

– Это ерунда. – Пайпер потерла руки в синяках. – Пожалуйста, просто забудь об этом.

Но в итоге я думала о произошедшем все утро.

Дядя Джеймс присоединился к нам за ланчем. Я чувствовала себя странно, сидя рядом с Камероном и Пайпер, которые общались как ни в чем не бывало. Когда Камерон попросил сестру передать ему соль, его голос звучал так, словно они никогда не ссорились, словно не он набросился на нее всего пару часов назад.

– Я скоро поеду на автобусе в Данвеган, – объявил Камерон. – Лилиаз отправится со мной, в магазин сладостей. Я подумал, что Софи тоже, наверное, захочет проветриться и осмотреть город.

Его приглашение напугало меня, и я поспешила отказаться:

– О, не думаю, что мне…

Но дядя Джеймс оборвал меня:

– Прекрасная идея!

– И я поеду вместе с вами, – прощебетала Пайпер.

– Нет. Ты нужна мне здесь, – возразил дядя Джеймс. – Ты позируешь мне во второй половине дня, помнишь?

– Ой, папа, а можно я…

– Прости, Пайпер, но мне очень нужно закончить картину. Галерея ждет.

– Хорошо. Тогда решено, – сказал Камерон, взглянув на меня. – Выдвигаемся сразу после ланча.

Пайпер казалась несчастной – впрочем, я чувствовала себя так же, – но пути назад не было, и вскоре я шла на автобусную остановку с Камероном и Лилиаз. Поездка заняла двадцать минут, и за все это время мы с Камероном не перемолвились ни словом. Сгорбившись, он прятал руки в карманах, молчал и смотрел в окно. Я никак не могла понять, зачем он решил взять меня с собой.

Когда мы приехали в город, Лилиаз сразу же зашагала к магазину сладостей, который показался мне старомодным. На полках стояли стеклянные банки с конфетами всех форм и расцветок. Камерон вручил сестре полосатый бумажный пакет, и она побежала наполнять его, а я словно вросла в землю.

К моему удивлению, Камерон взял еще один пакет, повернулся ко мне и поинтересовался:

– Что предпочитаешь? Я угощаю.

– Ой, да не нужно ничего, – занервничала я. – Я лучше на улице подожду.

Я не понимала, с чего Камерон стал таким галантным. Он будто превратился в другого человека.

Еще больше я смутилась, когда через несколько минут он вышел из магазина и вложил мне в руку бумажный пакетик.

– Вот. Поскольку ты не сказала, что любишь, мне пришлось брать наугад. Я решил, что ты из тех девчонок, которым нравятся сахарные мышки.

Я уставилась на пакетик в руке, наполненный белыми и розовыми сахарными мышками. Это и правда были мои любимые сладости, и меня злило, что Камерон не ошибся. Эти пронзительные голубые глаза действительно видели меня насквозь.

– Ненавижу сахарных мышек, – соврала я, запихивая пакетик в карман.

Уголок его рта чуть приподнялся, и я поняла: он почувствовал ложь. Лилиаз вышла из магазина, и мы пошли по дороге.

– Что с тобой такое? – начала я новый разговор. – Страдаешь раздвоением личности?

Я решила, что Камерон вряд ли накинется на меня в людном месте, но он, к моему удивлению, захохотал – громко и беззастенчиво, так что на нас стали оглядываться.

– Что тут смешного?

Кузен покачал головой. Несколько темных прядей упали ему на глаза.

– Ничего смешного, – ответил он. – Просто ты не видишь иронии в своем вопросе.

Он не стал продолжать, и несколько минут мы шли в тишине. Потом Камерон сказал:

– Я подумал, может, тебе будет интересно увидеть галерею. Они покупают почти все папины картины. Некоторые сейчас выставлены.

– Конечно, – согласилась я. У меня было странное предчувствие, что все это к чему-то ведет, но я понятия не имела к чему.

Когда мы оказались в галерее, Лилиаз заявила, что картины скучные, и мы оставили ее на скамейке в фойе – есть конфеты. Камерон повел меня в зал, где были выставлены работы его отца. Большинство из них изображали море. Вглядываясь в сине-зеленые оттенки океана, я могла представить его соленый запах, почувствовать волны и песок под ногами. На одной картине я узнала маяк в Нейст-Пойнте, на другой – пляж у дома, с острыми скалами и черным песком.

– Что ты думаешь об этой? – небрежно спросил Камерон, указывая на одну из картин.

Это был портрет Пайпер на пляже, вот только дядя Джеймс изобразил ее не девушкой, а русалкой. Сотней легких штрихов он запечатлел ее тонкие черты и зеленые глаза. Волны сверкающих рыжеватых волос струились по ее спине. Она сидела на черном, блестящем, выступающем из воды камне у подножия маяка. Глядела в море, свернув кольцом русалочий хвост. Я различала блеск каждой чешуйки, видела, как ветер колышет ее волосы, как соль сияет на коже. Вспомнила о том, как, прибыв в дом, встретила Пайпер. Тогда ее красота показалась мне волшебной, почти русалочьей.

– Она восхитительна.

– М-м. Впервые отец нарисовал Пайпер русалкой около года назад. Это была его самая популярная картина. Он продал ее вдвое дороже прежних. Ему стали заказывать копии. Можно сказать, портреты русалок нас кормят.

– Ей идет этот образ, – сказала я.

– Думаю, да, – отозвался Камерон. – Пайпер пришла в восторг, когда он нарисовал ее так в первый раз. Это польстило ей. Но мне всегда казалось странным изображать родную дочь чудовищем.

– Чудовищем?

– Конечно. Русалки кровожадны. Они убийцы. Они поют и завлекают корабли на скалы. Говорили, они утаскивали моряков под воду, топили их и пожирали их души.

И опять, услышав про утопленников, я вздрогнула.

«Пожалуйста, – едва не сказала я, – пожалуйста, пожалуйста, не говори ничего такого. Я не желаю этого слышать». Мне не хотелось даже думать об этом, никогда в жизни.

– Уверена, у твоего папы и в мыслях такого не было, – выдавила я.

Камерон взглянул на меня:

– Как-то я увидел еще одну его картину. Ее он галерее не продал. Не думаю, что она предназначалась для моих глаз, – мы никогда о ней не говорили. И я знаю, что Пайпер никогда ее не видела. Он снова нарисовал ее русалкой, но на этот раз, вместо того чтобы сидеть на камнях, она утаскивала мужчину в море. Топила его, а ее лицо было… голодным… и радостным… она действительно казалась чудовищем.

Я молчала, не уверенная, что такая картина на самом деле существовала.

– Он не поверит мне, – продолжал Камерон еле слышно. – Но когда я увидел ту картину, то подумал, что он должен… должен по крайней мере подозревать. Хотя бы подсознательно…

Он встретился со мной взглядом и добавил:

– Поверить не могу, что так сглупил утром. Сыграл ей на руку, обвинив в том, что случилось с Лилиаз. Она хотела этого с тех пор, как ты приехала, – выставить меня в дурном свете, чтобы ты сочла меня опасным.

– Зачем ей это? – спросила я.

Камерон вновь перевел взгляд на картину.

– У Пайпер два лица. Пока она показала тебе только одно, но вскоре ты увидишь и другое. Ей нравится показывать его людям. Она любит пугать. Будь осторожна.

– О чем ты говоришь? – Я начала терять терпение. – С тех пор как я приехала, Пайпер была очень добра ко мне. Она старалась изо всех сил, чтобы я чувствовала себя как дома.

– Пайпер… не такая, как ты думаешь, – осторожно заметил Камерон. – Не принимай все за чистую монету.

Он помедлил и продолжил:

– Я знаю, моя утренняя вспышка показалась тебе ужасной. Но ты должна понять, у нас с Пайпер… сложные отношения.

– Это не оправдывает твою агрессию. – Я была категорична. – Для насилия нет оправданий.

Камерон пристально посмотрел на меня:

– О, еще как есть. Иногда нужно что-то делать. Порой это необходимо.

Я просто покачала головой. Внезапно мне вспомнился Джей. За все годы нашего знакомства я ни разу не видела, чтобы он набросился на кого-то, причинил кому-то боль. Я его не боялась и не чувствовала тревоги, когда он был рядом. Он был выше этого. Лучше Камерона.

– Может, пойдем? – предложила я – Мне не хочется больше говорить о Пайпер.

Казалось, Камерон начнет спорить, но он просто вздохнул и сказал:

– Да, Софи, теперь можно. Как пожелаешь.

Возвратившись в фойе, мы забрали Лилиаз и вернулись домой.

Глава 8

Есть у меня из шелка плащ,

Чтоб холода не знать,

Есть у меня из шелка шарф —

На шее завязать.

Оказавшись дома, Камерон и Лилиаз отправились наверх, и я решила последовать за ними, но кузен повернулся ко мне на середине лестницы и сказал:

– Если ты все еще не веришь мне насчет той картины с русалкой, почему бы тебе не навестить моего отца? Сама посмотри, над чем он работает последние пару дней.

Прежде чем я успела ответить, он отвернулся и вновь зашагал по лестнице. На секунду я замерла, а потом решила сделать так, как он предложил. Со дня приезда я редко видела дядю Джеймса. По-настоящему мы поговорили только раз, когда он забирал меня с парома. Подойдя к его мастерской, я постучала.

Он разрешил войти, и я оказалась в светлой, просторной комнате, пропахшей красками и скипидаром. Дядя Джеймс, закатав рукава, сидел в углу за мольбертом. Увидев меня, он удивился, словно позабыл, что я у них жила.

– О, Софи! – воскликнул он. – Привет! Уже вернулись?

– Мы только что приехали. Камерон показал мне некоторые ваши работы в галерее. Они просто чудесные.

– Благодарю.

– Это портрет Пайпер? Можно взглянуть?

Я шагнула вперед, но дядя Джеймс внезапно вскочил на ноги и загородил собой мольберт. Потом, словно устыдившись этого, рассмеялся, но смех показался мне неискренним.

– Прости, – сказал он. – Причуда художника. Не люблю показывать незаконченные работы. Уверен, ты поймешь. Тебе понравился город? Надеюсь, Камерон хорошо себя вел.

– Все было замечательно.

– Я думаю, Пайпер по тебе соскучилась, – заметил дядя Джеймс. Он все еще держал в руке кисть. На щетине осталась краска цвета морской волны. Большая капля, прямо у меня на глазах, упала на пол, который и без того был в цветных разводах, но дядя Джеймс не обратил на это внимания. – Здорово, что у нее есть возможность пообщаться с ровесницей. Мы здесь отрезаны от мира.

– Наверное, ей было трудно справиться со смертью Ребекки, – предположила я.

– Трудно… да. Еще как, – откликнулся дядя Джеймс. Внезапно его взгляд затуманился. Он словно смотрел сквозь меня, как тогда, на пароме. – Нам всем было тяжело.

Затем его взгляд снова ожил, дядя посмотрел на меня и улыбнулся:

– Полагаю, в жизни каждой семьи есть черные и белые полосы. Мы не исключение.

Сильно преуменьшенное утверждение. Хотя я и не думала возражать, дядя Джеймс добавил:

– Мы через многое прошли, но теперь все в порядке. Я знаю, ты единственный ребенок в семье, и мы, наверное, кажемся тебе странными. Возможно, ты заметила, что Пайпер и Камерон иногда… немного враждебны друг к другу. Но это только на первый взгляд, а на самом деле они дружат. Естественное детское соперничество, вот и все. Мы с твоей мамой в детстве были такими же.

Да ну. Неужели он выдергивал мою маму из-за обеденного стола, бил ее об стену, как Камерон – Пайпер этим утром? Очевидно: он понятия не имел о том, что на самом деле происходило между его старшими детьми. И еще очень многого.

Я не успела ничего ответить – дверь приоткрылась, и в мастерскую заглянула Пайпер.

– Ой, вот ты где! – пропела она. – Я испекла лимонные пирожные. Подумала, можно устроить пикник в саду. А еще я приготовила лимонад. Там так жарко!

– Отличная идея! – восхитился дядя Джеймс, на мой взгляд, слишком уж радостно. Стало ясно, что ему не терпится от меня избавиться. – День слишком хорош, чтобы сидеть взаперти. Идите и повеселитесь, девочки!

У меня не осталось выбора, кроме как отправиться вслед за Пайпер на улицу – туда, где нас ждал маленький столик с кипенно-белой, хрустящей скатертью. На столике стоял кувшин со свежим лимонадом. Внутри плавали ледяные кубики, по стеклу бежали струйки конденсата. Рядом стояла тарелка с самыми красивыми лимонными пирожными, какие мне доводилось видеть.

– Так получилось, что я позировала отцу всего несколько минут. Потом свет ушел, или что-то типа того, и у меня осталось время их испечь. Надеюсь, ты любишь лимон!

Честно говоря, я его терпеть не могла, но не стала признаваться, ведь Пайпер так старалась.

– Обожаю лимон, – сказала я, пытаясь придать голосу убедительности. Усаживаясь, я услышала, как захрустел в кармане пакетик с сахарными мышками, и пожалела, что Пайпер не так хорошо угадывает мои вкусы, как Камерон. Я вытащила сладости, чтобы они не слиплись, и положила на траву, рядом со своим стулом.

И я бы предпочла, чтобы Пайпер выбрала другое место для пикника. Обгоревшее дерево нависло над нами, отбрасывая зловещие тени на белую скатерть. Прямо на моих глазах теплый ветерок ронял крупицы золы в кувшин.

Пайпер, похоже, этого не замечала и налила мне стакан лимонада. Кубики льда звякнули, придя в движение. И, только взяв стакан, я осознала, что звенел вовсе не лед, а крохотные мертвенно-бледные Шарлотты, плававшие внутри.

– Я позаимствовала несколько из коллекции Ребекки, – сообщила Пайпер. – Они все утро пролежали в морозилке и достаточно охладились. Разве они не чудо?

Я бы совсем по-другому назвала куколок с вытянутыми вперед окоченевшими ручками, которые плавали в нашем лимонаде.

– Я выжала лимоны после того, как вы уехали! – продолжила Пайпер, ослепительно улыбаясь.

Может, на меня повлияли слова Камерона, но в этот момент я задумалась: ну кто так делает? Кто сам выжимает сок для лимонада? Если не замечать сгоревшего дерева и грязной пленки на поверхности напитка, все было нарочито гармоничным и каким-то искусственным, словно я оказалась на сцене. Это странное чувство уже посещало меня – во время моего первого ужина в доме. Даже улыбка Пайпер выглядела неправильной, слишком идеальной и милой для того, чтобы быть искренней.

Едва я об этом подумала, ее губы дрогнули.

– Что-то не так? – спросила она.

– Нет, все в порядке, – быстро ответила я, потянувшись за пирожным, чтобы занять руки. – Я просто так тронута… тем, что ты приложила столько усилий.

– Да это пустяки, – отмахнулась Пайпер. – Я просто очень хочу, чтобы мы стали подругами.

– Мы уже подруги, – кивнула я, но было очевидно, что мы с кузиной не знали друг друга как следует.

– Так ты попробуешь пирожное? – поинтересовалась Пайпер.

Я сразу же откусила кусочек и постаралась не скривиться. Оно было таким кислым, что у меня заслезились глаза.

– Вкусно, – выдавила я, с трудом проглотив пирожное.

– Тебе понравилось в городе? – продолжила светскую беседу Пайпер, наливая себе еще лимонада, и прежде, чем я успела ответить, добавила: – О чем вы говорили с Камероном?

Хотя в ее голосе звучала небрежность, я поняла: она точно знала, о чем мы с ним разговаривали. Какой бы странной ни была их вражда, мне не хотелось оказаться в ее центре.

– Да обо всякой ерунде, – пожала плечами я. – Вообще не понимаю, зачем он взял меня с собой.

– Это утешает, – заметила Пайпер. – Я волновалась, что он решил воспользоваться возможностью и наговорил тебе гадостей.

– О чем ты?

– Камерон не любит, когда у меня появляются друзья, – медленно проговорила Пайпер. – Я думаю, это часть его властной натуры. Раньше я была довольно популярна, но он отпугнул почти всех моих школьных друзей.

– Хочешь сказать, он говорит им о тебе неправду?

– Да… как минимум… Обычно он на этом останавливается.

– Обычно? То есть иногда он делает что-то еще?

Я не хотела, чтобы в голосе прозвучало недоверие, но, похоже, так получилось, и Пайпер это заметила. Взглянув на меня, она произнесла:

– Можно и так сказать. Пару месяцев назад Камерон отстегал моего бойфренда и сказал, что, если он хоть раз подойдет ко мне, ему будет хуже. С тех пор я его не видела.

С секунду я молча взирала на Пайпер.

– Отстегал? – наконец выдавила я. – Ты имеешь в виду…

– Хлыстом, – отозвалась Пайпер. – Спроси его, если мне не веришь. Я знала: Камерону не нравились мои свидания с Бреттом, но и представить не могла, что он способен на такую жестокость. Брат приехал за мной в разгар вечеринки и заявил, что забирает меня домой. Мне не хотелось уходить, но он схватил меня за руку и потащил на улицу. Когда Бретт попытался вмешаться, Камерон отстегал его хлыстом. Это был хлыст Лилиаз, она тогда занималась верховой ездой каждую неделю. Камерон взял его с собой. Думаю, именно это больше всего меня расстроило. Он принес его из дома, а значит, планировал избить Бретта.

Она растерла пальцами виски и добавила:

– Это было ужасно. Бедняга Бретт. Он едва смог уйти тогда. Рубашка на спине порвалась и пропиталась кровью.

– Но почему? – спросила я, внезапно ощутив озноб, несмотря на солнце, струившее на нас свои лучи. – Почему он так поступил?

– Я уже говорила, он очень властный, – ответила Пайпер. – Всегда таким был. Даже в детстве. Все стало хуже, когда умерла Ребекка. Он думает, что может контролировать все и всех. Хочет, чтобы я оставалась дома до конца моих дней. Не уедет в музыкальный колледж, хотя ему будут рады в любом, несмотря на травму. Он взбесился из-за Бретта и решил меня наказать.

Камерон говорил: насилие иногда бывает необходимо. Вспомнив это, я содрогнулась от отвращения.

– Но, если он сотворил такое с твоим парнем, как ты можешь продолжать с ним общаться? – недоумевала я. – Как вообще можешь на него смотреть?

– Возможно, смерть Ребекки выбила его из колеи, – вздохнула Пайпер. – Как и нас всех, наверное. Но ты не должна думать о Камероне плохо из-за того, что я тебе рассказала. Я этого совсем не хочу. Ты ведь не станешь относиться к нему по-другому, правда?

– Постараюсь, – сказала я и сделала глоток лимонада.

Внезапно что-то во рту сильно укусило меня. Я почувствовала, как острые зубки вгрызаются в мою щеку. Рот наполнился кровью. Я завизжала и выплюнула густые алые капли, которые тут же расползлись по белой скатерти. В ужасе сунула пальцы в рот, сомкнула их на чем-то и швырнула это на стол.

Одна из Ледяных Шарлотт. Ее фарфорово-белая поверхность была в крови. И кровь все еще струилась с моих губ и текла по подбородку, словно у меня вырвали кусок щеки. Мне даже показалось, что я ощутила его в горле, когда инстинктивно сглотнула.

– О боже, Софи, ты в порядке?! – Пайпер вскочила на ноги.

– Она… она меня укусила! – выкрикнула я. Мой голос охрип, с каждым словом рана во рту горела все сильней. Кровь еще текла, и я поднесла руку к губам.

– Она? – изумилась Пайпер.

– Мне показалось, что-то меня укусило, – сказала я, дрожащими пальцами стирая с лица кровь. Не могла же я признаться, что меня укусила кукла. Это звучало безумно, даже на мой взгляд.

– Наверное, ты прикусила щеку, – нашла объяснение Пайпер.

Конечно, это было самое логичное объяснение. Я поранилась сама. Мысли закружились в моей голове. Безумием было считать, что белая куколка, лежавшая на столе, действительно укусила меня. У нее даже зубов нет, только красная капля на месте рта.

– Похоже на то, – согласилась я и осторожно коснулась языком ранки. Она горела огнем. Опустив глаза, я заметила несколько капель крови на белой футболке. – Пойду переоденусь. – Я встала и пошла к дому.

– Софи, – произнесла Пайпер. Обернувшись, я увидела у нее в руках бумажный пакетик. На ее лице застыло странное выражение. – Ты забыла сахарных мышек.

– Спасибо! – Я взяла пакет и зашагала через сад к дому, уверенная, что Пайпер все еще не сводит с меня глаз. Это был просто пакетик сахарных мышек. Я не просила Камерона их покупать. Почему же меня терзала вина, словно я сделала что-то плохое?

Я поднялась к себе, сняла белую футболку и взяла чистую. Натягивая ее, услышала, как кто-то захихикал. Девчоночьи смешки были тихими, пронзительными и странными. Сначала я подумала, что это Темный Том веселился в клетке внизу. Но затем прозвучало мое имя, его прошептали – не один голос, а несколько – и повторяли снова и снова:

– Софи, Софи, Софи…

– Софи, Софи…

– Софи, Софи, Софи, Софи…

Еле слышный, нечеловеческий шепот – ужас пронзил мое тело до самых кончиков ледяных пальцев.

Голоса доносились из комнаты Ребекки.

Глава 9

Перчатки и чепец на ней,

И сани понесли

Ее от дома на холме

По стылым землям вниз.

Я приложила ухо к стене и услышала, как они шепчутся:

– Софи…

– Софи…

– Открой дверь, Софи…

– Выпусти нас…

– Софи, пожалуйста, поверни ключ…

– Пожалуйста, открой дверцу…

– Мы лишь хотим поиграть с тобой…

Мне показалось, что кто-то заплакал, но потом я поняла – это не плач, а смех.

– Сыграем в «Убийство ножом»!

– Нет, нет, в «Иглу тебе в глаз»!

– Лучше в «Столкни училку с лестницы»!

Я выбежала в коридор и распахнула дверь в комнату Ребекки.

Голоса тут же стихли.

Я вошла, глядя на кукольный шкаф. Когда я впервые увидела Шарлотт, они лежали, а прошлой ночью стояли. На этот раз они вновь лежали на полках, все, кроме безголовых. Эти прислонились к стеклу, словно пытались выглянуть наружу, хотя у них не было глаз.

Я подошла к шкафу, радуясь дневному свету, наполнявшему комнату, ведь теперь можно было рассмотреть кукол получше. Прищурившись, я пригляделась к витрине и заметила царапины. Маленькие, едва заметные, но они были – одна поверх другой, по всей дверце. Я прижала пальцы к витрине. Стекло с моей стороны было гладким, а значит, царапали изнутри…

«Я слышу их, – говорила Лилиаз, – слышу, как они царапают стекло, пытаясь выбраться…»

Я приблизилась к шкафу так, что мои ресницы почти коснулись стекла. Руки Ледяных Шарлотт – тех, у которых они еще оставались, – были согнуты в локтях и тянулись вперед, крохотные белые пальчики – растопырены. Красные пятнышки на ноготках некоторых кукол казались кровью.

– Софи?.. – голос Пайпер за спиной заставил меня подпрыгнуть. – Что ты здесь делаешь?

Смутившись, я отшатнулась от шкафа. Пайпер не злилась, но я все равно чувствовала себя шпионкой, пойманной в комнате Ребекки.

– О, я просто… смотрела на кукол. Надеюсь, ты не против?

– Конечно, нет. Они восхитительны, правда? Такие старые. Только подумай обо всех девочках, которые играли с ними долгие годы.

Я увидела, что Пайпер принесла крохотных Шарлотт, которые использовала вместо ледяных кубиков. У меня на глазах она отперла шкаф и положила их к остальным.

– Пайпер, можно задать тебе вопрос?

– Да.

– Ледяные Шарлотты… Даже не знаю, с чего начать, но…

– Ой, Лилиаз сказала тебе, что они с ней болтают? – Пайпер заперла шкаф и убрала ключ в музыкальную шкатулку. – Это у нее от Ребекки. Она считала, что куклы с ней общались, и Лилиаз как-то узнала об этом. Правду ли говорила Ребекка? Думаю, нет. Мне кажется, ей просто требовалось оправдание. Всякий раз, натворив дел, она обвиняла кукол. Когда разбивалась ваза, или пропадала игрушка, или… в тот день, когда мы нашли Ракушечку всю в крови, и… тем вечером, когда она швырнула Шелки в огонь… Она во всем винила Ледяных Шарлотт. Говорила, они заставляли ее творить зло.

– А тебе не приходило в голову, что это могло быть правдой?

– Конечно, нет, – засмеялась Пайпер. – Куклы ведь не разговаривают.

– Секунду назад я слышала, как кто-то позвал меня по имени, – призналась я.

– Скорее всего, это была я. Я хотела узнать, в порядке ли ты.

– Но доносилось как будто из комнаты Ребекки. И голос не одни, их было очень много, и все они шептали мое имя.

Накрыв мою руку своей, Пайпер мягко сказала:

– Я бы не волновалась об этом. Такие вещи естественны в твоем… в твоем состоянии.

– В каком еще состоянии? – огрызнулась я, стряхнув ее ладонь.

Пайпер вздохнула:

– Послушай, Софи. Тебе несладко пришлось. Так потерять лучшего друга… Все это случилось внезапно, и скорбь принимает странные формы. – Она невесело усмехнулась и продолжила: – Я должна была догадаться. Помнишь, я рассказывала, как Ребекка вроде бы плакала и звала меня с утеса? Однажды в гостиной мне даже показалось, что я слышала, как маленькие ручки стучат в окна.

Помедлив, она добавила:

– А как-то раз я видела ладошку, прижавшуюся к стеклу, – белые пальчики, бескровные и оледенелые… – Пайпер покачала головой. – Наверное, твой рассудок пытается справиться с тем, что обрушилось на тебя, осознать утрату Джея. Слова Лилиаз о Ледяных Шарлоттах засели у тебя в голове.

– Думаю, ты права, – согласилась я, только чтобы ее порадовать. Я точно знала, что слышала голоса в комнате Ребекки. Они были настоящими. Я не сходила с ума. Или сходила?

– Я пойду приготовлю ужин. – Пайпер сжала мою руку.

– Тебе помочь?

– Нет. Я справлюсь. Отдыхай.

Спустившись вниз через пару минут, я услышала тихие звуки рояля, чистые и нежные. Войдя в старый актовый зал, я увидела Камерона за роялем.

