Евгения Никифорова

Изображая зло

Книга 1

Глава 1. Виктория Морреаф

— Я благодарен за визит, — произнёс отец Мартин. — Простите, что потревожил, но надежды возлагаю только на вас.

Священнослужитель распахнул железные узорчатые ворота, пропуская гостью на территорию монастыря. Каменное древнее сооружение с тяжёлыми колоколами в башнях приветствовало угрюмостью и простотой веры, всем видом показывая, что уже ничего не ждёт от живых. Виктория Морреаф в роскошном дорогом пальто выглядела неуместно возле переминавшегося с ноги на ногу старика, довольствовавшегося поношенной рясой. Послушники, завидев женщину, отворачивались, старательно пряча глаза. Но Виктория не обращала ни на кого внимания, кроме отца Мартина.

— Кто? — задала она первый вопрос.

— Лукас Монсо, двадцать три года, не женат, детей нет.

— Он назвал причины, почему выбрал Лукаса?

— Сказал, что Лукас хорошо его подкармливает.

— И больше ничего?

— Ещё его забавляют страдания жертвы.

— Сколько?

— Месяц.

Виктория подставила лицо сухому ветру.

— Лукас необычный человек?

— Архитектор.

— Значит, с долей воображения и логики.

— Прошу прощения?

— У меня пока нет вопросов. Я должна увидеть его.

Отец Мартин засеменил впереди гостьи, показывая путь в помещение, откуда вылетали крепкие ругательства. Старик отворил дверь и вошёл первым, после чего обернулся к женщине, намереваясь произнести заветные слова отпущения грехов перед ритуалом. Но та качнула головой, мол, не надо, и встала у облезлой стены. Незнакомый ей юноша был привязан к стулу в центре пустой комнаты. В неверном свете зажжённых свечей показалось его бледное лицо, которое искажали судороги. Чудовищные синяки под глазами, худоба и грязные всклокоченные волосы производили сильное впечатление. Вид Лукаса Монсо можно было бы счесть жалким, если бы не бегающий озорной взгляд — необычайно живой для человека, который провёл в заключении месяц. Пахло потом и мочой. Отец Мартин с крестом и раскрытой Библией в руках принялся громко читать молитвы. Похоже, присутствие гостьи прибавило старому священнослужителю уверенности.

— Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum[1].

— Morte sola Dei[2], — прошелестел тихий ответ.

— Adveniat regnum tuum. Fiat voluntas tua, sicut in caelo, et in terra[3].

— Voluntas data est homini[4].

— Panem nostrum quotidianum da nobis hodie, et dimitte nobis debita nostra, sicut et nos dimittimus debitoribus nostris[5].

— Nulla indulgentiae qui repulit Deus[6], — вторил одержимый.

— Et ne nos inducas in tentationem, sed libera nos a malo[7].

— Nulla libertas a propria umbra[8].

— Amen[9].

Одержимый оскалился, демонстрируя поломанные коричневато-жёлтые зубы. Алчный плотоядный взгляд нацелился на женщину.

— Tempus tuum exspirat[10].

— Мне нужно получить его имя, — шепнул отец Мартин и вытер со лба капли пота.

— Знаю, — несколько усталым тоном ответила Виктория.

— Конечно, она знает! — возликовал рычащий утробный голос. — Иначе бы не пришла!

— Он впервые заговорил на итальянском. До этого на латыни, ещё я слышал иврит и язык, очень похожий на сирийский, — добавил святой отец.

— Значит, знаком с арамейским письмом? Похоже, это дух из Ближнего Востока.

— Nulla nomen — nulla virtute[11].

Они переглянулись, услышав последнюю реплику одержимого.

— Что ж, я продолжу, — выдохнул отец Мартин.

— Вначале с ним поработаю я.

Виктория медленно приблизилась к жертве, после чего, неожиданно для священника, позволила себе присесть перед Лукасом. Одержимый шумно втянул воздух, не сводя с женщины цепкого взгляда.

На протяжении нескольких минут отец Мартин ощущал себя лишним в их неторопливой беседе. Он не понимал ни слова из того, о чём говорили эти двое. Инстинкт требовал предупредить Викторию о возможной опасности, однако, судя по мелькавшей улыбке, в помощи она не нуждалась.

Вскоре священнику начало казаться, что одержимый расслабился. Женщина вдруг поднялась, достала из внутреннего кармана пальто несколько фотографий, отобрала две и помахала перед лицом Лукаса. Отец Мартин успел разглядеть изображения девочек.

— Vivas[12], — дух вернулся к латыни.

— А эти? — Виктория предъявила фотографии мальчиков.

— Mortui[13].

Одержимый облизал треснувшие, обкусанные до крови губы.

— Я чую их сладкие души.

— Ясно, — сделав известный ей одной вывод, женщина убрала фотографии и обошла стул, пристально разглядывая с разных сторон тело Лукаса.

— Мне приступить к молитвам? — напомнил о себе священник.

— Обязательно, как только назову его имя.

Тот визгливо рассмеялся в ответ.

— Целый месяц сидишь на цепи, как щенок, — Виктория бесстрастно смотрела в безумные глаза. — Ну же, покажи чудо. Удиви меня.

Она склонилась над изуродованным юношей.

— Похоже, ты не в настроении. Жаль, я надеялась уйти под впечатлением.

Взгляд упал на исцарапанную синюю руку. Виктория, наконец, обнаружила то, что её интересовало. Большой палец Лукаса был обглодан едва ли не до кости.

— Vos mortem propinquus[14], — изрёк дух прежде, чем она успела отвернуться и сказать:

— Его имя Орниас.

Отец Мартин облегчённо вздохнул и перекрестился.

— Осталась самая лёгкая часть. Не буду вас беспокоить, — бросила Виктория напоследок и, не обращая внимания на крик поражённого демона, захлопнула за собой дверь.

Некоторое время ещё был слышан шум борьбы, но вскоре ритуал завершился, и монастырь впал в протяжную тягучую тишину. Священник из последних сил выкарабкался на воздух. Спотыкаясь на ступенях и придерживаясь за холодные стены, он кое-как дошёл до каменной скамьи, где его поджидала Виктория Морреаф. С мученическим стоном отец Мартин рухнул рядом.

— Не советую больше этим заниматься.

Гостья вытянула ноги и выгнулась, как старая кошка. Прикрыв глаза, подставила лицо сухому итальянскому ветру. Её движения были нарочито медленны и ленивы.

— Мой ученик пока не готов к испытаниям, — скромно ответил старик.

Из-под ресниц мелькнул проницательный взгляд.

— Бережёте его? — уголок рта дёрнулся в полуулыбке. — Не попробует, не узнает.

— На всё воля Господа, — прикрылся заученными словами священник, желая опустить неприятную тему. — А вы не изменились за пятьдесят лет. Кажется, тогда мы встретились впервые? Полвека назад?

— А не виделись сколько? Почти десять? Я начала думать, что вы забыли меня.

— Это невозможно.

Священник деловито поправил одну из тридцати трёх пуговиц на своей рясе.

— Как вам удалось вычислить имя? — спросил он с профессиональным интересом.

— Демон предпочитал общаться на арамейских языках. Логично предположить, что он родом из Ближнего Востока. Привлекают его души мужчин, а не женщин. И чем моложе, тем лучше. Большой палец на руке Лукаса чуть ли не съеден. Мне вспомнилась история о том, как царь Соломон подчинил злых духов и заставил их построить храм Божий. Иерусалим, Палестина, Ближний Восток…

— Имена всех покорённых духов перечислены в апокрифах, — кивнул отец Мартин.

— И первое имя — Орниас. Этот дух преследовал мальчика, верного раба Соломона. И доказательством тому был большой ссохшийся палец ребёнка, из которого демон высасывал жизнь.

— Хорошо, что я догадался позвать специалиста.

Он взволнованно протёр ладони.

— Я подумал… вам следует передать знания достойному человеку.

Виктория вынула пачку дешёвых сигарет, щёлкнула зажигалкой и закурила. Если бы отец Мартин увидел её впервые, непременно бы сделал замечание. Но опыт долгого знакомства подсказывал, что привычка этой женщины тянуться к сигаретам связана с потаёнными глубоко личными переживаниями, о которых вряд ли кому-нибудь доведётся узнать.

— Вы слышали, что сказал дух? — спросила она спустя минуту.

— О том, что вы скоро умрёте? — священник фыркнул. — Никто не солжёт лучше дьявола.

— И всё же это любопытно.

Виктория глубоко затянулась, пропуская смог через лёгкие.

— Если бы мне предложили выбирать себе смерть, я бы предпочла самопожертвование.

— Я нисколько не сомневаюсь в вашем стремлении защищать людей. Вы трижды спасли мне жизнь, а сегодня помогли бедному Лукасу, — отец Мартин еле-еле подавил желание схватить её за плечо. — На ваших глазах свершались великие подвиги и страшные катастрофы. Кто-то смотрит на вас с восхищением, и очень многие с озлобленностью. Но мне вы видитесь глубоко несчастным человеком. Человеком, наказанным за гордость. Время жестоко подшутило над вами. Однако никому не дано судить… Лишь тот, кто несёт крест, может сказать, насколько он тяжёл.

— Святой отец, — прошептала Виктория со снисходительной улыбкой. — Жалость безобидного старика последнее, в чём я нуждаюсь. Я не жертва жестокого бога и уж тем более не покровитель слабых и обездоленных. Я влачу существование, за которое люди готовы продать душу. Все мои родственники умерли ещё в четырнадцатом веке. И никто из знакомых не похвастается, что по-настоящему знает меня. Я одна могу сказать… Я игрок. Я развлекаюсь бесконечными играми в историю событий. Закладываю бомбу в одном столетии и поджидаю, как она взорвётся в следующем. Я давно оторвалась от общества, потеряла связь с сегодняшним днём. Почему? Я жду чего-то особенного, надеюсь увидеть то, что потрясёт до глубины души. И это что-то обязательно должно произойти завтра… Так я говорю себе. Но разочаровываюсь с каждым днём. Приходится мириться с повторяемостью событий, с закономерностью людских поступков. Кажется, это зовётся спиралью истории. Я судорожно ищу новое, не засиживаюсь на месте, утоляю страсть к приключениям. Рискую, не задумываясь о последствиях… Может, потому что заранее знаю исход? Сколько смертей поджидает человека за углом, но ни от одной я не пряталась! За семь столетий я успела пережить самые страшные мгновения. Я следую за смертью, словно за давним и единственным возлюбленным, но она без конца убегает от меня… как будто боится, что если меня коснётся, её покарает сам Бог.

Стальной взгляд женщины обратились к старику.

— Время позволило мне вдоволь изучить природу людей. Я ненавижу их… ненавижу за узость мышления, за примитивность, убогую ограниченность. И знаете, на фоне живых мёртвые кажутся лучше.

Виктория постучала дымящимся окурком по скамье, затушив его.

— Так вы считаете, люди злы? — спросил священник.

— Зло заложено в генотипе человека с начала сотворения мира.

— Но есть множество примеров, когда люди преодолевали свою тёмную сторону и шли на поистине великий акт самопожертвования!

— Этому есть только одна причина, — Виктория склонила голову, спрятав лицо за прядями тяжёлых смоляных волос. — Любовь.

Отец Мартин улыбнулся.

— Разгром городов, уничтожение культуры, массовая гибель людей… Война снится мне в кошмарах, святой отец. Тысячи раз я участвовала в этих кошмарах. Людей клеймили, как бракованный товар, сжигали. И эти сладострастные крики насильников, призывы к вожделению зла… Инквизиция, Холокост, джихад… Человечество негодует, откуда берутся чудовища, которым не ведомы уважение и сострадание. Лучшие умы ломают голову над этим вопросом и не подозревают, что чудовища живут и бодрствуют всюду, они не исчезали ни на день. Больше всего человек любит играть в Господа Бога, и нет искушения порочнее, чем власть над разумом. Если не можешь отличить правду от вымысла, до конца жизни будешь следовать приказам тех, кто создаёт изо лжи целый мир. В стадо людей сбивает вера, а выводит собственное мнение. Кукловод задумывает и ведёт войну, а гибнут в ней марионетки. И это безумие никогда не прекратится.

Виктория подняла взгляд на монастырскую пустошь.

— Святой отец, вам не кажется, что ветки деревьев похожи на руки грешников? Голые, чёрные, они тянутся вверх, к небесам. О чём они просят? Зима всё равно наступит. Им не избежать ни холода, ни войны. Но раз уж неотвратимо такое зло, то должна же смерть быть неизбежна и для меня?

— И вы думаете, наилучший исход вашей жизни — пожертвовать собой ради людей?

— Не ради людей. Ради любви. Из всего увиденного мной за семь веков существования любовь всегда была той единственной вещью, которой Бог не позволял мне владеть. И поверьте на слово, она достойна того, чтобы сам Бог за неё же и распял.

Виктория Морреаф поднялась со скамьи и плотнее запахнулась в пальто, спасаясь от осеннего ветра.

— Впрочем, я солгала вам, святой отец, — она усмехнулась в ответ на удивление священника. — Моя услуга бедному Лукасу была не такой уж и безвозмездной. Детей на тех фотографиях разыскивают в Англии, и теперь я со спокойной душой могу передать сведения детективу Кроули. Он всегда рад полезной информации. Даже если её предоставил демон.

— Знаете, что я вам скажу? — бросил отец Мартин. — Вечность — это чересчур много.

Прощанием послужил отрывистый хрипловатый смех.

Лишь когда гостья удалилась от стен монастыря, седые брови католика сдвинулись, испортив и без того старческое, испещрённое десятками морщин лицо. Из мрачных раздумий священнослужителя вывел подбежавший послушник.

— Эта женщина, с которой вы говорили… Кто она? — полюбопытствовал юноша.

— Одна из самых опасных людей на свете. Но бояться её не следует. Эту женщину зовут Виктория Морреаф. Она бессмертна.

* * *

Одно Виктория Морреаф не в силах была сказать: оставалась ли она человеком или же столетия жизни извратили её природу. Ведь существо, которое видели окружающие, не имело с ними ничего общего.

Для посетителей бара Виктория была лишь тенью: никто не обращал внимания на высокую фигуру в пальто. Она села за барную стойку и заказала кофе. На улице стоял дикий холод. Рим умирал под серым полотном осеннего неба, но в помещении, где играла музыка и пахло сигаретным дымом, обстановка казалась не столь мрачной. Виктория ненавидела позднюю осень.

Услужливый бармен принёс дымящийся напиток, которым она сразу обожгла горло. В противоположном углу бара капризничал ребёнок, за ближайшим столиком распивали пиво и смеялись двое мужчин, а справа помешивал коктейль темноволосый парень в кожаной чёрной куртке. Виктория одарила его равнодушным взглядом и отвернулась: как всегда, ничего примечательного, разве что перстень на его левой руке показался весьма интересным. Женщина сделала глоток кофе, затем чуть склонила голову, желая разглядеть печать. Окружённый дугой из мелких букв паук золотился и отливал блеском — владелец явно частенько начищал перстень, — хотя по виду вещь выглядела не новой. У Виктории глаз был намётан на антиквариат, и даже не будучи знакомой с юношей, взяла на себя смелость утверждать, что перстень не датируется нынешним столетием, он куда более древний. Оторвалась от созерцания украшения и внезапно столкнулась с неистовым взглядом.

Это были красивые глаза. Большие и выразительные. Необузданная сила скрывалась за тёмными озёрами — нечто звериное и прекрасное. Такие глаза могли принадлежать представителю лишь одного племени — цыганского. Смуглая кожа, резкие брови, влажные после глинтвейна губы… Без сомнения, привлекательный мальчик, которому вот-вот исполнилось двадцать или, по крайней мере, должно исполниться — старше не выглядел. На Викторию он смотрел вызывающе, со странным выражением, разгадать которое сразу не удалось.

— Заинтересовал? — мальчик кивнул в сторону перстня.

— Возможно.

— Хотите узнать, что обозначают письмена?

— Нет.

— Почему?

— Пусть это останется тайной. От того, известен ли мне смысл надписи или нет, не будет никакого проку.

— Неужели даже не любопытно?

— Немножко.

— Нравится терзать себя?

Виктория с удивлением воззрилась на мальчика.

— Простите, — улыбнулся он, намереваясь сгладить ситуацию. — Я нередко говорю, что думаю. Бывает, это обижает людей.

— Вы хотели сказать, отталкивает.

— Да, и это тоже.

Виктория равнодушно пожала плечами и сделала вид, что собеседник её не волнует. Кофе продолжал дымиться, а изгнанный двумя часами ранее демон визгливо смеялся.

— Не хотите зайти в гости? — внезапно спросил незнакомец.

Она обернулась, ожидая увидеть подкупающую улыбку, которая так раздражала в мужчинах, но встретила равнодушие. Он будто сам не знал, хотел этого или нет, просто предложил, чтобы прогнать скуку и скоротать свободное время в компании первой встречной, весьма обеспеченной, судя по бриллиантовым серьгам, женщиной. «И с чего он решил, что я соглашусь?» — думала Виктория с постепенно нарастающим раздражением; если за ближайшие часы ничего не случится, она с лёгким сердцем улетит в Марокко.

— Не хочу показаться назойливым, — продолжил юноша. — Я свободен до сегодняшнего вечера, и мне будет приятно, если вы согласитесь провести со мной время.

— Мы раньше встречались?

— Нет.

Виктория вздохнула и вернулась к своему кофе. За долгие столетия она привыкла к вниманию: похоть, признания в любви, глупое раболепие давно утомили. Неужели этот самоуверенный мальчик счёл себя лучше других?

— А ведь я узнал вас, — вновь заговорил он.

В ответ на последнее женщина тихо фыркнула: любой прохожий мог вспомнить известного на весь мир мецената фрау Морреаф. Виктория недоверчиво покосилась на парня.

— И кто же я, по-вашему?

— Создатель философского камня.

«Это что, шутка?»

— Я видел вас на фотографии столетней давности в архивах. Это лицо невозможно перепутать с другими. Ваши глаза, нос, скулы… Вы успешно скрываетесь в толпе. Но глупо надеяться стать невидимой для тех, кто прикоснулся к исторической тайне. Я не настаиваю на свидании: да и кто я такой, чтобы просить об этом? Но я буду рад, если вы согласитесь провести время с человеком, который угадал в сидящей рядом женщине Викторию Морреаф.

— Вы историк?

— В своём роде.

Самоуверенный мальчик цеплял. Вроде бы двадцать лет, молоко на губах не обсохло, а выглядел, словно прошёл через ад. В глазах горело знание, какое бывает у зрелого, повидавшего виды человека.

— Закажете что-нибудь ещё? — спросил бармен.

— Нет, — Виктория метнула вежливую улыбку сразу обоим. — Где вы живёте?

— На Корсо дель Ринашименто.

Юноша назвал дом и номер квартиры.

— Я зайду до вечера, — Виктория заплатила бармену и, не обмолвившись более ни словом, покинула бар.

Холод ударил в лицо и вызвал бурю эмоций, напомнив о приближении зимы. Женщина истосковалась по настоящему солнцу, палящему и опасному. Лишь под небом Марокко в искалеченной душе могла родиться жажда жить дальше. А поздняя осень олицетворяла медленную мучительную смерть. От этого хотелось бежать. Как и из ненавистного века обратно в родное средневековье — к пониманию безграничности мира, чувствам свободы и страха. Того, что она потеряла в одном из предыдущих столетий.

Спустя несколько часов современный Рим, находящийся на осколках величайшего древнего города, должен был остаться позади. Усталость сказывалась всё острее. Наверное, поэтому Викторию Морреаф начала терзать странная тяга к мальчику. в нём крылось что-то заманчивое. Иногда судьба подсылала ей тех немногих, кто запоминался на всю жизнь с первой же встречи.

Ровно в четыре она постучала в дверь квартиры на улице Корсо дель Ринашименто. Мальчик открыл. В его тёмных глазах вспыхнуло торжество.

Рубашка красиво облегала стройное молодое тело. Волосы были зачёсаны в аккуратный пробор, а не растрёпаны ветром, какими запомнились в баре. Заметив быстрый оценивающий взгляд, он слегка улыбнулся и отошёл в сторону, пропуская гостью за порог. Виктория медленно вошла, и на какие-то секунды обстановка поглотила её внимание: идеально застеленная кровать, предназначенная на одного, письменный стол, где всё лежало на своих местах, небольшой телевизор в углу комнаты… Это наводило на подозрения. Виктория всегда считала прилежных и старательных людей самыми страшными представителями общества: они пользовались безупречной репутацией, знали больше других и при этом оставались в тени.

— Осмотрелись? — спросил мальчик.

Виктория одарила его внимательным взглядом.

— Вы здесь давно?

— Около трёх месяцев.

Она позволила хозяину проявить вежливость. Пальто соскольнуло с плеч ему в руки.

— У меня, к сожалению, кофе нет, есть только чай. Могу открыть шампанское в честь знакомства.

— Не надо, у меня самолёт через три часа.

Он кивнул и отправился на кухню кипятить чайник. Виктория по обыкновению заглянула в ванную помыть руки и заметила отсутствие зеркала. Позже она поняла, что в квартире вообще нет зеркал.

— А я ведь до сих пор не знаю вашего имени, — произнесла она, занимая предложенный стул.

За небольшим окном открывался вид на соседний дом. С улицы доносились гудки проезжавших машин.

— Мелькарт Тессера, — ответил мальчик.

— Прямо как языческого бога.

— Правда? — он с деланным удивлением воззрился на неё.

— Вам это не было известно?

— Я не силён в мифологии.

— Не очень-то верится.

— Почему?

— Не знакомый с мифологией человек осведомлён о философском камне? Выглядит невероятно.

— Вас не проведёшь.

— Не старайтесь.

Из отверстия закипавшего чайника повалил дым. Хозяин разлил по бокалам свежую ароматную заварку, приятно пахнувшую персиком, и кипяток.

— Сахару? — предложил он.

— Я пью без сахара.

— Не любите сладкое?

— Не особо.

— А я люблю. Я страшный сладкоежка.

— Про вас не скажешь.

— Да, пожалуй.

— Сколько вам лет?

— Двадцать. А вам?

— В январе исполнится семьсот тридцать пять.

— Срок, — улыбнулся Мелькарт.

Виктория улыбнулась в ответ.

— Это сложно? — спросил он.

— Жить семьсот тридцать пять лет?

— Да.

— Первые сто — двести лет — чрезвычайно сложно. Затем воспринимаешь жизнь как игру, поднимаешь ставки всё выше, рискуешь и ждёшь результата. Единственное, что мучает — скука.

— Я вам завидую.

— А я вам.

— Почему? — в изумлении он изогнул бровь.

— Потому что вы смертный. Потому что вам есть, за что держаться, чем дорожить. Потому что те, кого любите, не успеют остаться пустыми воспоминаниями, словно перевёрнутая страница, даже если уйдут раньше.

— А если я никого не люблю?

— Это ложь.

— Опять не верите?

— А как же родители?

— Их нет.

— Братья, сёстры?

— Нет.

— Друзья?

— Всего лишь попутчики на промежутке времени.

— Девушка?

— Нет.

Виктория прищурилась.

— Вы не семьянин, — не вопрос, а утверждение. — И постоянно в разъездах.

— Да.

Склонила голову, изучая сидевшего напротив юношу, который с улыбкой помешивал чай.

— Вы одиночка. Не нуждаетесь в людях. Общество само к вам тянется. Потому что вы интересный. Красивый. Настойчивый. Сильный. Умеете завоёвывать внимание, умеете нравиться тем, кому хотите. И нравитесь просто так. Полагаю, есть даже люди, которые по вам с ума сходят.

— Как чётко вы описали меня.

— Простите, если была резка.

— Нет, мне понравилось.

— Я констатировала факты.

— Я понял, что это не комплименты. Вы быстро считываете и анализируете информацию.

— Опыт, — она пожала плечами.

— И талант, — добавил Мелькарт с нотками уважения.

Это был замаскированный комплимент?

— Почему не пьёте чай? — спросил он.

— Горячий.

— Можете ещё про меня что-нибудь рассказать?

— Могу, только зачем?

— Редко когда смотришь на себя чужими глазами.

Странный разговор. Виктория продолжила наблюдение. Что у Мелькарта было внутри? Буря эмоций? Штиль? Ни то, ни другое не замечалось в омутах обсидиановых глаз. Смертный с именем древнего забытого бога.

А потом они говорили ещё. Обсуждали политику, последние принятые законы, некоторых выдающихся личностей и достижения человечества. Спустя полтора часа Виктория поймала себя на мысли, что ей нравилось общаться с Мелькартом: его нелегко было подловить и он не относился к числу тех, от кого начинала болеть голова. Чай успел остыть, а они всё говорили, пока Виктория не бросила взгляд на часы.

— Мне пора, — она встала из-за стола, мальчик поднялся следом.

— Я благодарен за визит.

— Не стоит. Я всегда рада хорошему собеседнику.

Уже надевая пальто, она спросила:

— Так что же это за перстень?

— Не удержались? — Мелькарт победно усмехнулся.

— Мне всё равно, — решив не сдаваться, бросила Виктория на прощание и вышла. Дверь за ней закрылась.

Самоуверенный мальчишка. Ему удалось расположить к себе. Женщину мучило предчувствие, что она ещё свидится с Мелькартом: интуиция в подобных вопросах никогда её не подводила. Последние обронённые фразы были далеки от прощания, скорее, напоминали предложение новой встречи. Будто уже завтра пропустят по коктейлю. Ведь именно так происходит у обычных людей?

Мелькарт не относился к обычным людям.

За прошедшие столетия Виктория успела познать разных мужчин. Любовника она не искала. Любая новая игрушка, даже самая хорошая, довольно быстро надоедала бессмертной. Нет, Викторию томила жажда иных отношений.

И прежде всего — желание найти наследника.

Глава 2. Враг даёт о себе знать

Затерянные в песках города имели свою прелесть. Неторопливый размеренный образ жизни, присущий восточному народу, контрастировал спешке Запада; само нахождение в Марокко внушало покой, который порой необходим каждому. Дом на побережье Атлантического океана вот уже более тридцати лет служил пристанищем для фрау Морреаф. Время от времени она приезжала в любимый уголок, но затем сбегала, боясь увязнуть в мирном и тихом спокойствии, засасывавшем в наркотический сон с ароматом тёплого солёного ветра.

В аэропорту Рабата Виктория получила сообщение о приезде Неми Ларсен. Зачем мисс Ларсен искала встречи, догадаться было нетрудно. Но, вероятно, разговор не терпел отлагательств, если девушка решила ради этого в срочном порядке покинуть Англию.

Экономка Мэри обнаружила хозяйку на парковке. Высокая, худощавая, в глухом закрытом платье и с убранными на затылке волосами, сорокалетняя служанка представляла собою образец порядочности и скромности. Она не делала ничего, что могло бы подорвать доверие Виктории Морреаф, тщательно оберегала известные ей тайны и с точностью исполняла поручения. Её главным достоинством было умение держать рот на замке, которое так недоставало другим. А ещё она всегда всё понимала.

Понимала и нежные чувства мисс Ларсен к Виктории. Понимала порывы юной девушки, без конца делавшей попытки прикоснуться к личной жизни знаменитого мецената. Но фрау Морреаф не пускала её дальше, чем той хотелось. Похоже, умирающую от скуки Викторию забавляли неосторожные чувства мисс Ларсен, и женщина позволяла любить себя таким, несомненно извращённым, способом.

А всё началось несколько лет назад. Неугомонная дочь мультимиллионера не давала покоя никому, и однажды, устав от её выходок, на светском приёме изрядно подвыпивший мистер Ларсен заявил, что немедленно выдаст Неми замуж. Разумеется, встал вопрос о кандидате, и, не найдя ничего лучше, он сказал, что пусть это будет первый, кто войдёт в зал. Красная, как рак, Неми не знала, куда прятаться, как внезапно отворилась дверь. Общество напряжённо поджидало счастливчика, а им оказалась Виктория Морреаф. Женщина заметила глупые улыбки и странные взгляды, спросила, что происходит, а получив ответ, решила не разряжать достигнутый накал. Неми, успевшая облегчённо вздохнуть, с ужасом вдруг поняла, что женщина направляется к ней. Виктория подхватила горячую ладонь и прижала к своим губам.

— В таком случае я смею просить вашей руки, очаровательная мисс Ларсен, — произнесла Виктория низким голосом, поддерживая атмосферу волнующего интимного момента.

Момент и вправду был интимный. Аромат розового масла, пропитавшего кожу Морреаф, приятно оседал в лёгких, на тыльной стороне руки остался гореть поцелуй. Неми сглотнула. Сил говорить не нашлось. Виктория одарила её улыбкой, которую не увидел больше никто, — улыбкой, предлагавшей себя, нежной и чувственной, которая казалась иллюзией на фоне зала, ярко освещённого золотом и фальшью.

— Я украду невесту, — добавила Виктория, коварно обвила стан взволнованной Неми и повела к выходу. Окружающие со смехом наблюдали за представлением. Двери закрылись, герои исчезли, и люди благополучно обо всём забыли: вечер продолжался и сулил много замечательных моментов. Никому не довелось узнать, что Виктория Морреаф посадила новоиспечённую «невесту» в машину и увезла в неизвестном направлении. А вскоре после инцидента мир узнал в Неми Ларсен автора скандально известных работ, не раз поднимавших волну в умах общественности. Кто или что заставили Неми совершить столь неожиданную метаморфозу, догадывались немногие. Мисс Ларсен была без ума от женщины. От женщины, которая со снисхождением наблюдала за стараниями птенца и забавлялась этой необычной привязанностью.

— Как Рим? — задала вопрос Мэри уже на пути домой.

— Ничего особенного, — повела плечами Виктория, вырываясь из раздумий.

— Были слишком заняты делами?

— Да.

— Что на этот раз?

— Похищение людей, экзорцизм, спасение. Всё как всегда.

— Вашей доброте нет границ.

— Доброте? — брови Виктории приподнялись. — Разве это доброта?

— А как ещё это называется? Вы финансируете лечение больных детей и деятельность молодых учёных, вкладываете деньги в открытие школ, содержите сиротские приюты. Часто принимаете участие в раскрытии преступлений, помогаете полиции…

— Мне просто скучно.

Мэри, держа в руках руль, изредка бросала взгляды на отражение зеркальца, желая увидеть лицо хозяйки. Лицо тридцатилетней женщины, принадлежавшее человеку, которому на самом деле перевалило за семьсот. Горбатый нос, аккуратные изгибы чёрных бровей, глаза стального, холодного цвета, выразительные скулы — эта красота не принадлежала ни современности, ни двадцатому столетию, ни эпохе романтизма; нет, это была куда более древняя красота, нечто средневековое. Внешность, идеально сочетавшая пропорции суровости, жёсткости, неких затаённых секретов и скрытой сексуальности, взрывавшейся подобно атомной бомбе, перераставшей в удивительные произведения искусства. Внешность, которую невозможно назвать эталоном, но она по-прежнему захватывала воображение, потому что за ней — сила, за ней — история, за ней — богохульство. Виктория Морреаф не была красавицей по меркам развитого двадцать первого века, однако вся её натура издавала страшное обаяние, и это покоряло.

— Тебя что-то тревожит? — вдруг спросила она.

— Нет, — мотнула головой экономка. — Ничего.

— Не лги мне.

Взгляды женщин, суровый, пристальный с одной стороны и рассеянный с другой, встретились через отражение зеркальца.

— Просто я подумала… Вы выглядите печальной.

Виктория отвернулась к окну.

— Что-то случилось, не так ли? — продолжила Мэри.

— Едва ли.

— Тогда почему ваши агенты не могут до вас дозвониться?

— Потому что я никого не хочу видеть.

— Мистер Томпсон был так обеспокоен вашим исчезновением, что даже приехал сюда.

— Куда приехал?

— В Марокко. Он сейчас тоже в Рабате.

— Вот неугомонный. Ладно, пусть заглянет ко мне вечером.

— Я слышала, мисс Ларсен тоже здесь будет?

— Да. Но с ней я поговорю завтра.

Остаток пути был проделан в молчании.

Восточное поместье, уникальное средоточие роскоши и покоя, встречало ароматом густого кофе, коробкой рахат-лукума и мягкими подушками. Через открытый балкон в комнату, где расположилась Виктория, врывался свежий океанский бриз. Слух ласкали приятное потрескивание цикад и шелест невесомой тюли.

— Я наполню ванну горячим молоком, как вы любите, — заботливо предложила Мэри.

— Было бы славно.

— Вы рады возвращению?

— Я долго искала место, где могла притаиться. Конечно, я рада.

— Если хотите, я позвоню мистеру Томпсону и отложу визит.

— Не стоит, — лениво ответила Виктория. — Лучше приготовь кальян. Мне не помешает расслабиться.

— Вы уверены? — лицо экономки помрачнело.

— Мне нравится кальян на молоке. Спасибо.

— Я не думаю, что вам так уж необходимы наркотики. Если хотите знать моё мнение…

— Считай это приказом, — голос фрау Морреаф прозвучал жёстче.

Сотни возражений мечтали сорваться с губ, но Мэри их проглотила.

— Я лишь пытаюсь помочь, — выдавила она сквозь зубы.

— Тебе ли не знать, что моё сердце работает, как вечный двигатель?

— Вашему упрямству когда-нибудь наступит конец?

Виктория пожала плечами, однако равнодушный жест не сумел обмануть служанку.

— Не издевайтесь над моей совестью, — вздохнула Мэри и, пригрозив до конца вечера игнорировать странные просьбы, отправилась готовить ванную.

Гарри Томпсон объявился с наступлением сумерек. Как всегда, одетый с иголочки. На внедорожнике, с личным шофёром.

Член акционерного общества и управляющий компанией «Walpurgis adherents» пользовался особым доверием. Несколько лет назад его назначили на должность, ради которой многие рвали глотки, но, в отличие от остальных, Гарри Томпсон проявил удивительные чудеса изворотливости: в трудные времена его соображения помогли компании не потерять уровень.

Улыбка скрасила лицо Мэри, когда она окинула взглядом увеличившийся живот мистера Томпсона, округлившиеся щёки и ровный загар: мужчина ни в чём себе не отказывал.

— О, миссис Говард, вы хорошеете день ото дня! — игривым тоном произнёс он.

Экономка закатила глаза.

— Фрау Морреаф сейчас занята. Пожалуйста, проходите в гостиную. Вам принести чаю или кофе?

— Ничего не надо, спасибо, — мотнул головой Гарри.

Пока она возилась с гостем, устраивая его со всеми удобствами, в комнату вернулась Виктория. Томпсон заметил госпожу первым и вскочил с уже занятого дивана. Мэри предпочла не оборачиваться, затылком чувствуя знакомый оценивающий взгляд. Томпсон также не выносил его и в течение минуты скомкано пытался объяснить цель своего визита, изо всех сил держась под гнётом ледяных глаз. Когда пытка закончилась, ему позволили сесть обратно и даже предложили отужинать. Экономка оторвалась от созерцания старинной вазы и посмотрела на хозяйку. Виктория не удосужилась даже расчесаться, её мокрые волосы цвета воронова крыла беспорядочно свисали до пояса. Халат едва прикрывал икры и грудь. Впрочем, беспокоиться за неё не стоило — вряд ли гость будет настолько глуп и самонадеян, что позволит хотя бы один непристойный намёк. Всё-таки он не зря занял высокое положение. Гарри был достаточно умён и понимал, что соблазнять его здесь никто не собирался, и, как бы ни щемила душа, признавал за фрау Морреаф право поступать так, как вздумается.

Остаток вечера они провели за обсуждением новых мероприятий и высказыванием соображений. Несколько раз у Виктории звонил мобильный, но она отмахивалась, а потом и вовсе закинула телефон в угол. Когда перевалило за полночь, хозяйственная Мэри принесла кальян. Идею расслабиться Гарри встретил с восторгом, и вскоре гостиную заволокло дымком. Пахло табаком и яблоком.

Перебравшись на балкон, они некоторое время любовались ночным небом и искрящимся золотым полумесяцем. Документы, в которых нужно было расписаться, заполонили стол и разлетелись от ветра по полу, но на них не обращали внимания. Как и на Гарри, который боязливо поглядывал в сторону хозяйки. Наркотик ударил в голову, и Виктория против воли почувствовала отвращение — к своему агенту, слишком никчёмному, чтобы преодолеть страх, к остывшему миру, к себе…

Она расписалась в бумагах только чтобы поскорее избавиться от довлеющей реальности.

— У меня к вам просьба, — женщина проигнорировала взволнованный взгляд подчинённого. — Соберите всё необходимое для передачи акций «Walpurgis adherents» на имя другого человека.

— Что? Вы хотите подарить акции?

— Сделайте то, что я сказала. И держите язык за зубами.

Томпсон посидел ещё немного возле директора компании, смущённый неожиданным решением. Он не знал, как подобраться к ответам, которых Виктория не собиралась давать. Сбитый с толку, он забрал документы, отвесил неуклюжий поклон и скрылся в дверях.

— Тебе нравится? — спросил Гарри у своего шофёра, когда забрался в салон.

— Что именно?

— Ну, всё это… Восток. Тайны.

— Нет, — равнодушно отозвался шофёр.

— Хотел бы я знать, почему ей нравится.

* * *

Ночь озарилась предрассветным пламенем, захлестнувшим небо и погрузившим его в жуткий багровый цвет. Земля повеяла жаром, а океанские воды, которые ещё вчера омывали пески, отхлынули к горизонту. Горло сдавило от невыносимой жажды, попытка закричать обернулась прокушенной губой, и непослушное тело оказалось подвешено между раем и адом. Пронзительный гул раздался из ниоткуда. Оскверняя мир мощным звучанием, он заставлял биться в конвульсиях и чувствовать, как вытекает из ушей кровь.

Тот День,

Когда раздастся трубный глас

И толпами пойдёте вы;

Вратами распахнутся небеса,

Исчезнут горы, словно в мираже.

Поистине, засадою предстанет Ад,

Обителью предназначенья для неверных.

Почему эти строки пронеслись в сознании, как бич, и почему не хватало сил глотнуть воздуха? Огонь сжигал под ногами почву и тревожил мёртвых, которые восставали из могил вместе со своими грехами. Не было спасения проклятым и проклинаемым. Перед глазами, словно в доказательство вины человечества, смешивались в водоворот воспоминания.

Жертвоприношения. Костры инквизиции. Крестовые походы. Рабство. Иго. Уничтожение народов. Мировые войны. Холокост. Узаконенное насилие.

И пробирающий до костей запах гнилых яблок.

Виктория проснулась со стоном и тяжкой головной болью. Лицо было горячим и влажным от пота. По глазам ударил солнечный свет, а слух уловил крики муэдзина. Марокко, Рабат, поместье на побережье… Реальность постепенно выстраивалась. Что касалось странного до омерзения сна… Столь яркие картины гибели человечества могли возникнуть в воображении только под действием наркотиков.

Ещё одно неприятное обстоятельство — настойчивые телефонные звонки. Первые полминуты Виктория провела в тщетных попытках отыскать его в гостиной, где она, судя по всему, уснула после переговоров с Томпсоном.

— Алло, — хриплый выдох в трубку.

— Ааа… Я говорю с Викторией Морреаф? — мужской голос изо всех сил старался управиться с чужой для него английской речью.

— Пока ещё да.

— С вами говорит офицер полиции Саид аль-Рашид.

— Ассаляму алейкум, чем обязана?

— Вам знакома девушка по имени Неми Ларсен?

— Да.

— У меня плохие новости. Она мертва.

* * *

— Ты знаешь, что такое Тьма? — прозвучал в тишине голос.

— Нет.

— Тьма была в самом начале. Тьма была всюду, и всё было Тьмою. Через Тьму всё началось, через её непостижимость и вечность. Среди живых и мёртвых нет никого, кто познал бы до конца всю её глубину и тайны. Тьма вечна. Тьма мертва. И через Тьму рождается жизнь.

Чиркнула спичка. Слабый огонёк озарил кончик сигареты, и по воздуху пополз дым.

— А вы боитесь Тьмы?

— Людям свойственно бояться того, чего они не понимают. Разве не так ты говорила ещё вчера? — лёгкая усмешка в тишине. — Чем бы ни была Тьма, стоит отдать ей должное: она влияет на каждого, и на меня в том числе. Но я боюсь не Тьмы. Я боюсь того, к чему Тьма меня приведёт.

На руку женщины легла горячая маленькая ладонь.

— Значит ли это, что вы боитесь себя? — осторожный вопрос, проникнутый тревогой и нежностью.

— Кто знает, что прячется за нашим отражением в зеркале.

Виктория запустила пальцы в шелковистые волосы Неми Ларсен.

— Не впускай Тьму в свою душу, прогони страх и отчаяние. Оставайся лучом света до самого конца, до последней капли крови.

— Но это больно…

— Да.

В красивых глазах отразилось смятение.

— Возможно, я буду страдать… Но почему? Почему я так нужна вам?

— Потому что ты — Солнце. Ты разгоняешь мрак… любишь истину… топишь в сердцах лёд и ослепшим открываешь глаза.

Тяжёлое дыхание. Стон.

— И я люблю твою невинность. Завидую твоей святости. Берегу эту трогательную душу. Защищаю слабость.

— Почему? — беспомощный, безысходный вскрик.

— Потому что ты принадлежишь мне, — глаза полыхали ненавистью. — Я и есть Тьма.

Виктория склонилась над трупом белокурой девушки. Та лежала на постели, безвольно раскинув руки в стороны. В окровавленной груди зияла дыра.

— У неё вырвали сердце, — сообщил офицер марокканской полиции, зажимая платком нос. — Признаться, прежде мне не доводилось сталкиваться с таким. Да смилуется над нами Аллах!

— Хладнокровно. Жестоко. Целенаправленно, — Виктория заглянула в остекленевшие зелёные глаза.

— Последние звонки с её телефона сделаны вам.

— Да, она весь вечер пыталась до меня дозвониться.

— До полуночи, — пояснил Саид.

Виктория, услышав это, сглотнула.

«Неми знала, что её собирались убить».

— Мы уже сообщили родственникам. Они заберут тело в Англию и там у себя похоронят, — добавил полицейский.

«У Неми Ларсен украли сердце. Сердце, которое она по неосторожности вручила мне», — проносилось в сознании.

Виктория провела рукой по застывшему лицу девушки, касаясь холодных скул, приоткрытых губ, волос. Луч света потонул во Тьме.

— Помнишь, я дала клятву? — шепнула мёртвой, так доверительно, словно их ничто не разделяло, а с неподвижных уст вот-вот мог раздаться ответ. Но Неми молчала.

— Не позволять лжи отравить нашу веру, а тайнам породить сомнения. Ты что-то хотела мне рассказать. Что? Теперь я готова выслушать, но ты и рта не раскроешь. Как жаль…

— Что за вакханалия! — воскликнул Саид, с возмущением оглядывая номер отеля. — Будто языческое таинство, дьявольский ритуал! Откуда у людей берётся эта жестокость? Откуда это безумие? Вытащить сердце из груди… Уродство!

— Раньше в Рабате случались подобные преступления?

— Клянусь Аллахом, никогда не слышал, чтобы у нас в стране людям сердца вырывали!

— Что говорит администратор отеля?

— В номер мисс Ларсен никто не приходил. О ней не спрашивали, не интересовались. Камеры не зафиксировали ничего странного.

— Кто-нибудь помимо мисс Ларсен в отель вчера заселился? Или, быть может, съехал?

— В том-то и дело. Неми Ларсен единственная, кто снял номер за последние дни. Этот отель не пользуется популярностью, редко кто из туристов заглядывает сюда.

— Почему?

— Далеко от пляжа, неблагополучный район. Я думаю, во всех нормальных отелях комнаты уже были заняты, а мисс Ларсен срочно хотела остановиться в Рабате.

— Получается, преступник залез через окно? — Виктория прошла на балкон. — Всё открыто, свободно, и забраться наверх труда не составит.

— Убийца знал о приезде мисс Ларсен, не так ли? — Саид пододвинул чемодан девушки. — Это не кража. Из вещей всё на месте. Значит, он ждал только её.

Полицейский задумчиво посмотрел на труп.

— Но зачем вырывать сердце? Можно было выстрелить. Зарезать ножом. К чему такая жестокость? Мисс Ларсен должна была сопротивляться, кричать. Но в отеле никто не слышал шума. Значит, он её оглушил, усыпил? А потом стал вытворять такое?

Саид указал на рану.

— Рёбра ровно приподняты. У убийцы был специальный инструмент. Он точно знал, что делал. Возможно, Неми Ларсен — не первая, над кем он поработал.

Лицо араба преобразилось.

— Это маньяк, — произнёс он с полной уверенностью. — Тварь получала удовольствие от своих действий.

Виктория чувствовала, как голова наливается свинцом. В висках обострилось дикое напряжение. Запах крови и окоченевшего трупа начал вызывать рвоту.

— С вами всё в порядке? — обеспокоенно спросил Саид, когда женщина внезапно пошатнулась.

— Да. Продолжайте следствие, — отмахнулась она от полицейского и побежала к выходу.

Желудок бунтовал.

Спустя минуту в подворотне, уцепившись за стену, Виктория содрогалась от кашля и сплёвывала чёрную слизь. Лицо перекосилось от боли и отвращения, с губ стекали страшные последствия сигарет и наркотиков. Яд медленно выползал из внутренностей, освобождая организм.

Кулак врезался в стену, и на камне прорезалась тонкая трещина.

* * *

— Вы уезжаете? — удивилась Мэри, увидев, как фрау Морреаф заказывает ближайший рейс до Лондона.

— Да.

— Но вы только вчера прилетели!

— Нужно выяснить, кто убил Неми.

— Хорошо, я соберу ваши вещи, — обречённо выдохнула экономка.

— Подожди…

— Что? — обернулась на пороге Мэри.

Виктория не отозвалась.

— Фрау?

— Я… Знаешь, это я виновата…

— О чём вы говорите?

— Неми приехала сюда не просто так. Она собиралась передать какую-то важную информацию. Возможно, связанную со мной. А я не отвечала на звонки.

— Но вы ничего не знали.

— Слабое оправдание, не находишь?

Из отражения зеркала на Викторию смотрел бледный двойник.

— У нас с Неми была особая связь. Кто бы ни отнял жизнь этой девочки, он точно знал, что нужно делать.

— Вы обязаны найти его! — в голосе Мэри зазвенела сталь. — Мисс Ларсен не заслужила такую чудовищную смерть!

— Неми вообще не заслуживала смерти.

Женщина будто из последних сил поднялась с дивана, медленно и грузно. Приблизилась к зеркалу, из которого на неё враждебно взирало отражение, прочертила ногтями вдоль тела. Казалось, любое движение доставляло боль, просторное чёрное платье оттеняло болезненное состояние. Но экономка давно научилась понимать свою госпожу, поэтому продолжала стоять в дверях вместо того, чтобы усадить обратно на диван и тем самым облегчить страдания.

Это были муки гнева.

— Он не просто убил её, — произнесла фрау Морреаф, едва сдерживаясь, чтобы не зарычать от ярости. — Он бросил мне вызов. Показал своё хладнокровие, ловкость, коварство. Явил лишённую сострадания сущность. Кто он? Как его зовут? Встречались ли мы? Это интересно… Я уже чувствую, как азарт воспаляет вены. Он знает, что я не прощу смерть Неми. Не только потому, что мне жаль эту пылкую девочку с чистым сердцем. Просто я ненавижу терять своих людей, ненавижу прощаться с теми, кто любил меня! Они уходят один за другим, бросают меня, а мне приходится смотреть на их могилы. Отвратительно… невыносимо… больно!

Виктория оскалилась.

— Как-то мой друг сказал: «Самый страшный зверь — не тот, у кого сила, а тот, кто лишён сострадания. Сильный умеет прощать. Сильный способен остановиться, когда нужно нанести удар. Бездушный — никогда. Он зальётся кровью виновных и невинных, не замечая между ними разницы. И оттого ему нельзя сохранять жизнь. Потому что он вернётся и отнимет твою, приняв сострадание за признак слабости».

Мэри обхватила себя руками.

— Может, вам…

— Иди.

— Но…

— Убирайся! — в порыве ярости Виктория смахнула со столика лампу. — Мне ничего не нужно!

Мэри не стала спорить и тихо выскользнула из комнаты.

На осколках разбитого светильника играли лучи.

Солнце достигло зенита.

— Тебе знакома эта боль, не так ли? — спросила Виктория в пустоту. — Что ж, я тоже не проявлю сострадания.

Глава 3. Осень в Лондоне

Стоял туман. Моросило.

На Хайгейтском кладбище собрался ближний круг: члены семьи, родственники, друзья и коллеги погибшей. Мистер Ларсен, бледный и небритый, трясущимися руками опирался на зонтик-трость, миссис Ларсен прижимала скомканный платок к лицу. Неми хоронили в закрытом гробу. Священник читал молитвы, его слова о скоротечности жизни тонули в потоке ветра.

Чарльз Уидмор бросил красную розу в могилу. Цветок упал на крышку гроба рядом с другим цветком, белоснежным. Нежные лепестки соприкоснулись, будто в случайном поцелуе. Чарльз вздрогнул, посмотрел вперёд и натолкнулся взглядом на изящную высокую женщину в пальто. Зрительная связь продержалась несколько секунд, после чего парень, ощутив смятение, отвернулся.

— Это она? — спросил он мистера Ларсена.

— Кто? — не понял мужчина.

— Виктория Морреаф.

— Да. Она, — мистер Ларсен хотел было отойти, но Чарльз перехватил его за локоть.

— Что она здесь делает?

— Провожает мою дочь в последний путь. Как и мы все.

— Почему вы позволили ей явиться сюда?

— Послушай, у меня нет настроения выяснять отношения.

Мистер Ларсен выдернул руку из хватки племянника и направился к жене, которой приходилось выслушивать уже тысячное соболезнование.

Чарльз поморщился и подул на окоченевшие руки. Мелкие дождевые капли воровато стекали за ворот куртки.

— А вы мне не рады, — раздался позади голос.

Чарльз обернулся и увидел перед собой Викторию.

— Это из-за вас Неми умерла, — с вызовом ответил он.

— Считаете меня причастной к убийству?

— Считаю вас причиной убийства.

— Не понимаю.

— Да бросьте! Это ведь к вам Неми ехала в Марокко.

— Не спорю.

— Вы последняя, кто её видел.

— Нет.

— Нет?

— Нам не удалось встретиться.

— Даже так? — Чарльз горько усмехнулся. — А что, не успели?

— Не успели.

Парень фыркнул.

— Я знаю, что Неми была лесбиянкой, — вдруг добавил, сам не понимая, зачем. — Моя кузина влюбилась в вас без памяти. Я однажды заходил к Неми в комнату и увидел вашу фотографию на мониторе её компьютера. Она всегда отзывалась о вас с нежностью. А я испытываю только презрение.

— Меня не интересуют ваши эмоции. Я ищу убийцу.

— Убийцу?

Чарльз стряхнул с волос дождевые капли.

— Не желаете встать под мой зонт? — с растянувшейся на губах улыбкой предложила Виктория.

— Нет, как-нибудь переживу.

С минуту они сверлили друг друга взглядами. Ботинки Чарльза всё больше увязали в глине.

Мимо сновали люди с выражениями скорби и сожаления. Отвратительная погода нагоняла на лица суровость.

— Чем в последнее время занималась Неми? — первой нарушила молчание Виктория. — С кем общалась? Куда ездила?

— Писала статьи, работала, — пожал плечами Чарльз. — Если кто и был в курсе, то это сама Неми.

— Ей не поступали угрозы?

— Не знаю. Может, поступали, а может, и нет. Меньше всего кузина хотела беспокоить близких. С проблемами справлялась в одиночку.

— Я ни за что не поверю, что девушке вырвали сердце ради забавы, — сказала Виктория. — Убийца был прекрасно осведомлён о срочном отъезде в Марокко, о номере отеля, который Неми займёт. Всё спланировано заранее.

— Да, вероятно.

— Кому Неми говорила? Кто знал, где она поселится?

— Вы думаете, её убил кто-то из знакомых?

Женщина шумно вздохнула.

— В любом случае, доказательств нет. Скажите, мистер Уидмор, вы любили свою сестру?

— Всем сердцем, — ответил Чарльз.

— Тогда у вас один путь — помочь найти этого ублюдка.

— Что? — парень потёр красные от холода ладони. — Вы серьёзно?

— А, по-вашему, я здесь шутками разбрасываюсь?

— Пусть этим занимается полиция.

— Не беспокойтесь, полиция уже занимается. Я лишь хочу убедиться, что вы станете сотрудничать, а не отойдёте в сторону и сделаете вид, будто Неми никогда не существовала.

Виктория кивнула в сторону многочисленных родственников и друзей.

— Как думаете, они оплакивают Неми? Или притворяются, что им небезразлична её судьба?

Чарльз промолчал. Виктория сделала шаг вперёд, приблизившись к парню вплотную.

— Им всё равно, — горячие губы коснулись его уха. — После похорон придут домой и больше о девочке не вспомнят. Кто такая Неми Ларсен? Была ли она с нами? Для этих людей Неми уже не человек. Миф. Миф, который скоро забудется, развеется, как дым, под натиском времени. Знаете, кто останется? Убийца.

Чарльз посмотрел на женщину в упор.

— А кто Неми для вас?

— Боюсь, этого вы никогда не узнаете, мистер Уидмор.

Она качнула головой на прощание и направилась к аллее, ведущей к воротам церкви.

— Считаете себя лучше других? — беспомощно окликнул парень.

Но Виктория не обернулась.

Противный дождь продолжал моросить. Сырая земля липла к подошве сапог. Ветер безжалостно трепал одежду. Неимоверно хотелось припасть к чашечке кофе, сесть в кресло, закутаться плотнее в плед и слушать, как капли барабанят по окнам с улицы. Крест, символично украшавший крышу церкви, выглядел потерянно на дымчато-сером фоне небес.

Виктории не нравилось кладбище. Мрачное место. Особенно осенью.

* * *

Кап. Кап. Кап.

Как долго она спала?

Кап. Кап.

Шёл дождь. Струи текли по стеклу. Текли, как и её слёзы.

Вероника плакала. Почему? Она и сама не знала. Не понимала, что с ней происходит, почему внутри так пусто; не понимала, с чего вдруг листья на деревьях жёлтые, а по окну долбит дождь. Казалось, вчера пел соловей, и она любовалась красным восхитительным закатом. Вчера было лето. А сегодня — осень.

Она спала. И тело… Оно ей не принадлежало.

Вероника гладила нежный шёлк платья, гадая, откуда на ней эта дорогая вещь.

Случилось что-то непоправимое.

Комната. Нет, это была не её комната. Чужая. Незнакомая. Стены с узорчатыми обоями, камин, роскошная двуспальная кровать, в вазе — букет искусственных роз и шкаф, полный одежды.

«Где я?»

Вопрос ставил в тупик. В отчаянии Вероника схватилась за голову, пытаясь вспомнить хоть какие-то моменты, обрывки… Но нет. Пустота. Пробел.

Девушка осмотрелась в поисках зеркала. Хотелось взглянуть на собственное отражение, убедиться в реальности происходящего, в том, что она по-прежнему существовала. Хотя «существовала» — слишком жестокое слово.

Щёлкнул замок, скрипнула дверь, и в комнату вошёл молодой человек с круглыми очками на носу.

— Кто вы? — Вероника отскочила в сторону.

Незнакомец внушал ужас.

— Ты не помнишь меня? — приторно-сладким тоном спросил он.

— Нет. Нет…, — девушка замотала головой под аккомпанемент внезапно грянувшего смеха.

Спустя мгновение Веронику озарило: дверь отперта, и если сбить парня с ног, возможно, удастся сбежать. Оттолкнув его, она бросилась к двери, но незнакомец, очевидно, рассчитывал на такую реакцию, потому что успел схватить за волосы и развернуть к себе.

Девушка увидела его лицо вблизи: холёное, румяное, с ямочкой на подбородке и карими глазами.

Она хотела отвернуться, выдернуть руки из цепкой хватки, но не могла: особенность его глаз заключалась в удивительной и почти невыносимой притягательности, по силе подобной магниту. Она не знала, что это, как и не знала через мгновение собственного имени.

Парень с улыбкой смотрел на Веронику, ставшей неповоротливой мягкотелой куклой, готовой выполнять приказы.

А в то же время в нескольких кварталах отсюда молодой человек бегал по Лондону и расклеивал на столбах листовки с фотографиями миловидной темноволосой девушки, под которыми крупными буквами гласила надпись: «Пропала Вероника Вэйн. Кто-нибудь её видел?»

* * *

Виктория стояла посреди комнаты, совсем недавно принадлежавшей Неми Ларсен. Здесь ещё чувствовался запах хозяйки, словно она вот-вот вернётся, улыбчивая и взволнованная, упадёт на вечно неприбранную постель, сожмёт в ладони угол одеяла, рассмеётся внезапной шутке, а затем включит проигрыватель и будет наслаждаться сонатами Бетховена. Виктория привыкла видеть её живой, цветущей, но теперь, оглядывая опустевшее помещение, с пронзительной ясностью ощутила себя лишней: каждый раз, когда кто-то уходил, на неё набрасывалось чувство вины. И ярость. Злость на Неми, на её слабость, на то, что девушке не удалось спастись, на проклятого ублюдка, вскрывшего ей грудь и оставившего за собой кровавый след, и, в конце концов, на себя. Всё складывалось совсем не так, как хотела Виктория, — а, впрочем, разве когда-нибудь было по-другому? Невозможно предугадать события: смерть повсюду. Жнецы ведут с людьми вековую неведомую игру, забавляясь. Ведь тем, кто стоит за гранью добра и зла, бывает скучно, а скука — самое страшное для бессмертных.

Неми Ларсен считалась закоренелым агностиком. Она допускала существование Бога, но не носила крестик и не читала молитв. Полицейские уже посещали комнату, но не обратили внимания на распятие, висевшее над изголовьем кровати. Бронзовая статуэтка Иисуса, пригвождённого за руки, являлась самим собой разумеющимся атрибутом для чужого глаза, и лишь Виктория могла с уверенностью сказать, что та Неми, которую она однажды увезла со светского мероприятия, никогда бы не использовала христианского идола как украшение интерьера.

Человек, отвергающий рассуждения и споры о Всевышнем, не причисляющий себя к приверженцам какой-либо религии, внезапно вешает на стену распятие.

Компьютер Неми был изъят для следствия, и потому женщине пришлось довольствоваться содержанием книжной полки и ящиков письменного стола. Но ничего особенного не обнаружилось: в томиках классической литературы и беллетристики не хранилось записок или конвертов.

Пусто.

— Вы закончили? — в дверях возник мистер Ларсен.

— Да.

Мужчина кивнул.

— Что-то интересное нашли?

— Разве только подтверждение, что ваша дочь в последнее время чего-то сильно боялась.

— Боялась? — под суровым взглядом Виктории он с невинным видом пожал плечами, изображая недоумение.

— Вы этого не знали?

— Нет, конечно! Откуда?

— И вас не обеспокоило, почему Неми повесила распятие?

— Ну, она стала ближе к Богу. Это ведь нормально.

— Неми не интересовали иконы. В её случае это как минимум странно.

— А я не вижу здесь ничего странного! — от волнения лицо мистера Ларсена покрылось красными пятнами. — Человек обратился к Богу. Что здесь такого?

— Не переживайте, я докопаюсь до правды.

— А дальше? Мою дочь всё равно не вернуть.

— Не жалейте её. Придёт время, когда живые позавидуют мёртвым, — губы женщины дрогнули в печальной улыбке.

Мистер Ларсен смотрел вслед уходившей Виктории Морреаф. На мгновение лицо пожилого мужчины искривило выражение глубокого отвращения. «Если бы не жалел», — прошептал он, — «всё сложилось бы иначе».

* * *

— Да, я слышал о смерти Неми, — редактор самой популярной газеты Великобритании откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы домиком.

Черноволосая женщина в пальто вольготно расположилась напротив. Будучи известным меценатом, она не встречала препятствий в процессе расследования. Редактор Стивен Гонт не скрывал своего мнения: он считал Неми уникальным журналистом, которая умела доставать редкие и ценные сведения. Потерять её было большой трагедией для газеты.

— О чём в последнее время она писала? — спросила Виктория.

— Неми как-то упомянула, что готовит настоящую «бомбу». Будущая статья должна была взорвать общественные умы. Но конкретно о чём, умолчала.

— Вы видели черновики?

— Черновики? Нет, конечно же, нет.

Солнечный свет залил офис неприятной желтизной.

— Послушайте, — обратился Стивен Гонт к женщине, которая наблюдала за игрой лучей с искренней неприязнью. — Если бы мне хоть что-то было известно, я непременно бы выдал все факты и догадки полиции. Но я понятия не имею, почему мисс Ларсен убили. Она хороший человек… Была хорошим человеком.

— И ничего странного вы за ней не замечали? Нервозность? Может, страх?

— Нет, нет. Неми всегда улыбалась, шутила. Ничего такого!

Виктория прикрыла глаза.

— Вам плохо? — обеспокоенно спросил Стивен.

— Всё в порядке. Просто я никак не могу выяснить, о чём таком особенном узнала Неми, что эта информация стоила ей жизни.

— М-да, — вздохнул он. — Общество будто с ума посходило.

— Что вы имеете в виду?

— Люди пропадают один за другим. Не читали нашей газеты?

— Нет.

— Представляете, выходят из дома, а обратно не возвращаются. Родственники их месяцами ищут, с ног сбиваются, а потом находят… Но уже не такими, как прежде. Пропавшие не узнают родных.

— Как это?

— Да вот так. Недавно одна женщина нашла сына, который исчез полгода назад. Встретила случайно на улице. Он шёл мимо, а её словно не видел. Бедняжка пыталась достучаться до парня, кричала, плакала, по щекам била, а он совсем не реагировал. Не узнал собственную мать! Вот так.

— У него амнезия?

— Если бы. Врачи сказали, что ничего общего с амнезией его состояние не имеет. Что это, так и не удалось выяснить.

— Кто писал о нём статью?

— Неми Ларсен.

— Почему вы молчали?

— А что? Она много статей писала!

— Кто сейчас работает над этой темой?

— Алан Вэйн.

— Где его можно найти?

— Я напишу адрес.

Спустя час Виктория находилась у квартиры дома на Мэрилебон-роуд. Она собиралась нажать на кнопку звонка, но внезапно дверь распахнулась перед самым её носом. Появившийся юноша на ходу застёгивал молнию потрёпанной куртки. Завидев незнакомку, он вздрогнул, окинул её внимательным взглядом, затем, что-то для себя решив, быстро успокоился, достал блестящие ключи и хотел запереть дверь, но Виктория его окликнула:

— Мистер Вэйн?

— Да? — приглушённо ответил он, прищурившись.

— Мне нужно срочно поговорить с вами.

— Мы знакомы?

— Нет. Стивен Гонт рассказал мне о вас.

— А, вы из газеты…

— Не совсем.

Юноша провёл рукой по взъерошенным, не в меру отросшим волосам.

— Как вас зовут?

— Виктория Морреаф. Боюсь, этот разговор будет очень важным, он не терпит отлагательств.

— Хорошо, — Вэйн кивнул в сторону двери. — Заходите.

Виктория переступила порог квартиры. Её взгляд моментально зацепился за раскиданные тут и там вещи, за старые фотографии на стенах, пыльные полки и грязный пол. Скромное убранство всем видом кричало, что хозяин живёт один и позволяет себе лишь самое необходимое.

— Прошу в гостиную, — он указал на мятый диван. — Так о чём вы хотели поговорить?

— Вы знали Неми Ларсен?

— Да, это девушка работает со мной в газете. Она пишет хорошие статьи.

— Неми мертва.

— Вот как? — чёрные брови Алана поползли вверх. — Не знал.

— Я была её подругой.

— Сожалею. Но, видите ли, я мало общался с Неми. Мы здоровались в офисе, иногда пропускали по чашечке кофе, но не дружили.

— Неми участвовала в разработке темы, по которой вы пишете статьи. Это касается таинственных исчезновений людей, в частности, одного человека из психиатрической клиники.

— А, тот самый…

— Сколько случалось подобных историй?

— Много, — Алан рухнул в кресло, прямо на развёрнутый журнал, бог знает сколько времени там пролежавший.

— Поведаете подробности?

— Зачем? Я обо всём написал в статье.

— Хочу услышать версию автора. Правдивую. Полную. Не отредактированную и не урезанную цензурой.

— Причём тут Неми Ларсен?

— Я считаю, её гибель как-то связана с работой.

— Вы из полиции?

— Нет.

— Тогда нам не о чем говорить.

Виктория усмехнулась.

— Я кое-что вам покажу, мистер Вэйн, — женщина распахнула пальто и выудила из внутреннего кармана фотографию. — Взгляните, пожалуйста.

И положила её на столик. Алану достаточно было пары секунд, чтобы оценить жестокость расправы над молоденькой девушкой. Разодранная грудь с торчащими наружу рёбрами, море багровой крови и хрупкое полуголое тело заставили схватиться за голову. С уст Алана невольно сорвался стон.

— Теперь вы понимаете, почему я здесь? — Виктория с удовлетворённым видом расположилась на диване. — Тот, кто совершил убийство, ни перед чем не остановится. Его не волнуют ни законы морали, ни совесть. Он совершенно бесстрастен. А я не нуждаюсь в полицейском значке, чтобы найти его.

— Зачем? — Алан вытер горящее лицо. — Зачем?

— Это моё дело.

— Я вам не советую. Не лезьте туда!

— Так я не ошиблась, — губы женщины тронула победная улыбка.

— Да как же вы не понимаете! — Алан вскочил с дивана и принялся мерить шагами комнату. — С ними нельзя играть! Они убьют вас! И меня убьют! Всех, кто перейдёт дорогу!

— Обо мне не беспокойтесь. Вы сказали «они». Кто это? Группа?

Юноша помотал головой.

— Секта?

— Секта… организация… Не важно! Это ужасные люди! — он тяжело вздохнул. — Они устраивают эти странные исчезновения. Необъяснимо… Безумно…

— Расскажите мне всё.

— Нет! — выкрикнул Алан. — Я и так сказал слишком много! Будет лучше, если вы сейчас же уйдёте!

Виктория прикусила губу, обдумывая какую-то мысль, затем указала на фотографию, вставленную в блестящую рамку: на ней улыбались счастливые, как две капли воды похожие друг на друга лица Алана Вэйна и незнакомой девушки.

— Ваша сестра?

— Это Вероника, мой близнец.

Женщина перевела взгляд на книжную полку, где прятался среди бесполезных сувениров наполовину полный флакон цветочных духов.

— Давно она пропала? — последовал закономерный вопрос.

— Что? — прошептал Алан, не веря своим ушам. — Как вы догадались?

— Это нетрудно. Ну, давно ваша сестра пропала?

— В августе.

— И это, без сомнения, сделали «они».

Юноша молчал. Лишь обречённо закрыл глаза. На его лице проступило мученическое выражение.

— Угрожали?

— Писали, что разделаются с ней, если я не прекращу писать статьи.

— И поэтому вы держите рот на замке…

— У меня нет выбора! — заорал Алан и в ярости сбросил со столика вазу. — Когда это касается жизни Вероники! Я пойду на все их условия! Сделаю всё, что прикажут! Если надо, буду в ногах валяться, если прикажут убить, убью! Я ни перед чем не остановлюсь!

— Откуда вам известно, что она ещё жива?

— Ниоткуда. Я просто верю в это. Верю их словам. Ничего другого ведь не остаётся.

— Ясно.

— Да что вам может быть ясно? Вы вините меня. Смотрите и вините…

— Я вас не виню.

— Ну, ещё бы… С другой стороны, кто вы такая, чтобы меня винить? Подруга убитой? По сути, никто.

— Для вас, мистер Вэйн, конечно, никто. Но поверьте, для этих выродков я значу куда больше.

— Они велели молчать. Я буду молчать. Пожалуйста, покиньте мой дом, — у Алана не было сил, чтобы продолжать разговор.

Виктория положила возле рамки продолговатую карточку.

— Вот моя визитка. Я всегда на связи.

После её ухода Алан некоторое время тупо смотрел в пространство. В душе парня шевелились змеи: колючий страх, осознание слабости и собственной бесполезности, тягучая ненависть, жалость к убитой Неми… Неровными шагами он приблизился к столику и взял визитку. На ней витиеватыми буквами, прямо над номером мобильного телефона, стояла надпись: «Виктория Морреаф, директор компании „Walpurgis adherents“».

Глава 4. Имя мне — Гнев (1)

Что есть сон, что есть реальность? И как обнаружить границу между сном и реальностью? А может, мир, в котором живут люди, тоже сон? И как узнать, во сне ли происходят все эти кошмары или наяву?

Дни, ночи, дни, ночи… Всё сливалось в единое целое, не имевшее ни начала, ни конца. Как будто издали чувствуешь прикосновения чужих рук, обрывки фраз, голоса, что-то о тебе говорившие, выкрики, а затем — долгая протяжная тишина, резавшая не хуже ультразвука.

Время и пространство бесконечны. И понимаешь эту истину, когда находишься в глубинах своего «я»: без воспоминаний, без возможности пошевелиться. Что такое тело и что такое мысль? Здесь они теряли всякое значение.

Если бы Майклу Абботу сказали, что со стороны он выглядел как молодой мужчина с отросшими на голове патлами, с лицом, хранившем абсолютно безэмоциональное выражение, смотревшими в одну точку глазами, он бы не поверил. Потому что Майкл Аббот имел престижную работу, высокую должность, бешено дорогие часы и спортивный автомобиль. Потому что Майкл Аббот успешный человек. Он вспомнил бы себя именно таким, если бы проснулся. Но чудовищный сон не желал отпускать. Существовало две реальности: та, в которой Майкл вёл переговоры с иностранной делегацией и угощал выпивкой красивых девушек, и та, в которой он, как безвольная кукла, сидел неподвижно в палате, одинокий, жутковатый, жалкий.

— Только одно удерживает его в состоянии овоща, — сообщил психиатр. — Сильный гипноз.

— Его волю запечатали, — добавила Виктория, с интересом разглядывая безучастного пациента.

— Нам бы дверь найти.

— Но все двери к его подсознанию заперты?

— Да.

Врач беспомощно развёл руками и оставил женщину наедине с Майклом.

С минуту Виктория ничего не предпринимала. Мужчина не реагировал на посетителя.

Затем появилась зажигалка. Раздался короткий щелчок, и из отверстия вылез огонёк. Виктория поднесла пламя к равнодушным глазам пациента; на стеклянных радужках забегали блики, но зрачки не расширились. Майкл смотрел прямо на огонь, едва не задевавший глаза, однако не видел его.

Пламя перекочевало к носу. задело кончик, зацепило ноздри. Кожа покраснела. Остался ожог. Реакции на боль не последовало.

— Вот как? — выдохнула Виктория. — Значит, вы всё ещё их адепт, мистер Аббот. Ждёте приказа? Любопытно.

Сквозь маленькое решётчатое окно проглядывал закат. Время от времени слышались стенания других душевнобольных, запертых в своих палатах, как в адских камерах. «Что за ненавистное место», — с оттенком презрения думала Виктория, выходя от пациента, помочь которому было невозможно.

В вычищенном коридоре стук её каблуков отдавался гулким эхом. Не обращая внимания на многочисленных медсестёр и безликих врачей, фрау Морреаф потонула в мыслях, как вдруг совершенно случайно взгляд упал на человека, шедшего ей навстречу.

— Александр! — окликнула она.

От неожиданности мужчина чуть не выронил документы.

— Вы? — воскликнул он, лишившись хвалёного самообладания. — Что вы, чёрт возьми, здесь делаете?

— Какая разница? — пожала она плечами. — Пришла проведать знакомого.

— Вы? Знакомого? — Александр обвёл рукой пространство клиники. — Не пытайтесь играть! Я знаю причину вашего появления. хотя не был уверен, что вы вернётесь.

— В таком случае предупреждаю: нам не по пути, — женщина коварно улыбнулась. — Не буду задерживать.

Она собиралась скрыться за поворотом, но расторопный детектив из Скотланд-Ярда дёрнулся вперёд и схватил её за плечо прежде, чем потерять из виду.

Виктория оборачивалась мучительно медленно.

Александр знал, что не стоило так прикасаться к ней: это не тот человек, которого можно трогать, когда вздумается. В её глазах пронеслась опасная буря. За те несколько секунд, пока рука сжимала чужое плечо, Александр успел представить, как появившееся из-под складок пальто лезвие молниеносно отрезает кисть. Прежде мужчине доводилось видеть, как это бывало с другими, и ему совсем не хотелось повторить судьбу тех смельчаков, оставшихся калеками до конца своих дней.

— Осторожнее, — предупредила Виктория. — Разве можно применять силу к даме?

— Я не закончил разговор, — он решил не сдавать позиции. Хотя плечо всё же отпустил.

— Меня не касаются заботы Ярда. Задеты мои интересы.

— Я знаю, — кивнул детектив. — Да я и не стану оспаривать ваше право на расследование. Я же не самоубийца.

Виктория не удостоила ответом его реплику. Александр Кроули напоминал своего предка, такого же самонадеянного, отчаянного авантюриста, готового рисковать всем ради достижения цели. Судьба заставляла её пересекаться с потомками старых знакомых, но она привыкла к этим играм, за семь столетий научившись распивать чай с отцом, а через полвека — с сыном, наблюдать за развитием династий, возвышением и падением рода. Семья Кроули была окружена мистикой. Самый известный её представитель Алистер Кроули вошёл в историю как один из сильнейших магов своей эпохи, создатель Таро Тота и основатель целого религиозного течения. Виктория познакомилась с этим человеком довольно поздно, когда он уже получил широкое признание, и всегда держалась от него на расстоянии.

В отношениях с последним из рода Кроули всё обстояло иначе.

Александр унаследовал дар своего могущественного и великого предка. А вместе с ним и проклятие. Несмотря на гениальность и выдающиеся достижения оккультиста высшие силы заставили Алистера расплатиться самым ценным, что может иметь человек — потомством.

Не прихоть, а проклятие привело молодого детектива к Виктории Морреаф, и оно же привязало его к этой алчной, невообразимо жестокой бессмертной женщине.

— Здесь недалеко кафе, — Александр выдавил вежливую улыбку. — Побеседуем там?

Клинику они покинули вместе.

На улице только что закончился дождь. Воздух дышал запахом мокрого асфальта и пожухлых листьев.

За минувшие несколько месяцев, что они не виделись, подумал Александр, его загадочная подруга ничуть не изменилась. Хотя называть подругой Викторию Морреаф было бы слишком громко. Он знал её тайну, но не испытывал, подобно другим, благоговение: божественные черты причислялись вечной Мадонне, ореол святости окружал мать Терезу, — их возводили на пьедестал, им рисовали иконы, лепили статуи и кланялись, расшибая лбы, каясь в бесчисленных преступлениях и умываясь очищающими слезами искупления. Виктория же напоминала языческую богиню, ослеплённую гордостью, великую, но ужасную, холодную, как могильный камень. И даже правильно казалось, что он встретил её именно осенью, а не в иное время года, — когда природа кругом угасает, мертвеет, и живые краски обращаются в грязь и чернь. Ещё юношей Александр почувствовал в женщине что-то неправильное, не вязавшееся с общей гармонией мира, а узнав её настоящую сущность, вовсе не удивился. Возможно, кто-нибудь и зажёгся бы к Виктории завистью, к судьбе отслеживать ход истории человечества, но только не он. «Вы хуже смертных», — как-то обронил Александр, задетый её очередной насмешкой. — «Пусть мы страдаем, но наши грехи не так тяжелы, как ваши. По крайней мере, мы видим свои ошибки, а вы давно перестали ощущать разницу». Талантливый детектив был единственным, кто осмеливался говорить с ней на равных. И кому это позволялось.

— Я знаю, что произошло с Неми Ларсен, — сообщил он после того, как устроился со своей знакомой за столиком.

Они сели друг напротив друга, словно давние соперники.

— Ваша любовница мертва.

— С удовольствием приму ваши соболезнования, — в её голосе снова прозвучала ненавистная ему насмешка.

— Не заметно, чтобы вы скорбели по мисс Ларсен.

Александр подался вперёд, вглядываясь в стальные глаза Виктории.

— Зачем вы вернулись в Англию? Задето ваше самолюбие, хотите поквитаться?

— Раз сами всё понимаете, почему спрашиваете?

— Потому что дело вовсе не в Неми Ларсен. Вы вернулись по другой причине.

— По какой же?

— Не знаю. Но вы ведёте себя подозрительно. Фрау Морреаф никогда не стала бы носиться по туманному Альбиону из-за сопливой девчонки, какой бы хорошенькой она ни была.

— Я говорила, что вы слишком умны?

— Тысячу раз.

Нерасторопный официант притащил меню. В помещении витал сигаретный дым и острый аромат чьих-то духов, из колонок била музыка, а немногочисленные посетители сидели угрюмо и зажато.

— Возможно, ответить на ваш вопрос мог бы Майкл Аббот? — произнесла Виктория. — Не зря ведь полиция им интересуется?

— С чего вы взяли? — поморщился Александр. — Кто он такой, чтобы им интересоваться?

— Вы шли в его палату, Кроули. Давайте не будем осложнять друг другу жизнь. Почему бы вам не признаться, что расследуете дело об исчезновении людей?

— Исчезновении? — он покачал головой. — Если бы только исчезновении!

— Согласна, ситуация весьма… неприятная, — Виктории так и не удалось подобрать подходящее слово. — Аббот зомбирован. Кто-то контролирует его сознание. Хозяину достаточно отдать приказ, и этот психопат уничтожит всю клинику. Пули, медикаменты окажутся бесполезны. Похоже, вы ищете гения гипноза, которому выгодно превращать людей в роботов, в идеальное орудие смерти. У меня два вопроса: кто он и по каким критериям отбирает жертв?

— А я боялся, что мне придётся расписывать красочную историю о мировом заговоре, — с облегчением ответил детектив.

— Так что вам известно об этом безумии?

— Мне не удалось докопаться до истины. Зато я знаю того, кому удалось. Неми Ларсен.

— Думаете, её поэтому убили?

— А вы в этом сомневаетесь?

Виктория сложила перед собой ладони.

— В её комнате я нашла крест.

— И что вас смутило?

— Неми Ларсен не считала себя христианкой. Не любила иконы. Не посещала церковь. Почему перед смертью она повесила на стену огромное распятие?

— Разумно предположить, что хотела защититься от злых сил, — Александр пожал плечами.

— Возможно, она боялась стать жертвой гипноза, — продолжила мысль Виктория. — Но чтобы ввести человека в транс, нужно как минимум его видеть. Неужели Неми…

— Лично знала преступников?

Женщина кивнула.

— Я не могу понять, почему она не обратилась в полицию, — произнёс Александр. — Неми Ларсен была известным журналистом, её словам любой дурак бы поверил. Стоило бросить клич, и все бы прибежали на помощь. Почему она скрывала это? Распятие же не один день висело. Выходит, она довольно долго уповала на Бога, прежде чем рвануть в Марокко и поселиться во второсортном отеле. И встретиться она собиралась с вами.

Детектив улыбнулся.

— Оо, — довольно пропел он. — Неужели этот гений гипноза как-то связан с вами?

— Вот я и пытаюсь выяснить как.

— Что ж, это дело становится всё более интересным. Меня любопытство по швам раздирает, а вас?