Я слушала его игру, ощущая, как все, что Пайпер рассказала мне о нем, растворяется. Мне вдруг показалось, что я снова вижу маленького мальчика из своего детства, и утренняя сцена за столом стерлась из памяти. Музыка разливалась по комнате, и мне хотелось слушать ее вечно. Но, когда Камерон прекратил играть, это желание исчезло, вместе с последними отзвучавшими нотами.

Не оборачиваясь, кузен спросил:

– Что скажешь?

– Это было прекрасно.

Он посмотрел на меня, и на секунду мне показалось, что я увидела, как его холодные голубые глаза потеплели.

– Возможно ли вылечить твою руку? – выпалила я, не сумев сдержаться.

Я боялась, что Камерон обидится, но он тихо и просто ответил:

– Нет. Слишком обширное повреждение нервов.

– Ты думал о том, чтобы поступить в музыкальный колледж?

– Да, – сказал Камерон. – Думал. Но ничего не получится. Мне нельзя покидать этот дом.

– Почему?

С секунду он молчал, а затем произнес:

– Когда я уезжал в последний раз, у мамы случился нервный срыв и ее поместили в лечебницу. С тех пор я ее не видел. Я не повторю этой ошибки.

Он снова повернулся к роялю и взял несколько случайных аккордов. Темная голова склонилась над инструментом, обожженная рука пряталась в кармане, длинные пальцы летали по клавишам. Сейчас я просто не могла представить, как Камерон избивает кого-то хлыстом или просто обращается с кем-то жестоко.

– Ты правда отстегал бойфренда Пайпер хлыстом?

Рука Камерона замерла на клавишах.

– Хлыстом? – Он прищурился, и я уже решила, что он не ответит, но кузен посмотрел на меня и произнес: – Да, именно так. Это было отвратительно.

– Тогда зачем ты это сделал?

Холодные голубые глаза встретились с моими – я с трудом выдержала этот взгляд.

– Кто-то должен был это сделать, – тихо проговорил Камерон.

Кузен ничего не отрицал, а мне, наоборот, хотелось, чтобы он от всего открестился. Я надеялась, что Пайпер преувеличивает, и в глубине души желала услышать объяснение, в свете которого поступок Камерона показался бы менее ужасным.

Камерону, видимо, надоел этот разговор. Он повернулся к роялю и, не произнеся больше ни слова, принялся играть новую пьесу – мрачную мелодию, от которой тени в углах комнаты будто стали темнее и глубже, а мне послышался треск льда. Я развернулась и ушла, чувствуя себя странно несчастной.

* * *

Эту ночь я решила не спать, а оставаться настороже. Лилиаз рассказывала, что Ледяные Шарлотты гуляют по дому в темноте. В прошлые ночи я просыпалась от странного шума и решила, что на этот раз не дам застать себя врасплох. Я выключила свет – так никто не догадается, что я не сплю. После того как дом затих, с фонариком и камерой я прокралась в комнату Ребекки.

Услышав тем днем ужасный шепот за стеной, я больше ни на шаг не желала приближаться к этим отвратительным, жутким куклам. Хотелось уехать домой и не оглядываться, но я не могла так поступить. Мне нужны были ответы. Если куклы двигались, я могла бы заснять это на камеру и показать дяде Джеймсу, Пайпер, Камерону – или написать об этом маме. По крайней мере, другие люди поняли бы, что здесь творятся странные вещи, и помогли бы мне с этим разобраться. Тогда не пришлось бы действовать в одиночку.

Я сидела во мраке комнаты, совсем одна, и собственное дыхание казалось мне громким. Шторы не были задернуты, и в лунном свете я различала силуэты Ледяных Шарлотт. Мои руки начинали трястись от страха, стоило взглянуть на застывшие белые фигурки в запертом шкафу.

Часы тянулись в тишине. Куклы не двигались. Перестав тревожиться, я почувствовала себя глупо. Бдение превратилось в пытку. Мне уже хотелось просто вернуться в кровать. Может, я действительно сошла с ума? Сидела в темной комнате, пялилась на кукол в шкафу, ждала, пока они начнут шевелиться. Если бы Джей увидел меня, сгорбившуюся на полу с камерой и фонариком, он бы живот от смеха надорвал: он рассмеялся бы громче, чем над самой веселой шуткой; снял бы очки, чтобы стереть слезы, бегущие по щекам. Я так любила его за это: он всегда был готов рассмеяться и смешил других.

Я пригладила волосы, мечтая, чтобы все это оказалось дурацким розыгрышем. Мечтая, чтобы Джей включил свет и закричал:

– Сюрприз! Видела бы ты свое лицо! Поверить не могу, что ты попалась!

Я подумала: не бросить ли это все? Но так я ничего не сделаю для того, чтобы приблизиться к разгадке, – эта мысль не давала мне покоя. А затем кто-то вдруг стал напевать во тьме мелодию, которую я слышала в ночь гибели Джея, – безобидную «Прекрасную Шарлотту».

Я замерла от ужаса. Откуда она звучала, я точно сказать не могла, но знала: пели совсем рядом, так близко, что, кто бы это ни был, он находился у меня над головой. Протянув руку, я могла бы до него дотронуться.

Нащупав фонарик, я включила его, уверенная, что Ребекка окажется прямо перед моим носом. Луч прорезал тьму, но поблизости никого не оказалось – ни впереди, ни сбоку, ни за спиной. Водя фонариком туда-сюда, я видела лишь пустую комнату, но мелодия не смолкала. Тихая, она почти оглушала меня своей близостью.

Затем появился запах. Омерзительная, гнилостная вонь, полная нездоровой сладости, напомнившей мне о смерти и увядших цветах.

Внезапно я поняла: запах исходил от меня, и не только он. Пела тоже я, мурлыкала мерзкую мелодию! Зловонным было мое дыхание, запах гнили вырывался у меня изо рта, как из полной червей могилы, будто я давно умерла.

Я уронила фонарик и кое-как поднялась, принявшись слепо размахивать руками в попытке сбросить этого жуткого вцепившегося в меня призрака, который сопротивлялся, не хотел уходить. Мне пришлось бороться изо всех сил, чтобы избавиться от него.

Я сразу поняла, когда он исчез. Стало легче дышать, и я наконец замолчала. Ужасный запах пропал, но у меня во рту все еще оставался гнилостный привкус. Я сглотнула, уверенная в том, что меня вырвет, и тут услышала тихие шаги в коридоре. Схватив фонарик, я быстро его выключила. Однажды Лилиаз уже застукала меня в комнате Ребекки, и меньше всего мне хотелось, чтобы еще кто-то увидел меня здесь посреди ночи, словно лунатика. Затем скрипнула ступенька. Кто бы это ни был, он шел вниз.

В голове мелькнула мысль о Ребекке, спускавшейся по лестнице. Каким-то образом она воспользовалась моим голосом, чтобы спеть эту жуткую балладу, а теперь, когда я прогнала ее, куда-то пошла.

Я взяла камеру и, выйдя из комнаты, на цыпочках добралась до лестницы. Оказалась там в самый раз, чтобы увидеть луч лунного света, озаривший прихожую, когда входная дверь чуть приоткрылась и кто-то выскользнул наружу.

Разве стали бы призраки открывать и закрывать двери?

Но кто, кроме Ребекки, это мог быть? Зачем кому-то втайне выбираться из дома посреди ночи? Я вспомнила девочку – не Лилиаз, танцевавшую в саду вокруг мертвого дерева. Вдруг это она? Что, если я преследовала какую-то тень, воспоминание, призрак? В конце концов, разве Ребекка не покинула дом в глухую ночь? Не выскользнула из сада и не пошла по утесу навстречу смерти?

Оставался единственный способ выяснить правду. Стараясь не шуметь, я положила ладонь на перила и зашагала вниз.

Глава 10

Безмолвно, опустив вуаль,

Проехала пять миль,

С замерзших губ не шли слова,

Но Чарльз заговорил…

С выскакивающим из груди сердцем я шагнула на последнюю ступеньку и подбежала к двери. Когда моя ладонь легла на дверную ручку, справа донесся высокий голос:

– Кто это?

– Тише, Том! – прошипела я, мысленно проклиная неугомонную птицу.

Я заметила силуэт у ворот, едва шагнула на крыльцо, но он был слишком далеко и мне не удалось его опознать. Я поспешила следом, дрожа от пронзительного морского ветра. Лето на Скае было очень холодным, и в воздухе чувствовался привкус соли.

Ворота открылись и закрылись, фигурка исчезла из виду. Я прибавила шаг, хотя плохо знала дорогу. Под ногами громко хрустели мелкие камешки. Боясь быть обнаруженной, я не стала включать фонарик.

Когда я оказалась у ворот, они были не заперты. Я распахнула их, испугавшись, что опоздала и не пойму, куда делась тень. Внезапно мне в глаза ударил яркий свет. Два человека закричали.

Я завизжала и подняла руки. Затем услышала голос Пайпер:

– Боже, Софи, ты напугала нас до полусмерти! Мы думали, это Камерон!

Медленно опустив руки, я поняла, что светила фара мопеда. Рядом с ним стояли Пайпер и незнакомый парень в джинсах и куртке, со шлемом в руках. Он был высокий, широкоплечий – мечта школьниц, – но мне такие несимпатичны. Его маленькие колючие глаза сверкали во тьме.

– Я заметила, как кто-то вышел из дома, и решила, что это могла быть Лилиаз, – озвучила я первую правдоподобную отговорку, которая пришла в голову. – Когда я увидела, что она выходит за ворота, я испугалась…

– Ты вообще в курсе, что нормальные люди спят в это время? – огрызнулся парень.

– Еще, полагаю, в это время они не шныряют на мопедах по утесам, – ответила я, раздраженная его тоном. – Я думала, Лилиаз вышла за ворота, и встревожилась из-за того… что случилось раньше.

– Ты говоришь о Ребекке? – Парень сверлил меня своими крохотными глазками. – Никогда не слышал, чтобы кто-то насмерть замерз в июле.

– Все в порядке, – успокаивающе произнесла Пайпер, положив ладонь ему на плечо. – Софи все знает… она нас не выдаст. – Повернувшись, она обратилась ко мне: – Софи, это Бретт. Прости. Я не сказала тебе, что мы все еще встречаемся, но после моего рассказа о Камероне, думаю, ты поймешь почему.

Осознав, кто передо мной, я снова посмотрела на Бретта. Второе впечатление оказалось не лучше первого. Он был привлекательным, но отчего-то при взгляде на него у меня по коже бежали мурашки. Возможно, виноваты слишком маленькие глаза или капризный изгиб нижней губы, как бы говоривший, что мир и люди ему отвратительны.

– Теперь мы с Бреттом встречаемся тайно, – пояснила Пайпер. – Из-за Камерона.

– Этот калека… – ухмыльнулся Бретт. – Другому я бы давно череп раскроил! Только ради Пайпер этого не делаю. Он все-таки ее брат, хоть и надменное дерьмо.

– Покажи Софи, что он сделал, – попросила Пайпер. – Тогда она поймет.

Бретт отвернулся, задрал куртку и футболку, дав мне взглянуть на его спину. Повсюду белели шрамы, вероятно, от хлыста – жуткая паутина, которая только начала затягиваться. Пайпер говорила, расправа была ужасной, да и Камерон не отрицал этого, но какая-то часть меня не верила, что такое возможно. До этой секунды.

– Ты… ты обратился в полицию?

Бретт опустил куртку и обернулся ко мне.

– На прошлой неделе, – проворчал он. – Они сказали, что не могут помочь. Я слишком долго тянул.

– Это моя вина, – сказала Пайпер. – Я попросила его не трогать Камерона.

– Я его не боюсь, – настаивал Бретт, хотя я ничего подобного не имела в виду. – Он совершенно чокнутый, но я его не боюсь. Я бы его пополам сломал, если бы захотел, и однажды с ним рассчитаюсь. Никому не удастся отстегать меня и уйти безнаказанным, чьим бы братом он ни был!

– Это уже неважно. – Пайпер гладила его по руке, словно успокаивала скулившего пса, и, посмотрев на меня, сказала: – Ты ведь ничего не расскажешь? Встречаться проще, если никто не знает. Мы просто немного покатаемся и вернемся прежде, чем меня хватятся.

Я поглядела на темные, вьющиеся по утесам тропы, на сгибающиеся от ветра деревья и спросила:

– А это не опасно?

– Конечно, не опасно, – отозвался Бретт. – Я сотни раз тут ездил, да, детка?

– Бретт отлично водит, – подтвердила Пайпер.

– Но на мопеде знак ученика, – указала я.

– Ты что, из дорожной полиции? – пошутил Бретт.

– Брось, Софи, все будет хорошо, – сказала Пайпер. – Мы уже тысячу раз так катались, и ничего не случилось. Просто молчи, ладно?

– Ладно, – неохотно кивнула я, но все же волновалась, глядя, как они забираются на мопед.

Бретт не предложил Пайпер шлем, а нахлобучил его себе на голову прежде, чем перекинуть ногу через сиденье. Пайпер забралась назад, обняла его за талию, и они покатили по извилистой дороге. Я смотрела им вслед, мечтая повернуть время вспять и никогда не знать секрета Пайпер.

На секунду я почувствовала, что не хочу возвращаться в дом. Может, просто сбежать? Но если Ребекка действительно была злым духом, если она была опасна и ждала меня там, то только из-за того, что мы с Джеем натворили. Он уже умер. Ребекка могла забрать Лилиаз, Камерона или Пайпер. Я единственная знала об опасности. Я развернулась и неохотно прошла в ворота, не забыв их запереть.

Поднявшись по лестнице, я пробежала мимо комнаты Ребекки, прямо как Лилиаз, затем забралась в свою кровать, но думала – не засну. Я не выключала свет, опасаясь, что вновь услышу в темноте пение, доносящееся из моих уст. Возможно, никакого духа Ребекки и не существовало. Возможно, я сходила с ума и не понимала этого. С тех пор как умер Джей, я чувствовала постоянную усталость и знала, что похудела, ведь джинсы на мне висели.

Вдруг я действительно теряла рассудок?

Внезапно я поняла, что скучаю по маме. Взглянув на нее во время похорон Джея, я удивилась: в ее глазах стояли слезы. Она давно его знала, как и я, и он ей всегда нравился. Поддавшись порыву, я взяла ноутбук и отправила ей не самое веселое письмо… я не рассказывала о Ребекке, Ледяных Шарлоттах или духах; только о том, как сильно мне не хватает Джея. Как хорошо было поговорить о нем с кем-то, кто знал его и любил.

Написав письмо, я почувствовала себя немного лучше и – пусть беспокойно – проспала до утра.

На следующий день я пожалела об этом. Возможно, если бы я все-таки бодрствовала всю ночь, как и хотела, катастрофы, которая изменила все, не случилось бы.

* * *

Я проснулась от льющегося в окна солнечного света. Несколько секунд нежилась под одеялом во власти приятной дремоты, но затем ветер ударил в стекло с воем, похожим на чьи-то голоса. Он разбудил меня окончательно, и мне вспомнились события прошлой ночи. Я не слышала, как Пайпер пришла домой, и в голове мелькнула ужасная мысль, что она не вернулась вообще. Возможно, по милости ее глупого бойфренда они оба свалились со скалы.

Я выпрыгнула из кровати, натянула джинсы и футболку, не стала расчесывать волосы, выбежала из комнаты и столкнулась в коридоре с Камероном. Похоже, он только что принял душ: его волосы еще не высохли, а кожа приятно пахла мятой.

– Прости, – выдохнула я, отшатнувшись.

– А ты сегодня спешишь, – заметил он, убирая волосы с глаз. – Видимо, очень любишь хлопья.

Я взглянула на него, и выражение его голубых глаз показалось мне более теплым, чем раньше. На самом деле он смотрел почти дружелюбно – на секунду я заметила в глазах искру веселья, напомнившую мне о Джее.

– Нет… я просто… Ты видел сегодня Пайпер? – спросила я.

– Еще не имел этого удовольствия, – ответил Камерон, чуть приподняв бровь. – А что?

– Мне… мне надо поговорить с ней кое о чем.

– Наверное, она в столовой, готовит завтрак… – начал Камерон, но его прервал крик.

Кричала, похоже, Пайпер.

Камерон и я ринулись вниз по лестнице. Все это время Темный Том истошно вопил:

– Убийство! Убийство! Убийство!

Когда мы оказались у входа в старый актовый зал, Пайпер как раз выбежала из него. Она увидела нас, и в глазах у нее заблестели слезы.

– О, Камерон, – простонала она, – не ходи туда! Я не хочу, чтобы ты это видел… пожалуйста, пожалуйста, не ходи!

Но Камерон уже метнулся к двери. Пайпер пыталась удержать его, но он ее оттолкнул. Вбежав за ним в зал, я ахнула.

Разбитые клавиши, порванные струны, щепки блестящего дерева.

Кто-то не пожалел сил и времени, чтобы уничтожить рояль Камерона.

Клавиши были вырваны и разбросаны по полу. Завитки перерезанных струн торчали из инструмента. Внутрь налили воды – в тишине зала разносилось мерное кап-кап-кап.

– Нет… – выдохнул Камерон так тихо, что я бы не услышала, не окажись совсем рядом.

Он схватился за спинку ближайшего диванчика, и я увидела, что его костяшки побелели, как мел.

У нас за спиной тихо заплакала Пайпер, а в прихожей Темный Том все вопил:

– Убийство! Убийство! Убийство!

На шум пришел дядя Джеймс. Он был потрясен открывшейся картиной не меньше Камерона.

– Как это могло случиться? – снова и снова спрашивал он. – Вы слышали что-нибудь?

Но никто ничего не слышал.

Дядя Джеймс позвонил в полицию, мы проверили дом, но другие вещи были в целости и сохранности. Казалось, того, кто это сделал, интересовал только рояль Камерона.

– Его не восстановить, – прошептал кузен. – Не восстановить.

Его правая рука, как всегда, оставалась в кармане, но я видела, что левая дрожит.

– Вы можете назвать кого-нибудь, кто желает вам зла? – спросил Камерона один из офицеров, который приехал позже.

Камерон посмотрел Пайпер прямо в глаза и четко проговорил:

– Бретт Тейлор.

Внезапно Пайпер залилась слезами и сказала:

– Он был здесь. Прошлой ночью он был здесь! Мы катались на его мопеде, но потом он завез меня домой и уехал. Он уехал! Это не мог быть он, просто не мог! Бретт никогда бы такого не сделал! Я знаю, он не стал бы!

Я не ожидала, что Пайпер признается, но обрадовалась.

– Неважно, виновен Бретт или нет. А вот ты… как ты посмела уйти из дома посреди ночи? – загремел дядя Джеймс. – Открывать ворота после заката строго-настрого запрещено, Пайпер! Ты это знаешь!

Пайпер лепетала оправдания, ее попугай в прихожей кричал об убийстве, а Камерон словно застыл. Он смотрел на сестру с такой ненавистью, что даже мне стало больно. Я никогда не видела, чтобы на кого-то так смотрели. Казалось, Камерон хотел ее убить.

Полицейские ушли, пообещав допросить Бретта, и дядя Джеймс вызвал из города специалиста – оценить ущерб, нанесенный роялю. Мы сидели в тишине, ожидая его прибытия и не глядя друг на друга и на инструмент. Казалось, мы ждали врача, который ехал к умирающему родственнику, а не мастера.

Только взглянув на поврежденный инструмент, специалист вздохнул и покачал головой.

– Боюсь, дело плохо, – сказал он. – Тут ничего исправить нельзя.

Камерон молча вышел из комнаты, оставив после себя тишину, полную слов, которые никто из нас не решился произнести.

Глава 11

– Злей ночи не видел: тьма и мороз —

Поводьев не удержать.

– В жилах от холода стынет кровь, —

Сказала Шарлотта, дрожа.

Чуть позже дяде Джеймсу позвонили из полиции и сообщили, что допросили Бретта. Тот клялся, что не трогал рояль, и, поскольку улик против него не было, они его отпустили.

Мастер ушел, и Пайпер отправилась успокаивать Темного Тома, который все еще кричал в прихожей о кровавом убийстве. Его пронзительные вопли сводили с ума, и я решила выйти из дома. Ветер, летевший с моря, не стих и вцепился мне в волосы, едва я шагнула за порог. Спустившись в сад, я заметила под сгоревшим деревом Лилиаз с плюшевой страусихой. Я не видела младшую кузину все утро и решила, что она не хотела путаться под ногами.

– С Камероном ведь будет все хорошо? – подняла она на меня свои огромные глаза.

– Надеюсь, – сказала я. – Может… может, твой папа купит ему новый рояль.

Лилиаз покачала головой:

– У нас нет денег.

Я опустилась на землю рядом с ней, и некоторое время мы сидели молча, слушая стоны ветра и глядя на дом.

– Ненавижу этих кукол! – внезапно выпалила Лилиаз.

Я заглянула в ее помрачневшее лицо и постаралась успокоить:

– Не куклы разбили рояль, Лилиаз. Даже если бы они могли двигаться, для этого они слишком маленькие.

– Они его не разбили, но это все равно их вина, – настаивала кузина. – Я знаю. Они заставляют делать плохие вещи.

Она задрожала, а затем прошептала:

– Они уговаривают. Их слова так убедительны. Переворачивают все вверх дном, и ты уже не понимаешь, что правильно. Не знаю, как они это делают, но тебе начинает казаться, что делать гадости – хорошо. Лезут в голову, читают самые тайные мысли. Вот почему я с ними больше не разговариваю. Лучше общаться с Ханной. – Она прижала плюшевую страусиху к груди. – Она хочет, чтобы я была хорошей. Она моя настоящая подруга. – Потом Лилиаз вновь посмотрела на меня: – Ты это слышишь?

– Я не слышу ничего, кроме ветра и моря.

Она кивнула:

– Теперь здесь только они. Птицы не приближаются к нашему дому, хотя живут на утесе по пути к Нейст-Пойнту. В саду нет кроликов. И белок. И бабочек. Я рада, что бабочки сюда больше не прилетают. – Лилиаз сорвала травинку.

После ее слов сад и правда показался мне странно тихим. Не было ни птичьих песен, ни шороха зверьков в кустах, ни блестящих глаз, следящих за нами с ветвей.

– А Ракушечке, похоже, хорошо в доме, – заметила я, пытаясь подыскать какое-нибудь логичное возражение.

– Она никогда не поднимается на второй этаж, – сказала Лилиаз. – Никогда. Ей нравится внизу, но стоит взять ее с собой наверх, и она сходит с ума. Камерон попытался унести ее туда, когда мы меняли ковры, и она чуть не разодрала ему все лицо. Орала как резаная. Никогда не думала, что кошки так могут. Камерон сказал, что в нее словно дьявол вселился, что ее кто-то напугал. Но я знаю, во всем были виноваты Ледяные Шарлотты. Они никогда не говорят с мальчиками, только с девочками, вот Камерон и не слышал их. Он считает, это просто жуткие куклы.

– А Темный Том? – спросила я. – Он бы взлетел наверх?

Кузина на секунду задумалась и пожала плечами:

– Темный Том – это Темный Том. В любом случае, я сильно грустила из-за бабочек. Ледяные Шарлотты отрывали им крылья и разбрасывали их по дому. Однажды я хотела лечь спать, откинула одеяло, а под ним… были крылышки.

– Под ним?.. – Я была потрясена.

– На простыне, – пояснила Лилиаз. – Я сказала Камерону о куклах, но он не поверил. Решил, что это сделала Пайпер, и очень на нее рассердился. – Тут ее голос стал почти мечтательным: – Они были разноцветными. Такими красивыми.

Непрошеный образ возник у меня в голове. Цветы в моей спальне – свежие и прекрасные, когда я только приехала, и мертвые и увядшие после ужина.

– Их лица видны в коре, – добавила Лилиаз.

– О чем ты?

– О куклах. Их лица видны в коре дерева. – Она изогнулась и указала на мертвый ствол у нас за спиной.

Я повернула голову и посмотрела, куда она ткнула пальцем. На этот раз я разглядела то, чего прежде не замечала. Выше по стволу, там, где висели обгорелые доски, виднелось множество лиц. Нужно было знать, где искать, чтобы их заметить, – крохотные и почерневшие, они сливались с деревом, но теперь я видела около дюжины голов Ледяных Шарлотт, взиравших на меня из коры.

– Как… как они там оказались? – спросила я, содрогаясь от их вида.

– Папа говорит, они сплавились с деревом во время пожара, – сказала Лилиаз. – Раньше в ветвях был домик. Ребекка играла в нем с куклами, когда все загорелось.

– Камерон тоже был внутри?

– Нет, он увидел огонь из дома и выбежал, чтобы спасти Ребекку. Он очень храбрый, да? Папа говорит, что Ребекка сгорела бы заживо, если бы не Камерон. Она не могла спуститься, и Камерон ее вытащил. Так он и обжег руку. – Лилиаз посмотрела на меня: – Как думаешь, что лучше – сгореть или замерзнуть насмерть?

– Не знаю, – ответила я.

– Что бы ты выбрала: смерть от огня, от холода или от ножа?

– Не слишком приятный выбор, – покачала головой я. – Ни один вариант мне не нравится.

– Мне тоже, – согласилась Лилиаз. – Но, думаю, все же лучше сгореть или замерзнуть, чем быть зарезанной. Мне кажется, нож больнее всего. У папы на кухне много ножей. Он держит их под замком. Боится, что я попытаюсь вырезать свои кости, но я никогда этого не сделаю. Теперь я сильнее, чем злой скелет.

Она коснулась ключицы через ткань водолазки. Повинуясь порыву, я взяла ее руку и крепко сжала.

– Нет никакого злого скелета, милая, – мягко произнесла я. – Есть только ты.

– Ледяные Шарлотты убили Ребекку, – прошептала Лилиаз, не обратив на мои слова внимания. – В первый раз у них не получилось, и они попробовали снова. – Она посмотрела на дерево. – Хорошо, что они теперь здесь. Застряли и не могут слезть с дерева. – Серьезно взглянув на меня, Лилиаз добавила с грустью в голосе: – Но другие остались в доме.

Тут я увидела Пайпер – она шла к нам через лужайку. Кузина вытерла слезы, но ее глаза были припухшими и красными. Впервые она не выглядела идеально.

– Софи, не поможешь мне в доме? – спросила она.

– Что такое?

– Просто мелочь. Пойдем, я тебе покажу.

Я оставила Лилиаз и, вернувшись в дом с Пайпер, поднялась за ней в ее комнату. Когда она закрывала дверь, я заметила бинт на ее правом запястье.

– Что у тебя с рукой?

– Так глупо вышло. Вчера я упала с мопеда Бретта и вывихнула ее. Именно поэтому мне и нужна твоя помощь.

– Упала с мопеда? – встревожилась я. – Ты в порядке?

– Да, конечно. Проблема в том, что я обещала написать моей подруге Салли – она недавно переехала в Англию, – но не могу этого сделать. Будь добра, напиши за меня.

– Прямо сейчас?

– Если ты не против.

– А электронной почтой вы не пользуетесь?

– О, нет. Такие письма безличны. Я предпочитаю настоящие. Тебя ведь это не затруднит? Она будет волноваться, если не получит от меня весточки.

Я подумала, что сегодня совсем не время переживать из-за такой мелочи, но взяла ручку и лист, которые она мне вручила, и стала писать под диктовку.

Письмо было ужасно скучным, в основном о погоде и разных птицах, которых Пайпер видела во время прогулок по утесу. Я писала и злилась все сильней. Как она могла тратить время на эту ерунду, когда бесценный инструмент ее брата был разбит, и, вполне возможно, именно ее парнем?

– Так ты сама видела, как уезжал Бретт? – поинтересовалась я, протягивая ей готовое письмо.

– Боже, ну и почерк у тебя, – будто не слыша меня, Пайпер вгляделась в листок. – Надеюсь, Салли его разберет.

– Пайпер, ты его видела? – повторила я, отказываясь менять тему.

– Кого? – Она подняла на меня глаза. – Камерона?

– Нет, Бретта! Ты точно видела, как он уезжал?

– Ну разумеется! Ни на секунду не поверю, что это он разбил рояль. – Она усмехнулась и добавила: – Но Камерон получил по заслугам.

Я уставилась на нее:

– То, что ты говоришь, – ужасно.

Она казалась искренне озадаченной:

– Разве? Ты же видела спину Бретта. Разве сломать рояль хуже, чем избить человека?

Я подумала, что кузина, наверное, права, хотя я и была поражена ее поведением, учитывая море слез, которые она пролила утром.

– У меня сердце болит за Камерона, – проговорила Пайпер. – Просто разрывается. Но я не могу не признать, что он это заслужил. А теперь пойдем приготовим ланч.

Камерон к нам не присоединился, и за столом мы сидели вдвоем, молча. После я пошла в класс – снова посмотреть на фотографию Ребекки. В прошлый раз я в основном разглядывала ее лицо и не заметила, что у нее было что-то в руках. Ледяные Шарлотты.

– Бедняжка Ребекка, – грустно сказала Пайпер у меня за спиной. Я развернулась и увидела ее на пороге. Она поглаживала свое кукольное ожерелье. – Все так изменилось после ее смерти.

– Как думаешь, почему она ушла из дома посреди ночи? – спросила я.

– Не знаю, Софи. Действительно, зачем кто-то уходит в темноте, в снег и бурю? Она знала, что это опасно. И должна была спать. – Кузина вздохнула. – Впрочем, я хотела спросить, не пойдешь ли ты с нами на пляж. Завтра вечером.

– С нами?

– Со мной, Бреттом и еще парой наших друзей. Летом мы часто там зависаем, разводим костер, делаем барбекю и спим под звездами. Это весело. Можешь взять у меня спальный мешок.

Я вспомнила, как рассердился утром дядя Джеймс. Если бы мои родители обнаружили, что я сбегаю из дома ночью, как Пайпер, меня посадили бы под замок на несколько недель.

– Но… как же твой отец?..

– Насчет него не волнуйся, – отмахнулась Пайпер. – Я сказала, что мы уже организовали ночевку, специально для тебя, и ты сгораешь от нетерпения. Ты ведь пойдешь, правда? Иначе он меня не отпустит. Надо было спросить тебя раньше, но я закрутилась.

– А нас там не сдует? В такую-то погоду? – я посмотрела в окно на гнущиеся под ветром деревья.

– Завтра уже стихнет. Я смотрела прогноз. – Она улыбнулась. – Думаю, тебе нужно выбраться из дома. Ты выглядишь ужасно усталой, даже отец заметил, а он никогда ничего не замечает. Похоже, ты здесь не высыпаешься. Ночь на пляже, на свежем воздухе, непременно тебе поможет.

Честно говоря, с прошлой ночи я просто хотела уехать. После того что случилось в комнате Ребекки, после раскрытия тайны Пайпер, после несчастья с роялем Камерона родной дом казался мне безопасным. Но, раз домой попасть пока не получится, лучше уже провести ночь вдали от кукол и жарких, удушливых комнат.

– Ладно, – согласилась я. – Спасибо.

– Класс! Выдвигаемся около шести. Ой, и еще, Софи: не упоминай, что там будет Бретт. Папе я об этом не говорила. Ты же знаешь, какими бывают родители.

Я не смогла удержаться от громкого стона.

– Слушай, Пайпер, я не ябеда, но предпочла бы не врать твоему отцу.

– Тебе и не придется, – возразила кузина. – Не волнуйся, он не будет спрашивать. Просто держи рот на замке, только и всего. Ты ведь сможешь? Пожалуйста, Софи? Сделай мне одолжение.

– Договорились, – вздохнула я.

Пайпер просияла:

– Я знала, что могу на тебя положиться.

Когда кузина ушла, я поднялась к себе и увидела, что мама ответила на мое ночное письмо. Писать еще одно я пока не торопилась и решила принять ванну.

Когда я легла в воду, она была еще теплой, но почему-то с каждой секундой становилась все холодней. Нахмурившись, я потянулась к крану, чтобы добавить горячей, и ахнула, не успев до него дотронуться. Вода не просто остывала, она леденела. Я попыталась встать и вцепилась в края ванны. Стоило мне поднять руки, как вода вокруг меня начала замерзать. Ледяная корка сковала поверхность, потрескивая и ломаясь, обжигая меня холодом. С меня словно сдирали кожу тонкими полосками. Казалось, я не девушка из плоти и крови, а хрупкая фарфоровая куколка, готовая разлететься от любого прикосновения.

Мои руки были свободны, но вылезти из ванны я не могла. Меня вмуровало в лед, как Шарлотт – в гипс на стенах подвала. Я попыталась подняться и почувствовала, как моя кожа порвалась. Красная струйка побежала по льду, алая на белом – отвратительная и прекрасная одновременно.

И тогда я закричала.

Попыталась закричать.

И не смогла издать ни звука. Мое горло было забито, что-то душило меня. Задыхаясь, я начала кашлять, и на лед посыпались большие влажные комки черного песка.

Затем это кончилось. Так же внезапно, как началось. Все исчезло – и лед, и песок. Я снова лежала в окутанной паром ванне.

Разбрызгивая воду, я вывалилась на резиновый коврик, дрожа как осиновый лист. Хотя вода вновь потеплела, я все еще чувствовала холод, пробирающий до костей. Мои зубы стучали, и я ничего не могла с этим поделать, а кожа саднила и горела.

Наконец я поднялась на ноги, и тут увидела слова, написанные на запотевшем зеркале:

«Шарлотте холодно…»

Глава 12

И щелкнул хлыст,

И взвился конь, и полетел стрелой —

Еще пять тихих, жутких миль

Осталось за спиной.

Задержавшись, только чтобы завернуться в полотенце, я выбежала из ванной и ринулась вниз по лестнице. Мне надо было найти дядю Джеймса. Он сидел за мольбертом и испугался, когда я ворвалась в его мастерскую.

– Софи! – воскликнул он, поднимаясь на ноги. – Что…

– Больше не могу, – пытаясь совладать с дыханием, проговорила я. – Простите, я думала, что смогу, но – нет. Я должна уехать. Мне нужно домой немедленно.

– Домой? Но… но почему? Что случилось?

Я покачала головой, чувствуя, что вот-вот разревусь. Я не могла сказать ему. Он бы мне не поверил. Я и сама едва в это верила.

– Ничего. Я просто хочу домой.

– Хорошо… Мы это обсудим… но сначала, может, оденешься?

– Что здесь происходит? – раздался голос Камерона у меня за спиной. Я обернулась – он стоял на пороге, изумленно глядя на меня.

– Я… ванна… это… не важно! Главное, я уезжаю.

Дядя Джеймс, похоже, сильно встревожился:

– Но что скажет твоя мама? Они ведь за границей. Я не могу отпустить тебя в пустой дом. В чем бы ни была проблема, уверен, мы сможем ее решить.

Я пожалела о спешке и о том, что не оделась перед тем, как прийти сюда. От холода меня начало трясти. Камерон, видимо, это заметил. Его куртка внезапно оказалась у меня на плечах. В изумлении я обернулась к нему:

– Спасибо.

Он пожал плечами.

Я снова посмотрела на дядю Джеймса и твердо сказала:

– Если вы не подвезете меня до парома, я вызову такси. Вам меня не остановить.

Дядя Джеймс беспомощно посмотрел на Камерона.

– Вообще-то она права, – заявил кузен. – Мы не можем удерживать ее здесь против воли. Она ведь не пленница.

Он взглянул на меня и добавил:

– Уверен, у тебя найдутся друзья, у которых можно остановиться.

Я кивнула:

– Да, позвоню кому-нибудь из машины.

– Все же, я надеюсь, ты передумаешь, – начал дядя Джеймс. – Что бы тебя ни расстроило…

– Может, ей просто хочется побыть с друзьями прямо сейчас, папа, – мягко прервал его Камерон. – Давай сделаем, как она просит, и довезем ее до парома.

Дядя Джеймс провел руками по волосам:

– Даже не знаю, ходят ли они в такую погоду. – Словно в подтверждение его слов, в эту секунду в стекло ударил ветер и дом содрогнулся. – Этим утром говорили, что мост могут закрыть.

Я почувствовала, как внутри поднимается раздраженный вздох, и еле успела его подавить.

– Тогда я остановлюсь в гостинице и сяду на паром завтра утром, – сказала я. – Я должна уехать. Не останусь в этом доме ни на минуту.

– Давай так, – произнес Камерон. – Позови меня, когда будешь готова, и я помогу тебе спустить сумки.

Я кивнула, даже радуясь тому, как сильно кузен жаждет от меня избавиться, и ушла к себе прежде, чем дядя Джеймс начал снова возражать; переоделась очень быстро и распихала вещи по сумкам. Услышала стук в дверь и подумала, что пришел Камерон за чемоданом, но это оказалась Лилиаз.

– Ты уезжаешь? – спросила она.

– Да, – ответила я. – Уезжаю.

Я была просто идиоткой, когда решила, что смогу с этим справиться. Я не была ни детективом, ни охотницей за привидениями. Мне вообще не следовало приезжать.

– Она говорит, я должна передать тебе это, прежде чем ты уедешь, – сказала Лилиаз.

– Кто? Что передать? – Я едва ее слушала, складывая одежду в сумку.

– Ребекка. Она хочет, чтобы я передала тебе сообщение.

Застыв, я посмотрела на кузину:

– Какое сообщение?

– Она сказала, что Джей передает тебе привет.

Кровь отхлынула от моего лица.

Джей передает привет…

Меня словно пнули в живот. Я похолодела, в глазах закипели слезы. Выражение моего лица, должно быть, напугало Лилиаз – она отшатнулась от меня, словно боялась, что я ее ударю. Казалось, девочка вне себя от страха.

– Я не хочу, чтобы ты уезжала, – наконец тихо проговорила она. – И Ханна – тоже.

Она развернулась и выбежала из комнаты, едва не столкнувшись с появившимся на пороге дядей Джеймсом. Он надел куртку, на лице застыла тревога, в пальцах болталась связка ключей.

– Это из-за случая с роялем Камерона? – спросил он. – Поэтому ты решила уехать?

– Нет, – я покачала головой. – Вовсе нет. Просто соскучилась по дому.

– Ну, хотя бы переночуй сегодня, – сказал дядя. – А если и завтра будешь скучать, обещаю, я отвезу тебя на паром.

Часть меня хотела настоять на срочном отъезде. Мне просто не терпелось уехать. Но что бы случилось потом? Ребекка оставалась бы здесь. Лилиаз продолжала бы бояться. Моему дяде и кузенам все еще грозила бы опасность. И в этом были виноваты только мы с Джеем. Если бы нам не пришло в голову играть с доской уиджа, ничего бы этого не случилось. Джей умер. Теперь только я могла исправить то, что мы натворили.

– Пожалуйста, Софи, – мягко произнес дядя Джеймс. – Если ты уедешь такая расстроенная, то пожалеешь, когда вернешься домой.

Я знала, что он прав. Вероятно, я буду жалеть об этом. Всю мою жизнь.

– Ладно, – услышала я свой голос. – Я останусь.

* * *

Мне хотелось ненадолго уйти из дома, и я сказала дяде Джеймсу, что пойду подышать свежим воздухом. Ветер не стихал, и он отпустил меня только после того, как я пообещала, что не подойду к краю утеса.

Не успела я уйти от дома, как меня нагнал Камерон. Он загородил дорогу, и мне ничего не оставалось, кроме как остановиться. Я почувствовала, как запылали щеки, и изо всех сил захотела повернуть время вспять – чтобы Камерон не присутствовал при нашем разговоре с дядей Джеймсом. Наверное, он подумал, что я совершенно чокнулась.

– Бегаешь по дому в полотенце, а через минуту бродишь по утесам, – пробурчал он, глядя на меня. – Мне за тобой не угнаться. Отец говорит, ты передумала уезжать. Скажи хотя бы, что она сделала.

На одну ужасную секунду мне показалось, он имел в виду Ребекку.

– Кто?

– Пайпер, конечно.

Я подумала о воде, замерзшей вокруг меня, и черном песке, забившем мне горло, и покачала головой.

– Пайпер не имела к этому отношения.

– Слушай, ты можешь так думать, но, поверь мне, что бы это ни было, что бы ни случилось, во всем виновата она.

– Ты считаешь Пайпер ведьмой?

Камерон, казалось, не верил своим ушам. Ветер швырнул волосы ему в лицо, и он убрал их раздраженным жестом:

– Разумеется, я так не считаю.

– Тогда она не виновата в том, что со мной случилось. И почему это тебя так беспокоит? Мы с Пайпер нормально общались с самого моего приезда. С чего ты решил, что она переменится и начнет делать гадости?

Неожиданно Камерон рассмеялся. Странно было слышать этот внезапный, невеселый смех.

– Потому, – сказал он, – что она такая. Пайпер не нужна причина, не обязательно чем-то сердить ее. Это в ее природе. Она ищет возможности, чтобы проявить жестокость, и находит их всюду. Как, по-твоему, Лилиаз стала бояться костей?

– Но… Разве Пайпер может быть виновата в этом?

Камерон покачал головой и уставился на серое море под нами.

– Она очень хитрая. Никто никогда не узнает правды. Однажды, когда Лилиаз была еще малышкой, я услышал, как она плакала. Не так, как обычно. Не так, как когда хотела есть или уставала. Она скорее визжала. Я испугался, что Лилиаз поранилась, и бросился в ее комнату. Пайпер стояла у колыбельки, и сначала я подумал, что она хотела успокоить сестру. А потом увидел: она ее щипала изо всех сил. Так, что на ручках оставались черные синяки. Пайпер с улыбкой склонилась над колыбелькой, а Лилиаз кричала.

По спине побежали мурашки. Я плотнее запахнула куртку и заметила:

– Это не объясняет, почему Лилиаз боится костей.

– Когда Лилиаз было три года, Пайпер сказала, что хочет почитать ей на ночь, – начал рассказывать Камерон. – Тогда я подумал, она стала теплее относиться к сестре. После смерти Ребекки мама замкнулась в себе и не слишком заботилась о Лилиаз, а отец заперся в мастерской с кистями и красками. Я следил за маленькой и старался делать так, чтобы она не оставалась одна. Когда Пайпер предложила ей почитать, меня это порадовало. Я думал, она хотела помочь. Неделю спустя я понял, что Лилиаз как-то изменилась. Стала тихой и подавленной, совсем не похожей на себя. Я бы никогда не связал это с вечерними историями Пайпер, но однажды пошел спать раньше, чем обычно, и услышал, о чем она говорила с Лилиаз. Она не читала ей книгу. Придумала для сестры что-то особенное. Отвратительную историю о злом скелете, живущем внутри Лилиаз. Он хотел выбраться и творить ужасные вещи. Пайпер рассказывала ей об этом неделями. Так у Лилиаз развился страх костей, от которого она до сих пор страдает.

– Может, Пайпер не понимала, что ее истории страшные? – Я не хотела верить его словам.

– Она это знала, – возразил Камерон. – Пайпер ничего не делает без умысла. Думаешь, это случайность, что Лилиаз нашла кость в стейке в вечер твоего приезда? Весь этот эпизод был тщательно спланирован, ради тебя и извращенного удовольствия Пайпер. Она нарочно поставила передо мной тарелку. Я не смогу есть без помощи – она это знала. И позднее специально попросила меня сыграть «Милую Серафину», хотя прекрасно понимала, что мне это больше не под силу. Пайпер мастерски играет на нервах. Знаешь, как наша мама сошла с ума?

Я покачала головой, не в силах произнести ни слова.

– Я рассказывал, что уехал – совершил ошибку, отправившись в летнюю музыкальную школу. Когда я вернулся, маму уже поместили в лечебницу. Она говорила, что слышала голос Ребекки, когда поблизости никого не было. Пайпер – отличный имитатор. Она, конечно, все отрицала, но я готов поклясться жизнью, она говорила голосом Ребекки, просто чтобы помучить маму. Произошла случайность… с таблетками… маме посчастливилось выжить. Думаю, она поправится, вдали от Пайпер. Вот почему тебе небезопасно здесь находиться. Я все еще считаю, что ты должна уехать.

Я дрожала всем телом, не в силах понять слова Камерона:

– Не могу.

– Почему, бога ради?

– Из-за Ребекки.

Он уставился на меня:

– Из-за Ребекки? Она-то здесь при чем? Она умерла.

– Я приехала, чтобы узнать как.

Камерон раздраженно покачал головой и отвернулся.

– Не хочу о ней говорить.

– Знаю, ты винишь ее в том, что случилось с твоей рукой, – сказала я. – За тот пожар. Но я приехала, чтобы узнать о ней больше.

Камерон медленно повернулся ко мне. Его взгляд был таким пугающим… Мне потребовалась вся сила воли, чтобы не отшатнуться.

– Ребекка ничего не поджигала, – медленно произнес он. – Это сделала Пайпер.

Глава 13

И Чарльз сказал: «Как быстро снег

Одел мое чело!»

Чуть слышно прозвучал ответ:

– А мне уже тепло.

– Это Пайпер устроила пожар? – изумилась я. – Но мне казалось, Ребекка была в домике на дереве, когда все случилось.

– Да. Играла там с куклами, когда огонь разгорелся. Я увидел дым из окна спальни. И Пайпер, стоявшую на лужайке и смотревшую на домик на дереве. Из него вырывался дым, листья чернели от огня, Ребекка звала и звала на помощь, а Пайпер просто стояла, смотрела, улыбалась и ничего не делала.

– Ты хочешь сказать, – я была просто в ужасе, – что Пайпер хотела, чтобы Ребекка умерла в огне?

Камерон глубоко вдохнул и выдохнул.

– Конечно, нет, – тихо сказал он. – Ничего такого я сказать не хочу, я так не считаю. Но тебе опасно находиться рядом с Пайпер, и ты не должна здесь оставаться – услышь это. Уезжай, беги с острова и не оглядывайся.

– Я не уеду.

– Я что, должен тебя умолять? – огрызнулся Камерон. – Мне встать на колени, да? Хочешь закончить как я или Лилиаз?

Он вынул из кармана обожженную руку и поднял так, чтобы я ее видела. На сей раз я не отшатнулась.

– Вот что будет, если ты не уедешь. Рано или поздно произойдет несчастье, непредвиденная случайность, что-то плохое… и ты пострадаешь.

Он убрал руку в карман.

– Хочешь уехать отсюда с новыми шрамами?

– Мой лучший друг умер, – проговорила я, наконец собираясь с духом. – До того, как я приехала сюда.

Камерон нахмурился:

– Да, я знаю. Мне жаль, но я не понимаю, как…

– Мы с ним были в кафе, играли с приложением на телефоне – доской уиджа, – продолжила я. – Когда Джей спросил, кого мы будем вызывать, я вспомнила Ребекку – ее имя само всплыло в моей голове. И доска подтвердила, что ее дух пришел. Я знаю, это звучит безумно. В ту ночь случилось что-то страшное. Свет в кафе вырубился, все начали кричать, одна из официанток получила ужасные ожоги. И Джей погиб. Думаю, мы вызвали Ребекку, и она выбралась из доски, а теперь я привезла ее домой. Она злится и хочет чего-то, но чего – я не знаю.

Камерон уставился на меня, в воздухе повисло напряженное молчание. Волны бились о камни, ветер хлестал утесы, и чайки пронзительно перекликались вдалеке.

Наконец он проговорил:

– Что я, по-твоему, должен тебе ответить? Ты действительно в это веришь, или ты просто сошла с ума, как и все в этом доме?

– Это правда.

Он поднял руки:

– Хорошо, пусть так! Что дальше? Если Джей действительно был твоим другом, он не захотел бы, чтобы ты пострадала. Если бы он был здесь, то посоветовал бы тебе вернуться домой.

– Не говори за него!

– Послушай, конечно, я никогда с ним не встречался и ничего о нем не знаю, но повторяю, если ты была ему дорога, он бы хотел, чтобы ты держалась от нас подальше.

Я понимала: Камерон прав. Почти слышала голос Джея у себя в голове, не веселый, как раньше, но тихий и серьезный.

– Возвращайся домой, пожалуйста, Софи.

Но это мы с Джеем освободили Ребекку, и я привезла ее на Скай. Она могла навредить Лилиаз, или Камерону, или Пайпер, и это была бы моя вина. Что, если я вернусь домой, а через несколько недель раздастся телефонный звонок и дядя Джеймс скажет, что Лилиаз насмерть замерзла в ванне? Или Пайпер упала с лестницы и сломала шею?

– Ребекка здесь, – заявила я. – Я это знаю. Я ее чувствую.

Я хотела рассказать Камерону о том, как Ледяные Шарлотты царапали стекло шкафа; о музыкальной шкатулке, игравшей среди ночи; о маленькой девочке, прыгавшей вокруг сгоревшего дерева; о ледяных пальцах, сплетавшихся с моими; о странном происшествии в комнате Ребекки – песне и зловонном дыхании смерти; и, наконец, о том, как вода в ванне замерзла вокруг меня, а на зеркале появилась надпись. Но я посмотрела на него и засомневалась. С чего бы ему мне верить?

– Я чувствовала ее присутствие, – слабо повторила я. – А Лилиаз ее видела. И говорила с ней.

Камерон помрачнел, едва я упомянула Лилиаз, и в два шага оказался передо мной. Его левая рука потянулась ко мне, и я подумала, что он меня схватит, но в последний момент он сжал кулак и опустил его.

– Не знаю, сошла ты с ума на самом деле, или такая же притворщица, как Пайпер, или просто печалишься о своем друге. Мне, честно говоря, на это плевать, но если ты расскажешь это все Лилиаз, я…

– Ты – что? – рассердилась я. Я знала, что сказала слишком много, но не желала, чтобы меня запугивали, Камерон или кто бы то ни было. Обеими руками я оттолкнула его так, что он оступился и едва не упал. – Отстегаешь меня хлыстом, как Бретта?

Камерон сжал челюсти – я увидела, как дрогнули мускулы на его лице.

– Говори мне что угодно, – тихо произнес он. – Донимай своими фантазиями Пайпер и отца, если хочешь, но не впутывай Лилиаз. Она боится комнаты Ребекки, живет в состоянии постоянного страха, убежденная, что призрак нашей сестры бродит по дому. Я не хочу, чтобы ее жизнь стала еще трудней, чем сейчас.

– Я понимаю, что ты мне не веришь. И я тебя за это не виню, но Ребекка здесь, это точно. И думаю, она может быть опасной.

Пару секунд Камерон молчал. Наконец он ответил:

– Все это было ошибкой. Теперь я это понял. Тебе нужно побыть одной и успокоиться.

Я смотрела, как он, еле сдерживая раздражение, развернулся и пошел прочь.

* * *

Мы ужинали в неловкой тишине, и это было неудивительно, если учитывать беду, случившуюся этим утром с роялем Камерона, и переполох, который вызвала вечером я. Дядя Джеймс кидал на меня нервные взгляды, словно ожидая, что я в любую секунду встану и снова заявлю, что хочу уехать. После ужина он откашлялся и заговорил:

– Завтра я повезу Лилиаз к психотерапевту. Я говорил с ним по телефону, и он сказал, что, если ты захочешь поговорить, у него есть полчаса после приема.

Мне потребовалась секунда, чтобы осознать: дядя Джеймс обращается ко мне.

– Зачем мне идти к психотерапевту? – спросила я.

Я посмотрела на Камерона: неужели он рассказал отцу о нашей беседе? Но затем заговорила Пайпер:

– О, надеюсь, ты не против, Софи, но я сказала папе о том, что ты… терзаешься после смерти Джея. – Она улыбнулась мне, играя ожерельем с Ледяными Шарлоттами, ее пальцы гладили белые фарфоровые щечки кукол.

Кровь бросилась мне в лицо. Все смотрели на меня.

– Терзаюсь? – повторила я. – Конечно, я его потеряла и очень скучаю по нему, но я бы не назвала это терзаниями. Это естественно.

– Конечно, – быстро согласился дядя Джеймс. – Конечно. Это абсолютно естественно. Я просто предложил, вот и все. Если ты не хочешь ехать с нами, не будем к этому возвращаться.

Когда мы пошли в спальни, я остановила Пайпер в коридоре и спросила:

– Зачем ты рассказала об этом своему отцу?

Кажется, она искренне удивилась.

– Ты ведь не против? Я просто подумала, что тебе будет полезно с кем-то поговорить. Я знаю кучу людей, которые не желают слышать о психотерапевтах, но доктор Филлипс действительно хороша. Она здорово помогла Лилиаз. Я слышала, что психотерапия может быть очень полезной. Надеюсь, ты не считаешь меня предательницей. Я просто умру, если ты так считаешь, правда.

Мгновение я молча смотрела на нее. Она казалась такой искренней. В обращенных на меня глазах читалась неподдельная тревога.