— Сейчас не время для глупых бравад, Кроули, — в голосе Виктории послышалось раздражение. — За свою жизнь я повидала немало сект. Сатанисты, фанатики, чёртовы экспериментаторы… Их деятельность представляет серьёзную угрозу. Они создадут столько проблем, что даже когда всё закончится, вы о них ещё долго вспоминать будете.

Она наклонилась вперёд, пытаясь быть ближе к собеседнику. Волна неизъяснимого удовольствия пробежала по спине, когда она увидела, как карие глаза Александра наливаются алчностью и восхищением. Детектив понимал бессмертную, понимал болезненный укол задетой гордости, разделял ярость, с какой Виктория собиралась сожрать врагов, знал, какую чудовищную расправу учинит, и хотел стоять рядом с этой женщиной на правах победителя.

— Я уничтожу их, — вынесла вердикт Виктория.

— Фрау Морреаф, ну, неужели вы думаете, я позволю устраивать в городе беспорядки? Я ведь полицейский! Забыли, с кем говорите?

— Вы не самоубийца, — напомнила она.

— Не самоубийца. Вставать поперёк дороги — не мой профиль.

Она догадалась, что хотел предложить Кроули.

— Змей, — прошипела женщина.

— Между прочим, змей у многих народов существо мудрое и благородное, — вывернул он с издёвкой.

С этим было трудно поспорить, тем более что некое неуловимое благородство текло у мужчины в крови и отчётливо проявлялось в облике: Александр обладал статной фигурой и привлекательными чертами лица. Тёмные брови придавали глазам выразительность. Недорогой марки костюм сидел безукоризненно.

— Вдвоём мы выйдем на них быстрее, — добавил детектив. — И потом, вы же понимаете, в стороне я всё равно не останусь.

— Вряд ли мне понадобится ваша помощь.

— Я предлагаю не помощь, а сотрудничество, — Александр произнёс это жёстко и несколько ядовито. — Помогают пусть ваши агенты, а я могу быть только союзником.

— Вот оно что, — женщина примирительно улыбнулась. — Железный детектив, значит? Что ж, предложение принято. Не держите на меня зла! Порой я бываю невыносима. Вы, конечно же, правы. Вдвоём управимся с делом быстрее. Я совсем не против сотрудничества.

Александр прищурился, раздумывая, почему она вдруг резко изменила тон. Зная фрау Морреаф не первый год, в голову приходил только один вывод: её вновь охватило желание заполучить его. Виктория была коллекционером, ей нравилось разнообразие сильных волевых личностей, и по мере возможностей она окружала себя ими, словно игрушками. Все эти годы Александр отчаянно сопротивлялся власти бессмертной, отказываясь участвовать в её порочных играх. Но обиды никогда не держал: на самом деле, ему даже нравилось странное внимание Виктории.

— Я не держу зла, — ответил детектив. — Рад, что мы договорились.

Глава 4. Имя мне — Гнев (2)

— Ничего не выходит.

— В смысле?

— Не могу объяснить. С этой девушкой что-то не так.

Парень стянул с носа смешные круглые очки, вытер слёзы и вновь обратился к сидевшему за письменным столом человеку, который лениво перебирал чётки.

— Ты утверждаешь, — произнёс тот, — что не в силах справиться с какой-то девчонкой?

В его голосе прозвучали нотки опасности. Парень задрожал всем телом.

— Она… она поддаётся гипнозу. Но ненадолго. Её сознание словно само по себе отсекает постороннее влияние.

В кабинете одиноко горела свеча. Чернильная тьма скрывала лицо хозяина, так что невозможно было понять, какую гамму чувств он испытывал, взирая на взволнованного ученика, который, как мямля у школьной доски, пытался оправдаться, почему не выучил урок.

— Винсент, — голос мужчины снизился до шёпота. — Ты трахал эту малышку в течение двух месяцев и говоришь, что понятия не имеешь, почему она стала недоступной?

— Она едва глаза мне не выдрала! — воскликнул парень. — И ведёт себя иначе. Она…

— Что?

— Перестала бояться, — Винсент плюхнулся в кресло и закрылся руками, со стыдом ощущая, как покрывается пятнами. — Простите, господин. Простите, я вёл себя глупо. Но я к ней больше не подойду.

Хозяин поднялся, обошёл стол и встал парню за спину.

— С каких пор ты боишься своих жертв? — с недовольством спросил он. — С каких пор стал изображать волка, загнанного овцой в тупик?

— Она не такая, какой была раньше, — покачал головой Винсент. — Вы не понимаете, она стала другой. Совсем другой. Я боюсь не её, господин. Я боюсь того, что она со мной сделает, если я снова попытаюсь вклиниться в сознание!

Мужчина поморщился.

— Ты меня разочаровываешь.

— Нет, господин… Я не хотел этого, — парень мотал головой, по-прежнему не отнимая от лица ладоней, захлёбывался словами и ныл, как побитая собака. — Простите. Простите! Но эта… эта дрянь выкачала из меня все силы. Я ощущаю пустоту. Пустоту…

— Интересно. Так как её зовут? Она столько времени находится в поместье, а я ни разу не встречал её. Отдал в подарок. Но, вижу, награда тебе не по зубам.

— Вероника Вэйн.

— Ах, Вероника! Хорошо.

— Что хорошо, господин?

— Я нахожу это забавным. В самом деле, забавно.

— Что забавно? — Винсент ощутил липкий холод.

— У всех, кого я когда-либо обучал, имена начинались с буквы «В».

— Нет! — выкрикнул парень, когда до него дошло, чем кончится разговор.

Одним резким движением мужчина сломал Винсенту шею. Раздался короткий хруст, а затем наступила тишина, прерываемая разве что дыханием хозяина.

— Я разочарован, — сказал он, рассматривая обмякшее тело. — Думал, ты способен на большее. Странно, тебя так рано сломали.

Войдя в комнату, он застал девушку за расчёсыванием волос. Напевая грустную мелодию, Вероника водила зубцами по рассыпанным шелковистым локонам, делая их и без того гладкими.

— Кто вы?

— Граф Рейналф Грэхем к вашим услугам.

— Вы хозяин этого дома?

— С чего вы так решили?

— Граф…, — Вероника, наконец, посмотрела на него.

Он ожидал увидеть затравленное одинокое существо, готовился к слезам и истерике, однако столкнулся со стеной похожего на айсберг спокойствия.

Должно быть, ей надоело ждать, когда покончат с несвободой и жизнью, и в этой роскошной комнате, где ныне покойный ученик предавался оргиям с её телом, Вероника обрела подобие внутренней свободы, а затем добила, каким-то образом отыскав лазейку и разрушив его собственное «я». Превратила из убийцы в последнего труса.

— Я не только хозяин этого дома, — произнёс мужчина. — Я и ваш хозяин.

— Мой? — губы Вероники искривила язвительная усмешка. — Каким образом?

— Ваша жизнь и ваша свобода напрямую зависят от моего желания.

— Вы слишком самоуверенны, граф Грэхем.

Ни одна жертва не осмеливалась так с ним разговаривать.

— Вы тоже.

Вероника окинула его взглядом. Лицо Грэхема отличалось искажёнными чертами, присущими высокородным людям, которые вступали в брак с собственными родственниками ради сохранения чистоты крови. Она знала их — высокомерных, богатых, искушённых, считавших себя центром мира, — и ненавидела всеми фибрами души.

— Что вы сделали с Винсентом? — поинтересовался граф.

— Того очкарика зовут Винсент?

— Звали. Так что вы с ним сделали? Он был до смерти напуган.

— Значит, он больше не придёт?

— Нет.

— Я ничего не делала.

— Как вам удалось его напугать?

— Говорю же, я ничего не делала.

— Я вам не верю.

— Ваше право.

— Вы совсем меня не боитесь?

— Нет, — собираясь встать, Вероника нечаянно опрокинула стул.

Тот с грохотом повалился на пол. Поднимать его она не стала. Подошла к мужчине едва ли не вплотную, так, чтобы граф Грэхем почувствовал тепло хрупкого тела, спрятанного под белым платьем, и посмотрела на некрасивое лицо со смесью отвращения и усталости.

— Что вы обо мне знаете? — прошептала девушка. — Украли у брата, держите взаперти, надеетесь на что-то… Я не понимаю, зачем нужна вам. От меня ничего не зависит.

— Напротив, — ответил он. — От вас зависит молчание мистера Вэйна.

— Ах, значит, Алан знает о том, что вы вытворяете?

— Мне не нужно, чтобы этот выскочка писал статьи. Пока вы здесь, он ни словом не заикнётся о моих делах.

— Могли бы убить меня, а Алану соврать. Зачем сохранили мне жизнь?

— Я не собирался. Отдал Винсенту на растерзание. А он решил поиграть, так сказать, проверить на вас мастерство гипноза. Правда, по всей видимости, это стоило ему жизни.

— Бедный мальчик! — выплюнула Вероника. — Пришли спросить, каким образом я довела его?

— Да. Ведь ваше сознание отвергает постороннее вмешательство, знаете?

— Догадываюсь.

— Хорошо. Можете поведать о своём удивительном даре?

— Даре? — девушка сделала несколько шагов назад, запрокинула голову и рассмеялась. — Даре?

Лорд Грэхем чувствовал, что теряет терпение. Размахнулся и ударил Веронику по лицу. Она отскочила в сторону, на щеке остались следы его пальцев.

— Не своевольничайте, — пригрозил он.

Девушка потёрла ушибленное место, после чего с удивлением воззрилась на графа.

— Вы ударили женщину, — словно не веря своим глазам, сказала она. — Ударили женщину!

— Я не терплю подобного поведения.

— Вы не джентльмен. Джентльмены никогда не бьют женщин.

— А разве я говорил, что я джентльмен?

— Ударить женщину, — бормотала тем временем Вероника. — Как низко. Подло.

— Хватит.

— Вы ещё смеете… Вы! — она задохнулась от негодования.

Спустя мгновение Грэхем понял, что девушка просто играла.

Её жесты сквозили притворством.

Веронику насиловали на протяжении двух месяцев, она не смогла бы ошалеть от лёгкого удара по лицу. Нет, от такого сходят с ума люди, привыкшие к мысли о неприкосновенности, они любое нежелательное касание воспринимают как оскорбление. Вероника давно уже находилась не в том положении, чтобы устраивать сцены.

— А может, вы меня загипнотизируете? — продолжила она тем наигранным истеричным тоном, каким дамочки донимают своих мужей. — Давайте, давайте! Вам же нравится самоутверждаться на чужом горе! Чувствуете себя сильным, поразив слабого?

Лорд Грэхем в очередной раз занёс руку, но цели не достиг: ловким движением Вероника перехватила парившую в воздухе кисть и крепко сжала.

— О, сильный мужчина! — заливаясь издёвками, смеялась девушка. — Давай, покажи, на что ты способен!

Он не собирался её избивать. Но и играть по её правилам не входило в планы.

— В чём дело? — спросила Вероника. — Батарейки сели?

Скрипнув зубами от злости, граф схватил её за шею и швырнул, как котёнка, к камину. Вероника чудом не угодила в открытый огонь: пламя задело лишь руку.

— Ай! — девушка шарахнулась в сторону и вцепилась в обожжённое место. — Ай!

— Впредь не будешь меня сердить, — настоятельно произнёс граф, довольный результатом.

— Но я ничего не сделала! — Вероника ныла, как обиженный ребёнок. — За что? Я ведь просто сказала, что нет никакого дара, вот и всё! Зачем сразу в огонь кидать?

— А разговоры про «сильных мужчин» ничего не значат?

— Каких сильных мужчин? О чём вы? Я только подойти успела, а вы… Хватит! Убирайтесь! Оставьте меня!

Мисс Вэйн уткнулась лицом в колени и начала раскачиваться взад-вперёд; со стороны это выглядело страшно. Тем временем Грэхем отчаянно соображал… Вероника и впрямь напоминала ребёнка — должно быть, в этом таилась причина, почему Винсент не оставил на её коже ни одного шрама и синяка: она внушала элементарную жалость.

— Посмотри на меня, — попросил граф.

Вероника подняла голову. На её лице застыло выражение, присущее мученикам, которые долго терпят боль и всё ждут, когда Бог пошлёт избавление.

— Скажите, что я сплю! Это просто кошмар, так? Мне надо проснуться. Я очень хочу проснуться. Открыть глаза и оказаться в своей комнате, услышать, как ругается Алан, потому что опять пережарил тосты, хочу выглянуть в окно и увидеть родную лондонскую улицу. Пожалуйста…

— Ты снова играешь? — недоверчиво спросил граф.

— Играю? — её брови забавно сошлись на переносице. — Играю? Как я могу играть, когда меня ищет бедный Алан? Как я могу играть, когда жжёт рука? Это больно. Но вы, наверное, не понимаете. Ведь вас никто не любит. Если вы пропадёте, ни один человек не бросится на поиски.

Обычно за такие слова лорд Грэхем убивал. Но это был не тот случай.

Вероника сжалась в комок.

— Не холодно на полу? — безучастно поинтересовался он.

— Нет.

— Напоминаешь собаку.

— Зачем вы это говорите?

— Хочу понять, что в тебе не так.

— Можете считать меня собакой, это и будет относиться к разряду «не так». Теперь отстанете?

Грэхем пихнул её в бок, затем поставил ногу на грудную клетку девушки и надавил, вжимая в пол.

— Я здесь не шутки шучу.

Мгновение ничего не происходило. Но затем в глазах пленницы блеснуло что-то опасное, губы расплылись в улыбке, и выражение страданий сменилось злобой.

— А я люблю шутить.

Какой-то нехороший это был смех…

Граф позже понял, что следовало поостеречься, но уже полетел вниз.

Девушка, продолжая смеяться, взгромоздилась на мужчину: пытливые пальчики потянулись к ширинке брюк.

— Заменишь Винсента? — подмигнув, спросила она.

Длинные волосы защекотали ему нос. Граф Грэхем поморщился от острого приступа отвращения и столкнул с себя увлёкшуюся Веронику. Но та сдаваться не собиралась. Обхватила за шею и повисла на нём.

Снова пришлось её отшвырнуть, на этот раз прямо на кровать. Платье как назло задралось, обнажив кружева трусиков. Поняв, в каком оказалась положении, девушка быстро поправила одежду и густо покраснела, став похожей на пунцовый мак.

— Изнасилуете меня? — плаксивым тоном задала вопрос и сжалась, ожидая нападения.

— Не следует провоцировать мужчину.

— Провоцировать? — она смотрела на него со смесью искреннего недоумения и страха.

— Боишься? — предчувствуя победу, усмехнулся граф.

— Да.

— Я не трону.

— Я боюсь не вас.

— А кого?

— Себя.

Внезапно он начал понимать причину странного поведения.

Винсент в силу неопытности не сумел определить, что сознание его хрупкой красивой игрушки охватывало не одну, а две личности, совершенно не похожих друг на друга: невинной запуганной Вероники, мечтавшей угодить в надёжные объятия брата, и физически сильной хладнокровной актрисы. Даже по прошествии долгих лет изучения это явление оставалось тайной для самых одарённых умов. Раздвоению личности подвергались единицы. Лорд Грэхем не собирался упускать возможности познакомиться с таким редким замечательным пациентом. Фортуна улыбалась ему, а судьба давала новые шансы. Он определённо был счастливчиком.

— Посмотри мне в глаза, — граф склонился над дрожавшей девушкой. Её грудь шумно вздымалась, ресницы трепетали, как крылья раненой бабочки, пересохшие губы раскрылись. Но ни одна слезинка не прокатилась по румяной щеке.

— Посмотри, — повторил с нажимом.

Вероника подняла взгляд.

Лорд Грэхем проник в неё. Эта сила напоминала яд. Впрочем, она и была ядом, который врывался в чужое пространство и подавлял волю, сжимал в кулаке внутренний мир, загонял в тиски и кусал не хуже бешеного пса. Её мир пошатнулся, треснул, как старое зеркало, — граф прекрасно видел крах сознания, муки души, которая билась о стенки неповоротливого тела. видел, как оседала Вероника, глотнув воздуха в последний раз, как жажда жизни медленно умирала, а источник прекращал исторгать энергию, насильно задвинутый пробкой.

Лорд Грэхем ощутил вкус победы и готов был отступить, чтобы на этот раз отдать какой-нибудь нелепый приказ и наблюдать за безропотным его выполнением.

Но внезапно сознание Вероники изменилось; оно появилось из ниоткуда, встрепыхнулось… Струнка, запрятанная очень глубоко, дёрнулась и издала стон. Словно терпела боль. Пробка вылетела. Источник вновь забил, энергия вырвалась с грохотом и яростью, напоминая пчёл, покидавших раздробленный улей. Яд столкнулся с этой энергией в страшном поединке: всё окрасилось в бушующий красный цвет. Перед глазами Грэхема пронеслись картины: удушливый дым, осколки, окровавленные трупы под ногами, крики ужаса, ревущие дети с оторванными руками, — и посреди всей вакханалии фигура в чёрном, которая несла смерть и разрушения, но не показывала лица. Энергия, переполнявшая изрезанное надвое сознание, пронзила графа, после чего, не медля ни секунды, выбросила врага за пределы и заняла трон по праву победителя.

Лорд Грэхем отшатнулся.

Комнату заполнял солнечный свет.

На скомканном одеяле сидела девушка с искажённым от злобы лицом. Только улыбка подсказывала, как упивалось торжеством это существо, которое, по всей видимости, раздумывало, с какой стороны напасть.

— Ты не Вероника, — сказал граф, чувствуя, как от напряжения на лбу выступили капли пота.

Мужчина не боялся, поскольку понял, что именно так наспугало ученика. Увидел проблему воочию. Стоило только представить, как эта тварь вела себя, когда просыпалась, и становилось не по себе.

Но граф никогда не прощал никому слабостей.

— Я не она, — ответило существо. — Я — это я.

— И как тебя зовут?

— А есть ли имя у гнева?

Девушка провела рукой по растрёпанным волосам, рассмотрела руки, поднесла ладони к голове и ощупала пальцами череп, привыкая к мысли, что обрела тело и теперь может управлять им по своему усмотрению.

— Это ты прыгала на меня минуту назад? — спросил граф, желая убедиться, что в теле Вероники не прячутся другие личности.

Существо рассмеялось, и по звучанию голоса он определил, что это та самая коварная актриса, заставшая его врасплох.

«Существо» — именно так он и решил про себя называть эту девушку, будучи до конца не уверенным, что проснувшаяся в момент сильнейшего гипноза личность обладает человеческими качествами.

— Всё это время ты держал взаперти моё тело, а тот парень поступал, как вздумается. Я жутко злопамятна, Рей.

— Рейналф Грэхем. Лорд Рейналф Грэхем для тебя, милочка, — погрозил он пальцем.

— Рей, — упрямо повторила она. — Рей, Рей, Рей… Бедный мальчик богатых родителей. Поклонник роскоши, денег, бриллиантов и собственного титула! Жертва абсолютного тупого равнодушия. Равнодушия высокомерного отца и холодной матери. Я про тебя всё знаю.

— Ты и впрямь сильна.

— Я лишена недостатков. Я — это я.

— Безымянный демон? — граф усмехнулся подсунутой колкости.

— Демон? — существо облизнулось в предвкушении его поражения, ничуть не обидевшись на замечание. — Будь я демоном, непременно забрала бы твою душу.

— Тебя нет. Находишься в теле Вероники, но ты не Вероника.

Она опустила голову, признавая достойный удар.

— Вероника, — прошептали губы. — Какое знакомое имя. Будто из сна.

— Откуда ты взялась?

— Из крови, — прозвучал уверенный ответ. — Из подвига женщины, защитившей дитя ценой своей жизни. Из гибели невинных. Из пролитых слёз утраты. Из страха. И…, — она подняла взгляд на графа; в глазах застыла неприкрытая злость, — из желания отомстить!

Лорд Грэхем в задумчивости скрестил руки.

Мужчину раздирал азарт предстоящей игры.

— Я не бедный мальчик, — заметил он, решив начать партию.

— Разве? Когда мы схлестнулись, я видела много обид, которых ты перенёс в детстве.

— Ты не поймёшь…

— Я и не хочу понимать!

— Тогда какой смысл говорить мне об этом?

— Потому что я несу боль.

Девушка спрятала лицо в ладонях и снова рассмеялась.

— Чему веселишься?

— Это не веселье, — произнесла она с явной горечью. — Смехом я усмиряю собственные страдания.

— Чего ты хочешь? — граф крепко схватил её за плечи, зная, что оставит синяки. — Чего ты хочешь? Ты, порождённая ситуацией грань воображения? Зачем появилась? Какой смысл разрушать? Какой смысл мстить?

— А в чём вообще есть смысл? — спросила она в ответ. — В тебе? Во мне? В секте, которую ты организовал?

Лорд Грэхем шумно вздохнул.

В миг соития двух сознаний существо успело разглядеть некоторые события из жизни, а теперь разбрасывалось фактами и заявляло о своей осведомлённости.

Но он пробьёт брешь и заставит подчиниться. Найдёт слабое место.

— Я скажу тебе, — прошипело существо. — Смысла не существует.

— А что тогда существует?

— Наслаждение.

— Наслаждение?

— Сладость мести. Сладость власти. Сладость жизни. Добиться высот наслаждения — цель всех человеческих действий. Вот где прячется то самое, что вы зовёте смыслом.

— Вы?

— Вы, люди.

Существо знало, что не создано для этого мира, и мучилось из-за долга уступить место Веронике.

— Спрошу лишь раз, — произнёс граф, подойдя к главной теме. — Ты хочешь жить?

— Я? — девушка вздрогнула. — Когда-нибудь мне придётся уйти. Я не жива.

— Ты не знаешь всех моих возможностей, — Грэхем взял её за руку. — Я подавлю личность Вероники, и ты встанешь на её место. Навсегда.

— А ты сможешь?

Она сомневалась.

— Я всё могу.

Это походило на заговор.

— Да, — согласилось существо. — Ты силён. Но Вероника моя неотъемлемая часть. Её не удастся убрать.

— Зачем же убирать? Достаточно задавить. Посадить на цепь.

Девушка поморщилась.

— Ты отвратителен!

— Почему? — с поддельным изумлением поинтересовался граф. — Я хочу помочь.

— Правильно сказать, хочешь использовать.

— А не всё ли равно? — он развёл руками. — Я открою для тебя целый мир. Позволю проснуться. Вдохнуть полной грудью. Попробовать жизнь на вкус.

— А что взамен? Рабство? Услуги одалиски? Может, ты забыл: я не Вероника! Меня не посадишь на цепь!

— Я не размениваюсь по мелочам.

— Тогда что?

— Место первого помощника сегодня освободилось, — лорд Грэхем на секунду прикрыл глаза, представив эту красивую девушку в мерцании славы. — Думаю, роль пророка подойдёт тебе.

— Пророка?

— Моей секте не хватает талантливого обворожительного лидера, которому люди будут доверять. Получив пророка, секта станет религией.

— Пророк? — девушка поднесла ладонь ко рту. — Неужели люди ничему не научились?

— Сегодняшние пророки не учат человечество, а зарабатывают деньги. Люди платят за то, что им дают веру. В противном случае пьют или принимают наркотики. Не бойся, мы пойдём по старому пути. Когда-то на твоём месте были другие, кто так же решал спуститься с небес к народу и изображать Иисуса Христа.

— Я не понимаю.

— Поймёшь, когда увидишь, как мы живём.

Рей, как она называла лорда Грэхема, позволил пленнице на сутки покинуть дом и под наблюдением охраны пройтись по Лондону. Граф не сильно беспокоился: он знал, что любопытная, дерзкая личность вернётся обратно, под крыло единственного, кто способен заглушить нежеланное альтер-эго.

Следующим утром граф обнаружил девушку в столовой за распитием чая.

— Надо дать тебе имя, — первым делом сказал Грэхем, решив опустить фамильярные приветствия.

Девушка вздрогнула от столь неожиданного предложения.

— Имя?

— Да, имя. У всех есть имена.

— У меня нет.

— Будет.

— Это обязательно?

— Тебе придётся как-то назваться, хотя бы ради того, чтобы не вызывать подозрения.

— Если решил делать из меня пророка, придумай особенное имя. Необычное, но не артистическое, иначе это покажется чистой воды фальшью.

Лорд Грэхем, присаживаясь рядом с девушкой, довольно улыбнулся, видя, что она с энтузиазмом втянулась в игру.

— Ты, конечно же, права. Джульетта или Травиата уж точно не подойдут.

Она между тем оставила недопитый чай и, будто пребывая во сне, произнесла:

— Имя пусть будет грубое и старое, но запоминающееся.

— Например?

— Меропа, — короткий выдох. — Меропа Эджворт.

— Меропа Эджворт? — граф старался не засмеяться. — И где же ты слышала это имя, позволь узнать?

— Сама придумала, — отрезала она.

— Сама? Да неужели?

— Только что.

— Я тебе не верю. Имя необычное, но если его обладатель уже где-нибудь засвечен…

— Нет. Настоящая Меропа Эджворт давно мертва.

«Значит, настоящая всё-таки была», — подумал граф.

— Хорошо. Пусть так. Меропа…

Но девушка не отозвалась. Её беспокоили другие вещи, более серьёзные, нежели выдумывание имён.

— Ты никогда не думал, что солнце похоже на непослушного ребёнка? То прячется, то светится. Когда туман густеет, земля становится холодной, а в воздухе чувствуется сырость.

— Зачем ты говоришь это?

— Всё в мире совершенно. Кроме человека.

— И что же ты чувствуешь?

— Гнев.

Глаза налились тьмой.

— Ты не тот, за кого себя выдаёшь. Пытаешься быть жестоким, плетёшь козни. Ты создал мир, в котором надел маску злого гения, но истина… Истина может быть только одна, Рей.

— И в чём же заключается эта истина?

— Тебе больно. непредсказуемость жизни состоит в том, что под обликом аристократа прячется обиженный мальчик. Которого никто никогда не любил. И который хочет разделить свою боль со всем человечеством.

Мужчина отвернулся.

— Вот почему я не боюсь зла, Рей. За ним прячутся старые раны. И пока такие, как ты, живут в мире иллюзий… вы будете мертвы.

— И что же? Ты научишь людей жизни? — граф усмехнулся.

— Ты хотел получить пророка. Ты его получишь.

— Да, если направишь силу в нужное мне русло…

— Знаешь, когда в человеке просыпается жажда жизни? — вдруг перебило его существо. — Когда он видит настоящую смерть. А знаешь, когда рушится мир иллюзий?

Грэхем напрягся.

— Когда балом правит безумие, — закончила Меропа. — И поверь мне, это гораздо страшнее зла.

Глава 5. Знакомство с цепными псами (1)

— На данный момент об интересующей нас организации знает один человек — Алан Вэйн. Но он не согласится ничего говорить, пока не появятся сведения о смерти его сестры.

Забравшись с ногами в глубокое кожаное кресло, Виктория выдирала лепестки из бутона розы. Её собеседник Александр Кроули развалился на диване, положив руки под голову.

Что происходило за окном, ведомо было лишь Богу, поскольку плотно занавешенные шторы заслоняли уличный вид. Но, судя по стрелкам настенных часов, стоял вечер. Кабинет директора компании «Walpurgis adherents» освещала настольная лампа, вылитая в форме загадочной гейши. Океан на картине неизвестного художника внушал странное магнетическое успокоение. Александр зевнул. Во владениях фрау Морреаф было так уютно и тихо, что сама идея ехать к себе через весь Лондон представлялась абсурдной.

— Слушайте, — вновь произнесла Виктория.

— Мм?

— Вы не могли бы кое-что сделать?

— Что?

— Я хочу выяснить, жива ли Вероника Вэйн.

Александр не поверил услышанному и протёр глаза.

— Вы имеете в виду, что я должен воспользоваться своим даром?

— Да.

— А не вы ли говорили, как опасно прибегать к нему?

— Говорила.

— Так что же? Отказываетесь от своих слов?

— Нет, не отказываюсь, — Виктория накрыла ладонями лицо и несколько минут просидела в таком положении. Роза с ободранными лепестками до сих пор была зажата между пальцами.

— Выпьем? — внезапно она отодвинула ящик стола и вытащила непочатую бутылку жутко дорогого коньяка.

— Это к тому, чтобы я напился и не смог отказать вам?

— Нет. Это к тому, что мне скучно. И раз уж выпала честь провести время со знаменитым детективом из Скотланд-Ярда, надо сделать его приятным.

Александр улыбнулся. Приподнял голову и обвёл взглядом изящное тело, плавные изгибы которого весьма удачно подчёркивало строгое чёрное платье.

— Я ни разу не видел вас в брюках. Пренебрегаете современной модой? — со смешком поинтересовался он, наблюдая, как Виктория достаёт бокалы и разливает напиток.

— Я за ней не поспеваю. Кажется, какая-то часть меня навсегда осталась в средневековье.

— А, это где жили рыцари, крестьяне, суровые инквизиторы?

— Да, оно самое.

Женщина угостила приятеля и устроилась обратно в кресле.

— А кем были вы в то время?

— Ведьмой.

— Я так и подумал.

— На самом деле это было хорошее время, — мягко отозвалась она.

Александр не стал спорить, заменив привычный насмешливый ответ глотком коньяка. В воображении промелькнула черноволосая девчонка, не ведающая, какой тяжёлый рок ляжет на её плечи. Удивительно, но спустя несколько столетий эта величественная женщина с ностальгией вспоминала эпоху, ознаменованную Поздним Средневековьем и началом её бесконечно долгой жизни.

— Я сделаю это, — произнёс мужчина, любуясь слезами на прозрачных стенках бокала. — Рискну использовать свой дар, но с одним условием.

— Да?

— Вы поделитесь историей из жизни. Каким-нибудь важным моментом.

— Хотите разузнать обо мне побольше?

— Но вы единственный бессмертный человек, с которым мне довелось встретиться. Единственная причина, почему я до сих пор здесь — моё любопытство.

— Как жестоко.

— Правда всегда жестока.

Виктория извлекла из сумки фотографию Вероники Вэйн — одну из тысяч, расклеенных по Лондону.

— Надеюсь, ваши способности меня не разочаруют? — спросила язвительным тоном.

— Надеюсь, ваша история не разочарует меня, — тем же тоном наградил её Кроули.

— Договорились. Итак, что вам известно об Анэнэрбе?

— Это тайная организация, спонсируемая правительством фашистской Германии.

— А про Святой Грааль слышали?

— Про него весь мир слышал. Вы не допрашивайте, а рассказывайте.

— Последние две тысячи лет Грааль причисляют к христианским святыням. С ним связывают кровь Христову, огонь Святого Духа, престол Бога, свет Небесной Церкви и множество других понятий, далёких от разумного объяснения. На самом деле Грааль появился гораздо раньше, чем Иисус испил из него на Тайной вечере. Первые легенды о нём уходят корнями в Древний Египет времён царствования Эхнатона и Нефертити, когда многобожие заменили монотеизмом… Правда, безуспешно. В шумеро-аккадских сказаниях Грааль ассоциируется с превосходящей любовью, на востоке считается чашей с ведической сомой, а у кельтов — символом верховной власти. Некоторые полагают, что Грааль удалось найти тамплиерам, из-за чего впоследствии Папа Римский решил уничтожить рыцарский орден. Правда это или нет, для смертных остаётся тайной. Но не для нас…

— Бессмертные задались вопросом, дарит ли Грааль вечную жизнь? — Александр любил предугадывать мотивы.

— И связан ли он с философским камнем, — добавила Виктория. — Надо сказать, символика Грааля более чем близка ему, однако magisterium создают без участия этого артефакта.

— Так Грааль — это артефакт?

— Не будьте наивны, Кроули. Всё, к чему прикасаются люди на этой планете, что они видят и о чём говорят, имеет вполне конкретную оболочку.

— Полагаю, этой оболочкой весьма заинтересовались фашисты.

— Фюрер не отрицал ни оккультные науки, ни воздействие мистических сил. Впрочем, деятельность Анэнэрбе развивалась задолго до рождения Гитлера, только под другими названиями. Многие тайные общества пытались скрестить магию и науку, привлекали к исследованию учёных, находили нити между древними языческими знаниями и современными открытиями. Так, Грааль оказался в списке искомых предметов. Все верили в его волшебные свойства, равно как и в непобедимость построенной на крови империи. Я подумала, не стоит оставаться в стороне, когда алчные смертные тянут руки к источнику вечной жизни, и подключилась к работе. А поскольку по происхождению я немка, мне легко было влиться в команду.

— Вы стали искать Грааль?

— И я нашла его. Но Гитлеру ничего не досталось. Мы с Отто Раном вывезли Грааль в надёжное место. Тому археологу хватило ума не болтать лишнего. Впрочем, он единственный догадался, что я преследую свои цели и к Анэнэрбе имею лишь косвенное отношение. Поэтому играл по моим правилам. И остался жив, в отличие от других агентов.

— Вы что, устранили членов Анэнэрбе?

— Это сделала не только я. Секретные мероприятия перестали быть секретными, всякому хорошему приключению приходит конец. Это произошло во время экспедиции в Тибете. Мне пришёл приказ о ликвидации, и, как вы догадываетесь, моим коллегам-учёным не удалось выбраться из Шамбалы.

— Бессмертные всерьёз занялись чисткой, раз до сих пор мало что известно об Анэнэрбе, — заключил Александр. — А как они отнеслись к Граалю? Бессмертные выяснили, что хотели?

— Нет, — Виктория поджала губы в знак притворного сожаления. — Им не довелось даже в руках его подержать.

— Как? Вы же сказали, что нашли его!

Женщина пожала плечами.

— Чёрт, вы что, скрыли Грааль от других бессмертных?! — детектив уставился на Викторию, как на умалишённую.

— Они меня ненавидят.

— Ещё бы!

С минуту он молча сидел, переваривая новую информацию, после чего не вытерпел и спросил:

— А Грааль дарит вечную жизнь?

— Это аналог философского камня. Можно сказать, они оба созданы по одним принципам. Отличия есть, но минимальные.

— Не поделитесь?

— За дополнительные знания дополнительная плата.

— Ну, спасибо! — Александр почувствовал себя обманутым. — Вы специально не договариваете всё до конца. Это очередная ваша игра… додумай сам, или как там она называется?

Виктория рассмеялась.

— У вас прекрасно получается играть в эту игру, Кроули. Я уверена, рано или поздно вы найдёте ответ.

Блики от светящейся лампы перебегали по коньяку, придавая ему красивый золотистый оттенок.

— Это было рискованно, — произнёс Александр. — Агенты Анэнэрбе могли раскрыть вашу настоящую личность. Столько лет они искали источник вечной жизни, а всё это время среди них находился бессмертный! Не думаю, что они восприняли бы это с юмором.

— Риск оправданный. Хватает и пары столетий, чтобы перестать бояться подобных вещей. Каждый последующий век требует увеличения дозы адреналина. Приходится идти на многое, чтобы избавиться от…, — женщина отставила бокал и заглянула детективу в глаза. — Я отдала бы всё в обмен на новый мир, пусть даже на ад, только бы не чувствовать это пресыщение, это состояние мертвенности, когда пытаешься рвануть вперёд, но стоишь на месте. Я застыла, Александр. Застыла… Жизнь проходит мимо, а мне не удаётся влиться в неё. Когда всё, что вас окружает, преходяще, страх — последнее, что может потревожить душу.

Александр приподнялся с дивана.

— Ладно, — отмахнулась Виктория. — Не хочу больше это обсуждать.

— Что ж, пришло время мне выполнить условие договора, — детектив взял со стола фотографию.

— Не стоит. Мы сами всё узнаем, не прибегая к магии.

Кроули театрально закатил глаза.

— Я уже согласился.

Он заложил фотографию между ладонями и сосредоточился.

Несколько минут ничего не происходило. В кабинете воцарилась тишина, только часы продолжали тикать, напоминая о безвозвратно уходящем времени.

Виктория молча наблюдала за ритуалом, не издавая ни звука.

Тёмные брови Александра сошлись на переносице. Грудь тяжело вздымалась. Ресницы дрожали.

— Тепло, — прошептал мужчина едва слышно. — Я чувствую тепло. Она жива.

Голова детектива заметалась из стороны в сторону, словно он во мраке пытался что-то различить.

— Как странно. Она жива, но как будто спит… Спит в заключении.

— Её держат взаперти? — спросила Виктория.

— Нет. Её тело свободно. Но что-то не так. Как будто она дремлет, а тело гуляет само по себе.

— Вероника под гипнозом?

— Нет. Её сознанием ничего не владеет. Вероника просто обездвижена. Спрятана. Но тело…!

Неожиданно Александр отшвырнул фотографию и со стоном прижал пальцы к вискам.

— Чёрт! Чёрт, чёрт, чёрт!

Виктория резво вскочила с кресла и в защитном жесте обхватила его за плечи.

— Тшш! — прошипела она и прижала голову Александра к груди. — Тихо, я здесь, всё хорошо!

Ему казалось, демоны вот-вот растерзают душу за неосторожность. Он уже испытывал боль от острых когтей, тянувшихся за его нутром, и не знал, куда спрятаться. Всякий раз он надеялся её избежать, когда решал воспользоваться проклятым даром. Рядом чувствовалось тепло человеческого тела, и, повинуясь инстинктам, Александр обхватил женщину за талию и укрыл лицо в ткани платья. его волосы перебирали тонкие пальцы, потрясающая ласка заставляла выгибаться навстречу, едва ли не умолять о спасении.

Щёки раскраснелись, на глазах выступили постыдные слёзы, — он надеялся, что Виктория не заметит этой непозволительной слабости.

Прохладные губы нашли его рот, и чужой язык проник внутрь, требуя успокоиться, подчиниться. Виктория целовала детектива, вырывая сознание из безжалостных когтей, но не чтобы отпустить, а чтобы привязать к себе. Теребившая пряди рука спустилась ниже, к торсу, последовала к застёжке брюк и далее к паху. Александр не помнил, как под гнётом вспыхнувшего желания раздвинул ноги.

— Я доставлю тебе удовольствие, — выдохнула ему в рот Виктория. — Всё будет хорошо.

Её хриплый сладострастный голос с привкусом насмешки и торжества быстро вернул способность соображать. В уме прояснилось.

Кроули лежал на коленях, измученный, уставший, почти готовый ко всему. Это было неправильно. Детектив со дня их знакомства боролся с попытками фрау Морреаф превратить его в игрушку, которой можно забавляться и управлять как вздумается.

Все игрушки Виктории рано или поздно ломались.

— Отойдите от меня, — выдавил Александр сквозь зубы. — Немедленно!

— О, вам уже лучше, — она мило улыбнулась, но рука так и осталась на паху.

Женщина издевалась. И не собиралась сдаваться.

— Не расслышали, что я сказал?

— Если встану, упадёте с дивана.

Сил двигаться не было. Ритуал опустошил его.

Александр с недовольством сверлил глазами Викторию.

— Давно вы ни с кем не спали? — внезапно спросила она, вновь запуская пальцы в его волосы.

— Это вас не касается.

— Я хотела помочь. На самом деле я могла бы доставить удовольствие. Это стёрло бы последствия ритуала.

— Я не нуждаюсь в ваших услугах.

— А зря. В постели я свожу мужчин с ума. Вам понравится.

— Нет!

Его бесила её самоуверенная улыбка. Пальцы, гулявшие по ткани брюк, сильно нервировали.

— Даже сейчас вы выглядите неприступным, — сладко прошипела женщина. — Обожаю добычу, которая не сдаётся. Но рано или поздно я всё равно получаю своё. Ваше поражение — вопрос времени.

— Я никогда не уступлю, — огрызнулся детектив. — И не мечтайте!

Виктория резко поднялась с дивана, и Александр камнем повалился на пол.

— Что ж, вот и конец лирическому отступлению, — холодно отозвалась она. — Раз вы пришли в себя, поведайте о том, что разузнали о Веронике. Надеюсь, ритуал не оказался бесполезной тратой сил?

Она схватила бокал и до дна осушила. Обжигающий вкус коньяка мгновенно отогнал идею переспать с детективом из Скотланд-Ярда.

Кроули, лишившись поддержки, язвительно усмехнулся тому, как стремительно преображается человек, когда теряет возможность получить желаемое. Он кое-как забрался обратно на злосчастный диван.

— Есть два варианта, — произнёс он, отвлекаясь от тягостных мыслей. — Или Вероника сумасшедшая, или одержима инородным существом.

— Продолжайте.

— Сознание Вероники спит. Тело же ощущает абсолютную независимость. Душа цела, и, более того, ей ничто не грозит. Но на данный момент телом что-то управляет. А что именно — не могу сказать. Оно очень сильное. И им владеет гнев. Поэтому мне стало больно: я обжёгся о его чувства. Гнев как огонь.

— Может, Вероникой владеет злой дух?

— Исключено. Тогда бы её душа не находила покоя.

— По крайней мере, девочка жива.

Между шторами сквозь щель пробивалась тьма.

Вечер утомлял.

Спустя несколько проведённых в молчании минут Виктория оглянулась, собираясь что-то сказать Александру, но тот, подложив ладони под голову, мирно спал.

Детектив так устал, что даже не стал бороться с накатившей дремотой и благополучно отдался во власть Морфею.

«Он что, бывает милым только когда спит?» — подумала Виктория, прочерчивая взглядом изгибы припухших губ, тёмные полосы бровей, скулы, у которых пропал маковый оттенок, и невольно залюбовалась этим привлекательным мужчиной, нашедшим пристанище в её кабинете.

Она не лукавила, когда предложила себя. Мгновенная, но яркая вспышка, вносившая разнообразие. Разумеется, он отказал. Александр Кроули не шёл на поводу у эмоций. Всего на секунды им овладел животный инстинкт, — так бывает после взаимодействия с потусторонним миром, когда стирается грань и в душе пробуждается нечто такое, чего в ясном рассудке человек стыдится, — и, как всякий здоровый мужчина, он потянулся к женщине, найдя в ней источник спасения. Виктория не испытывала укола вины: ведь она пыталась отговорить Александра, но тот решился на поступок, о котором, возможно, не раз пожалеет. Александр не собирался склонять её к постели, ему претила сама мысль превратиться в её очередного любовника, и Виктория понимала это.

А ещё она знала, что он её презирает.

«Боишься присоединиться к числу экспонатов моей коллекции?» — пронеслись шаловливые мысли. — «Боишься, что тебя используют?»

— Может, хватит уже разглядывать? — прошипел детектив.

— А мне казалось, вы спите, — с улыбкой ответила Виктория.

— Ваш взгляд осязаем. Режет, как лезвие! И где вы научились так смотреть?

— Не знала, что мой взгляд причиняет боль.

— Мне не больно, просто неприятно.

Он уткнулся лицом в спинку дивана, прячась от непрошенного наблюдения.

— И кто у нас в «домике»? — усмехнулась женщина.

— Помолчите.

— Ладно, не буду мешать.

Прихватив бутылку, Виктория прыгнула обратно в кресло.

Вырванные из бутона лепестки одиноко засыхали на полу.

Глава 5. Знакомство с цепными псами (2)

Алан разместился на кухне с чашкой ароматного зелёного чая и свежей газетой. Минувшую ночь он провёл в полном одиночестве; не помнил, когда уснул, не видел никаких снов и не имел даже понятия, жив или нет. Разбудил его стучавший по окнам дождь и уличный шум.

Суббота начиналась вяло.

С момента знакомства с женщиной, носившей причудливую фамилию, прошло три дня. Он не знал, придёт ли Виктория Морреаф снова, и чем дольше летело время, тем твёрже становилась мысль, что Вероника не вернётся. Фотографии похищенной сестры красовались во всех уголках Лондона, но дело с мёртвой точки не сдвигалось. Алан не затрагивал тему организации и не писал статей в страхе получить отрезанную голову Вероники и осознать, что ошибся, посчитав её мёртвой.

Также Алан полагал, что ему будет сниться Неми Ларсен: как всякий верующий человек, он боялся неприкаянных душ. Но Неми не являлась, не упрашивала сдать убийц — журналистка исчезла. Создавалось впечатление, будто её никогда и не было. Жизнь бежала вперёд, мир претерпевал перемены, а те, кто не остался, превращались в ничто — даже не в тени и не в пыль. Их поглотило небытие, столь страшное для тех, у кого бьётся сердце. Алан пытался вспомнить эту ослепительно красивую девушку, её наряды, улыбку, речь, но не мог. Глаза застилала пелена. Кажется, Неми была блондинкой…

И неужели с Вероникой тоже так? Пока стены обвешаны фотографиями сестры, Алан точно знал, как она выглядит, но стоило все их спрятать — и сколько протянет память? Год? Пять лет? Не больше.

«Чудеса исцеления. Меропа Эджворт — пророк?»

Газета пестрила рассказами о невероятных избавлениях от болезней.

Алан протяжно зевнул.

Взгляд перемещался по строкам статьи, и чем больше вливалось информации, тем сильнее хотелось зашвырнуть газету подальше.

За последние сто лет человечество повидало сотню пророков. Эти алчные до денег и славы ублюдки чего только не предвещали: и скорый конец света, и войны, и дружбу с иноземной расой, и падение гигантского метеорита, и захват роботами мирового господства. Теперь вот чудесные исцеления. Сфотографировали девочку, которая под воздействием слова пророка покинула инвалидную коляску.

— Встал Лазарь и пошёл, — плюнул Алан. — Куда там Иисусу с его мертвецами?

Взгляд переместился на фотографию Меропы Эджворт.

Пальцы ослабли, и чашка полетела вниз. Раздался треск, осколки рассыпались в стороны, а голову накрыло что-то тупое и холодное.

С листа бумаги на Алана смотрели тяжёлые глаза сестры. Волосы, уже не тёмные, а белоснежно-белые, были коротко острижены, как у дворового пацана. Худенькое тело пряталось под простой рубашкой. На шее висел крест. И внизу стояла подпись: «Меропа Эджворт».

— Что за чёрт? — воскликнул Алан. — Какого дьявола?

Он не понимал, что всё это значит. Не понимал, почему Вероника — Меропа Эджворт. Не понимал, почему она изменила внешность и под чужим именем представилась пророком.

В кармане брюк завибрировал мобильный. Алан, как во сне, протянул за ним руку и отсутствующим голосом ответил:

— Алло.

— Это Виктория Морреаф. читали утреннюю прессу?

— Да.

— Нам всё ещё не о чем разговаривать?

— Я приеду к вам в офис через час.

— Буду ждать.

Офис охранного предприятия «Walpurgis adherents» располагался в центре Лондона. Алан впервые очутился в здании, мимо которого довольно часто ходил, но не обращал внимания и не задумывался, чем здесь занимались.

Кабинет директора располагался на тринадцатом этаже.

Пока журналист добирался до лифта, ему повстречалось несколько лиц: у дверей высокий жилистый охранник с цепким взглядом, расфуфыренная дамочка с наманикюренными ногтями на ресепшионе, трое мужчин в деловых костюмах, нисколько не стеснявшихся дымить сигаретами у всех на виду и громко посмеиваться.

Пока он заходил в лифт, двое из них бросили курево, оставили коллегу и быстренько заскочили в кабину. Алану довелось разглядеть незнакомцев получше. Один — крепкий, мускулистый, с растрёпанными русыми волосами, — выглядел так, словно сам был не рад, что влез в дорогостоящий костюм, судя по расстёгнутым пуговицам и воротнику рубашки, торчавшему наискосок. Второй — загорелый шатен в белом пиджаке, весь с головы до ног надушенный одеколоном.

Алан с тупым выражением смотрел на двери лифта, стараясь не оглядываться в сторону странной парочки. Они же вели между собой мирную беседу.

— Интересно, долго Ворон будет в её кабинете торчать? — буркнул первый. — От дел отвлекает.

— В третий раз уже ночует.

— Может, неспроста ночует? Роман?

— Не, просто дело раскрыть не могут, вот и пялятся друг на друга, ждут, когда информация с неба свалится.

— Скука. Не надоели они друг другу?

— Не знаю, они только препираться и могут.

— Слышал, Ворон её ненавидит.

— Виктория не дура. Начнёт действовать на нервы — выкинет, как паршивого котёнка. Он на её территории.

— Сто лет бы этого гада не видеть.

Двери, наконец, распахнулись, и Алан выскочил на долгожданном тринадцатом этаже.

Справа от кабинета директора восседала секретарша, которая с беззаботным видом раскладывала на компьютере пасьянс. Алан задержал взгляд на кроваво-красных бусах и выпирающей из-под декольте груди.

— Мне к директору компании.

— Пацан, а тебе точно туда? — неожиданно на плечо Алана опустилась тяжёлая рука мужчины, что сохранял лихой вид.

— У меня встреча с мисс Морреаф, — откликнулся журналист.

— Фрау Морреаф, — поправил незнакомец. — Она немка.

Шатен не вмешивался.

— А тебе зачем? — продолжил тот.

— Она звонила мне час назад.

— И как тебя зовут?

— Алан Вэйн.

— А, точно, Виктория говорила, что ты явишься.

— Так мне можно пройти?

— Ну, проходи, здесь не замуровано.

Незнакомец отнял руку, и Алан, стараясь не замечать усмешку секретарши, трижды в учтивости постучал в дверь и, не дождавшись реакции изнутри, проскользнул в кабинет.

Черноволосая женщина, в которой журналист узнал Викторию, играла в шахматы, сидя на разбросанных подушках. Её противником был симпатичный молодой человек, который управлял фигурами, не вставая с мятого дивана.

— О, таки дождались, — произнёс он, взглянув на вошедшего. — А я думал, Иисус скорее совершит второе пришествие, чем мистер Вэйн доберётся до офиса.

— Почему вы разговариваете со мной в таком тоне? — не понял Алан.

— Не пугай его, Алекс…сандр.

— Похмелиться бы вам надо, — подал голос крепыш, появившийся из-за спины Алана. Шатен зашёл в кабинет следом и бесцеремонно опустился на диван, прямо к лежавшему там игроку.

— Что, опять пить? — выдохнула Виктория. — Нет, пока хватит с меня.

— Может, чаю принести? — крикнула из коридора секретарша.

— Лиз, спасибо, чай будет очень кстати! — ответил ей игрок в шахматы.

— А что, кофе прикончил всё? — спросил крепыш.

— А у тебя есть претензии? — тем же тоном поинтересовался игрок.

— Ребята, не ссорьтесь, — откликнулась женщина. — Сегодня знаменательный день: во-первых, объявилась похищенная сестра мистера Вэйна, а во-вторых, новоприбывший готов дать чистосердечное признание.

— А моя работа, значит, не в счёт? — надулся крепыш.

— И до тебя дойдём, — с улыбкой пообещала она.

— Наконец-то, хоть не вечность здесь куковать! — добавил Александр.

— Тебя никто не держит, — ответил крепыш.

Алан чувствовал себя потерянно на фоне препиравшихся.

Мужчине, которого называли Александр, явно надоело сидеть в четырёх стенах. Лохматый, уставший, он испытывал недовольство и едва сдерживаемое желание вцепиться в чью-нибудь глотку. Особенно в глотку женщины. Фрау Морреаф даже в паршивом состоянии похмелья находила силы улыбаться, и Алан не мог понять, чем именно вызвана её улыбка: тем, что парочка разрядила повисшее в кабинете напряжение между ней и детективом, или же она обрадовалась возможности вскоре покинуть Лондон.

Лишь позже, когда Алан будет вспоминать эту минуту, до него дойдёт, что на самом деле Виктория Морреаф искренне наслаждалась складывающемся в уме анализом развития событий. Виктория продумывала на несколько шагов вперёд, обрабатывала варианты и прогнозировала результаты. Знал ли Александр о мыслях женщины, оставалось догадываться, но Алан полагал, что детектива именно поэтому и бесило присутствие Виктории. Им обоим приходилось принимать решения, а двух лидеров в одной группе быть не могло.

Что касалось парочки — то были люди фрау. Целиком и полностью. Алан не мог не заметить, с каким уважением эти мужчины смотрели на Викторию: так сыновья смотрят на мать. Они подчинялись каждому её слову и по интонациям распознавали, чего на самом деле хочет их предводитель, ловили жесты и поступали так, как Виктория скажет.

Но всё это Алан поймёт потом, а в то пасмурное утро он оглядывался с чувством человека, оказавшегося лишним в компании.

— Я хочу знать, где Вероника, — наконец, произнёс Алан, стараясь придать голосу твёрдости. — Почему она назвалась пророком? Что значит эта статья?

— А по-моему, ничего странного нет, — ответила Виктория. — Организация, чьих членов вы с таким рвением скрываете, завербовали вашу сестру. Она работает на них.

— Но ведь… Она же…

— Кончайте захлёбываться, — поморщился Александр. — Наши враги поступили умно: заткнули рот единственному осведомлённому об их действиях журналисту и пристроили нового человека к делу. Меня волнует два вопроса: кто они и зачем им понадобился пророк?

— Да кто вы такие? — выдохнул Алан. — Что вы за люди, чёрт возьми?

— Рид Картрайт, — откликнулся крепыш, не поворачивая головы.

— Морган Айронс, — шатен поднялся с дивана и протянул журналисту руку. — Рад познакомиться.

Алан пожал предложенную ладонь, но не нашёл подходящих слов, чтобы ответить на вежливость.

— Это детектив из Скотланд-Ярда Александр Кроули, — Морган представил мужчину, который двигал шахматную фигуру.

— Сейчас она у тебя коня съест, — позлорадствовал крепыш.

Фигура Виктории и вправду съела коня.

— Кажется, я о вас читал в газете, — обратился к детективу Алан. — Не вы ли поймали того самого знаменитого маньяка, о котором ходило столько слухов?

— Я много кого ловил.

— Кстати, а где Клод? — спросила женщина.

— Внизу остался, — ответил Морган.

— Так кто вы? Не из Скотланд-Ярда же все, да? Чем занимается ваша компания?

— Много вопросов, — Виктория потёрла виски.

— Мы попытаемся спасти вашу сестру, — Морган легонько сжал плечо Алана. — Но обещать ничего не станем.

— Имя Меропа Эджворт вам о чём-нибудь говорит? — вмешался Александр, хотя и старался не отвлекаться от партии.

— Н-нет.

— Неужели?

— Говорю же, нет!

— Я вам не верю.

— Но я правда…! — выкрикнул Алан, но фразу не закончил.

Сбросил с плеча руку Моргана, прошёл вдоль кабинета и встал к окну.

С тяжёлого неба грязных серых оттенков хлестал дождь. Улицу заволокло дымкой. На лице парня отразилась боль.

— Меропа Эджворт убила нашу мать, — произнёс Алан спустя минуту. — Нашу с Вероникой. Мама спасла сестрёнку ценой собственной жизни.

С губ сорвался короткий смешок.

— Меропа Эджворт — экстремист. Много лет назад она подорвала себя на городской площади и унесла в преисподнюю десятки жизней. Мама закрыла маленькую Веронику своим телом. Спасла…

— Ваша сестра назвалась именем убийцы, — сказал Александр. — Как вы это истолкуете?

— Никак. Я не знаю, почему она пошла у них на поводу. Настоящая Вероника — та, которую я помню, — скорее бы умерла, чем вступила в их организацию.

— Человек до последнего цепляется за жизнь, — Виктория поднялась с подушек и неровной походкой подошла к Алану. — Вы не можете её судить. Девушку долгое время держали взаперти и неизвестно ещё, что с ней вытворяли. Два месяца она была абсолютно беззащитна для ублюдков. После всех перенесённых унижений и страхов она нашла силы избавиться от мучителей, пусть даже став их марионеткой. Теперь Вероника пойдёт на всё, чтобы выжить. Она никогда не станет прежней. Она видела и испытала зло на собственной шкуре. И если вы по-прежнему жаждете сжать Веронику в объятиях, живую, у вас один путь: помочь нам выйти на эту организацию и уничтожить её членов.

— Как просто это звучит, — Алан печально взглянул на женщину. — «Дети Бога» — секта, в которую входят не простые граждане, а аристократы, обеспеченные люди, бизнесмены!

— «Дети Бога»? — выдавил Александр с иронией. — Что за чушь?

— Не слышал об этой секте, — покачал головой Рид.

— Изначально программа секты включала намерение отрешить людей от официальных религий: протестантизма, католичества, православия — аргументируя свою позицию надуманностью догматов и бессмысленностью отличия одного христианина от другого. Создание программы принадлежит Рейналфу Грэхему, члену Парламента, весьма одарённому человеку в области юриспруденции и психологии.

— Это Неми вышла на него? — спросила Виктория.

— Да.

— Но за организацию секты не сажают, — напомнил Александр. — «Дети Бога» вербуют сторонников методом гипноза?

— Не сторонников. Лишь тех, от кого нужны определённые действия.

— Майкл Аббот, — Виктория бросила на Кроули красноречивый взгляд. — Тот парень ждёт приказа.

— Но он в психушке, — не понял Алан.

— По приказу хозяина Аббот выберется из клиники и, если такова будет воля, устроит резню. Ни пули, ни транквилизаторы не остановят человека, чей мозг не реагирует на раздражители.

— В члены «Детей Бога» входят деятели культуры и искусства, кое-кто из властей… Простые граждане — только массовка, распространители информации.

— Если у секты появится пророк, способный творить чудеса, она может стать религией, — сказала Виктория. — И от этого уже нельзя будет откреститься.

— Напоминает Церковь Сатаны Ла Вея, — мрачно добавил Морган и тут же пояснил, словив удивлённые взгляды Рида и Алана. — Церковь Сатаны была создана в США в конце двадцатого века, и за короткий промежуток времени в неё вступили знаменитые люди, имеющие авторитет и вес в обществе. В двадцать первом веке адепты Церкви Сатаны распространились по всему миру. У них есть даже своя святая книга, кажется, она зовётся «Библией Сатаны». Вот уже десятки лет эта дружная организация считается официальной религией.

— Кто ещё, кроме Рейналфа Грэхема, входит в секту? — спросил Александр.

— Некая дама по имени Сара Рой. Раньше она работала в цирке, выполняла сложные акробатические номера, гастролировала по странам, но затем по каким-то причинам её уволили. Не знаю, где Грэхем её откопал, но эта женщина обладает весьма неплохим красноречием и, по сведениям мисс Ларсен, даже владеет боевыми искусствами. Сара Рой проводит сеансы, рассказывает вольным слушателям о достоинствах их религии и промывает мозги тем, кто уже работает на «Детей Богов». Она часто появляется в свете в качестве неизменной спутницы лорда Грэхема. Недурна собой, образованна, знает иностранные языки… Словом, верный пёс, я бы сказал, превосходный защитник, телохранитель.

— Личный ассасин, — кивнула Виктория. — Воин своего господина.

— Ещё, — нетерпеливо потребовал детектив.

— В бумагах мисс Ларсен был отмечен молодой человек, Винсент Свон. Несколько лет он работал в психиатрической клинике, кстати, той самой, где сейчас находится мистер Аббот, использовал на больных гипноз… Правда, это не возымело эффекта, а довело бедняг до ещё большего сумасшествия. О его проделках с гипнозом стало известно директору клиники, и Винсента незамедлительно уволили. Очевидно, с ним связался Грэхем, и потерявший работу Винсент не стал упускать возможность.

— Ещё.

— Пока всё.

— Кто финансирует секту? — спросила Виктория.

— Её члены.

— Мелковато, — покачала она головой. — Не верю я в благородный мотив лорда Грэхема объединить все мировые религии под крылом единственного Создателя.

— Рейналф Грэхем не раз выступал с заявлениями против религиозных распрей, — ответил Алан. — С виду этот человек действительно кажется благородным. Ведёт активный образ жизни, меценат, наследник графского рода, аристократ до кончиков ногтей, образованный, воспитанный, неглупый… Лорд Грэхем производит самое приятное впечатление.

— Ещё бы. Будь он грубым и неотёсанным, никто и не поверил бы его проповедям.

— Но почему на роль пророка выбрали мою сестру? — Алан вернулся к снедавшим его тревогам.

Виктория собиралась что-то ответить, но детектив перебил её.

— Кто знает, — произнёс Александр. — Я смею утверждать, что Вероника Вэйн не находится под гипнозом.

— То есть она не зомбирована? — тот хотел было обрадоваться озвученному предположению, но вовремя вспомнил о проклятом имени убийцы матери.

— Скажите, раньше вы не замечали за сестрой ничего странного? — вдруг спросила Виктория.

— Что вы имеете в виду?

— Быть может, случались необъяснимые вещи? Вероника когда-нибудь вела себя иначе? За ней наблюдались вспышки гнева?

— Мы все сердимся…, — Алан резко замотал головой из стороны в сторону. — Гнев — это нормально!

Он отступил на шаг.

Вопросы вываливались один за другим и начинали сводить с ума. Холодные глаза Виктории Морреаф требовали ответа. Парень почувствовал себя ещё более потерянно, заметив выжидающие взгляды остальных.

Тем не менее, в памяти всплывали предательские картины прошлого, коих невозможно было прятать вечно. Конечно, Алан обращал внимание на стремительные изменения в Веронике, когда та испытывала физическую боль от удара, укуса, ожога или укола… Наверное, это стало происходить после взрыва на площади, когда девочка оказалась зажата между падавшими обломками и окровавленным телом матери.

А потом он вытаскивал сестру из-под случайно надломившегося древесного сука. Ночью же выбежал из дома и с изумлением увидел, как девятилетняя Вероника, вся пропахшая бензином, жгла злосчастное дерево. Но его больше поразила не жестокость, а глаза — это были глаза человека, упивающегося местью.

Затем школа… Вероника ни с кем не водила дружбу. Местные ребята сторонились девочку. Алан полагал, это возрастное, и не придавал значения.

Возможно, будь он более прозорливым, догадался бы, что уличную шавку, которую нашли в подвале дома подвешенной за хвост, убила родная сестра. Она терпеть не могла собак, а та вцепилась в её ладонь ни с того ни с сего… Животное поплатилось.

Чем больше Алан вспоминал неприятные эпизоды былого, тем яснее понимал: имя Меропы Эджворт не случайно проскользнуло в статье. Вероника испытала шок, и то тёмное, что обычно пряталось на дне души, вырвалось наружу снова. Он не водил тесное знакомство с иной стороной личности девушки. Боялся её.

— Да, — Алан посмотрел на Викторию. — Я видел, как моя сестра впадала в гнев и совершала страшные вещи.

— Какие?

— Она убивала.

— Не то, — произнёс задумчиво Александр. — Всё не то.

— Простите?

— Я не связываю убийства с Вероникой. На ней нет отпечатка разрушения.

— О чём вы? — Алан с испугом смотрел, как детектив с ленивым видом крутил в руках ферзя. — Да кто вы такие?

— Вам мало того, что мы собираемся уничтожить организацию? — усмехнулась Виктория. — Сколь вы жадны, мистер Вэйн.

— Говорили же: не пугай его! — пожурил детектива Рид. — Не можешь держать язык за зубами?

Александр смерил крепыша презрительным взглядом.

— Ребята, я вас не понимаю, — Алан прикусил губу, чувствуя, что хочет отсюда побыстрее исчезнуть. — Если вы никогда не встречались с Вероникой, как…?

— Не забивайте голову, — резко прервала его Виктория. — Мы не ангелы, но и не демоны. Мы устанавливаем порядок.

* * *

— Порядок? — фыркнул Рид, глядя вслед сбежавшему журналисту. — Фрау Морреаф, мы совсем не похожи на полицейских.

— Неважно, он нам больше не нужен, — передёрнул плечами Александр. — Мы вырвали из него всё, что собирались узнать.

На самом деле никто не смел обвинить Алана в трусости. Над его поспешным бегством посмеивались, но по-доброму. Морган издал протяжный и какой-то обречённый вздох, полный не то сочувствия к растерянному человеку, не то усталости от общения с коллегами. Они давили до последнего, клещами вытягивали информацию и, насытившись вдоволь, отпускали добычу на четыре стороны. Куда мальчишка побежал и что собирался делать со всем этим дальше, ни Викторию, ни детектива не волновало. Добившись своего, они как ни в чём не бывало вернулись к шахматам, на этот раз продолжив игру с большим воодушевлением.

— Гамбит, — женщина с подобием разочарования наблюдала, как коварный белый ферзь Александра сбрасывал с доски её чёрную ладью. Можно было подумать, свет побеждает тьму, и белые рыцари, олицетворяющие всё самое лучшее, что есть в мире — доблесть, отвагу, верность, — предвещали злобным противникам в чёрных одеяниях неотвратимый конец, если бы во главе отряда не стоял вместо традиционного для сказок великодушного короля алчный до победы Кроули. Соперничество двух выдающихся умов — мужчины и женщины — продолжалось три ночи, и агенты «Walpurgis adherents» с замиранием сердца ждали, что произойдёт дальше, кто из них одержит верх и кому придётся уступить в лидерстве.

Пожалуй, единственным, кто с безразличием относился к игре, был Клод Каро — третий из мужской компании, оставшийся поджидать напарников на первом этаже.

Алан столкнулся с ним внизу, у выхода. Клод читал какой-то толстенный том и искоса взглянул на убегающего журналиста. О чём подумал в тот момент Клод, не знали даже небеса. Не потому, что высшие силы ленились проявить интерес к его скромной персоне, — просто он плевать хотел на небеса, ад, чистилище, Бога с дьяволом и остальных. В «Walpurgis adherents» шутили, что как-то однажды Мрачный Жнец пожаловал за душой Клода, так он, недолго думая, хорошенько отделал незваного гостя, чуть было не разрубив посланника смерти его же собственной косой. Конечно, никакой Жнец к Клоду не приходил, а если это и произошло, тот не стал бы распространяться о встрече. Но шутка родилась не из-за чересчур разыгравшегося воображения подхалимов, а из-за самой личности Клода. Этот человек участвовал во многих боевых операциях, чувствовал себя «своим» и в тайге, и в пустыне, и у чёрта на рогах. Его раз тысячу пытались убить, но безуспешно: Клод умел рассеиваться, как дым. Кроме того, отнимал жизни без всякого зазрения совести. Его воспитали как орудие смерти — отточенное до совершенства, неуязвимое, идеальное. он жил среди трусов, фанатиков, предателей, тенью передвигался по улицам, и не дай Бог какому-нибудь смертному отозваться о Клоде с неуважением. Клод умел быть терпеливым, но не прощал оскорблений. А шутку про Жнеца любил и посмеивался вместе с остальными. Никто не знал, где Виктории удалось найти его и каким образом привлечь на свою сторону. Это был лучший из Вальпургиевых адептов. Рослый, выносливый, безупречно развитый физически — женщина не стеснялась в открытую восхищаться им.

Всё было между ними до безобразия прозаично. С десяток лет назад где-то в Азии, в перестрелке с талибами, Виктории распороли тело. Она захлёбывалась кровью на руках Клода Каро, который, понятия не имея о её истинной сущности, ждал, когда новая знакомая, — на вид молодая и яркая, — скончается. Вместо этого Виктория с раздражением оттолкнула мужчину и еле-еле уползла в ущелье. «Как кошка, которая отправилась умирать в одиночестве на лоно природы», — подумал тогда Клод и решил устроиться на ночлег. Минуло не более часа, как внезапно Виктория вышла из темноты, исхудалая, бледная, но целая. О страшном ранении напоминала запачканная одежда, но отнюдь не тело. Ни следа от кинжала побеждённого врага… «Кто вы?» — спросил Клод, ещё не осознавая, что спустя несколько дней тяжелейших изнурительных раздумий преклонит колени перед этой бессмертной и, подобно дворовому псу, присягнёт на верность новому хозяину. На самом деле у Клода никогда не было выбора. Он служил государству, властям, влиятельным людям, компаниям, играя роль лучшего киллера, по сути, убийцы без собственного мнения. Виктория дала ему больше, чем Клод получал за всю жизнь: надежду на наступление заветного дня, когда не придётся хвататься за оружие и кромсать направо и налево, не разбирая в груде истерзанных остывающих тел виноватых и невинных. Раньше он не позволял себе даже мечтать о таком, полагая, что никогда не сможет покинуть рамки определённого для него удела. «Никогда» — страшное слово, ровно как и «всегда». Похожи на иллюзию бесконечного пространства, постоянно тянущейся вперёд линии, пока не сделаешь шаг в сторону и не увидишь, что эта линия на самом деле колесо. После встречи с Викторией он познал иную сторону бытия, где есть не только убийства, взрывы и кровь, но и мирское, светлое, свободное, где не стоит вопрос о цене чьей-то погибели.

Виктория держала за спиной псов, готовых за неё сражаться. «Walpurgis adherents», или его подобие, существовало много столетий под разными названиями. Подобно искусителю, эта женщина являлась нужному ей человеку, расчищала путь к сердцу и делала его «своим». И неважно, работал человек в «Walpurgis adherents» или нет, — важно, чтобы впоследствии он всеми силами защищал интересы фрау. Каждый из Вальпургиевых адептов выполнял свои обязанности, как гайка в огромном, хорошо слаженном механизме.

— Да, — Александр Кроули посмотрел женщине в глаза. — Порой ради достижения цели можно пожертвовать фигурой и поважнее пешки.

Виктория не ответила.

В кабинете повисло выразительное звонкое молчание. Настенные часы продолжали отбивать ритм. По мутным окнам стекали дождевые капли.

Морган Айронс старался не смотреть на детектива, замершего в ожидании следующего хода. Ему не терпелось воскликнуть: «Хватит!», прекратить эту бессмыслицу и приступить к делу поважнее шахмат. Он не понимал причины соперничества Кроули и Морреаф, просто потому что не знал, когда и зачем между ними началась негласная война.

Виктория по-прежнему не издавала ни звука и отвечала Александру тем же тяжёлым взглядом, от которого любой другой давно бы провалился под землю. Любой, но не детектив.

Внезапно для всех троих она сбросила с доски вражеского ферзя и поставила на его место чёрного слона, который прямиком по диагонали готовился низвергнуть короля.

— Шах.

— Вот вам и гамбит, — усмехнулся Рид. — Ну ладно, потом доиграете. Разве в ваши планы не входит встреча с мисс Эджворт?

— Вначале я хочу познакомиться с господином Грэхемом, — произнесла Виктория, со стоном наслаждения откидываясь на подушки, и добавила. — Лично.

Глава 6. Лучший подарок заклятому врагу — жизнь

Демонстрация новой серии одежды знаменитого английского модельера Ганса Гаранса по праву считалась ожидаемым событием осени. На подиум под десятки софитов собирались выйти модели, чьи аккуратные лица не раз красовались на глянцевых обложках самых читаемых журналов.

По насыщенному игрой света и блеска залу сновали гости с бокалами, одаривали друг друга нежными акульими улыбками, делали лживые комплименты и обсуждали новости. Чарльз Уидмор пил шампанское, стоя в стороне от толпы, не желая участвовать в светских разговорах. Он привык к шумным мероприятиям и часто на них скучал. Собственно говоря, здесь от него ничего не ждали, Чарльз приехал по приглашению скорее из привычки, нежели по каким-то иным причинам. По залу расхаживал мистер Гаранс в нелепой одежде кричащих тонов и заявлял о себе как о создателе целого направления стиля; люди вежливо улыбались в белоснежные тридцать два зуба и задавали односложные вопросы, — впрочем, всё шло, как обычно. Чарльз не хотел даже здороваться с этим напыщенным попугаем. Сам же оделся в чёрный костюм: не истекли ещё сорок дней со смерти двоюродной сестры, которая, сложись обстоятельства иначе, покоряла бы присутствующих искренним задорным смехом.

— Не думала, что найду вас здесь, — раздался позади голос.

Чарльз от неожиданности вздрогнул и обернулся.

На него смотрела брюнетка в облегающем бордовом платье.

— О, дьявол, — разочарованно выдохнул он.

— Нет, всего лишь я.

— Вижу. Вы-то что здесь делаете? — Чарльз кивнул на подиум. — Отдаёте дань моде?

Виктория отпила из бокала и обвела языком влажные губы.

— Меня привело дело. А вас?

— Просто приехал по приглашению.

«Нас связывает смерть Неми», — подумал он, не спуская взгляда с женщины, которую по праву можно было назвать «шикарной». Судя по рубиновому колье и громко сверкающим серьгам, она любила роскошь и не отказывала себе в таких мелочах, как драгоценные камни ценой в целое состояние. Виктория Морреаф носила звание мецената, к ней обращались руководители фондов из разных стран. Ко всему прочему, люди не знали о ней почти ничего: это была тень со скромной неинтересной биографией, человек, называющий себя «бизнесвумэн», каких насчитывалось тысячи и тысячи. Гордые феминистки и светские львицы. С той лишь разницей, что Виктория спонсировала деятельность не одного молодого учёного и за годы поставила на ноги плеяду гениев, о которых, вероятно, никто никогда не услышал бы, если бы не протекция этой женщины. Чарльз Уидмор чувствовал себя неуютно рядом с таким человеком. Он интуитивно распознавал в ней силу, недоступную остальным; Виктория словно была соткана из ауры неуловимого могущества. Чарльз мог называть себя как угодно, но уж точно не дураком. Он знал, что за подобными ей личностями тянется длинный кровавый шлейф, и даже на мгновение представил, как Виктория с гордо поднятой головой переступает через трупы, и по мере тихих шагов платье из белого атласа пятнается в бордовый бархат, в коем она и стояла перед ним, с королевской осанкой и дерзким взглядом.

Наверное, на его лице что-то отразилось. Чёрная бровь Виктории поползла вверх — явный признак любопытства.

— Вы боитесь меня? — прозвучал её обманывающе мягкий голос.

Чарльз изо всех сил постарался взять себя в руки.

— Нет, — бросил парень с пренебрежением.

— Хорошо, потому что сегодня я на вас полагаюсь.

И опять её улыбка.

— В чём?

— В помощи. Я расследую дело по факту гибели Неми.

«Она специально расставила всё таким образом, чтобы я не сумел отказать», — снизошло до Чарльза. — «Но почему сейчас?»

— Вы можете на меня положиться, — обречённо выдохнул он. Где-то за тридевятью земель души бес нашёптывал, что Чарльз ввязался в крайне неприятную ситуацию и неизвестно, сможет ли выпутаться. Он не доверял Виктории. Не знал, какую игру ведёт эта женщина и какая роль в предстоящем спектакле отведена ему. Это пугало. Но трепыхаться было поздно.

За звуками музыки и шумом разговоров никто не замечал, как в дальнем углу быстро бледнеет юноша.

Виктория осторожно взяла Чарльза за локоть. Он вздрогнул.

— Не бойтесь, — ободряюще шепнула она. — Я не кусаюсь.

Уидмор не нашёл, что ответить, и повёл нежеланную спутницу ближе к подиуму. Ганс Гаранс порхал по залу, отовсюду доносился неестественный смех.

— Смотрите, — обратилась к нему Виктория. — Сюда прибыл и лорд Грэхем, член Парламента.

— Много чести для Гаранса, — фыркнул парень.

Она бросила на него одобряющий взгляд.

— В самом деле, — произнесла Виктория. — А кто спутница лорда Грэхема, интересно?

Крепкий, среднего роста мужчина, с волосами чуть тронутыми первой сединой, вёл женщину, облачённую в длинное струящееся платье, загорелую и привлекательную. разве что высокомерие в карих глазах и брезгливое выражение, каким она оглядывала присутствующих, умаляли её достоинства.

Чарльз не хотел ввязываться в бесполезный разговор, но лорд Грэхем заметил парня и поспешил поздороваться. Член Парламента не мог проигнорировать родственника коллеги, мистера Ларсена. По крайней мере, именно так истолковал дружелюбие малознакомого человека Чарльз.

— Мистер Уидмор! — рукопожатие вышло мягким. — Рад встрече! Пожалуйста, примите мои соболезнования по поводу гибели вашей кузины. Это ужасная потеря! Поверьте, я понимаю, как тяжело терять близкого.

— Спасибо, — глухо откликнулся парень, сожалея, что принял приглашение на вечер.

— Фрау Морреаф, — лорд Грэхем широко улыбнулся, переключив внимание на Викторию. — Наслышан о вас.

Виктория лишь сухо кивнула.

Несколько мгновений пересечённые взгляды силились одолеть друг друга. Мужчина смотрел на неё так, словно собирался разинуть рот и проглотить без остатка. У любого бы внутри всё перевернулось от столь плотоядного выражения, однако Чарльз готов был голову дать на отсечение, что холодный взгляд женщины резал нутро ничуть не слабее.

«Да что между ними происходит?» — растерянно воскликнул про себя Уидмор.

— Представите нас? — наконец, заговорила Виктория и кивнула спутнице лорда Грэхема.

— Конечно, — незамедлительно ответил тот. — Сара Рой. Моя невеста.

— Невеста, — зачем-то повторила Виктория, словно прицениваясь.

Чарльз не сдержался и деликатно кашлянул, снимая повисшее напряжение.

— Приятного вечера, — напоследок сказал граф и сморгнул, отгоняя наваждение. Отвернулся и повёл мисс Рой в гущу толпы. Та покорно последовала, не проронив ни слова.

— Что. Это. Было? — парень решил прояснить ситуацию.

— Это? — женщина помассировала веки. — Всего лишь Рейналф Грэхем, организатор религиозной секты под глупым названием «Дети Бога». А с ним — верный телохранитель и жрица.

— Чего?

— Полагаю, Чарльз, мы находимся в круге Ада. Нас окружают адепты его секты, только пока мне не удалось их распознать.

— Э-э-э, — он закусил губу. — Я что-то не…

— Простите, я грубо вываливаю на вас информацию, но, думаю, другого подходящего момента не представится. Видите ли, Неми выяснила, что Рейналф Грэхем создал секту, по вине которой бесследно исчезают люди. Она уже подготовила материал и собиралась опубликовать, но прежде отправилась в Марокко, ко мне. Не знаю, почему она сразу не пустила материалы в печать. Смею утверждать, Неми сильно боялась, но не столько самих сектантов, сколько участи оказаться под властью гипноза. Некоторых людей «дети Бога» зомбируют и заставляют совершать целую сеть преступлений.

Чарльз смотрел на неё недоверчиво, ожидая, что кто-нибудь крикнет: «Шутка!» Но никто не разрушал миф. Женщина ждала реакции.

— Очнитесь, — она тронула его ладонь. — Мы окружены, Чарльз.

Только после этого парень переключил внимание на толпу и заметил с десяток устремлённых на него любопытных взглядов.

— Выжидают, — шепнула Виктория. — Хозяин пока не отдал приказа.

— Выжидают чего?

— Как с нами поступить. Убить? Захватить? Отпустить?

— Я не понимаю…

«Дамы и господа!»

На подиум неожиданно выскочил Гаранс. Некоторые гости мигом отвернулись от остолбеневшего Чарльза и быстро сгустились вокруг представления. Модельер расхаживал по дорожке, что-то тараторил и смеялся собственным шуткам, принимая одобрительные кивки зрителей. К концу монолога всех присутствующих он пригласил на вечеринку и пообещал нечто удивительное, что «дорогим друзьям» должно обязательно понравиться. Однако какая именно вещь обязана вызвать удовольствие, не упомянул.

— Вряд ли я туда пойду, — сказал Чарльз. — Честно говоря, минуту назад я и вправду едва не поверил вам, фрау Морреаф. Ловко вы это придумали.

Не услышав ответа, повернул голову и заметил, что Виктории рядом нет.

Она ретировалась тихо и внезапно, воспользовавшись вниманием к безвкусной речи Гаранса.

Чарльз отыскал лорда Грэхема. Тот, поджав губы, лениво аплодировал. Его невеста в золотом тоже куда-то пропала. А, казалось бы, вот-вот здесь стояла, под руку с графом.

«Больно мне надо в этом разбираться», — подумал Чарльз с отвращением.

Дожидаться триумфального выхода моделей не стал — собрался с мыслями и живо направился к дверям. Он не хотел участвовать в глупых играх Морреаф и потакать непонятным затеям. Наверное, ей надо было выставить его дураком. Женщина сделала своё дело, а теперь сидела где-нибудь с шампанским, позабыв и о шутке про сектантов, и о ступоре «милого» мистера Уидмора, забавного в своём горе и неопытности. Проклятая Морреаф не пощадила даже частичку святого, что трогать и использовать совершенно нельзя — Неми.

«Сука!» — плюнул Чарльз в приступе гнева. — «Зачем я вообще с ней связался?!»

— Мистер Уидмор? — к нему подбежал незнакомый юноша, худощавый и измотанный на вид.

— Чего? — спросил с нарастающей злостью он.

— Нет… Ничего…, — промямлил мальчишка.

Неожиданно возле носа возникла пахучая тряпка, и жёсткая рука сдавила ею лицо. «Хлороформ», — осенило Чарльза прежде, чем он повалился на пол, забывая и о горе, и о гневе, и об усталости.

* * *

«Я не ведаю пощады, когда заношу кинжал над врагом. Прояви хоть малую долю сострадания, засомневайся — и потеряешь секунду драгоценного времени, секунду, за которую враг успеет вскочить и нанести решающий удар. Либо льётся моя кровь, либо его. Третьего не дано. Тьма обличает худшие пороки. Тьма есть жестокая правда, порождённая необходимостью».

Общественный женский туалет. Чистый, приличный, белый. Излишне белый.

Виктория сидела на захлопнутом унитазе и курила последнюю оставшуюся в пачке сигарету. Снова во рту накатила тяжесть смога, снова отрава пыталась попасть в лёгкие и горячую кровь. Но совсем скоро организм в уже привычном приступе рвоты извергнет это наружу.

Дверь туалета открылась. Лёгкие шаги сопровождались стуком каблуков.

«Настоящего врага чувствуешь на расстоянии».

Доносившаяся из зала музыка способна была заглушить шум борьбы и выкрики.

«Никто не заметит, хоть сотню человек здесь прикончи».

Враг остановился у зеркала.

«Я узнаю это ощущение…».

Виктория приподняла подол платья и извлекла подвязанный к чулку кинжал.

Холодное равнодушное лезвие. Острое, как и момент неизбежной смерти.

«Пора».

Резкий толчок в дверь, стремительный разворот, взмах руки, бросок…

Лезвие вошло в плечо Сары Рой до основания.

Вскрик с одной стороны и судорожный вздох с другой.

Виктория прижала ладонь к открытой ране. По всей длине левой руки шёл глубокий порез. Сара, скрипя зубами, вытаскивала из плеча кинжал.

— А вы не промах, мисс Рой, — улыбнулась Виктория, размазывая тёмную кровь, которая нещадно заливала платье и кафельный пол.

— Меня предупреждали, что с вами опасно вести войну, — ответила женщина, вздёрнув острый подбородок и выравнивая дыхание. Мускулы её лица непроизвольно дёргались от боли.

— Но я люблю сильных противников, — продолжила Сара. — Люблю этот чудный аромат. Вы узнаёте его?

— Аромат азарта, — понимающе кивнула Виктория. — Спор на выживание, риск!

— О, да. Я не сдаюсь, фрау Морреаф. Никогда не сдавалась. Так же, как и вы, полагаю.

Лезвие покинуло воспалённую плоть и со звоном упало.

— Вам известно, кто я? — поинтересовалась Виктория.

— В узких кругах вы персона почитаемая. Нам говорили, чтобы мы были начеку.

— Вы знали, на что шли, когда убивали Неми Ларсен.

— И всё ради этой девчонки? — Сара с разочарованным видом развела руками. — Какой-то там писаки? Из всех существующих в мире сект вы выбрали именно нашу. Могли бы обратить внимание на кого угодно, на сатанистов, например, но решили воевать с нами. И всё — из-за Неми Ларсен?

— Какая разница, где таятся причины моих поступков?

— Нет, просто любопытно… Как такая женщина, надо сказать, великий человек — и вместе с жалким ничтожеством! Неми Ларсен… Да это же просто бред! Смехотворно!

Сара облизала пересохшие губы. Повертела нож, словно раздумывая, использовать ли его снова, но тут же опустила.

«Рано».

— Не люблю разглашать о предпочтениях, — ответила Виктория. — Но вам открою правду. Всё дело в скуке. И в чувстве прекрасного. Неми была произведением искусства. Убив её, вы бросили вызов лично мне. А я не отклоняю столь любезных приглашений вступить в поединок.

Женщины кружили по просторному туалету в стремлении предугадать поступок друг друга. Каждая готовилась нанести смертельный удар. Глаза Сары светились жадностью. Боль в плече подогревала боевой настрой.

Наконец, первый выпад. Тонкий каблук пронёсся в каких-то миллиметрах от носа Виктории, но та успела отклониться. Кулак Сары направился в челюсть, другой — в живот; Виктория перехватила обе руки и пошла в атаку.

Внезапно дверь туалета распахнулась, и на пороге возникла высокая девушка, одна из моделей Гаранса. Её взор упал на вцепившихся дам, перемазанных кровью, на багровые лужицы… Нож Сары засвистел в воздухе прежде, чем раздался вскрик ужаса, и со смачным звуком погрузился в глотку случайного свидетеля. Дёрнувшись в конвульсии, модель рухнула на пол и обмякла. Крови на полу стало ещё больше.

— Грубо, — оценила Виктория.

— Зато эффективно, — прошипела Сара.

Они наносили удар за ударом, пока не остановились в противоположных углах.

В зале перестала играть музыка. Кто-то опять произносил речь.

Тяжело дыша от напряжения, женщины ждали следующего трека.

— Представьте, сердечко вашей милой подружки вытаскивали, когда она ещё дышала. Бедная мисс Ларсен видела собственное сердце… Жутко, да?

— Лучше скажите, кто за вами стоит, мисс Рой.

— Наверное, тот, кому вы нужны, фрау. Кто хочет добраться до вашего сердца.

— Зачем вы-то в это ввязались? Нравится быть марионеткой? — Виктория приподняла левую руку и указала на кожу: кровь уже запеклась, ткани воссоединились, и на месте былой раны образовался длинный аккуратный шрам. — Я бы посоветовала вам бежать со всех ног, мисс Рой… Но, боюсь, слишком поздно. Не в моих правилах отпускать на волю бешеного зверя.

Наблюдая за быстрым заживлением раны, Сара восхищённо вздохнула, но затем взяла себя в руки. Её предупреждали о способностях противника, и как бы странно ни выглядела мистическая составляющая их борьбы, у Сары была причина принимать это как должное, игнорируя страх.

— Привязанность — главная человеческая слабость, — ответила она. — Из-за этого умерла ваша Неми. Неужели вы хоть на мгновение поверили, что мисс Ларсен пустит материалы в печать? Конечно, вначале она собиралась доблестно разоблачить секту, но когда узнала правду… На самом деле от неё ничего не зависело. Она бы не раскрыла свой очаровательный ротик. Знаете, любовь сильно мотивирует.

— О…, — Виктория прищурилась. — Неужели в организацию вступил кто-то из её близких?

— Натаниэль Ларсен очень богатый человек.

— Отец…

— Любая религия — не более чем средство управления людьми. Власть над миллионами верующих. А людям нравится во что-то верить. Им кажется, вера превращает их в избранных, в просвещённых. Особенно тем, кто привык к вседозволенности. Богатые ищут для себя особую миссию, предназначение… И ради того, чтобы их признали высшие силы, готовы отдать не только состояние, но и собственную душу.

— Неужели всё затевалось ради денег?

— Ну, скучно, скучно! — воскликнула Сара. — За крупными суммами кроятся большие возможности. И ничто не прокладывает путь к власти лучше, чем религия.

— Вот оно что, — понимающе кивнула Виктория. — И как много людей из Парламента вошли в вашу секту?

— Мы пока только начали пробиваться.

— А тот неизвестный, кто жаждет получить моё сердце, вам помогает?

— Вы удивитесь. Он даёт очень ценные советы!

Сара оскалилась и прытким язычком провела по верхним зубам.

— Когда мисс Ларсен узнала о нём, не могла больше сдерживаться.

— Вы ведь и раньше пытались её остановить, не так ли? — спросила Виктория, хотя уже догадывалась, что произошло. — Сколько раз вы покушались на Неми?

— Трижды.

— И она трижды оказывалась невредимой.

— Когда мы рассказали об этом вашему почитателю, он очень заинтересовался.

— И подкинул вам идею, как можно убить Неми?

— Без сердца никто не может жить, даже тот, кто создал философский камень.

Уголки губ Сары дёрнулись.

— В мире нет ничего невозможного, и если нам удалось расправиться с мисс Ларсен, что помешает сделать то же самое с вами?

— А вы справитесь?

— Я всего лишь скромный телохранитель своего господина. Когда мне дают поручения, я исполняю их.

В зале вновь зазвучала музыка. Быстрая и тяжёлая, под стать ситуации.

Они напали одновременно.

Сара целилась в наиболее слабые месте, но её атака успешно отражалась. Отскочив от ударов, она заметила позабытый на полу кинжал соперницы и, изловчившись, в прыжке прихватила его. Доля секунды… Рука с занесённым оружием полоснула Викторию по щеке, оставляя рваный порез от губы до мочки уха. И проворонила момент, когда следовало увернуться. Пальцы Виктории попали по заветному нерву, обездвиживая жадную до убийства женщину. С протяжным стоном Сара осела на холодный кафель. Кинжал выпал из мгновенно ослабевшей руки. Ноги отказались держать.

Морреаф растёрла по лицу кровь и желчно сплюнула.

— Гамбит, — прошипела она под нос, сознавая, что пришлось пожертвовать лицом ради ахиллесовой пяты противника. Впрочем, кровоточащая рана волновала Викторию меньше всего; регенерация займёт время, а ответы нужно искать сейчас.

— Интересно, если я пришлю лорду Грэхему вашу красивую головку, он сильно расстроится?

Взгляд Сары сделался пустым и безжизненным, будто она уже подписала себе приговор.

— Ладно, — вздохнула Виктория. — Мне больше семисот лет, так что зря вы рассчитывали на свои силы, мисс Рой. Не знаю, кто подначил вас схлестнуться со мной, но это было очень глупо.

— Я всего лишь исполняю приказы, — сухо отозвалась женщина.

— До сего дня вы неплохо справлялись.

— Ошибаетесь, — в голосе Сары слышалась горечь. — Я выполнила приказ.

— Но вы не убили меня.

— Это не было необходимостью.

— Так вы…, — Виктория перевела взгляд на дверь. — О, Боже… Уидмор!

— Мы возложили на него особую роль.

— Зачем вам брат Неми?

— Скоро сами всё узнаете, — оскалилась Сара. — И помешать уже не сможете. Слишком поздно.

Ей не терпелось рассмеяться во весь голос, но парализованная нервная система сделала женщину беспомощной. Музыка тем временем стихла, и зал охватил шум аплодисментов.

— Я так понимаю, лорд Грэхем давно ретировался с представления, — произнесла Виктория, разглядывая ни на что не годную соперницу. — Зато фанаты вашей секты в полном составе. Собственно говоря, я сюда ради них пришла.

Она взглянула на часы.

— Две минуты осталось.

— Две минуты до чего? — удивилась Сара.

— До того, как сработают датчики дыма, и со всех потолков здания вместо воды хлынет бензин, — Виктория посмотрела вверх, оценивая обстановку. — Решайте, как хотите умереть: в одну секунду от перелома шеи или сгореть заживо?

— Дьявол!

— Говорила же, я не отпускаю бешеного зверя.

— Что вам нужно от меня?

— Я задам вопрос, и вы дадите честный ответ. Кто такая Меропа Эджворт?

Сара сглотнула.

— Она должна занять роль пророка. Творить чудеса, убеждать людей в нашей искренности… Но на самом деле…

— Да?

— Я ещё не встречала человека, который владел бы гипнозом лучше неё. Лорд Грэхем считается непревзойдённым мастером, но даже его разум оказался бессилен. С тех пор как появилась эта Меропа, он во всём её слушается.

— Почему вы зовёте её Меропой? Настоящее имя девушки — Вероника Вэйн.

— Забудьте о Веронике, — горестно усмехнулась Сара. — Существует только Меропа Эджворт.

Виктория продолжила бы допрос, но время истекало. План был расписан с точностью до минуты, и ей ничего не оставалось, кроме как выполнить обещание.

* * *

Если бы Чарльзу Уидмору сказали, где он проведёт следующую ночь, он бы набил шутнику морду.

Грубые верёвки натирали руки.

Сам он сидел на стуле.

Больше в помещении ничего не было. Кроме голой лампочки, освещавшей ободранные стены.

Сколько он спал? И сколько уже здесь находился?

Вопросы, вопросы… Их возникало сотни, тысячи, стоило человеку попасть в неординарную ситуацию. Пытаешься соображать логически — не выходит. Преследует скользкий страх, от которого никуда не деться.

Скрипнула железная дверь, и в полутёмное помещение скользнула лёгкая хрупкая фигурка. Чарльз пригляделся и понял, что перед ним стояла девушка со смутно знакомым лицом. Где-то он её видел. Но где?

— Не трудитесь, — раздался странный голос, режущий по ушам. Казалось, он не мог принадлежать этой девушке, она выглядела слишком нежно, слишком… противоречиво?

Смятение Чарльза не осталось незамеченным.

Приятные черты лица не имели ничего общего с тёмными глазами, источавшими острую неприязнь, больше похожую на злобу, нежели на простое отвращение.

— Смотри на меня! — приказала Меропа Эджворт. — Смотри и слушай мой голос!

Глава 7. Теракт на Трафальгарской

— Ааа, голова болит! — это были первые слова, слетевшие с уст Моргана утром, когда он, едва разлепив глаза, свалился с постели. Рид промычал нечто невразумительное и запустил в друга подушкой.

— Ай! — донеслось недовольное снизу.

— Я предупреждал, что этим всё кончится, — неожиданно Рид обрёл дар красноречия. — Не дай Бог Клод позвонит!

— Не каркай.

— Я не ворон, чтобы каркать. Это прерогатива Кроули.

— Кроули…

— Да, Кроули, — Рид приподнялся и сбросил тяжёлое одеяло. — Надеюсь, его сотрудничество с Викторией не продлится долго.

— Почему ты его не любишь? — вяло поинтересовался Морган, потирая затылок.

— А с какой стати мне его любить? Этот пижон только и делает, что выпендривается.

— Клод говорил, он потомок того самого Кроули… Морреаф была знакома с его предком.

— Да, да, я помню эту историю, — Рид двинулся на кухню в поисках кофе. — Великий и неподражаемый Алистер Кроули проник в глубины магии и вызвал древнего духа, который поделился с ним знаниями. Правда, ничего из этого от смерти его не спасло. Как и все выскочки, он плохо кончил.

— Блин…

— Чего?

— Я должен был прошлым вечером позвонить Хелен! Если я не появлюсь на днях дома, то кончу ещё хуже! — изрёк Морган.

— Скажи спасибо, что она уверена в твоей ориентации, — усмехнулся Рид. — Проводить ночи на квартире лучшего друга в наши дни в Англии просто опасно.

— Не напоминай мне об этом всеобщем помешательстве, — Морган раза с третьего сумел подняться на ноги и вошёл на кухню. — Ничего не имею против геев, но мне надоело каждый раз убеждать знакомых, что мы коллеги, а не сладкая парочка.

— Кофе нет, — Рид указал на проблему посерьёзнее.

— Как нет? — тот заглянул в пустую банку. — А минералка есть?

— Нет.

— А что вообще нет?

— Пакетики чая… Пфф, — Рид повернулся к другу. — Слушай, я бываю у себя дома не чаще, чем ты. Откуда здесь может взяться кофе или минералка, или даже хлеб с маслом? Вся моя жизнь там, на работе, в уютном кабинете, где есть телек, комп, музыкальный центр, потайной бар и диван.

— Ты мог закупиться заранее!

— Я не знал, что ты припрёшься.

— А я не знал, что Клод заставит тащить канистры с бензином!

— Канистры? — мозг Рида после ночной попойки приготовился к анализу. — Клод что-то сжёг?

— Пожар устроил в городе.

— Где?

— На приёме того модельера… как его… Гаранса.

— И… он там что, всё сжёг?

— Всё-всё. Видел бы ты, сколько пожарных приехало!

— Зачем ему сжигать этих клоунов моды?

— Ну, как я понял, на приём пришли те богачеи из секты. Помнишь, о них журналист рассказывал?

— Да.

— Ну, вот он их и убил.

— Всех?

— Я видел, как их из огня вытаскивали. Они сильно обгорели, не думаю, что вскоре вернутся к нормальной жизни.

— А что Виктория?

— Да чего с ней станется!

— Забавно, — Рид отыскал пульт и включил телевизор. — В новостях показывали?

— Должны были. Честно говоря, для меня такой радикальный ход стал полной неожиданностью, — признался Морган. — Виктория только-только узнала о секте и уже всех спалила к чертям.

— Ей не хочется тянуть резину. Да и по-другому нельзя, эти люди оплачивают массовые убийства. А жажда мести ускоривает час расплаты, вспомни беднягу Неми.

— А что чувствуешь потом? После того, как отомстишь?

Рид пожал плечами.

— Виктория живёт не по нашей морали и ощущает не то же самое.

— И всё-таки?

— Даже отомстив, утраченное не вернёшь, однако это даёт определённую цель, дарит иллюзию покоя. Но что-то мне подсказывает, дело не только в мести. Для Виктории это очередное маленькое сражение, а гибель мисс Ларсен — повод начать войну.

— А что скажешь про Кроули, господин психолог? — спросил Морган, усаживаясь на стул. — Ему какой резон помогать ей?

— Не хочет оставаться в стороне.

Мобильный Моргана завибрировал.

— Это Клод, — поморщился он.

— Ну, теперь день начался по-настоящему.

Морган поднёс телефон к уху.

— Слушаю.

— Что сегодня должно произойти в городе? — раздался вопрос с того конца трубки.

— Э-э-э…, — глубокомысленно изрёк Морган. — Пожар уже случился. Полагаю, Парламент взорвётся?

— Идиот, — ответил Клод. — Жду тебя с Ридом на Трафальгарской площади через пятнадцать минут.

— Пятнадцать минут?! — возмущённо переспросил тот. — Да я ещё зубы не чистил!

Клод успел отключиться и не услышал восклицание недовольного подчинённого.

— Куда ехать? — Рид отправился в спальню за джинсами и курткой.

— На Трафальгар.

— А, ну да, — припомнил напарник. — Сегодня же праздник. Телевидение, выступление мэра, концерт, торжественное шествие…

— Только мы-то что там забыли?

* * *

Бдительная охрана следила за тем, чтобы к мэру не выскочил какой-нибудь сумасшедший. Однако Патрик Джекел не успел из машины выйти, как попал во внимание незнакомой девушки. Надетое нараспашку пальто едва ли могло согреть её худенькое тело.

— Мистер Джекел! — окликнула она.

Мужчина остановился, решив, что наткнулся на очередную журналистку.

— Откажитесь от выступления! Вас хотят убить! Я вижу вашу смерть! — внезапно прокричала она. — Пожалуйста, выслушайте меня!

— Вот чокнутая, — прошипел Джекел и подал знак охране. — Уберите эту идиотку!

И уставился в тёмные глаза. Магнетические, чужие. Слишком странные, чтобы игнорировать их. Джекел до крови прикусил губу. Почему он не мог разорвать зрительный контакт?

«Не сопротивляйтесь, завидев убийцу», — прозвучал в голове приказ.

В мозгу зашевелилось нечто инородное. Висок кольнуло.

«Расслабьтесь и продолжайте выступление», — продолжил голос.

Охрана поспешила отвести девушку в сторону.

— Чёрт, — Джекел ощутил вместе с металлическим привкусом лёгкую отрезвляющую боль. — О чём я думал, подпустив её?

Меропа Эджворт безучастно наблюдала, как направляется к трибунам мэр Лондона. День выдался ясным и безоблачным — идеальные условия для постановки. ветер трепал её лёгкое несезонное пальто, но холода она не чувствовала.

— Мисс Эджворт? — позвали девушку.

Меропа посмотрела на человека, осмелившегося потревожить её покой. Посреди забитой парковки стоял светловолосый молодой мужчина в элегантном чёрном костюме.

— Или правильнее мисс Вэйн? — он приблизился на шаг.

— Давно меня ищете? — скучающим тоном отозвалась Меропа.

— Вас ищу не я, а ваш брат Алан. Надеюсь, вы не забыли о своей семье?

— У меня нет семьи, — поступил ровный ответ.

Взгляд проник за оболочку сознания незнакомца, однако невидимый щит отразил атаку. Мужчина оказался непрост.

— Как вас зовут? — спросила она, когда поняла, что потребуется больше времени на овладение его разума.

— А какая разница? — мужчина мягко улыбнулся. — Есть легенда: если узнаешь тайное имя противника, сумеешь его победить. Зачем мне давать вам в руки оружие?

— Может, для разнообразия?

— Вас зовут не Меропа Эджворт и уж тем более не Вероника Вэйн. Я видел вашу душу и знаю, что вы из себя представляете.

Девушка изменилась в лице.

— И кто я?

— Гнев.

Повисло молчание.

Александр Кроули не понимал, почему его сердце возрадовалось присутствию загадочного и явно опасного существа. Было ли в этом виновато противоречие внешнего вида? Небрежно остриженные, кое-как покрашенные в белый волосы, одежда, не годившаяся для поздней осени, выразительная худоба — несомненно, пережиток похищения и насилия, — и будто срисованные с чужого лица глаза. Александр поймал себя на мысли, что хотел бы коснуться Меропы, убедиться, что перед ним реальный человек, а не персонаж из сказки — оборотень в теле красавицы.

— Откуда вы знаете меня? — её взгляд стал интенсивнее. — Никто бы не отгадал, что за альтер-эго пробудилось в удобных для него условиях! Как вам удалось увидеть? И как вы блокируете сознание? Что с вами не так?

— Зачем вы работаете на Рейналфа Грэхема? — мужчина словно не услышал её вопросов. — Вы сильнее его. Он больше не может держать вас взаперти.

— Я на него не работаю. Мне не интересен этот зануда, — злой оскал расцвёл на губах Меропы. — Мне интересно человечество.

— В людях нет ничего особенного.

— Ошибаетесь. Я докажу вам… очень скоро…

Со стороны площади раздался выстрел. Послышались крики ужаса.

— О! — томно выдохнула она. — А вот и начало.

— Вы убили мэра, — догадался Александр. — Зачем? Хотите посеять хаос?

— А что порождает хаос, не думали?

— И что же его порождает?

— Вот вы, кажется, такой умный, а столь простой вещи не замечаете, — ответила Меропа с наигранным разочарованием.

Он достал пистолет и наставил на девушку.

— А может, мне спустить курок и покончить с хаосом?

— Не думаю, что вы на это пойдёте, — Меропа покачала головой, затем бесстрашно приблизилась к детективу и упёрлась грудью в дуло оружия. — Вы горите желанием разгадать тайну моей сущности, понять, как и почему человек перерождается внутри себя. А ещё вам не терпится выяснить, что я сделаю в конце, когда люди окажутся в моей власти.

Тьма в её глазах полыхала. Александр знал, Меропа вновь пытается пробить брешь в разуме, но лишь посмеялся над настойчивостью девушки.

Кое-что она почувствовала. Вязкое, инфернальное, со вкусом сырой могилы — душа, скованная цепью родового проклятия, проданная преисподней задолго до своего появления. Эта душа не искала света, но её вырвали из когтей тьмы прежде, чем она встретила погибель.

И Меропе не было дано одолеть сознание незнакомца: он не из колоды потенциальных жертв, он слеплен из иного материала — всё равно что гончара заставить ковать меч. Она отвела взгляд и отступила.

— Мне пора.

— Смею надеяться на скорую встречу, — ответил Александр, убирая пистолет.

— Да, — девушка отдалялась шаг за шагом. — Вы можете надеяться.

Меропа покинула парковку и затерялась вдали.

Шум мигалок оповестил о прибытии «скорой». Белая машина припарковалась на другом конце улицы. Из неё повыскакивали люди в халатах и устремились к мэру, который, по мнению детектива, был мёртв и в помощи не нуждался.

Одного выстрела оказалось достаточно, чтобы осуществить заданную цель: только появившийся на трибуне мэр приступил к речи, как пуля влетела ему в лоб. Раздались крики. Люди шарахнулись в сторону от вооруженного парня. Никто не обратил внимание на его стеклянные глаза и бесстрастное выражение, с каким он стоял посреди площади, не собираясь ни убегать, ни обороняться от надвигавшихся полицейских. Чарльза Уидмора быстро скрутили и повели к машине. Охрана бестолково топталась вокруг мёртвого мэра. Первое, что всех накрыло — шок, вызванный неожиданным и громким преступлением.

Во всеобщей суматохе, криках и возне присутствовало кое-что ещё, подозрительно похожее на седую дымку. Виктория наблюдала за толпой с безопасного расстояния и не могла упустить из виду чувство приближающейся катастрофы. Оно всегда имело особый привкус, от которого под языком возникала вязкость, будто плавящееся железо. Сердце замедлило ход, затем застучало с удвоенной скоростью, быстрее и быстрее по мере осознания того, что должно произойти.

Виктория набрала номер детектива.

— Кроули, где вы? — спросила она в трубку.

— Собираюсь выйти на площадь.

— Нет! Не вздумайте! — фрау Морреаф сама поразилась силе своего беспокойства. — На площади что-то случится. я пока не знаю, что именно. Дайте сигнал своим убраться как можно дальше.

— Понял, — Александр не стал вдаваться в подробности.

Виктория отправила сообщение Клоду с тем же содержанием и принялась ждать. Но долго томиться не пришлось. Она оказалась права: гибелью мэра спектакль не кончился.

Прямо возле трибуны прогремел взрыв. В ушах заложило, глаза заслезились от острой пыли.

Уже не дымка, а туман заполонил Трафальгар, спрятав раненых и убитых. На мгновение стало ужасающе тихо: никто не взывал о помощи. Люди были оглушены. Лишь спустя время из рассеивающегося сумрака выползли окровавленные жертвы терроризма.

Виктория наблюдала за тем, как меняются выражения изувеченных лиц с ужаса и неверия на невыносимую боль. разрушенную площадь огласили стенания. Крепкая рука вдруг легла на плечо женщины.

Виктория оторвалась от созерцания трагедии и увидела Клода Каро.

— Идём, — коротко бросил он и, не дождавшись реакции, подхватил её под руку и повёл к парковке. Виктория не сопротивлялась.

Она предполагала, что адепты секты устроят резню на празднике. Для этого и понадобилось похищение Чарльза Уидмора. Всё шло по строго продуманному кем-то плану. Этот день обещал войти в календарь как траурный аж на сто лет вперёд, и изменить уже ничего было нельзя.

— Кроули встречался с Меропой, — сообщил Клод после того, как посадил её в салон автомобиля и дал ходу в офис. — Они весьма мило поболтали на парковке.

— Он отпустил её? — удивлённо спросила Виктория.

— Да. Сначала наставил на девушку пистолет, потом передумал и позволил уйти.

— О чём они говорили?

— Не слышал. Я далеко сидел.

Клод бросил на фрау Морреаф сочувственный взгляд. присутствие агента действовало на Викторию убаюкивающе. После страшного происшествия хотелось окунуться в тепло, и Виктория позволила себе абстрагироваться от лондонской реальности, сосредоточившись на простых низменных ощущениях. Ей не требовалось прикасаться к Клоду, она довольствовалась исходившей от сильного тела энергией, которая умеючи играла на струнах женского нутра, как на музыкальном инструменте.

— Какая она, эта Меропа? — нарушила молчание Виктория, наблюдая за пролетавшими мимо домами.

— Я не психолог, — напомнил Клод. — Но скажу одно: есть в этой девушке что-то нехорошее, словно она фальшивка. Ненастоящая.

— Ненастоящая, — повторила Виктория угрюмо. — Не верю я, что она одержима злым духом.

— Почему?

— Духи не столь разборчивы. Их не интересуют людские игры, политика, отношения между социальными группами. Всё, что им нужно — души. Напившись энергией, демон покидает выбранное тело. И потом, у одержимого есть особые признаки: прогрессирующая слабость, вялость, апатия, неконтролируемый беспричинный страх, голоса в голове, плохие мысли, провалы в памяти… А Меропа осознаёт все свои поступки.

— Значит, мы имеем дело с обычными террористами?

— Возможно. Я ни в чём не уверена.

— Но у вас есть теории?

— Да, и их нужно проверить. Что с Ридом и Морганом?

— Они следуют за девушкой.

— Хорошо. Надеюсь, мы выйдем на штаб секты.

— Можно вопрос?

— Конечно.

— Мы доверяем Кроули?

Виктория с удивлением на него воззрилась.

— Почему ты спрашиваешь?

— Он не из наших, — пояснил агент. — Непроверенный. Но если вы считаете, что Александр Кроули достоин нашего доверия, я буду прислушиваться к его словам.

— Пойми, Клод, ты сам должен научиться разбираться в людях. Я не Господь Бог, и меня, как и любого, можно обмануть. Если чувствуешь ложь, а кто-нибудь по незнанию утверждает, что это правда, как ты поступишь: поверишь себе или ему? Научись принимать важные решения самостоятельно. Невозможно заставить человека поверить, это слишком личное. Но я скажу так: Кроули не похож на того неопытного милого юношу, каким запомнился мне в нашу первую встречу. он расцвёл, залатал слабые стороны и преумножил то, что помогало ему в достижении цели. Все люди для Кроули — шахматные фигуры, и я в том числе. Какими-то он может смело пожертвовать, другие будет оберегать. Пока ему выгодно со мной сотрудничать, он будет защищать мои интересы.

— Значит, с ним надо быть настороже, — подвёл итоги Клод.

— Да. Именно так. Настороже.

— Я подумал… Вас ведь нельзя сбросить со счетов, пожертвовать наравне с пешками. Он не может вами манипулировать. Разве вы не представляете потенциальную угрозу?

— Для Кроули это больная тема. Как только ему начинает казаться, что я хочу его приручить, он пытается вцепиться в глотку. Я не удивлюсь, если в будущем ему взбредёт в голову убить меня.

* * *

Чарльз очнулся в камере для допроса. Потряс головой, вытер слипшиеся ресницы и уставился на молодого мужчину, сидевшего напротив.

— Кто вы? — изумлённо спросил Чарльз.

— Детектив Кроули.

— Детектив? А где я?

— В полиции.

— Что? — парень испуганно огляделся. — Как я здесь оказался?

— Успокойтесь. Мне важно узнать последнее, что вы помните.

— Э-э-э…, - Чарльз попробовал сосредоточиться, однако в голову не лезло ничего, кроме бесконечных вопросов. — Э-э-э… Да я ни черта не помню!

— Совсем-совсем ничего?

— Да что здесь происходит? — парень вскочил со стула и заметил наручники. — А это зачем? Я задержан?

— Успокойтесь и сядьте, мистер Уидмор.

— Просто объясните мне, наконец!

— Боюсь, вы сойдёте с ума, если скажу, — вздохнул Александр, изучая беднягу. — Лучше постарайтесь вспомнить.

— Не могу, — Чарльз помассировал виски. — Голова болит!

Детектив бросил ему упаковку таблеток.

— Глотните, поможет.

— Спасибо.

Уидмор извлёк пару и положил в рот.

— Я был на празднике, на вечере Гаранса, — сказал Чарльз, когда боль немного отпустила. — Встретил ту женщину, Викторию Морреаф. Это известный меценат, слышали о ней?

— Да. Продолжайте.

— Там присутствовал лорд Грэхем. Мы обменялись любезностями. Он представил свою невесту, кажется, её звали Сара Рой. Морреаф не очень хорошо отозвалась о них, потом куда-то исчезла. Я собирался уйти, но…

— Но?

— Что-то произошло. Я помню голос. Знаете, такой странный голос. Он был везде. Вокруг меня. Внутри меня. В моей голове. Голос приказывал, а я слушал… Скажите, что я здесь делаю? Я ничего толком не помню!

— Новости вам не понравятся, — ответил Александр. — Сегодня на Трафальгарской площади убили мэра.

— Как? Патрика Джекела? Какой ужас!

— Вы убили мэра.

Молчание.

— Нет! — Чарльз пребывал в шоке. — Невозможно!

— Вас загипнотизировали и заставили убить человека.

— Я даже стрелять не умею…

— Ваши навыки и не требовались.

Детектив поднялся, собираясь покинуть камеру.

— Стойте! Что мне делать?! — в истерике заорал парень.

— Звоните адвокату.

Глава 8. Цена доверия (1)

О мать латинских игр и греческих томлений,

Лесбос, где смена ласк то сонных, то живых,

То жгуче-пламенных, то свежих, украшенье

Пленительных ночей и дней твоих златых…

Виктории снились солнечный свет и ласковые прикосновения. Мягкие губы коснулись лба. За этот мимолётный поцелуй женщина готова была платить высокую цену, но он доставался в подарок, впрочем, как и сам обладатель нежных рук.

Лесбос, где поцелуй подобен водопадам,

Без страха льющимся в земные глубины,

Бегущим, стонущим и вьющимся каскадом;

Где неги глубоки, безмолвны и сильны;

Лесбос, где поцелуй подобен водопадам.

Виктория открыла глаза и увидела, как Неми с упоением читает Бодлера, сидя подле неё.

«Ты ангел?» — прошептала Виктория, созерцая безупречный лик, обрамлённый белыми кудрями. — «Если это правда, я готова отдать жизнь, только бы видеть тебя рядом».

Неми обхватила её ладонь и прижала к горячей щеке. Этой близости не хватало обеим.

Пускай старик Платон сурово хмурит брови;

Тебе все прощено за таинства твои,

Владычица сердец, рай наших славословий,

И за сокровища восторженной любви.

Пускай старик Платон сурово хмурит брови.

Взгляд Виктории спустился вниз, на грудь, где должно было биться сердце искренней, но запретной любви. Вместо гладкой кожи зияла дыра с вывернутыми рёбрами и растекавшейся кровью. Пальцы дотронулись до оголённого мяса, однако ни тошнотворного запаха, ни приступа отвращения не нахлынуло.

«Я вижу тебя», — сказала Виктория, боясь спугнуть момент. — «Смерть тебе не к лицу».

«Смерти нет», — с улыбкой ответила Неми.

— Эй, эй! — кто-то бесцеремонно тряс её за плечо. — Очнитесь!

— Что? — Виктория вздрогнула и резко вскочила с дивана. — Что случилось?

Наблюдая за тем, как она впопыхах пытается осмыслить ситуацию, Клод понял, что следовало разбудить женщину позже. Захваченная сном, она, не подозревая, шептала одно и то же имя — Неми.

— Виктория, — сочувственно произнёс бывший боевик, не зная, как развеять захлестнувшее её беспокойство. — Виктория, успокойтесь!

Но она уже пришла в себя. Подошла к шкафу и вытащила бутылку, которую не так давно распивала с Кроули.

— Я думал, бессмертным не снятся сны, — скромно добавил Каро.

— Сон снится, если есть воображение, — Виктория глоток за глотком прочищала горло. — Хвала небесам, я пока рассудка не лишилась.

— Плохо, когда мёртвых видишь.

— Я вслух разговаривала?

— Да.

— Что ж, — фыркнула она. — Скрывать всё равно нечего.

Тёплый кабинет тонул в сумерках. Очертания мебели размывались в подступающей темноте, и наиболее реальным выглядел рослый широкоплечий мужчина, не спускавший глаз с директора компании. Все остальные вещи терялись и прятались.

— Я не ожидала, что Неми умрёт, — призналась Виктория. — Одно дело, когда понимаешь, что с человеком вскоре придётся проститься, но другое дело — когда внезапно получаешь приглашение на незапланированные похороны.

— Да, Неми того не заслужила, — согласился Клод.

Он безмолвно наблюдал, как фрау Морреаф приканчивала бутылку. Когда последний глоток был сделан, её плечи передёрнулись, спина напряглась. Чувствовалось в этом нечто волнительное. Женщина повела рукой, пустая бутылка выскользнула из ладони и разбилась. Виктория, будто пребывая во сне, медленно опустилась, чтобы подобрать осколки. Один из них цепко ухватился за кожу и разрезал её. Пальцы обагрились кровью. Со сжатых губ не сорвалось ни стона, она словно и не поняла, что поранилась.

Клод дёрнулся вперёд, рухнул рядом, достал из кармана платок и прижал к влажному шраму. волосы женщины поневоле защекотали грубое лицо, и Клод лишь потом осознал, насколько интимной выглядела ситуация: он наедине с Викторией в её кабинете, зажимает рану в попытке остановить кровь и теряется от терпкой близости.

— Не стоит, — выдохнула она. — Порез уже затянулся.

Её пальцы легли на сильную руку и отвели в сторону. Клод с изумлением смотрел, как в считанные секунды срастается ранка.

— Твоя помощь неоценима, — продолжила фрау Морреаф. — Я верю тебе, Клод. Верю, как никому другому. Я так же страстно верила Неми, но её жизнь отняли. Ты остался.

— Вы же знаете, я всегда буду рядом, — отозвался мужчина и вдруг поразился, как хрипло прозвучал его голос. — Я иду за вами и воюю за вас.

— Верю, — она с какой-то затаённой надеждой смотрела ему в глаза. — Ты спрашивал, можно ли доверять Кроули. И я отвечу: ни в коем случае. Но в этом мире должен быть человек, на которого хочется слепо положиться. И я полагаюсь на одного тебя.

— Виктория…

— Взрывы, убийства, погоня — всё направлено против меня. Им не нужны ни Неми, ни мэр, ни бедняжка Уидмор. Им нужна я. Одна только я.

— Вы не проиграете, — он сжал кисть Виктории, показывая силу своей преданности. — Я знаю, бессмертным приходится переживать немало партий, но я не из тех, кто завидует их участи. Мне не нужны ни боль вашего существования, ни ваши страдания. Тысячу раз Жнец являлся за моей душой, но я умел обманывать, ставил на кон жизнь и забирал награду. Поэтому я здесь и поэтому такие, как вы, нуждаются во мне и ищут поддержки. Правда в том, что я сильный. Не разыгрывайте слабость, не показывайте ахиллесовой пяты, наоборот, прячьте всё это как можно дальше, в глубины вашей широкой души. Будьте госпожой, предводителем! Вы — чёрная королева, ферзь на шахматном поле, и выше вас по рангу только Судьба. Она здесь король, другого не сыщешь. А ферзь движется в любом направлении и пересекает поле за раз. Однажды я принёс клятву верности и повторяться не собираюсь. Вы нужны мне, я нужен вам. Иных причин нет.

Виктория молча смотрела, как взволнованный мужчина, отдышавшись, поднялся с колен и покинул кабинет. Она выбрала Клода не случайно. За минувшие годы агент ни разу её не подвёл. Этот человек не поддавался иллюзиям, он был убийцей. Псом, гораздо сильнее и опытнее остальных. Но не другом, не поклонником, не приятелем. И главное, Клод ясно осознавал своё место и не собирался ничего менять.

Невзирая даже на чувства.

Виктория знала о его любви. Это не было простым влечением. это было безмолвное признание и преклонение, привязанность слуги, одержимость. Одна из граней тех чувств, которых она сама испытывала к Неми.

Нечто кривое и извращённое. Навязчивая идея обладания светлой безгрешной душой, преследующая демона. Как из серой безликой толпы появляется гений, из народа язычников — пророк Божий, так же и из мира фальши вышла искренняя натура, противопоставившая себя обманам. Неми навсегда останется загадкой для порочной Виктории и запомнится как маленькая звезда, которая вспыхнула слишком ярко и быстро.

Кроули был прав, когда превратил мир в шахматную доску. Пёс верно сказал: это очередная игра для Виктории, а для исполнителей её воли и намерений — целая жизнь.

Враг играл.

* * *

Репортёры заполонили комнату, обступив со всех сторон хрупкую, несчастную на вид девушку. В скромном сером платке Меропа выглядела по-настоящему невинно; на бледном лице застыла обречённость. Опущенные ресницы прятали глаза, способные заворожить любого.

Новоиспечённая ясновидящая стеснительно отвечала на вопросы журналистов о том, откуда появился странный дар и как она им пользовалась. Неутешительные прогнозы якобы причиняли боль, и Меропа признавалась, что несёт свой крест со страданиями и горем. Всем уже стало известно, что гибель Патрика Джекела она тоже предрекла, однако мэр её предупреждениям не внял, за что и поплатился. Прямо на месте Меропа делала предсказания каждому репортёру, касаясь иногда и личной сферы их жизней, а те потрясённо переглядывались. Меропа производила впечатление святой, и некоторым даже казалось, что от неё исходило неуловимое сияние.

Когда всё закончилось и журналисты уехали, в комнату вошёл Рейналф Грэхем. Мужчина был чрезвычайно доволен. за минувшие часы Меропа не поменяла своё положение в кресле и даже не обратила на графа внимания, когда он прикоснулся к мягкой ткани её платка.

— Мой пророк! — прошептал Грэхем, пытаясь приласкать девушку. — Мой маленький ангел, ты лучший подарок, какой я когда-либо получал! Это ведь приятно, скажи? Приятно, когда люди валяются у тебя в ногах? Я сделаю больше! Я отдам в твоё распоряжение всё человечество! Ах, какая начнётся вакханалия, какой будет праздник крови! Жду не дождусь этого священного дня! Нашего дня! — Рейналф наклонился к неподвижной Меропе. — Мы увидим танцующего в пламени Мефистофеля и взывающего к небесам Фауста! Это будет грандиозно!

Сумасшедший взгляд бегал по бесстрастному лицу Меропы в поисках ответа, но она не реагировала. Рейналф, жадный до своей игрушки, потянулся к губам, как внезапно раздался хруст. Хватило одного движения, чтобы сломать мужчине мизинец и заставить передумать насчёт глупостей. Рейналф вскрикнул от резкой боли и отшатнулся. Меропа с тупым равнодушием наблюдала, как он стонет и сжимает повреждённый палец.

— Зачем ты это сделала? — заорал он. — Зачем ты всё портишь?

— Сколько бесполезных эмоций, — прозвучало в ответ.

— Мы союзники, забыла? Это я дал тебе свободу!

— Ты заблуждаешься.

— Мама, поиграй со мной!

— Уходи.

— Мама, пожалуйста!

— Ты не слышал меня? Убирайся в свою комнату и сиди там!

— Мама, почему ты сердишься?

Безразличие в голубых глазах.

— Я не сержусь.

— Ты меня не любишь?

Молчание.

— Иди в комнату.

Сколько холода в голосе!

— Мама, ты плачешь?

— Тебя это не касается.

Ему показалось.

— Мама, чем я могу помочь тебе? Я всё для тебя сделаю!

— Уходи.

Рейналф сам не знал, как всплыло это древнее воспоминание.

Каждый раз, когда он пытался сблизиться с теми, кого любил, получал боль. Он никому не был нужен. И так продолжалось долгие годы.

Меропа смотрела на него точно так же, как мать. Этот взгляд без конца твердил: «Лучше бы ты вообще не рождался». Презрительно. Холодно. Осмысленно.

Она нашла его слабое место. Заставила краснеть и дрожать, словно нашкодившего школьника перед угрозой наказания.

Рейналф хотел бы вспомнить жаркие объятия Сары и раболепие Винсента, это могло бы вытеснить неприятные ощущения из детства, однако оторваться от тёмных глаз Меропы не удавалось. Она заполнила его всего, окрутила цепями и давила, давила, давила… Слишком сильный гипноз, слишком мощная энергетика.

«Мама… Мамочка…».

Рейналф слышал собственный плач. Терзался обидами прошлого, хлеставшими не хуже пощёчин. И сам не заметил, как опустился на колени перед девушкой. Не заметил, как подполз к её худым ногам и неумело, но покорно поцеловал прохладную руку.

— Надо же, — Меропа с удивлением лицезрела крах своего господина. — Получилось.

Глава 8. Цена доверия (2)

Два дня спустя Александр заскочил в местный паб позавтракать и выпить бодрящего кофе, действия которого хватило бы на пару часов непрерывной работы мозга, затем пришлось бы принять ещё порцию. Скотланд-Ярд не любил долго ждать. Шумиха вокруг убийства мэра не утихала. Лондон гремел и негодовал, требуя правды.

Официант устремился выполнять заказ, пока Кроули усаживался за столик возле огромного аквариума. Неожиданно детективу подсунули утреннюю газету. взгляд Александра невольно зацепился за фотографию Меропы Эджворт на первой полосе.

— Наш пророк обретает всё большую популярность, — он развернулся на стуле и натолкнулся на женщину в чёрном пальто.

Виктория села напротив и дала знак подоспевшему официанту принести кофе.

— Два дня, а от вас ни слуху, ни духу, — несколько обиженно ответила она. — Если гора не идёт к Магомеду, Магомед идёт к горе.

— Я работаю.

— Работаете над делом Чарльза Уидмора и не докладываете мне?

— Докладывать? — Кроули поморщился. — С какой стати? Это дело государственной важности.

— Полагаю, когда взорвётся город, это перестанет быть делом государственным, а станет делом каждого.

— Не беспокойтесь, фрау Морреаф. Лондон простоит ещё тысячу лет.

— Вашими бы устами да мёд пить, — оскалилась Виктория. — Но, боюсь, этот теракт будет не единственным.

Официант подбежал с подносом, поставил две чашки на столик посетителям и скрылся.

— Я не хочу откровенничать с человеком, который не планирует говорить правду, — отрезал Александр, деловито закинув ногу на ногу. — Вы получили приглашение в первый ряд на просмотр интересного фильма о том, как десятки людей будут жертвами мощного взрыва, но ничего не сказали.

— Я не знала о взрыве.

— Не оправдывайтесь. На вечере Гаранса вы повстречались с лордом Грэхемом, упустили из виду Уидмора и сломали шею мисс Рой, после чего в попытке замести следы сожгли всё здание с помощью своего дружка Каро.

— Поражаюсь вашей осведомлённости, — Виктория поднесла чашку к губам. — Но это не объясняет, откуда я знала об их планах.

— Их? Почему вы говорите о враге во множественном числе?

— Может, потому что я иду против организации?

— И снова вы лжёте, — взгляд детектива источал презрение. — Привыкли считать себя особенной, но это не делает вам чести! Я с превеликим удовольствием выпустил бы сейчас в вашу голову всю обойму, только боюсь замарать репутацию…

— Люблю смотреть, как жажда крови обращает лёд в пламень. Раз уж мысли о моём убийстве вызывают в вас такую страсть, надо будет подкинуть пару идей. Мне нравится, когда в вашем сердце горит огонь, это бывает так редко…

— Прекратите нести всякую чушь! — глаза Кроули расширились от гнева. — Вам просто нечем меня подкупить, вот и всё! Я никогда не стану вашей комнатной собачкой наподобие Картрайта или Айронса, и вас это задевает. Я не действую по указке, и мне не нужен хозяин.

— А кто же вам нужен? Интересный соперник, с которым не заскучаешь, уникальный союзник, могущественный раб?

— Я предпочитаю работать в одиночку. А это сотрудничество без взаимной поддержки и доверия не приносит пользу.

Виктория вынула сигарету и закурила. Дымок врезался детективу в лицо, и тот поморщился от удушливого запаха.

— Я открою вам правду, Кроули. Неми Ларсен украшала собой этот безвкусный мир. Её глаза были ярче изумрудов. Я не видела в них лжи, лицемерия, алчности. Это показалось мне странным, ведь её окружение, семья не могли похвастать духовными богатствами. В отличие от остальных, Неми старалась разглядеть в человеке его лучшие стороны. Даже моя жестокость её не пугала. Она сумела достать из моей души то, что я давным-давно спрятала. И тогда я подумала, что если кто и достоин вечной жизни, то это Неми Ларсен. Конечно, она боялась разделить мою участь, бессмертие никогда не было её мечтой. я предложила попробовать… слегка продлить молодость, обмануть Бога на лишние пятьдесят лет. А потом уже принять окончательное решение. Неми согласилась. Она строила грандиозные планы на будущее, столько всего хотела сделать для людей… Я поделилась с ней своим философским камнем.

— Вы подарили Неми бессмертие? — с удивлением спросил Александр.

— Не совсем. Философский камень изготавливается индивидуально, никто не смог бы прожить тысячелетия за счёт моего. Однако на какое-то время он отодвигает смерть. Знаете, как лекарство. Предположительно на пятьдесят лет. Хотя я склонна полагать, что меньше.

— Что ж, это многое объясняет. По крайней мере, понятно, почему у Неми вырезали сердце.

— Да, если лишить жизненно важного органа, сердца или головы, вполне можно избавиться даже от самого дьявола. Тот, кто на это пошёл, прекрасно был осведомлён о тайне Неми.

— Но откуда сектантам знать о философском камне?

— Правильный вопрос, Кроули, — Виктория усмехнулась. — Перед смертью мисс Рой рассказала о человеке, который оказывает для секты разные полезные услуги. По её словам, он мой «почитатель».

— Почитатель?

— Возможно, я с ним знакома. Это может быть кто-то из бессмертных. Меня многие ненавидят.

— А как насчёт Рейналфа Грэхема?

— Меньше всего он должен нас волновать.

— Вот как?

— Хотя Грэхем и владеет гипнозом, это от нитей кукловода его не спасает. Им просто играют. Хорошо бы выяснить, какое отношение к происходящему имеет Меропа Эджворт. Я удивилась, когда увидела в глазах мисс Рой страх. Оказывается, в секте эту девушку боятся.

Губы Александра тронула ехидная ухмылка.

— Ответите на последний вопрос?

— Постараюсь.

— Почему вы поделились с Неми философским камнем? Какой бы благородной ни была эта девушка, я уверен, вы преследовали далеко идущие цели, которые не имели ничего общего с мечтами бедной мисс Ларсен.

— Порой мне кажется, что вы слишком хорошо меня знаете, Кроули, — Виктория подалась вперёд, желая вплотную приблизиться к мужчине, но столик не позволил. — Я ничего не делаю просто так.

— И что же означал ваш жест?

— Мне больше семисот лет. Это немалый срок. За такое количество времени переосмысливаешь многие вещи, особенно те, что касаются наследия. Я посчитала, Неми достойна стать моей преемницей. Ей легко давалось то, что мне не под силу. За подаренные десятилетия она должна была доказать, что достойна бессмертия, готова взять ответственность, понести этот крест… Теперь Неми мертва.

— Любопытство удовлетворено, — примирительно отозвался детектив. — Полагаю, настала моя очередь раскрыть карты.

Он приподнял сумку и вытащил три фотографии.

На одной была изображена темноволосая девушка, которая счастливо улыбалась в объектив. На другой — девушка с неудачно остриженными волосами, окрашенными в белый, и глубокими тёмными глазами. На третьей — подозрительно похожая на предыдущую девушка того же возраста, но с более грубыми чертами. Складывалось впечатление, будто вторая и третья фотографии принадлежат одному человеку.

— И кто из них наша Меропа Эджворт?

— А, так вы тоже не узнали? Эта, — Александр передвинул второй снимок. — Удивительное преображение, не правда ли?

— Вы с ней общались. Что Меропа из себя представляет?

— Непредсказуемая и опасная. Ей не знаком страх. А вы понимаете, что за этим стоит: ни чувства меры, ни команды «стоп».

— Почему она стала подражать той террористке?

— К сожалению, я не встречал Веронику прежде, до похищения, и мне трудно судить о её мотивах. Однако то, что она вытворяет, заводит меня в тупик. Она меня считывала, Морреаф. В прямом смысле. Искала лазейку в сознание. Омерзительное ощущение… Мне жутко хотелось её застрелить. Вы и не догадываетесь, насколько это неприятно. Гораздо хуже изнасилования, поверьте. И я нисколько не осуждаю Уидмора. На его месте так поступил бы каждый.

— Стойте, что сделал Уидмор?

— А вы не в курсе? Он покончил с собой.

Виктория отставила чашку в сторону. На долю секунды её лицо приобрело разочарованное выражение, но затем так же мгновенно оно сменилось на равнодушие и отчуждение.

— Жаль его, — коротко бросила женщина, не отводя взгляда от детектива. — Я пыталась объяснить Чарльзу ситуацию, но меня отвлекла от разговора Сара.

— Мисс Рой хорошо сражалась?

— Как профессионал. Ножи у неё что надо.

— Что ж, Грэхем знал, кого брать на работу.

— Сара бы с вами не согласилась. По крайней мере, насчёт девчонки он ошибся. Сара сказала, что Меропа сильнее её хозяина, она даже заставляет его слушаться.

Детектив кивнул.

— Мне Меропа говорила, что на Грэхема не работает. Он ей не интересен. Упомянула о планах касательно человечества, но я так и не понял, что она имела в виду. Раньше я думал, девчонку вынуждают играть по правилам, используют её дар, а она просто пытается выжить. Мне не хватало фрагментов, чтобы выстроить мозаику, но теперь я начинаю видеть картину. Благодаря вам, Морреаф. По-моему, эта Меропа, или Вероника, напрямую связана с вашим «почитателем». Возможно, именно он отправил её к сектантам. Пусть Грэхем и является лицом организации, всем стала заправлять девчонка. Причём неожиданно для самих сектантов. Они сами не поняли, как это произошло. К философскому камню эти люди отношения не имеют, однако их намеренно стравили с бессмертным, то есть с вами. А Сару Рой и вовсе преподнесли вам как подарок: ну не думали же они всерьёз, что смогут прикончить семисотлетнего человека в женском туалете?

— Сара была отвлекающим манёвром.

— Ой ли? Сара выполняла приказ, да, собиралась убить вас, как это сделала с Неми. Но помилуйте, Неми никогда ни с кем не дралась, любой встречный из переулка сломал бы её, как игрушку. Другое дело вы.

— Но зачем им отправлять на смерть своего человека?

— А почему вы так уверены, что приказ поступил от Грэхема? Может, Саре пришло задание из самой верхушки? То есть от «почитателя»? Который хотел показать…

— … что все они лишь его марионетки.

— И жизни этих сектантов на самом деле ничего не стоят, — заключил Кроули.

— И приказ этот был передан через Меропу, — Виктория потёрла виски, — Которая контролирует Грэхема. Видимо, Сара сама не знала, чьей куклой была.

— Остаётся лишь разобраться с Меропой. Или с Вероникой.

— Но у вас ведь есть теория на её счёт, не правда ли?

— Вы тоже слишком хорошо меня знаете, Морреаф, — вздохнул детектив.

— Скажите это, Кроули. Вынесите свой вердикт.

— Пожалуйста. Я считаю, Вероника Вэйн страдает раздвоением личности.

— Даже так? — усмехнулась Виктория. — Жду доказательств!

— Скажите, есть ли имя у Гнева? Есть ли имя у Зла, обитающего в душе каждого из нас? В гневе Вероника подвесила собаку за хвост, в гневе на собственное бессилие сожгла дерево, потом изуродовала бывшую одноклассницу (я видел её личное дело). Но легче свалить вину на кого-нибудь другого, нежели признаться в злодеянии. Я уверен, она начала бояться саму себя. Теракт, смерть матери, гибель десятков людей, их окровавленные тела и оторванные конечности преследовали Веронику во снах. Разум девочки помутился. Террористка Меропа Эджворт ассоциировалась со вселенским злом, убийца матери превратилась во «врага номер один». Вероника не хотела быть плохой. Не хотела, чтобы её боялись и ненавидели — а именно такие чувства девочка вызывала у сверстников. Они считали её чокнутой, издевались, смеялись над ней. Словом, получали удовольствие от её мучений. А потом получала удовольствие она. Думаю, не стоит рассказывать, как Вероника обошлась с ненавистными одноклассниками… Волею несчастного случая школа сгорела. Ха, неудивительно, что Вероника не имела привычки заводить друзей. Но методы отмщения пугали её саму. Знаете, когда ребёнка ругаешь за разбитую сахарницу, он признаётся, что общается с неким воображаемым другом, который из вредности ломает вещи. Но ведь мы понимаем, никакого воображаемого друга не существует, сахарницу разбил ребёнок, просто в сознании он создал альтернативную реальность, где властвует Питер Пэн. Однако Вероника находилась не в том возрасте, чтобы сочинять сказки про вредных друзей, а ей жизненно необходимо было снять с себя ответственность… Вот так и родилась в сознании девочки Меропа Эджворт. Воплощение гнева. Олицетворение зла. «Я не убивала собаку, это сделала Меропа Эджворт!» «Я не причиняла вреда мисс Уокер, это сделала Меропа Эджворт!» Вероника теряла память, а после с ужасом узнавала о своих подвигах. Но это случалось столь редко, что позволяло ей вести обычную жизнь, заниматься делами, учиться и работать. Пока сектанты не подвергли девушку сильнейшему гипнозу. Вот тогда в сознании произошёл разрыв. Как ножницами отстригли голову Вероники от головы страшного альтер-эго. Меропа превратилась в отдельную самостоятельную личность со своими желаниями и потребностями. Она — порождение худшего человеческого начала. Она есть безумие.

— Интересная теория, — ответила Виктория, с улыбкой наблюдая, как детектив переводит дух. Александр и сам не подозревал, насколько складно получится.

— Гнев очень сильное чувство, фрау. В гневе люди способны убить своих близких. Он считается страшнейшим пороком в любой религии. Меропа Эджворт — само его воплощение. Это чувство помогло девушке выжить, но сделало одержимой.

— Кое-что вы упустили, Кроули. Мне не дают покоя два вопроса… Но вы вряд ли сможете на них ответить. Владела ли Вероника даром гипноза? Я не верю в его спонтанное появление. В раздвоение личности — да, но не в это. Скорее всего, Вероника всегда обладала сильным гипнотическим воздействием. И применять она его могла только когда что-то выходило из-под контроля; это вызывало гнев и, соответственно, возможность повлиять на ситуацию силой. Поэтому окружающие её боялись. Не из-за того, что она была чокнутой, а потому что она была сильнее других. Люди всегда чувствуют опасность неосознанно, и им легче избрать тактику массового нападения. Отсюда и постоянные издевательства, которые только усугубляли положение.

— А второй вопрос?

— Почему Алан ничего нам не сказал о её способностях? Он всё время жил бок о бок с сестрой, и раз уж заметил изменения в поведении, неужели бы не заметил остальное?

— Сейчас Алан отказывается говорить о сестре. Он думает, её загипнотизировали и заставили изображать ясновидящую. Я ездил к нему вчера. Алан выглядит довольно плохо. Почти не выходит из дома, — детектив прочистил горло остывшим кофе. — Затравленное поведение братца тоже наводит на кое-какие мысли.

— Почему он отказывается бороться за сестру? — женщина задумчиво прикусила губу. — Почему не сотрудничает ни с нами, ни с полицией? Почему бездействует? Ведь Алан не просто её брат, он близнец. Эти двое должны быть как части целого.

— Но он же прибежал в «Walpurgis adherents», — возразил Александр. — Значит, парню не всё равно.

— Прибежал и тут же убежал.

— Здесь мы истину не узнаем. Нам придётся снова встретиться с Аланом.

Кроули откинулся на спинку стула и погладил затёкшую шею. Виктория допивала кофе, стараясь не нарушать воцарившегося молчания. В зале играла медленная музыка. Взгляд женщины скользил по незнакомым лицам посетителей, торопившимся официантам, брошенному в пепельницу окурку. По оконному стеклу снова задолбил дождь. Бесцветные капли стекали вниз, напоминая слёзы.

— Истина, — прошептала Виктория. — А может, и нет никакой истины? Я живу более семисот лет, но всё, что чувствую — это смертельную усталость.

— Вините английскую погоду, — Александр кивнул в сторону окна. — Вы явно не дитя Альбиона.

— Я немка.

— Вот именно.

Атмосфера начала постепенно разряжаться.

Виктория знала, что «железный детектив» бывает милым, когда спит, особенно если спит на её диване. Но и здесь, в полумраке паба он выглядел мило. За минувшие дни Александр сильно набегался. Под глазами залегли тени, напряжённые руки подрагивали, спину ломило. Наблюдая за ним с этой стороны, Виктория понимала, что язык отказывался назвать Кроули соперником, пусть даже и в шахматах. Шахматы вообще были ни при чём. Они просто не хотели уступать друг другу, хотя прошло уже более десяти лет со дня их знакомства. Привыкли спорить, отпускать колкости, тыкать на ошибки и играть в кошки-мышки. Но Виктория верила, что за всем этим фасадом кроется нечто совсем другое, нетронутое: забота, осторожность… нежность… Должен же существовать в мире хоть один человек, который бы сумел укротить жестокость и холодность Александра Кроули? И всё-таки бессмертная фрау Морреаф кое-в-чём была солидарна с детективом — в страхе оказаться поставленным на колени. В страхе, что кто-то другой сожмёт окровавленное сердце и разорвёт на куски. В страхе, что не станешь противостоять чужой воле, поскольку всё ещё… любишь.

Любовь гораздо более опасное чувство, нежели гнев.

Виктория пристально рассматривала уставшего, но не потерявшего настойчивости детектива и признавалась: лучше видеть его таким, чем лицезреть крах, терзаться жалостью и отвращением к павшей личности, когда-то сильной, а теперь ничтожеству.

— О чём вы думаете? — спросил Александр, поймав сосредоточенный взгляд женщины.

— О вас.

Честный, послушный ответ.

— Я не очень интересен.

— Наоборот.

— Почему?

— Потому что вы уникальный.

— Желаете взять в коллекцию?

— Зачем? Бабочка прекрасна, пока свободна. И потом, что значит моя коллекция? Всего лишь наблюдение за людьми.

— И манипулирование.

— На сей раз иначе.

— С Неми тоже было иначе? — случайно вырвалось у Александра.

— Нет. Я не любила Неми. Восхищалась, может быть. Любовалась. Если говорить о коллекции, то она была, пожалуй, лучшим экспонатом.

— Нисколько не сомневаюсь. Бессмертные не способны на любовь.

— Откуда вы знаете?

Неприятное состояние накрыло Викторию, будто её только что отвергли.

— Вы ничего не знаете о любви, Кроули.

— А вы знаете? — насмешливо огрызнулся тот.

— Пришлось узнать. И поверьте на слово, я бы не хотела испытать это чувство ещё раз.

Александр отвернулся, сознавая, что зашёл слишком далеко.

— Но ведь Неми не была вам безразлична, — зачем-то добавил он, хотя уже решил для себя закрыть тему. — Должно быть, это тоже проявление любви. Вы заботились о девушке.

— Представьте, — задумчиво произнесла Виктория. — Садовник сотни лет выращивал розы. Все цветы отчего-то были чёрного цвета, и садовник сам не понимал почему. Чёрные розы до ужаса ему надоели, но он продолжал за ними ухаживать, всё же надеясь на чудо, — губы женщины дрогнули. — Он поливал розы, оберегал их от холодов. Однажды его труды были вознаграждены: в саду расцвела удивительная белая роза. Не могу передать словами, насколько красив был этот цветок. Белая-белая. С тонким чудесным ароматом. Настоящее чудо. Подарок Всевышнего. Садовник впервые познал счастье. Он разговаривал с розой, ухаживал за ней. Но произошло несчастье: ночью в сад прокрался вор и сорвал белую розу. Она быстро завяла, так и не дав семян.

— И что сделал садовник? — поинтересовался Кроули.

— Он поклялся отомстить тому, кто отнял его сокровище.

Глава 9. Боги разрушений

Раньше видеоролики с беснующейся толпой выглядели комически в глазах Рида Картрайта. Он всегда считал это простой показухой, заранее спланированным представлением ради привлечения зрителей и наведения шороха в прессе. Но нет. Находясь в заполненном зале, где все вокруг занимались сущей вакханалией, Рид едва ли не физически ощущал стоявшее в воздухе напряжение. По совету фрау Морреаф он включил плеер. Музыка убивала посторонние звуки, и из-за этого, пожалуй, он казался единственным нормальным среди присутствующих.

Руки Меропы Эджворт взметнулись к потолку. Выбившиеся из-под платка короткие пряди, тонкая талия, худые ноги — всё это могло бы вызвать жалость, не будь её лицо таким сосредоточенным, а взгляд тяжёлым. Мероприятие контролировали ещё несколько типов, охранявших, по-видимому, лжепророка.

— Вот чёрт!

Потрясённый Рид быстро набрал сообщение напарнику: «Забери меня отсюда!»

Морган поджидал друга у выхода из здания.

— Что там? — полюбопытствовал агент.

— Ужас! — бросил тот, забираясь в машину.

Морган вдарил по газам, и через минуту агенты уже летели по шоссе в Лондон.

— Эджворт превращает людей в зомби! — воскликнул Рид, вытаскивая наушник из уха. — Приходят нормальные, а уходят вообще… никакие.

— Как это «никакие»?

— Видел бы, что они вытворяют!

Мужчина похлопал по карманам в поисках сигарет, но не нашёл.

— Убивать надо этих сектантов к чертям собачьим. Хреновы психологи, экстрасенсы, мать их!

— Всё так плохо?

— Они догола разделись, прикинь! Эджворт заставила их всю одежду снять!

— Ничего себе…

— Думал, не отпустят. Хорошо, что меня не заметили. И плеер пригодился.

— Я наблюдал за Эджворт. К ней репортёры чуть ли не каждый день приезжают.

— Интервью берут?

— Не просто интервью… Она им будущее предсказывает.

— Фигня. Виктория сказала, всё дело в гипнозе. Человек может во что угодно поверить. Особенно если забраться к нему в мозги…

— Это ещё что? — резко перебил Морган.

— О чём ты? — Рид взволнованно покосился на друга.

— За нами слежка. Чёрт! Он пушку достал!

— Езжай, езжай!

Через зеркальце Морган увидел преследующий их внедорожник, из которого высунулся какой-то тип с пистолетом. Два точных выстрела — и он пробил задние колёса.

— Твою мать! — орал Рид, доставая оружие и собираясь отстреливаться.

— Это нехорошо, — бормотал Морган себе под нос. — Это очень нехорошо, детки.

Автомобиль виляло. Пришлось сбавлять скорость, чтобы не слететь на полном ходу в обрыв. Рид выхватил мобильный и скинул пустое сообщение Клоду — знак того, что у псов «Walpurgis adherents» возникли неприятности.

Путь перекрыла ещё одна машина. Друзья поняли, что сбежать не получится, и припарковались у обочины. Колёса сдувались.

— Сидим пока, — произнёс Рид, не выпуская пистолет из рук. — Сидим.

* * *

— Несложно найти место, где проводятся сеансы психотерапии, — Виктория кивнула на старое одноэтажное здание. — Куда сложнее воочию столкнуться с предметом своих страхов.

— А если она меня не узнает? — спросил Алан. — Если…

— Успокойтесь. Обратно домой не повезу. Вы уже здесь, так что…

Алан кивнул.

— Почему боитесь её?

— А вы её не боитесь? — огрызнулся парень. — После всего, что она сделала?

— Это не предел человеческих возможностей. Ничего уникального в её действиях я не вижу. Она ставит эксперименты над психикой, не более.

— И убивает.

— Это часть эксперимента.

— Она не Вероника, — покачал головой Алан. — Моя сестра никогда бы…

— Вы не знали свою сестру, — отрезала Виктория. — К сожалению.

Женщина поймала его настороженный взгляд.

— Или, напротив, знали очень хорошо, — продолжила она. — Поэтому не обратились в полицию.

— Не понимаю о чём вы, — фыркнул тот.

Тем временем у выхода показались двое мужчин. Рид устремился к машине и спрятался в ней, как мальчишка за маминой юбкой. Морган двигался более уверенно, но только потому, что не был очевидцем события.

— Ваши, — прокомментировал Алан.

— Рид посещал сеанс. Очевидно, психотерапия мисс Эджворт не очень-то его воодушевила.

Парень поморщился.

— Давно Вероника владеет гипнозом?

— С детства.

— Вас это пугало?

— Ещё бы.

Алан вытер потные ладони о жёсткую ткань брюк.

— Она умела подчинять людей. Заставляла их делать то, что ей хочется.

— Это началось после того теракта?

— Да, после гибели мамы.

Машина Рида и Моргана уехала. Тянуть дальше не имело смысла.

— Вы столкнулись с альтер-эго Вероники до её похищения, — Виктория решила бить наугад. — Она обратила силу против вас. И тогда вы поняли, что ваша сестра теряет над собой контроль.

Алан молчал.

— Вы хотели помочь ей, но не знали как. Могли обратиться к врачам, но тогда бы они уволокли Веронику в психушку, это поставило бы крест на её биографии. Вы не желали ей зла. Но с каждым днём её сила росла, и она всё больше отдалялась от вас. Вы разрывались между страхом и жалостью, отвращением и любовью. И вдруг появились они — «Дети Бога». Так?

Алан бросил на женщину злой взгляд.

— Не совсем так.

— А как?

— Два с половиной месяца назад я посетил паб в Бирмингеме. В тот город я поехал по работе, нужно было взять интервью у местной звезды. В паб забрёл случайно, в паршивом настроении. Вдобавок шёл ливень, я весь промок, а в кошельке совсем не было денег. Словом, неудача за неудачей. И тут он.

— Кто?

— Я не запомнил ни имени, ни лица. Это он меня напоил. Я вообще перестал соображать, нёс всякую чушь. А он слушал… Наверное, думал, я полный идиот. Хотя так оно и есть, конечно. Разговор перетёк на тему личной жизни. Я стал говорить о сестре, о её проблемах… Чёрт! Всё этому проходимцу выложил, как пастору! Он чрезвычайно заинтересовался Вероникой, даже попросил её фотографию. ну, я и показал…

— А как вы познакомились?

— Да я толкнул его, стал извиняться… Он сперва не реагировал, пил своё пиво. Я сам пристал к нему. Потом он угостил выпивкой, и я нажрался за его счёт.

Алан стыдливо покраснел.

— Вообще-то обычно я так себя не веду, — смущённо добавил парень. — Через два дня Вероника пропала. Я получил письмо с предупреждением.

— Но ведь Неми к тому времени была жива! А вы говорили, что стали работать с темой секты после её смерти.

— Я солгал. Потому что не знал, кто вы такая. Боялся. Вдруг вы одна из этих? На самом деле…, — Алан глубоко вздохнул. — На самом деле я работал на Неми. Это я отслеживал их деятельность и приносил мисс Ларсен материалы.

Бесконечно долгие секунды Виктория смотрела в глаза журналисту.

— Вы хорошо знали Неми?

— Нет, — признался Алан. — У нас были чисто деловые отношения.

— Почему Неми заинтересовалась сектой?

— Как я уже говорил, в секту входят многие влиятельные люди. Мистер Ларсен не исключение.

— Её отец действительно член этой организации?

— Да. По крайней мере, был им.

Неожиданно мобильный Виктории завибрировал, помешав задать следующий вопрос.

— Что там у тебя? — произнесла она в трубку и услышала голос Клода.

— От Рида получил сообщение. У парней что-то стряслось.

— Они только что отправились в Лондон.

— Проверьте. Сам я не могу, далеко.

— Я занята.

— Я тоже.

Связь прервалась.

— Прекрасно! — прошипела женщина.

— Что там? — полюбопытствовал Алан.

Внезапно Виктория достала пистолет и сунула ему в руки.

— Вот вам оружие, мистер Вэйн. На всякий случай. Я ненадолго уеду.

И открыла дверцу, приглашая на выход.

Алан нехотя выбрался.

— Я заметил, с той стороны парковки отъехала машина, — буркнул журналист как бы невзначай. — По-видимому, охрана.

— Ждите здесь.

Парень проводил взглядом выскочивший на шоссе внедорожник, посмотрел на пистолет, который был неумело зажат в ладони, и обернулся в сторону здания. Пригородное строение, укрытое под сенью вётел, встречало не слишком дружелюбно. Возможно, не будь всей этой ситуации, Алан непременно посетил бы окрестности города именно ради старых забытых зданий — интересная получилась бы тема статьи. Идеальные места для преступлений, например, убийств или изнасилований.

Алан знал, что ему следовало бы подождать фрау Морреаф, но он хотел увидеть сестру. Он всегда любил её. Несмотря на то что каких-то несколько месяцев назад в приступе безумия Вероника душила его, причём трижды. Алан едва не погиб. Он помнил, с какой яростью Вероника на него смотрела — от того, казалось, чернела вся её суть.

Но откуда взялось в родном человеке столько ненависти, гадать не хотел. Впрочем, как не хотел биться над вопросами, почему люди вообще ненавидят. Вероника вобрала в себя зло сразу обоих — и его, и своё, — ненавидела за двоих, злилась за двоих и, видимо, убивала тоже за двоих. Ничего, кроме усталости и страха, Алан давно не чувствовал. В силу мягкости характера он не умел причинять боль.

Алан желал разобраться с этим и, наконец, перевернуть страницу. Но так только в книгах бывает: прочитал про проблемы героев и перешёл к новой главе. В реальности всё складывалось иначе. под действием переживаний зацикливаешься в себе, забываешь лицо человека, звучание его голоса, улыбку. Алан жаждал увидеть сестру, оценить, насколько её преобразили перемены, и вместе с тем боялся встретиться с альтер-эго — тёмной стороной бездонной человеческой души.

Он не знал, воспользуется ли пистолетом, чтобы спасти жизнь, когда Меропа нападёт, или отбросит в сторону и позволит себя убить. Виктория Морреаф предоставила чудовищный, трудный выбор. это было жестоко с её стороны, но ничего другого Алан не ожидал. Он давно перестал надеяться на помощь и поступал, как придётся, предоставил право судьбе решать за людей, дал Фортуне свободу и смотрел, кому достанется клочок удачи. Детектив Кроули поинтересовался его состоянием ради приличия, наверное, чтобы проверить, не пустил ли трусливый мистер Вэйн пулю в лоб, но Алан не мог поставить точку подобным образом. Пока сердце билось в груди его сестры, он собирался жить.

Алан вошёл в здание. Толкнул жалобно скрипящую дверь, миновал коридор и появился в зале.

В эпицентре вакханалии.

Что делали эти люди? Заплатили за сеанс психотерапии, соблазнившись предложением испытать удовольствие. они и не подозревали, что кто-то сотрёт остатки их разума и выпустит наружу внутренних демонов. Люди бесцеремонно трогали друг друга, раздевали, заваливались на грязный деревянный пол и беспорядочно совокуплялись. Отовсюду раздавались несдержанные стоны наслаждения, страшное звериное рычание, крики… Люди ползали, дёргались, истерили…

Алан будто впервые узрел человечество. Почувствовал себя инопланетянином, который ступил на Землю и увидел, что венец эволюции — бездарное творение Создателя, глупая ошибка природы, неудавшийся эксперимент.

А затем перевёл взгляд на пророка и понял, что потерял свою сестру навсегда.

* * *

Виктория издалека увидела, как два автомобиля перекрывают дорогу Риду и Моргану. Ребят окружили. Трое наставили на них оружие сзади, трое — спереди.

Судя по поведению Картрайта, он готовился оторвать кое-кому руку по локоть. Злая улыбка Моргана не сулила противникам ничего хорошего. В другой раз Виктория непременно бы полюбовалась, как её драгоценные псы демонстрируют боевое мастерство; она не зря остановила выбор на этой парочке, когда набирала команду. Рид отличался прямолинейностью и быстротой, считая проигрышным любое промедление, и образ жизни вёл соответствующий. Морган действовал более утончённо, а потому предпочитал дружить с различного рода колющими и режущими предметами, которые не имели привычки его подводить. Агенты давно ступили на грань братских отношений и, несмотря на различия характеров, всегда старались держаться вместе. Виктория не стала раздумывать, стоило ли предоставлять парням шанс решить вопрос в одиночку; куда важнее было не упустить время. Позади ждал Алан.

Она резко сбила в обрыв машину, стоявшую позади агентов, тем самым освободив их от дополнительной нагрузки. Воспользовавшись замешательством противников, напарники занялись теми, кто вылез из другого автомобиля. Началась перестрелка.

Около минуты Виктории и её наёмникам хватило, чтобы разрешить ситуацию.

— Вы откуда вообще? — воскликнул Рид, убирая оружие.

— На сеанс психотерапии ходила.

— Зачем?

— Следила, чтобы из вас зомби не сделали.

— За нас не бойтесь. Мы контролируем ситуацию.

— Ага. Вижу. Уж ты-то контролировал, когда устроил марафон по бегу.

— Это издержки профессии.

Никто не заметил, как пошевелился один из киллеров. осматривавший трупы Морган не сразу обратил взгляд в нужную сторону. Окровавленный наёмник Грэхема трясущейся рукой уже направлял на него дуло пистолета.

Выстрел прозвучал внезапно. Морган вздрогнул, но остался на ногах. Стремительная пуля пронзила киллеру череп, и тот откинулся на асфальт.

— Чёрт! — воскликнул агент и посмотрел на Рида и Викторию, думая, что от смерти его спас кто-то из них. Однако жестоко ошибся: посреди дороги стоял Александр Кроули. Серебристый автомобиль детектива был припаркован в ста метрах от потасовки.

— И он здесь?! — протестующе крикнул Рид.

— Благодарю, — тихо отозвался Морган.

— А вы быстро, — произнесла Виктория.

— Скоро сюда прибудут полицейские, так что спрячьте тела, бога ради, — работник Скотланд-Ярда был поразительно невозмутим. — Не хватало ещё ваши махинации прикрывать.

— А ты нам компанию не составишь в этом нелёгком деле? — съязвил Рид, но не удостоился даже взгляда.

Александр приблизился к фрау Морреаф.

— Полагаю, охрана Эджворт уменьшилась на шесть человек?

— Они все ваши, а девчонку оставьте мне, — ответила она.

— Эджворт поедет в участок.

— Я так не думаю.

— Это моя награда, Морреаф. И я не отдам её вам.

— Такие вещи обсуждать уже поздно, Кроули, — в голосе Виктории пробежал холодок. — Дело вышло за рамки вашей компетенции.

— Зато успешно сказывается на карьере.

— Сядете в мою машину или поедете на своей?

— Я следом отправлюсь.

Виктория покосилась на раскинутые по шоссе трупы, после чего обратилась к агентам:

— Чего встали? Времени в обрез. Разберитесь с телами, а затем сразу в Лондон, ждите указаний Клода.

Цепным псам не нужно было повторять дважды. Напарники взялись за дело. Благо, пригород процветал пустырями и лесочками.

Виктория села в свой внедорожник и направилась назад, время от времени поглядывая через зеркальце на машину Кроули. Интуиция подсказывала, что Алан не остался там, где она его высадила.

* * *

Каково это — встретить врага? Смотреть в глаза причине своего страха? Слышать, как сердце бьётся о рёбра, грозя разорвать грудную клетку?

Словно пребывая в кошмаре, Алан шагал к сцене, где стояла Меропа, переступая через кривлявшиеся в исступлении тела. Девушка оторвалась от жертв и направила на него полный безразличия взгляд. тонкое, как прут, тело, впалые щёки, выпирающие скулы, обрезанные волосы — ни одна перемена не была столь разительна, как отсутствие души. Алан не видел свою Веронику.

Под истошные вопли, страстные стоны, выкрики боли и фальшивого наслаждения он поднял пистолет, целясь девушке в голову. И нажал на курок.