– Ты ведь не сердишься? – спросила Пайпер, положив руку мне на плечо. На ней уже не было бинта, и это показалось мне странным. – Прости, если я сделала что-то неправильно.

– Не важно, – ответила я. – Забудь.

Она пошла к себе, чему я была очень рада. Я уединилась в спальне, но через минуту в дверь тихо постучали. Открыв ее, я увидела Лилиаз. Оглядев коридор, словно опасаясь, что нас подслушают, кузина наклонилась ко мне и прошептала:

– Будь осторожней ночью. Одна из них выбралась.

– Одна из них? – нахмурилась я. – Ты о Ледяных Шарлоттах?

Лилиаз кивнула:

– Я пересчитала их. Только что. Одна пропала. Она выбралась. Проверь свою комнату. Убедись, что ее здесь нет, и запри дверь. Не открывай ее до утра.

– Но Лилиаз…

– Я не хочу ослепнуть, а ты? Запри дверь, если не желаешь закончить, как девочка на фото.

– Хорошо. А что насчет остальных?

– Остальных?

– Камерона и Пайпер?

– Куклы не тронут Пайпер, – ответила Лилиаз так, словно это было очевидно. – А Камерон в них не верит, поэтому я скажу ему, что злой скелет снова разговаривает со мной. Тогда он будет спать в кресле в моей комнате, и я уберегу его от опасности. Куклы очень хотят сделать ему больно.

– Почему именно Камерону?

– Пайпер его ненавидит. – Лилиаз презрительно скривила губы. – Он лучший брат на свете, но Пайпер его терпеть не может, ведь он видит, какая она на самом деле.

Она сжала кулаки и продолжила:

– Иногда мне снятся кошмары, что куклы до него добираются, выкалывают ему глаза, он слепнет и больше не может играть на рояле, и это мучит его больше, чем что-либо другое на свете. Я никогда не дам этому случиться. Только не с Камероном. Я растопчу их мелкие гнилые головы, пусть только попробуют к нему подойти.

После того как Лилиаз ушла в свою комнату, я закрыла дверь, помедлила и заперла ее. Перерыла все вокруг, но не нашла ни одной Шарлотты.

Слова Лилиаз о слепоте напомнили мне о черно-белом фото в старом классе, об учительнице, некогда жившей в этом доме. Внезапно в голове всплыл шепот Ледяных Шарлотт: «Сыграем… в “Столкни училку с лестницы”»!»

Передо мной появилось лицо учительницы, строгое и серьезное. Ладони стали липкими: мне вспомнилась крутая лестница за дверью, и мысль, мелькнувшая в голове, когда я ее впервые увидела, – как раз чтобы переломать кости…

Я вытерла ладони о джинсы. Это не могло быть правдой. Когда школа закрылась, учительница, наверное, стала работать в другой школе в деревне. Или вышла замуж и уехала вместе со своим супругом, подальше от Ская, школы и Ледяных Шарлотт, запертых в подвале. Я покачала головой, пытаясь забыть образ учительницы, лежащей у подножия лестницы с переломанной шеей. Но я не могла от него избавиться – мне нужны были доказательства. Я включила ноутбук и стала искать информацию о старой школе на утесе.

И сразу же пожалела об этом.

Я зря надеялась. Последняя учительница не уехала, когда школа прекратила свое существование, и не стала преподавать в другом месте. Школу вообще закрыли как раз из-за нее. В местной газете я нашла большую статью с перепечатанной фотографией из классной комнаты.

«После многолетнего процветания Данвеганскую школу для девочек стали преследовать несчастья, главным из которых стала смерть учительницы, мисс Грейсон, упавшей с лестницы и сломавшей шею. Несмотря на многочисленные объявления и поиски учителя на замену, репутация школы отпугивала возможных претендентов, и в результате ее решили закрыть.

За последний учебный год одна из воспитанниц умерла от нераспознанной аллергии, другая утонула, купаясь в расположенном неподалеку озере Лох-Пултиэль. Третья ученица ослепла из-за трагической случайности, а четвертая разбилась, выпав из окна на втором этаже.

Сегодня в здании школы обитает семья Крейгов, но, похоже, проклятие все еще преследует этот дом. Камерону Крейгу, вундеркинду, чья звезда должна была засиять на музыкальном олимпе, пришлось забыть о карьере после пожара, в котором пострадала его рука. Чуть позже его младшая сестра, семилетняя Ребекка Крейг, замерзла насмерть на утесе при загадочных обстоятельствах…

Обожженные, замерзшие, утонувшие, отравленные, искалеченные и убитые… казалось, ужасам, происходившим в доме и вокруг него, нет конца. Школа размещалась в здании с середины девятнадцатого века, но первый странный случай произошел только в 1910 году. Что изменилось? Возможно, это было как-то связано с Ледяными Шарлоттами? Может, они появились в доме именно в это время?

Я начала думать, как узнать больше об этих куклах, когда с первого этажа донеслись нестройные аккорды. Было почти три часа ночи, и я подпрыгнула от неожиданности.

Через секунду, решив, что это, наверное, Ракушечка гуляет по роялю, как в тот вечер, когда я приехала, я вздохнула с облегчением. Вернулась к статье, но клавиши зазвенели снова. И тут ужас нахлынул на меня. Я вспомнила.

Внизу больше не было никакого рояля.

Глава 14

И мчались они в морозной тьме

Под взором звезд ледяных,

Пока их не встретили свет фонарей

И бальной залы огни.

Грохот и стон беспорядочных нот нарастал, становился все более неистовым, как если бы внизу сидел безумец, колотивший по клавишам в приступе бешенства. Я схватила камеру с кровати и бросилась по лестнице, не оставляя себе времени испугаться. Я ждала, что остальные члены семьи тоже скоро появятся – музыка была такой громкой и точно должна была разбудить весь дом.

У двери старого актового зала я остановилась, затем распахнула ее и шагнула внутрь.

В огромной комнате было темно, но в лунном свете, проникавшем в окна, выделялся черный силуэт возвышавшегося на сцене рояля.

Я своими глазами видела, как мастер забрал разбитый инструмент, и вот он стоял здесь – абсолютно целый.

И это было еще не все. Кто-то играл, его силуэт ясно вырисовывался в сиянии луны.

Это была девочка в платье. Длинные волосы струились по спине. Она била по клавишам, словно ненавидела инструмент всей душой, а музыку – еще больше. При этом ее движения выглядели такими неестественными, дергаными, словно она была марионеткой, управляемой неумелым кукольником. Даже на другом конце комнаты я ощущала, как нарастали ее раздражение и гнев. Она словно пыталась сыграть пьесу, которую не могла вспомнить.

Затем, внезапно, мотив немного изменился. За фальшивыми, случайными нотами проступила зыбкая, призрачная мелодия. Я очень хорошо знала эту песню и ненавидела ее – «Прекрасная Шарлотта».

Волосы девочки спадали по обеим сторонам лица, пока она, склонившись над роялем, убивала балладу, делая ее почти неузнаваемой.

Трясущимися руками я включила камеру, подняла ее и сделала снимок.

Вспышка молнией озарила комнату и – на один ужасный миг – я увидела девочку в простой белой ночной рубашке, длинные волосы струились по спине и скрывали лицо. Она сидела за не существующим больше роялем. Ее пальцы вновь и вновь соскальзывали с клавиш – липкие, перепачканные в крови.

В последнюю долю секунды, перед тем как все снова потемнело, Ребекка подняла голову и посмотрела на меня. Кровавые слезы, жуткие черные круги под глазами и синие, замерзшие губы…

Затем вспышка погасла, и комната погрузилась во тьму.

Внезапный порыв ветра налетел с другого конца комнаты, словно там только что открыли окно, и волна воздуха хлынула мне навстречу, но я знала – это не просто сквозняк.

Я слышала, как он сметал все на своем пути, вещи переворачивались и падали на пол. То, что двигалось в ветре, приближалось. Даже сделав в темноте шаг назад, я понимала: оно совсем рядом.

В следующую секунду я ощутила холодные руки у себя на плечах. Меня объял ужасный, нестерпимый жар, я услышала треск пламени и почувствовала запах гари. Попятилась, запнулась обо что-то и упала. Задела рукой длинные черные волосы, а подол влажной ночной рубашки мазнул меня по щеке.

Я поднялась на ноги и нашарила в темноте выключатель, но Ребекки, конечно, уже не было. Сцена пустовала, и только перевернутый стол и пара упавших книг напоминали о том, что в зале что-то случилось.

Я подняла с пола камеру, молясь, чтобы мне удалось заснять Ребекку. Нажала на кнопку просмотра фотографий. Изображение появилось на экране, и мое сердце бешено застучало.

На фото был четко виден возвышавшийся посреди сцены рояль. За ним, склонив голову, сидела девочка. Длинные темные волосы скрывали лицо.

И это не все. Сцена была пуста, но на фото она оказалась полна Ледяных Шарлотт – ряд за рядом, они покрывали ее, словно морские волны, белый фарфор и темные головки с нарисованными кудрями. Они обступили рояль, застыв у самых ног Ребекки. Все куклы, большие и маленькие, смотрели в камеру. Их глаза были открыты, а поджатые губы выражали холодное неодобрение. Поднятые, согнутые в локтях ручки тянулись ко мне. На ногтях каждой виднелась кровь – бежала тонкими струйками по белым ладошкам.

У меня закружилась голова, и все же я была довольна: я смогла сфотографировать призрак. Поднявшись к себе, я загрузила новые фотографии на компьютер.

На большом экране Ребекка и ее куклы были видны еще отчетливей. Сохранив фотографию, я вспомнила, что еще не смотрела снимки Нейст-Пойнта и дома, сделанные на следующее утро после приезда. Я включила слайд-шоу и быстро прокрутила фото птиц, гнездившихся у маяка. Добравшись до фотографии дома снаружи, я замерла. Каждое из его окон оказалось белым, и сначала я подумала о задернутых шторах, но потом вспомнила, что окна не были занавешены, когда мы с Пайпер вернулись с прогулки. Да и на первом этаже штор вообще не было – именно поэтому темные окна так нервировали меня.

Я увеличила изображение и не смогла вздохнуть. Причиной белизны окон были не занавески, а сотни крошечных рук. Тоненькие белые пальцы скребли стекло, будто желая вырваться наружу, и я знала, кому они принадлежали. Только у Ледяных Шарлотт были такие маленькие белые ладошки.

Когда я выключила компьютер, шел уже пятый час и в окна лился розовый утренний свет. Мои глаза слезились и горели от усталости. Я прислонилась к стене и закрыла их, решив, что посижу так пару минут, но заснула и очнулась – через несколько часов, с онемением во всем теле – еще более усталой, чем раньше.

Дом еще спал, но я решила, что пора вставать. Перед тем как погрузиться в сон, я придумала кое-что, и мне не терпелось взяться за дело. Я быстро оделась, расчесала волосы, хмурясь при виде покрасневших глаз в зеркале, и спустилась в старый класс. Пошла прямиком к черно-белой фотографии мисс Грейсон и ее учениц. В статье, которую я прочла, не упоминались имена пострадавших, но я помнила, что снимок подписан, и быстро нашла нужную мне девочку. Ее, слепую, звали Марта Джонс.

Она единственная из жертв не умерла, и я надеялась, у нее остались дети, которые все еще жили здесь, на Скае, и могли рассказать мне о ней побольше. Я прокралась по лестнице в свою комнату, включила компьютер и стала искать о ней информацию. Выяснилось, что Марта прожила на острове всю жизнь, в квартире над сувенирным магазином своих родных, «Дары моря». Она скончалась пятнадцать лет назад, но, возможно, кто-то из ее семьи все еще управляет магазином и расскажет о том, что случилось тогда в школе. Я знала: шансов на это очень мало, но не могла придумать ничего лучше. Взяв рюкзак, я спустилась вниз. Оставила на обеденном столе записку, что уезжаю в город поснимать Данвеган в утреннем свете и скоро вернусь.

Нужно было выскользнуть из дома незамеченной, не разбудив никого – я не собиралась посвящать родственников в это дело. Нельзя было допустить, чтобы, скажем, Пайпер решила увязаться следом. Поэтому я была готова придушить Темного Тома, который начал вопить, едва я оказалась в прихожей.

– Вор! – заорал он, раскачиваясь на жердочке. – Вор! Вор! Вор!

– Бога ради, заткнись, – прошипела я, решая, насколько жестоко будет с моей стороны ткнуть его чем-то острым через прутья клетки. Затем я вспомнила о сахарных мышках, которые засунула в рюкзак, чтобы ими перекусить, быстро достала одну из них, отломила ей голову и сунула в клетку, надеясь, что попугаи любят сладкое.

К счастью, Темный Том не раздумывая схватил угощение и принялся его клевать. Я выскользнула из дома и направилась к автобусной остановке.

Когда я приехала в город, на его улицах еще почти никого не было. Местечко казалось маленьким и сонным, и я надеялась, что легко найду «Дары моря». Однако, обойдя несколько магазинов дважды и нигде так и не увидев нужной вывески, я спросила о нем у незнакомки. Она удивилась, но на вопрос ответила:

– «Дары» закрылись сто лет назад. Теперь там кафе «Морская скала». Вам туда.

Она указала на заведение через дорогу.

Кафе было небольшим и уютным: круглые столики, маленькие и аккуратные, были покрыты клетчатыми скатертями. Я поблагодарила женщину, но расстроилась.

Она уже ушла, а я так и стояла, глядя на «Морскую скалу». Теплая атмосфера и маленький зал напомнили мне о счастливых часах, проведенных с Джеем в нашем любимом кафе: о том, как мы вдвоем ели картошку фри, пили колу и болтали, пока он не загрузил то дурацкое приложение и жизнь не превратилась в кошмар.

Когда я подошла к зданию, из него вышли мужчины, похоже, местные рыбаки. Потянуло жареным беконом и кофе – запахи казались такими домашними и знакомыми, что я решила все-таки зайти и купить горячий напиток. Поездка оказалась напрасной, но мне не хотелось сейчас возвращаться на утес.

Я открыла дверь и вошла. Маленький колокольчик наверху звякнул, объявив о посетителе. Седовласая женщина, убиравшая со стола, улыбнулась мне и предложила сесть. Наверное, я выглядела уставшей – подойдя ко мне через минуту, она сказала:

– Похоже, тебе нужно взбодриться. Как насчет вкусного горячего завтрака?

Сначала я хотела взять только напиток, но с кухни доносились такие восхитительные запахи… Пока я размышляла, не обидятся ли Крейги, если я позавтракаю здесь, а не дома, женщина спросила:

– Так что тебе принести, милая?

Она улыбалась мне так тепло и участливо. Было просто здорово оказаться подальше от призраков, кукол и прочих ужасов. Поэтому я заказала чай и сэндвич с беконом – его вкус оказался не менее чудесным, чем запах. Я оживала с каждым аппетитным горячим кусочком.

– Что ж, похоже, тебе действительно понравилось, – заметила женщина, забирая пустую тарелку. – Никогда не видела, чтобы подростки на каникулах приезжали сюда в такую рань.

– Я хотела сходить в «Дары моря», – объяснила я. – Но мне сказали, теперь тут кафе.

– О, да. «Дары» сто лет как закрылись, – ответила женщина. – К сожалению, зимой здесь мало клиентов. А вот кафе работает, даже без туристов. Одни рыбаки не дадут нам пропасть. Возвращаются с озера, голодные как волки. А если тебе нужны сувениры, в двух шагах отсюда есть маленький магазин. Там продают леденцы и открытки.

Я покачала головой:

– Нет. На самом деле я хотела поговорить с кем-то из Джонсов.

– Правда? Ну что ж, я Пэт Джонс. Это место все еще принадлежит нашей семье.

Мне как-то и в голову не пришло, что эта семья может по-прежнему вести здесь бизнес.

– Так вы родственница Марты Джонс?

Улыбка Пэт поблекла. Она ответила, но уже не так дружелюбно:

– Она была моей тетей.

– Тогда, наверное, вы сможете мне помочь.

– Тебе интересно, что произошло в школе? – Ее голос стал еще холодней.

– Да, я только…

– Извини, ничем помочь не могу. Все это случилось очень давно, и у меня нет ни времени, ни желания потворствовать больному любопытству.

– Дело не в больном любопытстве, – сказала я. – Правда. Я остановилась в этой школе. Крейги – мои родственники. Они там живут.

– Ох, милая… – Она окинула меня встревоженным взглядом.

– Я не отниму у вас много времени, – продолжила я. – Мне просто очень нужно узнать, как ослепла Марта и что случилось в школе.

Пэт задумалась. Появись сейчас посетитель, она с радостью использовала бы его как предлог, чтобы не говорить со мной. Но дверь оставалась закрытой и колокольчик молчал. Наконец Пэт приняла решение и опустилась на стул напротив.

– Милая, я действительно мало знаю, – начала она. – Все случилось до моего рождения. Я никогда не была в той школе.

– Но тетушка рассказывала вам о событиях, которые в ней произошли?

Пэт вздохнула и ответила:

– Дело в том, что все мы в детстве боялись тетю. Она совсем не любила детей. Просто сидела в углу, прямая как доска, и смотрела в пустоту, словно могла что-то видеть своими слепыми глазами.

– Как она ослепла?

– Это был несчастный случай. – Пэт опустила голову и принялась стирать со скатерти несуществующее пятно.

– Да, но что именно произошло? – настаивала я.

– Мы не знаем. Она спала, когда это случилось.

– Спала?

– Да. Проснулась с криком посреди ночи. Несколько иголок почему-то оказалось у нее на подушке, и она наткнулась на них во сне. Но… тетя Марта всегда говорила, что… кто-то ослепил ее. Разгорелся ужасный скандал, и школу хотели закрыть, а потом учительница упала с лестницы. Видишь ли, в том, что случилось с девочками, винили ее. Произошло множество несчастий. Она должна была лучше заботиться об ученицах.

– Думаю, когда она – последняя в школе – погибла, люди решили, что все случаи на ее совести.

Пэт изумленно посмотрела на меня:

– Она погибла не последней.

– Нет?

– Нет. Маленькая девочка выбросилась из окна, буквально через час после ее смерти.

– Выбросилась? – Теперь я уставилась на нее. – Я думала, она упала.

Пэт покраснела и стала вертеть в руках солонку.

– Понимаешь, именно поэтому я не хочу в это лезть, – сказала она. – Семьи девочек все еще живут на острове. Старая школа – болезненная тема для тех, чьи родственники там учились. Не хочу, чтобы это все снова всплыло. Я знаю только то, что рассказывала моя тетя, а ты должна понять: ослепнув, она испытала ужасные муки. Иногда я думаю, это свело ее с ума.

– Я просто хочу услышать ее версию произошедшего. Возможно, вы знаете, что с моим дядей и кузенами не раз случались беды в этом доме, а кузина Ребекка погибла на утесе.

– Это просто невезение, – ответила Пэт, ее голос звучал почти жалобно. – Это ничего не значит. Проклятых домов не бывает.

– Тогда и вреда от вашего рассказа не будет.

Она вздохнула:

– Тетя Марта винила других девочек.

– Девочек?

– Говорила, что они стали враждовать друг с другом. В начале учебного года они дружили и хорошо себя вели. Прилежные ученицы, понимаешь? А затем что-то изменилось, и девочки начали делать друг другу гадости. Сначала небольшие, а затем все хуже и хуже. Тетя Марта верила, что смерти в школе, включая падение мисс Грейсон, вовсе не несчастные случаи. Она часто говорила, что столкнуть кого-то с лестницы гораздо легче, чем кажется.

– Но, если они все были хорошими девочками вначале, что изменилось потом?

Пэт пожала плечами, и я посмотрела на дверь в страхе, что в кафе зайдет посетитель. Случись это, наша беседа сразу бы прекратилась. Топтаться вокруг да около времени не было, и я задала главный вопрос:

– Может, это как-то связано с Ледяными Шарлоттами?

Быстрый взгляд, который бросила на меня Пэт, подсказал мне: она о них знала.

– Они все еще в доме? – спросила она.

– Да. Моя кузина Ребекка нашла их в подвале. Кукол замуровали в стену, а мой дядя вырезал их оттуда для нее.

– Кто-то, не знаю кто, подарил их школе, чтобы девочки с ними играли. У моей тети насчет них был пунктик, настоящая фобия. Другие девочки рассказали ей, что слышали, как куклы вроде бы шептались по ночам и бегали по комнате для игрушек. К несчастью, однажды ночью там заперли школьную кошку, а утром ее нашли мертвой. Тетя Марта говорила, что всякий раз, когда что-то пропадало или ломалось, девочки винили Ледяных Шарлотт. Куклы сделали ее подруг злыми. Но я уверена, дело в другом: просто капризные дети сваливали вину на игрушки.

– Так вы думаете, что Ледяные Шарлотты не опасны?

– Конечно нет. Это всего лишь куклы. Но… странно это признавать, я бы ни за что не оставила Ледяную Шарлотту в нашем доме. – Пэт покачала головой. – Это так глупо. Но то, что говорила о них моя тетя, осталось со мной на всю жизнь. Я никогда не видела ни одной Шарлотты, только на фотографиях, но если бы мои девочки принесли такую куклу домой, я бы выкинула ее. Может, твой дядя тоже хочет от них избавиться? Они ведь старинные и наверняка стоят кучу денег. Уверена, какой-нибудь аукционный дом или музей будет счастлив заполучить их.

– А девочка, которая выбросилась из окна? – продолжила спрашивать я. – Может, она сделала это потому, что куклы ей приказали?

– Нет, – ответила Пэт. – По крайней мере… моя тетя всегда верила: та девочка поняла, что не сможет противиться куклам, и решила покончить с собой. Она не хотела вредить другим. Как я уже говорила, это случилось в день, когда погибла учительница. Моя тетя считала, что та девочка столкнула ее с лестницы, а потом убила себя.

Колокольчик над дверью звякнул, и в кафе вошла семья. Пэт улыбнулась, но была рада от меня избавиться – я видела это. Заплатив за завтрак, я пошла к автобусной остановке.

Глава 15

Чарльз спрыгнул – руку ей подать,

Лишь встали у дверей,

Но статуи она была

Недвижней и белей.

Пайпер ждала, когда я вернусь домой, и налетела на меня, едва я переступила порог.

– Ты должна была сказать, что собираешься в город, – воскликнула она. – Я бы составила тебе компанию.

– Это случилось спонтанно. Мне не спалось, и я решила чем-нибудь заняться.

– Ах да, фотографии. – Пайпер улыбнулась мне. – Можно посмотреть?

– Что-то случилось с камерой, – посетовала я, с удовольствием замечая, что это прозвучало достаточно естественно. Похоже, я становилась мастером по части вранья. – Ничего не удалось сфотографировать.

– Какая жалость, – произнесла кузина.

Мы посмотрели друг на друга, и я поняла: она мне не верила, и, что еще хуже, я попала в собственный капкан – теперь я не могла показать ей снимок с Ребеккой.

Мне отчаянно нужны были доказательства, и все же я обрадовалась тому, что мне не придется посвящать Пайпер в это дело. В последнее время мне стало с ней неуютно. Однако при первой же возможности я показала фотографию Камерону.

Тем же утром из окна своей спальни я увидела, как он вышел из дома, и побежала по тропинке следом за ним. Это был отличный шанс пообщаться, ведь мы не разговаривали со вчерашнего дня, когда он практически назвал меня сумасшедшей.

– Камерон, – окликнула я кузена.

Он остановился и повернулся ко мне.

– Я хочу тебе кое-что показать.

Я достала камеру и открыла фотографию, опасаясь, что Ребекка с нее таинственным образом исчезла, но она была на месте – такая же жуткая, как прежде.

– Взгляни, – сказала я, протягивая ему камеру.

Он взял ее, не говоря ни слова, и посмотрел на экран. Долго вглядывался в снимок, затем поднял глаза.

– Впечатляет, – холодно проговорил он. – С таким снимком ты займешь первое место на конкурсе по фотошопу. Хотя должен сказать, у тебя дурной вкус.

– Это не поделка на конкурс, идиот! – я теряла терпение. – Я сфотографировала ее внизу, ночью.

– Какой ночью?

– Этой.

– Невозможно. Рояль еще на месте.

– Знаю. Но это правда случилось. Ребекка здесь, рядом с нами, и она пытается мне что-то сказать. Что-то, связанное с Ледяными Шарлоттами. Я считаю, они имели отношение к ее смерти.

– Не понимаю какое, – в голосе кузена звучало презрение. Он вернул мне камеру. – Бога ради, это всего лишь куклы.

Он отвернулся и пошел прочь. Я побежала за ним, схватила за руку.

– Ты должен мне поверить, – сказала я, ненавидя отчаянье, с которым к нему обращалась. – Если даже фотография для тебя не достаточное доказательство того, что Ребекка вернулась, тогда как мне тебя убедить?

Камерон с секунду смотрел на меня, а потом произнес:

– Мне надо увидеть ее своими глазами, хотя даже в этом случае, скорее всего, я им не поверю.

Он высвободил руку и ушел. На этот раз я не стала его удерживать.

Я стояла, сжав руки так, что ногти впивались в ладони, и пыталась справиться с кипевшим внутри гневом. Тут в моем кармане завибрировал мобильник. Я вытащила его и увидела: звонила мама. Нахмурилась, вспомнив, что не ответила на ее письмо. У нас была огромная разница во времени – сейчас в Сан-Франциско стояла ночь.

Я нажала на кнопку и приняла звонок:

– Алло?

– Софи! – Голос мамы звучал неясно, словно с другого конца света, и из-за ветра на утесе его было слышно еще хуже.

Я прижала мобильник к уху покрепче:

– Мам, тебя плохо слышно. Что-то случилось?

– Я просто хотела убедиться, что с тобой все в порядке, – сказала мама.

– Все хорошо, – ответила я. – Прости, что не ответила на письмо, но…

– Вчера у тебя был такой грустный голос.

– Что? – Я снова нахмурилась. – Мы не говорили вчера. Ты о письме?

– … Ты пропадаешь, Софи, – послышалось из трубки. Я еле разбирала слова, прорывавшиеся сквозь треск на линии. – Я хотела удостовериться… очень трудно для тебя… смерть Джея…

– Мам, я правда тебя почти не слышу, – почти прокричала я. – Напишу тебе позже, ладно?

– Ладно, милая. Будь сильной, договорились? Мы скоро вернемся.

– Вы лучше отдыхайте, мам. Обо мне не волнуйтесь, я в норме.