На мгновение Алана оглушило. Он покачнулся, но чудом удержался на ногах. Сжимавшая оружие рука дрогнула и безвольно опустилась. Сморгнув, Алан с опасением посмотрел на сцену, ожидая найти труп. Однако Меропа Эджворт по-прежнему стояла на месте, с маской безразличия на лице. Пуля пролетела мимо. Да и мог ли Алан рассчитывать, что попадёт с первого раза?

По щеке парня скатилась слеза. Наблюдая за вспышкой душившей его боли, Меропа торжествующе улыбнулась. После чего ринулась к двери, ведущей за кулисы.

Небольшая пробежка по узким коридорам — и она вырвалась на улицу, принимая удар колючего ветра. А вместе с ним и кулак в челюсть.

Виктория отбросила девушку назад, а когда та распласталась на полу, нажала каблуком на грудную клетку и услышала выкрик.

— Мисс Эджворт, какая честь! О вас ходит так много слухов, что я больше не могла оставаться в стороне.

Меропа поймала направленный на неё взгляд Виктории и сосредоточилась, стремясь поломать ограду сознания и разнести разум в щепки.

— Что?! — заорала та, когда ощутила прикосновение. — Как смеешь, тварь!

Она вцепилась Меропе в горло и рывком подняла над собой. Девушка со стоном схватилась за крепкую руку в поисках опоры: ноги беспомощно задёргались в воздухе.

— Ты имеешь дело с бессмертным созданием, тварь! — прошипела Виктория.

Она ударила Меропу затылком об стену. Потом ещё и ещё раз.

— Кого ты пытаешься одурачить? Старого лорда — садиста? Родного брата? — голубые глаза прищурились. — Меня?

— Отпусти, — выдохнула Меропа. — Не то хуже будет.

— Ты мне угрожаешь?

— Я… тебя… не боюсь… бессмертная…

— Тогда я заставлю бояться!

— Отпустите её! — раздался позади голос.

Алан наставил пистолет на Викторию. Женщине достаточно было сжать пальцы сильнее, чтобы оборвать в теле Меропы жизнь.

— Я сказал, отпустите мою сестру! — повторил Алан чуть ли не по слогам, сам не веря собственным словам.

— Алан! — жалостливо прохрипела девушка. — Алан, пожалуйста… Спаси меня…

Беспомощный стон сорвался с губ парня.

— Боже, как трогательно, — поморщилась Виктория. — Я сейчас разрыдаюсь.

— Пожалуйста, — прошептал он.

Женщина нехотя убрала руку, и Меропа рухнула на пол.

— А теперь отойдите в сторону, — велел Алан. — Не мешайте нам!

— Что это вы собрались делать, мистер Вэйн?

— Уехать, — Алан предложил съёжившейся на полу девушке руку. — Подальше отсюда.

Меропа театрально всхлипнула, превосходно играя роль жертвы.

— Не плачь, — сказал он сестре. — Я увезу тебя в безопасное место.

Алан не знал, для чего всё это говорил. Он просто пытался защитить родного человека от несуществующего врага, хотя должен был защищать её раньше, когда этот враг находился рядом.

— И куда? — спросила Виктория. — Это она устроила взрыв на Трафальгарской площади, это она виновна в убийстве мэра. Не думаю, что ей позволят спокойно жить.

— Это правда? — Алан, дрожа, как лист, посмотрел девушке в глаза.

— Ложь! — заныла та. — Они все лгут, Алан! Завербовали меня… Заставили делать ужасные вещи… Мне страшно, братик! Спаси меня!

— Не верьте ей, — предупредила Виктория.

Но парень уже бросился обнимать сестру. Меропа уткнулась Алану в плечо, заключив в кольца рук; в тёмных глазах полыхало довольство.

— Прости, — шептал он исступлённо. — Прости, прости…

— Ей придётся поехать со мной, — сказала Виктория. — Хотите вы этого или нет.

— Братик, она убьёт меня! — взвизгнула Меропа. — Не отдавай, братик!

— Не отдам.

— Мистер Вэйн, вы же знаете, что уйти не удастся.

— Алан, прошу!

— Тихо, я рядом…

Виктория прислонилась к стене, наблюдая за парочкой. Похоже, парень и сам понимал, что так или иначе отдаст сестру в руки мнимого закона, но он желал продлить миг, когда удалось обнять своего близнеца. Минутами раньше он пытался оборвать её жизнь, но теперь бы на это не решился, несмотря на то что в руке всё ещё был пистолет.

— Всё кончено, — сказала Виктория, не отрывая взгляда от Меропы, превосходно игравшей роль несчастной сестрёнки, и кивнула в сторону двери. — Поехали.

— Нет! — девушка вцепилась в Алана. — Нет, не трогайте меня!

— Вы пугаете её, фрау Морреаф! Прошу, оставьте нас одних!

— Зачем? Чтобы она и с вами разделалась, Вэйн? Жертв уже хватает, вам не кажется?

— Я знаю, — прошептал он. — Но вам ведь всё равно! Вам плевать на нас!

Вдруг с улицы послышались шум подъезжавших машин и беготня.

— А вот и «дети» Рейналфа, — Виктория выглянула в узкий коридор, ведущий в зал, где по-прежнему царила вакханалия. Должно быть, Грэхему сообщили о покушении на пророка во время сеанса, и тот послал своих людей на выручку.

Виктория достала из кармана пальто телефон и набрала номер детектива.

— Кроули, дорогой, представление начинается.

* * *

Алан напрягся, когда понял, что всхлипы сестры резко оборвались. На смену слезам пришла некая решимость, обдавшая его волной страха. Виктория отвлеклась от Вэйнов и начала отстреливаться. Возникавшие из тьмы коридора тени сектантских наёмников падали замертво.

Меропа извернулась и отпихнула от себя парня. Алан с шумным вздохом повалился на пол, сражённый жестокостью близкого человека. Он крикнул ей что-то вслед, кажется, позвал, но она ринулась на улицу. Меропа собиралась добежать до одной из машин и покинуть пригород, где вот-вот устроят резню. Но было поздно.

Меропа увидела, что наёмников Грэхема окружили полицейские: то тут, то там звучали выстрелы, на открытый огонь отвечали огнём.

Она спряталась за стволом дерева и прикрылась ветвями, надеясь остаться незамеченной. Несомненно, полицейские отправятся в Скотланд-Ярд с большим кушем в руках. Они знали о её местонахождении, как знали и о том, что Рейналф сделает попытку вытащить её из лап охотников, возжелавших перегрызть глотки сектантам. Выбрали удобный момент и накрыли всех.

Возможно, будь на их месте другие — зацикленные на своём маленьком ограниченном мирке люди, ищущие любой, даже самый безумный способ решить личные проблемы, Меропа сумела бы воспользоваться гипнозом и обмануть преследователей, однако… Однако по мокрой земле, переступая через лужи, к поражённым наёмникам Грэхема шествовал мужчина, которого она моментально вспомнила. На убитых при задержании он не обращал внимания, его больше интересовали живые — те, кого успели повязать. Безусловно, Рейналфа сдадут, сдадут вся и всех, но не потому что не захотят угодить в тюрьму на пожизненное… Просто игра их господина окончена. На лорде Грэхеме поставили крест.

Выжившие псы «Walpurgis adherents» это доказывали. То же доказывал и мужчина в элегантном сером костюме, который подал знак полицейским рассадить задержанных по машинам.

Вся личная охрана была устранена. Рейналф лишился защиты и стал точно младенец — приходи да бери голыми руками.

Меропа бросила взгляд на пасмурное небо. Низкие облака грозились обрушить потоки ледяной воды. Осень приближалась к закономерному концу. Как и шахматная партия девушки, самовольно обрезавшей себе волосы и надевшей маску человека, поломавшего ей жизнь, судьбу и психику.

Никогда ещё осень не длилась так долго.

Светловолосый мужчина шаг за шагом преодолевал разделявшее их расстояние.

— Вот мы и встретились, — произнёс он. — Позвольте представиться: Александр Кроули, детектив Скотланд-Ярда.

— Здесь нет лорда Грэхема.

— Да, знаю. Я прибыл за вами.

— О, — губы раздвинулись в лёгкой улыбке. — Полагаю, теперь ход за мной?

— Играйте в игры с другими.

— Вся жизнь — захватывающая игра. И я в ней пешка. Маленькая юркая пешка. Фигура, от направления хода которой зависит судьба партии.

— А лорд Грэхем?

— Ах, Рей… Он быстро сломался. Я ожидала большего от этого человека. Впрочем, ему всё равно не позволили бы жить долго и счастливо.

— Как и вам, — Александр вынул наручники. — Не сопротивляйтесь.

— Подождите, — Меропа глубоко вдохнула свежий прохладный воздух. — Послушайте… Как хорошо, не правда ли? Сколько света. Не хочу, чтобы этот день закончился.

Она перевела взгляд на детектива.

— Грань между светом и тьмой тонка. Все вы думали, что Вероники нет, что она каким-то чудом исчезла, а её место занял демон, — девушка накрыла ладонью лицо. — Люди так привыкли лгать, что разучились отличать правду от вымысла. Выстраивают миры в соответствии со своим сознанием, но если грань стёрлась, если свет стал заложником тьмы, каков будет мир человека?

Злостная усмешка сорвалась с её губ.

— Лицо Меропы Эджворт с детства меня преследовало. Каждый раз, когда мне причиняли боль, я видела в зеркале эту женщину. Она отправила в ад стольких людей, включая мою мать… Одним движением руки отняла жизни. И я думала, смогу ли я так же уничтожить тех, кого забавляют мои страдания? Смогу ли я ответить на зло ещё большим злом? А после того, как меня внезапно похитили, стали насиловать, ставить эксперименты над разумом, последние сомнения отпали. Я поняла, что не могу проиграть им. Меропа Эджворт была близка мне как никогда раньше. Она, словно паразит, высасывала душу. Я хотела быть ею. Носить её лицо. Чем больше гнев разъедал сознание, тем сильнее она становилась, — ногти остервенело вонзились в голову, пальцы натянули короткие пряди. — Чудовищную реальность воспринимать куда проще, когда ты сам чудовище. До смерти напугать своего насильника, порвать рассудок хозяину, устранить все препятствия…

— А как же ваш брат? — сзади к девушке подошла Виктория. — Вы не собирались возвращаться к Алану?

— Всё это случилось по его вине, — Меропа поморщилась. — Я много раз говорила ему, чтобы он отказал в помощи этой Ларсен, не связывался с сектантами. Неми дочь миллионера, в мире полно людей, готовых за неё постоять. А вот его никто бы не бросился спасать. Но Алан не слушал. Продолжал добывать материалы. Его упрямство бесило меня! Я знала, что на моём брате отыграются, но он всё равно копал на Грэхема. А потом Неми Ларсен вышла на короля организации… на человека, для которого мы — пушечное мясо. Правда, всё это я потом узнала. Когда оказалась в клетке. Не будь братец таким идиотом, я бы жила как раньше, я бы вырвалась из-под гнёта Меропы Эджворт, поборола бы её! Алан попал в водоворот только из-за своего упрямства. И меня втянул. Глупец… У Неми были причины ввязаться в неравную борьбу, она пыталась вытащить из секты отца. А Алан поддался амбициям… Чёрт! Нужно было ещё тогда убить его!

— Так вы знаете, кто создатель организации? — Александр спросил о главном. Личные отношения не волновали детектива.

— Конечно. Я встретилась с этим странным человеком после того, как избавилась от Винсента и заставила Грэхема мне поверить. Тщеславный мальчишка Рей всерьёз полагал, что система подчинена ему. Такой же дурак! Он, как и остальные, не отличал правду от вымысла. Настоящий организатор сам меня нашёл. Сразу после того, как я дала первое интервью. Он будто ждал моего триумфа.

— Кажется, я догадываюсь, — задумчиво произнесла Виктория. — Этот человек давно знал о ваших невероятных способностях. Со слов Алана. Вот почему вы возненавидели брата…

— Да, этот кретин продал меня за бокал пива!

— Но зачем вы понадобились организатору? — Александр переглянулся с фрау Морреаф. — Он что, собирал гипнотизёров?

— Он проводил эксперимент, — болезненная улыбка исказила лицо Меропы. — Я понравилась ему больше всех. Как создатель иллюзий.

Девушка развернулась к Виктории.

— Он многое поведал о вас, фрау Морреаф. И о Неми Ларсен. Он просил передать, что ни одно из прошедших трёх столетий не усмирило его гнев.

Александр с удивлением отметил, что серо-голубые глаза Виктории налились ужасом. И в ту же секунду понял — она догадалась, кто её «почитатель».

— Он шаг за шагом будет разрушать вашу жизнь, — продолжила Меропа. — Сделает её настолько невыносимой, что вы на коленях будете молить у Совета отобрать её. Так он просил вам сказать.

— А зачем было взрывать Трафальгар? — прошипел Александр. — Чем провинился Уидмор? Какой смысл убивать мэра?

— Чтобы посеять хаос, конечно. Нет ничего страшнее безумия. А что касается Чарльза Уидмора… Ему не повезло оказаться племянником Натаниэля Ларсена. После того, как убили его единственную дочь, Ларсен вознамерился отомстить Грэхему и положить конец организации, в которую сам же когда-то вступил. Но кто поверил бы словам политика, чей племянник — убийца мэра Лондона? — Меропа потупила взгляд. — Разум Уидмора был очень податлив.

— Хаос был частью эксперимента? — детектив пытался уместить всё в рамки разумного. — С какой целью? Чтобы продвинуть своих людей во власть? Устроить переворот?

— Чтобы узнать пределы возможностей.

— Чьих?

Виктория отшатнулась, словно попала под удар. Судорожно поискала в карманах пачку сигарет, но дрожащие от волнения руки нащупали только пистолет.

— Чтобы выжить в жестокой реальности, мы создаём иллюзии. И чем больше становится этих иллюзий, тем безумнее нам кажется мир. Но истина всегда только одна, — девушка посмотрела в карие глаза Кроули. — Меня зовут Вероника Вэйн, а Меропа Эджворт — иллюзия, в которую вы поверили, чтобы оправдать злодеяния слабой беззащитной девчонки. Иллюзия, в которую поверил лорд Грэхем, желая доказать свою уникальность и идею безграничной власти. Иллюзия, которую преследовала я, чтобы отомстить.

— Вы не уйдёте от расплаты, — мрачно отозвался Александр. — Я сам вынесу приговор.

— Боюсь, слишком поздно. К своему пределу я подошла. А теперь пусть начнётся кошмар!

Ни детектив, ни Виктория не успели и бровью повести, как девушка приставила к виску пистолет брата и спустила курок. Всё произошло в мгновение ока, хладнокровно и быстро. Пешка сделала последний ход.

Бездушное тело рухнуло на влажную землю, в кровавые ошмётки.

Александр осторожно приблизился и заглянул в широко распахнутые глаза мёртвой: в них, как в зеркале, отражалось пасмурное серое небо.

— Сегодня последний день октября, Хэллоуин, — вдруг вспомнил мужчина и обратился к низким густым облакам. Какая-то часть его ожидала, что вот-вот польются струи дождя и окропят неподвижное тело. Но дождя не было. Дул пробирающий до костей ветер, шумели деревья, и отчего-то казалось, что вокруг чересчур много света. Скорее всего, от осознания смерти, которая не приносила ни печали, ни удовлетворения. Виктория, к тому времени уже отыскав сигареты, делала глубокие затяжки.

— Где второй Вэйн? — скупо поинтересовался детектив.

— Умер в перестрелке с наёмниками Грэхема, — равнодушно ответила она. — Алан искал смерть. Похоже, это единственное, в чём он не сомневался.

— Они оба не сомневались в смерти. Я только сейчас понял, что должно было выпустить жертв гипноза из-под контроля, — Александр обернулся к Виктории. — Кошмар начинается.

— Мой кошмар начался давно.

— Вы узнали того человека?

Виктория бросила окурок и втёрла его сапогом в глину.

— Это Феникс.

— Ваш давний знакомый?

— Враг.

Выражение, застывшее в стальных глазах женщины, насторожило Александра.

— Вы были правы, — произнёс он. — Подобное не входит в рамки моей компетенции.

— Не забивайте голову лишними вопросами, — кивнула Виктория. — Решайте насущные проблемы Лондона. Их, к сожалению, будет в достатке. А я займусь всем остальным. При необходимости мои люди окажут вам поддержку.

Детектив Скотланд-Ярда не удивился, когда к вечеру появились сведения о побеге душевнобольных из психиатрических клиник. Однако не подозревал, что объявленные в розыск десятки людей подожгут дома, и город охватят пламя и клубы дыма. Обещанная лжепророком вакханалия достигла апогея и стала трагедией обыкновенных граждан. с неуёмной жаждой уничтожения одержимые сжигали Лондон. Александр не предполагал, что станет участником событий, похожих на 1666 год — когда город погрузился во тьму и боль, а преисподняя запечатлелась на душах тех, кто видел всепоглощающий огонь.

Но весь этот кошмар произойдёт позже, а пока детектив Кроули провожал Викторию до машины, думал о приближении зимы и новых временах, суливших перемены.

Спустя несколько часов после перестрелки в пригороде, полицейские переступили порог Грэхем-мэнора и нашли владельца особняка бездыханным. Рейналф, который всегда гордился высоким происхождением, постарался даже умереть в положении лорда — восседая в кожаном кресле у себя в кабинете, под отблески пламени в камине, в окружении двух борзых, жалобно скуливших от понимания потери. Откупоренная бутылка отравленного виски с зазывным видом стояла на письменном столе.

Перед отъездом Виктории из страны Кроули услышал от неё слова, которые надолго остались в памяти: «Рейналф думал, что предпочёл смерть поражению, и оставил при себе иллюзию величия как единственное, что согревало сердце, хотя в глубине души знал, насколько был жалок. Но не потому что не получал любви, а потому что он всеми силами пытался разбить сердца других. Так поступает только отчаявшийся».

Александр, укрывшись в своём кабинете после охоты на зомбированных поджигателей, перебирал в сознании эту фразу, обронённую безо всякого сожаления, словно Виктория адресовала их экспонату, к которому иссяк интерес. Впрочем, так оно и было.

Детектив как никогда чувствовал себя живым. Живее всех живых. Это странное ощущение накрыло его, когда он увидел себя на фоне продырявленных тел брата и сестры Вэйн, разлагавшегося в кресле трупа Рейналфа Грэхема, разбросанных по улицам мертвецов и города, захваченного эпидемией массового безумия. Туман накрыл Лондон непроглядной дымкой, а в кабинете детектива горел свет, словно единственный луч истины среди лживой тьмы. Но лишь тот, кто зажигает в темноте свет, знает, как опасна эта ловушка.

И если сердце отчаявшегося лорда грело мнимое величие, то сердце Александра пылало от жадного взгляда бессмертной женщины. Вспоминая этот взгляд, он позволял себе на минуту потешиться ощущением торжества. Смотреть в зеркало и говорить: «Я — живой».

Глава 10. Ошибки прошлого

Солнце неторопливо спускалось к горизонту, и по мере наступления сумерок небо утрачивало нежный лиловый цвет, превращаясь в разношёрстную массу, которая отчаянно силилась соединиться с морем. Холодные воды омывали босые ноги женщины, подобравшей юбку в попытке не намочить. То, что за ней наблюдали, она ощутила давно, но предпринимать ничего не хотела; казалось, её больше волновала ракушка, которую принесли мягкие волны. В конце концов, неизвестному надоест прятаться, и вскоре чужие намерения станут известны.

Так и произошло. Галька зашуршала, выдавая крадущегося хищника.

— Какая напасть привела ко мне Викторию Морреаф? — заговорила женщина, так и не обернувшись.

— Ваша проницательность по-прежнему при вас, госпожа Фламель. Меня и правда привела напасть, — Виктория остановилась у края, откуда волны возвращались обратно в море. — Я прошу аудиенции.

— В нынешнем столетии это наша первая встреча.

Перенелла Фламель посмотрела на нарушителя её одиночества. Задранная юбка опустилась и моментально потемнела в воде.

— Вы всё ещё испытываете страсть к смерти?

— А вы до сих пор её не познали? — губы Виктории тронула слабая улыбка.

— Похоже, мне придётся выполнить вашу просьбу.

Женщина вышла навстречу гостье и быстро надела сандалии, спасаясь от острых камней. Из-за сильного ветра её длинные волосы цвета спелого каштана взлетали и падали на лицо.

— Обычно важные разговоры ведутся за церемонией чаепития. недалеко есть одно милое кафе, предлагаю там обсудить все вопросы.

Её благодушный тон ознаменовал хорошее начало.

Кафе, которое она упомянула, находилось на скале и открывало для посетителей с одной стороны живописный пейзаж Средиземного моря и с другой — распластавшегося между скалистых гор поселения. Официант проводил двух женщин к столику и со всей учтивостью приложил усилия для комфортных условий, не подозревая, что обслуживал легендарных личностей, вышедших из эпохи средневековья.

Даже слепец смог бы увидеть, насколько они не похожи. Будучи в лёгкой льняной тунике и широкой, ещё не обсохшей юбке, кои в Греции носил едва ли не каждый житель, Перенелла Фламель сохраняла внешнее достоинство, заметное только у благородных особ — в неторопливой уверенной походке, плавных жестах, горделивой осанке. Тонкие черты лица выдавали высокое происхождение, из-за улыбок на щеках появлялись милые ямочки, десятки оттенков сменяли друг друга в выразительных зелёных глазах, а белые руки не знали ни тяжёлого труда, ни оружия. Умиротворённая, светлая, будто сошедшая с иконы — такой была верная жена алхимика, открывшего в четырнадцатом веке секрет изготовления философского камня. Рядом с этой женщиной Виктория в своём чёрном, наглухо закрытом платье, смоляными волосами и несколько грубоватым лицом напоминала искажённое отражение, злую тень.

Впрочем, несмотря на располагавшую к себе привлекательность госпожа Фламель была не менее опасна, чем её тёмная спутница. Виктория знала, что с момента, когда ступила на берег, попала под её пристальное наблюдение, и то, что оно казалось ненавязчивым, скрытым, лишь подогревало напряжение.

— Полагаю, причина нашей встречи достаточно веская, — начала Перенелла, между тем добавляя себе в чай одну за другой ложки сахара.

— Вы слышали о том, что случилось в Лондоне?

— Да, сейчас весь мир это обсуждает.

Виктория отвела взгляд.

— Вы взволнованы, — голос Перенеллы стал чрезвычайно мягким. — Вы можете говорить со мной начистоту, фрау Морреаф.

— Да. Но я пока не определилась, чего именно от вас хочу. Помощи… или совета.

— Всё так серьёзно?

— Террористы устраивают массовые взрывы, чтобы посеять в душах людей хаос. А мою душу разрушают столь сильные чувства, что я теряю связь с реальностью. Если так пойдёт и дальше, я не увижу истину. Одни лишь иллюзии…

— И что вы чувствуете?

— Гнев.

Перенелла повела рукой, требуя продолжить.

— Вину, — мрачно добавила Виктория. — Страх.

— Страх? — в зелёных глазах мелькнуло удивление.

— Меня настигло прошлое.

Ладонь, коснувшаяся обнажённого плеча, была необычайно тёплой, и Виктория вздрогнула, почувствовав её. Снег обжигал ступни, камень, на котором она сидела, въедался в тело, сломанные ногти продолжали терзать корку льда, и не было большего искушения, чем прижаться спиной к стоявшей позади Перенелле Фламель.

— Эта боль никогда не утихнет, — нежный голос прорезал горную тишину. — Мне очень жаль.

— Жаль? — губы Виктории искривились. — Почему вам жаль? Вы же не имеете к этому отношения!

— Я женщина, — Перенелла сняла манто и, поймав недоверчивый взгляд, накрыла им фрау Морреаф. — Я знаю.

— Может, вы знаете, как собрать осколки разбитого сердца? Как найти украденную душу?

Внезапно Виктория оказалась в кольце её рук. Перенелла склонилась к бледному изувеченному лицу и прижалась губами к сухой щеке. Что-то в глубине бессмертной сущности надломилось, и серо-голубые глаза окропились чуждыми для них слезами. Грудь вздымалась часто и тяжело, из горла прорывался судорожный хрип, а объятия Перенеллы становились всё крепче.

— Не останавливайтесь, фрау. Кричите. Кричите в пропасть, в высоты альпийских гор, кричите что есть силы. Я не покину вас, пока вы не перестанете истекать кровью.

— Вы единственная, кому я могу это сказать.

Перенелла понимающе кивнула.

— Вы нужны мне, госпожа Фламель.

— И как ваше прошлое связано с терактами в Англии? — женщина вернулась к помешиванию чая. Металлическая ложка тихонько позвякивала о фарфоровые стенки. равнодушные механические движения кисти выдавали задумчивость.

— Джузеппе Бальзамо, — тон, каким Виктория произнесла это имя, был полон ненависти. — Он вернулся.

Перенелла замерла всего на мгновение, пальцы сжали ложку сильнее… Но она почти сразу же овладела собой и вернулась к своему бесполезному занятию. Однако от Виктории не укрылась эта секундная заминка.

— Вы не ожидали такое услышать? Я тоже.

— Джузеппе Бальзамо исчез в восемнадцатом веке. С тех пор мы ничего о нём не знаем.

— Однако он жив. И сдаваться, судя по всему, не собирается.

— Так вы считаете, поджоги в Лондоне — его рук дело?

— Он помог властолюбивому аристократу организовать секту для богатейших людей страны, — Виктории невольно вспомнилось окровавленное тело белокурой девушки. — Я бы не стала лезть в эту грязь, но погиб один из моих людей. Пришлось помогать Скотланд-Ярду. Оказалось, моего человека убили не случайно. Это было своего рода приглашением на предстоящий поединок. Бальзамо сам устранил всех создателей секты, чтобы замести следы, но перед смертью его доверенное лицо передало мне послание. Если раньше я ещё сомневалась, что за всем этим стоит бессмертный, то после такого откровения пришлось поверить в самые худшие опасения.

— И что же он вам сказал?

— Что минувшие столетия не усмирили его гнев. Что он шаг за шагом разрушит мою жизнь. Что я буду умолять Совет прикончить меня, — Виктория склонила голову, чувствуя, как в венах вскипает кровь, и постаралась спрятать глаза за чёрными прядями.

— К счастью, Джузеппе Бальзамо вне закона, — ответила Перенелла. — Совет не отменил своего решения. Хотя прошло триста лет и многое в мире поменялось, в том числе ваше положение… Смерть Бальзамо всё ещё приоритетна. Однако меня интересует другое, фрау. Что послужило причиной вашего страха?

— Но вы ведь уже это поняли, — голос Виктории снизился до шёпота.

На долгие минуты женщин поглотила одна и та же мысль, столь необъятная, что обеих погрузила в безмолвие. Событие столетней давности вновь всколыхнулось в сознании; у Виктории не было сил упоминать о нём, а её спутница обладала тактичностью, чтобы не причинять боль.

— Что бы ни задумал Бальзамо, у него нет шансов вас победить, — Перенелла решила зайти с другой стороны. — Он всегда был мечтателем. Когда-нибудь это его убьёт.

— Госпожа Фламель, — Виктория бросила на неё настороженный взгляд. — Человек, которого убил Бальзамо, мой протеже.

Ногти вонзились в ладонь.

— Я собиралась передать… бессмертие, — выдохнула она.

Виктория не хотела видеть ожесточение в зелёных глазах Перенеллы, но ей пришлось его вытерпеть.

— Вы что… взяли себе ученика?

— Нет. Не совсем.

— Тогда что это значит?

— Просто я познакомилась с тем, кто достоин бессмертия гораздо больше любого из нас. Это девушка, Неми Ларсен. Я привязалась к ней. И поделилась частичкой своего философского камня, чтобы проверить, годиться ли она…

— Какая самонадеянность! — Перенелла даже не дослушала. — Ошибки прошлого ничему вас не научили!

— Ошибки прошлого?

— Когда-то вы пытались сделать подобное. Результат оказался очень плачевным!

— Думаете, я не знаю, кто в этом виноват?

— Только вы сами.

Виктория удивлённо воззрилась на госпожу Фламель.

— Если забыли, — безжалостно продолжила Перенелла, — то я напомню: Совет запретил разглашать кому-либо о философском камне, а также брать учеников без его ведома и передавать бессмертие тем, кто не прошёл испытания. Смертный приговор вынесли вашему заклятому врагу именно по этой причине. Решили по его стопам пойти? Тогда смиритесь с последствиями!

— Совет?! — прошипела Виктория. — Совет не имеет для меня никакого значения!

— Законы пишутся не ради забавы и не ради того, чтобы унизить гордецов. Эти законы обеспечивают нашу безопасность. Теперь люди уделяют больше внимания особенностям человеческого организма, наша неосмотрительность может стать роковой. А вы за семьсот лет не удосужились даже имени сменить. Потакаете своим слабостям! А в итоге о вашей тайне может узнать любой проходимец, которому достаточно включить мозги и сопоставить факты.

В памяти внезапно всплыл образ красивого темноволосого мальчика с улицы Корсо дель Ринашименто. «И правда», — с внезапно охватившим её ужасом подумала Виктория. — «Он же признался, что опознал меня по фотографии из архива. Мелькарт Тессера…»

В другой раз фрау Морреаф признала бы поражение, но её самолюбию Перенелла нанесла жестокий удар, когда обозвала любовь «ошибкой прошлого». Виктория потеряла слишком многое и понимала, что уже не отступит.

— Я не жалею, что отреклась от Совета.

— Я это вижу. Но как бы вы ни относились к Совету, придётся попридержать амбиции. Если вы потребуете казни Бальзамо, тайна убитой подопечной выплывет наружу. Вы же не хотите отправиться в ад вслед за врагом?

— Госпожа Фламель…

— Забудьте о публичном аутодафе. Это ваша война. С Джузеппе Бальзамо придётся сражаться в одиночку.

— А если вести всё же дойдут до Совета? Чью сторону вы займёте?

— О чём вы говорите? Я никогда не стану защищать Бальзамо. А если в это дело всё-таки вовлекут Совет, я заставлю пожалеть каждого, кто помог преступнику.

Виктория благодарно кивнула.

— Я делаю это не ради вас, — резко осадила Перенелла. — Бальзамо великий учёный, гениальный изобретатель, но его заслуги — не причина для жалости. Он представляет угрозу для всех бессмертных.

— Так я права? Он не просто сводит со мной счёты?

— Иначе вы не обратились бы ко мне. Нет, фрау, он доставит хлопоты и другим. Поэтому вы просите помощи, ищете союзников.

— Это не значит, что я буду играть по правилам Совета.

Перенелла вздохнула и потёрла переносицу, собираясь с мыслями.

— Оставьте Совет. Подумайте о том, что у вас есть. Колоссальное состояние, обширная агентура, множество филиалов по всему миру, корпорация… Власть, фрау Морреаф. Вы входите в число самых влиятельных людей.

— К чему вы клоните?

— Мне любопытно… Если бы та девушка, Неми Ларсен, оказалась достойна философского камня, она унаследовала бы ваше состояние?

— Нет, — ответила Виктория. — Неми и власть несовместимы.

— Но вопрос о наследнике всё ещё актуален, — заметила Перенелла. — Поэтому вы пренебрегаете Советом. Законы бессмертных противоречат вашим интересам. А Бальзамо готов даже на убийство, лишь бы не допустить появление преемника.

— Сейчас у меня никого нет.

— Позаботьтесь о том, чтобы так оно и оставалось. Пока проблема не будет решена, конечно.

— А потом что? — фыркнула Виктория. — Совет так или иначе до меня доберётся.

— Если продолжите в том же духе, непременно.

Взгляд Перенеллы метался по её лицу в поисках той неизвестной правды, о которой она предпочитала умалчивать.

— Вы знаете, каким должен быть человек, который унаследует вашу империю?

Виктория улыбнулась.

— Я склонна думать, что это будет самый опасный из всех людей.

— И ради него вы готовы рискнуть жизнью? — жена алхимика покачала головой. — Какое счастье, что он ещё не родился.

— Как знать.

— Вы что-то скрываете? — Перенелла выискивала в металлически холодных глазах хотя бы малейший намёк. — Только не говорите, что у Совета есть повод для беспокойства.

— Не переживайте, госпожа Фламель. Тайна философского камня открывается только достойным. В противном случае бессмертие оборачивается не благословением Божиим, а проклятием. Есть вещи, которые преодолеть не в силах даже величайшие из нас, — Виктория бросила на стол купюры. — Я не настолько порочна, чтобы обрекать кого бы то ни было на вечное проклятие.

Расплатившись за чай, она поднялась из-за стола, но Перенелла быстро перехватила её руку.

— Фрау Морреаф, если Бальзамо преследует вовсе не вас, а Совет… Если вы лишь первая, кому он желает отомстить… На какие силы он рассчитывает?

— Вот и задайте себе вопрос: на что потратил триста лет этот злопамятный, жестокий, хитроумный авантюрист?

Пальцы разжались, позволяя Виктории покинуть тёплое помещение кафе.

* * *

Когда-то давно дама в роскошном манто из норки и шляпке с кокетливо торчавшим пером сидела верхом на лошади и оглядывала зимний лес. Утопая по колено в снегу, мужчина изо всех сил рвался прочь. Каждая секунда была на счету. Тулуп отягощал вспотевшее тело, пришлось на ходу стащить его с плеч. Частое дыхание разрывало грудь, мороз больно колол обнажённые руки.

— Спустить собак! — велела женщина, с подчёркнутым равнодушием наблюдая за отчаянной попыткой Джузеппе Бальзамо спасти свою жизнь. Алчных до крови догов освободили от цепей, и животные понеслись по следам, с лёгкостью преодолевая сугробы.

— Не уйдёт! — торжествующе хохотал слуга и заискивающе посматривал на хозяйку. — Не уйдёт, как пить дать не уйдёт!

Всё её внимание было поглощено беглецом. Бальзамо оставалось жить несколько минут, и разочарование начинало жечь сердце калёным железом: неужели это всё? Но внезапно, словно по волшебству, перед Бальзамо высунулось бурное течение реки. Позади лаяли псы, и он, ни на мгновение не задумываясь, прыгнул с обрыва в ледяную воду, которая сомкнулась над головой и потащила вдоль берега, поглотив без остатка. Доги в замешательстве остановились и зарычали на предательскую реку, отнявшую желанную добычу.

— Ушёл! — вымолвил потрясённый слуга.

Женщина натянула поводья и, не сказав ни слова, поехала назад в город.

Виктория спустилась к морю и уселась на валун. Достала из внутреннего кармана пальто сигарету, чиркнула зажигалкой и заполнила внутренности смогом.

— Я собственными руками создала себе дьявола, — прошептала она в пустоту.

Глава 11. Мелькарт Тессера

Владеть жизнями других можно в том случае, если держишь под контролем собственную — к этому выводу Мелькарт Тессера пришёл ещё в детстве. И потому не стал залёживаться в прохладной постели, несмотря на острое желание поспать хотя бы пару часов, а поднялся, принял душ, пропустил чашку отвратительно приготовленного чая и покинул отель.

Несносная жара душила.

Вряд ли кто обратил бы внимание на переступившего порог кабака юношу. Гость бросал равнодушные взгляды на оплёванный пол, немытые столики и бармена, усердно вытиравшего стаканы грязным тряпьём. В противоположной стороне помещения, в углу сидел здоровенный толстяк, который со счастливым видом курил кальян и не брезговал здешним алкоголем. Наконец, заметив его в полумраке, Мелькарт приблизился и занял стул напротив.

— О, Тессера, я ждал! — тот почесал подбородок и растянул губы в жалком подобии оскала, обнажая кривые зубы. — Слышал, ты вчера вечером прилетел. Добро пожаловать в Каир!

— У меня нет времени на светские беседы, — отрезал Мелькарт. — Зачем ты позвал меня, Форсайт?

— Сперва закажи что-нибудь на завтрак, разговор будет долгим, — толстяк шумно вдохнул из трубки и так же шумно выпустил изо рта дым. Мелькарт понял, его собеседник приобрёл важную информацию и теперь снова начнёт изображать из себя крутого парня.

Следовало бы узнать, из-за чего весь сыр-бор, а затем снова поставить Форсайта на место.

— Я давно догадался, что ты не так прост, Тессера, — толстяк шутливо погрозил юноше пальцем. — Но тебе придётся ответить на парочку вопросов.

— Да брось, Форсайт, — Мелькарт выдавил улыбку, за которой более проницательный человек заметил бы угрозу. — Мы же знаем друг друга два года. К чему все эти увиливания?

— И правда, — небрежно пожал плечами Форсайт. — Мы ведь друзья, правда, Тессера? Пусть и далёкие, но друзья?

Мелькарт уловил исходящий от толстяка запах страха. Форсайт пытался замаскировать опасения за бесполезными разговорами о чувствах.

— Конечно, — заверил его юноша. — Так что там у тебя?

— Э-э-э… Видишь ли, мне удалось выполнить одно из твоих давних поручений. Ты, наверное, и забыл, о чём просил меня, столько месяцев прошло, — с этими словами он взял сумку, поковырялся в её содержимом и выудил папку с потрёпанными жёлтыми листами. — Я нашёл её, Тессера! Нашёл! Ты во мне не ошибся!

Мелькарт выхватил папку из рук, раскрыл и тут же ощутил под пальцами хрупкий материал. Жадный взгляд запрыгал по строкам, и чем больше парень знакомился с написанным, тем сильнее в его груди разгоралось пламя.

— Легенды о тебе правдивы, Форсайт, — произнёс Мелькарт. — Ты и вправду можешь достать что угодно.

— Нужно лишь указать, где это спрятано, — хихикнул собеседник. — Откровенно говоря, на твою реликвию, Тессера, у меня ушли чуть ли не все средства.

— Я всё возмещу, — Мелькарт продолжал рассматривать находку.

— Конечно, возместишь. Только вот «Ключ Соломона» стоит дороже, чем предполагалось, и потому мои запросы увеличились.

Форсайт не обратил внимания, как напрягся заказчик: он видел лишь доллары, которые совсем скоро перекочуют в карман, и напрочь забыл, что жизнь стоит дороже, чем все пачки денег вместе взятые.

— Что это значит? — терпеливо спросил Мелькарт.

— Плати, и обещаю, никто не узнает, каким сокровищем ты овладел, — улыбался Форсайт. — Я человек слова!

— Это шантаж? — левая рука юноши потянулась к потайному карману.

— Ну что ты! Просто деловое предложение.

Бармен покинул стойку. Официант так и не соизволил выйти к посетителям. Помещение странно опустело. Толстяк забегал взглядом по пустым столикам, слишком поздно осознавая, что остался с заказчиком наедине.

Что-то острое проткнуло ногу. Форсайт вздрогнул и посмотрел вниз: рука Мелькарта уже вытаскивала шприц.

— Аа! — выдохнул он с нараставшей истерикой. — Что ты мне всадил, Тессера?

— Быстродействующий яд, — равнодушно отозвался тот, пряча использованный шприц под одежду. — Сейчас у тебя остановится сердце, и все решат, что это инфаркт. Меньше надо курить, особенно кальян и тем более по утрам.

Мелькарт покинул кабак до возвращения бармена и затерялся в переулках Каира. Его не волновало убийство наёмника, ведь это было идеальное решение всех проблем. Рано или поздно Форсайта всё равно пришлось бы убрать — тот слишком много знал, а могилу вырыл себе сам: незачем было дразнить. Папка с чудом сохранившимся оригиналом «Ключа Соломона» грела душу. Эту средневековую рукопись Мелькарт давно жаждал получить.

На её перевод ушли бы годы, но он никогда не останавливался перед трудными задачами. Наоборот, это его развлекало.

Мелькарт Тессера не был похож на сверстников. Люди, которые ближе сходились с ним, интуитивно распознавали таившуюся в мальчике опасность, несмотря на то что он всегда вёл себя вежливо и не позволял лишнего в общении. Выразительные тёмные глаза с виртуозностью мастера располагали самую холодную натуру, вбивали клин в самую желанную душу и разбивали самое неприступное сердце. Но никто не знал, каким он видел привычный для людей мир. Никто не знал, откуда он взялся. Мелькарт Тессера воплощал собою загадку. О нём ходило множество слухов, по большей части положительных. Людям плохо удавалось скрывать влечение к по-настоящему сильной личности.

Мелькарт не собирался разгуливать по улицам с такой ценностью. «Ключ Соломона» не имел привычки засиживаться у одного владельца. Книгу предстояло надёжно спрятать. За некоторыми вещами вился кровавый шлейф, а в планы Мелькарта не входило пасть очередной жертвой человеческой алчности или проклятия древней реликвии. Обладать книгой — не значит пользоваться возможностью читать её, нужно нести за неё ответственность, отвечать за сохранность. Историки, филологи, мистики — нашлось бы сотни желающих прикоснуться к тайне удивительного собрания демонологических сочинений, однако Фортуна, упорство и трудолюбие водятся не за каждым. Мелькарт знал, что с той секунды, когда «Ключ Соломона» оказался в его руках, подверг себя опасности, но не боялся рискнуть, пусть даже за свою дерзость пришлось бы платить кровью.

Неожиданная встреча с одним человеком придала ему уверенности. Так бывает, когда полностью погружаешься в дело, которое сводит с ума, а потом начинаешь смотреть в зеркало и огрызаться на собственное отражение — мол, ты виноват во всём, что происходит — перестаёшь узнавать себя прошлого и видишь совершенно незнакомого парня, чертовски смелого, едва ли не безумного. Наверное, в этом таилась причина, почему он снимал зеркала в квартирах, где останавливался на какое-то время. У Мелькарта никогда не было настоящего дома — родного убежища, откуда можно сбежать, скитаться по уголкам мира и пробовать всё на свете, а пресытившись, с повинной возвращаться обратно, подобно блудному сыну. С рождения его лишили возможности жить в собственном доме: приют не обещал долгого и счастливого будущего, частная школа и университет предоставили угол, пусть и ненадолго, а вслед за ними начались продолжительные скитания по странам. Съёмные квартиры — стены и мебель — были необходимостью, хотя и стоили дорого. Но Мелькарт умел добывать деньги. Дела привели его в Рим, где удалось подобрать более-менее удобную квартиру на Корсо-дель-Ринашименто. Спустя несколько дней он разобрался со всеми проблемами… Нашёл нужные материалы в Центральной национальной библиотеке и провёл удачные переговоры с клиентом по работе, после чего заглянул в первый попавшийся бар погреться. Мелькарт до последних деталей помнил момент, когда стойку слева от него заняла женщина, встречу с которой можно расценивать как подарок самого дьявола. Он узнал её моментально. Изумительные глаза цвета стали, принадлежавшие скорее старому мудрецу, нежели человеку тридцати лет, горбатый нос, ровная кожа без каких-либо изъянов, длинные смоляные волосы… Будучи ранее в архивах и занимаясь статьёй на тему тайных организаций, Мелькарт сжимал в руке редкую фотографию с участниками Анэнэрбе, среди которых отчётливо выделялась некая Виктория Морреаф, и позже, листая в дороге глянцевый журнал, столкнулся с фотографией бизнес-леди и мецената по имени Виктория Морреаф — тем же самым лицом. О ней практически ничего не было известно, что лишь оправдывало подозрения Мелькарта. И в тот осенний день он сидел с этой женщиной за одной стойкой, вдыхал тонкий аромат духов, чувствовал пронзительный взгляд… Никто в мире, никто за бесконечно долгие годы не сумел вырвать на обозрение его душу, более того, попробовать на зубок, оценить вкус. Взгляд Виктории разжигал огонь, участил ритм сердца. С Мелькартом подобное происходило впервые.

Её привлекли письмена на перстне. Пожалуй, это было единственным, что Виктория не смогла раскусить. Вновь и вновь она заглядывалась на паука, но расшибалась о неразрешимую загадку. интерес к своей персоне Мелькарт почувствовал сразу. И пригласил Викторию на съёмную квартиру, предварительно дав понять, что он не так прост, как кажется. Очевидно, женщину начало терзать природное любопытство, и совсем скоро она позвонила в дверь.

Бывают разговоры бесполезные. Абсолютно ни о чём. А бывает, когда тратишь на разговор время и получаешь удовольствие. У них вышла увлекательная беседа. Миролюбивая, почти в домашней обстановке, за чашкой персикового чая, который он приготовил сам. Виктория тешилась его внимательным взглядом, способным вогнать любого под землю, порой хрипловато смеялась. Серо-голубые глаза блестели. Но главное, от неё исходила мощная энергетика. изящное тело обвивала плотная аура; Мелькарт ощущал её едва ли не физически и с восторгом признал, что наконец-то повстречался с сильной личностью… Понял, что больше не одинок.

Перед расставанием они мысленно пообещали друг другу свидеться вновь.

С тех пор Мелькарт знал, что избрал для себя верный путь. Кровавый, окутанный холодным мраком и смертью, но верный.

Если бы этот загадочной юноша вёл дневник, там непременно нашлись бы строки: «И пусть меня ненавидят, и пусть проклинают, и пусть Бог низвергнет меня в бездну за дерзость: я совершаю её, я не желаю отступать, я — это я, таков, какой есть, из плоти и крови. Я более силён, чем другие, если делаю шаг туда, куда прочие боятся ступить. Я более умён, если не допускаю ошибок. Я искусен в вещах, поражающих человеческое воображение. тем не менее, я был и остаюсь человеком, хотя и не похож на себе подобных. Это порождает страх, но меня не останавливает их мнение. Каково призывать ад и купаться в геенне огненной подобно тому, как купаешься в лучах рая? Имеет ли право Бог судить того, кто порождён смертными грехами?»

Но Мелькарт Тессера не вёл дневника. Не оставлял о себе записей, считая это непозволительной слабостью. Лишь нуждающиеся в утешении прибегают за помощью к глупой тетради.

Мелькарт писал другие вещи. Научные статьи, монографии, наблюдения… Его работы несколько раз публиковали, и в узких кругах они имели успех. Учёные искренне считали Мелькарта молодым неоперившимся гением и прочили великое будущее. История — вот область, где он чувствовал себя как рыба в воде. Имена, события, даты — память записывала всё сходу, как на диктофон. Ему с детства давались иностранные языки; к десяти годам Мелькарт свободно говорил на французском, английском и немецком, помимо родного итальянского. Неудивительно, что он обратил внимание на древние языки и начал заниматься переводами текстов тысячелетней давности.

Мелькарту исполнилось всего двадцать, а он уже являлся автором теорий и выводил собственные концепции.

Существовало и ещё кое-что, к чему юноша был неравнодушен — это политика. Вселенная лжи и лицемерия, где господствовали интриги и борьба за власть, привлекала Мелькарта. Наверное, потому что ему всё время приходилось взбираться вверх, жить вопреки, добиваться. В лидера нельзя превратиться по мановению волшебной палочки, лидером нельзя стать только потому, что этого хочется или мечтаешь о такой судьбе. Нет, лидером нужно родиться: будучи в чреве матери, пихать близнеца и забирать все соки себе, при появлении на свет упрямо карабкаться вперёд, не заботясь о том, сколько боли причиняешь женщине, а попадая в компанию сверстников, устанавливать свои правила.

Он попал в приют сразу же после рождения. Имя Мелькарт Тессера значилось на одежде, в которую был завёрнут ребёнок. За подраставшим мальчиком не водилась слава хулигана, наоборот, взрослые поражались прыткому живому уму. Мелькарт прекрасно учился, много читал, чем вызывал восхищение, однако… Однако по необъяснимым причинам дети его боялись. Никто не говорил об этом в открытую, но каждый испытывал страх, когда сталкивался с тяжёлым взглядом непроницаемо чёрных глаз. Природа Мелькарта таила угрозу. Силу. Страсть. Дети чувствовали в нём что-то необыкновенное, особенное, чего не было у них, и держались настороже. Это являлось одной из причин, почему Мелькарт не имел друзей.

В тринадцать лет он выяснил, кем приходились его родители. Тессера — прозвище матери-итальянки, женщины лёгкого поведения, проще говоря, шлюхи. Она играла с мужчинами, играла с жизнью, с судьбой, и потому её прозвище в переводе с латинского носило символическое значение «игральная кость». Странствующий цыган не преминул возможностью воплотить на ней все свои извращённые фантазии. Акт насилия произвёл ребёнка. Забавно ли — эта женщина за деньги раздвигала ноги перед сотнями мужчин и не понесла от них ни разу, но когда её взяли против воли, завёлся зародыш. И этот зародыш был слишком горд, чтобы жаловаться на несправедливость, на равнодушие, на жестокость; он сам был равнодушен и жесток. Порождённый монстрами, называл себя человеком, как созданный Господом ангел назвался дьяволом. Мелькарт не искал любви. Когда взрослые приходили в приют с целью усыновить ребёнка, мальчик отворачивался от изучающих взглядов: он не желал, чтобы за счёт него устраняли свои неудачи. Детей выстраивали в ряд, словно на продажу, и новоявленные мамы с папой выбирали себе ребёнка — здорового, наиболее симпатичного, с приличной родословной. А если их что-нибудь не устраивало, они возвращали детей назад. Так просто. Маленький Мелькарт усвоил на практике, что нет никакой морали, нет добра и зла, а есть люди, рассуждающие о выдуманных правилах, которым же сами не следуют. Он понял, что мир устроен куда проще, чем его преподносят. Чем старше Мелькарт становился, тем сильнее уверялся в мысли, что есть только он один, а все остальные люди — это предметы, полезные или никчёмные, и ими можно управлять. это животные, безропотные или дикие, но в любом случае, низшие существа, склонные к подчинению.

Политика предоставляла власть и место, где можно попрать законы, давала шанс лишить людей возможности дышать, двигаться, следовать своим идеям. Политика — это не что иное как путь насилия.

Мелькарт Тессера родился лидером и давно шёл по этому пути. Может, потому что изначально был создан для такой судьбы, а может, потому что избрал её по собственной воле.

По дороге в отель он услышал новость, потрясшую мир: Лондон был охвачен огнём, треть столицы разрушена. Газеты пестрили громкими заголовками. Общество волновал вопрос, кто за этим стоял, а невнятные объяснения журналистов лишь подогревали интерес.

Переживания людей по большей части связывались с терроризмом: внезапные взрывы сделали своё дело. Хотя Мелькарт всегда считал, что за каждым террористическим актом прячется правительство. Коррупция заставляла государства гнить на корню. Мир остро нуждался в переменах: нынешние ценности, нынешние законы, нынешняя власть никуда не годились. Но мог ли один человек всё изменить? Мелькарт не окутывал себя иллюзиями, не привык обманываться. Пусть и приходилось скармливать другим сладостные утешения, в мыслях он всегда называл вещи своими именами. оригинал «Ключа Соломона» пришёл прямо ему в руки, и Мелькарт смел утверждать, что один человек действительно способен повернуть ход истории в угоду своим страстям. Имена этих героев высекали на монолитах, заносили в книги, обличали — тем не менее, они сделали всё, что хотели сделать, дерзнули вмешаться в судьбу человечества, перевернули вверх дном представления общества, уничтожили привычные вещи, казавшиеся им недопустимыми, и внедрили нечто новое, что стало неотъемлемой частью жизни будущего поколения. И за лондонским пожаром, несомненно, стоял кукловод.

Размышления Мелькарта прервал посыльный. Низкорослый араб из администрации отеля принёс завёрнутый в красный конверт письмо. Мелькарту и гадать не пришлось, от кого оно: с египтологом Лорой Стюарт он был знаком с международной конференции прошлогодней давности. Незамужнюю женщину преклонного возраста настолько поразил содержательный и свежий с научной точки зрения доклад юноши, что она решила дать протекцию и принимать активное участие в его деятельности. Как оказалось, мисс Стюарт тоже поселилась в этом отеле и, узнав, что здесь проживал её протеже, моментально начеркала записку, вдобавок завернула в кокетливую обёртку и, судя по запаху, побрызгала сладкими духами. Мелькарт поморщился. На что только не шли старые суки, чтобы заполучить в своё распоряжение молодого любовника. Но проигнорировать приглашение мисс Стюарт он не мог. От её слова многое зависело.

Лора Стюарт сидела за столиком возле бассейна и, оттопырив мизинец, держала стакан сока. Солнце грело её рыжую макушку. На бледной коже начинали проступать красные пятна — последствия неудачного загара.

Губы Мелькарта растянулись в дружелюбной улыбке, что вызвало у мисс Стюарт ответную реакцию. Женщина откинулась на спинку стула и выставила на обозрение глубокое декольте в жалкой попытке казаться привлекательнее. Большие дряхлые груди торчали из-под майки, и только правила приличия не позволяли мисс Стюарт оголиться полностью. Алчный взгляд вперился в присевшего за столик Мелькарта, который настроился на миролюбивую беседу.

Археологические раскопки проводились за счёт финансирования частных лиц. Если страну посетили египтологи, значит, нашёлся заинтересованный в открытиях меценат. Лора Стюарт больше занималась теорией, нежели практикой, поэтому видеть эту холоднокровную англичанку в Каире было как минимум странно. Очевидно, сюда её привело нечто важное, иначе она бы никогда не покинула свой музей.

— Рада вас видеть, — обратилась Лора Стюарт к Мелькарту. — Не ожидала встретить вас в Египте. Вы тоже приехали из-за гробницы?

— Гробницы? — юноша искусно изобразил непонимание. — Нет, я здесь по другому вопросу.

— Ах, я удивляюсь, что есть люди, которые не слышали этой новости! Должно быть, вас привело сюда само провидение! Представьте, команде моего хорошего друга Генриха Саммерсета удалось обнаружить усыпальницу царицы Себекнефруры!

Мелькарт на мгновение прикрыл глаза. Слишком много находок на сегодня. Не чудо ли?

— Она в Дахшуре?

— Да. Об усыпальнице много писали, выдвигали предположения, а она всё это время пряталась здесь, совсем недалеко. Саммерсету крупно повезло.

— Представляю, какой его ждёт триумф, когда саркофаг вскроют.

— О такой славе может мечтать каждый египтолог. Кстати, вы не собираетесь избрать Египет областью исследований? Я знаю, вы много интересовались его историей. Изучали мифологию, письменность…

— Я пока не готов сделать окончательный выбор.

— Конечно. Вам ведь только двадцать, а уже столько достижений! Время подумать ещё есть.

— Обещаю, если я выберу Египет, вы первой об этом узнаете.

* * *

Лагерь команды Генриха Саммерсета был разбит в двадцати шести километрах к югу от Каира. На оцепленной территории велись активные раскопки. Курган несколько тысяч лет простоял нетронутым, и вот его вскрыли и разобрали, словно игрушку. Песок плавился под раскалённым солнцем. Жара душила выходцев с Запада, не привыкших к высокой температуре. Лёгкая белая рубашка прикрывала тело Мелькарта от безжалостных лучей, жалящих с каким-то извращённым природным удовольствием.

Генрих Саммерсет прятался в палатке. Пожилому египтологу нездоровилось со вчерашнего вечера. Он пропускал уже которую чашку чая, впрочем, это не сильно помогало. Когда ему представили темноволосого юношу, Саммерсет не нашёл силы на элементарную учтивость и не запомнил почти ничего из того, о чём мисс Стюарт втолковывала. Саммерсет испытывал странное опустошение, близкое к безразличию. до вскрытия саркофага оставалось немного, однако необычное душевное состояние сводило с ума. Это могла быть его последняя поездка в Египет.

Спустя час исследователи, журналисты и десятка арабов стояли посреди усыпальницы между расписных стен, освещаемых переносными фонарями. В подземелье царили затхлый воздух и мёртвая тишина. Саркофаг располагался в центре помещения.

Саммерсет дал знак открыть его. Вооружённые инструментами арабы принялись за дело. Мелькарт отошёл от толпы, провёл ладонью по грубой поверхности стен и начал читать иероглифы.

Арабам удалось снять крышку. Из саркофага повеяло холодом, от которого все присутствующие передёрнулись. Саммерсет, придерживая платок у лица, склонился над лежавшей внутри мумией. Журналисты подались вперёд и с выражением нескрываемого отвращения жадно разглядывали влажный чёрный труп.

— Похоже, это не Себекнефрура, — сообщил Эштон Смит, египтолог из команды Саммерсета.

Спустя несколько минут напряжённого молчания мистер Смит, тщательно всё проанализировав, вынес вердикт: здесь покоился главный слуга царицы. В глазах исследователей моментально проступило горячее разочарование. Саммерсет быстро побледнел. Журналисты что-то записали в блокноты, смакуя неудачу, которая будет ярким завершением его карьеры.

— Что ж, — выдохнула Лора Стюарт. — Видимо, Себекнефрура найдётся ещё не скоро.

— Себекнефрура здесь, — произнёс Мелькарт, не отрывая взгляда от высеченных иероглифов.

— Что? — Саммерсет с удивлением на него воззрился. — Вы уверены, молодой человек?

— На стене написано, что сах[15] Прекраснейшей для бога-крокодила лежит в этом месте и ждёт ба[16], отданную на растерзание тому, кому предназначалась, — пальцы Мелькарта порхали по надписям на стене. — Сах и ба держат взаперти, не позволяют воссоединиться. Но освободить сах можно, если подобрать ключ.

— Ключ? — Саммерсет нервно сглотнул и вытер со лба капли пота. — Что за ключ?

— Написано что-то про душу, — ответил он. — Но не про ба Себекнефруры, а про ба другого человека. Про чьё-то ба и ка[17], сплетённое в одно целое, в неразрывное и гармоничное…

— Глупость какая-то! — выпалила мисс Стюарт. — У древних на уме были одни загадки!

— Верно, это загадка, — зачарованно прошептал Мелькарт. — Любопытно…

Он обернулся к исследователям.

— Господа, кто-нибудь привёз с собой музыкальный инструмент? — Мелькарт обвёл присутствующих взглядом, полным азарта. — Музыкальный инструмент, любой…

— У меня есть скрипка, — подал голос Эштон Смит. — Я привык играть, когда нападает скверное настроение.

— Прекрасно. Она далеко?

— Здесь, в палатке.

— Немедленно принесите! — в словах Мелькарта не слышалось просьбы, это скорее походило на приказ. Взволнованный Смит бросился обратно в лагерь.

— А зачем скрипка? — недоумённо спросил Саммерсет.

— Я неплохо владею смычком. У меня есть версия, и её необходимо проверить.

Саммерсет смотрел на юношу, раскрыв рот.

— Сколько вам лет?

— Двадцать.

— Вы ещё молоды, вас будут преследовать ошибки, — мрачно добавил учёный, сбитый с толку возрастом неожиданно объявившегося оппонента. — Не огорчайтесь, если ваша версия окажется неверной.

— В таком случае я проверю другие две версии.

Мелькарт заметил, в каком гнетущем состоянии находился мистер Саммерсет. Он буквально вырывал законную добычу из рук бывалого египтолога.

— И почему мне кажется, что вы не ошибётесь, Тессера? — попробовала поддержать своего протеже мисс Стюарт.

— Пусть он не обольщается, Лора! — огрызнулся уязвлённый Саммерсет.

— Ни в коем случае, — Мелькарт посмотрел на осквернённую гробницу, лишившуюся величия и славы. — Я знаю, на что иду.

Кажется, его слова произвели впечатление на журналистов. Они тут же сделали записи.

Эштон Смит вернулся со скрипкой.

Мелькарт осторожно принял её из рук исследователя, велел присутствующим отодвинуться и, встав лицом к стене, где значилась подсказка о ключе к сах царицы, водрузил скрипку на плечо и начал водить смычком.

Играл Мелькарт сосредоточенно и вдохновлённо. Он полностью отдавался музыке, которую творил. Мелодия была незнакомой, но осязаемой — в душном подземном помещении её ощущали кожей. Красивая, но жуткая. Каждая нота сочилась кровью, в каждом звуке таилась боль: это был крик отчаяния, сопровождаемый горестными стонами, это был накал плотских страданий, какой случается в минуты изнасилования, это был плач по ушедшей мечте. Музыка впивалась в сердца застывших людей и вызывала непроизвольный отклик души. Мелькарт умело орудовал смычком, убивая надежды всех, кто слышал его мелодию. Фонарный свет зашевелился и отступил перед тенью, которая раскрыла чёрные крылья и страстно обвила стан юноши, признавая в нём хозяина.

По стене усыпальницы пробежала трещина. Прямо перед играющим Мелькартом образовалась дверь. Древний механизм сработал. Ба и ка оказались подобраны верно.

Музыка стихла.

Закончив, Мелькарт снял скрипку с плеча и окинул взглядом результат своего творения. Увиденное его удовлетворило.

— Господа, — произнёс юноша с победной улыбкой. — За этой дверью вас ждёт царица Себекнефрура.

Глава 12. Когда в сердце горит огонь

У Александра Кроули всё шло по плану, но ровно до тех пор, пока на глаза не попалась до боли знакомая брюнетка. Виктория Морреаф тоже его заметила, и на губах женщины расцвела улыбка. Александр не удостоил её такой чести, демонстративно отвернувшись. Детектив сжал плечо своей спутницы и направился в ложу, надеясь избежать беседы, которая, по его мнению, всё равно бы состоялась. Он понимал, что с Викторией нужно обсудить всё случившееся, но хотел оттянуть момент. Эта встреча стала полной неожиданностью: здесь, в Риме, он втайне надеялся отпустить неприятные воспоминания и погрузиться в новый водоворот, — однако фрау Морреаф вновь застала мужчину врасплох. У неё это получалось лучше всего.

Александр догадывался, что её появление в Опере не случайно.

Он устроился в ложе со своей новой напарницей. Сьюзен Лиллард бросала цепкие взгляды на занимавших места людей. С ней Александр сошёлся пару недель назад. После того, как в число заслуг вошло уничтожение секты, детектива пригласили работать в Интерпол, где дали в напарники агента Сьюзен Лиллард — занимательную блондинку без внешних изъянов, с напористым характером и математическим складом ума. подозреваемым и в голову не могло прийти, что Сьюзен решала головоломки за считанные секунды и играючи взламывала программы — фарфоровая кожа, подтянутая фигура и остренькие, птичьи черты лица многих сбивали с толку. Однако ни опыт, ни замеченные достоинства, ни даже шёлковое облегающее платье не помогли мисс Лиллард развеять одиночество Кроули — тот пренебрегал её обществом и при любом удобном случае показывал, как его тяготит компания.

Виктория заняла ложу напротив них. Взгляд Александра раз от разу возвращался к высокой причёске фрау, её обнажённым плечам и колье с инкрустированным большим сапфиром. Бессмертная распаляла интерес.

— Кто она? — спросила Сьюзен, когда поняла, на кого обращено внимание детектива.

Александр отвлёкся от своих наблюдений.

— Я о той женщине…

— Никто, — сухо отрезал он и решил вернуться к начатому. — Забудь о ней.

* * *

Викторию откровенно забавляло поведение бывшего полицейского из Скотланд-Ярда. Мужчину разрывали ненависть и притяжение, — она знала о его чувствах куда больше, чем Кроули мог рассчитывать.

— Фрау Морреаф?

Виктория обернулась на голос и увидела Луиджи Вольпе, известного общественного деятеля Италии. Ему стукнуло едва ли не восемьдесят, а он всё ещё вёл активную жизнь и, судя по озорным искоркам в глазах, останавливаться не собирался.

— Позволите присоединиться?

— Ради бога.

— Нечасто вас встретишь, — признался синьор Вольпе, присаживаясь в кресло.

— Я не хотела пропускать новое произведение Соффичи. Этот композитор пишет потрясающие вещи.

— Я слышал, оперу посмотрит и министр, — Вольпе оглядел зал в поисках вышестоящего лица. — Ах, вон он, в третьей ложе.

— Теперь успех оперы зависит только от самого Соффичи. Ему все карты в руки.

— Между прочим, — тот склонился к уху Виктории. — Благодарю, что профинансировали раскопки в Дахшуре.

— Египтологи всегда могут на меня рассчитывать. Они нашли что искали?

— Да. Мумию Себекнефруры скоро исследуют и поместят в музей.

— Рада слышать. Кажется, Генрих Саммерсет возглавлял экспедицию?

— Ах, этот старый англичанин чуть не сорвал дело!

— В самом деле? Почему?

— В саркофаге, в котором, по его словам, должно лежать тело царицы, оказалась мумия её слуги. Бедняга так расстроился, что готов был всё свернуть и ехать домой, если бы не один юноша. Молодой учёный, двадцати лет от роду. Как же его зовут? Имя такое сложное… Представьте, этот юноша заявил, что мумия Себекнефруры находится в усыпальнице, но чтобы отыскать саркофаг, нужно подобрать ключ. Знаете, что он сделал?

— Что?

— Сыграл на скрипке. Забавно, правда? Просто сыграл на скрипке! И в стене усыпальницы образовалась дверь. За дверью как раз и находился саркофаг царицы.

— Как он додумался до такого?

— По заверениям археологов, на стене было написано, что ключом являются душа и ментальный образ человека, слитые воедино. Тот юноша решил, будто речь идёт о музыке.

— Ба и ка, — прошептала Виктория. — Речь шла не просто о музыке. Ментальным образом являются наши воспоминания, эмоции, запечатлённые в какой-либо форме. Ба — это душа. Спорю на миллион, что музыка, которую играл ваш молодой учёный, написана им самим же.

— А вы разбираетесь в древнеегипетской мифологии, — заметил Вольпе. — Странная вы женщина, фрау Морреаф.

Виктория улыбнулась.

— Как, вы сказали, зовут юношу?

— Я не говорил. Не помню имени.

Свет погас. По залу прокатился шум аплодисментов. Портьеры раздвинулись.

— А ведь я раньше не любил «Гамлета», — добавил синьор Вольпе. — Да и вообще как-то равнодушно относился к Шекспиру. Другое дело сцена. Захватывает. Хорошая актёрская игра, да ещё музыка Соффичи… От музыки вообще многое зависит. Она как наркотик. Есть в ней что-то магическое.

— Вы правы, — ответила Виктория. — В музыке таится волшебство. Да и в создателях тоже. Все гениальные люди — маги.

Её взгляд скользнул по мужчине в белом костюме. Александр сосредоточенно кого-то высматривал в зрительном зале, ложа открывала прекрасный обзор. Что за расследование он здесь проводил? Виктории не терпелось спросить об этом. Жизни, полной приключений, многие бы позавидовали. Детектив Кроули находился в своей стезе: эгоистичный и активный, он никогда бы не выбрал существование обывателя. Следить за его деятельностью приносило искушённой женщине несравненное удовольствие.

— О! — внезапно произнёс Вольпе. — Вспомнил, как зовут того мальчика.

Виктория переключила внимание на старика.

Услышанное выбило её из колеи.

— Мелькарт Тессера.

* * *

«Какого чёрта с ней творится?»

Александр упустил момент, когда фрау Морреаф перестала развлекаться. Она не реагировала на расспросы своего компаньона, не следила за представлением. Лукавство сменилось легко читаемой обеспокоенностью. Что такого особенного сообщил ей проклятый итальянец, Кроули не мог даже предположить.

Спустя несколько минут Виктория стремительно покинула ложу, заставив старика молча недоумевать. Александр извинился перед Сьюзен и бросился в коридор, надеясь не упустить её.

Виктория одевалась у гардеробной. Собственное отражение в зеркале женщину не волновало. Она и не заметила, что пряди выпали из заколки и забрались за ворот пальто. Александр, воспользовавшись ситуацией, подкрался сзади и поправил причёску, пропустив сквозь пальцы длинные чёрные волосы. Виктория вздрогнула от прикосновения, разившего приятной интимностью, и обернулась. Карие глаза Кроули излучали насмешку.

— Неинтересная опера?

— Увы, — губы Виктории дрогнули. — Ваша девушка вряд ли обрадовалась тому, что вы её так бесцеремонно бросили.

— Она не моя девушка.

— Значит, её желания не в счёт?

— Меня интересуют ваши желания.

— А я думала, вам всё равно.

— Нет, — выдохнул Александр. — Мне не всё равно.

— Тогда, — она покосилась в сторону выхода, — проводите меня до гостиницы?

— Не могу.

— На задании?

— Да.

— Я слышала, вы теперь в Интерполе работаете? Поздравляю.

— От вас ничего не скроешь. Да, эта работа — то, что нужно.

— Вы находитесь на своём месте, Александр, — на мгновение женщина ощутила нестерпимое желание дотронуться до его руки, но, сжав кулаки, поборола прихоть. — Именно поэтому вы сильнее других.

Стуча шпильками, к гардеробной по лестнице спускалась Сьюзен. Виктория не искала общения со спутницей Кроули и, послав ему прощальный взгляд, удалилась сквозь огромные резные двери.

Мужчину переполняли смешанные чувства. Чем ближе он подбирался к фрау Морреаф, тем ярче разгоралась жажда поделиться всем, что наполняет и грызёт душу. однако куда отчётливей была необходимость сохранить свой секрет.

— Зачем ты ушла? Ты не должна была спускать глаз с Дерна!

Страсть перетекла в негодование, которое обрушилось на Сьюзен, не найдя иного пути.

— Ты тоже.

— Я занят, не видишь? — Александр шагнул к напарнице, намереваясь перехватить и отправить обратно в ложу. Но резко остановился, вспомнив, что не выносит чужих рук. Сьюзен замерла, глядя на его потемневшее лицо.

— Идём, у нас есть работа.

Тон, каким Кроули произнёс последнюю фразу, вновь источал холодность. Детектив не мог оставить охоту из-за таких нелепостей, как проблемы Виктории Морреаф — напротив, он продолжит с куда более сильным азартом.

Брюса Дерна искал весь мир. Казалось, этот человек был воплощением самого зла. Каннибал. Педофил. Убийца. Живи Дерн в средневековье, его не преминули бы линчевать на городской площади. Читая список многочисленных преступлений, Александр убеждался в мысли, что от таких людей необходимо избавляться. Дерн славился неуловимостью. Его несколько раз задерживали, но, применяя чудеса изобретательности, он сбегал. жестокости, алчности, коварству нет предела, и чем человек умнее, тем более он изощрён. Дерн менял образы и не опасался посещать общественные места, удачно маскируясь. Действовал по принципу: чем лучше пытаешься укрыться, тем легче тебя найти. Это срабатывало ровно до тех пор, пока на его пути не встал Кроули.

Александр вернулся в ложу и нашёл Дерна на прежнем месте — в третьем ряду. На сцене разворачивалось ярчайшее действие трагедии: Гамлет увидел тень покойного отца. От сильной проникновенной музыки перехватывало дыхание.

— Я знаю, кто эта женщина, — прозвучал голос Сьюзен. — Её зовут Виктория Морреаф.

Александр не обратил внимания на замечание напарницы. Лиллард с поразительно детским упрямством лезла к нему в душу, не понимая, что найдёт там отнюдь не то, чего ожидает. От подобных вещей её следовало бы отучить, и Александр решил обязательно вскоре преподать урок.

В Опере его занимали совсем другие мысли.

* * *

Мелькарт Тессера.

Почему она не смогла забыть его? Окаянные псы угодливо сообщили, где можно найти этого юношу, на случайный, сделанный второпях запрос. И если раньше Виктория верила, что местонахождение Мелькарта — тайна, что запретный плод скрыт за туманом неизвестности, то после непродолжительной беседы с итальянцем не смогла бы обмануть внутренний голос, даже если бы попыталась.

Мелькарт. Красивое имя древнего бога, которому тысячи лет назад язычники приносили в жертву собственных детей. Миф воплотился в реальность. Он восстал из праха небытия, молодой и сильный, взял скрипку и сотворил волшебство. Мелькарт Тессера. Демон, играющий в кости.

Виктория подняла взгляд к тёмному небу. Лицо орошали колкие дождевые капли. Вот он — ноябрьский зной, предвещающий зиму, бесконечно долгий танец сна и смерти. Сапоги утопали в лужах, асфальт покрылся слоем грязи, прохлада отяжеляла воздух.

Страшно хотелось курить. Виктория потянулась в карман за сигаретами, но кто-то из прохожих вовремя выпустил изо рта табачный дым. Запах ударил в нос и сдавил горло. Оттягивая ворот пальто, женщина прислонилась к стене здания. Её тело сломило пополам, в животе завязывался опасный узел. Мгновение — и организм предательски изрыгнул рвоту. Ногти беспомощно царапали стену, пока с языка стекала отравленная жидкость. Виктория кашляла и постанывала от боли.

Почему перед глазами проносилась их первая встреча? Вот он, так близко, что можно дотронуться до мокрых, взъерошенных от ветра волос, скользнуть по густым прядям, провести по щеке, остановиться на влажных губах… Он смотрит на неё без волнения, без боязни, смотрит и видит… Зовёт по имени.

Тыльной стороной ладони Виктория вытерла рот. Тошнота прошла, боль отступила. Лишь сердце продолжало отбивать чечётку.

Мир женщины выстраивался столетиями с математической точностью, кусочек за кусочком, но наступали редкие времена, когда вся улаженная система рассыпалась на осколки, стоило появиться в жизни чему-то, что проникало подобно яду и давало трещине разойтись. Стремление к идеалу, чей дух вмещён в земную оболочку, влечение, жажда, привязанность — это избавляло от бездонной пустоты. Но страсть была страшнее её. Это чувство Виктория ни с чем бы не перепутала. Страсть сжигала дотла. Уничтожала. Стоило представить, как этот восхитительный мальчик играет на скрипке посреди усыпальницы, виртуозностью ума разрешая загадку древнеегипетских жрецов — и сердце обжигало пламя.

Это было сильнее её. Во много раз.

Тело содрогалось от приступов рвоты, регенерация проходила тяжело, но к боли привыкаешь, если она повторяется, куда сложнее потушить огонь. Он проносился ураганом, ломал, разбивал… Виктория понимала, что хочет этого сильного необузданного мальчика, хочет его всего, без остатка. Игра в кошки-мышки с гордецом Кроули — ничто по сравнению с жаждой обладания Мелькартом.

Дрожащей рукой она подцепила в кармане платок и вытерла горячее лицо.

Хотелось вспомнить Неми. Вообразить, будто она рядом. но девушка, к которой Виктория испытывала нечто похожее на тепло, исчезла. Неми лежала в могиле, в белом платье, и была похожа на мёртвого ангела. Мёртвого ангела без сердца. Виктории лишь на мгновение показалось, что память о Неми, не отягчённая мраком и ревностью, вытеснит страсть, зальёт пламя прохладной водой. Однако обман вскрылся, когда женщина призналась себе, что действительно желает Мелькарта. Желает вечно гореть в своей страсти, а затем затащить в преисподнюю и его… чтобы он разделил её участь.

* * *

Собираясь покинуть Рим, Дерн вернулся за вещами в съёмную квартиру. Каннибал затылком чувствовал преследователя. Весь вечер к нему было приковано чьё-то внимание, но Дерн никак не мог вычислить, от кого оно исходило.

Вбежать в комнату, включить свет, вытащить из шкафа чемодан и закинуть немногочисленную одежду — несмотря на простоту алгоритма действий, в реальности всё получалось куда сложнее. Щелчок, раздавшийся в тишине комнаты, вынудил бросить все рубашки. Дерн резко обернулся и увидел незнакомца, который как ни в чём не бывало прислонился спиной к двери, загораживая выход.

— Я видел вас в Опере, — меткий взгляд преступника пробежал по влажным после дождя светлым волосам и приподнятым в усмешке уголкам губ. — И давно меня ждёте?

— Минут пять, — Александр пожал плечами, показывая, насколько это не важно. — Мистер Дерн, вы уже догадались, зачем я пришёл?

— Арестовать меня. Знаю. Только и вы в свою очередь должны знать, вашим доблестным предшественникам не удалось удержать меня на поводке. Не по зубам.

— Да, я начитан о ваших подвигах, — ответил Александр. — Неуловимый, скользкий, изобретательный… Сколько ещё эпитетов можно подобрать?

— Поэтому вам следовало бы поостеречься. Приходить в мой дом — большая ошибка.

— Если не иметь запасных карт в рукаве, да, — мягко согласился детектив и кивнул на кресло. — Присаживайтесь, пожалуйста. Разговор будет долгим и насыщенным.

— А с чего вы решили, что мне захочется говорить?

— Потому что этого хочется мне. Вы ведь не спрашиваете своих жертв, хотят ли они умереть?

Дерн прислушался, не доносились ли с улицы звуки полицейских мигалок. Стояла тягучая тишина, нарушаемая лишь дыханием мужчин. Пожалуй, он мог выкроить несколько минут для этого сумасшедшего в белом костюме. Хотя бы ради того, чтобы потом полюбоваться, как на его чистенькой одежде появляются багровые пятна. С выражением мнимого любопытства Дерн уселся в кресло, по-хозяйски закинув ногу на ногу.

— Мне важна не их смерть, — произнёс каннибал. — Взрослые, дети… Мужчины, женщины… У всех внутри кровь красная, но у кого-то густая, как взбитые сливки, а у кого-то жидкая, как вода. То же и с мясом. Разный вкус. Вы, думаю, никогда не пробовали человечье мясо. Зря. Оно особенное. Ни на что не похоже.

— Да вы, я вижу, гурман, — Александра, казалось, ничуть не отвратило. — До человеческого мяса я не добирался, но поверьте, есть в человеке кое-что повкуснее внутренних органов.

Дерн подался вперёд. Каннибал ожидал, что полицейский поморщится и начнёт петь старую песню о морали, однако слова соперника выбивали из колеи.

— И что же это? — Дерн облизнулся. — Поделитесь!

— Вы это пробовали, — ответил Кроули. — Каждый раз, когда заковывали цепи на запястьях маленьких девочек, когда наслаждались плачем и умоляющими о снисхождении взглядами, когда откусывали первый кусок и видели в глазах жертвы агонию… Вы пробовали это.

Рука Александра сжала в кармане какую-то вещь.

— Что там? — напрягся Дерн. — Пистолет?

— А я думал, вы умнее, мистер Дерн. Сегодня мне не понадобится пистолет. Хотя спорить не буду, в кармане действительно спрятано оружие. Правда, иного рода.

— Да? — тот расплылся в улыбке. — я вас умоляю!

— Вы, конечно, полагаете, что спустя пару минут вонзите зубы мне в шею и испробуете на вкус мою кровь. Но вы ведь уже поняли, что я имел в виду? — выдохнул Александр, впервые выдав перед преступником волнение. — Мясо и кровь дополняют основное блюдо. Признаться, прежде я не пробовал его по-настоящему. так, чтобы насладиться, испытать экстаз. Но никогда не поздно, правда? Такие люди, как вы, утверждают, что в жизни нужно попробовать всё. А почему бы и нет?

— И как же вы собрались готовить это блюдо? — заинтересованно спросил Дерн.

— О, я собрал достаточно ингредиентов. Чуть подсластил, чуть украсил, — Александр склонил голову набок, пристально наблюдая за каждым движением каннибала. — Я был предельно аккуратным. Подкрадывался, касался вашей одежды, вдыхал ваш запах, а вы ничего не подозревали. Вы слишком увлеклись игрой в прятки и не обращали внимания на того, кто сам прячется за вашей спиной, снимает с куртки ваш волос, отрезает от одежды кусок ткани, даже крадёт образцы вашей крови. И всё — ради основного блюда.

— Зачем вам это? — Дерн на секунду растерялся.

— Я жадный.

Александр выудил из кармана нечто похожее на тряпичную куклу. Но она разительно отличалась от обычных — тех, которые привыкли видеть ежедневно в магазинах. Нет, то была иная кукла, пошитая из волос и пропитанная кровью… Её ноги и руки были скручены за спиной.

— Все реагируют на боль по-разному, — Кроули помассировал самодельную игрушку. — Одни сопротивляются, пытаются сохранить подобие достоинства, не валяются в ногах, умоляя о пощаде. Другие визжат, как свиньи, хнычут, неожиданно вспоминают про Бога. Любопытно, как поведёт себя тот, кто наслаждается чужой болью? Будет ли он так же наслаждаться своей? Или превратится в свинью?

Дерн искал в карих глазах детектива издёвку, но находил железную непоколебимость в достоверности сказанного. Он не излучал гнева, злобы и других сильных эмоций, отнюдь… Мужчина в белом костюме откровенно развлекался, но играл он не в игры глупцов, а в игру куда более тонкую. Дерн перевёл взгляд на куклу, узнавая вшитые в неё собственные волосы.

Другая рука Александра извлекла гвоздь.

— Вы узнали, что это? — заботливо спросил Кроули.

— Я ездил в Африку… Мне приходилось сталкиваться с такими вещами, — нехотя признался Дерн. — Там я впервые попробовал человечину. Но… откуда вы…?

— Легенды о куклах вуду весьма популярны. Мало кому известно, что семь лет назад в поисках выхода из… скажем, затруднительного положения, я отправился за помощью к шаману одного негритянского племени в Африке. Он согласился излечить мою душу. Судьба распорядилась иначе. Я попал вовсе не к нему, а к бокору[18], который с интересом отнёсся к моему заболеванию… Тот, кто воочию видел плоды магии вуду, будет держаться как можно дальше от любых её проявлений. Но у меня особый случай. Сколько бы ни заливался кровью, не утону глубже, чем утонул при рождении.

Гвоздь вошёл в куклу по основание. Дерн дёрнулся и схватился за грудь. Внутренности обдало болью.

— Спасибо моему прадеду, — голос Александра звучал тихо, но отчётливо. — Достаточно просто родиться, чтобы страдать за грехи отцов. Но мне не за что вымаливать прощение.

Гвоздь покинул плоть куклы и снова в неё вонзился.

— Родовое проклятие невозможно снять, как какую-нибудь надоевшую одежонку. Я буду жить с этим до последнего вздоха, но не страдать. Нет, страдание моё кончилось, когда я впервые перерезал горло человеку. Моя кожа до сих пор помнит, насколько горяча была его кровь. Почти так же, как и огонь, которым я умывался, перерождаясь и принимая новую ипостась.

Дерн сполз с кресла. Из перекошенного рта доносилось вязкое рычание, смешанное с хрюканьем. Лицо покрылось испариной.

Зажатая в руке кукла была совершенно беззащитной перед острием гвоздя, вновь и вновь опускавшегося в неё.

— Я заново родился в огне, и первое, что увидел — вовсе не тьму, а далёкое безоблачное небо. Я лежал на обгорелой земле, вдыхал пепел и начинал понимать, что никогда не взлечу ввысь, не разомкну крылья и не устремлюсь к небу… Говорят, там находится рай. Но его врата закрылись задолго до моего появления на свет. Ангелы ждут, что я буду умолять о снисхождении, о божественной милости, но нет…, — Александр наклонился к уху своей жертвы. — Вы много раз слышали о себе, мистер Дерн, как о наводнившем Европу кошмаре. Вашим именем пугают детей. Всё, что вы испытывали, это наслаждение. Вам нравилось быть тем, кто вы есть. Признайтесь, вы думали, что будете пойманы доблестным рыцарем, полицейским в сверкающих доспехах, или же не будете пойманы никогда, просто потому что в мире не осталось рыцарей… Мы ещё можем встретить в нашей жизни доблесть и найти ей место в сердцах, но мы не примем её до конца, просто потому что одной её недостаточно. Мы слишком жадные. И я жаден. На моих плечах сидел гордый бес и плачущий ангел, так догадайтесь, кого из них я прогнал? Я ненавижу слёзы. Они — проявление слабости. Они бесполезны. Демоны драли мою душу, но лучше я вечность проведу в их когтях, чем приму чью-то жалость.

Пальцы Александра вцепились в волосы ползавшего по полу Дерна.

— Бокор пел древние песни над моим телом, а я всё смотрел в небо, смотрел и смотрел, пока, наконец, оно не потонуло в вечерней мгле. Огромное солнце закатилось, и туда же за горизонт ушла моя прежняя вера. Я перестал бояться. Перестал убегать от самого себя, от дарованного дьяволом могущества… Две противоположности живут в человеке, и тот силён, кто примет обе. Нет страха и нет смерти. Смерть пришла и ушла, но я остался, я чувствую себя живым, живее всех живых. Сотня демонов плясали на моей могиле, втаптывали тело под землю, глубже и глубже, пока, наконец, я не очутился в своём собственном аду. Нет страха, и, когда его нет, я господин, я повелеваю, но стоит испугаться, отступить — и волки разорвут вожака на части. Магия вуду опасна, но её сила заканчивается там же, где и вера.

Гвоздь пробил куклу насквозь. Дерн заорал во всё горло.

— Как вы можете причинять боль другим, когда сами её не выносите? — прошептал Александр. — Вы жалок. Возомнили себя особенным, но видите, я расколол панцирь и вытащил наружу содержимое. Внутри не оказалось ничего особенного. Вы ничтожество.

Он отпустил мечущегося в агонии преступника и отступил на шаг.

— Забавно. Проклятый отдаёт другого проклятого в руки правосудия. Проклятый служит в армии сил добра и света. Какие красноречивые штампы можно повесить на так называемых хранителей правопорядка! Слуги Фемиды столь же ревностны к справедливости, сколько и к дарам Маммона, чьё золото искривляет справедливость так же, как Бог искривил ребро Адама, когда создавал первую женщину. Удивительный мир, удивительные законы! Я видел сотни, нет, тысячи невинных, отправленных за решётку по искривлённой справедливости. Но вы, мистер Дерн, никогда там не окажетесь. Эти слуги Фемиды устроят яркое представление, клеймят вас, отведут на суд и отправят в заключение в камеру, где есть удобная постель и трёхдневное питание. Они устроят для вас беззаботное существование, и вы заживёте лучше, чем любой бомж, который никому не причинял зла. Неужели вы полагали, что я соглашусь с такими условиями, что я допущу подобное? Я достаточно потешил своё самолюбие уже тем, что поймал вас в капкан, но я не привык выпускать зверя из ловушки. Я жадный.

* * *

Сьюзен вошла в комнату как раз в тот момент, когда Брюс Дерн затаскивал шею в петлю. Ноги дрожали на стуле, руки сжимали верёвку, по красному лицу текли крупные капли пота. Ужас застыл в его огромных глазах.

Александр наблюдал за происходящим, расположившись в кресле. Агент Интерпола даже не удостоил взглядом напарницу, которая при виде собравшегося покончить жизнь самоубийством преступника зажала рот рукой, пыталась сдержать крик.

Мгновение — и Дерн под истошное «Нет!» отбросил стул и оказался один на один с удушьем. Несколько раз он конвульсивно дёрнулся, словно хотел избавиться от петли, но очень скоро затих, будучи уже мёртвым.

Сьюзен оторвалась от созерцания трупа и посмотрела на Александра.

Она слышала всё, что минуту назад говорил детектив. Каждое слово. И каждый судорожный вздох, каждый стон Дерна. Весь разговор строился на чём-то мистическом и непонятном. Какую атаку провёл Кроули?

Мужчина излучал мощную энергию, вокруг его естества скапливалась аура, заражавшая любого, кто осмеливался прикоснуться к нему — настоящему, а не довольствоваться маской безупречного джентльмена в элегантном костюме. И как-то слишком поздно девушка поняла, что настал её черёд.

— Я велел тебе сидеть в машине, — совсем тихо произнёс Александр. От звуков его голоса Сьюзен невольно вжалась в стену.

— Почему ты меня не слушаешься? — продолжил он. — Я вовсе не хочу с тобой ссориться.

Пальцы девушки исступлённо выворачивали шёлковую ткань платья. к щекам прилила кровь.

— Кто ты? — прошептала она.

— А кто ты? — Александр вдруг спрятал куклу в карман и резко поднялся с кресла.

— Не подходи!

— Почему? — бровь мужчины изогнулась в наигранном удивлении. — Думаешь, я сделаю тебе больно? Считаешь меня чудовищем? Но ведь я тебя и пальцем не тронул.

— Ты… ты сделал с Дерном…

— Всего лишь уговорил покончить с собой. Разве людям не станет легче, когда они узнают, что каннибала больше нет?

— Но какой ценой…, — она смотрела на него с ужасом. — Ты колдун.

— Колдун? — фыркнул Александр. — С чего ты взяла, что я колдун? Может, я просто неплохо владею гипнозом?

— Нет. Гипноз — это другое.

— Да? И откуда же такие глубокие познания? Может, ты тоже экстрасенс? Какая-нибудь гадалка?

— Моя тётя родом из Нового Орлеана. Так что я знаю, что такое вуду.

— Ты ничего не знаешь, — ответил он. — То, что вам, несчастным, рассказывают — чушь собачья. Миф. Выдумка. Настоящее вуду — это особая стихия, образ жизни, а не хобби.

Пальцы Александра зарылись в её длинных светлых волосах. Сьюзен вздрогнула.

— Тонкое, тесное сплетение психологии и энергетики. Мощное воздействие на человеческий мозг, контролирование чужих мыслей и желаний. Африканские аборигены не читали Фрейда, не листали ни один трактат по психологии, но, пользуясь доставшимися от предков тайными знаниями, справляются куда изящнее западных психотерапевтов. Они сохранили связь с природой и чувствуют энергетические нити, которыми переплетена Вселенная, — голос мужчины тонул в тёмной душной комнате. Воздух пропитывался запахом мочи и кала повешенного.

— Отпусти меня, — прошептала Сьюзен.

— Бедная девочка, — глаза Кроули странно блестели. — Испугалась. Разве я такой страшный?

— Ты пугаешь меня.

— А он не пугал? — кивок в сторону мёртвого Дерна. — Когда насиловал детей? Когда жрал их мясо? Когда разрезал живьём на куски? Это считается нормальным, да? Педофилией и каннибализмом никого уже не удивишь?

— Прекрати.

— Что ты сделаешь, Лиллард? Расскажешь всем, как я заставил повеситься несчастного нелюдя? Расскажешь о моём неспокойном прошлом?

— Нет. Отпусти.

Сьюзен сглотнула и постаралась придать лицу смелое выражение, но фальшивые напускные эмоции неожиданно вызвали у Александра раздражение.

— Я не стану спрашивать разрешения, — его рука спустилась с волос по горячей щеке и сомкнулась на тонкой шее девушки. — Ты проявишь послушание. Сделаешь, что я скажу. Перестанешь вести себя, как героиня тупого романа, и будешь такой, какой я захочу видеть.

Он оттащил напарницу от стены.

— Смотри на него, — Кроули указал на труп. — Ещё полчаса назад Дерну и в голову бы не пришло покончить жизнь самоубийством. Он собирался жить долго. Очень долго. Но разве может человек ручаться, что дотянет хотя бы до завтра? А ты? Ты тоже считаешь, что доживёшь до завтра? До рассвета? Нет? У меня есть и для тебя кукла. Пошитая из твоих же волос, из твоей одежды… Из твоей крови. Что бы мне с ней сделать, хм?

— Не надо.

— Что ты сказала? — цепкий взгляд Александра забегал по её раскрасневшемуся лицу.

— Не надо, — повторила Сьюзен.

— Я не слышу мольбы в твоём голосе. Ты просишь недостаточно убедительно.

— Прошу…

— Нет. Пока нет.

— Пожалуйста!

— Уже лучше.

Он склонился над ней.

— Я правнук Алистера Кроули, — озвученное признание вызвало у Сьюзен порыв отшатнуться, но рука, крепко державшая за волосы, не позволила. — Вижу, ты знакома с моим знаменитым предком. Ещё бы! Старик навёл шороху. Он же легенда.

— Он продал душу дьяволу.

— Да… Ходят такие слухи. Недаром же я проклят, в конце концов? Бокор говорил, от меня за километр несёт могилой. Но и у проклятого есть свои преимущества. Например, по одной лишь фотографии я могу поведать о прошлом и будущем изображённого на ней человека. Я с детства чётко ощущаю ауру. Правда, этот процесс почему-то вызывает боль. Я так глубоко погружаюсь в чужеродную энергию, что с трудом выбираюсь обратно. Не всё даётся легко. Но уверен, с тобой у меня получится. Правда же?

— Что ты задумал?

Александр поднял её с колен и бросил на кровать. Сьюзен вскрикнула, когда мужчина навалился всем телом, придавив к матрасу. На мгновение она даже забыла, что рядом висел мертвец. Смердящий труп Дерна перестал волновать с того момента, когда она с отчаянием поняла, что живые куда страшнее мёртвых.

— Я сделаю тебя своей тенью, — губы Кроули коснулись уха девушки. — Превращу в покорную собаку, готовую перегрызть горло любому, кто покусится на интересы хозяина. И если хозяин останется доволен, собака получит достойное вознаграждение.

— Я… я не стану…

— Станешь. В противном случае завтра же тебя найдут в петле. Или с перерезанными венами. Или разбитой под окнами своего дома. Есть масса вариантов. Какой тебе больше нравится?

— Никакой.

— Умница. Тогда слушайся меня, и тебе нечего будет бояться. Клянусь.

— А если я не смогу сделать того, что ты потребуешь?

— Зачем мне требовать от тебя чего-то сверхъестественного?

Сьюзен попробовала оттолкнуть мужчину, но он без труда удерживал кисти рук и устроился между её ног, словно собрался насиловать. Платье задралось, выставляя на обозрение тонкие трусики, бретелька соскользнула с плеча, лишая мягкую грудь защиты. Дыхание Александра обжигало горло. Сердце Сьюзен стучало, как сумасшедшее.

— Я превращу твою жизнь в кошмар, если предашь. Перед смертью ты испытаешь все муки ада. Я прокачу тебя по семи кругам преисподней и закину жалкую душонку в самое пекло. Будь в этом уверена.

— Нет, прошу…

— Твоя просьба становится более убедительной. Особенно теперь, когда я чувствую, как сильно ты меня жаждешь.

— Это…

— Неправда? Нет, не отрицай очевидного. Не нужно притворяться. Ведь ты же не зря бегала за мной весь вечер? И даже после того, как узнала… Ты захотела меня ещё больше, верно?

С губ Сьюзен сорвался болезненный стон.

— Это всё страсть, — Александр усмехнулся. — Страсть сжигает. Страсть делает нас безумными. Когда в сердце горит огонь, наш мир рушится. Не остаётся даже обломков. Лишь развевающийся по ветру пепел. мы им дышим, хотя он нас травит. Но и тогда в сердце продолжает полыхать пламя.

Кроули отпустил девушку и отодвинулся, позволяя ей со вздохом облегчения отползти в сторону.

— Я не желаю причинять тебе зла, — внезапно признался он. — Если и вступать в схватку, то с сильным противником. А ты мне не конкурент.

Сьюзен поняла, что разговор окончен. Поднялась с кровати, поправила платье и медленно, словно во сне, направилась к двери.

— Надеюсь, ты не ошибёшься, — добавил Александр напоследок.

— Я… Я обычно не допускаю ошибок, — выдохнула Сьюзен, удивляясь, как сумела произнести что-то связное.

Она чувствовала себя уязвлённой. Никто ещё так не унижал агента Лиллард. Не унижал её же собственными чувствами. Не унижал влечением.

Как Кроули сумел сделать это? Как умудрялся использовать слабости противника против него самого?

Уже стоя на пороге квартиры, Сьюзен услышала смутно знакомую песню, которую Александр напевал, оставшись возле своей жертвы:

Лондонский мост падает,

Падает, падает.

Лондонский мост падает,

Моя милая леди.

Построй его из железа и стали,

Железа и стали, железа и стали,

Построй его из железа и стали,

Моя милая леди.

Глава 13. Проповедь сверхчеловека

В полуразрушенном Лондоне велись строительные работы. То тут, то там слышались звуки сверла и ударов молота. Улицы заметно опустели: многие предпочли покинуть город, когда грянул пожар. В воздухе витал запах страха. Общее впечатление также портила ноябрьская погода: сырость и холод пришлись некстати.

До офиса Виктория решила прогуляться пешком. Удручающее положение города, тучи, слякоть и промозглый ветер не победили желание освежиться после перелёта. Женщина вернулась в Англию под предлогом неотложных дел — слишком ничтожных, чтобы кому-либо говорить о них. Истинная причина приезда должна была остаться тайной для всех, в том числе её преданных псов. Она бы никогда не призналась агентам, что начала руководствоваться чувствами к мальчишке, сумевшему каким-то образом раздразнить любопытство. Мог ли его успех оказаться простой случайностью, или Мелькарт действительно был так хорош, как о нём говорили и писали?

От сладких размышлений Викторию отвлекли громкие заголовки газет. На Оксфорд-стрит она купила одну, сознавая, как далеко уплыла от реальности. Реальность никого не поджидала, напротив, жестоко обращалась с теми, кто не поспевал за ритмом.

«Новая интервенция: Иран — следующий?»

Взгляд Виктории быстро скользил по строкам, выхватывая из журналистской истерики общую суть. Чем дальше она читала, тем сильнее портилось настроение.

Кое-кто опять затевал игру…

— Фрау Морреаф!

Интерес к политическим интригам моментально сошёл на нет. Виктория оборачивалась медленно, словно опасалась, что позвавший её голос — не более чем химера воспалённого воображения, однако на другой стороне улицы и вправду стоял Мелькарт. Тот же омут обсидиановых глаз, красивое лицо и порывистость движений… Защищаясь от ветра, юноша приподнял воротник куртки. Дождевые капли оседали на тёмных волосах и стекали вниз по нежной горячей шее — глядя на них, Виктория искренне пожалела, что не прихватила зонт. Ей захотелось укрыть Мелькарта. Спрятать от безжалостного внешнего мира.

— Я не ожидала вас встретить здесь.

— А я боялся, вы меня не узнаете, — мальчик вежливо улыбнулся. Однако смесь радости и удовлетворения всё же прорывалась сквозь завесу простой учтивости. Для Мелькарта их встреча значила не меньше, чем для неё.

— Вы за мной следили? — с иронией спросила Виктория.

— Следил? у меня нет таких возможностей.

— Но вы знали, где меня найти.

— Да, — он отчего-то не выглядел пойманным врасплох. — Я кое-кого расспрашивал. Добрые люди всегда готовы помочь в поисках.

— Мне льстит ваше внимание. И всё-таки, что вы на самом деле делаете в Лондоне? Для туристических поездок сейчас не сезон.

— О, меня попросили выступить на конференции. Она должна состояться на днях…

— И какой теме посвящена?

— Тайне природы человека.

— Серьёзно? — в глазах Виктории заплясали искорки смеха. — И вы подготовили материал?

— Разумеется. Между прочим, каждый второй обсуждает этот вопрос. Почему бы не попробовать и мне? — Мелькарта, казалось, слегка задел её скептицизм. — Если позволите, приглашаю вас в Лондонский университет.

— Это будет забавно.

— Считаете?

Женщина вдруг поняла, что ей нравится видеть его уязвлённым. В какой-то момент даже хотелось сказать, что он ничего не может знать о человеке и его природе — в двадцать лет рановато рассуждать о подобных вещах, тем более писать монографии, но вовремя прикусила язык. От шутки до издёвки — один шаг, и уж точно нечестно козырять вековым опытом перед юным умом. Мелькарт только начал вставать на ноги.

— Я слышала о вашем подвиге в Дахшуре, — Виктория решила слегка изменить направление разговора. — Вы теперь всеобщий любимец. Про старика Саммерсета никто не вспоминает, хотя именно он предположил, где должна быть мумия царицы. Он посвятил археологии целую жизнь, а вы затмили его в мгновение ока.

— Так вы тоже следили за мной? — по губам Мелькарта пронеслась усмешка. Он заметно расслабился, почувствовав, что давить на него фрау Морреаф не станет.

— Каюсь. Когда мне рассказали про одного молодого гения, который разрешил загадку жрецов с помощью музыки, я сразу же захотела с ним встретиться.

— Вы знали, что я буду в Лондоне…

— Жизнь — невероятная вещь, правда?

Мелькарта захлестнула тёплая волна удовольствия. Он успел привыкнуть к похвалам, обрушившимся, как шторм, после отъезда из Египта, к предложениям личных встреч, выступлений, посещений каких-то светских раутов, но не был готов к тому, что его деятельностью заинтересуется сама Виктория Морреаф.

Рядом с этой женщиной он куда более отчётливо ощущал вкус своего успеха.

— Я приду на лекцию, — пообещала Виктория. — Но только ради вас.

— Поверьте, я не разочарую.

Мелькарт собирался добавить что-то ещё, но его взгляд внезапно упал на газету, которую она держала. Огромного заголовка вполне хватило, чтобы впасть в смятение.

— Что там пишут? Интервенция в Иран?

— А, ничего утешительного, — Морреаф отыскала для него статью. — Вот, прочтите.

Он переключил внимание на новости.

Журналисты с несвойственным для изложения сухих фактов возбуждением описывали, как группа мусульман осквернила в Париже католические храмы, и в тот же день христиане напали на совершавших намаз мусульман и вырезали ножами на их лбах кресты. Ниже была написана короткая заметка: «США взялись за интервенцию в Иран». Европейские политики не высказывали своего мнения насчёт решения государственного департамента Америки, зато вовсю кричали о зверствах в Париже, проклиная религии как источник зла.

— Хороший отвлекающий манёвр, — сказал Мелькарт, возвращая газету Виктории. — Междоусобные войны кажутся актуальнее мировых. Всё это выглядит как начало чего-то большого и страшного.

— Согласна, сценарий превосходный. Знаете, определить победу в шахматах можно по нескольким ходам в начале, затем игрок пожинает плоды ошибок своего оппонента. Перед масштабной войной людей провоцируют на локальные вспышки насилия, используя национальные и религиозные чувства. Оскорблений никто не терпит. Режиссёр надавил на больное, теперь будет ждать реакции. Восток и Запад разделили на враждующие стороны.

— Бизнесмены извлекут немалую выгоду.

— К сожалению, это так. Войны с мусульманскими странами идут на пользу европейской и американской экономике. Это спустя годы, десятилетия будут говорить о невинноубиенных жителях. Сейчас положение жертв никому не интересно.

Виктория обвела взглядом не оправившуюся после погромов Оксфорд-стрит.

— А могут ли люди воспротивиться игре политиков? Могут ли отказаться от войны, в которую их втягивают? Если бы никто не брал в руки оружие, несмотря на приказы?

— Тогда сотрётся разница между индивидуальностью и биомассой, — женщина усмехнулась, наблюдая за тем, как Мелькарт пытается найти выход из тысячелетней ловушки. — Когда марионетка свергает кукловода, она перестаёт быть собой. Она сама становится кукловодом.

— И действует исключительно в своих интересах, — мрачно добавил он.

— Ну, не всё так плохо. На бедствиях и крови обычно усваивают уроки. Например, после резни между Севером и Югом американцы навсегда оставили идею воевать на своей территории. Такова суть развития человеческой цивилизации. Одно влечёт за собой другое. Кто ориентируется в истории и знает о событиях прошлого, легко составит прогноз на будущее. Общество пожинает плоды, которые сеет.

— И что же мы посеем, когда правительство Ирана будет свергнуто?

— Я сомневаюсь в успехе этой интервенции.

— Вот как? — Мелькарт жадно всматривался в стальные глаза Виктории. — Похоже, вам известно больше, чем остальным.

— Скажем так: я имею кое-какое представление, но прямого отношения к этому не имею.

— Поэтому и предпринимать ничего не собираетесь?

На лице женщины отразилось удивление.

— Я тоже действую в своих интересах.

— Простите, я спросил без умысла. Мне просто любопытно.

— Так же, как и мне. Что вы расскажите на конференции? Ваш материал… на чём он строится?

— Я продвигаю идею безграничных возможностей.

— Насколько безграничных?

— Настолько, что человек неотличим от бога.

— Это близко к теории о сверхчеловеке?

— Да, кое-что я позаимствовал из ницшеанства. Но опирался в основном на «запрещённую» археологию.

— О-о… Готовьтесь к публичной казни.

Мелькарт понимающе рассмеялся.

— Честно говоря, на скандал я как раз и рассчитываю.

— Надеюсь, меня вы не впишите в доказательную базу?

— Уже вписал. Мысленно.

Пару мгновений они смотрели друг на друга, словно в отражение зеркала.

— Холодно, — Мелькарт отстранился первым. — Вовремя покинуть поле боя — целое искусство. Так что я, пожалуй, пойду. Пока окончательно не втянулся и не забыл о делах.

— А их у вас много?

— Больше, чем хотелось бы.

Виктория знала, что подразумевалось под этим побегом. Хитрый Мелькарт не навязывался, чтобы не демонстрировать явный интерес к её личности, избавляясь тем самым от удела доступного, испробованного куска мяса, от которого бы она потом отделалась за ненадобностью. Каким бы сильным ни было желание юноши сблизиться с ней, он посчитал, что первый шаг должна сделать Виктория, определив точку невозврата. И пока она не решила, чего же именно ждёт от их отношений, не имела права его задерживать. Фрау Морреаф оставалось только наблюдать за удаляющейся фигурой и мокнуть под дождём в одиночестве.

* * *

«Она не пришла».

Лёгкий укол разочарования. И пощёчина самолюбию.

Стоя на трибуне, Мелькарт пытался отыскать взглядом Викторию в заполненной монохромными лицами аудитории и не мог поверить, что бессмертная пренебрегла им. Что ж, удар подействовал весьма отрезвляюще. С чего он взял, что фрау Морреаф прибежит по первому зову? «Неприятно, но незначительно», — подумал Мелькарт, не желая терять самообладания. На нём было сосредоточено внимание десятков людей, все ждали его слова, зная, что этот мальчик не подведёт, ведь он особенный — яркая, уверенная в себе личность.

На огромном экране мелькали картины и фотографии, иллюстрирующие трактат. казалось, чёрные глаза Мелькарта смотрят на каждого слушателя в отдельности.

— Происхождение человека волнует нас ровно столько, сколько мы существуем на планете. С веками представления о мире менялись, менялись и мнения о том, откуда взялся наш вид. Теорий множество, и среди них нет ни одной, которую мы бы опровергли. Скажем, теория о божественном происхождении: помнится, Фома Аквинский привёл пять доказательств существования Бога. Атеисты в свою очередь приводят доказательства его небытия. То же можно сказать и про учение Чарльза Дарвина: бессмысленно отрицать теорию эволюции, ведь образование видов, их популяции, естественный отбор подтверждены фактами, тогда как происхождение от обезьяны вызывает недоверие. Мы не смеем осуждать ни Фому Аквинского, ни Дарвина, ни кого бы то ни было в том, что эти люди размышляли над актуальной во все времена проблемой. всё, что мы можем делать — опираться на опыт и совершать новые открытия. Но прежде чем ставить вопрос о происхождении, следует разобраться: а кем вообще является человек? Что это за существо?

От общих фраз, выражающих мнение большинства, Мелькарт незаметно переключился на собственное. Слушатели сами не поняли, когда вдруг начали воспринимать слова мальчика на веру. Во всём, что он говорил, имел место здравый смысл, однако данные, которыми пользовался Мелькарт, брали истоки из «запрещённой» археологии — той, что шла вразрез с официальной научной точкой зрения. Выдвинутые тезисы вели к мысли, что человек лишь отчасти связан с животными по генетической линии, однако же аналогов не имеет. Приводимые в пример археологические находки вкупе с аргументированными выводами превращали дарвиновское мнение о родстве с обезьянами в глупость, а религиозные мифы — в пережиток прошлого. Человек не вписывался в экосистему, не воспринимал негласные для всего животного мира законы, не довольствовался инстинктами на протяжении миллионов лет. Во все известные эпохи, даже самые древние, наличествовало разумное существо, которое претерпевало внешние изменения с учётом окружающей среды, географии. В трактате Мелькарта человек представал едва ли не богом. Использование высокого уровня интеллекта, как и развитие энергетического потенциала, поднимал человека до уникума, творца самого себя. Нетленные тела тибетских лам, не сгнившие за столетия, останки великанов, которым насчитывалось девять миллионов лет, коллекция доисторических камней с изображениями людей и динозавров — странные находки оправдывали существование не животного, но бога, способного на чудеса. Цивилизации циклично сменяли друг друга, технологические достижения заново всплывали как образцы прорыва XIX–XX веков. В вину, по которой происхождение человека остаётся загадкой, Мелькарт ставил естественное вырождение.

Парень чувствовал, его мысль не вполне оформлена, однако ему приятно было видеть завороженные лица слушателей. Талантливый оратор способен убедить толпу в чём угодно, порой слова не требовали разумности — важнее было звучание. Поэтому когда Мелькарт заметил, что посетители вперились в него широко распахнутыми глазами и забыли дышать, он больше не думал о рамках трактата. Он понял, что внушил веру, пусть даже основанную на слепоте.

Пожалуй, когда-то давно за много миль от Лондона, на холмистой возвышенности стоял привлекательный мужчина в светлых одеяниях, а вокруг него собралась толпа обездоленных. Этот мужчина сочувствовал чужим бедам и на злобу отвечал искренней улыбкой, давая то, от чего люди отвыкли. А потом его прибили к кресту, позорно пряча за жестокостью собственный страх. Лишь спустя годы у него стали вымаливать прощение.

Мелькарт смотрел на людей и чувствовал, как сильно их презирает. Юноше не терпелось сказать, что именно таких как они и постигает естественное вырождение — безвольную скотину, сторонящуюся своего же мнения. Животное — тот, кто верит в себя как в животное, а бог — тот, кто верит в себя как в бога. В этом Мелькарт видел отличие плотника Иисуса от миллиона других плотников, в этом находил разницу между гением и толпой.

Двадцатилетний парень продолжал выискивать взглядом женщину, которая вопреки обещанию не пришла на его проповедь. Он страстно желал заглянуть в её ледяные глаза и выложить всё, что рьяно раздирало душу, но Виктория Морреаф не сочла нужным явиться к очередному пророку, решившему доказать, какой он особенный. Она и без его крика знала о природной уникальности человека, и весь этот трактат, написанный с величайшим воодушевлением, превращался в груду макулатуры пред своим же создателем.

После окончания конференции к Мелькарту подошёл низенький полный мужчина с удивительно живыми, яркими глазами. Волнистые каштановые волосы ореолом окружали лицо, запоминающееся выпуклыми сальными щеками и ямкой под губами. серый пиджак сдерживал круглый живот. Мелькарт впервые увидел профессора Аллегретти.

— Прекрасная речь, — в голосе итальянца не проскакивало ни толики лести. — Вы далеко пойдёте, Тессера.

Из кипы поклонников только он вызывал интерес. Профессор Болонского университета изъявил желание посетить Англию исключительно ради работы Мелькарта. Пару дней они вели активную переписку в чате. Азраил Аллегретти производил впечатление толкового учёного, который старался объективно подходить к вещам. Отчего-то идеи о человеке-боге понравились ему особенно. Он даже порекомендовал несколько научных трудов.

— Ваши советы подоспели как нельзя вовремя, — вежливо ответил Мелькарт, припоминая их недавнюю переписку.

— О, я всегда рад помочь молодым, — итальянец небрежно пожал плечами. — Ваши мысли по поводу уникальности человеческого существа пришлись мне по вкусу. Я не привык лить воду, поэтому говорю сразу: давайте отужинаем вместе. Поверьте, нам найдётся что обсудить.

— Синьор Аллегретти…

— Азраил, пожалуйста.

Мелькарт поразился его прямоте и даже не нашёл, что добавить. С одной стороны, предложение прозвучало неожиданно, но действительно, так ли необходимо было лить воду?

— Хорошо, — кивнул он.

— Я напишу вам, — Азраил моментально закончил разговор и исчез из аудитории, ни с кем не обмолвившись. Собравшиеся здесь учёные мало интересовали итальянца. Однако раздумывать над его странным поведением Мелькарту было некогда. В следующие полчаса пришлось выслушивать излияния: кто-то горячо отстаивал Дарвина и провоцировал окружающих на спор, а непонятно откуда взявшийся священник англиканской церкви не преминул указать на отсутствие богобоязненности. Мелькарт как раз ожидал скандала: столкновение мировоззрений всегда сулило долгие, изнуряющие баталии.

Воспользовавшись случаем, он сбежал из университета. Желанное облегчение накрыло на холодной, влажной после дождя улице.

Не успел он пройти и пару кварталов, как возле тротуара его настиг автомобиль. Заднее окно приоткрылось, и Мелькарт увидел Викторию.

— Не составите компанию? — спросила она хриплым, срывающимся голосом.

— И чем же я заслужил такую честь? — Мелькарт сам не знал, почему вдруг ощетинился. Наверное, из-за уязвлённого самолюбия.

— Вы что, обиделись на меня? — Виктория засмеялась. — Вот уж не предполагала, что вы настолько чувствительны!

— Вы неправильно меня поняли…

Фрау Морреаф смотрела на него, как на прелюбопытный экземпляр.

— Садитесь в машину, — произнесла она и отодвинулась. Уговаривать его Виктория не собиралась, следующий шаг принадлежал Мелькарту, и он его преодолел, когда, стиснув челюсти, забрался в салон.

— Куда теперь? — задал вопрос шофёр, предварительно окинув мальчика оценивающим взглядом, подмечающим малейшие детали.

— В аэропорт, — ответила Виктория.

— Вы улетаете? — Мелькарт, игнорируя внимание шофёра, уставился на точёный профиль женщины, которая положила голову на спинку дивана и прикрыла глаза. Только теперь он заметил, что она устала: грудь вздымалась, будто после продолжительного бега, язык то и дело скользил по пересохшим губам.

— Мы улетаем, — выдохнула она.

— Улетаем? куда?

— В Индию.

— У меня с собой нет паспорта.

— Он у нас, — шофёр вытащил из нагрудного кармана книжицу, в которой Мелькарт безошибочно угадал собственный загранпаспорт, и помахал ею. — Составишь компанию фрау.

Мелькарт хотел потребовать объяснений, но не успел. Виктория заговорила первой:

— Не волнуйтесь, ваши вещи в безопасности. Считайте эту поездку… курортом.

— Можно было и заранее предупредить.

— Да кто же знал, что…, — выпалил шофёр, но вовремя остановился, не решаясь откровенничать перед незнакомцем.

— Клод, — фрау как-то вымученно улыбнулась. — Не беспокойся, это не такая уж тайна.

— Что произошло? — спросил Мелькарт.

— Меня пытались убить, — рука Виктории поползла во внутренний карман пальто и выудила пачку сигарет.

— Лучше уберите, — предостерёг шофёр.

— Хочу курить.

— Мне придётся принять меры, если не уберёте.

— Да ну?

— Не вынуждайте меня.

Мелькарт даже приблизительно не мог представить, что бы предпринял этот мужчина. В карих глазах шофёра сквозило серьёзное намерение заставить свою хозяйку не курить. Виктория недовольно нахмурилась, но испытывать терпение Клода не стала. Пачка вернулась на законное место — в карман.

— Кто? — Мелькарт не хотел терять нить разговора.

— Такой же, как я… Не важно. Поедете со мной в Индию?

— Это ведь не просто увеселительная поездка?

— Какой умный мальчик, — фыркнул шофёр.

— Не просто. это ваш шанс узнать меня. Стать частью моего мира. Дважды предлагать не буду.

Она накрыла лоб тыльной стороной ладони.

Покушение было неожиданным. Если бы не выработанные рефлексы, голова слетела бы с плеч. Прямо на улице, среди бела дня прогремели выстрелы, и несколько пуль попали в тело. Затем убийцы норовили отрезать ей голову — они знали, как расправляться с бессмертным. Виктория слышала лязг металла и видела блеск наточенного лезвия. Она не скрывала свою ярость, когда отнятым кинжалом рубила наёмников. Подоспевший Клод помог забраться в машину, вытащил из ран пули, после чего исполнил странное распоряжение — проник на квартиру какого-то Мелькарта Тессера и собрал вещи первой необходимости в рюкзак, пригодный для длительной пешей дороги. Клод недоумевал, почему Виктория считала, что этот Тессера отправится с ней в Индию на неизвестный срок, но когда увидел его — темноволосого парня, худощавого, жилистого, весьма привлекательного, с чёрными глазами, в бездне которых плескалась мгла неизведанных чувств, — понял причину. То, как Мелькарт смотрел на Викторию, вызвало у Клода неприязнь: будь он девкой, испугался бы, — но фрау спокойно относилась к жадному взгляду мальчишки. Жадному до умственного слияния, до духовного воссоединения. Про таких, как Тессера, говорят «чёртов маньяк», да он скорее всего и был маньяком, подумал Клод, ведь он нисколько не удивился приглашению ни с того ни с сего посетить Индию, как будто ожидал, что фрау Морреаф про него вспомнит. Он словно был готов к подобному повороту событий. Клод повидал массу людей, но этот мальчик значительно отличался. было в нём что-то, но что именно, Клод пока сказать не мог.

Агента больше волновало состояние хозяйки. Виктория выглядела бледнее обычного: возможно, пули были отравлены, и организм боролся с заражением крови. Дыхание участилось, стало тяжелее. Глаза она так и не открыла.

— Дай ей попить, — Клод, не отрываясь от дороги, бросил Мелькарту бутылку воды. Тот отвернул крышку, наклонился к женщине и прислонил отверстие к её губам. Виктория сделала несколько нетерпеливых глотков.

— Ей хуже, — Мелькарт снял прилипшие к скулам волосы и коснулся похолодевших рук. — Она ведь должна поправиться?

— Ты знаешь, кто такая фрау Морреаф? — резко спросил Клод.

— Я знаю, что она живёт семьсот тридцать пять лет.

— О, ты в курсе. Не ожидал, что вы так хорошо знакомы.

— А кто ты? — Мелькарт послал Клоду неприязненный взгляд.

— Тот, кто душу вырвет ради этой женщины. Увижу за тобой грешок — на куски порву. Со мной лучше не играть.

— Как тебя зовут?

— Клод Каро.

— Личный телохранитель фрау?

— А кто ты? Студент?

— А что, похож?

— Похож.

— И часто фрау проводит время со студентами?

— Ты не огрызайся. Молоко на губах не обсохло. Один неверный шаг — и пеняй на себя!

— Сигарету…, — прошептала Виктория на выдохе.

— Нельзя, — отрезал Клод.

— Курить хочу.

— Сказал же: нельзя!

— Её ломает, — Мелькарт сжал ладони женщины в своих, стараясь согреть.

— Вижу. Мы почти приехали.

Впереди показался аэропорт Хитроу.

— Наконец-то, — Виктория приоткрыла глаза. — Этот апокалиптический город вытрепал мне все нервы.

— Вы сами начали рыть могилу, вернувшись сюда, — из отражения зеркальца на фрау устремился недовольный взгляд. — Очевидно же, он оккупировал Англию. Здесь полно его людей.

— Я не крыса, чтобы в норе отсиживаться! — в голосе Виктории послышались скрипучие нотки.

— Сперва выздороветь надо.

— Он ждёт, что я буду прятаться? Как он? Трус! Даже на глаза боится попасться! Предпочитает бандитов своих подсылать. Что он ещё предпримет? Проберётся в мой дом под покровом ночи, как вор?

— За ним благородство никогда не водилось. Вы имеете дело с обманщиком и ублюдком, а ждёте, что он один на один сражаться выйдет.

— Я не знаю, чего от него ждать. Люди имеют скверное свойство меняться. А за триста лет и вовсе можно исковеркаться до неузнаваемости. По нему все светские львицы с ума сходили, готовы были и в огонь, и в воду идти. Графини, как последние сельские шлюхи, юбки задирали. А теперь что? Он также трахает жён лордов? Или у него уже другие вкусы? Я всё о нём знала, всё! А потом триста лет забвения… И ничего. Ни лица, ни характера, ни привычек. Чистый лист.

— Успокойтесь. Переживать будете, когда придёт время переживать. Сейчас вам главное здоровье поправить, — говорил Клод тоном, не терпящим пререканий.

Они припарковались у входа в аэропорт: позже Морган должен был забрать машину. Виктория выбралась из салона и глубоко вдохнула свежий осенний воздух. Клод вручил Мелькарту его рюкзак с паспортом, дал женщине опереться на своё плечо, и, поддерживая за талию, повёл внутрь здания.

Самолёт готовился отвезти их в Дели.

Глава 14. Легенды Индии

— Впервые увиделись в октябре. В Риме. Вчера встретились во второй раз.

— Со второй встречи уже в Индию, — Клод отвёл взгляд от сидевшего напротив парня. — Неужели…?

— Это не похоже на Викторию? — предположил Мелькарт, пытаясь уловить суть размышлений телохранителя.

— Не в этом дело, — покачал он головой, но продолжать не стал.

Самолёт летел в тысячах метрах над землёй. За иллюминатором не было ничего, кроме бесконечной пустой синевы.

Виктория вернулась из туалета — её снова рвало. Под глазами залегли тени, с бледного, как мел, лица не сходило выражение глубокой усталости. Женщина чувствовала себя совершенно разбитой, и это состояние с каждой минутой только усиливалось.

— Как вы? — не успела она сесть в кресло, как Клод поспешно укутал её пледом.

— Отрава так и не вышла. Кровь распространяет яд по всему телу.

— Прежде подобное случалось?

— Да, но я легче это переносила. Обычно регенерация проходит быстрее. Похоже, это очень сильный яд.

— Вы уверены, что гуру ещё жив?

— Я… На самом деле, я очень надеюсь, что он жив. В любом случае, реальную помощь я могу получить лишь там.

Виктория действительно не была уверена, что застанет индийского целителя живым, в той деревушке, где видела его в последний раз. Она ненавидела свою беспомощность. Организм почти никогда не подводил, но, очевидно, не всё бывает вечным: ни мир, в котором люди жили, как в огромном муравейнике, ни их законы. Виктория ехала в дебри Индии за спасением — в место, где кое-как ещё сохранился оплот древних традиций, многотысячелетней мудрости, знаний и умений. И боялась, что обнаружит его осколки. Вместо прежнего гуру увидит людей, продающих жалкое подобие древних ценностей за доллары. Для гуру, которого помнила фрау, не существовали деньги: он жил более свободно, чем другие, и искренне не понимал, как можно находить удовольствие в созерцании зелёных купюр. В благодарность за спасение люди оставляли ему деньги, полагая, что тем самым сумеют оплатить долг, но он использовал их для разжигания костра.

«О, вот как горит предмет их удовольствий!» — говорил гуру Виктории, помешивая тростинкой шелестевшие угли. — «Слышишь, какой звук издают? Это они кричат. Бедняги. Не виноваты же, что они худшее изобретение человечества. И всё равно их нужно сжечь. Пускай послужат полезному делу. Хоть темноту отгонят».

Таких, как этот гуру, считали блаженными, но Виктория точно знала: он смотрит на вещи куда яснее.

Общение давалось ей с трудом, язык едва ворочался, поэтому фрау, завернувшись в плед, как в кокон, закрыла глаза и на время выпала из реальности. Стёрлись шум ходьбы улыбчивой стюардессы, неровное дыхание Клода и возня Мелькарта, проверявшего содержимое рюкзака.

Через несколько часов самолёт выпустил шасси и приземлился в аэропорту Дели. Клод, преодолевая жалость, растолкал спящую женщину и сообщил о прибытии.

Первое, что ощутила троица, покинув самолёт — вездесущий запах сандала, столь яркий и пронизывающий, что в груди становилось тесно. Весь организм запротестовал против новой, непривычной атмосферы. Лёгкие отяжелели.

— Рейс на Патну через полчаса, — сообщил Клод, усаживая Викторию за столик. — Как состояние?

— Сейчас в обморок упаду, — донеслось на выдохе.

— Держитесь. Может, принести чего-нибудь?

— Сигарету бы…

— Лучше виски, — Клод хотел было отправить за бутылкой Мелькарта, но Виктория решительно качнула головой, мол, сам сходи. Ему ничего не оставалось, кроме как подчиниться её воле.

— Весёлый денёк? — спросила она.

— Гуру живёт в Патне? — вместо ответа Мелькарт задал более насущный для него вопрос.

— В нескольких километрах от Патны, поблизости от старой деревушки.

— И вы не знаете, найдёте ли его там?

— Не знаю.

— Других вариантов нет?

— Считаете риск неоправданным?

— На кону стоит ваша жизнь.

— И что?

— И что? Разве этого мало?

— Человеку всего мало, — Виктория поморщилась. — Какая разница, умру я или нет? Никто с этого ничего не получит.

— Неправда, — Мелькарт кивнул в сторону скрывшегося в «Duty-free» Клода. — Вы ему нужны. Иначе почему он так беспокоится?

— Пёс всегда беспокоится, когда его хозяин в беде. Это порядок вещей.

— Значит, он для вас просто пёс?

— Он по жизни пёс. Раньше был псом властей и травил добычу по приказу людей, которых никогда не видел, а потом стал моим. Профессионально убивать — это всё, что Клод умеет. Его таким воспитали.

— Почему он с вами?

— Со мной ему… веселее…

— А кто для вас я? — Мелькарт, наконец, подошёл к главному. — Потенциальный пёс?

— Надо больно! — фыркнула женщина.

— Зачем вы взяли меня с собой?

— Как будто не догадываетесь.

— Догадываюсь, — в глазах мальчика зажёгся огонь. — Но я хочу, чтобы вы сказали это вслух. Здесь и сейчас!

— Иначе что? — в голосе Виктории зазвенела сталь.

Мелькарт не ответил на вызов.

— Не нарывайтесь, — полный раздражения взгляд фрау Морреаф вперился в бездонные чёрные глаза. — И никогда не смейте повышать на меня голос. Считайте великой честью, что я позволила вам сопровождать меня. Учтите: покажете клыки — вырву челюсть.

С мальчика моментально сползла маска уверенности, и за нею обнаружилась ещё одна, полная смирения и глубокого раскаяния.

— Прошу прощения за бестактность. Этого больше не повторится, — произнёс он.

Наблюдая за быстрой переменой, Виктория не сумела сдержаться: изо рта вырвался хриплый отрывистый смех, который из-за настигшего недомогания больше походил на собачий лай.

— Прекратите! — попросила она, кашляя и хохоча одновременно. — Не знала, что вы такой хамелеонистый! Да вы опасный человек, Мелькарт! Людям следует остерегаться вас.

Клод вернулся с бутылкой виски и пластиковыми стаканчиками.

— Я что-то пропустил?

— Мы… просто расставляли приоритеты, — сообщил Мелькарт с улыбкой.

— Ну, ладно, предлагаю выпить, — Клод откупорил бутылку и каждому плеснул золотистую жидкость. — За удачное приземление, а?

* * *

Виски взбодрило Викторию и позволило продержаться ещё какое-то время, затем пошёл обратный процесс. Состояние резко ухудшилось. Глаза она почти не открывала, дышала через рот, часто и тяжело, тело трясло в судорогах.

Клод заплатил местному индусу, чтобы тот на своей машине доставил их из Lok Nayak Jayaprakash[19] в деревню на север. В душном салоне сознание Виктории отключилось.

Клод и сам вымотался. Поздней осенью в Патне не было так жарко, как в другие сезоны, тем не менее, западному человеку атмосфера действовала на нервы. Сидевший за рулём индус напевал под нос нечто заунывное и неразборчивое. Во влажном воздухе витали запахи сладкого и острого. Вдали от города, асфальта и трущоб появилась желанная свежесть, исходившая от многочисленных деревьев, земли и притоков Ганга.

Мелькарт с искренним юношеским любопытством поглядывал то в одно окно, то в другое, стараясь не упустить из виду ни одной постройки. Он впервые оказался в Индии. Эта страна была знакома из страниц книг, журналов и просмотров телевизионных передач; она представлялась совершенно иным миром, втиснутым между высочайших гор планеты и океаном. экзотической, непонятной и оттого желанной. Чтобы узнать Индию, нужно подышать её воздухом, походить по её земле, вкусить её пищу и пообщаться с жителями. Мелькарт не был готов к поездке, но всё равно не жалел, что согласился сесть в автомобиль фрау Морреаф. Вряд ли в ближайшие несколько месяцев, если не лет, ему пришло бы в голову бросить все дела и рвануть в Дели.

Клод попросил индуса остановиться посреди разветвлённой дороги. Машина припарковалась невдалеке от въезда в деревню. Агент вытащил Викторию из салона и быстрым шагом понёс в сторону сужавшейся тропы. Мелькарт, не задавая никаких вопросов, взгромоздил и свою, и чужую поклажу на плечи.

То тут, то там звучали крики птиц. Шумели ветви деревьев и кустарников. Протоптанная дорога уводила на холм.

Голова Виктории безвольно запрокинулась. Ветер разметал волосы.

С их первой встречи она запомнилась Мелькарту другой. Сильной, гордой. Сверкающей. Такой, какая, по его мнению, и должна быть бессмертная. Идеальной женщиной. И ни на секунду не допускал мысли, что ею может овладеть беспомощность. Виктория предусмотрела и такую возможность, иначе бы не приблизила к себе Клода Каро, профессионального убийцу, который стал её глазами, руками, верным орудием. Договор с Клодом компенсировал наличие слабости. Мелькарт не знал, что заставило опытного бойца преклонить колени. вероятно, эта причина не отличалась от той, почему он сам потянулся к фрау. Мелькарт зарёкся выяснить эту причину. Следуя за Клодом и разглядывая мощную спину, широкие плечи, упругие жилистые ноги, скрытые за лёгкой тканью одежды, он чувствовал, что не успокоится, пока не разгадает, почему уверенные, сильные люди жаждут союза с другими, почему не находят гармонии в одиночестве, столь понятном с виду, почему превращаются в псов вместо того, чтобы стать хозяевами.

Путь на вершину холма похож был на лестницу. Ступень за ступенью — земля, песок, камни… Казалось, они пешком преодолели несколько километров, прежде чем получить шанс осмотреть джунгли с возвышенности.

Гуру жил на отшибе, в небольшом доме у ручья, без каких-либо притязаний на комфорт. Дом словно был вшит в окружающие его деревья.

Дверь распахнулась, и в проёме показался старик. Мелькарт прищурился, пытаясь разглядеть его лучше. Гуру был худым и высоким. Белая курта контрастировала с тёмной кожей. Испещрённое глубокими морщинами лицо пряталось под сенью длинных седых волос. Увидев гостей, он удивился, не сразу догадавшись, кто именно забрёл в такую глушь, на север страны, к подножию Гималаев. Клод вышел вперёд и молча показал ему женщину. Покоившаяся на крепких руках Виктория так и не очнулась. Казалось, она вообще не подавала признаков жизни.

Гуру провёл ладонью по её мокрому лбу. Пальцы старика венчали длинные острые ногти, и в другой ситуации Клод вряд ли позволил бы этому страшилищу коснуться госпожи, но в такой момент протестовать права не имел.

— Несы ийё в дхом, — проскрежетал на ломаном английском гуру.

Шевелящиеся губы обнажили нестройный ряд поломанных жёлтых зубов. Изо рта пополз запах чего-то разлагающегося и отвратительного. Нервно сглотнув, Клод воспользовался приглашением и внёс неподвижную женщину в комнату.

— Нйет! — выкрикнул гуру, заметив, что Мелькарт направился вслед за ним. — Ракшас останйется снаружи!

Клод на пороге мотнул головой, мол, не до тебя сейчас, подожди, и, оказавшись в стенах дома, положил Викторию на продолговатый деревянный стол.

Гуру болтал что-то на своём языке, вынимая из полок и ящиков всякие вещи, на вид — обычные бытовые предметы. У мужчины сложилось впечатление, что индус ругал иноземцев на чём свет стоит, применяя красочные эпитеты и метафоры. Он хотел было склониться к фрау, но гуру внезапно стал толкать Клода на улицу.

— Жды там, нйе мйешай! — вымолвил старик по-английски, и агенту пришлось повиноваться.

Скинув поклажу, Мелькарт устроился на земле. Живописный пейзаж дарил приятное чувство успокоения. Клод присоединился, со вздохом рухнув рядом.

— Прогнал тебя? — спросил Мелькарт.

— Ага, — мужчина, морщась, принялся растирать уставшие ноги. — У нас осталось виски?

* * *

Под монотонное чтение мантр вены на бледной коже Виктории вздулись и почернели, обрисовывая на теле тонкий узор. Сухие губы раскрылись в порыве вдохнуть больше воздуха. Из груди доносились протяжные хриплые стоны.

Гуру водил ложкой по блюдцу с водой и всё читал, читал, читал, глядя куда-то в пространство. На женщину страшно было смотреть. В широко распахнутых глазах закатились зрачки, сама она дёргалась в конвульсиях, остервенело царапая поверхность стола.

В комнате пахло благовониями. В лампадах плясало пламя. Двухголовый дэв смеялся. По стенам бегали чёрные тени.

Ритуал по исцелению длился уже полчаса, и эти полчаса напоминали кошмар, которому не было конца и края.

Истошный крик огласил окрестности и стал апогеем происходящего, когда из внутренностей к горлу подкатила чёрная жижа и выплеснулась наружу. Отчаянно сопротивлявшийся организм, наконец, отверг яд. Голос гуру вознёсся, перекрывая вопль боли.

Вода в блюдце потемнела.

Лишь после того, как гуру закончил чтение мантр, сознание Виктории прояснилось, и она, перевернувшись на бок, начала отплёвываться и ладонью стирать с губ остатки отравы. Вены приняли привычный голубоватый оттенок, цвет кожи сровнялся.

— Арджун… Арджун, ты спас меня, — прошептала Виктория, подняв на старого индуса осмысленный взгляд.

— Тебя спас не я, а тот мужчина, что сюда принёс, — ответил гуру. — И твой хинди просто отвратительный.

— Некому учить…

— Кто-то не хочет учиться.

— Не так уж часто выпадает шанс поговорить на хинди.

— Какими ещё отговорками прикроешься? — индус избавился от воды, ставшей грязной по завершению ритуала, и принялся мыть руки. — Нынче у тебя опасный враг.

— Да, как-то нехорошо получилось. Что это за яд вообще?

— Этот яд повергает бессмертных, — гуру откинул длинные волосы, открывая лицо. На Викторию уставились немигающие глаза странного золотистого цвета. — Тебе повезло, что я ещё здесь.

— Да, не спорю.

— Необычная у тебя компания, — индус перевёл взгляд на дверь. — Всё никак не могу понять, зачем ты взяла с собой этого…

— Что ты там бормочешь? — Виктория слезла со стола и попробовала устоять на ногах. Силы пока к ней не вернулись. — Так что за яд?

— Яд повергает бессмертных.

— Это я уже слышала.

— Но на себе его не испытывала.

— Как видишь.

Гуру отвернулся.

— Это что, такая большая тайна? — Виктория развела руками, испытывая лёгкий прилив раздражения. Поведение Арджуна ей не нравилось.

— Это не просто яд, — передёрнул плечами гуру, между тем делая вид, что засовывает блюдце обратно на полку. — Это кровь роланга.

— Роланга? — к сердцу подкатило нехорошее предчувствие. — Ты имеешь в виду…

— Да, имею в виду тех самых ролангов, — на этот раз раздражение пытался скрыть гуру. — Ты же не думала, что твой враг использует что-нибудь простенькое? Чем люди убивают друг друга? Пули, ножи… Нет, в твоём случае это не работает. Ему нужно было оружие против бессмертных, оружие мёртвых, и он его получил.

— Откуда? — Виктория присела на ковёр, поддаваясь слабости. — Откуда у него кровь роланга? Как ему вообще удалось добыть её?

— Вероятно, так же, как удалось поднять роланга. Способов много.

— Я его совсем не знаю. Когда-то он казался лёгкой добычей. Бежал от меня по снегу, как загнанный олень… Не побоялся замёрзнуть в водах реки, прыгнул с обрыва вниз, — на губах Виктории заиграла усмешка. — Через смерть мы освобождаемся, Арджун. Падаем только затем, чтобы взлететь ещё выше. Сгораем в пламени, чтобы воспрять из пепла.

— А сколько раз умирала ты? — спросил гуру. — И сколько раз тебе предстоит умереть?

— Умереть можно один раз и окончательно, а можно умирать каждый день.

— Если каждый день вызывать на бой богов, чего ж тогда роптать на незавидную долю?

— О чём ты, Арджун?

— Я говорю о том ракшасе, которого ты привела сюда, — увенчанный острым ногтем палец уставился на окно. Не понимая, кого подразумевал гуру, Виктория поднялась с пола и выглянула на улицу.

Клод сидел на траве и цедил виски. Кругом лежали их рюкзаки. Прислонившись к стволу дерева, Мелькарт смотрел вдаль на развёрнутую долину. Его привлёк вид леса, распластавшегося у подножия снежных гор, извилистой реки и кристально чистого неба. Виктория не видела выражения лица мальчика, но ей приятно было наблюдать, как ветер играл в его волосах. Ладонью Мелькарт поглаживал кору дерева, будто ласкал, и отчего-то хотелось представить, что он водит этой рукой по её телу. Виктория порывисто вздохнула.

— Он необычный. Пожалуй, самый необычный из всех, кого я встречала.

— Я слышал крик моего дэва, когда этот «необычный» приближался к дому, — в голосе гуру звучало неприкрытое недовольство. — Я не пущу его за порог. Вам придётся уйти.

— Скоро сядет солнце, — Виктория подошла к старику и заглянула в его глаза, блестевшие золотом. — Прошу, позволь нам остаться до рассвета!

— Нет.

— Но куда нам пойти? Я никого не знаю в Патне, а машину сейчас поймать не удастся.

— Нет.

— Арджун, мы не ели несколько часов, и нам негде остановиться!

— Нет.

— Но почему?

— Потому что ты привела ракшаса! — гуру уже шипел. — Тьма его чёрной ауры затмевает огонь моего дэва. Я совершу предательство, если позволю ему переступить порог этого дома. Разве не видишь, как дрожит пламя у великого Агни? Как извергается дым? Не видишь, что после ритуала я слишком устал, чтобы сопротивляться чарам ракшаса? Уводи его!

Виктория потрясённо взглянула на статую двухголового дэва. Страшный индийский бог, опоясанный дымом, скалился; лампада коптила. В потёмках тесной комнаты всё выглядело иллюзорно, будто из потустороннего мира.

— Почему ты зовёшь его ракшасом? — понизив голос, спросила Виктория. — Он человек, как и все мы.

— И человек может родиться ракшасом, — гуру повернулся к своему дэву, словно ожидая поддержки. — Он приходит на Землю нам на погибель. В карме его все грехи прописаны. Людоед. Но ест он не мясо, не плоть людей, а пожирает наши силы, наши души. Демоны помогают ему; он им как брат. К человечеству ракшас питает лишь ненависть. Презирает нас. Убивает и велит убивать другим. Ты должна помнить легенду о Раване, что правил миллион лет назад. Демонический повелитель — ракшас, жаждущий владеть миром. Единственный, кто победил его в схватке, был Рама, седьмой аватар верховного бога.

— Рама сражался с Раваной, потому что тот украл его жену, — фыркнула Виктория. — не любовь к человечеству толкнула его на подвиги.

— Ну а этот ваш бог… Иисус? Он принял на себя все грехи.

— Его распяли, потому что он поставил под удар власть первосвященников и кесарей.

— Ты не веришь ни в людей, ни в богов, — задумчиво протянул гуру. — Во что же ты веришь?

— После семисот с лишним лет веры не остаётся.

— Поэтому силы тебе отказывают. Тот, в ком живёт вера, преодолевает трудности вполовину легче, чем тот, у кого в груди пустота.

— И во что же мне верить?

— Да хотя бы в завтрашний день. Ради чего таскаешь с собой ракшаса? Ради риска, ради забавы? А может, это ты таскаешься за ним? — столкнувшись с её недовольным взглядом, гуру язвительно усмехнулся. — Не отрицай, я заметил, как ты на него смотришь. Хочешь в него поверить? Глупо. Все ракшасы оборотни: у них много лиц, и с каждым ведут себя по-разному, и для каждого принимают ту форму, которую от них ждут.

— Прям чудовище какое-то, — улыбнулась Виктория. — Мелькарту двадцать лет, а ты из него Антихриста делаешь.

— И чем же тебя привлёк двадцатилетний мальчишка? Что он совершил такого, что ты на него повелась?

— Он сам меня нашёл. Я нужна ему.

— Это и есть причина, почему ты взяла его? Приятно быть нужной кому-то?

— Да, приятно! — женщина подошла к старику чуть ли не вплотную. — Это ты живёшь в одиночестве. Спрятался от людей и судишь их. А попробуй окунись в их мир, хуже ракшаса будешь. Скажи, Арджун, ты любишь кого-нибудь, кроме своего бога? Или сердце отшельника закрыто для простых смертных?

— Было бы закрыто, стал бы тебя спасать? Или думаешь, ритуал провести как в игру сыграть? — индус рассмеялся прямо в лицо Виктории. — Тебе не нравится слышать правду. Как и другие, бежишь от неё, да ещё огрызаешься. И это вместо благодарности за спасение.

— Спасение? Одной рукой ты помогаешь, а другой губишь. Затемно отправляешь нас в лес ночевать, к ядовитым змеям и насекомым.

— За них боишься? Нет, не за них… За ракшаса своего. Тот, который тащил тебя, силён. А ракшас загнётся!

— Да, боюсь за него. Доволен? Боюсь. Это не похоже на меня? Боюсь, что Бальзамо придёт за Мелькартом раньше, чем успею его научить сражаться, раньше, чем поставлю на ноги! Неизвестно ещё, кто кому больше нужен: я ему или он мне. Да, не хочу быть одна, Арджун! Этот мальчик, которого ты назвал ракшасом, кое-кого мне напомнил… Знаешь, он напомнил меня в юности… когда я была по-настоящему жива! Да, мне недолго осталось. Предел близок. Все привыкли видеть меня в добром здравии, в роскоши, все привыкли к образу всемогущей Виктории Морреаф, но наступит день, когда придётся лечь в гроб, и кто после меня останется? Развалится «Walpurgis adherents», разбегутся люди, которые верили в непобедимую фрау. У бессмертных нет возможности иметь кровных детей, поэтому мы ищем наследников, ищем тех, кто похож на нас прежних.

— Э, а строишь из себя пустышку, госпожу недотрогу, а вон какие страсти кипят, вон какая любовь извергается, прямо как яд, которым ты тут плевалась! Да, от смерти не убежишь, конечно, даже на другой конец Вселенной: это неизбежность, только вот почему-то неизбежности боятся. Хотят всем владеть, и смертью в том числе, а разве можно? Вот пожила ты семь веков, а тот же Рама одиннадцать тысяч лет жил, а всё равно ушёл. Всем отведён свой срок, кому двадцать, кому сто, кому семьсот лет, а кому не больше пары дней. Таково колесо сансары: рождаешься — умираешь, рождаешься — умираешь, и так до поры до времени. Говоришь, не отдашь этого мальчика врагу, да разве он будет твоего разрешения спрашивать? Поступит, как нужным посчитает. От тебя вовсе не это зависит. Говоришь, веры не остаётся, да разве ты не живёшь согласно своей вере? И разве не защитишь ненаглядного ракшаса потому, что веришь в него, веришь в то чувство, которое заставляет тебя защищать? Э, не путай себя и других не путай!

— Да ты сам запутался, Арджун. Посмотри на меня. Я похожа на влюблённого человека?

— Вот именно, ты человек, а люди имеют странную привычку привязываться. Неважно, к кому или к чему: никак не отрекутся от того, чего возжелали. И в тебе течёт желание. Смотрю в твои глаза и вижу, какая ненастная погода бушует: ураганы, гром, молнии! Аж страшно. Слишком сильные чувства в тебе, никакой умеренности. либо во льду замерзаешь, либо в пламени горишь, нет чтобы равновесие сохранять!

— Не знаю, зачем ты всё это мне рассказываешь, Арджун…

— А не расскажу, ни от кого больше не услышишь. Слово несёт силу, а сила в знании. Другой вопрос, как это знание применить.

— Мне бы помогло сейчас знание того, где ночь провести.

— Насчёт этого не переживай. Чуть севернее есть деревня. Найди женщину по имени Нилам. скажи, что пришли от Арджуна. Она о вас позаботится.

— Вот так просто? — Виктория покачала головой. — И давно ты был в деревне? Почему уверен, что твоя Нилам ещё там живёт?

— На всё есть свои причины, — пожал плечами гуру. — Солнце скоро сядет. Тебе и твоим спутникам лучше поспешить.

— И далеко до деревни?

— На закате будете уже на месте. Идите вверх по тропе, не собьётесь.

Виктория развернулась к выходу, но у порога остановилась. Пальцы не дотянулись до дверной ручки.

— А кто придёт на твоё место, Арджун? — обеспокоенно спросила она.

— Найдутся, — шутливо отмахнулся гуру.

Небрежность в отношении к наследию коробила, но фрау Морреаф слишком мало была сближена с индийским целителем, чтобы корить его. Несмотря на различия в трактовке вещей обладатели знаний старались держаться друг друга и не обрывали связующую их нить. Отшельнический образ жизни ставил гуру за грань общества и государства. Виктория называла подобное существование лицемерием, полагая, что за какие бы стены ни спрятался человек, он в любом случае останется самим собой. Жить в социуме, участвовать в появлении и разрешении общих проблем всегда казалось ей правильнее. Некоторые события закаляют, а некоторые, наоборот, размягчают: чем дольше, больше, активнее, тем сильнее чувства, сильнее жажда. Гуру верно подметил, у неё в душе — гром и молнии, но умеренности она позволить себе не хотела. Возможно, потому что сжигавшая всё вокруг страсть приносила болезненное удовольствие. Иногда нужно загнать себя в угол, в положение обманутого и оскорблённого. Не из ненависти к собственному отражению — скорее, причина этого опять была скука. Живой Виктория сознавала себя под воздействием терпких, как старое вино, ощущений. Пусть они истязали, томили, приносили эйфорию, даже порождали страх…

Ещё никогда смерть не витала так близко.

— Не думаю, что нам доведётся снова встретиться, — Виктория сомкнула пальцы на дверной ручке. — Прощай, Арджун. И прости, если обидела.

— Прощаю, — раздался короткий ответ, после которого женщина вынырнула в горную прохладу.

Заметив появление хозяйки, Клод моментально вскочил и отряхнул от травы джинсы.

— А я уж боялся, вы меня бросите, — пробормотал он.

С улыбкой на лице Виктория присоединилась к компании.

— Не дождёшься.

— С выздоровлением! — поздравил Мелькарт.

— Спасибо. Что ж, наше путешествие ещё не окончено.

— Почему? — не понял Клод. — Разве мы не остаёмся у вашего гуру?

— Он не пустил нас на ночь.

— Ну ничего себе! А я думал, эти ребята-индуисты практикуют сострадание к ближним.

— Не сегодня. На севере есть деревня. Надеюсь, нам не откажут в ночлеге.

Глава 15. Кровавая свадьба

— Не расскажете, что сделал гуру? Всего за час вы стали выглядеть намного лучше. Это какая-то особая магия? — спросил Мелькарт, когда троица направлялась в указанном направлении по извилистой тропе.

— Вы так орали, что я уже хотел в дом врываться, — добавил Клод.

— Я себя не контролировала, — Виктория послала извиняющую улыбку. — На самом деле, я не умею исцелять, для этого нужно находиться на определённом духовном уровне, а мне до него далековато. Гуру читал мантры. Технически, священные слова произносят в одном ритме, звучание помогает энергии одного воздействовать на ауру другого. Аура больного меняется, а за ней — и физическое состояние.

— То есть, яд рассосался? — решил уточнить Клод.

— Нет, он покинул тело.

— А что это был за яд? — Мелькарт ухватился за главную нить проблемы. — Разве за семь веков ваш организм не приобрёл устойчивости к подобным вещам?

— Вы задали правильный вопрос, — одобрительно кивнула Виктория. — Это действительно необычный яд. И мне понадобилось необычное средство, чтобы от него избавиться. Жаль, что Арджун состарился. Ему осталось всего ничего, а настоящих целителей сейчас найти трудновато. Вы заметили у него разлагающийся запах изо рта? Верный признак приближения смерти. Об учениках он не сказал. странно… Что касается яда, пули были отравлены кровью роланга.

— Роланга… Роланга — мертвеца?

— А вы хорошо разбираетесь в мифологии, Мелькарт.

— Это часть моей работы.

— И много вы знаете о ролангах?

— Не очень. Ролангов может поднять жрец, владеющий книгой «Бардо Тхедол» — древним источником оккультных наук Тибета. Роланги — живые мертвецы, чаще умершие, в тела которых вселяются злые духи. Одержимый демоном мёртвый обладает поистине нечеловеческими способностями, быстро передвигается и убивает людей. Другие роланги, не одержимые духами, подчиняются воле того, кто поднял их из могил.

— Страх перед смертью заставляет буддистов ломать умершим позвоночник, укладывать в позу эмбриона и зашивать веки, — продолжила Виктория. — Затем их предают огню или другим стихиям. Последующие семь недель ламы поют молитвенные песни, пытаясь отогнать душу, которая ещё не переродилась.

— Но ведь не только при помощи этой… как её там… книги…, — Клод запамятовал название.

— «Бардо Тхедол», — подсказал Мелькарт.

— Да, «Бардо Тхедол»… Не только с её помощью можно поднять мертвецов?

— Конечно, нет, — ответила Виктория. — Некромантией занимаются и колдуны вуду. Посвящённые, конечно. Не те фокусники с рынка.

— А я всегда считал это сказкой, — посетовал Клод. — До встречи с вами. Теперь я живу в сказке.

— Как же на вас воздействует застывшая кровь? — Мелькарт вернулся к теме о ядах.

— Живые мертвецы воплощают саму смерть. Если отрежете голову, руки или ноги, не убьёте роланга, ведь он уже мёртв. Не дай бог в вашу кровь попадёт частица мёртвого. Я сумела продержаться несколько часов, но другой бы слёг значительно быстрее.

— Как же тогда его остановить?

— У всех есть слабые места.

Солнце неуклонно стремилось к горизонту, закат разукрасил небо. Летала мошкара. Было немного прохладно. В низине шумел лиственный лес, холмы обдувал ветер, на горных вершинах лежал белый снег. Контраст ощущался особенно ярко, когда перед глазами вставало всё сразу: и долина с её густой растительностью, и величественные Гималаи с их холодными оттенками.

Арджун не обманул: путники успели добраться до деревни с первыми сумерками. Тропа уводила в низину, где разворачивалась жизнь простых людей. Уставшей и изумлённой троице открылось целое поселение, с множеством домов и тщательно оберегаемым хозяйством. Это был совершенно обособленный мир со своими правилами и традициями. Иностранцы вторглись в чужие владения и нарушили привычный ход вещей.

— Почему они все жёлтые? — недоумённо спросил Клод, оглядывая бредущую вглубь деревни толпу. Одежда, волосы, кожа индусов были измазаны краской.

— Нам повезло, — улыбнулась Виктория. — Мы увидим свадьбу!

— Индийскую свадьбу? Не верю своему счастью, — мрачно сыронизировал агент.

— А нас пустят? — выразил сомнение Мелькарт.

— Если найдём Нилам. Не думаю, что она где-то далеко.

Местные жители охотно откликнулись на просьбу Виктории указать дорогу к Нилам, как только услышали из её уст родной хинди.

— Восточные аборигены не воспримут тебя всерьёз, пока не заговоришь с ними на их языке, — сообщил Клод наблюдавшему за диалогом женщины и индусов Мелькарту. — Если выучил их язык, значит, уважаешь их культуру, а это имеет большое значение.

— У фрау Морреаф было на это время.

— Да и у тебя найдётся. Я слышал, ты полиглот. В древнеегипетском хорошо разбираешься.

— И много ты обо мне знаешь?

— Я интересуюсь каждым, кем интересуется фрау. Каж-дым, — по слогам выговорил Клод, делая серьёзное лицо.

— Нилам готовит невесту к церемонии, — Виктория вернулась к мужчинам. — Поздравляю, нас пригласили на свадьбу!

Всё самое интересное разворачивалось вокруг дома, украшенного узорами из рисовой муки и громоздкими цветами, по большей части тоже жёлтого цвета. Индус, который разговаривал с Викторией, побежал внутрь за Нилам. Путники остались ждать на улице под любопытные взгляды жителей.

— Почему они на нас так глазеют? — проскрежетал Клод сквозь зубы. — Как будто раньше европейцев не видели!

— Деревня расположена далеко от города. Сюда нечасто приходят.

— Вернее, никогда. А они не нападут на нас?

— Зачем им нападать?

— Мне эти деревенщины не внушают доверия. Говорят, они женщин живьём сжигают.

Смуглые лица, не выражавшие ни толики дружелюбия, Клода настораживали.

— Говорят, на нашей орбите крутится ещё одна планета, а на Марсе кто-то живёт, — Виктория насмешливо посмотрела на своего телохранителя, который по профессиональной привычке искал повод для войны. — Даже если и сжигают, нас это не касается. Мы здесь гости. Будем вежливо улыбаться. Понял? Вежливость — залог успеха.

— Сопляка учите, — поморщился Клод и кивнул на отошедшего в сторону Мелькарта.

Тот заинтересовался плоским камнем с четырьмя пальмами по углам. Виктория приблизилась к юноше, встав позади него.

— Это веди, маленький храм, где жених будет ждать невесту.

— Почему все они в жёлтой краске? — спросил Мелькарт, не оборачиваясь. Его привлекло танцующее пламя возле камня.

— Не в краске, а в порошке, — мягко поправила Виктория. — Жёлтый символизирует солнце и верность. Одна из составляющих свадебного ритуала — обряд восхваления жёлтого цвета, или «гойе-холуд», как его называют индуисты.

— Глупость какая.

— Бракосочетание — важнейшее таинство в жизни любого верующего, какой бы религии человек ни придерживался. Индуисты верят, что свадебный ритуал связывает на семь последующих жизней. Христиане верят, что после венчания две души смогут воссоединиться в раю. А в исламе праведная замужняя женщина на том свете красивее всех ангелов и гурий.

— Даже самое тщательное соблюдение всех тонкостей религии не избавит от лицемерия, предательства и смерти.

— Не избавит. Но люди должны верить в лучшее. Свадьба всегда большой праздник. И потом, когда ещё можно повеселиться?

Из дома вышла индианка в синем сари. Что-то в её облике привлекло Викторию: то ли пронзительный взгляд, которым она окинула иностранцев, то ли резкие стремительные движения, свидетельствовавшие о деловом характере. Быстрой походкой она подошла к троице.

— Кто вы такие? — спросила женщина на хорошем английском.

— Приветствую вас. Меня зовут Виктория Морреаф, а это мои друзья, Мелькарт Тессера и Клод Каро. Арджун, старый садху, сказал, что мы можем попросить вас о помощи. Вы ведь Нилам?

— Да. Меня зовут Нилам. А что вы хотели?

— Это странная просьба. Нам не удаётся добраться до Патны, и мы не знаем, где переждать ночь. Арджун сказал, вы сможете оказать помощь.

— Что ж, проведите ночь в деревне. Мой дом к вашим услугам, — Нилам указала на строение напротив. — Я сейчас занята, позже покажу комнату.

— Мы очень благодарны вам.

Нилам отмахнулась и убежала обратно. По-видимому, её больше заботили приготовления к свадьбе, нежели проблемы чужаков.

— Она возьмёт с нас деньги? — поинтересовался Клод.

— Нет.

— Почему она нас пустила?

— Мне известно настоящее имя отшельника, значит, я вхожу в ближний круг, — ответила Виктория. — Имя Арджуна не числится ни в одном справочнике.

— И кем она приходится Арджуну? — Мелькарт лихорадочно пытался вспомнить что-то общее между вредным худощавым стариком и этой зрелой полноватой женщиной. Догадка осенила неожиданно.

— Она его дочь, — заключил он.

— Почему ты так думаешь?

— Между ними есть связь.

— Да? И какая же?

— Сам пока не понял.

— Ты себя слышишь? — Клод фыркнул.

— Неважно, — Виктория передёрнула плечами. — Предлагаю оставить вещи в её доме и принять участие в празднествах.

Так и поступили.

Умылись у колодца, переоделись. Свежие рубашки пришлись мужчинам как нельзя кстати: прежние насквозь пропитались потом. Виктория скинула платье, надетое ещё в самолёте, и вышла к спутникам в другом, из лёгкой скользящей ткани цвета слоновой кости. Её можно было бы счесть даже красивой, хотя на волосы не помешало бы нанести лоск, а на лицо макияж. После путешествия по дебрям Индии странники выглядели не лучшим образом. Радоваться приходилось любой мелочи — наличию воды или возможности натянуть на уставшее тело новую одежду.

Нилам нашла гостей у колодца и сообщила о начале церемонии.

Они проследовали за индианкой к маленькому веди, где, стоя на плоском камне, ждал жених. Нарядный, смуглый, как все остальные, и сравнительно молодой — по крайней мере, девушку не охватит чувство отвращения, когда он притронется к ней.

— Жениха зовут Мадхав, — сказала Нилам, которая, взяв на себя обязанности гостеприимной хозяйки, не собиралась бросать пришельцев.

Толпа окружила веди. Всем не терпелось увидеть невесту. Появился священник — жрец-брахман. судя по блестящим на руке часам, он прибыл из города. Местные не позволяли себе такой роскоши.

— Спасибо, что приютили нас, — прошептала на хинди Виктория, склонившись к уху Нилам. — Обещаю, мы не доставим неприятностей. Наше путешествие вышло спонтанным. Это большая удача, что мы оказались на свадьбе.

— Ни о чём не беспокойтесь, — Нилам мягко улыбнулась. — Нельзя, чтобы друзья Арджуна остались без крова. Отдыхайте. Сегодня боги благоволят вам.

Из внутреннего двора вышло четверо индусов. На их плечах располагались носилки, где сидела девушка в ярко-красном сари. Её взгляд был опущен, длинные ресницы трепетали, будто она вот-вот заплачет. На тонкой шее переливался хаар — свадебное ожерелье. Толпа расступилась, позволяя носильщикам обойти вокруг взволнованного жениха семь раз.

Невеста оказалась на редкость красивой. Длинные чёрные волосы были заплетены в косу и украшены гирляндами. Под сари угадывалось совсем юное стройное тело. В чертах лица наблюдалась трогательная нежность, очаровательная, почти детская.

— Рашми, — с довольным видом произнесла Нилам. — Первая красавица деревни.

— Почему она в красном, а не в белом? — спросил Клод. — Разве невесты не надевают белое?

— В Индии красный цвет считается символом чистоты и невинности, — удовлетворила его любопытство Виктория.

— У меня он ассоциируется с кровью, — внёс свою лепту Мелькарт.

— Если соберусь жениться, попрошу избранницу надеть красное, — продолжил Клод. — Так необычно!

— Заодно можешь сразу в Индию перебраться, — ответила ему Виктория.

— И оставить вас двум обормотам? Увольте!

— И чем тебе Рид с Морганом не угодили?

— Вы в курсе, что Рид начал встречаться с японочкой?

— С японочкой? Какой ещё японочкой?

— Студенткой из Японии. Приехала в Лондон по обмену.

— Но Рид не знает японского.

— Вот именно. Он даже её имя едва выговаривает. Вы бы видели эту парочку!

— Поверь, я видела куда более странные парочки!

— Но эта побила все рекорды!