Завершив вызов, я закатила глаза. Вот почему мне не надо было говорить с ней о Джее. Почему все за меня так ужасно переживают? Словно мне нельзя тосковать из-за смерти лучшего друга.

Я тогда не понимала, даже представить себе не могла всей правды. Будь я внимательней, этот телефонный звонок открыл бы, какая угроза нависла надо мной.

Пайпер пришла ко мне около шести и сказала, что все собрались на пляже. Я не хотела идти, но не смогла найти предлога отказаться, ведь кузину, как она сама говорила, отпустили только из-за меня. К сожалению, прогноз погоды оказался верным и ветер после обеда совершенно стих.

Я собирала сумку, когда в комнату вошла Лилиаз.

– Ребекка говорит, я должна тебе еще кое-что передать, – сообщила она, нахмурившись. – Она говорит, это важно. В прошлый раз ты странно вела себя и не дала мне закончить, но она говорит: проверь мобильный. Он оставил тебе кое-что, ты должна это увидеть.

– Кто оставил?

– Твой друг. Тот, что умер, – он попросил Ребекку передать тебе сообщение. Она говорит, что обещала ему.

Лилиаз не дала мне шанса ответить, просто выбежала из комнаты. Я долго смотрела ей вслед. Взяла телефон, но тут снизу меня позвала Пайпер. Я положила его в карман и пошла к ней.

Мы спустились по утесу на гладкий, черный песок. Бретт уже ждал нас. С ним был еще один парень, Кайл, и пара одноклассниц Пайпер.

Ночевка начала превращаться в катастрофу сразу же. Рядом с друзьями Пайпер совершенно переменилась. Из милой и дружелюбной девушки она внезапно превратилась в настоящую змею.

Представляя меня одноклассникам, она сказала:

– Это моя кузина, Софи. Она ничего, правда. Просто иногда чересчур примерная, да? – Она улыбнулась, словно это была милая шутка.

Что-то между нами изменилось, но я не понимала, что и почему. Внезапно она стала вести себя так, будто я никогда ей не нравилась.

Две другие девчонки – Джемма и Сара – были хорошенькими, но вовсе не столь ослепительными, как Пайпер. Они раздражали меня с самого начала. Было очевидно: я им сразу не понравилась. Джемма выпендрилась, надев туфли на высокой платформе, – странный выбор для ночевки на пляже – и все время оступалась. В конце концов Кайл взял ее на руки и донес, хихикая, до места, где мы разбили палатки.

Когда запылал костер и мы начали готовить еду, я подумала было, что, возможно, этот вечер будет не совсем плох, но затем Пайпер предложила переодеться на ночь.

Я переоделась в палатке и почистила зубы. Вернувшись, обнаружила остальных девочек сидящими вокруг костра – в шелковых сорочках с кружевными оборками. Увидев мою пижаму с овечками, они рассмеялись. Пайпер хохотала громче всех.

– О боже, Софи, ты такой ребенок! – пропела она сладким голоском. – Что же нам с тобой делать?

Я стиснула зубы. Пайпер вела себя так, будто мы друзья и она изо всех сил старается не быть слишком жестокой. Я не хотела делать из мухи слона, поэтому пришлось проигнорировать ее реплику.

– Тебе как будто шесть лет! – взвизгнула Джемма. – Что, у вас в Англии нет пижам для взрослых?

«А у вас в Шотландии есть только развратные сорочки?» – хотела поинтересоваться я в ответ, но промолчала.

Вместо этого я ослепительно ей улыбнулась:

– Видела бы ты мой ночной комбинезон. Весь в единорогах.

Это был подарок Джея на прошлое Рождество. Он вручил мне его в кафе. Играла рождественская музыка, мы сидели друг напротив друга и ели сладкие пирожки, а снаружи шел снег. Воспоминание было таким прекрасным, что сейчас причиняло мне только боль. Жаль, оно пришло ко мне именно в этот момент – когда я сидела на черном пляже с людьми, которые мне не нравились. Затея с ночевкой была ошибкой, но я уже не могла вернуться домой. Это выглядело бы так, словно они прогнали меня, а я бы скорее умерла, чем доставила им такое удовольствие.

Бретт достал пачку сигарет и пустил ее по кругу. Когда она дошла до меня, я просто передала ее дальше. Разумеется, Пайпер обратила на это внимание и спросила:

– Ты никогда раньше не курила?

– Нет, и не собираюсь, спасибо. – Я постаралась, чтобы голос звучал ровно.

События вечера складывались так, что я стала ужасно скучать по Джею, хотя изо всех сил пыталась не думать о нем. Когда остальные заговорили о вечеринке, на которой они были несколько недель назад, я не устояла, достала мобильник и начала листать фотографии, пытаясь найти то, о чем говорила Лилиаз.

И тут я увидела фото, которое раньше не видела.

Джей делал селфи в моей спальне. Я сразу поняла, когда это было снято, – увидела пирожные, которые мы купили в супермаркете по дороге домой. В тот день Джей попросил меня пойти с ним на выпускной бал, а я рассмеялась. После этого я спустилась вниз за тарелками, а Джей, наверное, взял мой телефон. На снимке он улыбался и держал листок, на котором накарябал: «Я не шутил, глупышка. И спрошу тебя снова».

Я долго смотрела на фото.

Я не заплачу, сказала я себе. Я точно не заплачу.

Нет, я разревусь, но не здесь, не сейчас, не перед этими людьми, которые не были мне друзьями. Но почему же Ребекка хотела, чтобы я увидела это фото? Она была мстительным, злым духом. То, что случилось с Джеем, – наверняка ее вина. Разве не так?

– Что-то скучно, – внезапно заявила Пайпер, возвращая меня к реальности. – Надо бы оживить вечерок. Как насчет игры в правду или действие?

Ничего хорошего из этого не выйдет, но остальным идея очень понравилась. Я убрала мобильник в сумку и тревожно стала ждать своей очереди.

– Правда или действие? – спросила Пайпер, улыбнувшись мне. Костер бросал на ее лицо странные тени, и теперь она совсем не выглядела красивой. Ожерелье из Ледяных Шарлотт было на виду – не под футболкой, – и мне казалось, что глаза кукол следили за мной.

– Правда, – ответила я, надеясь отделаться малой кровью.

– Ты когда-нибудь целовалась?

Мои щеки вспыхнули:

– Нет.

– Неудивительно, с такими-то пижамами! – засмеялась Сара, а я мечтала, чтобы песок разверзся и поглотил меня.

– Ой, ну не знаю! – Бретт, сидевший между мной и Пайпер, наклонился ко мне и ткнул меня локтем. – Некоторые парни любят овечек. – Сказав это, он как будто немного смутился. Его глазки в свете костра показались мне еще меньше, и я отодвинулась от него.

Пайпер все еще смотрела на меня.

– Это правда? – поинтересовалась она. – Ты на самом деле никогда ни с кем не целовалась?

– Правда. – Скорей бы она сменила тему.

– Я думала, может, с Джеем… – не унималась Пайпер.

– Что еще за Джей? – встряла Джемма.

Я понимала, что не вынесу, если они начнут о нем говорить.

– Нет, я же говорила…

– Ах да, он попросил тебя пойти с ним на выпускной бал, а ты подумала, что он шутит. – Пайпер махнула рукой, словно говорила о какой-то ерунде.

– Это жестко! – заметил Кайл.

– Ты знаешь, что все было не так, – взглянула я на кузину.

– Извини, Джей, – проговорила Пайпер голосом, пугающе похожим на мой. – Видишь ли, я лучше умру, чем стану с тобой танцевать.

У меня в голове всплыли вчерашние слова Камерона: Пайпер – отличный имитатор…

Мой собственный голос звучал в ее устах. Какую бы игру она ни затеяла, мне это ни капли не нравилось.

– Знаешь, что я думаю о Джее? – спросила Пайпер своим собственным голосом. – Я думаю, он…

– Мне плевать, что ты о нем думаешь, – прервала я ее. – Я не хочу это слушать.

Все уставились на меня. Одна из девчонок захихикала, но я не обратила внимания. Я смотрела на кузину.

– Ой, да расслабься, – беззаботно сказала она. – Ты что, шуток не понимаешь?

– Таких – не понимаю, – отчеканила я. – Не о нем.

– Ладно, ладно, мы не будем больше говорить о Джее, если тебя это так задевает. О! Наверное, сейчас моя очередь.

– Правда или действие? – опередила всех я.

Зеленые глаза Пайпер блестели в свете костра.

– Правда.

Я смотрела прямо на нее. Сердце колотилось в груди, как безумное. Я собралась с духом и спросила:

– Что случилось с роялем Камерона?

Я думала, Пайпер разозлится. Мой вопрос прозвучал так, что в нем ясно читалось, что я обвиняю Бретта. Но кузина, казалось, наоборот, обрадовалась.

– Все просто, – сияя, произнесла она. – Я его разнесла. На мелкие кусочки.

Все замолчали, и мне стало ясно, что никто этого не знал. Несколько секунд слышался только треск костра и шепот волн.

Затем Джемма осторожно хихикнула:

– Пайпер, это жестоко! Разве его рояль не стоил кучу денег?

Бретт был восхищен куда меньше.

– Что за черт, Пайпер? – рявкнул он. – Меня из-за этого дерьма потащили в полицию. Почему ты им ничего не сказала? Меня могли посадить!

– Не преувеличивай. Никто тебя не посадит!

Она странно выделила это «тебя», словно вместо него кто-то другой должен был отправиться в тюрьму.

– Зачем ты это сделала?

– Не надо, – погрозила мне пальцем Пайпер. – Это уже второй вопрос. Не жульничай!

– Да кого это волнует? – сказал Кайл. – Теперь очередь Бретта.

– Правда или действие, Бретт? – повернулась к своему бойфренду Пайпер.

Казалось, после признания подруги ему играть расхотелось – его широкие плечи поникли, он сидел на песке, как огромная сгорбившаяся обезьяна.

– Действие, – пробормотал он.

– О-о, отличный выбор, – пришла в восторг Пайпер. Она прижала палец к щеке и сделала вид, что задумалась, – целую сценку разыграла. – Придумала! Бретт, ты должен подарить Софи ее первый поцелуй.

– Нет уж, спасибо. – На всякий случай я отодвинулась.

– Конечно, легко, – проговорил Бретт, глядя на Пайпер. У него были маленькие свинячьи глазки и капризный рот. И как кто-то мог считать его симпатичным? – Может, она оценит его, в отличие от тебя.

Прежде чем я смогла что-то сделать, он наклонился ко мне и прижал свой рот к моему.

Это был мокрый, слюнявый поцелуй. Его губы грубо впились в мои, я почувствовала горький привкус сигарет у него на языке. Мечтая о своем первом поцелуе, я и представить не могла, что он окажется таким отвратительным. Я оттолкнула Бретта обеими руками, а потом дала ему пощечину. Со всей силы.

– Не смей меня трогать!

Кайл засмеялся:

– Так-то, чувак!

Бретт смотрел на меня так злобно, словно хотел ударить, но сказал:

– Да что с тобой не так?

– Это же просто игра, Софи, – вмешалась Пайпер. Но мы обе знали: это не так.

– Что-то расхотелось мне играть. Пойду спать.

Я встала и ушла в палатку, которую делила с Пайпер и другими девочками. Яростно вытерла губы, жалея, что не взяла с собой мятных леденцов, чтобы заглушить этот отвратительный привкус. Меня трясло от гнева, и я не знала, смогу ли уснуть, хотя прошлой ночью почти не сомкнула глаз. Я лежала в своем спальнике, слушая их смех в темноте, уверенная, что они смеялись надо мной.

Камерон оказался прав насчет Пайпер. С ней явно было что-то не так. Я вспомнила слова Пэт Джонс о куклах и подумала, не могли ли Шарлотты влиять на нее.

Они сидели у костра не слишком долго. Я притворилась спящей, когда Пайпер, Джемма и Сара вошли в палатку и, после хихиканья и возни, легли. Вскоре я уснула.

Среди ночи я открыла глаза. Мне показалось, я заметила кого-то снаружи. Это был Камерон, он стоял у тлеющего костра, глядя на темный пляж. Затем он обернулся ко мне, и наши взгляды на мгновение встретились. Огонь вспыхнул и погас.

Я села, протирая глаза, а когда выглянула из палатки, пляж оказался пустым. Камерона нигде не было. Возможно, он мне приснился. Что ему делать здесь глухой ночью?

Я снова легла и спала до зари. Что-то разбудило меня. Слабый свет струился в открытую палатку, другие девочки спали, и я слышала, как волны шуршат по песку.

Сначала я приняла голоса за шепот волн, но затем разобрала слова, еле различимые за мягким ропотом моря.

– Шарлотте холодно…

– Шарлотте холодно…

– Софи? Софи?

– Мы хотим поиграть с тобой…

– Шарлотте холодно…

– Давай сыграем в «Замерзни насмерть»!

– Нет, нет, в «Иглу тебе в глаз»!

– Моя любимая игра!

Послышалось приглушенное хихиканье, тоненькое и детское, немного безумное.

А затем кто-то закричал.

В голосе звучали боль и страх. Это были кошмарные вопли. Нечеловеческий, бессмысленный, полный муки вой.

Девчонки проснулись, выскочили из спальных мешков и начали переглядываться.

– Что происходит?

– Кто кричит?

– Это Бретт?

Мы высыпали на пляж, как раз чтобы увидеть, как Бретт, шатаясь, вышел из палатки парней. Его руки были прижаты к глазам. Кайл шел за ним, бледный как полотно.

Не видя перед собой ничего, Бретт почти сразу запнулся и рухнул на колени в песок. Он больше не кричал, только плакал.

– Бретт, что случилось? – воскликнула Пайпер, бросившись к нему.

Ярко светило солнце, утро обещало быть теплым, но меня пронзил ледяной холод, едва я увидела тонкие струйки крови под его пальцами.

– Мои глаза! – простонал он. Его широкие плечи опустились с новым всхлипом. – Я ничего не вижу!

Кровь текла по его рукам и падала на пляж большими тяжелыми каплями – черный песок тут же поглощал их.

– Мы спали, – сказал Кайл. – Спали, а потом он просто… начал кричать.

– Дай посмотрю, – попросила Пайпер.

Но Бретт сидел на коленях в песке, стеная и раскачиваясь. Джемма и Сара глядели на него, потрясенно раскрыв рты.

– Дай же посмотреть, – повторила Пайпер, взяла его за запястья и отвела руки в стороны.

Увидев его лицо, мы все закричали. Джемма развернулась и бросилась бежать. Возможно, она подумала, что тот, кто это сделал, мог все еще прятаться в палатке.

Слюна текла изо рта Бретта, кровь у него на щеках смешивалась со слезами. Его веки оказались опущены, и он не смог бы их поднять, даже если бы захотел. Они были приколоты к глазам – двумя иголками.

Глава 16

Он раз позвал, позвал другой —

Она была нема.

Он снова подал ей ладонь —

Не двинулась она.

Скорая не смогла заехать на пляж, так что медики спустились с утеса с носилками. Бретт выглядел таким жалким – в песке, на коленях, он плакал и стенал, тянул к врачам окровавленные руки.

– Помогите мне, – рыдал он. – Пожалуйста, помогите.

– Как это произошло? – спросил один из медиков, глядя на нас так, словно иголки в глазах Бретта были частью дурацкого розыгрыша.

Мы просто смотрели на него, не в силах сказать ни слова. Тут Пайпер залилась слезами, и я едва не подпрыгнула, услышав ее слова:

– Я не хочу никому навредить. Но… кажется, я видела моего брата ночью на пляже. Он считает, что Бретт разбил его рояль, и страшно зол на него. Я не знаю, что он мог сделать…

Медики обменялись взглядами, пристегивая Бретта к носилкам.

– Лучше иди домой, – проговорил один из них. – И скажи своему брату, чтобы оставался дома.

После того как Бретта увезли, мы собрали палатки как можно быстрее. Никто не говорил ни слова. Все работали в тишине. Я была слишком разгневана, чтобы говорить с Пайпер. Она прекрасно знала: Камерон не имел отношения к тому, что случилось с Бреттом, и все же указала на него.

Я вошла в палатку парней и сразу поняла, где спальный мешок Бретта, – белая подушка была в пятнах крови. Несколько капель запеклось даже на ткани палатки.

Содрогнувшись, я наклонилась и подняла его спальный мешок, хотела скатать, но что-то вылетело изнутри и с глухим стуком упало в песок. Нахмурившись, я присмотрелась. Когда я поняла, что это, мое сердце бешено застучало, и я резко отскочила в сторону. На черном песке лицом вверх лежала Ледяная Шарлотта. Одна из ее ног оказалась отбита у лодыжки, другая заканчивалась у колена, но обе руки были целы, как всегда согнуты в локтях, а маленькие ладошки тянулись вперед.

Трудно было сказать, что пугало в этой кукле сильнее – то, что обе ее ручки были покрыты кровью, струившейся по белому фарфору, или то, что она улыбалась. У большинства Ледяных Шарлотт были поджатые бутончиком розовые губки, у этой – невозможно широкая улыбка, растянутая и безумная, словно у клоуна. Казалось, она вот-вот разорвет ей лицо.

«Я не хочу ослепнуть, а ты? – спросила меня Лилиаз всего пару ночей назад. – Запри дверь, если не желаешь закончить, как девочка на фото».

Я проглотила застрявший в горле ком и, стараясь не коснуться Ледяной Шарлотты, склонилась к спальному мешку Бретта, подняла его…

И в ту же секунду едва не выронила от потрясения. Я думала, что под ним будет гладкая полоса примятого песка, но там оказались руки. Целый лес маленьких ладошек вставал из черного песка, крошечные пальцы скрючились, словно когти. Я вспомнила, как они щипали, царапали и держали меня во сне, в первую ночь в доме. Дыхание, будто море, шумело в ушах. Кто-то рядом захихикал, но смех быстро стих.

Секунду спустя в палатку вошла Пайпер.

– О, – весело проговорила она. – А они-то как сюда попали?

Я посмотрела на нее, и она мне улыбнулась – об эту улыбку можно было порезаться. Пайпер встала на колени и начала рыться в мягком песке, освобождая темные головки кукол, словно выкапывала из грязи белые трупики. Все это время она напевала «Прекрасную Шарлотту» – тихо и нежно.

– Я… я просто хотела отнести вещи обратно в дом, – попятилась я из палатки.

Пайпер не ответила, и я оставила ее копаться в песке с куклами.

Джемма вернулась. Они с Сарой сидели на пляже, обнявшись, и плакали так, словно это им выкололи глаза. Не обращая на них внимания, я пошла по тропинке на утес. Добравшись до дома, я совершенно обессилела. Мои руки дрожали, пока я возилась с замко́м. Мне хотелось быстрее попасть внутрь и поговорить с Камероном до возвращения Пайпер. Наверное, он заметил меня из окна, потому что шел мне навстречу, когда я шагнула в ворота.

– Я видел ее, – сказал он прежде, чем я открыла рот. – Видел Ребекку прошлой ночью.

Под глазами у него чернели круги, казалось, он совсем не спал.

– Где? – спросила я.

– Я услышал, как она звала на помощь на утесе. – Он покачал головой, словно сам не верил своим словам. – Ночью я сидел в зале. Все уже легли. Ракушечка была со мной и внезапно начала шипеть, шерсть у нее встала дыбом. Я подумал, она смотрела в пустоту, а потом увидел ее. Увидел Ребекку. Она была снаружи и глядела на меня в окно. Прижала ладонь к стеклу – белую и застывшую, – ее кожа растрескалась, как… как у тех отвратительных Ледяных Шарлотт.

– И что дальше?

– Я позвал ее, но она отвернулась и пропала из виду. Я выбежал из дома, не видел ее, но слышал – издалека. Она звала на помощь, таким охрипшим голосом, словно кричала уже несколько часов. – Камерон провел рукой по волосам и посмотрел на утес. – Я пытался, но не смог найти ее в темноте. Думал, что она, возможно, спустилась на пляж, но и там ее не оказалось. Я вернулся на утес и продолжил искать, но она исчезла.

Он взглянул на меня и сказал:

– Ты была права. Ребекка действительно вернулась.

– Слушай, кое-что случилось на пляже этим утром. У нас мало времени. Бретт начал кричать, а потом шатаясь вышел из палатки – с иголками в глазах. Пайпер сказала медикам, что видела там прошлой ночью тебя.

– О боже, – сказал Камерон. – Она меня подставляет. Бретт, и рояль, и эта ночевка – все подстроено. Пайпер хотела сделать меня идеальным подозреваемым на случай, если что-нибудь произойдет с Бреттом.

Он покачал головой:

– Я догадывался, что она сделает нечто подобное, если он останется с ней надолго. Просто не знал, что именно.

– Поэтому ты тогда на него напал?

– Я не знал, как еще поступить, – проговорил Камерон едва слышно. – Не знал, как еще его защитить. Я пытался предупредить его, но только разозлил, и он еще больше захотел с ней встречаться. Но, похоже, именно это и нужно было Пайпер.

– Насколько она опасна? – спросила я, страшась ответа. – Как далеко она способна зайти?

Камерон встретился со мной взглядом, и я увидела отчаянье в его голубых глазах:

– Я не знаю. Просто не знаю. После несчастий с Ребеккой – пожара и смерти на утесе – я начал ее подозревать, строил догадки, но не был ни в чем уверен. Не полностью. Я люблю ее, пойми, и это самое ужасное. Даже после того, что случилось, даже несмотря на то, что я ее ненавижу, она моя сестра. Я помню, какой она была раньше, и мечтаю, чтобы она, прежняя, вернулась. Просто однажды она сломалась. Пайпер не совсем здорова.

– Думаю, это из-за Ледяных Шарлотт, – заметила я.

Камерон застонал:

– Снова эти куклы! Почему вы все так одержимы этим старьем?

– Подумай как следует. Когда Пайпер стала меняться? И что насчет Ребекки? Когда она начала себя плохо вести? Готова поспорить, это случилось после того, как они нашли кукол и подняли их из подвала. Так?

Камерон задумался, потом пожал плечами.

– Полагаю, примерно в то время.

Я рассказала ему все, что Пэт Джонс поведала мне о куклах, а также о том, как они шептались за стеной моей комнаты и царапали стекло шкафа, и еще о тех, что таинственным образом оказались на пляже.

– Я знаю, это звучит невероятно. А еще многое объясняет. Вокруг этих кукол слишком много смертей и несчастных случаев. Это не может быть простым совпадением. И я их слышала. Слышала своими ушами, как они говорили.

– Не знаю, – покачал головой Камерон. – Не знаю, что и думать. Но если ты права, что нам делать?

Разговор оборвался. На дороге показалась синяя мигалка – приехали полицейские. Через минуту они уже стучали в ворота.

Камерон посмотрел мне в глаза:

– Они приехали за мной. Если решат, что я виноват в том, что…

Он осекся, и я похолодела от страха, представив остальное. Бретт подал официальную жалобу о том, что Камерон набросился на него с хлыстом. Бесценный рояль Камерона был разбит, и полицейские знали: кузен винил во всем Бретта. А потом, несколько дней спустя, Бретта ослепили на пляже в паре метров от дома Камерона. Кузена могли посадить, и очень надолго.

Внезапно Камерон взял меня за руку и сказал:

– Пожалуйста, не уезжай. Прости, я знаю, я не имею права просить тебя остаться, но, пожалуйста, не уезжай. Не оставляй Лилиаз одну. Пайпер всегда знала, что я ее подозреваю. Думаю, поэтому она вела себя осторожнее, сдерживалась. И поэтому не пожалела сил, чтобы убрать меня с дороги. Наверное, она спланировала все много месяцев назад, когда начала встречаться с Бреттом. Если бы я не следил за ней, одному богу известно, что бы случилось. От отца помощи ждать не стоит. Я пытался рассказать ему, какая Пайпер на самом деле, но он не слушает. Не думаю, что он сможет посмотреть правде в глаза. Ему не перенести нового потрясения после смерти Ребекки и маминого нервного срыва. Это не твоя проблема, и я не должен просить тебя, но, пожалуйста, пообещай, что не оставишь Лилиаз здесь одну.

Он сжал мою руку. Я заглянула в его голубые глаза и поняла, что могу дать только один ответ:

– Обещаю.

– У нее найдется план и для тебя, – предупредил Камерон. – Я не знаю какой, но она что-нибудь придумает. Будь осторожна.

Я кивнула. Ворота распахнулись – Пайпер впустила полицейских.

– Вы что, не слышали, как они стучали? – спросила она, вытерла мокрые глаза и продолжила: – О, Камерон, они пришли арестовать тебя.

Глава 17

Он пальцы милой сжал,

О боже, камня холодней!

Поднял с лица вуаль

В звезд стылом серебре.

Полицейские сказали, что не арестуют Камерона, а просто заберут его в полицейский участок – но для нас это означало примерно одно и то же. Когда дядя Джеймс узнал о происходящем, он решил сразу же встретиться с адвокатом, но следствию нужны были свидетельские показания, поэтому ему пришлось посадить нас с Пайпер и Лилиаз в машину и отвезти в полицию.

Нас развели по разным комнатам и начали допрос. Казалось, это тянулось целую вечность. Два полицейских снова и снова спрашивали меня об одном и том же. Они хотели знать, когда мы пришли на пляж, когда легли спать и что случилось после того, как Бретт начал кричать. Неожиданно один из них задал мне вопрос, которого я боялась:

– Был ли Камерон Крейг прошлой ночью на пляже?

Я пыталась выдумать ответ. Не могла же я сказать, что он преследовал призрак мертвой сестры. Но, если не открыть им настоящей причины его полночного появления, они решат: он пришел напасть на Бретта. Ему не оправдаться, если они узнают о его ночном походе на пляж.

Я и представить себе не могла, что когда-нибудь так поступлю, – я солгала полицейским.

– Нет, его там не было.

Офицер положил ручку и обменялся взглядом с коллегой.

– Ты в этом уверена? – уточнил он, снова посмотрев на меня. – Ты не видела Камерона Крейга на пляже прошлой ночью или этим утром?

Его голос звучал мягко, но я знала: он мне не верит.

– Ничего страшного, если ты его видела, – заметил другой. – Пока ты говоришь правду, тебе ничего не грозит.

– Я его не видела. Проснулась за пару минут до того, как Бретт начал кричать, и никого у палатки не заметила. Если это сделал Камерон, ему надо было поторопиться. Я не видела, чтобы он бежал по пляжу к утесу. Мы бы его заметили. Все выбежали из палатки, едва раздались крики. Он не мог скрыться так быстро. Его там действительно не было.

– Возможно, он спрятался на пляже и вернулся домой, когда паника улеглась?

Я покачала головой:

– Тропинка на утес всего одна. Кто-то из нас заметил бы его.

– Что случилось, когда Бретт вышел из палатки?

– Мы все тоже вышли. Пайпер бросилась к нему и отвела руки от его лица.

– Тогда ты и увидела, что у него в глазах иголки?

– Да.

– Наверное, это по-настоящему шокировало тебя.

– Да.

– То есть, выбежав из палаток, вы все смотрели на Бретта?

– Да. Он кричал. Сначала мы не поняли, что с ним.

– В таком случае, – сказал полицейский, – ты не можешь быть абсолютно уверена, что Камерона там не было. Ты могла не заметить, как он поднимался на утес, потому что смотрела в другую сторону.

– Все было не так.

– Ты думаешь, что все было не так, – подал голос другой полицейский. – Но ты не знаешь наверняка. Правда? Нельзя знать, сбежал ли кто-то с места преступления, если ты не смотрела на тропинку, ведущую с пляжа.

– Да, не смотрела, – ответила я, ненавидя себя за это признание. – Но я…

– Хорошо, Софи, ты ответила на наши вопросы. Спасибо.

Это была ужасная беседа. Они пытались меня запутать, сделать все, чтобы я обвинила Камерона. Когда все закончилось, нам не разрешили с ним увидеться, так что дядя Джеймс отвез меня, Лилиаз и Пайпер домой. Он собирался найти адвоката, который бы специализировался на подобных делах, на материке и поспешил на паром из Армадейла, чтобы с ним встретиться.

– Надеюсь, я вернусь к ужину, – проговорил он. – Если ветер не усилится. Я позвоню, когда сяду на паром. О, Софи, со всей этой неразберихой я забыл тебе сказать: утром звонила твоя мама. Они решили прервать путешествие. Завтра вернутся в страну и заберут тебя.

– Заберут? – изумилась я. – Но почему? Что случилось?

Дядя Джеймс, казалось, нервничал:

– Думаю, они захотели быть с тобой в это непростое время. Вы всё обсудите, когда они приедут. Мне пора, иначе я опоздаю на паром. Если вам что-нибудь понадобится, просто позвоните.

Он уехал, оставив нас втроем у ворот.

Пайпер нарушила тишину.

– Что ж, – произнесла она фальшиво-беззаботным тоном, – кто голоден? Давайте я сделаю пару сэндвичей, раз уж мы пропустили ланч.

Она отвернулась – отпереть ворота, и мы с Лилиаз обменялись мрачными взглядами. К моему удивлению, Лилиаз взяла меня за руку, когда мы пошли по дорожке к дому.

Стоило нам переступить порог, и Темный Том пронзительно завопил:

– Рядом смерть, на сердце мрак, у меня в глазу игла!

Я почувствовала, как вздрогнула Лилиаз. Почему эта мерзкая птица не может болтать о чем-нибудь другом?

– Сэндвичи с сыром или с тунцом? – спросила Пайпер.

– Я не хочу есть, – тихо ответила Лилиаз.

– Я тоже, – присоединилась я.

– Тогда сделаю с тунцом. – Пайпер словно не слышала нас.

Она пошла на кухню. Переглянувшись, мы с Лилиаз поднялись наверх. Кузина все еще держала меня за руку и, когда мы оказались в коридоре, повела меня в свою комнату. Как только дверь за нами закрылась, она сказала:

– Пайпер написала тебе письмо. Тайное.

– Зачем? – не поняла я. – Она всегда может поговорить со мной, ей не нужно писать мне писем.

Лилиаз пожала плечами:

– Не знаю. Ребекка сказала, что я должна тебя предупредить. Она говорит, тебе обязательно надо его прочитать.

– Где оно?

– В комнате Пайпер.

– Где именно?

– Не знаю. Хочешь, я посторожу у двери, пока ты его ищешь? Но сначала мне надо тебе кое-что сказать.

Она посмотрела мне в глаза. Лилиаз всегда казалась серьезной, но сейчас выглядела так, словно кто-то умер.

– Все хорошо, – подбодрила ее я. – Что бы там ни было, ты можешь мне рассказать.

– Это… о рояле Камерона. – Ее нижняя губа задрожала.

– Не переживай, я уже знаю, кто его разбил.

Ее глаза стали огромными:

– Правда?

– Да, Пайпер призналась вчера ночью.

Лилиаз помрачнела:

– Пайпер не делала этого. Просто сказала, чтобы всех удивить. Пайпер любит шокировать. Это одна из ее любимых забав.

Я нахмурилась:

– Если не Пайпер, то кто?

– Я. – Лилиаз вздохнула и сжала кулачки. – Это сделала я.

Ее глаза заблестели от слез.

– Мне так жаль, – прошептала она. – Ужасно, ужасно жаль. Я знаю, что поступила плохо. Куклы сказали мне, чтобы я спустилась вниз и разбила его ночью, когда все уснут, а я ответила: нет, я не причиню вреда моему брату. Он любит меня так же сильно, как я – его. Он говорит, мне не нужно меняться, если я сама этого не хочу.

Слезы покатились по ее щекам. Она дрожала всем телом.

– Камерон мне дороже всех на свете, – продолжила Лилиаз. – И он говорит то же самое обо мне. Я бы никогда не причинила ему боль. Никогда. Никогда. Никогда. Если кто-то должен грустить, уж лучше я, а не он. Но в ту ночь я ничего не могла с собой поделать. Не могла остановиться. Они шептали и шептали мне в уши, пока все в моей голове не перепуталось. Я разбила рояль, хотя обещала себе, что не стану этого делать. Когда Камерон узнает об этом, он возненавидит меня, и я больше не буду его самым дорогим человеком.

– Думаю, он всегда будет тебя любить. – Я подошла поближе и присела возле нее на колени. – И не сможет тебя возненавидеть.

Я обняла кузину. Она обвила мою шею руками и прижалась ко мне.

– Мы объясним Камерону, что случилось, – утешала я ее. – Ты все это время знала: во всем виноваты Ледяные Шарлотты, и, я полагаю, Камерон тоже начинает в это верить.

– Из-за них Пайпер делает иногда такие ужасные вещи? – спросила Лилиаз, уткнувшись мне в плечо. – Куклы заставляют ее?

– Не знаю. Но мы это скоро выясним. И да, если ты последишь за ней, пока я буду в ее комнате, то здорово мне поможешь.

– Хорошо, – согласилась Лилиаз и вытерла глаза рукавом.

– Тогда пойдем. – Я сжала ее руку. – Посмотрим, сможем ли мы найти письмо, о котором говорит Ребекка.

Лилиаз осталась у лестницы, а я вошла в комнату Пайпер и огляделась, не зная, с чего начать.

Увидела стол, подошла к нему и стала выдвигать ящики. В первых двух лежала косметика и разные лосьоны, а последний оказался закрыт. Не найдя ключа, я быстро осмотрела всю комнату, но не заметила ничего необычного.

Времени было мало – Пайпер вот-вот должна была подняться сюда. Я решила рискнуть и открыла ящик линейкой, найденной среди ее вещей. Она узнает, что я рылась в ее комнате, но осторожничать было некогда.

Я выдвинула ящик, понятия не имея, что там увижу. Внутри лежал блокнот, и я сначала подумала, это дневник, но когда доставала его, оттуда выпал листок. Я подхватила его и с удивлением узнала собственный почерк. Это было письмо, которое Пайпер диктовала мне пару дней назад – ее подруге Салли. Я нахмурилась, гадая, почему она его не отправила, а затем открыла блокнот.

Удивительно, но на первом листе была копия письма к Салли, и на этот раз почерк принадлежал Пайпер. Я перевернула еще несколько страниц, и кровь застыла у меня в жилах. Пайпер неоднократно переписывала это письмо, и с каждым разом ее почерк все больше походил на мой, словно она пыталась его подделать. Наконец он стал точно таким же. Я не понимала, зачем ей все это, пока не пролистала несколько следующих страниц и не нашла еще одно письмо – в самом конце блокнота.

Именно о нем говорила Лилиаз, вот только Пайпер написала его не мне. Она написала его от моего имени. Мои собственный почерк бежал по странице, хотя я никогда не видела этого письма.

Я прочитала его и почувствовала, что мне не хватает воздуха. Опустившись на край постели Пайпер, я прижала ладонь ко рту.

Это была предсмертная записка.

От моего имени.

Глава 18

С любимой на руках влетел

Чарльз в освещенный зал —

Шарлотта не дышала. Смерть

Закрыла ей глаза.

«Я больше так не могу. Я виновата в смерти Джея и не хочу жить в мире, где его нет. Пожалуйста, скажите моим родителям, что я их люблю… и что мне жаль.

Софи.

Какое-то время я просто сидела, уставившись на записку в моей руке, читала и перечитывала ее, не веря своим глазам.

«У нее найдется план и для тебя», – сказал Камерон, но я никогда не думала, что Пайпер захочет моей смерти. Я вспомнила о школьницах и погибшей учительнице и задумалась, способны ли Ледяные Шарлотты заставить одного человека убить другого. Я знала: Лилиаз всем сердцем любила Камерона и никогда бы намеренно не причинила ему боль, – и все же она уничтожила самую ценную для него вещь.

Внезапно я поняла, что делать. Надо было вынести кукол из дома – всех до единой.

Но сначала я разорвала предсмертную записку, закинула клочки в карман, вытащила мобильник и попыталась позвонить маме. Ее телефон был выключен, и я решила, что она в самолете. Позвонила домой. Трубку, конечно, никто не возьмет, но я захотела оставить им сообщение. Если здесь что-то случится, они будут знать – это не самоубийство, я никогда бы так не поступила ни с ними, ни с собой.

Но, к моему удивлению, механический голос сообщил мне, что автоответчик заполнен. Я нахмурилась. Как мы могли получить столько сообщений в такой короткий срок? Набрала пароль, чтобы прослушать их, и, едва зазвучало первое сообщение, поняла: моя жизнь в настоящей опасности.

На автоответчике был мой голос. Первое сообщение оказалось отправлено в ночь моего приезда, и я с ужасом слушала, как рыдаю и говорю, что отправиться на Скай было ошибкой и теперь я чувствую себя еще более грустной и одинокой, чем прежде. Сообщения шли одно за другим и становились все страшнее. Я рассказывала родителям о том, что никогда еще не была так несчастна и просто хочу прекратить эту боль.

Да, я уже слышала, как Пайпер имитировала мой голос. Поразилась я другому. Она оставила первое сообщение всего через несколько часов после того, как я приехала к ним. Это было самым страшным. Она все спланировала с самого начала. Хотела навредить мне с момента знакомства. Мы никогда не были подругами.

Я не могла унять дрожь в руках. Поверили бы мои родители в то, что я убила себя? Конечно, они знали: я не такой человек. Но оставалось ли им иное, услышь они мой голос на автоответчике? Все эти сообщения?

У меня был единственный шанс – вынести кукол из дома и надеяться, что это остановит Пайпер.

– Сэндвичи готовы! – позвала кузина снизу.

Я схватила ее блокнот. Затем заметила сумку у двери. Дернула молнию и заглянула внутрь. На меня глядели сломанные куклы, их фарфоровая поверхность была заляпана черным песком. Я забрала сумку в свою комнату. Лилиаз застыла на пороге, тревожно глядя, как я достаю чемодан и сваливаю внутрь Ледяных Шарлотт.

– Что ты делаешь? – спросила она.

– Избавляюсь от кукол. – Я попыталась придать голосу уверенности, которой мне недоставало. – Можешь постоять на страже еще пару минут, пока я заберу остальных из комнаты Ребекки?

Глаза Лилиаз снова сделались огромными, но она просто кивнула и вернулась на лестницу.

Я взяла чемодан, вошла в спальню Ребекки и приблизилась к шкафу с куклами. Мерзкие маленькие твари рядами лежали на полках. Их поджатые губы и мрачные лица, казалось, выражали неодобрение, и я абсолютно точно узнала ту, которая меня укусила, – она лежала в самом низу.

Стоя перед шкафом, я вспомнила, что он заперт. Бросилась к музыкальной шкатулке и вытащила ключ, захлопнув крышку прежде, чем отзвучала пара нот жуткой баллады.

Отперев шкаф, я без церемоний побросала Ледяных Шарлотт в чемодан. Некоторые из них треснули или разбились при падении, но мне было плевать.

– Что это вы там делаете? – крикнула Пайпер. Казалось, она стояла у подножия лестницы.

– Уже идем! – отозвалась Лилиаз.

– Пошевеливайся, – шептала я себе.

Ладони вспотели. Я спешно собирала остатки кукол. Нижнюю полку занимали конечности – отбитые ножки и ручки – и головки. Будь это простые куклы, я бы оставила их на месте, но этим я не доверяла. Ножки могли бегать сами по себе, ручки – держать иголку, а головки – произносить ядовитые речи. Так что я смахнула их в чемодан, а затем схватила музыкальную шкатулку и бросила ее туда же.

– Я же сказала, мы уже идем, – донесся с лестницы голос Лилиаз, и я поняла, что она предупреждала меня: Пайпер была совсем рядом.

Схватив чемодан, я выбежала из комнаты как раз, когда Пайпер почти поднялась на второй этаж. Она подняла голову и посмотрела на нас:

– Я начала думать, что с вами что-то случилось. – Увидев мой чемодан, она добавила: – Куда-то идешь, Софи?

– Я просто подумала: пора начинать собираться, – объяснила я. – Раз уж мои родители приезжают завтра.

– Ах да, – улыбнулась Пайпер, демонстрируя идеально белые зубы. – Тогда у нас мало времени. Какая жалость! Что ж, пойдемте, сэндвичи сами себя не съедят.

– Я только занесу его в комнату, – сказала я, указывая на чемодан.

Я оставила его в комнате, защелкнула замок, сунула ключ в карман и отправилась на ланч. Пайпер разложила сэндвичи на три тарелки – это удивило меня, ведь раньше она всегда оставляла их на большом блюде, чтобы каждый брал, какой захочет.

Когда Лилиаз потянулась к тарелке, Пайпер оттолкнула ее руку и рявкнула:

– Не эту!

Лилиаз испуганно отшатнулась, и Пайпер, улыбнувшись, проговорила уже мягче:

– Я порезала твои треугольничками, как ты любишь. Вот.

Она подала сестре тарелку, затем подняла ту, которую хотела взять Лилиаз, и протянула мне:

– А это тебе, Софи.

Чувствуя тошноту, я взяла блюдо. Почему она хотела, чтобы я ела именно эти сэндвичи? Может, она в них что-то добавила? Так просто было бы смешать мышьяк или еще какой-нибудь яд с тунцом. Учитывая предсмертную записку и сообщения на автоответчике, все бы решили: я о отравилась умышленно. Отныне я решила больше не есть сэндвичи или любую другую пищу, приготовленную Пайпер.

Я села за стол и поинтересовалась:

– Есть какие-нибудь новости о Бретте?

Обычно Пайпер ела аккуратно и понемногу, и я удивилась, когда она буквально запихала в рот сэндвич, проглотила его не жуя и ответила:

– Недавно я звонила его маме. Она сказала, хирурги прооперировали его, пытаясь спасти зрение.

– Получилось? – спросила я, когда она не стала продолжать.

– Нет. – Пайпер схватила еще один сэндвич и пожирала его взглядом. Затем откусила огромный ломоть, манерно вытерла салфеткой уголок рта и добавила: – Они удалили ему оба глаза. Не правда ли, это печально? – Она обвела нас сияющим взглядом.

– Это просто ужасно, – сказала я.

– Он сейчас ноет, конечно, – продолжила кузина. – Его мать дико переживает. Слышала бы ты, как она ревела в трубку. Думала, она никогда не заткнется. Наверняка то, что Камерон сядет в тюрьму, немного ее утешит.

Лилиаз стукнула ладонью по столу.

– Камерон не сядет в тюрьму! – воскликнула она, глядя прямо на Пайпер.

– Ой, Лилиаз, не будь наивной. Его непременно посадят. И очень надолго. Когда он выйдет, ты станешь совсем большой. Если выйдет, конечно. Говорят, в тюрьме бывают несчастные случаи.

– Ты такая врунья, – пробормотала Лилиаз, опустив голову.

– Ты не голодна, Софи? – обратилась ко мне Пайпер, проигнорировав слова сестры. – Ты даже не притронулась к сэндвичам.

– Кажется, у меня нет аппетита, – отодвинула я тарелку.

– Тебе обязательно нужно что-нибудь съесть, – заметила Пайпер. – Ты не ела с ночи на пляже.

– Я не могу. Особенно после того, что ты рассказала о Бретте.

– Ух ты, тот поцелуй, похоже, не прошел для тебя даром.

– Мне было бы жаль любого, кому вырезали глаза! – огрызнулась я. – Даже если мне он не нравится.

– Как скажешь, – с ухмылкой бросила Пайпер. – Если ты не будешь сэндвичи, я отдам их Ракушечке, ладно?

Старая кошка только что вошла в комнату и теперь, мурча, терлась об мои ноги. Когда Пайпер протянула ей сэндвич, Ракушечка охотно к ней похромала.

– Нет, не надо! – вскрикнула я, выбила сэндвич из руки Пайпер и подхватила его прежде, чем он упал на пол. – Там… там могут быть кости. – На секунду я забыла о фобии Лилиаз.

– Кости? – Кузина побелела и отодвинула тарелку.

– Ты права, – согласилась Пайпер, странно на меня посмотрев. – Это может быть опасно.

На один долгий миг наши взгляды встретились.

– Что ж, – сказала наконец Пайпер, – раз мы все внезапно утратили аппетит, нужно убрать со стола.

– Я, пожалуй, пойду к себе и дочитаю книгу, – произнесла я.

– Ладно, – откликнулась Пайпер. – Увидимся позже.

Мы с Лилиаз поднялись наверх. Когда мы остались одни, я сказала:

– Лилиаз, можешь кое-что для меня сделать? Я собираюсь избавиться от Ледяных Шарлотт и хочу, чтобы ты ушла в свою комнату, заперла дверь и оставалась там, пока я не вернусь. Не открывай никому. Даже Пайпер.

Лилиаз медленно кивнула.

– Когда ты вернешься, как я узнаю, что это действительно ты? – спросила она. – Пайпер крадет у людей голоса.

– Ты права. Нам нужен пароль. Придумай что-нибудь.

– Лакрица, – сразу же нашлась она. – Это моя любимая сладость.

– Хорошо. Когда я вернусь, то скажу: лакрица. Ты узнаешь, что это я, и откроешь мне дверь.

Я смотрела, как Лилиаз уходит к себе, и дождалась щелчка ее замка. Забрала из комнаты чемодан и поспешила по лестнице, надеясь, что не встречу Пайпер.

Темный Том следил за мной с насеста, как будто знал, что я задумала. Он вздернул голову и проговорил:

– Ледяная Шарлотта? Жуткий холод. Жуткий холод.

Я не остановилась, чтобы заткнуть его. Просто открыла дверь и бросилась через сад к воротам.

Глава 19

Он опустился рядом с ней

И горько зарыдал:

– Моей невесты, всех милей,

Вам больше не видать.

Выйдя за ворота, я побежала по тропинке на утес. Чемодан, полный сломанных кукол, ударялся о мои ноги. Я слышала, как звенели хрупкие фарфоровые тела, и надеялась, что они разбились на тысячу частей.

Когда я сошла с тропинки и приблизилась к краю утеса, куклы заговорили:

– Пожалуйста, не причиняй нам боль…

– Пожалуйста, Софи…

– Выпусти нас…

– Мы будем вести себя хорошо, обещаем…

– Не бросай нас в воду…

– Софи, мы просто хотим быть твоими подругами…

– Твоими подругами…

– Лучшими подругами…

– Пожалуйста, Софи, выпусти нас…

– Верни нас в дом…

– Мы никому не скажем…

– Никогда…

Это было так странно: я знала, что эти куклы – исчадия ада и нужно от них избавиться, но, когда они просили меня вернуть их в дом, вдруг захотела им уступить, даже отошла от края утеса. Но затем потрясла головой, избавляясь от этих жутких шепчущих голосов, которые пытались сбить меня с толку.

Я вернулась на утес и посмотрела на мрачные волны, бьющие в черные скалы. Прежде чем куклы смогли остановить меня, я подняла чемодан над головой и со всей силы бросила его вниз. Описав дугу в воздухе, он ударился о воду, расплескивая белую пену. Волны подхватили его и пару раз швырнули о скалы; затем вода проникла внутрь и увлекла его на дно, а я с радостью за этим наблюдала. Течения погребли бы его с обломками кораблей, скелетами и пальцами мертвеца – там Ледяные Шарлотты никому бы не навредили.

Еще пару минут я глядела, как волны бьются о скалы, но чемодан не всплыл, и я повернулась к тропинке, чтобы пойти домой.

Вдруг на вершине утеса я увидела маленький белый крест, который поставили в память о Ребекке. Рядом с ним стояла маленькая девочка в белой ночной рубашке. Она смотрела на море. Длинные темные волосы струились у нее за спиной. Это могла быть только Ребекка, но, когда я обратилась к ней, ветер унес мои слова, и она не обернулась – просто смотрела с утеса вдаль, опустив руки.

Я пошла к ней, но не успела сделать и нескольких шагов, как вокруг резко похолодало. Мороз окутал меня, грызущий, обжигающий, злой, пробирающий до костей, царапающий их, словно скальпель. Глаза слезились, дыхание застывало в воздухе.

– Ребекка, – снова позвала я.

Она не ответила, и я пошла по тропинке. Приблизившись, я снова ее позвала, и на этот раз девочка медленно обернулась. Ее кожа посинела и потрескалась, черные волосы заиндевели. На губах блестел лед, а под глазами чернели круги.

Мгновение мы просто смотрели друг на друга, а потом она медленно протянула мне руку. Ребекка не казалась опасной. Она была маленькой и очень одинокой. После того как она пыталась рассказать мне о сообщении, которое Джей оставил на моем телефоне, я уже не боялась ее, как раньше. Вместо того чтобы ее оттолкнуть, я шагнула навстречу и протянула ей руку.

Холодные пальцы сплелись с моими, как той ночью в кафе.

Мне почудилось, будто мое тело исчезает. Внезапно сгустилась ночь. Я оказалась в сознании Ребекки – в тот момент, когда она упала с утеса. Не Ребекки-призрака, но живой девочки – такой, какой она была восемь лет назад.

Я почувствовала отозвавшийся во всем теле удар, когда она приземлилась на каменный выступ несколькими футами ниже, услышала, как она всхлипнула от боли, – дыхание заклубилось во тьме стылым облачком – и ощутила, как по ее щекам потекли горячие слезы. Она начала плакать.

Затем с утеса донесся голос Пайпер. Она звала Ребекку. В следующую секунду ее рыжеватая голова, окруженная звездами, сиявшими в ночном небе, словно осколки стекла, показалась над краем утеса. Это была та самая Пайпер, которую я помнила, – из детства.

– Ребекка, ты в порядке? – крикнула она.

Ребекка осторожно поднялась на ноги, и это меня удивило.

– Думаю, да, – ответила она, кутаясь в шубку.

– Правда? – в голосе Пайпер звучала не тревога, а любопытство.

Все же было совсем не так. Ребекка сломала ногу, на ней не было шубки – только ночная рубашка. И она оказалась там совсем одна, без Пайпер.

– Я же говорила, надо подождать до завтра, чтобы забрать отсюда Шарлотту! – крикнула Ребекка.

Я поняла: в руке она держит Ледяную Шарлотту.

– Но ей так страшно и холодно здесь одной! – отозвалась Пайпер. – Она все еще плачет?

Ребекка подняла куклу к уху, и я впервые услышала тихие рыдания, заглушаемые рокотом океана.

– Все хорошо, Шарлотта, – прошептала Ребекка. – Не бойся. Скоро мы вернемся домой, в тепло. Обещаю.

– Ты можешь подняться?

– Не знаю. Тут высоко! – Ребекка посмотрела с уступа вниз. Под ней были обрыв и усыпанный камнями пляж. Ветер с моря вцепился ей в волосы, словно хотел ее столкнуть. Она прижалась к скале. – Может, лучше позвать маму?

– Тогда нас ждут неприятности! – закричала Пайпер. – Да не так уж и высоко тут, ты сможешь вылезти.

Ребекка вновь взглянула на черный пляж, разверзшийся под ней, словно пасть чудовища, и я почувствовала, как она сожалеет о том, что послушала сестру…

– Давай, Ребекка! – позвала Пайпер. – Это не опасно, что ты как маленькая!

Ребекка сунула Ледяную Шарлотту в карман шубки и положила обе руки на стену утеса – искала выступы, за которые могла бы ухватиться. От страха ее ноги дрожали, но, досчитав про себя до десяти, она все-таки полезла вверх. Ледяной камень резал ей пальцы, но Ребекка продолжала карабкаться. Несмотря на холод, разлитый в ночном воздухе, я чувствовала, как пот струился у нее по спине, когда она добралась до вершины. Ребекка задыхалась, руки ее дрожали от напряжения.

Слившись сознанием с ней и видя ту ночь ее глазами, я разделяла и ее чувства – и ощутила потрясение и тревогу, когда она, достигнув края утеса, не увидела там Пайпер. Ребекка думала, что сестра будет ждать ее и сразу придет на помощь, но та сидела неподалеку, омываемая лунным сиянием, и, напевая себе под нос, лепила снеговика. Она словно не понимала, что ее сестренка висела между жизнью и смертью, изо всех сил вцепившись в скалу.

– Пайпер! – всхлипнула Ребекка. – Помоги мне!

Пайпер встала и приблизилась к краю утеса, продолжая мурлыкать мелодию. Это была баллада, которую я знала слишком хорошо, – «Прекрасная Шарлотта».

Пайпер подошла к Ребекке, прекратила петь и ослепительно улыбнулась.

– Знаешь, если бы я захотела, я могла бы толкнуть тебя, и ты бы полетела вниз.

– Не смешно, – нахмурилась Ребекка. – Вытащи меня!

Все еще улыбаясь, Пайпер пожала плечами и схватила сестру за капюшон, но стоило ей потянуть, как один из рукавов стал соскальзывать с руки Ребекки.

– Нет! – воскликнула она. – Не тяни за шубу, ты ее снимешь.