Виктория попробовала представить здоровяка Картрайта в обществе девушки из страны восходящего солнца, которая что-то втолковывала ему на японском, а он с улыбкой конченого психа хлопал глазами.

— Ты прав, — с усмешкой выдохнула она.

Наконец, невесту спустили с носилок, и девушка впервые за долгое время смогла посмотреть на суженого.

— Шубхо дришти, — объяснила Нилам. — Самый первый взгляд!

Брахман приступил к молитве. Молодые стояли друг напротив друга, напряжённые, как струна. Приглушёнными голосами они принесли клятвы, после чего жрец соединил их руки гирляндой цветов.

Бракосочетание состоялось.

Родители невесты пригласили всех желающих на празднество в бозарган — просторное помещение под открытым небом, расположенное позади дома.

На улице совсем стемнело. Повсюду зажгли фонари. Заиграла быстрая музыка. Девушки скинули обувь и бросились танцевать. Браслеты на их обнажённых ногах приятно позвякивали. Люди устроились на подушках. Хозяйка дома предлагала напитки и угощения.

Мелькарт потянулся за араком, но Виктория его остановила.

— Здоровье побереги, — покачала она головой. — Поверь, лучше взять шербет.

— Ой, да ладно, надо отдохнуть на славу, — Клод плюхнулся на соседнюю подушку с тремя тарелками в руках.

— Что это? — Виктория покосилась на блюда.

— Сабзи, овощи со специями, — он отдал ей тарелку. — Расгулла, шарики из сыра и сливками в розовом сиропе, наш сладкоежка оценит, — отдал Мелькарту. — И, наконец, нечто острое с чечевицей и кориандром, мне!

— Да ты гурман.

— А то!

От арака Клод не отказался. Напомнил Виктории, что пил куда более сомнительную бурду, и местными напитками брезговать не стал. Вскоре не выдержал и Мелькарт. Шербета юноше показалось мало, а рисовый самогон соблазнительно зазывал обжечь глотку.

— Какой ты подаёшь пример? — Виктория шутливо ткнула агента в бок.

— Ничего-ничего, пускай учится! — и мужчина с назидательным видом взялся преподавать урок по правильному и успешному выпиванию.

Пока они общались между собой, Виктория устремила взгляд в небо. Тьма обволакивала нежно, почти любовно. В свете фонарей тени танцовщиц были похожи на змей.

Взгляд Виктории упал на сидевшую за щедро накрытым столом невесту. Рашми не обращала внимания на мужа; тот методично поглощал пищу. Она же смотрела вдаль. Виктория вспомнила, что в Индии женщины сравнивались с полем, которое мужчине предстояло возделать. Цинично. Нынешнего мужа не трогала красота Рашми. Девушка напоминала цветок, живущий не более одного дня. Её следовало оберегать, радовать, прощать все глупости и умиляться. Редко можно встретить столь ослепительную красоту — дикую, естественную, не приправленную светским лоском. Мелькарт был прав: красный не ассоциировался с невинностью, он напоминал кровь. Кровь, которую проливает девушка, когда впускает в себя мужской орган. Эта кровь обволакивала тело невесты и превращала в смирившуюся, покорную жертву. Рашми, маленькая королева, богиня царившей ночи, сидела подле равнодушного животного, жующего, жующего, жующего…

«Грёбаное травоядное», — подумала Виктория, выхватила у Клода бокал с араком и осушила в один миг.

— Эй! — недовольно воскликнул тот.

Она поняла, что нужно срочно отвлечься.

— Покажем им мастер-класс? — Виктория одарила Мелькарта красноречивым взглядом.

Юноша улыбнулся. Отставил бокал, поднялся и предложил руку, которую женщина охотно приняла. Его улыбка вышла многообещающей, даже опасной. Клод салютовал им очередной порцией арака.

Ночь только-только распустила крылья. Последние двадцать четыре часа были просто сумасшедшими. Но именно когда закончилось самое трудное, появилось желание оттоптать и без того уставшие ноги, стереть чуть ли не в кровь, извести себя до изнеможения, и всё — ради попытки остановить время, создать иллюзию, что рассвет никогда не наступит, и эта музыка, эти танцы будут играть вечно.

Мелькарт не знал, как далеко зайдут отношения с Викторией, сумеют ли они сблизиться, но отчего-то, касаясь её кожи, задевая летящие по воздуху локоны, наивно верил в лучшее — то самое лучшее, о котором так много говорят. верил в их совместное будущее. Ему нравилось следить за движениями женских бёдер, талии, рук, смотреть в голубые глаза, впервые растерявшие холодность и убийственный стальной блеск. Перед ним предстала самка, жадная до мужского тела, до ласк. Лицо выражало безумие. Фрау Морреаф жёг дикий голод, и она, как пантера перед нападением, подбиралась всё ближе и ближе.

Индианки уже не танцевали, уступив место бледнолицей претендентке. Несмотря на яркость одежд, они не могли затмить ту, что более опытна в искусстве соблазнения, и отдали площадку.

Танец превращал человека в бога. Два дэва, в мужской и женской ипостаси, сливались в единое целое. Переливаясь отсветами солнца, красные языки священного огня прыгали в такт мечущимся в агонии страсти фигурам. Седой дым летел в чёрное небо.

Мелькарт не сказал бы, что мечтал о подобном. Он не относился к числу романтиков, которые больше всего на свете хотят прикоснуться к своим кумирам, но от желаний плоти нельзя было сбежать, особенно если единственная волновавшая его женщина находилась рядом. Их танец, как жизнь, был горяч и непредсказуем.

Древний языческий обряд, соитие душ в животном оргазме… И апогей наступил, когда горячее дыхание Виктории обожгло ему рот. Мелькарт понял, что следующий ход снова за ним, и, не медля ни секунды, схватил за волосы и ворвался языком между её приоткрытых губ. Их тела всё ещё двигались под гремящую музыку, но уже не как две половины целого, а как один живой орган.

Виктория была одновременно инициативна и податлива, ласкова и жадна. Остановить мгновение, растянуть удовольствие, окунуться в бурю разрывавших нутро ощущений… Мелькарт не в праве был настаивать, но его эгоизм требовал, чтобы эта женщина собственными руками сломала разделявшую их преграду и впустила его в свою жизнь, в свои мысли, принадлежала ему безраздельно… Как скованная цепями рабыня принадлежит господину, с покорностью и желанием подчиняясь его воле. Неосуществимая мечта порхала, становясь сладостной иллюзией здесь, в доме людей, имён которых он не знал. Объятия Виктории были непривычны, но приятны. Женщина не спрашивала разрешения, не оставалась в стороне в боязливом ожидании ответа. Фрау Морреаф брала, что хотела, аккуратно, но властно. И Мелькарт позволял ей это.

Губы разомкнулись лишь для того, чтобы глотнуть воздух. Виктория заглянула в глаза мальчику, желая убедиться в искренности вспыхнувших чувств, и потонула в бездне, бескрайней и глубокой, как океан. Её захлестнула подвижная тьма, похожая на прятавшееся гигантское чудовище, отталкивающее и захватывающее в своей уродливости.

— Кто ты? — прошептала Виктория в миллиметре от его рта. — Под твоим взглядом меркнет свет. Египетский жрец загадывает загадку, а твоя музыка находит ответ. приближаешься — и великий бог Агни с позором обращается в бегство. Как простой смертный заставляет трепетать великих мира сего? Какая тайна кроется в уголках этой души?

— Разве у ракшаса может быть душа? — произнёс Мелькарт и приложил ладонь женщины к своей груди. — У ракшаса есть горячее сердце. Оно куда жарче огня великого Агни. Пылает, как сто тысяч солнц. И не щадит никого. Бог стыдится своего могущества, когда пламя моего сердца сжигает дотла все статуи мира, воздвигнутые в его честь. Зачем ракшасу душа, если есть преисподняя?

Поражённая, широко раскрытыми глазами Виктория смотрела на мальчика.

— Что ж, — выдохнула она. — Быть может, этот огонь растопит лёд моего сердца?

И Мелькарт вновь поцеловал её, исполняя желание.

* * *

Клод опустошил тарелку и впервые за сутки почувствовал себя более-менее сытым. К араку прикасаться больше не хотелось, местный самогон доверия не вызывал. Агент лишь надеялся, что следующий день не обернётся кошмаром. Хотя спешить им было некуда. Проблемы Запада остались где-то на периферии, слишком далеко, чтобы вызывать беспокойство. Восток опьянял. Всё, что здесь происходило, казалось важнее. Словно за стенами бозаргана ничего не было. От этого становилось страшно.

Два сплетённых человеческих тела пугали особенно. Клод понял, что его хозяйка потеряла контроль, когда вцепилась в этого мальчика. Виктория иногда танцевала на светских мероприятиях, но скорее ради приличия, нежели удовольствия. Танец с Мелькартом напоминал безобразный, какой-то извращённый секс.

Всегда знать, кто составляет фрау Морреаф компанию, было обязанностью Клода. Иногда агенты спорили, перерастут ли отношения с человеком, которому она больше всех уделяет внимания, во что-то большее, однако часто ошибались. Как, например, с Кроули. Каждый раз с появлением детектива в «Walpurgis adherents» они гадали, во что выльются их подозрительные встречи, сдаст ли Александр позиции… Клод нисколько не сомневался в том, что Виктория предпринимала попытки затащить его в постель. она всегда была одержима стремлением утвердиться над сильной личностью. Однако Александр держался до последнего, потрясающе изображая невозмутимость.

И вдруг — с каким-то мальчишкой. Смазливым, привыкшим к трудностям, смелым, уверенным в себе, хитроумным, дерзким, но всё же мальчишкой. Что толкнуло её на это? Материнский инстинкт? Смешно.

Клод и не заметил, как покинул пределы бозаргана. Любоваться их плясками и поцелуями не было никаких сил. Он мог бы уделить внимание развлекавшимся девушкам, которые с любопытством поглядывали в его сторону, если бы существовала уверенность потом уединиться хотя бы с одной. Клод знал, что восточные мужчины зорко следили за легкомысленными юными сёстрами и дочерями, поэтому надеяться урвать кусок даже не стоило.

Ушат ледяной воды подействовал хорошо. В голове сразу прояснилось. По крайней мере, вернулась логика или же жалкое её подобие.

— Я хотела бы попросить вас, — раздался позади голос.

Клод обернулся и увидел Нилам.

— Что? — спросил он.

— Я хотела бы попросить вас… Не могли бы вы сказать своим друзьям, чтобы они это прекратили?

— Что прекратили?

— Целоваться. И обниматься. При всех.

— А, — Клод перевёл дух. — Нет.

— Нет? — Нилам в удивлении приподняла брови.

— Нет.

— Почему?

— Я не в праве указывать Виктории.

— А кто в праве?

— Она сама.

— Но… она смущает своим поведением других.

— Это не моя проблема, — Клод присел на каменный край колодца. — Она просто развлекается. Разве на свадьбах не принято развлекаться?

— Здесь собрались приличные люди, — в ночной темноте черты лица Нилам смазывались. — У нас так не принято.

— Ничем не могу помочь, — ответил Клод. — Поймите, эти двое не хотят навредить… Они просто вырвались. Так долго сидели в оковах, что перестали соображать, когда почувствовали вкус свободы.

— Вам больно? — вдруг спросила Нилам.

— Мне? С чего бы?

— Вы вдруг ушли.

— Это их ночь.

— Вы не разделили общих развлечений.

— Я плохо умею развлекаться.

— А что хорошо умеете?

— Убивать.

Повисло молчание.

— Вы шутите?

— Нет.

— Вы так легко это сказали…

— Убивать легко.

— Правда?

— Если человека таким вырастили. Натаскали. Показали, как делается. Да. Легко.

— А без причины можете убить?

— Послушайте, люди убивают, потому что хотят убивать. Ради получения удовольствия, от скуки или из меркантильных целей. Но удовольствия — прежде всего.

— И вам нравится убивать?

— Да.

Нилам подошла ближе и тоже присела на край колодца.

— Я не напугал вас? — Клод был удивлён спокойствием этой женщины. Агент воровато скользнул взглядом по смуглому лицу, широкой шее, крепким грубым рукам. всё выдавало в ней хозяйственный, трудолюбивый характер.

— Вы не внушаете ужаса, — ответила Нилам.

— А я всегда подозревал обратное. Ну, а какое я произвожу впечатление?

— Вы похожи на несчастного, который вдруг понял, что оказался не в том месте и не в то время.

— За всю свою жизнь я ни разу не встретил счастливого человека.

— Вот как?

— Лишь тех, кто притворяется, будто счастлив, — Клод покачал головой. — Кто знает, может, я тоже притворяюсь? Играю несчастного?

— Мы все играем роли. Только рано или поздно нас разоблачат.

— А какую роль играете вы?

— Сами видите. Хозяйка, без которой ничего не устроится. Вся деревня держится на мне.

— С Арджуном вы как связаны?

— Никак.

— Мой спутник считает, вы его дочь.

Нилам отвернулась.

— Почему?

— У него поинтересуйтесь.

Женщина просидела в молчании несколько минут. Клод не вмешивался в ход её мыслей.

— Это правда, — наконец, произнесла Нилам. — Я действительно дочь Арджуна.

«Надо же, не соврал сукин сын», — мрачно подумал агент, но вместо этого ответил:

— Так и знал.

— Арджун не женился на моей матери. Он избрал другой путь, духовный. Стал отшельником. К нему все приходят за помощью. Он очень сильный маг.

— А что случилось с вашей матерью?

— Она умерла вскоре после родов. Моя жизнь протекала здесь, в этих краях. Недалеко от отца, отрёкшегося от семьи ради богов.

— Вы не обижены на него?

— Столько лет обижаться? Нет. Я даже обрадовалась, когда он послал вас ко мне. Значит, помнит о единственной дочери.

— А своих детей у вас нет?

— Не сложилось.

— И у меня тоже нет, — отозвался Клод. — Но я всё бы отдал хотя бы за одного ребёнка.

— Вы живёте неправильно. Будто не можете выбраться из круга. Изо дня в день делаете одно и то же, не замечая, как ваши мечты становятся недосягаемы.

— Мне не из чего выбирать.

— Придёт час, когда надо будет сделать выбор. Ваша задача — вырваться из круга. Ясно? Освободиться.

— И, как всегда, я поступлю неправильно.

— Почему?

— Меня постоянно заносит не туда.

Нилам ничего больше не говорила. Ей предстояло вернуться в бозарган и продолжить следить за порядком. Праздник закончится, когда юная Рашми войдёт в дом своего мужа Мадхава, а до того момента ещё целая ночь.

* * *

Всё случилось спонтанно. Мелькарт с юношеским пылом обнимал Викторию, наслаждаясь вкусом её кожи. Он не помнил, как оказался в доме Нилам на полу, придавленный ногою. Виктория возвышалась над ним, тяжело дыша; в её взгляде сквозил голод. Она напоминала богиню Кали, чья свирепость пала на мужа, который подставил свою грудь, чтобы её успокоить. Разметавшиеся чёрные волосы обволакивали плечи подобно змеям и прикрывали грудь. Край платья приподнялся, обнажив икры.

Мелькарт протянул руку, предлагая Виктории присоединиться. На деревянном полу было жёстко, но его это вполне устраивало.

Виктория заметила тень и обернулась. Внезапно она увидела себя в большом настенном зеркале. Дикость и безумие устрашали. Виктория зажмурилась, пытаясь справиться с наваждением. Она ведь вовсе не собиралась возлечь с этим мальчиком. Всё должно было развиваться иначе.

Когда глаза женщины открылись, в них снова отражалась сталь. Мелькарт понял, о чём говорил прежний блеск в голубых омутах.

Его рука обречённо опустилась.

Виктория поспешно отступила. Запустила пальцы в волосы, рассеянно огляделась, словно искала что-то, что исправило бы ситуацию.

— Тебе арак в голову ударил, — она первой нарушила молчание. — Забудь, что здесь произошло.

Лицо Мелькарта стало каменным.

— За кого вы меня принимаете? — злобно прошипел он, поднимаясь на ноги. — За дурака? Думали, мной можно вертеть, как вздумается?

— Что ты несёшь? — Виктория поморщилась и сделала глубокий вдох. — Успокойся. Дело не в тебе.

— Не во мне? — усмешка плохо скрывала гнев. — Не во мне?

— Ещё утром ты не знал, что поедешь в Индию. Ещё несколько часов назад я думала, что умру. Надо во всём разобраться… Мне нужен покой, я устала, — она собиралась покинуть комнату, но на пороге остановилась. — Завтра я улетаю в Тибет. Буду проводить ритуал по укрощению роланга. Сам решай, принимать в этом участие или нет.

И Виктория оставила его наедине с ворохом мыслей.

Лунный свет осторожно прокрался внутрь, будто боясь потревожить застывшего посреди комнаты юношу. Мелькарт стиснул челюсти и со всей силы ударил кулаком по стене.

Он в очередной раз почувствовал себя отвергнутым. Внушить надежду, создать зыбкую иллюзию, а потом растоптать её — некрасивый ход со стороны фрау Морреаф. При этом виноватым она выставила его, изобразив всё так, будто мальчик недостаточно хорош для повидавшей виды бессмертной. На языке солью жгло ощущение собственного несовершенства.

Конечно, он не откажется от поездки в Тибет. Мелькарт считал большой удачей сам факт, что ему предстоит воочию увидеть одержимого мертвеца, более того, взять на руки настоящий «Бардо Тхедол». С одной стороны, особой значимости для Виктории их интимная связь не имела, и Мелькарт прекрасно понимал, проживи он сам столько столетий, вряд ли бы полез к неопытной девчонке, но уязвлённое самолюбие кричало об обратном, а воображение принялось рисовать красочную картину убийства. Непозволительная роскошь — затянуть петлю на шее фрау Морреаф. Идея, от которой следовало немедленно отречься, вот только праведный гнев безжалостно продолжал душить.

Мелькарт выбрался на улицу за глотком свежего воздуха. В темноте ориентироваться было сложно. Одно место его притягивало в тот момент — маленький самодельный веди, где двое глупцов обрекли себя на рабство длиною в семь последующих жизней. От священного огня остались тлеть угли.

Мелькарт почерпнул горсть и остервенело сжал, чувствуя, как они, горячие, впиваются в кожу.

* * *

Виктория проснулась от того, что на ветке бесстыдно орала птица. спать на гамаке, укутавшись в льняное одеяло, было невероятно приятно. Звуки природы по-матерински убаюкали женщину. Единственной неприятностью стала головная боль, ударившая по вискам резко и беспощадно, словно кто-то ножом разрезал сосуды. Чем закончилась прошлая ночь, который час, где Клод и Мелькарт — вопросы поступали друг за другом, как алгоритм; на ходу составлялся и план действий.

Напевая что-то нечленораздельное, Виктория слезла с гамака и направилась в дом Нилам, надеясь застать кого-нибудь из своей компании.

Мелькарт спал в комнате, подложив правую руку под затылок. За расстёгнутой рубашкой виднелась ровная кожа. Чёрные брови-стрелы были сердито сдвинуты, губы сжаты в тонкую линию — даже во сне он не избавился от гнетущего впечатления. Нечто похожее на сожаление кольнуло сердце, но она быстро закрылась от этого. Виктория была рада, что сумела взять себя в руки и не позволила Мелькарту подобраться слишком близко: сильные чувства ослепляли, а ей ещё многое предстояло сделать. Мелькарт был до безобразия красив: его очарование отражалось в уме, силе, боевом духе. Она хотела слиться с ним, чтобы украсть кусочек, получить власть хотя бы над малой долей неукротимой натуры. но за этим следовало сокрушительное, позорное поражение. Попробуй привязать к себе драгоценность и не заметишь, как привяжешься сам.

Мелькарт проснулся и увидел Викторию, которая стояла в дверном проёме и не сводила с него долгого изучающего взгляда.

— Давно вы здесь? — хрипло спросил он.

— Пару минут.

— Ясно.

— Злишься?

— На ваш побег?

— На моё решение не спешить.

— Значит, наш танец и…, — юноша обвёл рукой пространство комнаты. — Не был ошибкой?

— Мы поступали согласно нашим желаниям.

— Предложение съездить в Тибет ещё в силе?

— Конечно.

— Когда покидаем деревню?

— Полагаю, когда найдём Клода. Сколько сейчас времени?

Мелькарт взглянул на циферблат наручных часов.

— Около двух.

— Пойду поищу Нилам. Может, успеем перекусить на дорожку.

Виктория сочла верхом грубости лезть на чужую кухню без разрешения и бодрым шагом отправилась на поиски хозяйки.

На улице не было ни души.

Как назло, Клод куда-то запропастился.

Виктория остановилась у колодца, чтобы всполоснуть лицо холодной водой. Затем решила посетить бозарган; она подумала, что помимо родителей невесты кто-то из гостей мог продолжить празднество, но уже втихую.

Фрау смотрела под ноги и не сразу обратила внимание на внезапно изменившуюся обстановку.

— Что за чёрт? — прошептала Виктория, поражённо оглядывая раскинутые повсюду тела.

Мёртвые. В крови.

Трупы Мадхава и Рашми чинно сидели во главе стола; создавалось впечатление, будто новоиспечённая пара впала в глубокий мятежный сон. На лицах бездыханных людей запечатлелся ужас. И старожилы деревни, и юные танцовщицы — все лежали здесь, в багровых лужах.

— Клод! — прокричала Виктория, выскакивая из бозаргана, как ошпаренная. — Клод, где ты?

На её голос прибежал Мелькарт.

— Что случилось? — обеспокоенно спросил он.

— Они мертвы! Где Клод?!

— Я не видел его.

Мелькарт пошёл посмотреть на место преступления и быстро вернулся. Виктория жадно глотала воду, склонившись над колодцем; капли ручьями стекали её с губ.

— Я поищу его на другом конце деревни, — решил он.

— Пойдём вместе. Разделяться не будем.

Спустя несколько минут торопливых поисков Клод обнаружился под сенью дерева в сотнях метрах от дома. Мужчина не шевелился, и Викторию сначала охватили подозрения, что он тоже погиб, но стоило ей приблизиться и дёрнуть за плечо, как раздался громкий внушительный храп.

— Он спит, — вынес вердикт Мелькарт.

— Вставай! — Виктория изо всех сил тряхнула Клода. — Вставай, сукин ты сын! Просыпайся! Давай, ну же!

Тот открыл глаза и непонимающе уставился на фрау.

Мощная пощёчина развязала язык и заставила мозги работать.

— А? Что происходит? — воскликнул он севшим голосом.

— Это я у тебя должна спросить! Какого чёрта ты делал ночью?

— А?

Виктория не сразу заметила на чёрной рубашке телохранителя какие-то пятна. Провела по ним пальцами, поднесла к носу и понюхала. Кровь.

— Почему ты в крови? — жёстко спросила фрау.

— В крови? — Клод осмотрел одежду. — Не знаю.

— А кто будет знать?

— Да я в первый раз её вижу!

— Что ты делал ночью?

— Эээ… Не помню. Праздновал.

— Хорошо развлёкся, ничего не скажешь!

— Да я честно не помню! Что стряслось-то?

Виктория не стала ему отвечать. Резко повернулась и пошла обратно, к дому Нилам. Её разрывало раздражение.

Клод поднял взгляд на Мелькарта.

— Ты убил их, — озвучил тот всеобщее опасение. Преподнёс как факт.

— Кого «их»? — взволнованно уточнил Клод.

— Всех.

Мужчина вскочил и бросился за Викторией. Догнал, схватил за руку, хотя представления не имел, как доказать свою невиновность, заставил обернуться… Зря.

Раздражение выплеснулось наружу. Одним ударом она снесла его с ног; Клод упал лицом в землю и почувствовал, как острый мыс сапога с интенсивной частотой врезается в рёбра и живот.

— Что же ты вытворяешь? — прорычала она, откидывая с лица липнущие волосы. — Как мог допустить такое?

— Я никого не убивал, — прошипел Клод свозь зубы, терпеливо снося боль.

— Но ты нажрался до невменяемости! Ты и не заметил бы, как ураган пронёсся!

— Сейчас это не важно, — вмешался Мелькарт. — Нужно немедленно покинуть деревню.

— Первая здравая мысль за всё утро, — Виктория несколько раз глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. — Возьмём машину брахмана, доберёмся до города, бросим её на обочине, поймаем такси и доедем до аэропорта.

— Тогда я бегу в дом за чемоданами, — с этими словами Мелькарт поспешно удалился.

— А тебе не мешало бы сменить рубашку, — вид поднявшегося на ноги Клода не внушал ничего хорошего. — Сходи к колодцу, ополоснись. Приведи себя в порядок, и побыстрее!

Агент не стал спорить. Ситуация для него до сих пор целиком не прояснилась, но лучше всего было пока молча выполнять то, что говорили. Виктория обычно не срывалась: по крайней мере, Клод раньше не подвергался физическим наказаниям. Она могла кричать, угрожать расправой, но ему никогда не перепадало. В дверцу сознания постучалось чувство вины. Клод хотел бы найти для себя парочку оправданий, но на ум, как назло, ничего не приходило. Он знал, что оплошал.

Только как такое произошло, в голове не укладывалось. Последнее, что помнил Клод, был его разговор с Нилам. Индианка присела на край колодца, давала какие-то разъяснения по поводу судьбы и прочего. Кажется, он болтал об убийствах… А потом провал.

«Самое ужасное, я понятия не имею, откуда на мне кровь», — мрачно подумал Клод. — «Сопляк прав, надо валить отсюда как можно скорее».

* * *

Старый садху по обыкновению зажёг свечу; огонь рассеивал мрак в доме и создавал уют. Но стоило пламени появиться, как его тут же снесло порывом сквозняка. Арджун прикрыл дверь и зажёг свечу снова. Ничего не изменилось, огонь по-прежнему пропадал.

Арджун взглянул на статую Агни. Древний бог не считал нужным отвечать на вопросы раба. Обе головы скалили зубы.

Приближение дочери он почувствовал, когда собирался завтракать. Бросил повседневные дела и вышел из дома навстречу Нилам.

Женщина со всех ног бежала к нему в объятия. Разодранное сари грязными ошмётками висело на теле, в спутанных волосах застряли листья.

Как-то быстро Арджун забыл, что много лет назад отказался от отцовских обязанностей. За горло схватил инстинктивный, совершенно иррациональный страх за Нилам.

Она не добежала до застывшего гуру несколько шагов. Резко остановилась и, зажмурившись, истошно заорала.

Глава 16. Материалом будет сталь

Из-за разрежённого воздуха и недостатка кислорода Мелькарт терпел головокружение весь перелёт в Лхасу. Виктория не перебросилась с Клодом и парой слов: она напряжённо что-то обдумывала, а тот не знал, о чём с ней говорить. Клод всё ещё терялся в догадках, как так получилось, что он потерял память. Сомнительный самогон мужчина не винил, боевику приходилось пить и более серьёзные вещи, организм никогда не подводил, не бунтовал, не оборачивался против хозяина. Слишком уж резко обрывались воспоминания. Очевидно, в деревне произошло нечто такое, что заставило его забыть о последних часах. он стал невольным участником кровавого события.

Мелькарт молчал почти всю дорогу, поддерживая и без того напряжённую атмосферу. Наблюдая за угрюмым мальчиком, Клод готов был поставить целое состояние на то, что ему от фрау больше, чем поцелуи, не досталось.

Лхаса находилась на расстоянии четырёх километров над уровнем моря. «Место богов»[20] предлагало миру множество красивейших храмов, чья история насчитывала сотни лет. Мелькарт знал, как важно посетить Тибет человеку, который пробуждает и развивает присужденные природой способности. Это понимала и Виктория, иначе не взяла бы его с собой. Но куда больше её волновали не перспективы предполагаемого наследника, а роланги. Джузеппе Бальзамо воспользовался слишком уж необычным оружием. И ей следовало срочно принять меры, но прежде обзавестись надёжным щитом.

Хочешь не умереть от яда, принимай его годами в малых дозах, и тогда в роковой час он не станет угрозой для жизни. Хочешь победить страх, загляни ему в глаза.

С давних пор Виктория мечтала о дне, когда подвергнет своего врага самому жестокому наказанию — аутодафе. За тысячу лет никто из бессмертных не удостаивался такого позора. С популярными средневековыми казнями ничего общего это не имело. отказывая себе в сексуальных утехах, изверги заживо сжигали людей, а потом писали многочисленные трактаты о демонах, которые неустанно преследовали погрязшие во грехах души. Виктория представляла, насколько привлекательно выглядят для сатаны те, кто называют себя ревностными рабами Господа, считающие, что их образ жизни — единственно верный. воспевающие милосердие лицемеры скупятся на малейший добрый поступок. Со времён крестовых походов прошли века, а религиозные распри так и не закончились.

На одной из редких встреч Агасфер[21] сказал: «Знай Иисус, как люди используют оставленные им заповеди, не проронил бы ни слова». Виктория не обратила внимания на небрежно брошенную обречённым на бессмертие евреем фразу, однако позже, каждый раз задаваясь вопросом, насколько далеко может зайти в своих стремлениях человек, цитировала эти слова, словно молитву. Женщина знала, какая жестокость, лють, необузданная страсть к разрушению выплывает из бездонных глубин сердца. Это отнюдь не звериные инстинкты: животные лишены чувства радости и удовлетворения от совершённых ими убийств, — это часть человеческой сущности, её тёмная сторона. Виктория не пряталась от желания упиться кровью Джузеппе Бальзамо, горячее чувство придавало сил. Внезапно возобновившаяся война тешила страдающего от скуки воина, но путь к победе всегда был непрост.

— Ты когда-нибудь встречался с демоном? — спросила она Мелькарта.

Их разговор состоялся после того, как они сняли номера в отеле. Усталость сбивала с ног, было холодно. Из-за резких перемен климата всем нездоровилось.

После заселения в удобный и чистый номер Мелькарт хотел заснуть. Но вместо этого без толку пролежал в постели.

Он собирался спуститься в бар выпить, а попал к Виктории, которая тоже мучилась бессонницей. Женщина милостиво предоставила ему компанию.

Устроившись в кресле, Мелькарт наблюдал за фрау Морреаф, которая, стоя у окна, не сводила глаз с оживлённой улицы, хотя мелькавшие такси, автобусы и трёхколёсные рикши в целом её не интересовали.

— Я много читал о них, — честно ответил Мелькарт. — Из разных источников.

— Ни один источник не расскажет больше, чем несколько минут общения. Завтра я встречусь с тибетскими монахами, которые специально для меня вызовут духа. Я приму участие в укрощении роланга. Это древний обряд, очень опасный. Он часто заканчивается смертью.

— Я не боюсь, — из груды лежавших на блюдце шоколадных конфет Мелькарт взял одну, завёрнутую в ярко-красную обёртку. — Я вырос из противоречий, вся моя жизнь сплошной парадокс. Может, человеку и нужно чего-то бояться, но я страха не испытываю. Для меня этого чувства просто не существует.

— Демоны ищут самые слабые наши стороны. Бояться вовсе не плохо. Людей губит самоуверенность, — Виктория отошла от окна и села в кресло напротив. — Я не уступаю врагам даже в мелочах. У тебя когда-нибудь был враг?

— Соперники?

— Нет, соперники — не то. Враг — это личность, которая составляет тебе замечательную компанию. С ним не скучно. К врагу испытываешь ярчайшие, незабываемые чувства. Он жаждет твоей погибели столь же страстно, как ты — его. Ради победы вы оба пойдёте по головам, сожжёте братьев, усеете землю трупами. Враг — это самый близкий тебе человек: он не в силах совершить предательство, как никто другой понимает тебя и с предвкушением будет ждать в аду. Без врага ты одинок, Мелькарт. Поэтому я получаю удовольствие от войны: ничто так не увлекает, как возможность иметь самого лучшего компаньона, хитрого, могущественного. Я знаю цену одиночества. Скука делает тебя больным и убогим, война же отливает бойца.

— И вам забавно подвергать себя опасности?

Виктория подошла к висевшему на крючке пальто и похлопала по карманам в поисках пачки сигарет. Сигареты действительно нашлись, видимо, Клод незаметно вернул их в качестве извинения. Фрау Морреаф щёлкнула зажигалкой и сделала глубокую затяжку. Покорность старой привычке моментально вызвала волну удовлетворения.

— Однажды я видела одного храброго воина: ему не исполнилось и пятнадцати. Пожалуй, мальчик и сам не понимал, зачем взял меч. После сражения случайно попался мне на глаза… Мальчик смотрел в небо и задыхался, а всё, что я могла для него сделать — подойти и опустить веки. Люди умирают без причины, Мелькарт. Неважно, насколько искусно ты владеешь мечом, как отважен или хитёр: однажды ты просыпаешься, и твои знания, твоя вера оборачиваются иллюзией. Всё приходит к закономерному концу. Homo sapiens, человек разумный, венец эволюции, последнее творение Бога — не больше чем винтик в механизме. Не упивайся самоуверенностью! Чем раньше проснёшься, сотрёшь миражи с горизонта, тем меньше будет проблем. Назови хоть одну причину, Мелькарт, хоть одну, почему ты хочешь участвовать в обряде?

— По той же, по которой вы обрели философский камень, — Мелькарт покрутил конфету. — Взгляните на неё. Как вы думаете, почему из всех остальных сладостей я взял именно эту?

— Тебе приглянулась обёртка. Красный цвет.

— Верно. Я люблю красный. Он — кровь, текущая в наших жилах, красота, заключённая в мгновениях жизни, страсть, ведущая нас к погибели. Я всегда выбирал красный, он наиболее близок моей натуре. На обёртке написано, что конфета шоколадная. Но кто знает, правда ли это? Где уверенность, что за красивым фасадом таится столь же красивый интерьер? Внутреннее нередко бывает полной противоположностью внешнего, — Мелькарт развернул шуршащую обёртку, покрутил между пальцами тёмно-коричневый клубок. — Хм, на вид кажется сладкой. Попробую.

Он отправил конфету в рот, с задумчивым видом пожевал и проглотил.

— Не самое лучшее угощение. Так и с людьми. Они не всегда оправдывают доверие, — Мелькарт встал с кресла и, заломив руки за спину, прошёлся по комнате. — Мы оба знаем, зачем я здесь. Вы просто тянете время. Ждёте, что я совершу какую-нибудь глупую ошибку, и тогда вы с лёгким сердцем перечеркнёте все планы, которые на меня строили. Но этого не будет. Потому что философский камень — моё предназначение. Я создан для бессмертия. Это моя судьба.

— Ты слишком привязан к мифологии, — Виктория затушила сигарету. — Философский камень — это не живая вода, которая пробуждает мёртвых, не эликсир, превращающий в золото любой металл. Философский камень свой для каждого человека. Тот, что обрела я, не может быть твоим.

— Но вы укажете мне путь? — алчность отразилась в обсидиановых глазах Мелькарта. — Научите меня всему, что знаете! Возьмите в ученики! Взамен я стану вашим верным слугой, цепным псом, если пожелаете!

— Тебе никогда не быть слугой, а уж тем более псом. Ты преследуешь свои цели. Не нужно надевать при мне маски, я не люблю притворщиков. Тем более, — Виктория поднялась и приблизилась к Мелькарту вплотную. — Бессмертный никому не служит!

— Даже своим идеалам?

— Идеалы меняются. Мы неизменны.

— Чего вы хотите от меня?

— Это зависит от результатов обряда. После того как встретишься с дьяволом, многое станет понятным. И если я найду достаточно сил на укрощение роланга, вернусь к этому разговору. Тебе предстоит принять важное решение.

— Я могу умереть во время обряда?

— Да. Но если откажешься, нам придётся проститься.

— Я не собираюсь отказываться.

— Все так говорят. Пока не столкнутся с кошмаром лицом к лицу.

— Вы не понимаете, — покачал головой Мелькарт. — Я должен это сделать. Я сознательно шёл к этому.

— А ты не понимаешь, на что соглашаешься. Люди сходили с ума после того, как заглядывали в бездну. Прежняя жизнь теряла для них значение. Обряд изменит тебя, Мелькарт. Ты примешь духовную смерть, а сможешь ли возродиться — будет зависеть только от силы воли.

* * *

Храму насчитывалось более пяти сотен лет. Это древнее сооружение помнило смену эпох, войны, трагедии народов и расцвет страны. Расположенный на вершине горы, он с умиротворённостью Будды созерцал распростёртый под ним мир. Ничто не выдавало величественность — эгоистичное желание доказать истинность веры одним своим видом. Храм привносил гармонию, олицетворял собою часть прекрасного. Редкая скромность в сочетании с азиатской изысканностью.

Виктория знала, что её ждут. Она остановилась перед входом и несколько минут смотрела на тяжёлые широкие двери. Было холодно, поднятый ворот пальто не спасал от снежного ветра, но фрау Морреаф не торопилась подниматься по лестнице. Это место обладало особой атмосферой, которой хотелось проникнуться, пропустить через себя.

— Чего мы ждём? — спросил Клод.

— Они заперты? — добавил Мелькарт, глядя на двери.

— Нет, — ответила Виктория. — В последний раз я была здесь около ста лет назад. Надо же, ничего не поменялось.

— А зачем вы приезжали тогда?

— А зачем люди идут к мудрецам?

— Считаете, буддистские монахи мудрее вас?

— Знаешь, кто самый мудрый человек на свете?

— Кто?

— Ребёнок.

— Шутите?

— Отчего же, — усмехнулась Виктория. — Ребёнок куда яснее видит мир.

— Потому что ничего о нём не знает?

— Верно.

Они поднялись по скользкой лестнице и толкнули массивную дверь. Тепло внутренних помещений вкупе с ароматом благовоний обожгло раскрасневшиеся от гималайского мороза лица. На фоне богатого, аккуратного убранства храма путники почувствовали себя неуютно в верхней одежде.

Взгляды скользнули по шедшему им навстречу монаху. Молодой лама одарил гостей традиционным приветствием и скупо поинтересовался целью прихода. Ему не нужно было рассказывать об изнурительном преодолении половины мира: буддисты улавливали переживания путников и не требовали многого. Единственное желание Виктории заключалось в том, чтобы встретиться с настоятелем храма.

Ламы вели аскетический и уединённый образ жизни. Какие отношения царили в священных вековых стенах оставалось загадкой, однако, наблюдая за молчаливыми, налысо обритыми юношами, мужчинами и стариками, довольствовавшимися скудной пищей и скромными одеяниями, где-то на задворках души рождалась вера в то, что человек действительно может преодолеть все трудности, превзойти себя. Отлитые из золота статуи Будды были наследием великих предков. спрятанные от чужих глаз, они не развращали алчные сердца мирян.

Настоятель как будто ждал появления Виктории. Троица присоединилась к нему, сев на ковёр напротив. В зале, куда их отвели ламы, было ещё теплее.

Сколько лет исполнилось настоятелю, никто бы не смог сказать. Когда человек живёт слишком долго, его называют «вечным». Учитель пользовался у монахов чрезвычайным уважением, питался раз в неделю, мало разговаривал и много молился. Со стороны он казался немощным, однако обладал безупречным слухом и редкой проницательностью. Порой это пугало, порой воспринималось как чудо.

Его взгляд упал на Викторию, со смирением выпрашивающую внимания. Настоятель долго смотрел в её голубые глаза, выискивая что-то во влажном блеске решимости. Мелькарт следил за немой беседой с жадным любопытством, Клод — с изумлением. В отличие от фрау Морреаф, настоятель не моргнул ни разу. Минуты тикали и отдавались звоном в ушах. Тишина оглушала. Виктории не требовалось бросаться словами, чтобы донести до просветлённого учителя свои помыслы: всё было написано в её сердце, которое он с лёгкостью читал.

Непоколебимость в осуществлении задуманного, готовность заплатить высокую цену смахивали на фанатизм, который фрау Морреаф ненавидела в людях и который испытывала сама, утопая в ярости, почему-то имевшей сладкий привкус. Жестокость доходила до безрассудства, уязвлённое самолюбие кричало о нарушенных правах, а в венах растекалась жажда мести, столь же неистовая, как ночная буря. Где-то на краю сознания копошилось нечто похожее на вину и боль утраты — незалеченные раны, глубокие, но не смертельные. Рядом же дышал страх за чужую шкуру: материнский инстинкт был неуместен, тем не менее, бился подобно пойманной в сети паука бабочке, отчаянно, без надежды на высвобождение. В маленьких зрачках подслеповатого настоятеля Виктория видела себя — одинокую несчастную женщину с короной на голове, окружённую ореолом могущества и вседозволенности. Чёрную королеву с бесчисленной армией безликих слуг, неприступную и уязвимую.

Жуткое желание отвести взгляд, спрятаться от неприглядного, но правдивого отражения выворачивало внутренности. К горлу подкатило напряжение, выплыл вкус тягучего и склизкого, но Виктория сделала глоток и вздёрнула подбородок.

Она всегда знала, как выглядит со стороны, знала об истинном отражении и не испытывала ни стыда, ни ужаса. облик не имел значения. Свою корону она приняла вместе со страданиями.

Рука настоятеля взмыла в воздух, и позади него выскочил трёхгранный кинжал с сильно вытянутой рукоятью, завис в миллиметре от пухлых пальцев буддиста и, повинуясь неозвученной команде, полетел в Викторию, целясь ей в голову. женщина ловко перехватила его прежде, чем лезвие вонзилось в череп. Она узнала кинжал: давным-давно с помощью этого оружия избранники богов побеждали демонов. Виктория сложила ладони и благодарно поклонилась. Получив дозволение и поддержку, фрау Морреаф покинула покои настоятеля.

Клод направился вслед за ней.

Мелькарт остался. Взгляд буддиста обратился к молчаливому юноше. В свете десятка свечей черты лица обострились: казалось, чьи-то опытные руки высекли его из мрамора. Зрительная связь укреплялась с каждой секундой. настоятель поражал совершенной бесстрастностью, тогда как в Мелькарте жил хищник. Мальчик увидел себя в чужих зрачках — одичалого волчонка, скалящего зубы. из него мог бы получиться вожак, гроза стаи, если бы не яд, который капал со слюной на землю и отравлял всё вокруг. Ненависть застыла в чёрных глазах чудовища, разверзлась гигантская пасть, понеслось зловонное дыхание с запахом горелой плоти. Шерсть покрылась чешуёй, из лап выдвинулись когти. То был уже не волчонок, а дракон.

На губах Мелькарта расцвела улыбка. Он смотрел на своё отражение с откровенным удовольствием, а спустя мгновение раздался смех, эхом прокатившийся по помещению и обдавший стены мягкой волной.

Веки буддиста сомкнулись, и он начал уходить в нирвану, постепенно отрекаясь от происходящего. Мелькарту следовало бы оставить настоятеля и позволить набраться сил, но он никуда не собирался. Мальчик продолжал смотреть на учителя, склонив набок голову, и улыбаться.

Мелькарт понял, что настоятель тратил слишком много энергии на общение с ним. И это забавляло. Дракон почувствовал своё превосходство. Кружась над стариком, чудовище обвивало светящуюся ауру человека в кольца. Огни на свечах задёргались в борьбе за выживание. Напряжение возросло. Дыхание настоятеля участилось. Зрачки Мелькарта расширились. Ещё несколько секунд — и случился бы взрыв, внезапная непредвиденная катастрофа.

Мелькарт шумно вздохнул. Мальчик пришёл сюда не для того, чтобы воевать. Он лишь показал, сколько сил таилось в жилах бездонной души, и хотел получить возможности для их применения. Буддист по-прежнему не открывал глаза: не то боялся вновь столкнуться с чужеродной и опасной природой юного гостя, не то отверг просьбу о помощи. Мелькарт ждал ответа, но реакции от настоятеля не поступало.

Он вспомнил, как истерично закричал индийский целитель, завидев его. Ракшас. Тот, кому всегда будет отказано в приглашении. Изгнанник, не принятый ни в одном доме.

Когда он родился, мать, раздвигавшая ноги перед сотнями мужчин, отнесла его в приют. Ни разу не вскормив молоком, не прижав к сердцу. Вспомнил, как говорили взрослые — усыновители: «У него нехороший взгляд». Вспомнил свои детские терзания, острую жажду внимания и одиночество, выкрашенное в однообразные тона голых стен комнатушки. Всё изменилось, когда он впервые увидел ужас в глазах детей старшего возраста. Одарённость отпугивала окружающих, но именно она стала визитной карточкой в мир свободы, спасением от заточения в обывательском мире. Мелькарт знал, что является необычным человеком, и чем дальше шёл, тем больше людей падало к его ногам. Восхищение, раболепие, страх, послушание… Исчезла боль, стёрлась временем и новыми впечатлениями. Он обрёл достаточно внимания.

Мальчик — дракон. Маленький принц тёмного царства.

Мелькарт перевёл взгляд на золотую статую просвещённого учителя, одного из множества индо-тибетских племён. Имя этого будды не было ему известно, Мелькарта привлекло другое — корона на голове статуи в виде узкого обруча с зубцами.

Тысячи лет назад легендарные пророки сражались за веру в лучшие стороны человечества, за совершенствование мира. Они принесли законы, за непреложность которых разные народы проливали кровь и отдавали жизни. Каждая скрижаль, каждое слово из священного текста имела багровый цвет. Любая молитва несла отзвуки стонов убиенных за незримые идеалы. Будда, который улыбался легко и спокойно, наивно думал, что осветил путь. На самом же деле со светом он дал причину для войны. Мелькарт тоже улыбался, но иначе. Боги отрешились от тягостей, а он их нёс, раздаривая всем желающим, как подарки к Рождеству.

На ум пришло одно воспоминание. Старое, со свистом розог. Когда-то католический священник, гордо именующий себя «святым отцом», пытался объяснить на уроке приютским детям смысл Троицы. Бог Отец, Бог Сын и Святой Дух, составляющие единство, вызвали у юного Мелькарта сомнения, и он посмел не согласиться с католиком. За богохульное мнение его выпороли, тем не менее, ощущение собственной правоты жгло калёным железом. «Троица состоит не в разделении Бога на части», — сказал Мелькарт в тот день, с уверенностью взирая на огромную статую распятого Христа, чьё тщедушное тело изнывало от мучений, а на голове красовался величественный терновый венец. — «Троица — это неразрывно связанные, противоположные начала, которые друг без друга не могут существовать. Это Бог, человек и дьявол. Дьявол противостоит Богу исключительно из-за человека; без человека не было бы борьбы. Создатель не будет считаться создателем, пока что-нибудь не сотворит. Он имеет силу только благодаря своим произведениям. Человек же не сходится с дьяволом, но и к Богу не спешит присоединиться. Человек находится между двумя мирами, и в нём оба начала, обе силы. Вот Троица». Услышав подобные изречения из уст ребёнка, священник чуть не сошёл с ума, а Мелькарт получил выволочку. Христос неожиданно стал примером стойкости: тот тоже терпел за веру.

Голову христианского Богосына украсили терновым венцом, неизвестного будды — зубчатой короной. Королям истины полагалось подчиняться, но за спиной каждого человека пряталась своя правда, которую не видели.

Мелькарт снова обратил взгляд к настоятелю. Бесстрастность старика перестала тешить — тот полностью погрузился в себя. Дракон разомкнул чешуйчатые кольца: противостояние не имело смысла. Мелькарт потерял интерес к происходящему. Его ждало более занятное мероприятие, нежели немая беседа с тем, кто отказывался продолжать диалог.

* * *

— Когда вернёмся в Лхасу, первым же рейсом улетишь в Англию, — сказала Виктория, поигрывая ритуальным кинжалом.

— И бросить вас одну? — поморщился Клод.

— Я не одна, вокруг люди.

— Вы поняли, о чём я, — Клод посмотрел себе за спину и, убедившись, что Мелькарт его не слышит, продолжил. — С этим парнем не всё в порядке, и мы оба знаем, что я прав. Ему нельзя доверять. Уж поверьте, такие, как он, воткнут нож в спину и сделают вид, будто ничего не случилось.

— Он согласился на обряд, — Виктория прикусила губу. — Этот парень поставил на кон свою жизнь, и либо потеряет всё, либо возвысится. Он рискует. Так же как я.

— Мне плевать на его решения. Я не уверен, что этот дурацкий обряд обязательно нужно проводить!

— Если я опять начну подыхать от крови роланга, получится не очень… красиво. Этот барьер лучше преодолеть сейчас, чем потом мучиться.

Клод прислонился к стене и сложил на груди руки. Ситуация в целом бойцу не нравилась, но альтернативного выхода он найти не мог.

— Не волнуйся, — прошептала фрау. — Я не в первый раз схлестнусь с потусторонней тварью. Я же демонолог, помнишь? Осенью я помогала священнику провести обряд экзорцизма. Всё закончилось хорошо. Знаешь, как звали демона?

— Не хочу знать.

— Орниас.

— Мм… Надо же.

— Орниас первый демон, покорившийся царю Соломону. Вначале он приходил к мальчику-слуге. Когда царь выяснил, почему ребёнок теряет силы, заставил демона подчиниться. И тогда Орниас предсказал, что зло возобладает над людьми, пока не родится Сын Божий.

— А сейчас кто будет?

— Неважно. Моя задача — не угадывать имена, а одержать верх, — она покрутила кинжал. — Забавная вещица. Буддисты позаимствовали её у жрецов религии бон.

— Когда вы вернётесь в Англию?

— Не знаю.

В глазах Виктории застыла тяжесть.

— Совет волнует меня куда больше, чем происки Феникса.

— Почему? — удивился Клод.

— Перенелла на нашей встрече намекнула, что крайне нежелательно посвящать кого-либо в тайну бессмертия. отношения с Неми ой как не понравились ей. А это, сам понимаешь, идёт вразрез с моими планами.

— А Совет? Что он может сделать?

— Если узнает? Последствия тебя напугают, Клод.

— Они вас осудят?

— Полагаю, да. Квест с Граалем покажется детской шуткой…

— И вы хотите, чтобы я вас оставил? — Клод протестующе дёрнулся, словно намеревался схватить женщину и хорошенько встряхнуть. — Я единственный могу защитить вас!

— От кого, от Совета? Едва ли.

— Значит, Мелькарт сможет? На него ставку делаете?

— Я уже бросила вызов. Когда выбрала этого мальчика.

— Неужели он так хорош?

— Дело не в том, хорош он или нет, — покачала головой Виктория. — Есть вещи, с которыми лучше не сталкиваться. Я всегда рассчитывала на тебя, Клод. И сейчас в «Walpurgis adherents» ты нужен больше, чем здесь.

Мужчина нахмурился.

— Вы уже всё решили, да? — угрюмо спросил он. — И мои просьбы ничего не изменят?

— Прости, но это так.

Виктория перевела взгляд на трёхгранный кинжал. Артефакт приятно холодил кожу и поблёскивал в неверном свете свечей.

— Кстати, — сказала она как бы между прочим. — Среди убитых я не видела Нилам. Возможно, эта женщина единственный свидетель трагедии. Если тебе всё ещё интересно, что случилось в позапрошлую ночь, советую найти её.

Агент не ответил. Его накрыло облегчение.

Глава 17. Царство Хаоса и древней Ночи

Узкая лестница уводила вниз, в недра Гималаев. Пять молчаливых лам сопровождали Викторию и Мелькарта к месту назначения. В подземельях гулял сквозняк. Шорох длинных одежд монахов, неловкие шаги гостей и их тяжёлое дыхание разрезали мёртвую тишину, заявляя о том, что на территорию вечного упокоения вторглись чужаки. Тьму разгоняли огни факелов в руках лам. Сырой холод исходил от скользких стен. Спокойствию буддистов можно было только позавидовать; хотя они и редко спускались в глубины горной пещеры, тем не менее, сохраняли безупречную выдержку. Над головами смыкались своды, ощущение замкнутости пространства лишало воздуха. Ступени бесконечно повторялись друг за другом, и пока путники шли, преодолевая неудобства, совсем потеряли счёт времени. Лестница казалась бесконечной.

Рукоять кинжала впивалась в ладонь Виктории. Женщина ни разу не оглянулась на Мелькарта; жуткое подземелье навеяло воспоминания вековой давности, воскресив старые поблекшие образы. Анэнэрбе, исследования немецких учёных, яростное изучение тибетских мифов, эксперименты… Она уже приходила сюда, но с иной целью. Большинство агентов навсегда остались во мраке; учёные, непростительно близко подбиравшиеся к вопросам бессмертия, обрекали себя на гибель. Её последняя работа на Совет — убийство членов тайной организации фашистской Германии: скверная, хотя и необходимая на тот момент. Прошлое не исчезало бесследно. Оно давало о себе знать непринуждённо и небрежно, в моменты особо сильного эмоционального состояния. У всех поступков есть наследственность, иногда положительная, иногда дурная.

Странные звуки привлекли внимание путников. То играла флейта из берцовой кости, тибетский инструмент ганлин. Шум усиливался по мере приближения — в аду тоже таилась жизнь. Музыка сопровождала чтение тантр шестерых человек, терпеливо поджидавших нисхождения гостей.

Последняя ступень, и за ней — широкое круглое помещение, выделанное из пустоты образования пещеры. До солнечного света и синего неба — неизвестно сколько сотен метров. Дикий холод не просто раздражал, он веял могилой. Бесполезно было кутаться в пальто, ни одна ткань не сумела бы согреть хрупкое человеческое тело. Ламы проявляли недюжинную стойкость; их одежды не давали тепла, но на круглых лицах не отражалось ни толики замешательства.

Шесть человек сидело по обе стороны круга, три — с одной и три — с другой, создавая зрительный квадрат. Шестиконечная звезда, намалёванная на полу чем-то густым и красным, находилась в круге, а в её центре заключалось ещё два круга. В самом малом лежал труп. Перед вошедшими предстала мандала — сакральная схематическая конструкция, геометрический символ сложной структуры мира, без которого ритуал был бы невозможен.

Одной из лам оказалась женщина. Заплетённые в замысловатые косы спутанные волосы, обвислые щёки, ожерелье из скалящихся черепов на шее — во тьме подземелья её странный облик поражал сильнее, чем если бы она встретилась при свете дня. На коленях женщины покоилась раскрытая книга.

Виктория интуитивно распознала в ветхом томе «Бардо Тхедол».

— Кто эта женщина? — украдкой шепнул Мелькарт.

— Дакини[22], полагаю, — ответила Виктория, стаскивая с себя пальто. — Земное воплощение женского духа — божества. Она была опознана монахами по некоторым уникальным особенностям и с тех пор живёт в храме, как большинство отрёкшихся от мирской жизни.

Пальто сковывало движения и не давало нужной свободы. К холоду пришлось привыкать. Мелькарт от куртки не стал избавляться, он играл роль стороннего наблюдателя и от него мало что зависело. Сопровождавшие их ламы заняли позиции во втором круге красной звезды, труп находился между ними по центру. Картина не была полной без Виктории.

Фрау Морреаф в последний раз взглянула на Мелькарта, словно прощалась, и затем под звучание ганлина присоединилась к мертвецу, усевшись рядом в позу лотоса — прямая напряжённая спина, ладони на коленях.

Зал пещеры охватило громогласное чтение на санскрите: слова зависали в воздухе, вдалбливались в стены, метались, как пойманные птицы, и заставляли сердце учащённо биться вместе с рвано плясавшими огнями факелов. Кровь постепенно отливала от мозга, в потёмках зрение значительно подпортилось, в нос попадал отвратительный запах лежалого тела, чья перекошенная рожа свидетельствовала о насильственной смерти. Мысли путались, в голове копошился ворох непрошенных образов. Виктория знала, что ей предстояло сделать, но чем дольше смотрела на труп, тем менее отчётливой становилась цель.

Долгий, долгий ритуал.

Холод, от которого скручивало внутренности.

«Где они нашли этого человека? Кто его убил? Почему он здесь? Как сюда попал?»

Бесчисленные сомнения, порождавшие заблуждения.

Время тянулось мучительно медленно. Натянутые в струну нервы грозились лопнуть. Ламы монотонно читали тексты, не сбиваясь, не делая остановок.

Сколько она уже сидела? Несколько минут? Час? Целый день? Виктория терялась в догадках. Сосредоточиться никак не удавалось. Глаза начала застилать пелена, разум постепенно притуплялся, органы чувств обострились до предела. Виктория поняла, что теряет себя.

«Ничего не выйдет», — собиралась она сказать Мелькарту и медленно стала поворачивать голову в его направлении, но на мгновение задержалась, внезапно ощутив рядом чьё-то дыхание. Она перевела взгляд на тело и увидела, что труп вовсе не лежал, как прежде, а сидел на корточках напротив неё.

Это был роланг.

Им удалось вызвать духа.

Он вошёл в мёртвое тело, пробуждённый магией, вырванный из своего мира, где обитал тысячелетиями. И единственным способом было вернуться — поразить того, кто явился причиной его заточения.

* * *

То, что увидел Мелькарт, не шло ни в какое сравнение с его предыдущим опытом.

Выброс адреналина сопровождался извращённым, будоражащим нервы удовольствием, словно он прыгал с высоты птичьего полёта без подстраховки.

Роланг не преодолеет отведённое для борьбы пространство, пока не вынет душу из Виктории. Если это произойдёт, он нападёт на каждого, кто участвует в ритуале.

Труп двигался. В глазах — вполне осмысленное выражение, жадное и злобное. Вот оно — воплощение беспричинного зла, олицетворение теневой части Вселенной, предмет суеверных страхов.

Голоса чтецов взвились, или ему показалось? За последний час мало что было реальным. Мелькарт с головой окунулся в иллюзию. всегда крепкое, сознание вдруг пошатнулось.

По воздуху тянулись скользкие щупальца, их можно было почувствовать: они охватывали пещеру, подплывали и касались, легко и незаметно, в попытке приласкать зарвавшуюся добычу, стягивали в силки и высасывали энергию. Роланг пока не предпринимал решительных действий, пробовал почву, изучал присутствующих, одновременно загоняя души в ловушку. Если позволить демону и дальше проводить осмотр, отсюда не выберется никто, даже дакини.

Мелькарт взглянул на женщину: лама покачивалась взад — вперёд, в щелях её глазниц зияла пустота. Он внезапно понял, что у дакини на самом деле нет глаз, лишь бездонные проёмы, тем не менее, она притрагивалась пальцами к дряхлым страницам, будто и вправду видела написанные там строки. Призрачные щупальца кружились над ней, делали резкие выпады, иногда пресмыкаючи подбирались. Однако что-то неведомое не позволяло им взять верх. Чем пристальнее Мелькарт вглядывался в странную натуру дакини, тем больше замечал изменений. Казалось, в противоположной стороне зала сидела вовсе не женщина, а нечто среднее между богом и демоном. Черты лица обострились, щёки впали, губы втянулись внутрь и обнажили кривые заострённые зубы. её голова стала напоминать череп, похожий на те, что висели на шее.

Щупальце обхватило Мелькарта за туловище. Юношу накрыло омерзение, и где-то с задворок души пробилась ярость. Как ножом, она разрезала прут роланга и сбросила с себя оковы.

«Сражайтесь, Виктория!» — мысленно прорычал он. — «Убейте его!»

Роланг ответил на его немой зов протяжным боевым кличем, от которого заложило уши — он перекрыл и чтение тантр, и игру ганлина.

«Звук фанфар торжественно всю бездну огласил, и полчища издали общий клич, потрясший ужасом не только Ад, но царство Хаоса и древней Ночи»[23], — отчего-то в этот момент в мыслях Мелькарта пролетели до боли знакомые строки излюбленного произведения. Мальчик прижал ладони к ушам, спасаясь от завышенной громкости демонического крика.

Неожиданно, буквально за секунду, Виктория выхватила кинжал и вскочила на ноги. Роланг прекратил орать и пошёл в атаку.

Смотреть на это было страшно. Нет, не потому что Мелькарт беспокоился за Викторию; он поразился зрелищностью схватки.

Он впервые увидел истинный лик фрау Морреаф.

Быстро передвигаясь, роланг норовил перегрызть женщине горло, его хваткие пальцы хотели разорвать плоть, стянуть кожу. Граница круга не позволяла обоим перенести действие в пространство всей пещеры, но если бы Виктория самовольно его покинула, дух отправился бы следом, а этого нельзя было допускать. От неё требовалось слишком многое, и, казалось, человеку не под силу выдержать натиск самой преисподней. Но фрау Морреаф была великолепна в своём безумии. Мелькарт понял, почему она так долго не реагировала на происки роланга: она выпускала наружу подлинную сущность, умозрительную форму, с которой себя отождествляла.

С грацией пантеры королева уворачивалась от ударов противника. Её глаза искрились жестокостью. Роланг зверски рычал, когда лезвие кинжала задевало мёртвую кожу. расстояние между ними постепенно сокращалось. Виктория схватила демона за волосы прежде, чем он воткнул в неё зубы. Синие руки вцепились ей в спину и начали раздирать, отделяя мясо от хребта. Хлынула кровь. Мелькарт и представить не мог, какую боль роланг причинял Виктории, но вырвавшийся из-под контроля гнев не позволял женщине издать ни стона. Она вся была в своей жажде разрушения. Как тёмная ипостась индийской богини Парвати — Кали, не узнавшая в непреодолимой ярости даже собственного мужа. Злость делала её сильнее. к ногам стекали потоки её собственной крови, но Викторию это не останавливало.

Она знала, какую платила цену.

Пока роланг обеими руками рвал ей спину, фрау Морреаф проникла в раскрытый рот противника, одновременно проткнув кинжалом сердце и провернув по часовой стрелке. Со стороны казалось, будто она целовала труп. Прежде чем роланг успел укусить в ответ, зубы Виктории вонзились в чужой язык и выдрали его.

Оглушительный рёв на выдохе — и тот рухнул.

Сгорбившись, не поднимая головы, Виктория стояла в центре шестиконечной звезды. Сальные волосы липли к лицу, скрывая его. Наступила тишина: ламы отложили рукописи, ганлин прекратил игру. Во мраке пещеры затянувшееся молчание казалось неправильным. Забыв дышать, Мелькарт не сводил взгляда с чёрной фигуры.

* * *

Хриплое дыхание, клокочущая злоба, боль в спине — это ослепляло настолько, что Виктория не замечала никого, кроме уродливого тела противника. Во рту горел вкус разложения, обильные слюни стекали с губ по подбородку. Женщина замерла, пребывая в природе собственных ощущений, не помня, не думая… Всё вылилось в примитивные инстинкты.

Где-то рядом раздавался ритмичный бой сердец, чьё-то дыхание колебало воздух. Словно голодный хищник, она оторвалась от созерцания бесполезной жертвы и обратила внимание на новую добычу. Их было много, и женщина поворачивалась то в одну, то в другую сторону, гадая, кого выбрать.

Хотелось крови.

Раненый зверь требовал убийств.

Кто-то находился в отдалении от остальных; достаточно двух прыжков, чтобы прикончить одиночку. Молодая плоть, сладкая, желанная. Её нужно распробовать, посмаковать, насладиться хрустом каждой ломающейся косточки.

Она посмотрела в глубокие обсидиановые глаза мальчика. В них не было страха. Что-то непривычное, сбивающее с толку сквозило в тёмных зеркалах души. Это походило на восхищение, зачарованность. Он двинулся вперёд ровным медленным шагом, опасаясь вызвать неудовольствие хищника, намереваясь вовремя отскочить, если она совершит нападение. Но Виктория ждала, с любопытством наблюдая, что предпримет жертва.

Мелькарт понял, разум женщины притупился, обряд пока не был завершён. Виктория не узнавала никого из окружающих, и её следовало срочно выводить из этого состояния. Будто укрощая дикое животное, он шёл навстречу, хотя не до конца помышлял, что будет делать дальше. Мелькарт переступил через границу шестиконечной звезды, вламываясь в переплетение энергетических потоков; они вполне были осязаемы, их мощь вгоняла в замешательство, придавала ложное ощущение беспомощности. Здесь истинная суть человека проявлялась намного быстрее и лучше, чем под властью настоятеля храма, и Мелькарт не прикладывал особых усилий, чтобы уравнять шансы. Под пристальным взглядом стальных глаз он сократил расстояние до вытянутой руки. На долю секунды задержавшись, он сделал резкий рывок и, перехватывая её руку, которая сжимала кинжал, запустил пальцы в растрёпанные волосы и впился поцелуем в мокрые губы.

Ни страсти, ни нежности не было в плотском сближении, лишь бесконтрольный духовный голод, потребность восполнить пустоту, восстановить баланс. Это испытываемая обоими нужда — гордые смертоносные змеи приползли друг к другу ради связи, ведомые высшим законом природы. Ритуал высвобождал энергию, две ауры слились воедино, нити переплетались в тугой пучок, образовывая сложный организм. Мелькарт улавливал все эмоции Виктории и успевал ускользать в моменты, когда она хотела причинить боль, вернуть доминантное положение. Здесь, в недрах высочайших гор мира, происходил настоящий секс душ, языческое таинство, грозившее закончиться провалом человеческого разума. Источавший ядовитые струи дракон торжествовал, купаясь в чужой крови и доставляя удовольствие своей самке, которая тянулась к его силе, как к животворящему ключу. Ещё несколько минут, и сознание Мелькарта затянуло бы в чёрную воронку. Мальчик понял, что должен разорвать узы, или они с Викторией примут смерть.

Бездна была слишком похожа на мираж.

Мелькарт вонзил кинжал в правый бок женщины, руководя её же рукой.

Шок. Он возвращал в реальность.

Виктория хрипло выдохнула и упала на колени.

Шок отрезвлял.

Мелькарт опустился рядом, откинул волосы с её лица и нашёл глаза, в которые вернулась осмысленность. Губы задрожали. Она пыталась что-то сказать, но голосовые связки слушались плохо.

— Что? — спросил Мелькарт, придвигаясь ближе. Их носы соприкоснулись.

— Больно, — прошептала Виктория.

— Простите.

* * *

Последующие несколько ночей Мелькарт спал плохо. И дело было не в атмосфере Лхасы или номере отеля. Ему снилось, будто он всё ещё находится в подземелье, окружённый мраком, а призрачные щупальца обвивают тело. Пережитое ощущение острого омерзения возвращалось раз от разу, и сколько бы Мелькарт ни пытался убедить себя, что всё давно закончилось, оно не исчезало. Каждую ночь ритуал становился реальностью. Мелькарт просыпался в поту и бежал в ванную, засовывал голову под ледяной душ, а потом, падая обратно на простыни, долго не мог успокоиться. Вспоминая предупреждения Виктории о том, как люди сходили с ума, он понимал, почему его отговаривали от участия: преисподняя не отпускает угодивших в её сети, и нужно приложить немало усилий, чтобы справиться с её губительным влиянием. Разум имел нехорошую привычку разыгрывать человека, богатое воображение подсовывало массу неприятных картин. Но Мелькарт был уверен, что справится с закономерными последствиями темномагического обряда и что это не последний его опыт. Он не нуждался ни в помощи, ни в сочувствии: хотелось запереться, уйти от любопытных посторонних взглядов, вопрошавших, почему его внешний вид оставлял желать лучшего. За минувшие дни он успел похудеть, на лице зиял отпечаток всех мировых тягостей. Если бы кто из знакомых неожиданно встретил его на улице, вряд ли бы узнал прежнего Мелькарта Тессера. Единственным человеком, с которым он общался, была Виктория.

Регенерация вкупе с тибетской медициной быстро поставили женщину на ноги. Раны затянулись, и о разодранной коже напоминали лишь красноватые шрамы, которые обещали скоро исчезнуть. Большую часть времени фрау Морреаф спала, хотя на сон её состояние мало было похоже. Скорее, Виктория лежала без сознания в своём номере, не слыша ни доносившегося из окна городского шума, ни шагов Мелькарта.

Он иногда заходил к ней, но не будил. Просто садился в кресло и подолгу наблюдал, заучивая каждую чёрточку умиротворённого лица, каждый изгиб тела. Ему нравились смоляные волосы женщины, её шея, расслабленные руки с длинными, как у прирождённого музыканта, пальцами, гибкие сильные ноги, выглядывавшие из-под тонкого одеяла. Нравилось то, что она позволила любоваться собой, допустила до столь интимной вещи, как личный покой. Она доверила ему себя, и для Мелькарта это значило очень много.

Клод уехал сразу же после возвращения в Лхасу. Телохранитель до последнего не выпускал хозяйку из поля зрения, постоянно ошивался поблизости и бросал на Мелькарта предупреждающие взгляды, будто тот в любой момент мог съесть Викторию. Мальчика такое отношение порядком раздражало, и он специально не лез в их беседы, терпеливо дожидаясь, когда Клод ретируется.

Изредка Виктория выбиралась из номера. Вечерами они сидели в ресторане при отеле, слушали музыку и ужинали в молчании. Обсуждать случившееся никому не хотелось, а говорить о будущем — лень. Они оба впали в апатию. Возможно, Клод и заставил бы чем-то заняться, но без него вдруг стало проще. Обменяться парой слов, налить друг другу в бокал, посмотреть в глаза — этим и ограничивалось общение. Под небом Азии они обрели уют, где не досаждали, не дёргали, а близость была наполнена спокойствием и сладостью.

Лишь на пятые сутки, когда ночные кошмары мальчика слегка сбавили обороты, а физическое состояние Виктории улучшилось, Мелькарт нарушил безмолвную идиллию:

— Вы ещё намерены взять меня в ученики?

— Ты уже мой ученик, — прозвучал тёплый ответ.

Глава 18. Слепота

Сьюзен Лиллард спешила в кабинет своего напарника с огромной папкой документов. Беготня по отделу, разбирательства, масса деловых переговоров превратили аккуратную причёску, заботливо созданную ранним утром, в воронье гнездо: белокурые локоны выбились из металлического захвата заколки и без толку болтались в воздухе. Обычно Сьюзен ревностно относилась к презентабельному внешнему виду; шпильки, юбка-карандаш, чистая блузка и выглаженный жакет были частыми спутниками агента Интерпола. Но на работе случалось всякое, вот и на рукав попали коричневые капли кофе, помада стёрлась, волосы растрепались, а времени на устранение подобных неприятностей не хватало.

По сложившейся традиции Сьюзен трижды постучала в дверь и вошла. Александр Кроули, развалившись в кресле, пролистывал материал. Его длинные ноги были небрежно закинуты на стол, галстук ослаблен, серый пиджак покоился на соседнем стуле. Мужчина неохотно поднял взгляд на Сьюзен, ясно давая понять, что слишком увлечён лежавшим перед ним делом и отвлекаться на глупости не намерен.

Лишний раз она его не беспокоила. Случай с Брюсом Дерном научил девушку держаться от Кроули на расстоянии. он не жаловал её общество. Тем не менее им приходилось встречаться, хотя каждый с радостью бы игнорировал другого. Причина натянутого общения крылась не только в произошедшем между ними и убийцей конфликте; это брало начало ещё с первой встречи, а может, и раньше, когда любопытная англичанка, будучи прекрасным экспертом, зачитывалась подвигами главы английской полиции. Молодой и энергичный Александр Кроули быстро сделал карьеру благодаря почти маниакальной одержимости расследованиями. Его фотографии мелькали в прессе то тут, то там, и, как всякая девчонка, Сьюзен влюбилась в образ героя — настоящего мужчины, сильного, уверенного, даже гениального: он рушил планы преступникам, выводил на чистую воду «нечистых на руку» и уничтожал террористические организации. А потом он пришёл в Интерпол, где и свела их судьба. Сьюзен готовилась к личному знакомству, словно к свиданию. Но всё произошло не так, как ожидалось. Она ни капельки не заинтересовала бывшего детектива Скотланд-Ярда, несмотря на былые заслуги, талант, ум и приятную внешность. Кроули остался холоден к агенту в юбке. Где-то подчёркнуто вежливый, где-то отстранённый, а порой и вовсе грубый… Он использовал её как предмет необходимости, и Сьюзен всегда чувствовала себя помехой. Странно, но пренебрежение рождало в девушке желание ворваться в его мысли, стать ещё ближе. Но чем больше она делала попыток, тем сильнее раздражала Александра. Ей начинало казаться, что он ко всем так относится: бывают же, в конце концов, асексуалы. Тем вечером всё изменилось: Сьюзен впервые увидела то самое выражение в карих глазах Кроули, которое втайне мечтала вызвать, однако он смотрел на другую женщину. Сьюзен не могла её не узнать: меценат Виктория Морреаф славилась как богатейшая и самая таинственная личность мира. Эту женщину сложно было назвать красивой: грубые черты лица, горбатый нос, — тем не менее она приковывала внимание. Роскошная, обаятельная… Рядом с ней Сьюзен чувствовала себя дурнушкой. Пренебрегая слежкой за опаснейшим преступником Европы, Александр поспешил на встречу с Викторией, удивив напарницу, которая наивно полагала, что этого мужчину ничто не сможет отвлечь от жертвы. Сьюзен не предполагала, насколько хорошо он знаком с «дамой бизнес-класса», но все представления об одиноком и недосягаемом герое рухнули, особенно после того, как он заставил Брюса Дерна влезть в петлю. Окровавленная кукла со связанными конечностями напоминала Сьюзен её саму — жалкую, использованную игрушку без права на собственное мнение. Она даже испугаться толком не успела: Александр быстро поймал её в капкан. В тот вечер Сьюзен увидела его настоящего: костюм доблестного рыцаря носил невероятный колдун, психолог со сволочной, мстительной натурой.

Он сидел в кабинете, весь из себя небрежный и идеальный. Сьюзен с радостью бы захлопнула дверь, чтобы не видеть этот чудовищный взгляд, в котором явственно читалось, как сильно она надоела ему своими чувствами и видом маленького немощного человека, неспособного справиться даже с самой собой.

Сглотнув, Сьюзен медленным шагом приблизилась к столу и положила папку с документами.

— Завтра нас ждут в Лионе, — сдержанно сообщила она, собрав волю в кулак. — Дети верховного главнокомандующего вооружёнными силами Ирана были убиты во Франции участниками террористической группировки «Nette de la France».

— Хм, — прозвучал короткий ответ.

Александр поднялся со стула, поправил галстук и подошёл к окну. Сьюзен поняла, её напарник успел сделать из услышанного кое-какие выводы.

— Собирай вещи, — приказал он спустя мгновение.

Кроули не делился мыслями, и, хотя было любопытно, о чём он думал, Сьюзен предпочла молча удалиться.

* * *

«Nette de la France» возникла как реакция на общественный нарыв, коим стали разногласия между этническими группами. Различные мировоззрение, вероисповедание, отношение к сложившимся устоям создали колоссальный разрыв между людьми, обозначили разницу и привели к неизбежному конфликту. Новость о резне христиан и мусульман облетела мир быстро. Новая террористическая организация била по самому больному; пожалуй, в стране не было ни одного гражданина, который бы отнёсся к национальной проблеме безучастно. Многие «Nette de la France» ненавидели, многие поддерживали. Прежде её члены не посягали на авторитет правительства, из-за этого кое-что им даже спускалось с рук. До поры, пока они не застрелили детей иранского рахбара, прибывших во Францию по приглашению властей. С Ираном дипломатия шла не гладко, затем стала налаживаться. и вдруг — агрессия. Правительство Франции всеми силами открещивалось от «Nette de la France», словно от чумы. Но истину не знал никто, и лишь Александр Кроули имел подозрения, что убийства планировались заранее.

На благотворительной акции присутствовали наследники первых лиц государств: и сын президента Франции, и английские принцы с невестами, затесался даже кое-кто из русских олигархов. Под прицел попали только Саджжад, Рамин и Афсана Гарибы. И без того напряжённые отношения между Ираном и европейской державой грозились взорваться. Покушение вело к катастрофе.

В Лион Александр и Сьюзен прибыли утром. Им сразу же выделили гостиничные номера и отвезли в штаб-квартиру Интерпола, где объяснили ситуацию. К расследованию подключили лучших иностранных агентов из соседних государств, имевших опыт по борьбе с террористическими организациями.

Задержанный на месте преступления Жерар Мерсье находился в камере для допросов. Обросший щетиной, всклокоченный, он изо всех сил пытался сохранить достоинство и не реагировал ни на периодические побои, ни на оскорбления в свой адрес. Александр попросил у переводчика несколько минут тет-а-тет; ему необходимо было составить портрет Мерсье, набросать первые штрихи на бумаге.

Ни на один вопрос Александра убийца не ответил. Жерар избегал пристального взгляда, отворачиваясь и опуская голову.

— Вы не производите впечатление уверенного по жизни человека. скорее того, кем постоянно потакают, — произнёс Кроули. Переводчик повторял слова на французском.

— Покушение вы считаете самым большим достижением, которое должно поставить вас на ступень выше. Ведь ни на что другое вы не годитесь. Из прочих участников избрали именно вас. Убеждённый националист… вы сочли за честь такое доверие и, несомненно, хорошо исполнили свой долг. Конечно, я мог бы предположить, что вам просто заплатили, но… Я не вижу растерянности. Когда у человека есть идея, он твёрдо уверен, что поступил правильно. Вы ненавидите их, да? Мусульман? Они расстилают коврики прямо на улицах, разгуливают в парандже, пугают… И живут на пособиях. Не хотят работать, не подчиняются законам Франции, провозглашают шариат единственной нормой. Кричат, что француженки проститутки, а гомосексуалистов и вовсе за людей не считают.

Жерар резко поднял голову, и их взгляды встретились.

— Ваш парень тоже участник «Nette de la France»? — Александр понял, что попал в цель.

Мерсье вновь отвернулся.

— Что с ним случилось?

Молчание.

— Ладно, — Кроули поднялся из-за стола переговоров и покинул допросную. Переводчик засеменил следом.

Сьюзен наблюдала за происходящим снаружи, через стекло.

— Что думаешь? — спросил её Александр, выйдя в коридор.

— Обыкновенный фанатик, — ответила девушка. — От него ничего не зависит. Он сделал то, что ему сказали, и теперь будет молчать даже под пытками.

— Если заговорит, его сразу убьют, — Александр взял Сьюзен под руку и отвёл в сторону, не желая, чтобы их разговор был услышан. — Это очень странное дело. Всех иностранцев созвали для расследования, пригласили лучших из лучших, как будто оправдываются перед иранскими властями, мол, это случайность, трагедия… Раньше деятельность «Nette de la France» никого не беспокоила: подумаешь, парочка мелких терактов. Покричали, провели «чёрный» день и забыли.

— Теперь страдают отношения между двумя государствами, — Сьюзен прикусила губу.

— Вернее, между тремя.

— Не зря к нам подключились американские коллеги?

— Америка давно на Иран точит зуб.

— Что-то мне подсказывает, господин Мерсье в этой истории всего-навсего козёл отпущения, — мрачно добавила Сьюзен. — Я бы хотела переговорить с иранскими агентами.

— Фархад Тафаззоли показался мне более… симпатичным. Думаю, целесообразно будет с ним встретиться.

* * *

Александр не знал, как сложится диалог с представителем иранских спецслужб. Остальные в компании Тафаззоли косо поглядывали на европейцев, только Фархад не проявлял пренебрежения и надменности. Александр предвидел, чем быстрее он разберётся со всем, тем больших неприятностей избежит, хотя не до конца был уверен, с чем именно имел дело. Заранее обзавестись союзниками казалось неплохой идеей. Фархад согласился прийти на встречу. Их познакомили в штаб-квартире Интерпола, но на виду общаться с иранцем Александр не намеревался. он никому не доверял.