Но Пайпер, казалось, удвоила усилия. Вскоре правая рука Ребекки выскользнула из рукава. Я почувствовала, как зашлось сердце у нее в груди. Ее пальцы царапали камень. Ребекка пыталась удержаться изо всех сил.

– Я сказала, хватит! – закричала она на сестру. – Так я опять упаду!

– Тогда просто отдай мне шубу, – ответила Пайпер. – Я не могу взять тебя за руку, рукав мешает.

Ребекка скинула другой рукав и протянула шубку Пайпер. Та схватила ее и бросила на землю.

– Теперь помоги, – попросила Ребекка.

Когда Пайпер ей не ответила, Ребекка подняла глаза и увидела, что сестра глядит на нее сверху вниз в лунном свете и странно улыбается.

– Пайпер… – начала она, но больше ничего сказать не успела – сестра отвела назад белый от снега ботинок и изо всех сил ударила ее по лицу.

Я почувствовала, как лопнула губа Ребекки и по ней потекла кровь. Один из ее ногтей оторвался, когда руки соскользнули с утеса, и она вновь рухнула на уступ. Казалось, что кости задрожали. В ту же секунду в голове мелькнуло воспоминание, совсем недавнее: она была в домике на дереве, охваченном огнем, и звала на помощь, недоумевая, почему Пайпер просто стоит в саду и смотрит на пожар, не вызывая на помощь маму с папой.

Ребекку больше не защищала шуба, и холод камня вонзился в ее тело, словно сотни ножей. Казалось, с нее хотят содрать кожу. Полный страха и боли всхлип вырвался из груди девочки, когда она с трудом села на уступе.

– Что ты делаешь? – закричала она, дыхание клубилось перед ней морозным облачком. Холод был нестерпимым. Легкие спирало от ледяного воздуха – с каждым вздохом все сильнее. Она не могла справиться с дрожью.

– Не реви ты! – откликнулась Пайпер.

– Беги за мамой! – крикнула Ребекка, не боясь больше, что об их прогулке узнают.

– Ну нет, тогда у меня будут проблемы!

– Но я замерзла!

– Не сомневаюсь!

И тут Ребекка заплакала. Никогда в жизни ей не было так холодно. Казалось, от стылого, налетавшего с моря ветра ее кожа вот-вот потрескается. Он все хлестал и хлестал ее.

– Пайпер, пожалуйста, – позвала она снова. – Пожалуйста, помоги мне!

– Не хочу! – в голосе сестры звучало веселье, словно происходившее было только игрой. Это напугало Ребекку сильнее всего.

– Но я ведь могу замерзнуть насмерть, как Ледяная Шарлотта.

– Надеюсь, что так. Мне больше не нужна сестра.

– Нет, – зарыдала Ребекка. – Нет, Пайпер, я не хочу умирать!

– Не так уж плохо быть мертвой, – прошептала с утеса Ледяная Шарлотта – Ребекка услышала ее голос за плеском волн. Возможно, слова куклы раздались прямо у нее в голове. – Умирать даже приятно.

Но Ребекка не верила ей. Она помнила, как страшно было в домике на дереве, пока Камерон ее не вытащил. Пытаясь дышать, она глотала дым, от которого ее горло сжималось, а сердце колотилось так, что, казалось, взорвется у нее в груди. Ребекка не хотела умирать.

Она вытерла слезы и дотянулась до уступа трясущимися руками. Из раны на пальце – там, где оторвался ноготь, – бежала кровь, но она не чувствовала боли из-за холода. Ребекку трясло, и она боялась, что не удержится на скале, но подтянулась, вцепившись в первую выемку.

– Не смей лезть наверх! – завизжала Пайпер, увидев, что задумала сестра. – Нет! Нет! Не смей! Спускайся!

Ребекка не обращала на нее внимания. Она стиснула зубы, содрогаясь от порывов ледяного ветра, который обжигал ей кожу и тянул за рубашку, словно пытаясь сбросить ее со скалы. Нашаривая трещины в камне, она медленно поднималась.

В следующий миг Ребекка закричала – снежок с хрустом ударил ей в голову и развалился. Снег запорошил волосы, забился за ворот, потек по спине струйками холодной воды, быстрыми, как ледяные пальцы.

– Пайпер, прекрати!

Ребекка попыталась сосредоточиться, но Пайпер продолжала бросать снежки. Затем она отыскала под снегом камни и стала швыряться ими. Один из них угодил ей в лоб. Кровь потекла по ресницам. Ребекка сорвалась и снова рухнула на уступ.

На этот раз она упала на правую ногу, и я услышала хруст сломавшейся кости. Ребекка скорчилась в снегу, не в силах вздохнуть от боли, а потом закричала, и ночь разлетелась на сотню осколков.

– Пайпер, моя нога! – кричала она сквозь слезы. – Я сломала ногу!

– Я никогда еще не была на похоронах, – ответила Пайпер. – Интересно, на что это похоже? Все ли будут рыдать? Как думаешь, мамочка купит мне новое платье?

Ребекка прижалась к стене утеса, как можно дальше от края. Она умоляла Пайпер, пока не охрипла, но все было напрасно. Пайпер хихикала, словно все происходящее – какая-то игра.

– Это все… Л-ледяные Шарлоты? – спросила Ребекка, стуча зубами, с трудом размыкая замерзшие губы. Она вспомнила все мерзкие, жуткие вещи, которые куклы заставляли ее делать. – Это они сказали т-тебе так со мной поступить?

– Нет, ничего они мне не говорили! – заявила Пайпер. В ее голосе звучала обида, словно ее заслугу приписали куклам. – Это я им сказала! Я сама придумала оставить здесь одну из кукол, и я сама решила поджечь домик на дереве.

Я почувствовала, как замерло сердце Ребекки, когда она услышала ответ. В воздухе разлилась тишина – впервые с тех пор, как Ребекка сорвалась с утеса. Затем Пайпер воскликнула:

– Мне надоела эта игра. Я замерзла. Иду спать. Можешь оставить Шарлотту себе.

Она швырнула Ледяную Шарлотту с утеса, и та разлетелась у ног Ребекки на множество фарфоровых осколков.

Вот и все. Пайпер ушла. Ребекка осталась на уступе. Ее руки и ноги налились свинцом, и каждый вздох ножом резал грудь, но она сумела поднять фарфоровую головку – единственное, что осталось от Ледяной Шарлотты. Эти куклы заставляли ее делать ужасные вещи, но я чувствовала, как сильно Ребекка их любила. Они были волшебными и говорили, что хотели быть ее лучшими подругами.

– Ш-ш-ш, – прошептала ей головка Шарлотты. – Умереть не страшно. Ты сможешь играть с нами вечность и еще один день.

Ребекка хотела разжать пальцы, но они застыли, и малейшее движение причиняло боль. Она боялась, что, если попытается встать, упадет – и осталась на месте. В голове был туман, и Ребекка не могла понять, сидит ли здесь несколько минут или же часов. Казалось, она целую вечность смотрит на черневший в лунном свете песок и слушает голос куклы, напевавшей «Прекрасную Шарлотту» в тихой, мертвенной тьме.

Внезапно сердце Ребекки забилось медленно, неровно, и каждый удар отзывался в груди болью. Затем холод исчез, и она начала согреваться. Приятное тепло наполнило все ее тело, словно солнечный свет, – оно убаюкивало, убеждало положить голову на снег, уснуть и спать, пока кто-нибудь не придет на помощь.

А затем с утеса донесся голос Пайпер. Сестра обращалась к ней, говорила, что ужасно виновата, что любит ее и привела помощь. Ребекка слышала, как Камерон звал ее по имени. Слышала голоса мамы и папы. Они пришли за ней. В душе Ребекки разгорелась искра надежды. Она подняла глаза и увидела родителей, брата и сестру, стоявших на краю утеса и улыбавшихся ей. Ребекка попыталась заговорить, но из горла вырвался только слабый хрип.

А потом она моргнула, и они пропали. На утесе не было никого. Никто не пришел ее спасти. Никто даже не знал, что она здесь. Только Пайпер. Нет, сестра ни о чем не жалела – она лежала дома, в кровати, под теплым одеялом, крепко спала и не собиралась возвращаться.

Слеза медленно скатилась по щеке Ребекки. Ее глаза закрылись, а голову она опустила на снег. Медленно выдохнула. Ее сердце отсчитало еще несколько слабых ударов… и замерло.

Глава 20

Он мертвую в объятьях сжал,

Целуя бледный лоб,

И вспомнил тихие слова:

«А мне уже тепло».

Возвращаясь к реальности, я судорожно глотала воздух, ощущая, как бешено колотится сердце. От того, чему я стала свидетелем, мороз пробирал до костей. Ребекка исчезла с утеса, но я понимала: именно этого она и хотела – чтобы кто-то узнал правду о ее смерти. Это не был несчастный случай. Ее убила родная сестра.

Внезапно я вспомнила о Лилиаз и поняла: надо спешить домой. Повернувшись, я увидела на тропинке Пайпер – всего в нескольких метрах от меня. Она что-то прятала за спиной и улыбнулась, заметив мой взгляд.

– Привет, Софи, – сказала она. – Ты же еще не уезжаешь?

– Нет… я просто… хотела прогуляться.

– Я увидела, что твой чемодан исчез, и подумала: наверное, ты решила вернуться в Англию не попрощавшись. Ох, Софи, боюсь, у нас возникла проблема – ты видела то, что не предназначалось для твоих глаз.

– Не понимаю, о чем ты. – Я тщетно пыталась совладать с собой.

– Перестань. Мы обе знаем, это не так, – голос Пайпер внезапно сделался мягче. – Ты же понимаешь, было бы гораздо лучше – для тебя и для остальных, – если бы ты никогда не нашла то письмо. Теперь все запуталось. Потеряло свою красоту и гармоничность.

– Что ты прячешь за спиной? – спросила я.

– Ах… это? Я отперла кухонный шкаф. – Пайпер медленно показала мне огромный мясницкий нож, блестящий и острый. Она снова улыбнулась. – Ледяные Шарлотты хотят поиграть в убийство ножом.

– Пайпер…

– На старт, внимание, марш!

Она прыгнула на меня как кошка, но я развернулась и бросилась прочь. Моей первой мыслью было попытаться просто сбежать – по утесу или через фермерские земли – но Пайпер меня догоняла. Она могла в любую секунду вонзить мне в спину нож. Я слышала, как у нее из-под ног – совсем близко – летели камешки, и уже практически чувствовала, как лезвие касается моей кожи. Поэтому я кинулась к единственному знакомому и безопасному месту неподалеку – к уступу Ребекки. Слава белому кресту – я точно знала, где он.

Когда я спрыгнула, на один ужасный миг мне показалось, что я промахнулась и вот-вот разобьюсь, но этого не случилось. Я приземлилась на ноги и тут же упала на колени и ладони – на самый край выступа. Мобильник выпал из кармана. Я видела, как он мелькнул в воздухе и разбился о камни внизу. На раненых ладонях выступила кровь. Колени ныли. Одно долгое мгновение, не в силах вздохнуть, я смотрела на черный песок, который видела перед собой Ребекка, когда замерзала насмерть. Затем я отшатнулась от края скалы и прижалась спиной к утесу.

– Ох, только не это! – долетел до меня голос Пайпер. – Неужели и в тебя придется бросать камни?

– Ты больная! – выкрикнула я.

– Неужели? – рассмеялась она. – Это не я цепляюсь за утес. Вообще, ты выбрала странное время для альпинизма. Неужели не видишь, что надвигается буря?

– Что с тобой? – Я глядела на нее снизу вверх, гадая, как могла не заметить раньше этот странный блеск у нее в глазах. Что-то в ее лице изменилось, словно прекрасная маска слетела, обнажив гниль. – Как ты могла убить родную сестру?

Пайпер чуть наклонила голову:

– Это Камерон тебя просветил?

– Нет. Ребекка. Она показала мне, что случилось.

Пайпер уставилась на меня:

– Ты правда в это веришь? Действительно думаешь, что видела Ребекку? Ты такая же чокнутая, как Лилиаз.

– Я видела ее. И говорила с ней дома с помощью доски уиджа. Ребекка вернулась сюда со мной.

Пайпер просто улыбнулась и покачала головой:

– И какой у тебя план? Будешь сидеть здесь целую вечность?

– Только до возвращения твоего отца.

– Сегодня он не приедет. Разве ты не слышала? Из-за того, что нас так долго допрашивали в полицейском участке, он не успел встретиться с адвокатом на материке. Ему пришлось остаться на ночь. Они увидятся только завтра утром. Папа звонил мне час назад. И даже если бы он хотел вернуться, не смог бы. Надвигается буря. Мост закрыт, паромы отменили. Сегодня ни уехать с острова, ни приехать на него невозможно.

– Ну и ладно. Сейчас не зима, – сказала я. – Я здесь всю ночь проведу, если нужно.

– Ты, может, и проведешь, – сладко пропела Пайпер. – А вот Лилиаз дома совсем одна.

– И как ты выкрутишься, если с ней что-то случится? – поинтересовалась я. – Ты все продумала: и предсмертную записку написала, и сообщения для родителей на автоответчике оставила. Но разве люди не начнут что-то подозревать, если и другая твоя сестра погибнет при загадочных обстоятельствах?

– Никаких загадок не будет. – Пайпер продолжала улыбаться. – Лилиаз боится костей, помнишь? Ты, наверное, заметила ее шрам? В прошлом она уже пыталась порезать себя. Все, что нужно сделать, – дать ей нож, и она покончит с собой. Она боится собственного скелета и будет только рада наконец его вырезать его. У меня вышло бы и в первый раз, не сунься Камерон в это дело. Он вечно все портит. Вот почему его надо было убрать с дороги. Он распугал всех моих друзей, кроме Ледяных Шарлотт. Только им всегда нравилась я, а не Ребекка. Она так ныла, когда они просили ее поиграть. А сделав гадость, вечно попадалась и ревела, что во всем виноваты куклы. Я никогда так не поступала, я была верна Ледяным Шарлоттам, и они стали моими самыми близкими подругами.

– Увы, их больше нет. Ты их никогда не увидишь.

– О чем ты говоришь?

– Я собрала их в чемодан и сбросила его с утеса.

Пару мгновений Пайпер в упор смотрела на меня.

– Ты лжешь.

– Нет. Они утонули. Все до одной. Я не забыла даже руки, ноги и головы. Теперь они на дне морском.

Она покачала головой:

– Ты это выдумала. Просто хочешь меня напугать. – Она посмотрела на дом и снова перевела взгляд на меня. – Пытаешься меня спровадить, чтобы выбраться наверх и сбежать.

– Кукол больше нет. Эти маленькие злобные твари отравляли дом. Готова поспорить, именно поэтому их и замуровали в подвале много лет назад. Теперь они исчезли, и ты не должна больше делать ужасные вещи, о которых они тебе нашептывали.

Я говорила и понимала, что это не сработает. Рука Пайпер касалась горла – я уничтожила не всех кукол. У нее оставалось ожерелье. Пусть там всего несколько отбитых ладошек и головка, она все еще могла шептать гнусные слова и вкладывать ужасные мысли ей в голову.

Пайпер сжала рукоятку ножа так сильно, что ее костяшки побелели. Когда она посмотрела на меня, в ее глазах плескалось безумие.

– Я любила играть с Ледяными Шарлоттами! – прошипела она. – Я не Ребекка и не Лилиаз, я играю и не плачу потом, а спрашиваю, когда можно будет поиграть снова. Если ты действительно что-то с ними сделала, я… – Пайпер замолчала, задохнувшись от гнева. – Если это правда, – вновь начала она, – ты совершила самую большую ошибку в своей жалкой жизни.

С этими словами она отвернулась и отошла от края утеса, пропав из виду. Я не знала, отступила она просто на несколько шагов, дожидаясь меня, или действительно ушла домой – проведать кукол.

Я пару раз позвала ее, но если кузина затаилась, то и не стала бы отвечать. Я вспомнила, что сказала Лилиаз запереть дверь и сидеть в комнате, пока я не вернусь. Камерона не было, и она ждала меня в доме совсем одна. Я обещала не бросать ее. Я понимала: навредить Лилиаз и правда нетрудно – если сестра даст ей нож, она с радостью порежет себя.

Я начала искать на скале выступы и трещины, как делала Ребекка. Мне было легче, чем ей. Я старше, и сейчас не стояла зимняя ночь, но из-за ветра все равно делалось жутко. Он завывал вокруг, цеплялся за мою одежду и волосы, изо всех сил стараясь сбросить меня с утеса.

Добравшись до вершины, я замерла. Если Пайпер еще была там, она бы бросилась на меня, едва мои руки показались над краем утеса. Она могла ударить меня ножом: одним взмахом отсечь пальцы или вонзить лезвие прямо в макушку.

Я сглотнула, на миг представив, как кровь пропитывает мои волосы, затем подняла руку и ухватилась за край утеса.

В ту же секунду ее накрыла чужая ладонь. Я закричала и едва не разжала пальцы – но надо мной склонилась не Пайпер.

Это был Камерон.

Мгновение мы просто смотрели друг на друга, онемев от шока. Затем кузен крепче взял меня за запястье и проговорил:

– Ты что, собираешься висеть здесь весь день?

С его помощью я забралась на утес и на нетвердых ногах отошла от края.

– Что ты здесь делаешь? – дрожащим голосом спросила я. – Я думала…

– Полицейские не могли держать меня в участке больше шести часов, – ответил Камерон. Он казался очень усталым: круги у него под глазами были такими глубокими, что напоминали синяки. – Они не смогли решить, виновен я или нет. Придется вернуться туда завтра утром на очередной допрос. Я приехал на автобусе, но, когда был уже у дверей дома, мне… мне показалось, я вновь услышал Ребекку. Она звала на помощь. Увидев твою руку над краем утеса, я… на секунду я подумал… Какого черта ты здесь делаешь?

– Нет времени объяснять, – сказала я. – Нужно вернуться в дом. Пайпер гонялась за мной с ножом.

– С ножом? – Лицо Камерона посерело.

– Она была с Ребеккой той ночью. Ребекка показала мне все. Пайпер была здесь и позволила ей умереть. Я бросила Ледяных Шарлотт в море, думала, что, если они не будут влиять на Пайпер, она станет нормальной, но, судя по всему, она нездорова с рождения. Думаю, ей нравится делать ужасные вещи. Камерон, она так разозлилась, когда я сказала, что избавилась от них. А Лилиаз теперь с ней в доме.

– Идем. – Камерон уже повернулся к тропинке. – Надо спешить.

Мы бежали изо всех сил, и, когда достигли ворот, запертых Пайпер, у меня закололо в боку. До заката оставалось еще несколько часов, но тучи закрывали небо и длинные тени стелились по земле. Дом, возвышавшийся перед нами, выглядел пустым и безжизненным. Ленты тумана обвивали колокольню.

В саду царила полная тишина. Мы подошли к дому, и я увидела, что все его окна занавешены. Окна второго этажа закрывали шторы, внизу, скорее всего, висели простыни.

Камерон обернулся.

– Возможно, тебе лучше остаться снаружи. Если Пайпер действительно спятила…

– Я иду с тобой, – оборвала его я. Ни за какие коврижки я не осталась бы здесь стоять и гадать, что происходит в доме.

К моему удивлению, Камерон протянул мне руку, и его пальцы, теплые и сильные, сплелись с моими.

– Держись рядом.

Он стиснул мою руку, и я ответила ему тем же. Мы повернулись к дому и бок о бок поднялись по ступенькам крыльца к парадной двери, боясь того, что можем обнаружить внутри.

Глава 21

Шарлотта вновь в санях – жених

Домой ее повез,

Отец и мать встречали их.

О, сколько было слез!

Дом казался безмолвным и заброшенным снаружи, и я думала, внутри тоже будет тихо, но шепот обрушился на нас волнами, стоило только шагнуть за порог.

– Давайте сыграем в убийство ножом…

– Да, да…

– Ах, до чего забавно!

– Закрой глаза и досчитай до десяти.

– Кто умрет первым?

– Не жульничать, не подглядывать.

– Рядом смерть, на сердце мрак…

– У тебя в глазу игла!

Я узнала эти жуткие тонкие голоса, едва их услышала, и мое сердце упало. Это были Ледяные Шарлотты. Я уничтожила-таки не всех. Некоторые остались в доме.

Видя, как напрягся Камерон, я поняла, что он тоже их слышал. Он повернулся ко мне – его лицо белело в сумраке, глаза расширились от изумления.

– Это Ледяные Шарлотты, – прошептала я. – Наверное, есть другие, о которых я не знала.

– Кажется, они замурованы в стенах, – ответил кузен.

– Как те, что были в подвале?

Камерон кивнул, и мы оба взглянули на обои в прихожей. Вероятно, куклы скрывались под штукатуркой, погребенные в самом основании дома.

– Чем это пахнет? – спросила я, сморщив нос от внезапно налетевшей вони.

– Бензином.

– Откуда он?

– Я не знаю.

Нигде не было ни следа Лилиаз или Пайпер. Лестница, упав с которой много лет назад, учительница сломала себе шею, вырисовывалась перед нами, скрываясь во тьме второго этажа.

Занавески не давали слабому свету снаружи пробиться – казалось, была середина ночи.

Словно соблюдая безмолвное соглашение, мы с Камероном старались не шуметь, не включали свет, но направились прямиком к лестнице и, крадучись, стали подниматься по ней. Мы надеялись, что Пайпер не услышит нас. Шепот преследовал нас и здесь, и я поняла, что весь дом населен Ледяными Шарлоттами.

В глубине души я надеялась, что Лилиаз сидела, запершись, в своей комнате, но эта надежда исчезла, едва я увидела ее дверь. Она была распахнута – похоже, Пайпер взломала замок ножом. От чувства вины меня замутило. Я велела Лилиаз запереться, а потом оставила ее дома одну. Что бы с ней ни случилось, виновата была я.

Камерон вошел в комнату Лилиаз и включил свет.

Пара стульев стояла у двери, словно она пыталась не пустить Пайпер, но комната была пуста.

Камерон развернулся на каблуках и бросился на лестничную площадку. Выражение его лица было таким пугающим, что я едва не отшатнулась. Он сделал глубокий вдох и закричал во все горло:

– Лилиаз! Где ты?

Вокруг нас хихикали и перешептывались скрытые от глаз Ледяные Шарлотты:

– Где же Лилиаз?

– Кто-нибудь видел Лилиаз?

– Может, она в гробу?

– Может, она в могиле?

– Может, она порублена на куски?

– Ха! Порублена на куски!

Камерон и я спешно обыскали спальни, не заботясь больше о том, насколько сильно шумим, но Лилиаз или Пайпер нигде не было. В комнате Ребекки царил настоящий хаос. Наверное, увидев пустой шкаф, Пайпер пришла в ярость. В комнате не осталось ни одной целой вещи. Похоже, она слепо махала ножом, круша все, что попадалось под руку, – разбитыми оказались даже шкаф и окно.

– Спятила, – еле слышно пробормотал Камерон. – Она совершенно спятила.

В обоях были огромные прорези – там, где Пайпер вела лезвием вдоль стен.

Мы вернулись на лестничную площадку, и теперь, когда горел свет, я заметила то, чего не видела раньше: каплю крови на первой ступеньке. Ткнув Камерона локтем, я указала на нее. Мы бросились вниз по лестнице, с каждым шагом замечая новые пятна. Они вели в старый актовый зал. Мы ворвались туда и увидели горящую лампу – прожектор над сценой, где раньше был рояль Камерона. Лилиаз стояла там, одна, прижимая к горлу нож. По щекам у нее текли слезы.

Камерон застыл на месте, едва увидел ее. Медленно он поднял ладони перед собой и произнес ласковым ровным голосом:

– Лилиаз, пожалуйста. Опусти нож.

– Злой скелет, – прошептала она. – Я чувствую, как его череп ухмыляется под моей кожей. Я не хочу, чтобы он там был. Я должна его вырезать.

– Никакого злого скелета нет, – увещевал ее Камерон. – В тебе нет никакого зла, Лилиаз.

– Есть. Должно быть. Иначе я бы никогда не разбила твой рояль, не важно, сколько раз куклы шептали бы мне об этом.

– Плевать мне на рояль! – воскликнул Камерон. – Ты слышишь? Мне и дела нет до чертова рояля! Опусти нож, и пойдем отсюда.

Лилиаз сухо всхлипнула, рука с ножом задрожала. Сейчас она могла сделать что угодно. Я боялась вздохнуть. Послушает ли она брата – или перережет себе горло у нас на глазах?

– Лилиаз, – говорил Камерон очень-очень тихо, – если ты когда-нибудь любила меня, хотя бы капельку, опусти нож. Немедленно.

Она глубоко вздохнула, и нож выпал из ее пальцев. Быстро, как молния, Лилиаз спрыгнула со сцены и бросилась к Камерону. Обхватила брата за талию и уткнулась лицом ему в живот.

– Умница, – сказал он, тоже обнимая ее. – Умница, Лилиаз!

Ледяным Шарлоттам это совсем не понравилось. Они зашипели в стенах, словно змеи:

– Мерзкий мальчишка!

– Гадкий мальчишка!

– Портит любую игру…

– Ненавистный…

– Терпеть его не могу…

– Убей его, Пайпер…

– Пожалуйста, пожалуйста…

– Порадуй нас…

– Вонзи нож ему в сердце…

– Нет, нет! Лучше в лицо!

– Вырежи ему глаза!

– Скорми их кошке!

– Лилиаз, – встревожилась я, – где Пайпер?

– Ушла, – ответила кузина. – Сказала, что пойдет на пляж – искать Шарлотт, которых ты бросила в море.

– Лучше осмотреть дом, – заметил Камерон, взглянув на меня. – Если ее и правда здесь нет, мы запрем дверь и не впустим ее.

Я почти не слышала его. Одно большое высокое окно осталось незанавешенным – наверное, у Пайпер кончились простыни, – и на мгновение мне показалось, что снаружи стоит Ребекка. Ее длинные черные волосы развевались, ладони прижались к стеклу. Она смотрела на нас.

Камерон уже шел к двери, Лилиаз цеплялась за его левую руку. Я еще раз взглянула в окно, но Ребекка исчезла, если вообще там была. Нахмурившись, я поспешила за ними.

Мы вышли из актового зала, и тут же все погрузилось во мрак. Кто-то выключил свет.

Я услышала крик Пайпер, когда она пронеслась мимо. На мгновение в луче света, проникшем в щель между простынями, сверкнуло лезвие, раздался удар, и кто-то застонал во тьме. Пару секунд я не понимала, что происходит. Шарила по стене в поисках выключателя, но никак не могла его отыскать. Затем Камерон схватил меня за руку. Я узнала его жесткую и обгоревшую кожу на ладони.