Фархада агенты застали в кафе. Смуглый, внушительных размеров мужчина внимательно выслушал просьбу Александра получить как можно больше информации об убитых; предоставленные портреты Саджжада, Рамина и Афсаны Гариб походили на лёгкие зарисовки к общей картине. Александр не довольствовался ими. У детектива были свои причины не говорить о мотивах проявленного внимания к детям рахбара; пока другие пытались выйти на организацию через Мерсье, он копался в личностях Гариб, словно это могло вызвать мёртвых из мира теней и заставить рассказать правду.

Фархад Тафаззоли не понял, зачем Александру нужны сведения о том, какие места посещали убитые за последнюю тройку дней: безутешные родители опознали тела и приняли решение о скорейшей их переправке на родину. Насчёт последствий Фархад с мрачной усмешкой намекнул, что Франция дорого заплатит за неоправданное доверие и преступление против невинных. Кроули удалось убедить помочь.

После продолжительной и не слишком приятной беседы Сьюзен молча буравила напарника взглядом. Тафаззоли ушёл, оставив их наедине, и девушка могла, наконец, спросить, какие мысли бродили у Александра в голове. Пропуская чашечку кофе, он поигрывал тремя фотографиями — рослого привлекательного Саджжада, курносого пухлого Рамина и юной Афсаны, спрятанной под тканью чёрного хиджаба.

— Ты так долго на них смотришь, — произнесла Сьюзен. — Они уже ничего не скажут.

— Энергия говорит сама за себя, — Александр отложил фотографии и откинулся на спинку стула.

Сьюзен отметила болезненную бледность лица. Усталость вдруг разом навалилась на Кроули; мужчина словно бы целый день тащил неподъёмный груз и вот, освободившись, упал, глотая с облегчением тёплый воздух, пропитанный запахами французского кафе.

— Что с тобой? — мягко спросила Лиллард, чувствуя себя совершенно беспомощной.

— Ничего, — поморщившись, нехотя ответил он.

— Я же вижу.

Александр закрыл глаза и глубоко вздохнул.

— Ты можешь игнорировать меня сколько влезет! Но мы работаем в команде, и так поступать нельзя, ясно?!

Она собиралась уйти, как неожиданно Александр вцепился ей в руку. В тусклых карих глазах стояло выражение физической боли. Сьюзен испуганно воззрилась на напарника. Ему и вправду было плохо.

— До гостиницы… помоги добраться, — прохрипел он. Отчаянно, со слепой надеждой. Почти как ребёнок.

В тот момент Сьюзен и не помнила, что совсем недавно этот страшный человек угрожал ей расправой и завалил в постель прямо возле трупа, а потом сел напевать старинную считалочку. «Лондонский мост рушится, рушится, рушится…». Её мечты, идеалы рушились. Но всё же когда он, пересиливая боль, вставал и, опираясь на тонкую женскую руку, двигался к выходу из кафе, Сьюзен об этом не думала. По какой-то необъяснимой причине она готова была вести его не до гостиницы — до края света. И на окраинах сознания даже обитала крохотная радость от того, что девушка могла для него что-то сделать.

Иррациональное, неподвластное логике чувство.

Оказавшись в номере, Сьюзен первым делом уложила напарника. Александр медленно засыпал, а она смотрела на него и отчего-то наслаждалась, будто в этой кратковременной близости заключалось её счастье. Девушка думала, что он уснул, когда осмелилась коснуться губ и краем пальца обвести контур рта, но внезапно Александр, не размыкая век, хрипло прошептал:

— Не сегодня, Морреаф.

* * *

Морган Айронс по обыкновению ехал на работу в сопровождении композиций любимого Вивальди. Декабрь начался со славных деньков. По городу то тут, то там развешивали гирлянды, напоминая о скором наступлении Рождества, и Морган, пребывая в хорошем расположении духа, наивно строил планы на грядущий год, словно эта жизнь целиком и полностью зависела от одного лишь желания. Уже у входа в компанию он понял, что мечтам не суждено сбыться: его поймала за рукав куртки испуганная блондинка с жалким побитым видом и слезно умоляла устроить встречу с Викторией Морреаф.

Где была в это время фрау, знал один Клод, но говорить никому не говорил. Даже своим. Вернувшись из Индии мрачнее тучи, он взялся за гонения несчастных агентов «Walpurgis adherents», не давая им никакой свободы, так что Морган уже больше месяца работал как проклятый.

Закутанная в плащ девушка откинула назад волосы, и Морган увидел ужасные гематомы на лице: щёку от уха до подбородка рассекал шрам. На морозе она простояла неизвестно сколько, и Морган тут же пригласил её проследовать в свой кабинет. Там он усадил девушку в кресло и крикнул секретарше принести чай. Незнакомка нервно дрожала и растирала руки. Ей было не по себе, и она не знала, с чего начать. Морган не торопил — он видел, ей пришлось несладко.

— Зачем вам фрау Морреаф? — спросил он несколько минут спустя, когда девушка прочистила горло горячим чаем.

— Мне нужно сказать ей…

— Сказать что?

Незнакомка подняла голову, и их взгляды встретились.

— Это касается Александра Кроули.

— Кроули? — Морган напрягся. — А что с ним?

— Он… Его нет, — выдохнула девушка и закусила губу. Искалеченное лицо перекосилось от горя.

— Как нет? — не понял Морган. — Он же вроде в Интерполе работает.

— Александр пропал.

— Пропал? То есть вы думаете, он погиб?

Девушка вздрогнула, как от удара. Она старалась не допускать этой мысли. предположение походило на проклятие, которое настигнет, если о нём заговорить.

— Он пропал.

— Подождите, — остановил её Морган. — Я кое-кого позову. Не волнуйтесь.

Айронс позвонил агентам, попросив быстро прийти в кабинет. Пока их ждали, девушка молча пила, вцепившись в чашку, а Морган размышлял, не предложить ли ей чего-нибудь покрепче.

Первым появился Рид, взмыленный, как после долгого бега, в спортивной куртке и широких штанах. За ним вошёл Клод.

— Что случилось? — спросил последний. — Кто это?

— Это…, — Морган обернулся к незнакомке. — Ах да, не знаю вашего имени.

— Сьюзен Лиллард, — глухо ответила она.

— Лиллард? Вы случайно не с мистером Кроули работаете? — нахмурился Клод, кое-что припоминая.

— Да, но откуда вы…

— Не обращайте внимания. Я должен знать всех из окружения фрау Морреаф.

— Мисс Лиллард говорит, что Кроули пропал, — добавил Морган.

— Кто, Ворон? Да ладно? — удивился Рид.

— Мне нужно встретиться с Викторией Морреаф, — девушка умоляюще посмотрела на всех троих. — Пожалуйста, это очень важно.

— Фрау нет в Англии, — сухо сообщил Клод.

Сьюзен обречённо прикрыла глаза и отвернулась.

— Но ведь её можно вызвать? — решил уточнить Морган.

— Вряд ли.

— Почему?

— У неё есть дела поважнее, чем очередные проблемы детектива.

— Зачем вы так говорите? — голос Сьюзен сорвался. — Я бы не пришла, если бы Александр не попросил перед… исчезновением.

— Он просил вас обратиться к Виктории? — Рид удивился ещё больше. — Это не похоже на него.

— Всё гораздо хуже, чем вы думаете, — девушка коснулась длинного шрама. — Мы дорого заплатили за упрямство. Сперва они схватили и порезали меня в знак предупреждения, а когда Александр увидел, что они со мной сделали, велел вернуться в Лондон, а сам… Он сорвался. Потом пришли вести о его смерти.

— Расскажите всё по порядку, — мягко попросил Морган. — Мы с Кроули работали вместе над разоблачением одной секты, так что… Поймите, мы неплохо его знаем. Честно говоря, новость о его гибели вообще кажется безрассудной.

— Я уверена, что вы совсем не знаете Александра, — жёстко отрезала Сьюзен. — Никто не знал его настоящего. Это особенный человек. Страшный человек.

— Не такой-то он и страшный, раз вы пришли ради него, — возразил Рид.

Морган осуждающе толкнул друга плечом.

— Не обращайте на мистера Картрайта внимание, — Клод смерил коллегу уничижительным взглядом. — Расскажите, что с вами произошло?

— Вы слышали о покушении на детей иранского рахбара, верховного главнокомандующего вооружёнными силами, Шахрама Гариб? Его дети, Саджжад, Рамин и Афсана присутствовали на благотворительном вечере вместе с принцами из других государств, сыном французского президента и… Там в них стреляли. Покушение устроили националисты из террористической организации «Nette de la France», одного удалось поймать.

— Да, пресса мусолила этот скандал, — кивнул Рид. — Весь мир кричал о безалаберности французских спецслужб.

— Нас с Александром подключили к команде по расследованию этого дела. Интерпол активно искал участников организации, но…

— Но? — Клод приподнял брови.

— «Nette de la France» — просто группа дурачков, фанатиков, которых использовали люди из правительства. Более того, никакого убийства не было. Ну, то есть было, только убили не тех. Подставных лиц.

— Не понял, — Морган покачал головой. — Дети рахбара живы?

— Да, и Александру удалось даже найти их. Саджжада, Рамина и Афсану подменили, взяли на их роль очень похожих людей. Александр узнал, что когда Афсана прилетела во Францию, она тут же посетила салон красоты, где ей кроме прочих услуг сделали мелирование. Но в известность Афсана никого не поставила, девушка всегда носила хиджаб, и все по-прежнему думали, будто у неё чёрные волосы. В морге мы видели точь-в-точь похожее на Афсану тело, но с чёрными волосами. А это означало, что Гарибы живы.

— И вы, конечно же, заявили о чудовищной тайне?

— Мы не успели. На нас сразу вышли те люди и предупредили, чтобы мы обо всём забыли и вернулись домой. Александр обманул их. Сказал, что ему не нужны проблемы, а сам начал искать Гарибов. И нашёл их! Нашёл… Он спас их. Иранцев держали взаперти. Видимо, решили приберечь до поры до времени. Те люди пытались спровоцировать иранские власти, понимаете? Я не знаю, какую выгоду они преследуют. Александр о чём-то догадывался, но не говорил мне. По-моему, это какая-то правительственная игра. Потом меня схватили на улице и… изуродовали. Когда я пришла в номер вся в крови, Александр чуть голову не потерял. Я…, — Сьюзен прервалась, вспомнив, как резко изменилось выражение лица мужчины, когда он увидел на ней кровь, как прижал к себе и успокаивающе перебирал спутанные волосы. Он завёл её в ванную и долго обрабатывал шрам и синяки. Сьюзен тряслась от пережитого унижения и ужаса. Александр воспринял нападение на напарницу так, словно ему наступили на горло. Уложив её спать, он некоторое время стоял изваянием у окна, в ярости шептал проклятия и курил. Затем велел следующим же днём лететь в Англию.

— Перед исчезновением он кое-что мне дал, — Сьюзен вытащила из кармана плаща бумажку и доверительно протянула Моргану.

Агенты взглянули на запись.

На листке были начерканы буквы: «MDCCLXXVI».

— И что это означает? — раздосадованно спросил Рид, ожидавший какое-нибудь жуткое послание.

— Он сказал отдать это Виктории Морреаф.

— Шифр? — предположил Морган.

— Вряд ли. Виктория не обменивалась с Кроули всякими там секретными знаками, — задумчиво произнёс Клод.

— Вы поможете? — Сьюзен смотрела на мужчин с надеждой.

— Могу утверждать только одно, — ответил Морган. — Вы обратились по адресу.

Глава 19. Теория заговора

— Держи ровнее, — Виктория поправила захват кисти, где находился эфес. — Вот так. Продолжим.

Мелькарт следил за движением шпаги, рассекавшей воздух, и старался не пропустить ни одного выпада. Женщина учила его фехтованию, считая необходимым развивать ловкость и внимательность. Она тренировала его уже третью неделю, и Мелькарт с каждым днём делал успехи, совершенствуя навыки.

На скале у Атлантического океана было свежо. Солёный ветер приятно обдувал. Проводить зиму в Марокко, зная, что на севере человечество обложено снегом и страдает от жгучих морозов, казалось неплохо.

Мелькарту понравился восточный особняк Виктории, особенно произвёл впечатление оружейный зал, где хранилась коллекция мечей, кинжалов, ножей и арбалетов, пришедших из разных стран и эпох. Грозно начищенный металл будоражил дух. Виктория показала каждое своё приобретение: кацбальгер и цвайхандэр, популярные у немецких наёмных пехотинцев, фламберг и эспадон, шотландский клеймор, эсток, которым пользовались всадники, распространённый в семнадцатом веке хаудеген, или «траурный меч», скьявону и бастард. Особое место занимала катана, созданная специально для её руки. Но гордостью фрау были кинжалы: стройный и строгий басселард, йеменская джамбия с рукоятью из рога носорога, наследие шотландских горцев дирк, «язык бога смерти» джамадхар с золотой отделкой, оформленный в виде заколки для волос кансаси, предназначенный для добивания раненых когай, боевая козука и мизерикорд, рыцарский Кинжал Милосердия. Она подарила Мелькарту немецкую дагу — оружие для последнего удара левой рукой. Оно пришлось ему по вкусу — эстетичное, удобное в ношении и чрезвычайно эффективное в схватке. Объяснила Виктория и технику метания ножей.

Арабская роспись на стенах, диваны, низкие столики, серебряная посуда, разбросанные на полу крупные подушки — строго восточный стиль дома, где не встретилось ничего вносившего диссонанс в интерьере, приоткрывал в женщине ту грань, что любила роскошный уют, красоту в её экзотическом великолепии. Мелькарт впервые принял ванну из горячего молока — непередаваемое ощущение на коже и в неизбалованном пытливом сознании. В ванной можно было плавать от одного края до другого и даже подныривать, до того огромны были её размеры.

Они ежедневно тренировались на вершине скалы. Подниматься с утра вверх хорошо сказывалось на закалке. Мелькарт искренне полюбил занятия по фехтованию, которые проводились на фоне величественного океана, завораживающего своей бескрайностью.

Днём, когда на солнце невозможно было находиться, они распивали чай с фруктами и рахат-лукумом и читали старинные тексты на латыни. Уроки латыни были увлекательными, как, впрочем, и всё остальное: Виктория играла роль замечательного педагога. Мелькарт часто задавался вопросом, каким по счёту учеником он приходился фрау. Вечером она приучала его к невосприимчивости физической боли с помощью пламени. Огонь поражал человеческую плоть, но усиленная практика развивала способность не гореть в самом пекле.

Спать Мелькарт стал лучше со времени отъезда из Тибета. Кошмары отпустили. Возможно, это было связано с новыми впечатлениями и высокой активностью, может, имела место и атмосфера Марокко. Он решил сообщить об этом. Виктория ответила, что его ещё некоторое время будут терзать подобные сны, и самый пик неоправданного страха пока впереди, после чего, если он справится с внутренними демонами, наступит долгое забытье, когда кроме тьмы, закрывая глаза, он ничего не увидит.

— Порой тебе не удастся различить, где реальность, а где иллюзия. На границе изменения сущности разум начнёт жестокую игру. Ты испытаешь несвойственные ощущения, и страх — только одно из них.

— Как с этим бороться? — спросил Мелькарт.

— Ты должен отличать истину от лжи.

— Как?

— Истина не имеет недостатков.

Они мысленно условились не вспоминать о произошедшем в индийской деревне: вспыхнувшую порочность мальчику легче было списать на гормоны и арак. Он больше не переживал таких сильных эмоций, а женщина не давала повода к их новому появлению. Придерживаться статуса ученика и наставника оказалось просто обоим, хотя Мелькарт припомнил момент, когда однажды ночью, минуя коридор, Виктория заглянула в его комнату. Мелькарт прикинулся спящим и почувствовал, как она заботливо поправила сползшее одеяло и тихо вышла, притворив за собой дверь. Эта нежная забота не вызывала у мальчика неприязни, но была непривычна: лишившись матери, он потерял право первой любви. Виктория не ассоциировалась с добрым родителем. Её очевидный материнский инстинкт пусть и не пытался восполнить пробел, выглядел в глазах Мелькарта излишним. Но спорить с женской природой он не собирался, тем более что Виктория не нарушала его личного пространства без необходимости. Мелькарт терпеть не мог, когда к нему прикасались. Чего только стоили ухаживания миссис Говард… Экономка бегала вокруг него, словно наседка, без конца сетовала на его худобу и стремилась накормить до отвала, попутно ущипнув за щёки. Для неё Мелькарт почему-то виделся ребёнком, в рот которого надо затолкать много вкусных пирожных. Противиться стараниям добродушной Мэри не нашлось никаких сил — она от души радовалась новому гостю. Так что Мелькарт молча сносил приставания, понимая, что любая резкость подействует болезненно, да и потом, он не имел права пренебрегать этой чрезмерной заботой. Мэри готовила потрясающие блюда: домашняя еда всегда отличалась от той, что приходилось есть в забегаловках, — особняк содержала в чистоте, поддерживала уют, кроме того, различала желания фрау Морреаф по малейшим жестам и мимике.

— Я не представляю, кому ещё смогу доверить свой дом, — как-то призналась Виктория. — Это место не существует без Мэри.

Две недели они провели в компании друг друга, отрезанные от остального мира, слишком поглощённые занятиями, чтобы о чём-то беспокоиться. Идиллию разрушил телефонный звонок. Продолжая орудовать шпагой, фрау Морреаф выхватила из кармана трубку и ответила на вызов.

— Клод, что случилось? — спросила она, не пропуская энергичных выпадов Мелькарта.

— У меня нехорошие новости. Вы стоите или сидите? Если стоите, лучше присядьте.

— Не начинай, — прошипела Виктория. — Говори, какие проблемы?

— Проблемы скорее не у нас, а у Кроули. Александр пропал.

— Что за глупости?

— Я сперва так же подумал. Но в «Walpurgis adherents» обратилась его коллега, Сьюзен Лиллард. Вы не представляете, что пришлось пережить бедняжке. Её серьёзно покалечили, а Кроули и след простыл. Ходят слухи, он мёртв.

— Мёртв? — последнее слово ей не понравилось.

Мелькарт замер, увидев, как ожесточилось её лицо. Резкий взмах шпаги — и смертоносное лезвие надвое разрубило шевелившийся на ветру куст. Зелёный ствол беспомощно пал на раскалённые камни.

— С чем он связался? — выдавила сквозь зубы Виктория.

— Мы сами пока не поняли. Кажется, он разрушил планы французских властей, и те в долгу не остались. От Кроули мы получили только одно короткое сообщение длиной в девять латинских букв. Он настаивал, чтобы мисс Лиллард передала это вам.

— Перешли мне сообщение.

— Сейчас.

На экране проявилась запись.

«MDCCLXXVI».

— Что? — Виктория с неверием уставилась на буквы. — Не может быть!

* * *

— Что происходит? — спросил Мелькарт, спускаясь вслед за Викторией со скалы.

— У моего приятеля проблемы. И не у него одного, — прозвучал мрачный ответ. — Я возвращаюсь в Лондон.

— Это как-то связано с тем человеком, который пытался вас убить?

— А, Феникс… У нас давняя вражда.

— Я думал, война.

— Да, война… Длиной почти в три столетия.

— Не знал, что бессмертные воюют друг с другом.

Виктория оглянулась.

— Если сталкиваются интересы сильных мира сего, беды не избежать, — она окинула придирчивым взглядом своего молодого ученика. — Тебе не осмыслить весь размах преступной деятельности Бальзамо. И ты даже приблизительно не представляешь глубину моей ненависти к этому человеку. Когда-то на него объявили охоту… Хотели загнать зверя в ловушку. Но ему удалось ускользнуть.

— А Совет? Почему не вмешается?

— На всё есть свои причины. Вообще-то я беспокою Совет куда больше, чем Феникс.

Мелькарт задумался. Остаток пути они провели в молчании.

Дома Виктория скрылась в своей спальне. Мелькарт полагал, она выйдет к обеду, но фрау не появилась в столовой, когда миссис Говард разложила тарелки и всех позвала.

— Ох, нельзя, чтобы она улетела на голодный желудок, — пробормотала Мэри, сжав пальцами нижнюю губу, как обычно делают неуверенные в своих решениях люди. — Слава Богу, что я все эти ужасные вещи ещё тогда спрятала…

— Какие вещи? — полюбопытствовал Мелькарт.

— Да у них столько названий…, — растерянно произнесла экономка.

— Наркотики? — тот сразу догадался, о чём шла речь. — Она употребляет их?

— Я тысячу раз говорила, надо выбросить эту дрянь, так нет же! Кто меня здесь слушает?

— Виктория часто уединяется, много курит, бросает все силы на борьбу с невидимым врагом… Я бы сказал, у неё разбито сердце, но ведь это фрау Морреаф. Может ли тот, кто прожил более семисот лет, чувствовать обычную человеческую боль?

— Кто знает, — миссис Говард робко улыбнулась. — Фрау Морреаф никогда не раскроет всех карт. Мы судим о её поступках с нашей стороны, стороны людей, которые мало что понимают. Мы почти ничего не видели в этом мире, слишком зациклены на себе и всё, чего не удалось попробовать, домысливаем. Фрау Морреаф испытала на собственной шкуре наши никчёмные фантазии. Разбитое сердце, боль, или радость и восторг любви — для нас это сильные чувства, ведь их так мало в жизни, но и самое лучшее притирается. Как говорится, по любви выходят замуж те, кто влюбился впервые, по расчёту — те, кто влюблялся трижды. Я не знаю, что творится в её странной голове. Думаю, если выясню хотя бы чуть-чуть, не выдержу. Так ведь и становятся сумасшедшими, правда? Но одно я знаю точно: человек соткан из противоречий. Убери их — и человек себя потеряет.

Рассуждения миссис Говард были близки Мелькарту, и он не перебивал её, в очередной раз убедившись, как тонко прислуга чувствовала натуру своей хозяйки.

Извинившись и попросив повременить с обедом, он поспешил подняться в комнату Виктории.

— Можно? — он учтиво постучал в дверь и дождался, пока с той стороны донесётся приглашение.

Мальчик вошёл в спальню и обнаружил Викторию за изучением большой яркой фотографии, вставленной в позолоченную рамку. На него смотрела изумительной красоты девушка с молочно-белой кожей и волнистыми кудрями. На изображении удалось запечатлеть задорный блеск в зелёных глазах, свежесть и зажигательный огонь молодости, соединить невинность и нежность с безрассудностью.

— Неми Ларсен, — представила её Виктория. — Последняя бессмертная.

— Почему у вас её фотография?

Женщина взглянула на собеседника холодно и ожесточённо.

— Она была моей любовницей, — пальцы Виктории замерли в нескольких миллиметрах от светлого лица. — Шедевром в коллекции человеческих душ. Единственной белой розой в саду. Я подарила ей часть своего философского камня, потакая пошлому желанию держать при себе алмаз. Неми Ларсен, великий парадокс истории: ангел, рождённый в обители фальши, восстал и пожертвовал собой ради грешников, которые испугались встать на её защиту.

Повисла пауза. Звенящая, напряжённая, длиной в целую вечность.

— Куда уходят мёртвые, Мелькарт?

— Я не знаю, — ответил он, глядя на фрау Морреаф, не моргая. — Но возврата им нет.

— А жаль, правда? Наверное, было бы справедливо, если бы всем достойным давали второй шанс.

— А кому решать, кто достоин его, а кто нет?

— Богам? — она передёрнула плечами.

Девушка, пышущая силой, смотрела куда-то вдаль. красота навечно была заточена в фотопортрет, однако служила лишь отголоском той, настоящей души.

— Бога создал человек, чтобы оправдать свои недостатки, — произнёс Мелькарт. — Олицетворение надежды, предмет беспочвенной веры. Он не принимает решений, не защищает страждущих от зла, не отговаривает от преступлений.

— Есть только я, — добавила Виктория.

— Есть только мы, — поправил он.

Женщина обернулась к застывшему мальчику. Мелькарт сделал акцент на последнем слове; в его устах это прозвучало молитвой. Виктория хотела бы поцеловать его губы, ощутить их вкус, чтобы убедиться, что они не солгали.

— Я помогу уничтожить графа Калиостро, — произнёс Мелькарт. — Мы поедем в Англию и вместе убьём его.

Он коснулся холодной руки фрау Морреаф.

— Запятнаем себя кровью. Разрушим его империю.

— И встретим погибель? — прошептала Виктория. — Совет никогда не примет тебя.

— Мне не нужен Совет. Разве я не говорил, что люблю красный цвет? Я действительно не могу постичь всю глубину вашей ненависти, но и вы не можете представить, каким я вижу мир, когда он окрашен в красный. Я сделаю его красным… Для нас. Только для нас двоих.

— Ты прав, я не представляю.

Виктория отняла у мальчика свою руку и, пройдя по комнате, взяла телефон. Нашла посланное Клодом сообщение и дала посмотреть.

— MDCCLXXVI, — прочитал тот. — Что это?

— Это отправил мой исчезнувший приятель. Прежде не видел подобного?

— Нет.

— Доллары есть у всех, но мало кто запоминает, что на них нарисовано, — Виктория вынула из кошелька купюру и протянула ему.

Мелькарт бросил взгляд на пирамиду с восплывшим наконечником и оком. В основании мелким шрифтом значилась та же запись — MDCCLXXVI.

— Иллюминаты…

Догадка осенила его моментально, стоило лишь увидеть знакомый символ.

— Illuminatenorden, — подтвердила на немецком фрау. — Это вовсе не бессмысленный набор букв, это обозначение даты. 1776 год. Год, когда появились первые иллюминаты, объединённые профессором Адамом Вейсхауптом в оккультно-философскую организацию. Эта же дата лежит в основе пирамиды на Большой печати США.

— Есть легенда, что отцы-основатели были иллюминатами.

— Всякая легенда произрастает из корня, корень — из зерна, зерно — от плода древнего дерева, которое является истиной. Феникс напрямую был связан с иллюминатами, но отношения с ними не сложились. От него отказались даже масоны. Беднягу Калиостро преследовали во многих странах.

— Если иллюминаты до сих пор существуют, — Мелькарт посмотрел в стальные глаза Виктории. — Сколько же людей находится у них под колпаком? Сколькими государствами управляют?

— Это не важно, — покачала она головой. — Я лишь хочу помочь человеку, который с ними столкнулся. Я должна найти Александра Кроули.

* * *

— Итак, что вам известно об иллюминатах? — спросил Клод, лениво раскачиваясь в кресле.

Морган задумчиво прикусил нижнюю губу, Рид нахмурился.

— Кажется, это какой-то орден, — начал припоминать Айронс. — Религиозный…

— Не религиозный, — поправил Клод. — Когда эта организация возникла в 1776 году, целью её членов было уничтожение христианства с последующей заменой на всеобщий человеческий гуманизм.

— Главное слово тут «было», — проницательно заметил Рид. — И если уж на то пошло, я вообще считаю, что засечь хотя бы одного иллюмината практически нереально.

— Но ведь Кроули… — не согласился Морган.

— Они сами вышли на Ворона. А он не дурак, прикинул что к чему и смылся. Да сколько столетий их никто не мог обнаружить, и вдруг бац! — на тебе, всем привет, мы существуем!

— Рид прав, — кивнул Клод. — Кто способен сосчитать конкретное число людей, работающих на Якудзу? На Opus Dei? На ту же Церковь Сатаны Ла Вея? Виктория говорит, что в ордене состоят главы международных корпораций, политики, олигархи — в общем, реальные хозяева мира. Однако доказать причастность хотя бы одного из них… Не представляю, каким образом Кроули узнал о иллюминатах. Он всегда был очень умён.

— М-да… Можно прожить жизнь и не узнать, что ты вообще на кого-то работаешь, — добавил Рид.

— Ребята, вас страшно слушать, — Морган бросил опасливый взгляд на коллег.

В кабинете раздались смешки. Рид прикрыл ладонью рот, Клод опустил голову.

— Что? — Айронс беспомощно развёл руками. — Да поймите, вся эта теория заговора просто курам на смех!

— На смех! — Рид заржал во весь голос.

— Ты больной, — Морган сочувствующе посмотрел на друга.

Клод подошёл к окну. Фигуру широкоплечего мужчины в чёрной рубашке обступал зимний свет. Агенты разом замолчали, наблюдая за тем, как Каро, стоя к ним спиной, водит пальцами по стеклу, за которым летели снежинки.

— Петля затягивается, — сказал он. — Иллюминаты не главная наша проблема. Вы помните свою первую встречу с Викторией?

— Да, — выдохнул Морган.

— Да, — отозвался Рид.

— Она каждому из нас подарила жизнь. Мы давно должны были покоиться в земле.

— Не напоминай…

— Если мы забудем об этом, то никогда не выплатим долг. Фрау Морреаф навлекла на себя опасность. Она сделала то, что бессмертные запретили ей под страхом смерти.

— Что?

— Взять ученика.

Наступила непозволительно долгая тишина. Рид прикрыл глаза. Морган уставился в пустоту.

Требовалось время, чтобы осмыслить эту ошеломляющую новость.

— Вы знаете, что это значит, — Клод вывел коллег из состояния оцепенения и вернул к разговору. — Её дни сочтены.

— Почему она так поступает? — протестующе воскликнул Рид.

— Этот ученик… какой-то особенный? — спросил Морган.

— Его зовут Мелькарт Тессера. И он самый опасный человек из всех, кого я когда-либо видел.

— Ты серьёзно?

— Виктория создаёт монстра. С его помощью она намерена забрать в преисподнюю весь Совет. Я хочу это предотвратить. Мне плевать на других бессмертных, но гибель Виктории мы не должны допустить. Даже если моё решение идёт вразрез с её планами, даже если придётся её предать… Это оправданное предательство, согласитесь. Я подписался хранить жизнь фрау Морреаф ценой собственной. Следовать за ней. Проливать кровь ради неё.

— Что ты предлагаешь?

Клод предвкушающе улыбнулся.

— Всё просто: мы убьём Мелькарта.

Глава 20. Реликвия в подарок

Рождество Мелькарт согласился провести в доме профессора Аллегретти. Он ничего не знал о жизни итальянского учёного. Их общение ограничивалось перепиской по сети, из которой Мелькарт понял, что перед ним очень образованный человек. Встретить Рождество в его компании казалось хорошей идеей, тем более фрау Морреаф была слишком занята делами, а пренебречь приглашением профессора стало бы серьёзной ошибкой для будущего роста.

Небольшой съёмный дом синьора Аллегретти производил приятное впечатление только со стороны улицы. Сняв влажное от снега пальто и пройдя вслед за хозяином в гостиную, Мелькарт ожидал увидеть накрытый стол с множеством горячих блюд, украшения, гирлянды, да всё что угодно, кроме неприветливого мрачного помещения. Атмосферу мертвенной пустоты не мог разогнать даже огонь в камине.

Итальянец переминался с ноги на ногу, словно не знал, куда пристроиться.

— Я рад, что вы почтили меня визитом, — произнёс Азраил, доставая шампанское и бокалы. — Как вы, наверное, уже заметили, я не праздную Рождество. Да и зачем, если я не христианин? Отметим наше знакомство?

Он как будто оправдывался за свой дом.

Ложная стыдливость никому не шла. Мелькарт даже слегка удивился, с чего это, прежде уверенный, он вдруг принял растерянный вид человека, который впервые осознал, в каких условиях живёт.

— Вас не было в Англии, и я опасался, что нам не удастся встретиться, — продолжил Азраил, глуповато улыбаясь и почёсывая бровь. — Страшно хотелось пообщаться. Я поражён вашими работами. И вот вы здесь! Ну, разве не праздник?

Мелькарт напрягся. Профессор однозначно вёл себя иначе. Употреблял слишком много слов, жестикулировал. В его движениях чувствовалась нарочитая театральность.

— Полагаю, опасались вы вовсе не этого, — мальчик принял из рук хозяина бокал.

Азраил засмеялся.

— Да, вас трудно провести, Тессера, — сказал он, мигом преобразившись.

Исчезла рассеянность. Выражение удовольствия застыло на холёном лице. Мелькарт догадался, что оправдал возложенные надежды, и на мгновение — всего на одну секунду — захотел плеснуть шампанское прямо в глаза зарвавшемуся итальянцу, который отчего-то решил, что имеет право на глупые розыгрыши. Но это выглядело бы так нелепо, что он отбросил куда подальше мысль об отмщении. Профессор испытывал мальчика, намереваясь вызвать у него самолюбование проявленной угодливостью, но вовремя был разоблачён.

— Ох, наверное, я должен попросить прощения за это? — от Азраила не укрылась уже сошедшая на нет злость Мелькарта. — Никому не нравится, когда их дурачат. Я просто хотел вас проверить. Обычно люди чувствуют важность, когда им посылают подобные… комплименты. Особенно такое наблюдается у ботаников: без ощущения собственной значимости они хиреют.

— То есть, вам было глубоко наплевать, встретимся мы или нет, — добавил Мелькарт.

— Именно так. Из всех знакомых вы оказались единственным, кто свободен этим вечером. Поэтому я и пригласил вас.

— Честные признания делают вас привлекательнее. Больше не изображайте подхалима, пожалуйста. Вы становитесь отвратительны, — мальчик приподнял бокал. — За знакомство!

— За знакомство! — Азраил глотнул шампанского и указал на кресло возле камина, предлагая устроиться у источника тепла. — Честно говоря, я редко видел столь прямолинейных людей, как вы, Тессера. Все эти вежливые разговоры с натянутыми улыбками утомляют. Как и долгие обеды.

— Поэтому мы не поедим?

— Признаться, я мало ем, но если вы голодны, я немедленно закажу пиццу.

Мелькарт ухмыльнулся.

— Не утруждайтесь.

— Я просто так не угождаю людям, — предупредил профессор. — Меня считают невыносимым и стараются избегать.

— Это признак силы, — ответил тот. — Люди всегда найдут какие-нибудь недостатки, но пока вы на ногах, они не посмеют напасть.

— А вы властолюбивый чёрт! — Азраил поймал выразительный взгляд Мелькарта и снова засмеялся. Негромко, безрадостно, но с явным одобрением. — Это хорошая черта. Для сильного.

Они подняли бокалы и пару минут просидели в молчании, наблюдая за плясавшим в камине пламенем.

— Что вы видите, когда смотрите на огонь? — вдруг спросил итальянец.

— Огонь, — Мелькарт пожал плечами. — А вы видите что-то ещё?

— Говорят, на огонь и воду можно смотреть бесконечно. Эти две стихии способны гипнотизировать и погружать в глубины нашего подсознания.

— Это всего лишь огонь, — покачал головой мальчик. — Он разгоняет мрак, даёт свет и тепло, но если его не удержать, он всё уничтожит.

— Как и вода. Она ведь бывает также разрушительна?

— Вода порождает жизнь. Огонь — воинственная стихия: либо защищает жизнь, либо отбирает её.

— А человек? На какую стихию он больше похож?

— Ни на какую.

— Вы думаете? — Азраил жадно подался вперёд. — Но вы же написали в своих трудах: «Человек есть бог».

Мелькарт перевёл взгляд на профессора. Толстощёкий, с ямкой на подбородке, пухлыми губами и убранными в хвост каштановыми волосами, итальянец не впечатлял внешними данными, хотя в нём чувствовалась некая таинственность. Возможно, в глазах. Они были похожи на превосходно огранённые драгоценные камни, жёсткие и светящиеся. Такие встречаются у девушек, знающих себе цену. Обычно Мелькарт быстро определял, кем является его собеседник, но не в случае с профессором. Азраил терпеливо ждал ответа, и мальчику пришлось прочистить горло, прежде чем отрывисто сказать:

— Возможно, я использовал метафору.

— В науке не бывает метафор! — воскликнул тот. — Наука говорит либо «да», либо «нет»!

— Я писал о том, что многие способности человека ещё не изучены. Это единственное существо во Вселенной, не имеющее аналогов.

Азраил резко поднялся с кресла и приблизился к зашторенному окну.

— Мы ходим по кругу, — продолжил Мелькарт. — История человечества запечатлена в мифах. Оттуда нам известно, что Потоп — величайшая трагедия, какую претерпела планета. Потоп отбросил человечество далеко назад, обрёк на жизнь в каменном веке, когда предкам приходилось охотиться на мамонтов и прозябать в пещерах. А что было до Великого Потопа? Какими технологиями обладали люди? Древние называли их богами, но разве люди не считают кумирами тех, кто сильнее? Мы никогда не узнаем своего происхождения, ведь мы даже не помним, чем пользовались сто лет назад. заново открываем то, что было известно тысячелетиями. Постройка египетских пирамид и создание скрижалей невозможны без лазера. Напомните, когда мы изобрели лазер?

— Полагаю, эти же знания и погубили древних? — Азраил вежливо улыбнулся. — Человек не справился с обретённым могуществом. Божественность его возвеличила, а затем опустила ниже некуда. На уровень обезьяны. Животного.

— Полагаете, лучше провести жизнь простого обывателя, потратить сто лет, так и не узнав своих настоящих возможностей?

— Люди тратят годы на поиски счастья, — профессор обернулся к гостю. — А вы ищете могущества.

— У каждого своё понимание жизненного смысла.

Азраил некоторое время безмолвно разглядывал мальчика.

— Да… Человек и вправду величайшая загадка.

Он сел в кресло, нежно провёл пальцами по влажным краям бокала.

— Вы правы. Боги — это не человечки, живущие на небе. Таковыми их стали считать намного позже. Боги — это те, кому принадлежала Атлантида. Не остров посреди моря, а целая цивилизация, мир… Мы получили лишь жалкие остатки знаний, коими довольствуемся, как нищий — куском хлеба. не боремся за большее, потому что не хотим прикладывать усилий. На каком-то этапе мы вместе решили уничтожить наследие предков: рукописи, книги, уцелевшие после катастрофы обрывки — из первобытного страха, запечатлённого в генетической памяти. Силам, которые нам недоступны, предпочли поклоняться и превратились в беспомощных тварей, в наблюдателей, жертв реальности. Но где-то глубоко, — Азраил постучал по виску, — мы уверены в своей уникальности.

— И в чём же наша уникальность? — спросил Мелькарт.

— В сознании, Тессера. В сознании. Необыкновенном. Безграничном, — он кивнул в сторону камина. — Пока мы смотрим на огонь, внешний мир отступает, и мы проникаем в себя. Человеческое сознание — это микрокосмос, Тессера. Сложная запутанная схема с тысячью дорог, указателями, названиями улиц… В Библии написано, что Бог создал нас по своему образу и подобию. Вот метафора, Тессера. Самая настоящая метафора, слишком поверхностно описывающая истинное положение дел. Мир, заключённый в человеческом сознании, полностью отражает внешний мир. Большое является отражением малого, а малое — большого. Структура атома — структуры Солнечной системы. Противостояние добра и зла — противостояния света и тьмы. Быть созданным по образу и подобию Бога — значит быть отражением живой и разумной всеобщей сущности. Вы правы, когда написали о том, что появление человека столь же логично, насколько логично расстояние между Солнцем и Землёю, Землёю и Луной. Всё во Вселенной взаимосвязано. Мы неотъемлемая её часть. Микроорганизм в макроорганизме.

— «Скажи нам, как высшее спускается к низшему и как низшее поднимается к высшему», — процитировал Мелькарт.

Он знал, какие тезисы только что выдвинул Азраил.

— Похвально, — выдохнул профессор. — Вы не говорили, что изучали герметизм.

— Вы забыли, я работал в области египтологии, а она неотрывна от герметизма.

— Да, конечно, — Азраил молитвенно сложил ладони. — Вы не могли не слышать о Тоте Гермесе Трисмегисте.

— Воплощение Универсального Ума, — добавил Мелькарт. — Посредник между богами и людьми, автор тридцати шести тысяч книг, в частности «Изумрудных скрижалей» и знаменитой «Книги Тота».

— Тот Гермес Трисмегист неповторимая личность в истории, — подтвердил итальянец. — Считается, что он изобрёл большинство наук: медицину, арифметику, астрономию, письмо… Иудейским теологам он известен как «седьмой патриарх» Енох, которого «не стало, потому что Бог взял его» за благочестие, а мусульманам — как пророк Идрис. Именно Тот Гермес Трисмегист увеличил календарный год с триста шестидесяти дней до триста шестидесяти пяти. Он передал нашим предкам наследие Атлантов, но, к сожалению, люди растеряли знания. Говорят, многие копии рукописей Гермеса Трисмегиста сгорели при пожаре Александрийской библиотеки, а семьдесят восемь золотых пластин «Книги Тота» бесследно пропали. Содержание пластин древние перенесли на папирусы, которых начали уничтожать жрецы, а позже — инквизиция.

Азраил налил в опустевшие бокалы шампанское.

— Как много мы потеряли за минувшие тысячелетия, — сокрушённо ответил Мелькарт. — Если бы рукописи оказались в руках достойного, если бы они не попали к суеверным обезьянам!

— Видимо, поклонники Гермеса Трисмегиста рассуждали также, иначе бы не спрятали золотые пластины. Вы же не думаете, что «Книга Тота» испарилась сама по себе? — профессор покачал головой. — Нет, Тессера, нет. «Книгу» надёжно укрыли!

— И вы мечтаете её найти? — Мелькарт усмехнулся.

— Только глупец не мечтает об этом! — крикнул Азраил. — В ней — тайна могущества над мирами, власть над землёй, океаном и небесными телами! Но главное, — он наклонился к мальчику, жадно вглядываясь в чёрные глаза. — Воздействие на разум людей!

— Да, Тот Гермес известен как величайший гипнотизёр, — Мелькарт отстранился от профессора, который всё больше напоминал умалишённого. — У него был Жезл в виде двух змей, обвивающих стержень. С его помощью Трисмегист повелевал толпами. Если на золотых пластинах хранилось руководство по превращению людей в послушных рабов, тогда я понимаю, почему жрецы стали избавляться от копий. Слишком опасное для человечества знание. Слишком сильное искушение.

— Но вы бы хотели получить это знание?

— Я не тешу себя иллюзиями.

— Но вы считаете себя лучше других? — продолжал давить Азраил. — Видели те, Тессера, я редко ошибаюсь. Ваш трактат неполноценен именно потому, что его автор до сих пор не уверен, кем является: животным, достигшим пика эволюции, или богом, пока не взобравшимся на Олимп. Вы чувствуете своё превосходство над родом человеческим, это ощущается в каждой строке! И кто как не вы осознаёт всю ценность наследия Атлантов!

— Для чего вы мне это говорите? — Мелькарт нахмурился, ожидая какого-нибудь подвоха.

— Я хочу предложить сделку, — Азраил рассматривал лицо гостя, подмечая малейшую деталь.

— Что за сделка? В чём её суть?

— Вы будете работать на меня.

— На вас? — мальчик фыркнул. — Умоляю!

— Как я уже говорил, — голос Азраила возвысился. — Я редко ошибаюсь в людях. Вы не такой как все. Вы не коллекционер, раскладывающий по полочкам артефакты. У коллекционеров мёртвое сознание. Ваше же активно. Вы экспериментатор, Тессера. Именно поэтому я и обратил внимание на вас.

— И в чём будет заключаться моя работа? Броситься на поиски «Книги Тота», полагаю? Или Жезла? Это миф, Азраил. Вы идёте по пустыне к миражу, думая, что впереди оазис.

— Вам не придётся искать Жезл, — терпеливо произнёс мужчина. — Я знаю его местонахождение.

В глазах Мелькарта мелькнуло удивление.

Толстощёкому профессору с выпуклым животом удалось обескуражить его.

— То есть, предполагаете местонахождение? — уточнил мальчик.

— Нет. Я точно знаю, где Жезл легендарного Тота.

Мелькарт повернулся к огню и быстро переварил свалившуюся информацию.

— Что я должен сделать?

— Не так быстро, Тессера! — Азраил с широким оскалом на губах погрозил указательным пальцем. — За Жезл убивают. Я ведь не дурак, и, если выбрал вас, это не значит, что я вам доверяю.

— Боитесь, я его украду?

— Нет. Стащите артефакт — сам вас убью, — итальянец словил подозрительный взгляд. — Я боюсь, в силу неопытности вы совершите ошибку, и Жезл получат другие. Поверьте на слово, как только вы приблизитесь к достоянию Тота, непременно объявятся некие личности, жаждущие отнять добычу прямо из ваших рук.

— И вы нанимаете меня, чтобы самому с ними не сталкиваться?

— Именно так.

— Кто они? Какие-нибудь политические агенты?

— Хуже, — Азраил вновь встал и, пройдя вдоль гостиной, отодвинулся в тень. Он пытался подобрать правильные слова. Мелькарт понял, что его собеседника сильно беспокоила эта тема.

По существу, профессор предлагал заняться расхищением гробницы. Опасное предприятие, требующее доли авантюризма и отчаянности, но не это останавливало Мелькарта. Неизвестный с Чашей Грааля в кармане вызывал немало подозрений: ему нужно было достать Жезл, но делиться им не собирался.

— Я знаю, какие мысли бродят сейчас в вашей голове, — Азраил разглядывал гостя из тёмного угла. — Сомнительный тип предлагает добыть мифическую драгоценность, да ещё подвергнуть себя риску…

— Так кто эти люди?

— Вас только это беспокоит?

— Нет, — Мелькарт допил шампанское и поднялся.

— Деньги? О, не волнуйтесь! Вы получите миллионы.

— Вы не поняли. Мой ответ: нет.

— Вы не дослушали.

— Меня не интересуют деньги, — бросил Мелькарт с пренебрежением. — Мне не нравится сделка. Я прекрасно знаю, чем обычно заканчиваются подобные дела.

— Я могу вам гарантировать…

— К сожалению, вы ничего не можете гарантировать, — мальчик направился по коридору к выходу, намереваясь прекратить разговор.

— Постойте! — закричал Азраил, рванул за гостем и схватил его за плечо. — Речь идёт о Жезле Тота Гермеса Трисмегиста, древнейшей мировой реликвии!

— Да, — кивнул Мелькарт. — Поэтому нет никаких гарантий. Никакой подстраховки. Вы правы в одном: я экспериментатор. Но не дурак, которым можно манипулировать. Не марионетка. Вы предложили сделку не тому человеку.

— А если всё будет на ваших условиях? — профессор попробовал уцепиться за последнюю ниточку.

— Тогда это обман. С вашей стороны.

— Почему вы так решили?

— Потому что вы снова играете, — Мелькарт надел пальто и подмигнул на прощание. — Я вернусь к разговору, когда вы явите свой истинный лик. Счастливого Рождества!

Он незамедлительно покинул дом странного итальянца, который остался стоять в дверях, провожая долгим, но на удивление оптимистичным взглядом.

Мелькарта привлекала идея получить Жезл, но искушение проигрывало холодным доводам рассудка и чувству самосохранения. Не так давно он убил пешку за подлинник «Ключа Соломона», а теперь его самого втягивали в роль пешки. Он ничего не знал о профессоре, кроме того, что это богатый человек, который при всём желании не стал бы жить в пустом доме, где отсутствовала элементарная бытовая техника: парой бокалов и праздничной бутылкой не прикрыть истинное положение дел. Мелькарт точно знал, как должен выглядеть перевалочный пункт, где задерживаешься на несколько дней, а профессор Аллегретти провёл в Лондоне почти месяц. Следовал элементарный вывод: этот дом специально был подобран на Рождество, исключительно для важных переговоров. Профессор солгал дважды: изобразил вначале восхищение, смешанное с растерянностью, затем равнодушие. Он выдавал себя за другого. Притворялся. И если над сохранением «Ключа Соломона» Мелькарту пришлось изрядно потрудиться, то как он поступит с Жезлом, не имел ни малейшего представления. За артефакты расплачивались жизнью. А положиться на Азраила он не мог.

Вопрос доверия — одна из сложнейших вещей в мире. У каждого есть своя цена, нужен лишь верный подход и то, ради чего люди готовы отказаться от принесённых клятв. Не продаются фанатики: они умирают за идеи с восторгом — но легко управляемы извне. Мелькарт не просто любил древние реликвии. Он относился к ним с тем трепетом, с каким новобрачный впервые целует невесту. Он презирал людей, бросающих книги в огонь, — для Мелькарта это были скоты, бездумно потребляющие всё, что дадут. Любая книга — выражение человеческой мысли, и даже если она перечит мнению большинства, никто не вправе её уничтожить. Мелькарт скорее отнял бы чью-то жизнь, чем порвал рукопись. Он никогда не считал себя фанатиком, но признавал, что имел слабость к артефактам, которая, безусловно, оказывала на него влияние. Позволить Азраилу сыграть на этом — значит поставить на своей разумности жирный крест.

Ему нравилось сотрудничать с фрау Морреаф частично из-за того, что она не давила на его чувство независимости, не лезла за возведённые годами преграды, не надевала ошейник. Мелькарт думал, что даже немного похож на Викторию: в обоих кипела страсть к чему-то высшему, непостижимому, и пламя порой прорывалось, скрепляя их узами крепче, чем брак. Фрау Морреаф была похожа на чертовски дорогую реликвию, за которую можно лить кровь бесконечно.

Насколько сильной одержимостью болели египетские архитекторы при возведении статуй богини Изиды, горели ли у них ладони от соприкосновения с каменным телом великой колдуньи, породившей чудовище Гора и отнявшей тайное имя у Амона-Ра?

Мелькарта влекло могущество Виктории, её сотканная из чёрного полотна аура, поистине демоническое очарование — да, это было преклонение, чистой воды восхищение сильной личностью.

С неба падал снег. Мимо прошли две девушки, которые, посмотрев на красивого парня, заулыбались. Одна даже обернулась и пожелала счастливого Рождества. Мелькарт кивнул в ответ и, подняв воротник пальто, двинулся в сторону дома. Всеобщее веселье, смех, знакомые мелодии казались чужими. Словно послания из другого, неведомого мира, куда попасть невозможно. Мелькарт не любил Рождество ещё со времён пребывания в приюте, когда детей заставляли делать ёлочные украшения и он склеивал бесчисленное количество глупых гирлянд, а потом вместе со всеми читал молитвы, глядя на замученное лицо распятого Христа.

Закрыв за собою дверь тихой и уютной маленькой квартиры, он наощупь включил лампу и повалился на кровать. Шорох возле двери прозвучал неожиданно; Мелькарт на мгновение испугался и резво вскочил на ноги.

* * *

В смерть Александра Кроули Виктория не верила. Погибнуть мог кто угодно, но не этот хитроумный змей, плетущий интриги. Своим сообщением он привлёк к делу бессмертную, автоматически заручившись её поддержкой.

Ситуация накалялась. Следующим днём Виктории предстояло лететь во Францию. А пока, забравшись с ногами в кресло, женщина занималась тем, что всегда её успокаивало: отрывала лепестки от бутона розы. Нежные и сладко пахнущие, они опадали на пол. За окном стемнело.

Дверь приоткрылась, и в кабинет вошла Лиззи.

— Вам что-нибудь нужно? — спросила секретарша.

— Нет, спасибо. Ты можешь идти домой, уже поздно.

— Счастливого Рождества!

— И тебе.

В здании почти никого не осталось, кроме охранников. Виктория отложила убитую розу, встала и приблизилась к окну. Раздвинула жалюзи и выглянула на улицу. Ездили машины, сновали люди. По воздуху летели снежинки. Снаружи было морозно и приятно. Виктория стала медленно и беспорядочно ходить по кабинету, то поглядывая на большую картину с изображением океана, то приоткрывая дверцы шкафчика и раздумывая, какую бутылку выбрать. Пустота, скука, уныние. Морган давно уже уединился со своей девушкой, Рид застрял в баре с друзьями, один только Клод всё ещё прятался на первом этаже: он-то никуда не собирался.

Надев манто, Виктория спустилась вниз, намереваясь покинуть компанию и прогуляться по ночному Лондону. Сидеть и дальше в четырёх стенах, перебирая лепестки роз и вороша мысли о грядущем, казалось решительно невозможным.

С Клодом она столкнулась у лифта.

— Куда вы? — спросил телохранитель, чудом не разлив кофе.

— Хочу подышать воздухом, — Виктория послала Клоду лёгкую улыбку.

— Мне пойти с вами?

— Нет.

Двери лифта закрылись, но в кабину он так и не попал, задержавшись на месте со стаканом дешёвого напитка. Какое-то необъяснимое чувство, похожее на горечь, кольнуло широкую грудь. Агент провожал взглядом прямую спину женщины, пока та не исчезла.

Виктория окунулась в холод и свежесть. Десятки белых хлопьев оседали на волосах и растворялись, изо рта валил седой пар. Рождественская ночь кишела жизнями, в темноте переливались все цвета радуги, звучали музыка, голоса и смех. Ещё недавно город был охвачен пожаром, а теперь из-под пепла вылезали молодые побеги: всё возвращалось на круги своя. Мир претерпевал изменения, но равновесие рано или поздно восстанавливалось.

Виктория шла по тротуару, не зная, куда податься. Существовал лишь один человек, к которому её тянуло сердцем. «Вы не можете представить, каким я вижу мир, когда он окрашен в красный. Я сделаю его красным… Для нас. Только для нас двоих». Виктории не нужен был мир, достаточно только ночи, длиной в несколько часов и неизбежным концом, зато красочной и незабываемой. Ночь может стоить целой жизни. За неё не жалко отдать душу.

Женщине не составило проблем проникнуть в его обитель. Всё в той квартире источало запах Мелькарта: простыни, на которых он спал, ванная, в которой мылся, одежда, обтягивавшая нежную кожу мальчика. Вдоволь насмотревшись, Виктория выключила свет и села в кресло в ожидании своего ученика. Она не знала, где пропадал Мелькарт в рождественскую ночь, как не знала того, вернётся ли он.

Мелькарт вскоре пришёл. Не заметив присутствия постороннего, зажёг лампу и рухнул на кровать, лицом в подушку. Виктория могла бы и дальше любоваться видом ни о чём не подозревавшего мальчика, понаблюдать за его естественным поведением, но всё же намеренно выдала себя, зашевелившись. Шорох испугал его: Мелькарт резво вскочил, готовый защищаться, если посмеют напасть.

— Извини, что напугала, — сказала фрау Морреаф, растягивая слова.

— Всё нормально, — расслабленно выдохнул он, но так и остался стоять посреди комнаты. — Что-то случилось? Я не ждал вас.

— Рождество, — Виктория развела руками. — Странный праздник, не находишь?

— Я не люблю Рождество.

— А я хотела преподнести подарок, — она с наигранным сожалением закусила губу. — Как теперь быть?

— Я всегда рад подарку, если он хороший.

— Это тебе решать…, — Виктория окинула ученика долгим взглядом. — Многие празднуют Рождество только ради получения подарков.

— Вы не похожи на Санту, хотя, как и он, поражаете внезапностью.

— А на фею похожа?

— На зубную?

Они улыбнулись друг другу.

Виктория поднялась и подошла к Мелькарту почти вплотную.

— Я твой персональный Санта, — прошептала женщина, вглядываясь в обсидиановые глаза. — И твоя персональная зубная фея.

Пальцы Мелькарта сами потянулись к застёжкам манто. Верхняя одежда пушистой грудой упала на пол. Шёлковую блузу и длинную юбку пальцы тоже норовили снять, но он не спешил. Шагнул вперёд, преодолев последние сантиметры, и поцеловал её губы, неглубоко и без напора, словно спрашивал разрешения. Виктория ответила на поцелуй, дотронувшись до его мягких волос. Она могла бы толкнуть Мелькарта на кровать, оседлать и объездить, вылив всё скопленное за месяцы напряжение в жёсткое совокупление, но отдала эту привилегию ему, позволяя взять контроль над ситуацией. Виктория заботилась об интересах юного ученика, свободного в науке, но совершенно неопытного в физической близости, и хотела, чтобы его первый раз был чуточку волшебнее последующих. Мелькарт целовал осторожно, опасаясь её оскорбить, и медленно освобождал от одежды, сперва расстегнув пуговицы блузы, затем справившись с молнией на юбке. Виктория осталась в одном нижнем белье, вся открытая. Не было и намёка на стыд: происходящее являлось самой естественной на свете вещью, древнейшим священным обрядом. И никто не пытался отвести взгляды. Кожа зарделась от острой жажды большего. Мелькарт так же медленно избавил Викторию от нижнего белья, замер, внимательно осматривая обнажённое тело, подмечая каждый изгиб, каждую родинку, после чего стал раздеваться сам. Когда он дошёл до ширинки брюк, женщина перехватила его руки и приняла инициативу на себя.

Она намеревалась научить его многим любопытным вещам. И рождественская ночь тоже превратилась в урок, не менее занимательный, чем фехтование.

* * *

Позже Мелькарт лежал на смятых простынях и бесцельно разглядывал потолок, стараясь вернуть рассудок. Виктория находилась рядом: подперев подушки под спину, взирала на мальчика свысока, ловя его учащённое дыхание и трепет ресниц. Она бы закурила, но Мелькарт не любил запах дыма.

За окном светало. Комнату наполняли робкие солнечные лучи.

— Спасибо, — произнёс он, не поворачивая головы. — Это лучший подарок, какой я получал на Рождество.

— Иногда сексом нужно заниматься, — наставительным тоном ответила она. — Помогает не превратиться в урода.

— Говорят, это грех.

— Грех? — Виктория рассмеялась. — Все самые страшные преступления совершались оттого, что людям запрещали секс. Если не выпускать энергию, она долбанёт по мозгам, и с этим уже ничего нельзя будет поделать!

— Вот такую заповедь оставит мой преподаватель?

— По-моему, не самая плохая.

— Согласен.

Некоторое время они лежали молча, наслаждаясь присутствием друг друга. Наконец, Мелькарт спросил:

— Вы сегодня покидаете Лондон?

— Да.

— Когда мы встретимся?

— Не знаю, — Виктория прикрыла глаза. — Они не должны о тебе прознать.

— Совет?

— И Совет, и Бальзамо, — женщина посмотрела на мальчика с сожалением. — Прости, Мелькарт. Ты достойный ученик, и я не хочу подвергать тебя опасности.

— Но это мой выбор. Я сознательно согласился на риск.

— Я сделаю всё, чтобы не потерять тебя, — тёплая ладонь Виктории ободряюще коснулась его плеча. — Прошу лишь об одном: береги жизнь ради себя самого.

— Я тоже кое-что попрошу, — Мелькарт поднял на неё взгляд. — Сохраните свою жизнь ради меня.

На лице Виктории отразилось удивление, которое быстро сменилось нежностью. Она уже забыла, каково это — чувствовать себя нужной.

— Я постараюсь, — прошептала фрау Морреаф с улыбкой.

Глава 21. Над уровнем моря

Огромная яхта русского олигарха Михаила Ульянова не имела бы и толики великолепия, если бы на ней не было красивых женщин. Одна из них, испанских кровей, смуглая кареглазая Алондра Аресес сидела за покерным столом в компании четверых игроков. Бриллиантовая заколка замысловатой формы скрепляла длинные смоляные волосы, несколько волнистых прядей непослушно спадали на шею, где сверкало изумительное ожерелье. Стройная, изящная, в вызывающем красном платье, госпожа Аресес притягивала множество неосторожных мужских взглядов. Её соперниками были сам хозяин яхты — миллиардер Ульянов, престарелый барон Хоффман, французский бизнесмен Анри Демезон и совсем ещё молодой Ланкастер, рисковавший состоянием покойного деда. Крупье — симпатичная девушка в строгом чёрно-белом костюме — сдавала карты.

Покер мог длиться часами. Это было самое настоящее испытание для психики, и одержимые скукой сильные мира сего соглашались его пройти, не жалея средств, что обрели за годы.

— Две пары, — скучающим тоном сообщила Алондра, переворачивая карту.

— Ха, выигрыш за мной! — подал голос довольный Ульянов, вскрывая свою. — Тройка.

— Не радуйтесь прежде времени, игра только началась, — равнодушно отозвалась Алондра. — Терпение есть добродетель.

— Чем дольше длится игра, тем она интереснее, — олигарх плотоядно улыбнулся. — Именно в игре раскрывается истинная суть человека.

Он повернулся к Демезону.

— Вы согласны со мной?

— Может быть, — француз смотрел на Алондру. — Если у вас не сдадут нервы раньше, чем вы успеете снять маску.

— Только бы не разориться, — поддел барон, адресовав своё высказывание в большей степени бледному от волнения Ланкастеру.

Игра продолжалась.

Крупье раздала каждому по карте.

Все внимательно взглянули на расклад.

— Ещё карту, — выдохнул Демезон, оттягивая ворот сорочки.

У Алондры оказались бубновые валет, восьмёрка, червонные дама и король. Пальцы отвернули последнюю закрытую карту — там лежала пятёрка бубей.

— Пас, — сказала госпожа Аресес.

— Поднимаю. Добавляю миллион, — тут же откликнулся Демезон.

— Сбрасываю карты, — решил Ульянов.

— И я, — Ланкастер облизал пересохшие губы.

Алондра выдвинула фишки.

— Поднимаю ставку.

Барон Хоффман одарил американца красноречивым взглядом.

— Принимаю.

— Тройка, — Ланкастер вытер лоб.

— Пустая рука, — Алондра раскрыла пятёрку бубей.

Барон предъявил соперникам семёрку пик.

— Фулл Хаус, к вашему сожалению, — издевательски-сочувствующим тоном произнёс он. — Берегитесь, сегодня я заберу все ваши деньги!

— Какая самоуверенность, — прошипел Ульянов, поморщившись.

— Не вы ли радовались несколько минут назад? — хмыкнул барон.

Крупье кинула олигарху девятку пик.

— Три миллиона, — сказал он, возвысив голос, словно его никто не услышал бы.

— Сбрасываю карту, — выразительные глаза Демезона сверкнули.

— И я, — Хоффман вошёл в раж.

— У меня не хватает фишек, — как-то совсем бесцветно сообщила Алондра.

— Тогда наблюдайте, — Ульянов оскалился. — После того, как одержу победу, обязательно приглашу вас на свидание.

— Жду с нетерпением, — в голосе госпожи Аресес прозвучал сарказм, но это заметил только Демезон, который одобрительно усмехнулся.

— Поднимаю на пять миллионов, — добавил француз.

— Идёте на риск? — Ульянов злорадно засмеялся, заранее предвкушая поражение противника. — Осторожнее, мсье Демезон!

— Мы играем или нет?

— Как хотите.

Олигарх тайком взглянул на закрытую карту. Двойка червей препятствовала удачному раскладу, и он мастерски, малейшим движением пальца подменил её на девятку.

— Я ставлю всё, — заявил Ульянов, посылая улыбку госпоже Аресес.

— Вскрываем карты, — произнёс Демезон.

Тот показал ложную девятку червей.

— Фулл хаус! — Ульянов хлопнул в ладони. — О, да! Фортуна сегодня на моей стороне!

— Каре, — Демезон перевернул восьмёрку бубей. — Вы организовали чудесный вечер, но мадемуазель Фортуна отказалась от танца, предпочтя другого.

— Дьявол! — краска залила холёное лицо хозяина. — Я не мог проиграть!

— В карты может проиграть любой. Я сожалею.

Больше не глядя на женщину, Ульянов сорвался со стула, со злости его опрокинув, и спешно покинул зал.

— Не обращайте внимания. Эти сумасшедшие русские вечно недовольны, — философски подметил барон.

— Вы правы, — ответил Демезон. — И потом, я спас госпожу Аресес от нежелательного свидания.

— Я должна вас за это благодарить? — Алондра высокомерно фыркнула.

— Поблагодарите, когда поймёте, что я куда лучший компаньон.

— Может, мне тоже поучаствовать в состязании за сердце красавицы? — хохотнул Хоффман. — Порой кажется, что на кону не деньги, а женщина.

— В мире нет большей ценности, чем обладание женщиной, — Демезон улыбнулся.

— Давайте сделаем перерыв? — Ланкастер обвёл игроков взглядом, полным надежды. — Пожалуйста…

— Хорошо, — кивнул барон. — Нам всем нужна передышка.

Они оба встали из-за стола и разошлись в разные стороны, на время скрывшись из виду. Ланкастер сильно переживал: он недавно получил огромное наследство и пока не знал, как правильно распорядиться свалившимся на голову состоянием. Хоффман же был стар, и здоровье порой подводило немца.

Алондра осталась на месте. Ей принесли бокал с виски; ленивым движением руки она взяла его с подноса и сделала пару мелких глотков. Ничто не выдавало в ней беспокойства. Демезон любовался этой загадочной женщиной. Он чувствовал в её натуре лидерские наклонности, жёсткую хватку и предельную самоуверенность. Богатая, привлекательная, свободная. это его заводило.

— Не боитесь обанкротиться?

— В карты может проиграть любой, — Алондра повторила брошенную им фразу. — Вы не исключение.

— Ошибаетесь, — Демезон мягко улыбнулся. — Я люблю карты, и они отвечают мне тем же.

— Для меня прелесть состоит в самой игре. Вернее, в последнем моменте, когда судьба сулит проигрыш, а вместо этого забираешь всё.

— И часто вы обманываете судьбу?

— Всё время.

— Глядя на вас, можно поверить во что угодно.

Вскоре игроки вернулись за стол. Ланкастер немного посвежел. Барон Хоффман принял свои лекарства и успокоился.

— Сдавайте карты, — велела Алондра крупье.

В пространство зала ворвалась музыка. Где-то за стеной оркестр сплетал особую атмосферу из гениальных классических композиций. Воистину сильные мелодии меняли настроение, придавая вечеру, проводимому посреди моря, терпкий оттенок.

Хоффман косился на американца, раздумывая: «Хм, на сей раз приличные карты только у Ланкастера. При таком раскладе у него может быть тройка, однако…».

Парень обречённо вздохнул и закусил губу.

«Однако у него есть привычка жевать губы, когда он напряжён», — продолжил барон. — «Нет у него тройки, вот мальчишка и волнуется!»

— Принимаю ставку и поднимаю на восемь миллионов, — огласил он своё решение.

— Сбрасываю карты, — сказала госпожа Аресес.

— Правильный выбор, — кивнул тот.

— Принимаю ставку, — Ланкастер сглотнул. — И поднимаю на пятнадцать миллионов. Чёрт, я ставлю всё!

И снова закусил нижнюю губу.

— Принимаю. Ставлю всё! — откликнулся Хоффман.

— Принимаю.

Неожиданно Ланкастер покрутил перед изумлённым бароном тройку червей.

— Попался, старик! — парень хихикнул, моментально сбросив маску загнанной в угол жертвы. — Знал, что ты купишься!

— Эй, побольше уважения! — одним жёстким взглядом Демезону удалось обуздать зарвавшегося американца. — Не забывайте, где находитесь!

— Прошу прощения, — Ланкастер был слишком рад победе, чтобы вспоминать о правилах приличия. — Просто не ожидал, что у меня получится одержать верх над таким опытным игроком, как барон Хоффман.

— Вы обманули меня! — тот вздёрнул подбородок. — Что ж, я не стану роптать на Фортуну. Проигравший молча удалится со сцены.

Барон поднялся, задвинул стул и гордо покинул зал.

— В его возрасте покер противопоказан, — Ланкастер глумливо усмехнулся. — Ну вот, нас уже трое!

— Кому-то придётся уйти, — Демезон посмотрел на противника, как на назойливую муху.

Алондра догадывалась, с кем ей предстоит остаться один на один, и ничего не предпринимала, решив со стороны наблюдать за разгоравшимся сражением.

Вскоре перед мужчиной лежали бубновые шестёрка, семёрка, восьмёрка и девятка. Демезон перевернул последнюю карту — там пряталась десятка той же масти. Ланкастер похвастаться удачным раскладом уже не мог.

— Стрейт-флэш, — Демезон молитвенно соединил ладони. — Вам придётся уйти. Я сожалею.

— Не может быть! — американец ошеломлённо вскочил на ноги. — Дьявол! Как же так?!

Более двадцати миллионов долларов в одно мгновение уплыло из-под носа. Обиженный и разочарованный, он бросился прочь, пока не представляя, куда податься со своим горем.

— Наконец мы от них избавились, — мужчина подался вперёд, и если бы не длинный стол, непременно коснулся кожи госпожи Аресес. — Я с самого начала знал, что вы сильный игрок. Подождали, пока эти акулы растерзают друг друга, и теперь в шаге от выигрыша. Я восхищён вами.

Алондра склонила голову, принимая комплимент как должное.

— Не тратьте силы, — снисходительно ответила она. — Приберегите их для последнего тура.

Демезон кивнул крупье:

— Сдавайте карты!

Несколько минут предельного накала, и на его руках оказались дама, туз, десятка червонной масти и одна неизвестная, в её — пиковые валет, дама, десятка и карта рубашкой вверх.

— Боже мой, — с азартной улыбкой произнёс мужчина. — У кого-то из нас может выйти флэш-рояль!

Алондра выжидающе вглядывалась в синие глаза противника.

— Я ставлю всё, — добавил Демезон.

— Несмотря на то, что у нас всего по четыре карты?

— Давайте рискнём? Какая бы карта ни пришла следующей…

Он выдвинул все фишки.

— Хорошо, — мягко ответила Алондра. — Принимаю ставку. Только у меня не хватает фишек.

— Заключим сделку?

— Пожалуй. Если проиграю, — её прыткий язычок пробежал по верхней губе. — Исполню любое ваше желание. Если выиграю — сделаете то, что я скажу.

Демезон приподнял бокал с виски.

— Вынужден предупредить, мои желания бывают запредельны.

— А я ужасно непредсказуема.

— Ну же, сдавайте карты! — нетерпеливо велел он крупье.

Речь шла уже не о миллионах, а о куда более заманчивых перспективах.

Мужчине выпал червонный валет, Алондре — король пик.

— Теперь вскрываем!

Демезон перевернул карту и предъявил короля червей.

— Флэш-рояль, — огласила крупье и перевела взгляд на госпожу Аресес, которая провела пальчиками по обратной стороне загадочной карты и внезапно выставила на обозрение единственное спасение от неизбежного поражения — туза пик.

— Флэш-рояль, — повторила крупье, шокированная происходящим.

Довольное лицо Демезона окаменело и вытянулось. Он не ожидал столь радикального поворота событий.

— При одинаковой комбинации выигрывают пики, — помертвевшим тоном оповестила крупье, затем опомнилась и придала голосу торжественность. — Поздравляю, госпожа Аресес! Вы выиграли!

— Вот почему я люблю покер, — Алондра подпёрла подбородок ладонью, любуясь тем, как быстро сходит лоск и напыщенность с соперника. — Прелесть последнего момента ни с чем не сравнить. Совершенно уникальное явление, которое я готова переживать снова и снова.

Она сгребла огромное количество фишек в кучу и любовно обняла.

— Представьте, сколько жизней можно подарить на эти деньги!

Жестом Демезон попросил крупье удалиться. Девушка понятливо кивнула и оставила их наедине.

— Ни одному человеку не под силу обыграть меня, — произнёс он. — Ни одному смертному…

Опрокинул бокал, влив в горло всё содержимое.

— Есть исключение… Исключение, способное победить самого Сен-Жермена, — мужчина поднялся со стула, чинно пригладил волосы, поправил ворот сорочки. — И имя этому исключению — Виктория Морреаф!

* * *

О Сен-Жермене ходило множество легенд. Желая прикоснуться к шлейфу великой личности, люди делились о ней слухами в надежде оставить собственный след. Но настоящего алхимика, из плоти и крови, знали немногие. Он родился в эпоху Просвещения — блестящие времена, когда инквизиция не представляла угрозы и алчная аристократия спонсировала изыскания учёных. Незаурядный ум Сен-Жермена обрёл небывалую славу. Говорили, что этот человек всякий металл способен превратить в золото и все богатства нажил на алхимических опытах, однако одевался он крайне скромно, не вычурно, словно отношения к высшему свету никакого не имел. Говорили, он внебрачный сын португальского короля, потомок древнего рода Ракоци и воспитанник самих Медичи — и в то же время никто не взялся бы сказать, кем Сен-Жермен был по национальности. Коренастый, среднего роста мужчина с угольно-чёрными волосами и глазами поразительной синевы, выделяющимися на лице так же ярко, как и его римский нос — он находил место в любой европейской среде, и не столько благодаря внешности, которая притягивала ценителей красоты, сколько благодаря знаниям языков, коими владел в совершенстве, безупречным манерам и личному обаянию. Говорили, будто бы его страсть к наукам по силе могла соперничать лишь со страстью к женщинам, но имена любовниц оставались в тайне. Не меньшее предпочтение Сен-Жермен отдавал картам: в его опытных руках они превращались в оружие. Искусство игры этот человек освоил задолго до того, как вошёл в вечность. Он был мастером.

Но кроме него в мире жили и другие мастера. Сен-Жермен заметно уступал женщине, которая по возрасту обгоняла его на целых четыре столетия.

Отвечая на изумлённый взгляд, Виктория с улыбкой притронулась к силиконовой маске.

— А ведь вам понравилась Алондра Аресес, — произнесла она на родном немецком, желая создать больший контраст между образом испанки и собой настоящей. — Я не забыла тот факт, что вы всегда выбираете девушек с горячей кровью.

— Мне следовало догадаться. Грим и правда хороший. Видна работа специалистов. Но зачем? Вы и так могли получить приглашение, — Сен-Жермен отошёл от покерного стола на пару шагов, чтобы внимательно изучить сидевшую напротив бессмертную.

— Да, но мне хотелось сыграть с вами.

— Чтобы победить?

— Именно. И добиться кое-какой услуги. Моя ставка — ваше обещание.

— Иногда я забываю, какой коварной вы можете быть.

— Зато я помню, что вы — человек слова.

— Итак, чего же вы хотите?

— Речь пойдёт о иллюминатах, — Виктория поднялась со стула, не желая смотреть на мужчину снизу вверх. — До меня дошли неприятные слухи об их деятельности.

— Слухи? — губы Сен-Жермена дрогнули в лёгкой, едва заметной насмешке.

— Из-за них у моего друга проблемы. Собственно, я здесь ради него.

— Больно слышать, что цель этой встречи — не я. Могли бы притвориться, что соскучились.

После его слов что-то переменилось в Виктории. Будто она только что поняла, что ей незачем выпускать иглы. Плавными движениями фрау Морреаф подхватила меховую накидку, опустила себе на плечи и отправилась на воздух, безмолвно зовя собеседника под ночное небо. Сен-Жермен вышел следом за ней на борт.

— Я скучала.

— Почему же не нашли меня раньше?

— Раньше не было повода.

— А он вам нужен? — в голосе игрока отчётливо звучала обида. — Я ждал вас.

— Я не стану просить прощения, — она вскинула на него жёсткий взгляд. — Я давно уже не та Виктория, которую вы встретили в персидском дворце. И в которую так неосторожно влюбились.

— Я во многом виноват перед вами.

— За любовь не просят прощения. Как и за равнодушие.

Сен-Жермен отвернулся, приковав своё внимание к тёмным морским водам. Он не хотел видеть, как жадно эта женщина исследует его лицо, стремясь выискать в приоткрытых губах и недовольно сдвивутых бровях ответы, которых он не собирался давать, трусливо ссылаясь на безвозвратно утекающее время.

— Вы приехали не только ради своего друга.

— Да, не только, — неохотно признала она. — Правда вам не понравится.

Виктория вдруг коснулась его руки и пальцами пробежалась по голубоватым жилкам вен. Сен-Жермен вздрогнул, ощутив прохладную кожу.

— Есть вероятность, что я скоро умру.

Мягко, но настойчиво она удержала его за руку, когда он попытался отойти, сражённый услышанным.

— Смерть идёт за мной нога в ногу. Отбирает силы. Я угасаю, mon amie. Медленно. Как цветок роняет свои лепестки.

— Что это значит?

— Только то, что вы нужны мне. Эгоистично, правда? Вспоминать о друзьях, когда всё уже кончено.

— Невозможно, — выдавил Сен-Жермен сквозь зубы. — Философский камень…

— Философский камень здесь ни при чём.

— Тогда что это?

— Вам никогда не приходило в голову, что природа может наказать за обман? И наказать очень жестоко. Философский камень не приносит вечности, mon amie. Мы ничего не выиграли у судьбы, — Виктория широко улыбнулась. Она бросала вызов безысходности, забавляясь ею вместо того, чтобы впасть в уныние. Сен-Жермен освободил руку из захвата, пребывая в замешательстве.

— Я прожила семьсот тридцать пять лет. И вы согласитесь со мной, если я скажу, что куда больше похожа на демона, чем на человека. Я убивала, я рушила и сжигала. А теперь мне предстоит умереть.

— Дикость какая… С чего вы это взяли?

Виктория сдавила себе горло, мешая словам вырваться на волю, затем её ладонь спустилась к груди, миновала отлитое из стали сердце и прижалась к животу, где пряталась бесполезная матка. Выражение лица Сен-Жермена изменилось. Мужчина всё понял.

— Вы помните, каким были раньше? Когда философский камень ещё не стал проводником к долголетию и неуязвимости? Помните тот страх, что испытывали в минуты опасности, отчаяние — в ситуации безнадёжности, страсть — при виде красавицы? Ничего из этого больше нет. Философский камень сделал нашу натуру закостенелой, завершённой. Чтобы удовлетворить жажду мести, нам недостаточно одного убийства, мы отнимаем десятки жизней… Не хватает остроты. Есть лишь подобие прежних чувств, гротескное подражание. Чем разрушительнее наши чувства, mon amie, тем ярче иллюзия, что мы всё ещё живы. По-настоящему живы.

Самообладание алхимика трещало по швам. Он дорого бы заплатил за то, чтобы всё сказанное оказалось заблуждением, он многое бы сделал ради этого. Виктория так легко смирилась с мыслью о смерти, словно её будущее, её жизнь, империя, достигнутые высоты не имели ни малейшего значения. Она не ждала жалости или предложений помощи. Она ставила его в известность.

— Я не приму этого! — с вызовом бросил Сен-Жермен, не выдержав бесстрастного взгляда. — Если есть хотя бы малейший шанс…

— Я не ищу шанса спасти шкуру. Сейчас меня волнуют другие вещи. Иллюминаты, например. И подозрительное поведение Джузеппе Бальзамо. Он не выходил с вами на связь?

— Бальзамо? Значит, из-за него всё? Он — причина вашего пессимизма?

— Если бы вы только знали, — до Сен-Жермена донёсся вздох сожаления. — Моя связь с Фениксом куда прочнее, чем я предполагала. Он вернулся, mon amie. Страшно озлобленный, безумный, дикий, как волк. Я знала, что этот день настанет… знала, что буду держать ответ, но кто бы мог подумать, что он пойдёт до конца? У меня была подруга… славная, добрая девочка. Он велел своим прихвостням разорвать ей грудь. И вытащить сердце, mon amie. Как если бы она была приговорена Советом. Бальзамо ни перед чем не остановится, чтобы уничтожить меня… всех нас. Вы понимаете это?

— Он и раньше обещал с нами разделаться, но не преуспел, как видите. Бальзамо всегда горазд был много болтать.

— Вы никогда не видели в нём конкурента, — произнесла Виктория, подходя к мужчине вплотную. — Почему вы принижаете его успехи, mon amie? А может, вы специально закрываете глаза? Чтобы не замечать в поступках ученика собственный след?

— Триста лет… триста лет — и меня всё ещё попрекают этим сумасшедшим ублюдком! — Сен-Жермена передёрнуло от нахлынувшего раздражения. — Я отрёкся от Бальзамо. Отрёкся перед Советом, я принёс клятву…

— И он отомстит за это предательство.

— Предательство? Я всегда считал, что не должен нести ответственности за то, к чему не приложил руку.

— Но вы его учитель, mon amie. Бальзамо любил вас.

— Не хочу, чтобы меня нарекали создателем чудовища.

— Так положите этому конец. Пока заноза сидит под кожей, она будет напоминать о своём существовании. Отмойтесь от заразы.