– Скорей, – прошептал он и потащил меня за собой.

Свободной рукой я коснулась перил и поняла, что мы подбежали к лестнице. Я слышала шаги Лилиаз – она, видимо, держала Камерона за другую руку. А Пайпер кричала у нас за спиной:

– Какого черта ты здесь делаешь, Камерон? Ты единственный, кто мог помешать этой девчонке изрезать себя! Тебя не должно быть здесь! Ты должен гнить в тюрьме!

Не обращая на нее внимания, мы поднимались по лестнице. Темнота скрывала нас, а шепот Ледяных Шарлотт заглушал шаги, но выхода не было – Пайпер все равно бы настигла нас. Мы добрались до лестничной площадки, и я подумала, что Камерон отведет нас в какую-нибудь спальню и попытается забаррикадироваться, но он двинулся прямо по коридору.

– Где мы спрячемся? – прошептала я, отчаянно жалея, что ничего не разглядеть в этой темноте.

– На крыше, – еле слышно ответил Камерон. Его голос звучал странно, и я поняла: что-то не так.

В конце коридора он резко остановился, и я в него врезалась. Задела рукой его футболку – она была липкой и мокрой.

– Камерон, это кровь?

Он не ответил, просто открыл дверь и втолкнул нас внутрь. Маленькая крутая лесенка, почти стремянка, вела к люку в стене. Заскрипели, отодвигаясь, засовы. Камерон тянул за крышку, и я тоже тащила изо всех сил. Она оказалась ужасно тяжелой, но наконец мы сумели ее открыть, и она с лязгом упала на пол. Я вздрогнула, уверенная, что Пайпер это услышала.

– На крышу! На крышу!

– Они лезут на крышу!

Ледяные Шарлотты шептались в коридоре позади нас, и мне захотелось разбить их фарфоровые головки, все до единой.

– Давай, Лилиаз, – сказал Камерон, проталкивая сестру в люк. Он был таким узким, что в него можно было пролезть только по одному.

Как только Лилиаз выбралась, Камерон подтолкнул к люку меня. Я вылезла на крышу и встала рядом с Лилиаз. Мы оказались на плоском участке черепицы у пустой колокольни. Далекий шум волн вторил биению моего сердца.

Камерон вылез из люка и с трудом поднялся на ноги. В слабом сумеречном свете я увидела то, что почувствовала внизу: бок его футболки пропитался кровью, темным ручьем струившейся по джинсам.

– О боже, ты ранен! – ахнула я.

Лилиаз всхлипывала рядом, обхватив меня за ногу.

– Я в порядке, – прошептал Камерон. – Просто помоги мне закрыть люк, пока Пайпер не догадалась, что мы здесь.

Я бросилась к нему. Мы схватились за крышку, пытаясь ее опустить, но в обратную сторону она шла еще хуже, и мгновение спустя я услышала, как под ногами Пайпер заскрипели ступени.

– Я прикончу тебя, Софи! Зря ты трогала эти куклы! Ты не сможешь вечно прятаться за спиной моего брата!

Взглянув в люк, я увидела, как Пайпер поднимается по лестнице. Она вздернула голову, чтобы посмотреть на нас, – в этом движении было что-то змеиное. Казалось, Пайпер перестала быть человеком. Она все еще держала нож, и я видела: лезвие запачкано кровью.

Мы изо всех сил пытались закрыть люк – Камерон даже застонал от напряжения – но времени не осталось. В следующую секунду в проеме показалась голова Пайпер.

Я выпустила крышку, подбежала к люку и пнула Пайпер в лицо прежде, чем она вылезла на крышу. Услышав крик и глухие удары, сопровождавшие ее падение с лестницы, я почувствовала дикую радость. Эта злобная, двуличная змея получила по заслугам.

В следующую секунду Камерон закрыл люк. Он поднялся, тяжело и прерывисто дыша. Левую руку он прижимал к дыре на футболке, но кровь струилась между пальцами и темными каплями падала на черепицу.

– Мы не сможем закрыть дверь с этой стороны, – сказал он. – Нам… нам надо…

Камерон шагнул вперед, но его ноги подогнулись, и он упал на колени.

Мы с Лилиаз бросились к нему и посадили спиной к стене. Когда я посмотрела на его рану, у меня закружилась голова – это была не царапина, а очень глубокий порез. Камерона трясло, его волосы намокли от пота. Я понимала, что он серьезно ранен, и он тоже это знал. Взглядом Камерон будто просил меня не пугать Лилиаз.

– Держи! – Я скинула с себя куртку. – Прижми ее к ране. Все… все не так плохо.

Мой голос дрогнул – слишком наглой была эта ложь – но Лилиаз, казалось, ничего не заметила. Она съежилась рядом с братом, держа его за руку. Камерон снова встретился со мной взглядом, и я поняла, что он благодарен.

– Надо завалить люк, – проговорил он. – Чтобы она до нас не добралась.

– Сидите здесь. Я справлюсь.

Я обшарила всю крышу, но так и не смогла найти ничего тяжелого.

– Ну, Пайпер вряд ли сможет открыть его в одиночку.

Мы все посмотрели на неподвижную крышку. Кузина пока и не пыталась ее открыть. Возможно, не желала получить по лицу еще раз.

– Даже если она это сделает, сначала ей придется высунуть голову, и я отправлю ее вниз, как сделао раньше. Здесь она нас не достанет. Нужно позвонить в полицию и немного подождать.

– У тебя есть мобильник? – спросил Камерон.

С упавшим сердцем я вспомнила, как он полетел со скалы и разбился о камни.

– Нет. Я потеряла его на утесе. А у тебя?

Камерон закрыл глаза и откинулся на стену. Мне было жутко от того, каким бледным он стал.

– Он разрядился в участке.

– Папа вернется утром, – сказала Лилиаз. – Мы можем переночевать здесь и дождаться его.

Камерон открыл глаза и посмотрел на меня. Мы оба знали – он не переживет ночь на крыше. Ему нужно было в больницу – чем быстрее, тем лучше. Оказаться бы там прямо сейчас…

– Нужно вернуться, – заявила я. – И выбраться из дома.

– Нет, – ответил Камерон, – это слишком опасно. Мы никуда не пойдем. У нее нож!

Я покачала головой. Мы с Лилиаз могли подождать до утра, Камерон – нет.

– Оставайтесь здесь. Я спущусь и вызову скорую с домашнего телефона. – Я отвернулась, чтобы уйти прежде, чем Камерон начнет со мной спорить, но он все же сумел подняться на ноги и даже встал между мной и люком.

– Я не дам тебе спуститься туда, – проговорил он, схватив меня за запястье.

– Ты не сможешь остановить меня, – отозвалась я. И, понизив голос так, чтобы не слышала Лилиаз, добавила: – Камерон, ты умрешь, если останешься здесь.

Он сильнее сжал мое запястье:

– Разве ты не понимаешь? Это моя вина. Я знал: с Пайпер что-то не так. Знал, что она могла быть причастна к смерти Ребекки. И ничего не сделал!

– А что ты мог сделать?

– Не знаю… да что-нибудь. Если ты спустишься, то умрешь. А так хотя бы вы с Лилиаз выживете.

– Я не собираюсь стоять здесь и смотреть, как ты приносишь себя в жертву, если ты об этом. – Я сбросила его руку. – Ни за что. Забудь об этом. Я не хочу делать тебе больно, Камерон, но я позову на помощь, и ты меня не остановишь.

– Что это за запах? – послышался вдруг голос Лилиаз.

– Какой запах? – спросил Камерон.

Но я тоже почувствовала его, и мы с Лилиаз одновременно ответили:

– Дым.

И тут я увидела, как он поднимался из окон – огромным черным облаком.

– О боже, – прошептал Камерон. – Она подожгла дом.

Глава 22

Они рыдали день за днем,

Безмолвно Чарльз скорбел,

Зачах от горя, и его

Похоронили с ней.

Пару секунд мы просто в ужасе смотрели друг на друга, не зная, что предпринять. Вариантов было мало: спрыгнуть с крыши, в надежде чудом не разбиться, или ждать здесь и погибнуть в огненном аду.

– Теперь вам не спастись, – долетел до нас голос Пайпер. В нем звучала такая радость, что я ее возненавидела. – Огонь идет к тебе, Камерон, и на сей раз ты не убежишь.

Выглянув из-за низкой кирпичной стены, ограждавшей крышу, я увидела стоявшую в саду кузину. У ее ног в клетке сидел Темный Том. Она улыбалась и в отсветах плясавшего в окнах пламени казалась прекрасным, безумным демоном.

Я вновь посмотрела на стоявшего у люка Камерона. Он зажимал рукой рану, его плечи поникли, глаза были закрыты. Он выглядел как проигравший. Как тот, кто долго боролся и наконец сдался. Меня охватила внезапная ярость – такой я еще никогда не испытывала.

– Мы не умрем на этой крыше! – крикнула я. – Надо вернуться в дом. Это наш единственный шанс.

Я подошла к люку и потянула за ручку изо всех сил. Спина заболела, но я сумела поднять крышку – волна дыма вырвалась из отверстия наружу. Я увидела, как отшатнулся Камерон, и подумала, что запах гари, должно быть, напомнил ему день, когда он спас Ребекку из домика на дереве и обжег руку.

Я вспомнила вечер моего прибытия, запах гари, появившийся в воздухе, и момент, когда Ребекка напала на меня внизу и я увидела всполохи несуществующего огня. Возможно, она знала, что это случится, предвидела и пыталась нас предупредить.

Говорят, духи могут предсказывать будущее… Разве не это сказал Джей той ночью в кафе?

– Почему все так быстро загорелось? – спросил Камерон.

– Занавески, – ответила Лилиаз. – И простыни на окнах. Пайпер принесла из гаража канистру бензина…

Я вспомнила запах, ударивший в нос, когда мы только вошли.

– Будет только хуже. Нужно идти… немедленно.

Камерон протянул Лилиаз руку:

– Давай. Пора спускаться.

Мы закашлялись, едва оказавшись внизу. Огонь бушевал в каждой комнате из-за облитых бензином штор, повешенных Пайпер на окна. Вероятно, это был ее запасной план. А вот Ледяным Шарлоттам он не понравился.

– Жарко, – скулили они в стенах. – Так жарко!

– Жжется…

– Прекрати это…

– Пайпер, пожалуйста…

– Разве ты ненавидишь их больше, чем любишь нас?

– Пожалуйста, Пайпер…

Мы возвращались к лестнице, но от дыма, змеей заползавшего в горло, еле дышали. Было невыносимо жарко. Густые облака пепла застилали глаза.

Почувствовав, что Камерон пошатнулся, я взяла его руку и положила себе на плечи. Он оперся на меня, и я ощутила, как его теплая кровь пропитывает и мою футболку. От тревоги меня замутило. Когда Камерон позвал Ребекку по имени, я подумала, он бредит, а потом увидела ее – в огне. Она стояла на верхней ступени лестницы. Ее губы посинели от холода, а в волосах блестел иней. Она манила нас за собой.

Мы бросились вперед, стараясь не обращать внимания на ревущее пламя, визг Ледяных Шарлотт и волны жара, накатывавшие из-за каждого угла. Куклы больше не умоляли – они разозлились. Я почти видела их ярость, прожигавшую стены. Они плевались всеми бранными словами, которые я знала, и некоторыми незнакомыми. Но одно они шипели снова и снова: предательница.

– Предала, предала…

– Не помогает нам…

– Никогда нас не любила…

– Никогда…

К тому времени как мы добрались до лестничной площадки, дым был таким густым, что я не видела ничего на расстоянии больше метра. Я практически тащила Камерона на себе. Спина болела, плечи ныли от усталости. Его голова билась о мою грудь. Мне было страшно: я не знала, в сознании ли он и жив ли вообще.

Я потеряла Ребекку из виду. Стена дыма, словно огромное чудовище, встала у нас на пути. Я не была уверена, где лестница, и боялась, что рухну с крутых ступенек и сломаю себе шею, как та учительница давным-давно.

«Мы сгорим заживо в этом доме», – горько подумала я.

Возможно, надо было все-таки остаться на крыше.

И вдруг холодные пальцы сплелись с моими, и я поняла: Ребекка рядом, хотя и не могла разглядеть ее из-за дыма. Схватив ее за руку, я пошла за ней, как слепая.

Она вела меня по дому, а я слушала слабое дыхание Камерона и утешалась тем, что он еще жив. Мы спустились вниз. Языки пламени тянулись к нам из комнат словно лихорадочные, жадные руки, но холодные пальцы, сомкнувшиеся с моими, не исчезали, и мы благополучно дошли до входной двери. Стоило нам оказаться на пороге, и Ребекка растворилась в дыму. Мы сошли по ступеням в сад. Я посмотрела на Камерона, и сердце замерло у меня в груди. Лилиаз больше не держала его за руку. Она осталась в доме. В какой-то момент мы потеряли ее в дыме и реве пожара.

– Где Лилиаз? – спросила я.

В отсветах пламени Камерон выглядел сбитым с толку, он с трудом посмотрел на меня.

– Лилиаз? – хрипло повторил он. – Разве… разве не она держала тебя за другую руку?

– Нет. Это Ребекка показывала дорогу.

– О боже! – Камерон хотел вернуться в дом, но едва держался на ногах, и мне не составило труда толкнуть его обратно в сад.

– Жди здесь. Я найду ее!

Я бросилась по ступенькам к двери. Едва оказавшись в прихожей, я увидела, что Лилиаз бежит ко мне с Ракушечкой на руках. Шерсть старой кошки была покрыта золой.

– Быстрей! – закричала я. Сквозь треск и шипение пламени я все еще различала, как ревели и визжали в стенах Ледяные Шарлотты, и у меня по спине побежали мурашки. Мы выскочили из горящего дома, глотая прохладный морской воздух.

Впрочем, ничего еще не кончилось.

Мы оказались там же, откуда начали. Пайпер была в саду, и она все еще держала нож.

Дальнейшее происходило словно в замедленной съемке.

Сначала я услышала Темного Тома, вопившего в клетке:

– Чудовищно! – Словно в мою первую ночь в доме. – Чудовищно! Чудовищно!

Я обернулась и увидела Камерона, пытавшегося вскарабкаться к нам по ступенькам. Пот бежал у него по лицу, оставляя дорожки на серой от пепла коже. Пайпер была у него за спиной. Она потянулась и схватила его за ворот футболки прежде, чем я смогла закричать. Дернув брата назад, она заставила его упасть в траву. Его голова со стуком ударилась о землю.

– Ты все испортил! – заорала Пайпер. В мерцании огня она больше не казалась прекрасной или хотя бы симпатичной. Она стала тем, кем всегда была, – полным злобы чудовищем. – Ненавижу тебя, Камерон! Всегда ненавидела!

Она подняла нож, и лезвие сверкнуло серебром в сполохах пламени. Камерон попытался приподняться на локте, выставив перед собой здоровую руку.

– Пайпер, – слабо проговорил он, – пожалуйста… не надо…

Я бросилась к ним. Казалось, я бежала вечность. Слышала, как кричу на Пайпер, но словно вязла в смоле. Я понимала, что не успею остановить ее. Ей нужно было только опустить нож.

Пайпер замахнулась, но вдруг ее голова откинулась назад, словно ее дернули за волосы. Я услышала, как она закричала. Нож выпал у нее из руки и ударился о землю. Она вцепилась обеими руками в свое горло. Кровь потекла у нее из-под пальцев, и я с ужасом поняла, что дело в ожерелье.

Я видела только затылок куклы – ее лицо было обращено к Пайпер, но мне стало ясно, что она впилась ей в горло. Кровь тонкой струйкой текла из-под ожерелья. Белые пальцы отколовшихся ладошек вонзились ей в шею, словно пытаясь ее задушить.

– Что?.. – прошипела она, вцепившись в ожерелье обеими руками.

– Спаси нас.

Голоса кукол донеслись из дома, заглушая рев пламени.

– Забудь о них…

– Помоги нам!

Все еще цепляясь за ожерелье, Пайпер посмотрела на дом, и, впервые с момента нашего знакомства, я увидела страх в ее глазах – настоящий, неприкрытый ужас.

– Я не могу! – закричала она. – Я не вытащу вас вовремя! Слишком поздно!

– Нет!

– Мы у двери…

– Ты достанешь нас…

– Ты сможешь…

– Ты уж постарайся…

Кукольная головка еще глубже вгрызлась ей в шею, кровь брызнула во все стороны. Издав булькающий звук, Пайпер вновь попыталась сорвать ожерелье, но оно слишком глубоко врезалось в кожу, и ее пальцы напрасно царапали горло.

– Ладно, – выдохнула она. – Ладно, я иду, иду!

Пошатываясь, Пайпер проковыляла мимо меня. Я не знала, как ей помочь и стоило ли вообще это делать, а в следующую секунду она уже поднялась по ступеням и скрылась в доме.

– Пайпер, – шептали куклы, – ты больше не хочешь с нами играть? Быть мертвой так весело.

Входная дверь захлопнулась у нее за спиной, и волна пламени вырвалась из окон, осыпав нас дождем горячих, сверкающих осколков.

– Горим! – заорал Темный Том, бешено хлопая крыльями в клетке. – Горим!

Мы с Лилиаз бросились к Камерону. Нож его не коснулся, но он неподвижно лежал в траве, закрыв глаза, и был белее снега.

Когда нас осветили огни, я не сразу поняла, откуда они взялись. От ужаса последних часов я словно бы разучилась думать и не осознавала, что вижу фары, пока дядя Джеймс не побежал к нам, распахнув ворота.

– Нет, нет, нет! – повторял он. – Только не снова, не снова!

– Камерон… Камерон ранен, – слова выходили нечетко, язык меня не слушался, голос звучал странно. – Нужна скорая.

– Уже едет, – сказал дядя Джеймс, опустившись в траву рядом с Камероном. – Я увидел дым с дороги… я знал… знал, что Пайпер снова что-то натворила. Понял это, как только услышал ее голос в телефонной трубке. И сел на последний паром прежде, чем переправу закрыли.

Дядя Джеймс посмотрел на меня и внезапно схватил за плечо:

– Софи, ты тоже ранена!

Я опустила глаза и увидела кровь на футболке и джинсах. Мои руки были в крови – я испачкала их, помогая Камерону выбраться из дома.

– Это не моя кровь, – покачала я головой, чувствуя себя странно – больной и отстраненной. Никогда раньше я не испытывала такого потрясения, даже когда погиб Джей.

– Лилиаз, ты в порядке? – спросил дядя Джеймс.

Она съежилась на траве и плакала, уткнувшись лицом в шерсть Ракушечки. Кивнула, но ответила с трудом:

– С Камероном беда. Пайпер… у нее был нож.

Дядя Джеймс застонал и снова посмотрел на сына, склонившись над ним. Вокруг было так много крови – она влажно чернела на одежде Камерона, на его коже, на траве.

– Надо было к нему прислушаться, – бормотал дядя Джеймс. – Господи, почему я его не слушал?

Мерцая синими маячками, прибыли машина пожарных и скорая, но лицо дяди Джеймса в отсветах пламени казалось серым. Он посмотрел на меня и хрипло произнес:

– Он не дышит.

Полгода спустя

Я шла по улице к кафе, где началась вся эта история с доской уиджа и Ребеккой. Пальто было застегнуто до подбородка, я натянула шерстяную шапочку на уши. Сегодня утром была метель, и снег грозил пойти снова. Ноги в зимних сапогах превратились в лед, несмотря на две пары носков.

Завернув за угол, я сразу его увидела. Он стоял у витрины кафе, в черном длинном пальто, с синим шарфом на шее. Когда я пошла ему навстречу, с неба полетели первые снежинки – они падали прямо на его черные волосы. Он оглядывался по сторонам, но не замечал меня, пока я не оказалась совсем рядом. Он широко улыбнулся, и от этой улыбки сердце подпрыгнуло у меня в груди.

Я опасалась возможной холодности между нами, ведь мы не виделись уже несколько месяцев, но он поспешил мне навстречу и крепко обнял. Ему пришлось наклониться ко мне, и я почувствовала мятный запах его шампуня.

Несколько секунд мы молчали. Мне не хотелось, чтобы наше объятие заканчивалось. Было так приятно чувствовать тепло его тела, здорового и сильного. Это отгоняло ужасные воспоминания о первых днях в больнице, когда врачи не знали, выживет ли он. Медики сумели реанимировать его на лужайке, но это было лишь начало долгого трудного пути. Теперь его рана наконец затянулась – на память остался только длинный уродливый шрам.

Он отступил на шаг и улыбнулся. Эта улыбка изменила его – глаза стали такими теплыми, словно передо мной стоял другой человек.

– Ну, – начал Камерон, – как ты?

– Не будем говорить обо мне, – ответила я, ткнув его локтем. – Не мучай меня, скажи, как прошло твое прослушивание?

– Меня приняли! С сентября буду учиться в музыкальном колледже в Лондоне.

– Здорово. О, Камерон, я так за тебя рада!

Снег валил все сильнее. Казалось, мы были в миллионе миль от острова Скай, прошлого лета и всего, что случилось.

– Пойдем, – сказал он, беря меня за руку. – Согреемся внутри.

Заказав горячий шоколад, мы сели за столик у окна.

– Как дела у Лилиаз? – спросила я.

– Отлично. Новый дом ей нравится, она даже подружилась с девочкой по соседству.

– Просто фантастика!

– Маме тоже лучше. Нам позволили ее пару раз навестить. С тех пор… с тех пор как Пайпер умерла, она быстро пошла на поправку. Доктора ею довольны.

– Я так рада, – потянулась я к Камерону и коснулась кончиками пальцев его руки.

Той ночью пожарные бросились в дом, пытаясь спасти Пайпер, но, когда нашли ее, было слишком поздно – она погибла.

– Ты рассказала все своим родителям? – поинтересовался Камерон.

– Потребовалось время, но они больше не считают меня склонной к самоубийству, если ты об этом. А как расследование? Дело Бретта?

– Закрыто. Оказалось, друзья Пайпер рассказали в полиции, что Бретт… ну… – Он виновато посмотрел на меня. – Что он поцеловал тебя той ночью на пляже.

Я покраснела:

– Это… не то, что ты думаешь, – начала я, но Камерон накрыл мою руку своей.

– Знаю, – сказал он. – Все в порядке. Не надо объяснять… я могу представить, что там случилось… Жалею только, меня там не было, чтобы… Ладно. Друзья Пайпер подумали, она могла ослепить Бретта из ревности. На иголках нашли ее ДНК. И поскольку она мертва… в общем, меня больше не подозревают. Отец рассказал им, как она подожгла дом, и теперь все говорят, что у нее было недиагностированное психическое расстройство.

– А куклы? – тихо спросила я. Мне не хотелось поднимать эту тему, даже от воспоминания о них у меня стыла кровь в жилах, но я должна была знать.

– Я вернулся к дому, – как и я, Камерон понизил голос. – Сразу же, как только вышел из больницы, пошел туда, но теперь это просто обгоревший остов. Ничего не осталось. Я прочесал руины, но не нашел ни одной Ледяной Шарлотты. Те, что остались, наверное, были уничтожены, когда рухнули стены.

– Неужели все действительно закончилось?

– Да. – Камерон откинулся в кресле и тревожно посмотрел на меня, вертя в руках меню. – Ты ведь навестишь меня? Когда я буду учиться в колледже? Лондон гораздо ближе, чем Скай. Или я могу приехать к тебе, то есть как тебе будет…

– Конечно навещу, – прервала я, беря его за руку. – И не один раз.

Камерон улыбнулся мне, и на секунду я почувствовала, что и Джей где-то рядом. Как будто он радовался за меня, говорил, что все будет хорошо. Его голос ясно прозвучал в моей голове: «Будь счастлива, Софи. Это все, чего я хочу…»

Наверное, Камерон тоже это почувствовал и сказал:

– Может, однажды мы вместе сходим на могилу Джея? Я знаю, что не был с ним знаком, но… не знаю… мне бы хотелось почтить его память.

– Обязательно сходим. Думаю, вы друг другу понравились бы.

Камерон снова улыбнулся:

– Я хочу есть. А ты?

– Умираю от голода.

Он снова взял меню:

– И что здесь самое вкусное?

Я улыбнулась:

– Всё.

Эпилог

Стоял морозный зимний день, когда маленькая девочка нашла чемодан, выброшенный волной на пляж. Он долго пробыл под водой, весь промок, его оплетали водоросли, а к крышке пристали морские желуди. Ржавый замок легко открылся, и, увидев, что внутри, девочка восторженно распахнула глаза. Схватив чемодан, она побежала по пляжу – к родителям, которые медленно шли позади нее.

– Они же все грязные и разбитые, Джудит, – сказала мама. – Неужели ты хочешь забрать их домой?

– Очень, очень хочу! Мама, они говорили со мной. Сказали, что станут моими подругами, лучшими подругами!

– Что ж, если так, думаю, ты можешь их взять. Хотя не пойму, зачем тебе такие странные, разбитые куколки, когда дома полно новых. И тебе придется придумать целую кучу имен.

– У них уже есть имя – одно на всех.

– Да? И какое?

– Шарлотта.

Примечания

1

Ледяные Шарлотты (англ. Frozen Charlotte) – куколки, которые были популярны в США с 1850 по 1920 гг. Название куколок пошло от народной американской баллады «Прекрасная Шарлотта», о которой будет сказано ниже. Куклы могли быть от 2 (и меньше) до 46 см в длину. – Здесь и далее примечания редактора.

2

Уиджа, или «говорящая доска» – доска для спиритических сеансов, на которую нанесены буквы алфавита, цифры и слова «да» и «нет». Была изобретена в XIX веке американцем Элайджей Бондом как домашняя игра и изначально с мистикой связана не была.

3

Жирянка – хищное комнатное растение.

4

«Fair Charlotte», или «Young Charlotte» (англ.) – американская народная баллада, основанная на стихотворении американского писателя Себа Смита «Труп идет на бал» («A Corpse Going To A Ball»), которая была опубликована в декабре 1843 года.

5

Эдвардианская эпоха – период правления великобританского и ирландского короля, императора Индии Эдуарда VII c 1901 по 1910 гг. Следует после викторианской. Считается благоприятным периодом в истории Соединенного Королевства.

Content

Алекс Белл
Ледяная Шарлотта

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Полгода спустя

Эпилог

Примечания