— Так я вам нужен как союзник в борьбе против Бальзамо? Вы жестокая женщина, Виктория. Без зазрения совести манипулируете людьми.

— А вы нет? Перестаньте, граф. Мы оба знаем, вы не моралист. Предпочитаете аскетизму роскошь, целомудрию — бурные романы. За эти века ваши потребности стали запредельными. И когда умирают друзья, вы лишь равнодушно пожимаете плечами. Самое большое удовольствие вам доставляет разбивать сердца. Вы и моё разобьёте. Так же как разбили сердце Бальзамо, принеся клятву Совету, — Виктория покачала головой, показывая, что вовсе не обвиняет бессмертного друга. — Я очень хорошо понимаю вас, mon amie. На самом деле, кто поймёт вас лучше меня?

— Тогда скажите, почему я до сих пор не разбил ваше сердце?

В ночной тьме облик женщины принял опасный хищный оттенок.

— Потому что я вам его не открыла.

Сен-Жермен как-то слабо, болезненно улыбнулся.

— Вам доводилось пережить боль потери? — прошептала она, завороженно глядя в синие глаза алхимика. — Это не похоже на рану. Наши раны зарастают, шрамы бледнеют и отскакивают сухими ошмётками, но боль… Она никуда не уходит. Потому что настоящая любовь случается редко. Некоторые люди меняют течение нашей жизни. И мы за них боремся, пытаемся удержать во что бы то ни стало… а потом хороним, оставляя жалкие крохи воспоминаний.

— И тот ваш друг из их числа?

— Он больше, чем друг. Он мой протеже. Моё творение.

— Надеюсь, не такой, как Феникс?

Виктория с интересом отнеслась к замечанию.

— Он похож на море, — выдохнула фрау Морреаф, наблюдая за движениями волн, несущих яхту. — Неукротимый, когда дует ветер перемен, и покладистый, когда солнце освещает ему дорогу.

— Пусть не думает, что иллюминаты — чистое зло, сидящее на вершине общества.

— А заговор против Ирана? Финансовая олигархия снова решила обогатиться на войне, как тут не думать…

— Вы говорите о подстроенных убийствах детей рахбара?

— Для чего вообще нужен был этот цирк? — Виктория горько усмехнулась. — Хотели спровоцировать власти, заставить их первыми разжечь конфликт?

— А как насчёт оружия нового образца? Ваш друг ничего об этом не рассказывал?

— Что за оружие?

— Получше ядерного. Изобретено в Иране. За раз сжигает континент. Ох, не завидую я Америке…

— Но причём тут дети?

— Только у рахбара есть право принимать решение о применении или уничтожении такого оружия. Гарибы должны были извлечь урок. Сперва похоронить детей, а после…

— Узнав, что дети живы, они сделали бы всё, чтобы вернуть их, — заключила Виктория. — Иллюминаты хотели сыграть на чувствах безутешных родителей, чтобы лишить вражескую страну ядерного потенциала!

— Мне всегда нравилась интенсивность ваших мыслей, — добавил Сен-Жермен. — «Государство — это я», — сказал однажды один мой знакомый король. Государством управляют люди. А людьми управляют другие люди.

— К сожалению, не только у Ирана есть ядерные боеголовки. Всякое оружие, которое находится на сцене, выстреливает в последнем акте. Мне страшно думать, что когда-нибудь всем этим бомбам найдут применение.

— Такова цена прогресса, фрау. В средневековье было куда проще, не правда ли?

Виктория не ответила. Сен-Жермен вздохнул и провёл по лицу ладонью, стирая обыкновенную человеческую усталость.

— Вы правы, с Бальзамо надо покончить. И как можно скорее.

— Всё-таки решили вытащить занозу?

— Я знаю, вы решили вовлечь меня в эту войну, выставить против моего же ученика, чтобы причинить Бальзамо ещё больше боли. Вы повели себя достаточно откровенно, рассказав о вероятном… уходе, — Сен-Жермену трудно давалось слово «смерть». — использовали мои чувства. Надавили на все слабые места, чтобы сделать союзником. Вы стратег, фрау Морреаф. Но что-то мне подсказывает, вы многое утаили.

— Я поделюсь своей тайной, если вы поможете мне убить Бальзамо, — в глазах Виктории зажёгся огонь. — Объединим силы, mon amie, и тогда я раскрою все свои карты.

— Вы готовы довериться мне? — мужчина подавил удивлённое восклицание.

— Вашему гневу, граф, — мягко поправила она. — И вашему желанию меня спасти.

Глава 22. Человек без чести

Воспоминания не оставляют того, кто живёт мечтами. Раз за разом они всплывают в воображении: более слабые тускнеют, более сильные накладывают отпечаток.

Профессор Аллегретти сидел в кабинете Лондонского университета за кипой бумаг. Ему предстояло проверить с десяток студенческих работ, но руки никак не доходили до дела. Внимание отвлекал юноша, недавно разделивший с ним рождественский вечер. Размышляя о своём госте, Джузеппе Бальзамо, известный миру под псевдонимом граф Алессандро Калиостро, не мог сосредоточиться ни на чём, кроме разговора о легендарном Жезле Тота Гермеса Трисмегиста и отвергнутом предложении. Ответ господина Тессера не смутил мужчину: это лишь подтверждало, что он связался с человеком, который знал цену себе и тому, с чем придётся столкнуться. Найти кого-то другого, похожего на Мелькарта, было просто невозможно. За сотни лет Азраил перезнакомился с множеством молодых перспективных людей, подававших большие надежды, но никто не поразил его так, как Мелькарт, который за столь короткий срок своей жизни нашёл гробницу древнеегипетской царицы и прославился достойными научными статьями. Этот юноша был гением. И он вполне чётко ощущал особенность перед другими. Азраил понимал Мелькарта. Знал, с чем ему приходится жить.

Алессандро Калиостро часто воспринимали как чудовище, чьё существование недопустимо. Называли авантюристом, властолюбцем, преступником. Повесили клеймо Зверя и изгнали из общества. Глядя на себя в зеркало, Азраил отмечал неизменность в чертах лица, не состарившегося ни на день, в волосах, не познавших седины, и в кристальном блеске необычайно живых, выразительных глаз. Мужчине можно было дать не больше сорока лет. Воспоминания же возвращали его на несколько веков назад.

Лошадь Сен-Жермена отстала, но парень не стал дожидаться учителя, решив в одиночку продолжить путь в Париж. Он знал, что граф всё равно вскоре догонит, поэтому хотел вдоволь насладиться одиночеством, пока представился случай. Вскоре миролюбивое настроение улетучилось с криками, раздавшимися посреди зелёных лугов — они отвлекли Джузеппе Бальзамо от сладких мечтаний и вернули в реальность.

Дорогу преграждали незнакомцы. Один, в чёрном плаще и дорогих сапогах, старался не угодить в утреннюю слякоть. Второй — плешивый бородач в потрёпанной одежде — с огромной палкой в руке склонился над упавшей кобылой. Джузеппе не хотел влезать в чужие дела, но жалостливое ржание невольно заставило натянуть поводья и остановиться.

— Вставай! — орал бородач, размахивая палкой. — Поднимайся, тупая скотина! Вставай, тебе говорят!

Лошадь слишком устала, чтобы выполнять указания. Получив одобрительный кивок хозяина, он стал наносить удар за ударом, целясь в рёбра и шею. Бил слуга остервенело и смачно, с каждым взмахом выпуская накопленную злость и старые обиды. От боли широко распахнутые глаза животного готовы были выкатиться из орбит. Господин явно получал удовольствие от зрелища, Джузеппе понял это по злой усмешке, которая не сходила с губ.

Ему не раз приходилось видеть, как люди мучили тех, кто не мог ответить на вызов. В какой-то степени даже привык к превосходству сильных над слабыми — возможно, потому что к последним себя не относил. Однако милосердие внезапно взяло верх. Джузеппе сам не понял, как выхватил ружьё и направил дуло на человека. Переубеждать себя в верности поступка он не стал. Просто сделал то, что хотел.

Богатый тип испугался. Усмешка моментально сползла с холёного лица. Слуга замер.

— Что тебе надо?

— Развлекаетесь? — вырвалось у Бальзамо.

— Не твоё дело! — ощетинился плешивый. — Если скотине дорога жизнь, она встанет! А ты поезжай дальше!

— А во сколько оцениваете жизнь вы? Давайте проверим?

И нажал на курок, стреляя слуге прямо в колено. Тот закричал не своим голосом и кубарем покатился в грязь.

— Ты что творишь? — богач завопил следом.

— Возьми палку, — Джузеппе направил на него ствол. — Или будешь следующим.

— Но…

— Делай что велено!

Еле-еле передвигаясь от ужаса, господин поднял с земли злосчастную дубину.

— А теперь заставь своего слугу встать.

— Но он ранен!

— Он должен подчиниться. Заставь его.

Богач мешкал.

— Бей! — Джузеппе спустил курок. Пуля пролетела в сантиметре от виска мужчины.

Пришлось замахнуться и нанести удар. Плешивый заскулил, как собака.

— Ещё. Бей, пока не встанет.

До смерти напуганный, ублюдок орудовал палкой всё старательнее, нисколько не жалея того, кто валялся в луже и отвратительно ныл.

— Хватит! Хватит! — орал слуга, глотая слёзы.

— Верно, это же просто кляча… никчёмное животное! — богач указал пальцем на умирающую лошадь. — Вы ради неё идёте на преступление?!

Если бы лошадь могла получать удовольствие от унижения других, она нашла бы в себе силы подняться. Но её жизнь подходила к концу, пока обидчики извлекали урок.

— Верно, — легко согласился Джузеппе. — Не вижу между вами разницы.

И это была чистая правда. Он не признавал ценности человеческой жизни ровно до тех пор, пока не получал конкретных доказательств её значимости. Себя же старался превознести до высочайшего уровня. Европа, страны мусульманского Востока, Россия — вся земля, казалось, лежала у его ног. Имя Алессандро Калиостро передавалось из уст в уста. Первые лица государств приглашали на ужин, светские дамы мечтали забраться в постель, мужчины завидовали и ненавидели. Сын мелкого торговца познал славу, сказочное богатство, преклонение и фанатичную веру… Закончилось всё столь же стремительно, как началось. За взлётом последовало падение. Массовые обвинения в мошенничестве обратили кумира в поспешное бегство. Представители тайных обществ отреклись от него, а Совет бессмертных объявил охоту. Судьба привела знаменитого оккультиста на родину, где Папа Римский лично вынес приговор.

Джузеппе не забудет тот день, даже если проживёт тысячу лет. Не забудет ни презрительных взглядов служителей Церкви, ни разожжённого на площади пламени, куда бросали любимые рукописи… Он мог бы вычеркнуть этот кошмар из памяти, если бы ему не вонзили нож в самое сердце.

На Земле существовал лишь один человек, которому Джузеппе всегда всё прощал: ложь, притворство, измены… Этого человека звали Лоренца Феличиане. Она считалась красивейшей женщиной Италии. Большая часть аристократии мечтала на ней жениться, но Лоренца предпочла мужчину с сомнительной репутацией, бросая тем самым вызов своей семье и устоям. Она разделила с ним тяготы путешествий, не отвернулась во времена преследований, облав и безобразной нищеты. Однако Джузеппе понимал разницу между угрозой Совета и гневом обычных людей, потому и решил бежать без Лоренцы. Узнав, что в круг любовников жены вошёл князь Потёмкин, он воспользовался изменой как предлогом для развода и скрылся. Суд Ватикана не имел бы ни малейшего значения для гордого самолюбивого учёного, если бы на балконе собора не появился его огненный ангел. Откинув с головы капюшон, Лоренца выставила на обозрение длинные медно-рыжие волосы и заплаканное лицо. Джузеппе достаточно прожил с этой женщиной, чтобы уметь отличать её притворство от искренних чувств. Возлюбленная владела высоким уровнем актёрского мастерства и могла ввести в заблуждение любого скептика. Рыдая, она признавалась в несуществующих преступлениях и постыдных делах, на которые её толкал Калиостро, рассказывала, как сильно боялась «монстра», обманувшего её сладкими речами о любви и затем превратившего в шлюху, и умоляла римских сановников спрятать её в монастыре, под крылом Господа.

Ложь единственного человека, за которого Джузеппе боролся и с которым мечтал о вечности, убила.

Папа с радостью предоставил приют главному свидетелю. Лоренца даже не взглянула на поражённого мужа… Но то было только началом долгого жестокого кошмара. Сен-Жермен перед бессмертными отказался от ученика, ни мгновения не потратив на раздумья, словно давно намеревался сбросить груз. Джузеппе понимал, что зашёл слишком далеко, но после решения наставника перестал жалеть о безрассудных поступках. Он чувствовал себя порванным на куски.

Лоренцу он нашёл в монастыре. Бывшую жену Джузеппе застал за усердным чтением Библии. Ей сразу же стало ясно, зачем он пришёл. Джузеппе замер посреди холодной пустынной кельи, восхищённый красотой этой женщины. Ни годы тягот и неясностей, ни злоключения, ни широкая сутана не испортили облик Лоренцы.

— Здравствуй, мой огненный ангел, — по мере его приближения глаза итальянки наполнялись ужасом. — Полагала, я забуду о твоём предательстве? Уеду, не навестив?

Лишь крепкие духовные узы не позволяли Джузеппе сразу свернуть ей шею.

— Почему? — в отчаянии прокричал он. — Чем я заслужил эту ненависть?

— Нет, я… я не испытываю ненависти.

— Тогда почему?

— Я больше не могу жить во имя твоё.

Ответ немало удивил графа.

— Вот как? — выдохнул он, пытаясь усмирить дрожь. — И чтобы начать новую жизнь, ты прежде задумала меня погубить? У нас же был прекрасный симбиоз, мы идеально друг другу подходили. Я и представить не мог, что получится тебя кем-то заменить. Остальные… им далеко до моего ангела, — трясущаяся рука Джузеппе коснулась щеки женщины. — Им далеко до тебя.

Пальцы сомкнулись на хрупкой шее. Лоренца исступлённо забилась в попытке освободиться из захвата, но силы были не равны. Он швырнул её на пол, сдёрнул покров и намотал на кулак прядь волос.

— Смотри! — он вскинул голову возлюбленной, заставляя обратить взгляд на крест, висевший на голой стене кельи. — К Господу не приходят через насилие, и кому как не тебе знать об этом! Или ты думала, что предательство станет твоим последним преступлением? Что, обеспечив смерть мужу, встанешь на путь добродетели? Нет, — Джузеппе наклонился к её уху. — Ты не такая. Совсем не такая. Ты не смогла бы жить иначе, даже если бы получила шанс. Тебе было предначертано обрести философский камень, стать бессмертной, войти в вечность, но ты всё погубила! Порушила своими же руками! — он впился ногтями ей в челюсть. — Чего тебе не хватало? Мужчин? Маленькая шлюшка, у тебя их было в избытке! Я знал обо всех твоих увлечениях, позволял делать много больше, чем нужно! Позволял тебе всё! Но это…, — изо рта Джузеппе вырвался хриплый стон. — Ты покусилась не на мою жизнь, чёрт бы её побрал, и не на честь: не мне хвастаться репутацией. Ты покусилась на нашу любовь. На то, что мы вместе взращивали годами и пытались сохранить, невзирая на преграды. Посмотри на меня! — в этот раз голос прозвучал растянуто и угрожающе. — Посмотри. На. Меня.

Лоренца с опаской взирала на бывшего мужа. Джузеппе впал в ярость: воедино смешались боль и злоба. Она понимала, что не переживёт эту ночь, поэтому, проглотив страх, сказала ровно и на удивление уверенно:

— Твои дни сочтены, Феникс. Где бы ты ни спрятался, они найдут. Ты нарушил все их законы, и они не намерены прощать.

— Ты… ты встречалась с ними?

— Они вышли на меня сразу же после твоего бегства из России.

— И что они тебе предложили?

— Они не хотели ничего предлагать. Они собирались убить меня, а голову прислать тебе в назидание. Мне не предназначен magisterium, Феникс. Это не моя судьба, — Лоренца коснулась руки графа. — Я не умерла только потому, что их женщина предложила выкупить жизнь за ту отвратительную ложь… Она сказала, ты обречён на страдания, Феникс.

— Да, — кивнул граф. — Мне предстоит провести не одну сотню лет без жены и без чести, в изгнании, менять имена и примерять разные образы, оглядываться и бежать… Лучше бы ты позволила себя убить, лучше бы я получил твою голову! Тогда я бы по-прежнему верил в нашу любовь, тогда память о тебе не была бы столь невыносима! — он отстранился и вынул из-под плаща шёлковый шнур. — Сегодня ты умрёшь. Увидишь, наконец, своего Господа. Не бойся, Иисус не оставит тебя в пламени ада, хотя оно и достойно моего огненного ангела. Иисус всегда помогал таким шлюшкам, как ты.

На лице Лоренцы выступила испарина, по щеке скатилась крупная слеза.

— Скажи напоследок, как зовут ту женщину? — спросил Джузеппе и протянул руки, чтобы погладить шею, готовую к объятию шнурка. — Скажи, кому я обязан разбитым сердцем и искалеченной душой? Кого благодарить за несбывшиеся мечты и рухнувшие надежды?

— Я не знаю её имени, — прошептала Лоренца. — Помню лишь, что у неё чёрные волосы… Чёрные, как смола. И глаза цвета стали.

В одно мгновение шнур обвил её шею. Лоренца начала сопротивляться, но скорее инстинктивно, нежели осознанно. Дыхание перехватило. тонкие пальцы норовили отлепить удавку от кожи. И всё это время она не сводила взгляда с креста. Несколько секунд — и с ней было покончено. Джузеппе отпустил свою жертву и отошёл на пару шагов, желая запомнить Лоренцу такой — неподвижной, остывающей, мёртвой и как никогда красивой. Даже в смерти огненный ангел остался самим собой.

Путь графа Калиостро завершился у реки. Последнее воспоминание: он прыгает в неизвестность, скрываясь под толщей ледяной воды.

Азраил резко вскочил с кресла, будто получил разряд током. Он закипал от ярости каждый раз, когда думал о последних словах дорогой Феличиане. Они повлияли на судьбы многих людей, в том числе юной Неми Ларсен, которая не имела отношения к трагедии падшего Калиостро и всё же вынуждена была ответить за тот жестокий удар, что он пережил. Виктория снова удивила своего врага, когда подарила журналистке философский камень. Руками сектантов он разорвал грудь невинной девочке и вытащил пульсирующее сердце — поступил так, как сотни лет назад с ним обошлась Виктория. Больше всего на свете Азраил мечтал заставить её пожалеть о содеянном, и ради этого готов был пойти на любую подлость.

Второе, о чём он мечтал, закрывая глаза и отгораживаясь от реальности — уничтожение Совета. И главная роль в ходе этого долгоиграющего плана отводилась Мелькарту Тессера. За годы одиночества Азраил отвык считаться с чужим мнением, но мальчишка каким-то невообразимым способом вынудил бессмертного пойти наперекор принципам — обычно он добивался своего шантажом и уловками. Слишком многое у Азраила было поставлено на карту, поэтому вместо того, чтобы давить на слабые места, которые у Мелькарта, разумеется, имелись, он терпеливо подбирал ключ. На доверие Азраил не рассчитывал: этот парень, как змея, жалил любую неосторожно протянутую руку. К Мелькарту требовался свой, совершенно уникальный подход, и трёхсотлетний алхимик хотел как можно скорее отыскать верный путь.

* * *

Предсказания Виктории начали сбываться. Разум вёл жестокую игру, предавая тело и душу. Каждая ночь оборачивалась кошмаром. Стоило темноте проникнуть в комнату, как Мелькартом овладевал бессмысленный, ничем не обоснованный страх. Он не боялся чёрного цвета, который приобретал мир, когда лишался потоков лучей, не боялся он и восхода луны, однако нервы всё же подводили, стоило спуститься мраку. Засыпая, он видел странные вещи. Мелькарт не любил о них думать, однако они настигали и выворачивали наружу то, что давно было похоронено… Видимо, похоронено плохо.

Постоянно являлась мать.

В жизни Мелькарту не довелось с нею встретиться. Эта женщина отнесла его в приют младенцем, а подробности он разузнал о ней в возрасте тринадцати лет, когда, заинтересованный в происхождении, искал информацию. Мать занималась проституцией. И ко времени его подростковых выходок уже умерла. В руки Мелькарта попала её «рабочая» фотография — единственное, что осталось от скоротечного рискованного существования. На фотографии Тессера в тонком просвечивающем платье с зазывным видом держала плеть; собранные в пучок волосы обнажали лебединую шею, броский макияж выдавал натуру хищницы, дикой пантеры, которая не боялась опасности. Мелькарт ещё тогда собирался от фотографии избавиться: мать ровным счётом ничего в его жизни не значила. Однако сохранил. Спрятал на дне чемодана. Зачем? Мелькарт не знал. Он списывал это на детскую слабость. В конце концов, когда-то он ждал её. Надеялся, что однажды она объявится и заберёт из приюта. А потом понял, что остался в мире совсем один. И перестал верить.

Эта боль снилась, преследовала ночь за ночью. Сначала юноше привиделось, будто он идёт вслед за матерью. Женщина не оборачивалась. По улице сновали безликие люди, которые служили к происходившему лишь фоном. Мелькарту казалось, что он обязательно должен догнать свою мать. Она шла быстро: то ли спешила, то ли убегала. Полуобнажённая, в том самом платье, как на фотографии. Идеально прямая спина, лёгкая походка. Стук длинных шпилек по асфальту. Мелькарт хотел, чтобы женщина показала лицо, но она, словно назло, смотрела только вперёд. Со временем сны стали красочнее. Прибавилось больше шума, больше полутонов. Когда Мелькарту всё же удалось собрать волю в кулак и позволить женщине скрыться, она внезапно остановилась. Прохожие тоже замерли. Окружающий мир затих. Мелькарт вглядывался в стоявшую впереди фигуру, чувствуя, что вот-вот его мать повернётся и разделявшие их преграды рухнут: судьба будет развенчана, время сотрётся в пыль, — и он сможет коснуться её руки. Но что-то удерживало на месте. Мелькарт не находил сил, чтобы шагнуть к матери… Ноги приросли к земле. Мучительно медленно она склонила голову влево, и впервые Мелькарт увидел её в профиль. Бледная кожа, изящный изгиб брови, горбатый нос. «Нет», — подумал он, прежде чем лицо женщины полностью к нему обратилось.

Это была Виктория.

«Нет», — отступая, шептал Мелькарт. — «Нет, нет… Невозможно…».

И просыпался весь в поту, на влажный простынях. Вскакивал и бежал в ванную, ополаскивался ледяной водой и, склонившись над раковиной, долго смотрел в одну точку.

Ему говорили, что нужно научиться отличать истину от лжи, и Мелькарт прекрасно понимал: мать не имела ни малейшего отношения к фрау Морреаф, и бессмертная уж точно его не рожала. С последней его связывал дикий танец в богом забытой индийской деревушке, тибетский обряд в недрах пещеры, изумительно проведённое время в Марокко и рождественская ночь — ничего общего с той женщиной, которая ложилась под любого, у кого между ног был член, а в кошельке купюры. Тогда почему в его сознании Тессера превращалась в Викторию? Почему какая-то малая доля внутреннего «я» упорно искала материнское начало? Мелькарт думал, что он давно избавился от этой слабости. Из-за часто повторяющихся снов всё только запуталось.

Парень забил свой график так, что не осталось ни одной свободной минуты на бесполезное лежание в постели, спать стал по три часа в сутки, часто проветривался на улице и употреблял много кофе. Он успел провернуть массу дел из запланированного, а заплатил за эту авантюру головными болями и чудовищной усталостью. Сны выглядели слишком реальными, чтобы в них возвращаться. Большую часть времени он проводил в Британской библиотеке, изучая «Сефер Йецира», «Багир» и «Зоар» — сочинения, составляющие основу Каббалы. Без понимания этого древнего эзотерического течения прикасаться к «Ключу Соломона» не было смысла. Зарывшись в книги, Мелькарт не замечал никого и ничего, пока за плечо его не подёргал Азраил Аллегретти.

Мелькарт не располагал настроением для бесед с таинственным профессором. Но как бы сильно не хотелось избавиться от нового знакомого, он не мог сбежать из библиотеки под выдуманным предлогом — это выглядело бы ужасно по-детски и непрофессионально.

Взгляд Азраила пытливо скользнул по болезненно бледному, заострившемуся лицу мальчика, перебежал на издания, которые тот изучал, и вернулся к чёрным глазам.

— Вам стоит пощадить себя, — Азраил занял стул напротив. — Иудейские сказки никуда не денутся, а вот здоровье…

— Вы следите за мной? — Мелькарт не любил отвлекаться на посторонние темы и уж тем более не мог позволить догадаться, почему его интересовала Каббала. — Только не говорите, что заметили меня здесь случайно.

— Не скажу, — Азраил приторно улыбнулся. — Судя по всему, вы долго были обделены вниманием, поэтому и чувствуете себя так… неловко, — мужчина будто бы желал окончательно выбить Мелькарта из колеи.

— Не фантазируйте, — прошипел тот, прилагая колоссальные усилия к сохранению самоконтроля. — Я слишком занят для вас!

— Но не для Жезла, — поправил Азраил.

Их разговор нарушил тишину читального зала. Посетители библиотеки начали оборачиваться. Мелькарт понял, что сегодня в покое его не оставят, и с напускной угрюмостью захлопнул «Сефер Йецира». В прозрачных, как бриллианты, глазах алхимика сверкнула победа.

— Надеюсь, в этот раз вам есть что предложить, — произнёс Мелькарт.

Пропустив колкость мимо ушей, профессор поднялся и жестом велел следовать за ним.

Всю дорогу Мелькарт терялся в догадках, куда повёл его странный итальянец, пока они не остановились у престижного ресторана «Аврора». Здесь обедали самые влиятельные лица Великобритании, а также люди, у которых было достаточно денег, чтобы позволить себе яства из золотых тарелок. Стоявший на входе швейцар немедленно распахнул перед Азраилом двери и учтиво поздоровался с юным спутником профессора. Мелькарт с удивлением обнаружил, что их даже пустили внутрь и усадили за столик, в то время как другие терпеливо дожидались очереди. Ему предстояло впервые поесть в ресторане, где столы накрывали хрустящей белоснежной скатертью, а к изысканным блюдам подавали приборы из чистого серебра.

Азраил разыгрывал это представление с одной целью — показать зарвавшемуся мальчишке свою безграничную власть.

— Обычно профессора сюда не заходят, — тихо откликнулся Мелькарт.

— Обычно молодёжь не убивает целые дни в библиотеке, читая тексты по Каббале.

— Кто вы?

— У меня много имён. Можете выбрать любое, на ваше усмотрение. Сейчас я предпочитаю зваться Азраилом Аллегретти.

— Меня не интересуют ваши имена, — мягко поправил Мелькарт. — Меня интересует ваш статус.

Итальянец оскалился. Тессера был слишком умён и никак не хотел играть по чужим правилам.

— Я тот редкий человек, перед кем открываются все двери этого маленького заблудшего мира. Философ, изобретатель, путешественник, кукловод. Своим существом немного не дотягиваю до Бога, хотя очень на Него похож. Люблю руководить и убивать. Я многолик, уж не взыщите. Пять минут назад был простым одиноким педагогом. К сожалению, этот образ пришёлся вам не по вкусу, что ж… я покажу ещё одно лицо: создатель Lapis philosophorum. Если вы тот, за кого я вас принимаю, то должны быть осведомлены о значении этих слов.

Азраил с удовлетворением отметил замешательство собеседника.

Мелькарт ожидал чего угодно. Но не такого признания.

Ситуацию спасла вовремя появившаяся официантка. Молоденькая, стройная, симпатичная — хоть для обложки журнала фотографируй. На работу в ресторан «Аврора» подбирали лучших.

— Вегетарианскую лазанью для меня, — сообщил Азраил, даже не заглянув в меню. — И отбивную для моего друга. С кровью.

Девушка приняла заказ и удалилась.

— Спешу напомнить, что я не ваш друг, граф Калиостро, — проглотив испуг, Мелькарт попробовал восстановить равновесие; его положение становилось шатким. — Или вам больше нравится имя Феникс?

— Не надо дерзить, мальчик, — холодно отозвался итальянец. — Хотя я и восхищён вашей собранностью, это не повод распускать язык.

— Простите, — Мелькарт перевёл дух и решил действовать иначе. — Просто я сбит с толку.

— Вы просчитали моё имя быстро, — продолжил атаку Азраил. — Даже слишком быстро.

— Вспомнил одного изобретателя из Италии.

— С чего вы взяли, что я родился в Италии?

— А также вспомнил портрет Алессандро Калиостро, — Мелькарт нагло гнул свою линию. — Вы очень на него похожи. Я ткнул пальцем в небо. И попал в десятку.

Он понял, Азраил не слишком-то верил его словам, но не имел права на промах.

— Что ж, теперь вам известно, кто я. Понятие «друг» весьма растяжимо, а обзавестись друзьями бессмертному и вовсе роскошь непозволительная. Я делю окружающих на две категории: друзья и недруги. Но раз уж вам режет слух, сойдут союзники и соперники. Все дороги к отступлению перекрыты, господин Тессера. Вы можете согласиться на моё предложение, а можете отказаться, и тогда столкнётесь с оборотной стороной внимания графа Калиостро, — мужчина наклонился вперёд, вглядываясь в чёрные глаза Мелькарта, в которых горели подозрение и неприязнь. Тёплая ладонь Азраила накрыла лежавшую на столе руку мальчика.

— Я не зря вас выбрал. За ум, проницательность, внутренний стержень, независимость, полную самодостаточность. Такие, как вы, всегда одиноки. Но одиночество не должно вас ранить, боль принесёт привязанность. Чего вы ждёте от жизни? Славы археолога, прекрасного историка и учёного? Нет, всё это есть и у людей попроще. Вы достойны большего. Вы способны на большее. Жезл — это не артефакт для лабораторных исследований, о нет… Это ключ к преддверию политики. Власти.

К столику вернулась официантка с подносом. Мелькарт поспешил выдернуть руку из хватки профессора. тот с ухмылкой откинулся на спинку дивана, и пока девушка расставляла тарелки, они сверлили друг друга взглядами. Мелькарту выпало несколько мгновений на то, чтобы привести мысли в порядок и выстроить кое-какой алгоритм дальнейших действий, Азраил же просто наслаждался процессом.

— А что насчёт тех агентов? — спросил юноша, когда официантка ушла.

— Вас теперь они беспокоят?

— Насколько я помню, вы выбрали меня из-за этих загадочных личностей.

— Если будете строго следовать моим советам, то избежите неприятного знакомства. Поверьте, у меня нет дурных намерений. Я всего лишь не хочу разбрасываться информацией. Пусть эти личности не пугают вас.

Мелькарт знал, если согласиться сразу, это будет выглядеть как минимум ненормально. Он сказал Виктории, что поможет ей в борьбе с бессмертным алхимиком, но кто бы мог представить, что им окажется полусумасшедший профессор. Мелькарту стоило неимоверных усилий играть свою роль, ведь если Азраил догадается, что не он один дёргает за ниточки, жизнь Мелькарта закончится внезапно и трагично. Виктории всё ещё не было в Англии. Фрау Морреаф ничего не знала о Жезле Тота, но если бы узнала… Позволила бы забрать артефакт?

Чёртов Жезл. Яблоко раздора. Единственная причина, почему он сидел за столиком престижного ресторана в компании заклятого врага своего наставника. Он фактически предавал Викторию. Вёл свою политику прямо у неё под носом. Это было нечестно по отношению к фрау, но менять ситуацию было уже поздно. Он хотел заставить Азраила поверить своей лжи.

— Эти личности охотятся за Жезлом или охраняют его? — Мелькарт решил зайти с другой стороны.

— Одна из уникальных особенностей Жезла Трисмегиста заключается в том, что никто не сумел подобраться к нему. Если бы появилась хотя бы крохотная возможность получить реликвию, мы бы сейчас не разговаривали.

— С чего вы взяли, что получится у меня? Только потому, что я не похож на остальных, умён и проницателен?

— Вы первый, кто сравнил природу человека с природой бога. Первый, кто сам назвался богом.

— Я не…

— И это не бахвальство, это ваши убеждения, ваши чувства. Я давно за вами наблюдаю. Посмотрите на себя! В какие-то двадцать лет вы делаете невозможное! Древнеегипетская магия, Каббала, герметизм — зашифрованная в метафоры мудрость предков питает ваше сознание, обогащает знаниями и образами. Люди до сих пор не поняли, как вам удалось загадку жреца превратить в музыку: за сказками вы видите саму суть, — Азраил замолк, давая себе передышку и прочищая горло. — Вы способны говорить на языке древних.

— Но ведь вы, обладатель философского камня, знаете куда больше. Вы также умны, помимо всего прочего, опытны!

— Наследие Гермеса Трисмегиста само выбирает, кому покориться. Жезл отверг меня раньше, чем я успел даже приблизиться.

— Вы видели Жезл?

— Нет, лишь почувствовал.

Заметив, что Мелькарт прячет усмешку, мужчина мрачно добавил:

— Необязательно иметь глаза, чтобы видеть. Вот, слушайте: в Египте, глубоко-глубоко под землёй есть город, в котором десятки тысяч лет назад жили люди. Город этот состоит из бесчисленного количества проходов и представляет собой ни что иное как лабиринт. В одном из помещений хранится Жезл Тота. Спуститься вниз, в сам город, проблем не составит, достаточно знать, где находится лестница. Проблема — выбраться из преисподней. Живым. Не заплутать и не сойти с ума в кромешной тьме, дыша ядовитыми испарениями и спёртым воздухом. Вы ещё не видите Жезл, но кожей его ощущаете. От Жезла исходит мощное излучение. Каждый шаг даётся с трудом. Наследие Тота отнимает силы, энергию, разум… Я знал тех немногих, кто вернулся из проклятого города. Вы не поверите, все эти счастливчики состарились прямо там! Покрылись сединой и морщинами. Они мало что могли рассказать. Их разум помутился. Эти люди были опытными археологами! Выжившие без конца твердили о маге, открывшем пути в три мира: мир богов, мир людей и мир мёртвых. Дрожащей рукой они рисовали змей, обволакивающих крылатое Солнце. Согласно легендам, именно так выглядит неизменный атрибут Тота Гермеса. Сам же Тот Гермес именовал себя магом. На найденном в Великой Пирамиде саркофаге Трисмегиста надпись гласит: «Я пришёл, дабы вступить во владение своим троном и обрести величие, ибо мне принадлежало всё, что было до вашего прихода, богов; подвиньтесь и станьте после меня, ибо я маг». Для Трисмегиста не существовало различий между магией и наукой.

Азраил потянулся к нагрудному карману и вытащил пачку, обёрнутую в чёрный бархат. Открыл и показал Мелькарту карты — семьдесят восемь изящных изображений Таро.

— Вам знакома эта вещь? — мужчина спросил скорее ради приличия, нежели из желания услышать ответ.

— Египетское Таро.

— Семьдесят восемь карт Таро сошли со страниц «Книги Тота», первые берут начало от семидесяти восьми золотых пластин. Кто-то зовёт эту вещь частицей магии, кто-то считает чертовщиной, а некоторые и вовсе выдумкой воображалы. Таро намного старше нашей цивилизации, Мелькарт, а это, — Азраил покрутил изображения. — Не просто картинки. Это архетипы, Мелькарт. То, от чего рождается любой образ. И их создал Гермес Трисмегист. Архетипы. Начало всех начал.

Он разделил колоду на две части.

— Двадцать два Старших Аркана. Двадцать две комнаты египетского храма, где ученики магов проходили посвящение в тайные мистерии.

Он выбрал карту.

— Маг с жезлом, — произнёс Мелькарт, принимая её из рук профессора и рассматривая человека, державшего длинный посох, от которого шло нечто вроде света или энергии.

— Архетип: Творец, Мастер, — прокомментировал значение карты Азраил. — Указывает как цель самореализацию и познание.

— Очень напоминает Трисмегиста.

— Верно. Разве нельзя назвать создателя наук Творцом? Он толкнул человечество далеко вперёд.

— И он же разорвал с человечеством все связи, — Мелькарт отложил карту. — Согласно тем же легендам, Тот покинул людей, а вернулся к ним, обретя знания, совершенно иным. Завидев его впервые, люди отказались слушать проповеди, тогда Тот покорил их разум с помощью Жезла. Они были для него толпой. Трисмегист не считал себя частью общества. Не считал себя человеком. Он занял нишу между богами и людьми. В конце концов, древние действительно признали его богом. Следующим поколениям он известен как существо с головой ибиса, которое сидит в Судном зале Осириса и записывает результаты взвешивания душ мёртвых. По-моему, история знает массу подобных примеров. пророки самых разных народов уходили из родных земель, а возвращались под новой ипостасью. Чтобы возвыситься, им нужно было с корнем выдернуть себя от всего привычного и любимого. Изменить собственную природу, — Мелькарт смотрел в прозрачные глаза собеседника. — Даже если я и отличаюсь от остальных, это не делает меня другим. Я человек. Карта Творца несёт ещё одно значение, Азраил: она предупреждает об опасности удариться в манию величия и в мечты о всемогуществе. У меня нет власти над Жезлом. Я не пророк. Не Тот Гермес Трисмегист.

— Не пророк? — профессор поджал губы. — А разве ваш трактат о невыявленных человеческих способностях, коим нет границ — это не проповедь?

— Священники тоже проповедуют.

— Священники проповедуют всем известные догмы: задуматься о душе, о конце света, о смирении перед Господом… Пророк отличается тем, что говорит нечто новое. Пророк начинает эпоху. Пророк подчиняет историю, меняет её. Я не слышал из ваших уст ни слова «смирение», ни слова «добродетель». В трактате человеческую душу вы представили как энергию, часть и плод Вселенной, но не как рабское творение Бога. Если бы я не знал вас, то подумал бы, что вы объявили Богу войну.

— Я рос в приюте при католической церкви. Без матери, без отца. Мне говорили о смирении каждый день, — Мелькарт взял вилку и вонзил зубцы в поджаренное мясо. — Если бы я проявил смирение, то ничего бы в этой жизни не добился. Смирение… Отвратительное оправдание бездействию. Философия рабов, которые ещё со времён древних египтян головы не поднимали. Пока о свободе не прокричал Моисей, воспитанный, между прочим, в египетской школе, вскормленный философией язычников, врагов Бога. С покорностью собак люди рассуждают о смирении. Христианство — величайшее заблуждение человечества. Слепая вера… Отвержение разума… Любые измышления церковники воспринимают как ересь и вытравливают насилием. В приюте меня подвергали наказанию всякий раз, когда я наводил хулу на Святого Духа. Мою жизнь целиком и полностью составляет борьба, Азраил. Мне приходилось бороться с самого детства. Я верю не в Бога, а в человеческое сознание. Сознание порождает и веру, и мораль.

Мелькарт откинулся на спинку дивана.

— Сколько воинов за веру вы знаете, Азраил? Тех святых, которые умерли за Господа и стали всеобщими героями? Им пишут иконы. Их почитают. А почему героями не считают тех, кто умирал за право поклоняться идолам? За язычество? Они ведь сражались за свою веру, Азраил. За богов, которые сопровождали жизнь их предков. И вдруг пришли иноземцы и велели преклониться перед человеком, распятым на кресте грешниками! Почему те люди должны были принять новую религию? Только потому, что её назвали истинной? С какой стати? Христианство утвердилось на трупах миллионов людей. Бог дал свободу ценой крови первенцев, невинных детей, только потому что Его народ отказывался бороться за жизнь, за любовь, за свободу. Я не проявлю смирения, Азраил. Всё, чего я достиг, я добивался трудом. Я боролся и буду бороться. Я никогда не предпочту тупое бездействие. Ни один из пророков не был ни наблюдателем, ни жертвой реальности. Никто не соглашался на смирение, вместо этого они манипулировали обстоятельствами и побеждали судьбу духом.

Итальянцу безумно понравился ответ. Азраил и не подозревал, сколько яда, гордости и жажды насилия кроилось за убийственно тяжёлым взглядом обсидиановых глаз. Он завороженно смотрел, как Мелькарт разрезает мясо на кусочки и пускает по дну тарелки кровь, как багровое месиво расползается по золоту, и не сумел заткнуть рвавшегося наружу восхищения.

Мужчина поправил стискивающий горло галстук и через мгновение понял, что угодил в капкан. Понял по выражению торжества на лице Мелькарта.

Двадцатилетний мальчишка, пусть и решил сыграть по чужим правилам, но не изменил своей натуре — натуре маленького беспощадного кукловода. Он покорил бессмертного алхимика.

Эта партия закончилась в ничью.

Глава 23. Покрывало Изиды

Сьюзен поднималась по лестнице в свою квартиру, когда чья-то ладонь зажала ей рот, а крепкая рука перехватила талию. Это произошло столь неожиданно, что девушка взвизгнула от испуга, но выработанные за годы рефлексы быстро дали о себе знать: соперник всё же получил заслуженный удар.

— Тихо ты! — прошипел мужчина, выпуская Сьюзен и потирая бок. — Это всего лишь я!

— Кроули!

За время своего отсутствия Александр заметно переменился: лицо покрывала многодневная щетина, вместо элегантного пиджака на нём сидел грязный спортивный костюм. Он походил на нищеброда, а не на бывшего детектива из Скотланд-Ярда.

— Как ты добрался до Лондона? Как ты вообще оказался в Англии?

— Ты преуменьшаешь мои способности, — Александр устало прислонился к стене. — По Ла-Маншу рванул. От порта — на попутках.

— За тобой всё ещё слежка?

— Уже не такая активная. Я поэтому и пришёл.

Сьюзен почувствовала облегчение. Она была счастлива видеть коллегу живым.

— Иллюминаты повсюду своих людей натыкали. Твоя квартира, кстати, прослушивается, — предупредил Александр.

— Откуда тебе это известно?

— От агентов «Walpurgis adherents». Они всё проверяли. Кстати, один тип сегодня с утра за тобой ходит.

— Что? Какой?

Девушка осторожно выглянула из окна здания. Никаких подозрительных личностей, как ей показалось, на улице не было.

— Видишь того старикана с газетой? — спросил Кроули.

— Да. Он автобус ждёт.

— Он меня ждёт. Это Фред Фултон, киллер.

— Уже навёл справки?

— Пришлось. А теперь взгляни на бездомную. Стоит, побирается.

— Тоже киллер?

— Работает на «Walpurgis adherents». Это от Виктории. Задача бездомной — охранять тебя от его посягательств. самое интересное, Фултон не догадывается, что уже давно на крючке.

— Кто такая Виктория Морреаф? — Сьюзен повернулась к напарнику.

Александру не нравилось поднимать эту тему. Он раздражённо повёл плечами.

— Сильный союзник, — уклониво ответил детектив. — влияние Виктории велико, а я стараюсь извлекать свою выгоду и пользуюсь этим.

— Настолько велико, что распространяется даже на тебя?

— Я не её человек.

— Неправда, — Сьюзен сделала паузу, чтобы поймать его взгляд. — Там, в Лионе, когда тебе стало плохо, ты в бреду перепутал меня с ней.

Мужчина поморщился, словно услышал нечто крайне неприятное.

— Что за слащавая чушь? Если бы я не знал тебя, Лиллард, то решил бы, что передо мной тупая студентка с большими претензиями! Откуда эти сантименты? Что за мысли? — в два стремительных шага он преодолел разделявшее их расстояние. — Единственное, что мне нужно от тебя — это твои мозги. Мозги, Лиллард. Мозги программиста. Обо всём остальном забудь. Я не играю в войну, я её веду. И мне не нужна рядом мямлящая девка.

— Ты мне не безразличен! — яростно прошипела Сьюзен и приблизилась к детективу вплотную. — Когда ты уже поймёшь, что мы теперь связаны! И мои чувства… от твоей злости они не исчезнут. Их не отнять, не выбросить!

— Они помеха.

На мгновение девушке показалось, что Кроули её оттолкнёт, но вместо этого он кончиками пальцев коснулся прохладной щеки.

— Я не приму их.

Это была жестокая правда. И Сьюзен не хотела бы ещё раз услышать её. Она убрала от лица руку напарника, который так неумело пытался выразить жалость, и отстранилась первой.

— Зачем ты пришёл?

— За помощью. Ты как-то работала над программой по взлому систем… Она нужна мне.

— Сколько ты дашь времени, чтобы её завершить?

— Осилишь за четыре дня?

— Скорее всего, — мысли агента Лиллард быстро свелись к расчётам. — Да, я смогу. Но почему только четыре?

— Надо успеть к возвращению Виктории, — ответил Александр и накинул на голову капюшон, готовясь к вылазке. — Не ищи меня, я приду сам.

* * *

— Величайший музей, сюда съезжаются паломники со всего мира. Миллионы людей мечтают здесь побывать, ну, а мы, — Сен-Жермен сделал многозначительную паузу, — просто забрели на чай.

— Когда вы в последний раз были в Лувре? — спросила Виктория, бросая заинтересованные взгляды на архитектурные изыски дворца.

— Очень давно.

— Я слышала, сюда поместили статую богини Изиды. Ту, которую год назад нашли в некрополе Абу Сир, — фрау Морреаф стремительно направилась к отделу Древнего Египта. — Я хочу увидеть её!

— Мы разве не собирались к мсье…

— Мсье Готье подождёт.

Сен-Жермен послушно отправился за спутницей через квадратный двор, мимо арочных проёмов и статуй в роскошную галерею. Музей был закрыт на временные работы, и только им двоим разрешили посетить святилище искусства по распоряжению заведующего. Памятники древности внушали Сен-Жермену неловкость: он словно попал в заколдованный мир, где за незваным гостем наблюдали тысячи мёртвых глаз. Викторию, напротив, это не волновало. Перспектива увидеть статую Изиды страшно воодушевила её. Уверенным шагом она пересекала один зал за другим, миновала собрания изобразительных шедевров, не удостоила вниманием греческие, а затем и римские трофеи; стук её каблуков смолк лишь тогда, когда фрау Морреаф остановилась перед воплощением женственности.

Алхимик охватил взглядом огромный солнечный диск, удерживаемый на голове тонкими изящными рогами. Традиционный парик едва достигал плеч — Изида обрезала волосы в знак скорби по мужу. Прямую, как трость, спину обволакивали рельефные крылья. Миндалевидные глаза смотрели вдаль, на чувственных губах застыла лёгкая манящая улыбка. Широкое многослойное ожерелье служило единственной одеждой богини. Оголённой груди касался странный, исковерканный ребёнок. Он, согретый теплом, приютился на коленях и вытянутым, как птичий клюв, ртом тянулся в поисках молока.

— Бессмертная мать, — завороженно прошептал Сен-Жермен. — Невероятная…

— Говорят, с неё родился культ девы Марии, — прокомментировала Виктория. — Хотя я с этим не согласна. Может, бродячий сюжет и сыграл какую-то роль, но смысл христиане хотели передать совсем иной. Мадонна не похожа на египетскую богиню. Их истории повествуют о разных вещах. Когда Изида собрала все части изрубленного тела Осириса, она сотворила величайшее колдовство, какое только знал мир. Непорочное зачатие. Изида распростёрла крылья над мумией и понесла дитя. Для древних это был пример настоящей любви. Любви, которая побеждает саму смерть. Вечной, непоколебимой. Мария у христиан — мать-девственница. У египтян же Изида — царица, любимая жена могущественного бога. В ней одной соединены все ипостаси: страстной любовницы и милосердной сестры, ласковой матери и верной жены, коварной воительницы и мстительной жестокой фурии. Изида — это все лики женщины. Это многообразие характера, его непостоянства. Изида — это красота в её божественном исполнении. Она настолько же идеальна, насколько человечна: в этом плане кумиры нынешних религий кажутся плоскими, они скорее подражают языческим героям, нежели превосходят их.

— Вы преклоняетесь перед её образом, — Сен-Жермен с любопытством наблюдал за тем, как фрау Морреаф обходит статую, пытливо изучая каждую отмеченную скульптором деталь. — Может, в некотором роде ассоциируете себя с ней? Или вы завидуете её великолепию?

Лицо Виктории, с этим горбатым носом, выступающими скулами и чертами, напоминавшими небрежный набросок художника, изменила ехидная улыбка.

— А что вы скажете про ещё одного персонажа? Спрятавшись от богов на болотах, Изида в муках породила чудовище. Получеловека Гора. Не чудесного младенца, как Мария, а монстра. Убийцу. Того, кто вернёт ей власть. И в схватке с Сетом Гор победил лишь благодаря крови матери. Разве Изида смотрит на сына, который так беспомощно прижимается к груди? Нет. Её взгляд устремлён далеко вперёд. Туда, куда она намерена однажды прийти, чтобы завоевать престол. Возглавить пантеон. И её чудовище-сын — лишь средство достижения цели.

Сен-Жермен потрясённо следил за изложением мыслей, силясь понять, какие тайны Виктория намеревается скрыть за мифическими ассоциациями.

— А вспомните легенды о короле Артуре! Разве Моргана — не подобие Изиды? Моргана по праву рождения имела притязания на трон, но Артур не стал делиться с ней властью. И тогда, — фрау торжествующе улыбнулась, — с помощью колдовства Моргана обратилась леди Гвиневрой и обманом вступила с Артуром в греховную связь. Она забеременела, и в истории Камелота появился новый герой. Мордред. Внебрачный сын короля и наследник престола, более известный как отцеубийца. Мордреду суждено было убить Артура; он — возмездие Морганы.

Охваченный подозрениями, Сен-Жермен шаг за шагом приближался к Виктории, в то время как она с пристрастием рассуждала о коварстве, на которое мужчины никогда бы не решились — просто потому что не были на него способны.

— Воистину, роковая женщина — погибель для воина. Награда дьявола сынам Адама. О такой женщине вы мечтаете, mon amie? — по просторному залу пронёсся хриплый смех. — Но она не может никому принадлежать, она королева. Её будут ненавидеть, проклинать, но никто, amie — ни один человек! — не растопчет её дух. Определённо, это дар Изиды.

— Наследник…, — отозвался Сен-Жермен на выдохе, не желая верить озвученному, однако его слова оказалось достаточно, чтобы погасить мрачное веселье Виктории. Алхимик понял всё по выражению её лица.

— Вы выбрали наследника.

— Да, — зная, что ситуация требовала откровенности, Виктория мгновенно дала ответ.

— И вы специально привели меня сюда…

— Чтобы вскрыть карту.

— Как вы могли? — он неуклюже откинул со лба мешавшие пряди и заозирался по сторонам, словно окружающие его экспонаты могли опровергнуть страшное заявление фрау. — После всего, что было…

— Вот именно, — в глазах Виктории блеснула сталь. — Я не забыла, что меня заставили пережить. Вы не учли только одного, mon amie: я чудовище. Никто этого не учёл. Я пожираю жизни, разрушаю надежды, мучаю и пытаю врагов. Я обречена на вечную тьму. Но даже у самого отвратительного и беспощадного чудовища есть сердце, и поверьте, оно куда более ранимо, чем другие.

— Вы не чудовище. Вы просто одинокая женщина, — Сен-Жермен покачал головой. — И то, что произошло… Поверьте, вам все сочувствовали.

— Думаете, я нуждаюсь в сочувствии? — Виктория едва не рассмеялась, но от опытного игрока не укрылась горечь, которую она так осторожно маскировала за острыми шипами насмешек и бравад. — Я прокляла Совет, mon amie. Отреклась от всех принесённых клятв. И на сей раз они не получат моего мальчика. Я уничтожу любого, кто коснётся его.

— Вы… вы его любите?

— Это больше, чем любовь, amie. Это моя судьба.

— Невероятно. Да вы просто смеётесь надо мной…

Лицо фрау Морреаф стало бесстрастным. Сен-Жермен понял, что не получит от неё ни оправданий, ни подробностей.

— Я первой хочу затянуть петлю, пока удавку не набросили на мою шею, — добавила Виктория. — Бальзамо жаждет моей крови, и я готова с ним встретиться, но Совет… Совет разделается с моим учеником, если я допущу хоть одну промашку.

— Неужели мальчик стоит того?

— Я отдам ему империю, amie. Он стоит гораздо больше, чем вы можете представить.

— Вы правы, я не могу представить!

Сен-Жермена не отпускало чувство, будто ему влепили пощёчину.

— Где та женщина в платье из шёлка и золота, которая мне встретилась в Персии? Где ваши ядовитые змеи, Intisar Khatun, где бесстрашие? — он хотел схватить её за руку, но вовремя остановился, когда не увидел отклика в глазах Виктории. Она отнеслась к его пылкости, как чему-то неуместному, и Сен-Жермену пришлось покорно отступить, проглотив все воспоминания.

Разговор принял неприятный оборот, и вряд ли кто-то из них согласился бы тогда на уступку, если бы в зал не вошёл заведующий и не разорвал своим появлением эту раскалённую нить.

— Филипп, — Виктория приветливо улыбнулась мужчине.

— Госпожа Морреаф, — француз замер в нескольких шагах от них. — Признаться, я был удивлён вашей просьбе.

— Я надолго не задержу вас. Мне лишь нужно задать пару вопросов.

Выискивающий взгляд заведующего остановился на Сен-Жермене.

— Это мой друг Анри Демезон. Он тоже интересуется искусством, — с губ Виктории легко и игриво слетела ложь.

— Прошу за мной.

Филипп Готье повёл гостей в сторону служебных помещений. Там, среди десятка закрытых дверей, отыскался его кабинет — довольно-таки простой, без свойственных творческим натурам излишеств. Впрочем, строгий, идеально выглаженный костюм заведующего вместе с чёрной оправой очков-половинок явно противоречили поэтическому уму. Филипп не казался человеком мечтательным, несмотря на профессиональную деятельность, скорее походил на прагматика. И внутреннее убранство помещения полностью соответствовало сухому характеру.

— Итак, что вы хотите узнать? — он сразу приступил к делу, как только занял законное место за широким письменным столом.

— Не так давно к вам мог обратиться человек с просьбой показать одну очень странную книгу. Эта книга находится в здешних архивах с начала двадцатого века.

Тот ловким методичным движением поправил очки.

— «Песнь ночных насекомых», — озвучила Виктория. — «Аль-Азиф».

— Так вас интересует Некрономикон? — в голос Филиппа закралось разочарование. — Благодаря Лавкрафту она обрела бешеную популярность.

— Я интересуюсь не книгой, — поправила фрау Морреаф. — А тем, кто хотел прочесть её.

— Да, кое-кто приходил. Месяца три назад… Очень подробно всё изучал, целые главы списывал.

— Вы можете назвать его имя?

— Разумеется. Я хорошо запомнил этого человека. Его зовут Азраил Аллегретти.

— Итальянец? — уточнил Сен-Жермен.

— Да. Профессор Болонского университета. У него было разрешение на посещение хранилища.

Виктория внезапно достала прямоугольную карточку и протянула Филиппу.

— Похож, — кивнул заведующий, оценив портрет Алессандро Калиостро.

* * *

— Как вы поняли, что он приходил за Некрономиконом? — Сен-Жермен остановился во внутреннем дворике музея.

Несколько минут назад они покинули неуютный кабинет Готье. Удовлетворение рекой лилось из души Виктории. Охваченная победой, она не сразу обратила внимание на вопрос алхимика.

— Вы никогда не видели «Аль-Азиф»? Зря, вещь потрясающая, — ответила она с широкой улыбкой. — Книга родилась в одно время с Кораном. Но если Коран можно назвать голосом Бога, то «Аль-Азиф» — перекличкой демонов. Пока Мухаммед слушал во сне приятный звон колокольчиков и рассказывал о милосердии и справедливости, где-то в аравийской пустыне бесчинствовали приспешники Иблиса. «Аль-Азиф» отражает все человеческие страхи. По сути, это демонологический трактат с описанием ритуалов, жертвоприношений и чудовищ, которые взымают со своих рабов дань.

— Бальзамо хочет использовать оружие мёртвых!

— Уже использовал, — Виктория была готова встратить удивление друга, поэтому тут же добавила. — Его наёмники отравили меня кровью роланга. Это была первая попытка Бальзамо. Он решил обратить против меня моё же бессмертие.

— Хорошо, что всё обошлось!

— О, да. Но Бальзамо таким образом выдал себя. «Аль-Азиф» — единственный справочник в Европе по некромантии, который заслуживает доверия. Единственный уцелевший… И я знала, что он здесь, в Лувре.

— Азраил Аллегретти, — Сен-Жермен задумчиво прищурился. — Я в последнее время не интересуюсь научными открытиями. Может, вы слышали это имя? Должен же он был где-то засветиться. Бальзамо никогда не любил сидеть без дела.

— Знаете, мне и правда кажется оно знакомым. Азраил Аллегретти… Азраил. Ангел смерти. Азраил… — Виктория повторяла это слово раз за разом, идя вдоль высоких скульптур греческих полуобнажённых героев. Сен-Жермен не отвлекал её.

— Или вы его работы читали, — он попробовал дать подсказку. — За триста лет Бальзамо наверняка целую библиотеку накатал.

— Вот дьявол! — прошептала она.

— Что?

— Я вдруг вспомнила. Азраил Аллегретти… Я видела это имя в списке научных трудов, на которых ссылался Мелькарт.

— Мелькарт?

— Мой ученик. Мелькарт Тессера. Он буквально месяц назад выступал на конференции по теме природы и происхождения человека.

— Постойте. Выходит…

— Он знает Азраила Аллегретти. Мелькарт вырос в Италии, он там учился!

Виктория подняла на Сен-Жермена взгляд, в котором безошибочно читались испуг, неверие и глубокое потрясение.

— Mon amie, это вряд ли может быть совпадением!

— Если Мелькарт до сих пор жив, значит, Бальзамо не всё о вас известно.

— Верно. Но надолго ли?

— Что вы будете делать? — Сен-Жермен развёл руками, жестом объявляя, что согласен на любое её решение.

— Надо кое-с кем связаться… И завтра же ехать в Англию.

— Мы вполне можем улететь сегодня.

— Нет, — отрезала Виктория. — Вечером у меня деловая встреча. Отправимся завтра с утра. Несколько часов всё равно не сыграют роли.

— Вы уверены? — Сен-Жермен безуспешно пытался уловить ход её мыслей. — Речь идёт о вашем ученике.

— Верно, mon amie, моём ученике. Моём, — выдавила фрау Морреаф сквозь зубы, подавляя ярость. — Летим завтра.

Глава 24. История фрау Морреаф

Три дня изнурительного молчания. Мелькарт надеялся, что Виктория позвонит ему, как-то даст о себе знать. Это было трудное время, и он очень нуждался в поддержке человека, которому доверил свою жизнь.

После того разговора в ресторане Азраил серьёзно за него взялся. Мелькарт так и не понял, осведомлён ли противник о его связи с фрау Морреаф или нет, и старался ничем этого не выдать. В какой-то момент парень сделал открытие, что профессор превосходно владеет гипнозом: выдерживать взгляд Азраила, который словно проникал под кожу, давалось с неимоверным трудом. Без зазрения совести этот бессмертный пробовал чужую почву, желая выяснить, насколько велики возможности Мелькарта. Для отпора пришлось собрать все оставшиеся силы. Липкую паутину, которой Азраил пытался опутать разум, Мелькарт разорвал в клочья, однако победой довольствовался недолго — после ухода профессора его неслабо рвало. А к ночным кошмарам прибавилось чувство отчания. Как будто все о нём позабыли. Мальчик беспомощно барахтался в вязкой трясине, рассчитывая лишь на себя. По утрам смотреть в зеркало не хотелось: отражение отпугивало болезненным видом некогда красивого лица, ставшего вдруг до отвращения нескладным. Руки нещадно дрожали, а однажды, сидя за переводом книги, Мелькарт не сумел удержать карандаш. Ссылаться на простуду он больше не мог. Тёмная магия взыскивала слишком уж высокую плату. Мелькарт легче бы перенёс всё это, будь Виктория рядом. Поэтому, не совладав с очередным кошмаром, крайне тяжёлым в сравнении с предыдущими, он отправился в «Walpurgis adherents». Мелькарт решил действовать наугад, хотя знал, что его приход не одобрят.

В расположенном в центре Лондона высотном здании царила своя, совершенно незнакомая жизнь. Парень испытал облегчение, когда сразу же на первом этаже столкнулся с Клодом. Тот активно что-то втолковывал девушке из администрации, попутно пролистывая документы. Заметив Мелькарта, он резко замолчал, а затем галопом ринулся навстречу, позабыв о делах.

— Что ты здесь делаешь? — Клод схватил парня за локоть, борясь с желанием хорошенько его встряхнуть.

— Виктория уже вернулась? Она мне срочно нужна.

— Ах, вы только посмотрите на него! Виктория ему нужна! — оскалился боевик. — Зря ты пришёл. Её нет в Англии.

— И когда приедет? — Мелькарт упорно игнорировал злобное состояние «пса».

— Когда захочет.

Он резко вырвал руку из железной хватки.

— Ты не можешь этого не знать!

— Я не обязан докладываться.

— Эй! — окликнули их с другого конца зала. Оба вместе обернулись на голос.

Из лифта выходил Морган. потасовку между начальником и мальчишкой он при всём желании не смог бы пропустить, уж больно забавно выглядел рассерженный Клод, когда кто-то осмеливался ему перечить.

— Что происходит? — спросил Морган, приблизившись.

— Тебе-то что? — Клод смерил агента недовольным взглядом. — Иди своей дорогой.

— Пойду, как только познакомлюсь с твоим другом. Должен же я знать, кто посещает наше маленькое братство.

— Ещё слово, и будешь работать без выходных.

— Я и так вкалываю как папа Карло. Вот приедет завтра Виктория, я ей всё выложу! Пусть разбирается с беспределом, который ты тут устроил.

— Так Виктория возвращается завтра? — Мелькарт ослепительно улыбнулся Клоду. — Это хорошая новость.

— Воистину. Кстати, я Морган Айронс. Помощник руководителя, ну и просто душа компании, — мужчина протянул руку.

— Мелькарт Тессера, — тот с ответным дружелюбием её пожал.

— Ох… Я про вас слышал.

— Морган, тебе не пора? — терпение Клода было на исходе.

— Конечно. Но знаешь, с твоей стороны некрасиво умалчивать о том, что нас навещает ученик фрау Морреаф. Я бы…

— Морган! — боевик опасно прищурился.

Агент понял, что подошёл к той черте, которую пересекать не стоило, и, решив, что на сегодня отомстил замечательно за «злодеяния» начальства, кивнул на прощание гостю и поспешил ретироваться.

— Определённо, Виктория может полностью положиться на своего помощника, — с иронией прокомментировал Мелькарт, когда остался с Клодом наедине.

— Он знал о тебе, — сдавленным голосом объяснил мужчина. — Просто любит разыгрывать представления… вместе со своим напарником. Не удивлюсь, если Рид ошивается где-то поблизости. Скоро ты и с ним познакомишься.

— Только не сегодня, — Мелькарт отступил на пару шагов. — Я выяснил всё, что хотел.

— Постой…

Из-за отвратительной выходки Айронса Клод чувствовал себя так, словно ему воткнули нож в спину. Положение следовало исправить: выглядеть посмешищем в глазах двадцатилетнего паренька, который неприкрыто смаковал свой триумф, не позволяла репутация. Во-вторых, он давно ждал того дня, когда сможет с Мелькартом кое-что обсудить.

— Надо поговорить.

— Правда? А мне на секунду показалось, что ты не рад меня видеть.

— Ты не должен был приходить. Виктория из кожи вон лезет, чтобы не засветить вашу связь, а ты сюда заявляешься как ни в чём не бывало. За ней наблюдение ведётся, и нам до сих пор не удалось выяснить, откуда утекает информация. Ещё твоих проблем не хватает для полного счастья.

— Что ж, очень жаль, что срываю вам операцию. Но у меня не было выбора.

Клод окинул Мелькарта долгим пристальным взглядом. Болезненный вид ученика вряд ли бы понравился фрау Морреаф: если ей станет известно, что он попал в беду, а никто из Вальпургиевых адептов не протянул руку помощи, в беду попадут все, и Клод в первую очередь. Перспектива снова испытать на себе гнев бессмертной совсем не радовала.

— Выбор есть. Идём со мной.

Столь навязчивое приглашение Мелькарт не стал отклонять. Вслед за Клодом он поднялся на двенадцатый этаж, в просторный стильный кабинет. Агент указал на кожаный диван и вытащил из шкафчика бутылку вина и пару бокалов, гостеприимно создавая удобства для диалога.

— Ты не удивился моей враждебности, — произнёс мужчина, разливая вино. — И это лишь подтвердило догадку.

— Догадку? — чёрная бровь Мелькарта приподнялась в вопросительном выражении, но от профессионального киллера не укрылось, что мальчик напрягся.

Клод подал ему бокал и сел в кресло.

— Ты здорово меня подставил. Там, в деревне. Честно говоря, я не сразу понял, кто затеял заварушку. Браво! Но вот зачем? За что ты убил тех людей?

— Я никого не убивал.

В глазах Мелькарта зажглись опасные огоньки — признак хищной натуры. Пальцы сжали стекло чуть сильнее.

— Ты выдаёшь желаемое за действительное.

— Я вовсе не собираю против тебя улики, мне не нужно доказывать, что произошедшее не моих рук дело. Ты в свою очередь можешь всё отрицать, но проблема в том, что мы оба знаем, кто устроил кровавую свадьбу, — мускул на лице Клода дёрнулся. — И это причина, по которой я никогда тебя не прощу.

— Уже нажаловался Виктории?

— Нет необходимости. То, что ты сделал, — небрежным движением руки агент описал в воздухе круг, — не изменит её к тебе отношения.

Привязанность к этому гадёнышу казалась просто оскорбительной, особенно когда вместо мальчишки она выплеснула злость на лучшего своего бойца, преданного по гроб жизни. Мелькарт беспечно вертел бокал между ладонями, уверенный в неприкосновенности, довольный, как объевшийся сметаной кот. Клод стерел бы наглеца в порошок, будь у него возможность. Он хотел добавить кое-что ещё, но вовремя обуздал эмоции. Глотнул вина, прочистил горло и подумал, что поступил правильно. Не стоило демонстрировать личные обиды. Однако Мелькарт на достигнутом не остановился: плотоядная улыбка больно резанула по задетому самолюбию.

— Даже получи ты в распоряжение сотню лет, ни за что не докажешь мою причастность к этой трагедии. А всё потому, что мы с Викторией и ты — слишком разные. Ты стоишь за пределами… понимания.

— Мы с Викторией? — Клод едва не задохнулся от возмущения. — С каких пор ты…

— Не имеет значения. Я занял определённую нишу, и вряд ли кто-то сможет меня сменить. Я освобожу вакантное местечко только в одном случае: если умру. Но умирать в мои планы не входит, как видишь. У тебя связаны руки. Скажи, неужели ты допускал, хотя бы на секунду, что я совершу ошибку и упущу эту женщину? Ты наверняка надеялся на такое развитие событий. Ведь ты больше не единственный, с кем Виктория делит своё драгоценное общество.

— Мама тебя не учила, что дразнить льва опасно?

— Льва? — Мелькарт усмехнулся. — Ты заблуждаешься. Виктория посадила на цепь не льва, а приученную к крови собаку. А знаешь, что делают с собаками, когда они перестают оправдывать ожидания? — он выдержал паузу. — От них избавляются.

— Это угроза?

Клод сознавал, что его провоцируют. И старался не терять самоконтроля.

— Ни в коем случае, — ответил Мелькарт. — Я ценю твою верность Виктории, ценю твой опыт. Таких людей сейчас сложно найти. Очевидно, не деньги соблазнили тебя служить ей, иначе давно бы продался её врагам. Я говорю о том, чтобы ты не мешал мне. Можешь меня ненавидеть, но вставлять палки в колёса не смей. Этого я не потерплю.

В кабинет нахлынула тишина. В течение минуты второй по значимости человек компании «Walpurgis adherents» потягивал вино, глядя в пространство и не реагируя на пристальный взгляд мальчика. Мелькарт брезговал отпить из бокала, но из вежливости не выпускал из рук. Клод много чего сказал бы собеседнику. Во-первых, признался бы, что не испытывал никакой ненависти: это слишком сильное чувство, его ещё надо заслужить. Во-вторых, звание «цепного пса» носил каждый в подразделении фрау Морреаф, и к ошейнику он давно привык. В-третьих, бояться подростка для него сущий позор. Но на всё это ушло бы огромное количество слов, а молоть языком Клод не любил. Поэтому, совладав с неприязнью, произнёс на выдохе:

— Что бы ты ни задумал, я не позволю тебе навредить Виктории.

Действительно, в этом и заключалась его цель. Защищать. Не гадать, как далеко зашли её отношения с паршивцем, не сгорать от злости и ревновать, а выполнять работу. Цель была превыше всего. Даже если средством достижения являлась собственная душа.

— Зачем причинять зло тому, кто собирается подарить мне весь мир? — сокрушённый тон Мелькарта сочился ядом. — Наоборот, я буду оберегать эту женщину. Я уничтожу любого, кто навредит ей… Любого, у кого хотя бы появится такое намерение. Или же кто попытается украсть её у меня.

— Претендентов предостаточно, уж поверь, — Клод выдавил ироничную ухмылку. — И потом, Виктория не из тех дам, которые подчиняются своим избранникам. Если ей взбредёт в голову тебя бросить, она с лёгкостью это сделает. Как только ты ей надоешь, она отправит тебя на помойку, лишив всех почестей. А если начнёшь нервировать, вообще убьёт. Хочешь скажу, сколько мужчин погибло от её руки? И это только при моём участии. Наверное, ты не в курсе, но Виктория предпочитает ещё и женщин. Вот мой совет: уйми свою гордость. Чем скорее поймёшь, что ты всего-навсего игрушка чёрной королевы, тем правильнее будут твои выводы.

Мелькарт смотрел на напиток. Тёмно-красный цвет напоминал свежую, густую кровь. Облизнувшись, он отпил. По чувствительному языку ударил терпкий приятный вкус. При других обстоятельствах он поблагодарил бы Клода за хорошее вино.

— Хочешь знать, что случилось на свадьбе? — спросил Мелькарт, готовясь произвести эффект.

— Я знаю, что там было, — Клод равнодушно пожал плечами. — К счастью, одному свидетелю удалось выжить — Нилам. Бедняжка бросилась к Арджуну сломя голову посреди ночи. Ей повезло. Она добралась до лачуги целителя целой и невредимой. Пока ты отдыхал с Викторией в Тибете, я отправился обратно в Индию. Нилам всё рассказала.

— Правда? Всё — всё? И даже поведала, как я это сделал?

— Мне не интересно как. Мне интересно зачем.

— Да ни зачем, — Мелькарт глотнул вина. — После того, как Виктория оставила меня, я был зол. Не мог унять ярость. Я не люблю, когда мной играют. А именно так я думал, сидя на полу в пустом доме. Тогда я вышел на улицу, взял в ладонь догоравшие угли…, — мальчик томно вздохнул. — И проклял всех, кто веселился на празднике. Сложно передать словами, как в буквальном смысле задыхаются от смеха пьяные люди, как кровь хлыщет из горла, как безумие овладевает разумом и как под его воздействием мужчины вспарывают брюхи своим жёнам, матерям и сёстрам. Утром ты в полной мере насладился плодами моего творчества. Сказать, кто из них умер первым? Та красавица — невеста. Она мучилась особенно.

— Рашми, — Клод прикрыл глаза, воскрешая в воспоминаниях образ нежной смуглой девушки.

— Виктория любовалась ей непозволительно долго. Мне прекрасно известно, что фрау имеет слабость к представителям своего пола. Не очень-то давно журналисты смаковали историю её отношений с той заводилой скандалов, дочкой богача, Неми Ларсен. Мне глубоко наплевать, кого предпочитала Виктория до нашего знакомства, но теперь я никому не позволю встать между мной и моей целью. Я не из числа людей, об которых безнаказанно вытирают ноги. Я владею чёрной магией. Могу посеять в сердцах сомнения, лишить рассудка или заставить безропотно подчиняться… Если пожелаю.

Мелькарт с удовлетворением отметил, как тень ложится на лицо мужчины.

— Я редко прибегаю к столь радикальным мерам, — поспешил успокоить он Клода. — На достижение результата обычно уходит много энергии. Тот целитель, Арджун, сразу понял, кто оказался на пороге его жалкого дома. По этой причине он не разрешил мне войти. В его дочери, кстати, тоже что-то есть. Какая-то сила, видимо, доставшаяся по наследству. Это её и спасло.

— Ты имеешь дело с человеческими жизнями. Неужели тебе совсем не жаль?

— А разве человеческие жизни чего-то стоят? Тебе не хуже меня известно, как ради самых благих намерений приносят в жертву сотни, тысячи невинных. И никто не вспоминает их имён. Ты сам убил бессчётное количество… только лишь по приказу, по заявке хозяина. И говоришь мне о жалости?

— Я совершил массу преступлений, но одного я не сделал ни разу: я не убивал ради себя самого. Просто так, без причины. Я забирал жизни тех, кого внесли в список смертников, и, без обмана, я получал удовольствие от процесса, — Клод осушил бокал до дна и потянулся к бутылке за добавкой. — В этом мире есть несколько типов людей. Есть любители книг, фантазёры и философы, которые любят рассуждать о вечном, задают вопросы без ответов, они же поделили вещи на «правильные» и «неправильные». Есть политики, интриганы, прирождённые шахматисты — они играют в сложные, запутанные игры, пытаются изо всех сил удержать власть и ради этого пользуются «неправильными» вещами. Есть богачи — бездельники: им кажется, что вся Вселенная у них в долгу. А есть воины, для которых рисковать жизнью, отнимать жизни, сражаться — смысл существования. Воинов считают грешниками или же, наоборот, героями, но им не нужна ни похвала, ни осуждение. Воины — это особая каста. Они единственные знакомы со смертью лучше других. Лучше священников, которые отпевают трупы, лучше купающихся в золоте богачей, лучше политиков — заказчиков. И если кому известно, сколько стоит человеческая жизнь, так это воину. Он крадёт её не ради себя. За воином всегда стоят люди, которые надеются на его меч, его мастерство, силу. За одну человеческую жизнь можно предать идеалы и позабыть обо всех своих клятвах. Возможно, когда-нибудь ты это поймёшь, в очень плохой день.

— И для тебя та самая «одна жизнь» — Виктория? — Мелькарт прикусил нижнюю губу. — Меня давно терзал вопрос, почему такой уверенный и сильный человек, как ты, стал рабом? Ведь ты вполне можешь поступать так, как тебе хочется. Зачем чьи-то указки?

— Рабом? — Клод хмыкнул. — Тебе приятнее считать людей рабами, раз это повышает твою самооценку и подчёркивает, какой ты… особенный. Но я не вижу здесь ни оков, ни цепей, зато вижу другое. Например, что держу в своих руках жизнь Виктории и что на мне её надежды, её вера. На рабе завязано слишком многое. В частности, благополучие госпожи. Ты прав, для меня существует лишь одна жизнь — фрау Морреаф, — садистская улыбка скрасила его лицо. — И если потребуется, ради её жизни я с радостью принесу в жертву тебя.

Несколько чудовищно долгих мгновений Мелькарт молчал, обдумывая слова «цепного пса». Их маленькая битва была похожа на то, как глупцы делят шкуру неубитого медведя: никогда, даже если перевернётся весь мир и солнце вдруг взойдёт с запада, Виктория не будет принадлежать ни одному, ни второму, и тем не менее по каким-то необъяснимым причинам, больше смахивающим на категорию бессознательного, на животный инстинкт собственника, они считали себя соперниками. Конечно, проблема сводилась не к вопросу, кому достанется сердце женщины… Мелькарт понимал, что безграничная преданность Клода может сыграть злую шутку. Телохранитель, подобно Аргусу с великим множеством глаз, поперёк ляжет, но не допустит его восхождения. Он, как заноза, прицепится к Мелькарту, обернётся пятном на идеально белой рубашке, станет пусть и не смертельной, но очень серьёзной неприятностью.

— Виктория не избавится от меня, — произнёс Мелькарт. — Я нужен ей. Я не какой-нибудь безликий агент, не член вашего братства. Я её ученик. А теперь скажи, были ли у фрау другие ученики? Появлялись ли в истории люди, похожие на меня? — он покачал головой. — Нет. Если бы я был не единственным, всё сложилось бы иначе. Ты не снизошёл бы до этого разговора, не сжигал бы себя заживо. Правда в том, что я единственный. И в том, что твоя бессмертная госпожа меня любит.

Клод испугался, что под эмоциональным давлением разобьёт бокал, и поспешил отставить его в сторону. Сжал ладонь в кулак, до отказа заполнил лёгкие воздухом, издал медленный выдох, смочил влажным языком губы и ответил:

— У её любви нет будущего.

Телохранитель не стал спорить, потому что знал, насколько прав оказался проклятый мальчишка. Украдкой он надеялся, что Мелькарт оскорбится перспективой быть выброшенным, поверит в горькую ложь завистника, сбавит пыл и отступит, и ради этого Клод подорвал доверие фрау. Возможно, для Виктории поступок «цепного пса» останется тайной. Но сам он до конца дней будет помнить, как однажды, упиваясь ревностью, попытался возвести барьер между ней и её учеником. Свидетель ужасного предательства находился рядом, стоило всего-навсего сделать рывок, сдавить пальцами шею и покончить с причиной этого безумия, но он не мог. Не мог разбить Виктории сердце, сделать больно.

Правда была известна Клоду лучше, чем Мелькарту.

— Чего бы ты ни пожелал, она подарит тебе это. Философский камень, власть, знания, победу… Коронует перед родом людским. Любовь Виктории откроет перед тобой двери. Но закроет для неё.

Во взгляде мальчика проскользнуло недоверие. Но Клода уже не волновало, поверит Мелькарт или нет. Он решил показать другую сторону медали, где нет места ни мечтаниям, ни надежде. Правду, на которую никто не стал бы смотреть.

— Когда Совет узнает, что Виктория создала нового бессмертного, назначила его наследником и наделила властью, её приговорят к аутодафе. Но сначала заставят наблюдать, как тебя будут убивать, медленно, изощрённо… Твоя предсмертная агония — часть наказания Совета и назидание всем, кто преступил закон и восстал против них. Затем аутодафе… Как-то она обмолвилась о сути этой казни. Из бессмертного насильно вытягивают соки, лишают энергии. За несколько часов человек лысеет, покрывается морщинами, гниёт и оборачивается прахом. Прахом, Тессера! Горсткой грязи! Той, что находят в гробах спустя сотню лет. Считается, что душа приговорённого пожирается вместе с его энергией. Вот что такое аутодафе. Это наказание придумали тысячи лет назад, задолго до зарождения нашей цивилизации. Вот цена любви, которой ты гордишься. А теперь ответь, только честно: ты хочешь, чтобы Виктория так заплатила? Хочешь, чтобы с ней так поступили?

— Я уже сказал, — прошипел Мелькарт сквозь зубы. — Я не причиню ей вреда и никому другому не позволю!

— А тебя не спросят. Они схватят её, как тогда, сотню лет назад, и накажут, — Клод перевёл дух, усмиряя волнение, и прочистил горло. — Ты хоть представляешь, что такое Совет?

— Нет. Я знаю одно: все бессмертные боятся его.

— Верно. Боятся, — Клод поднялся с кресла и отошёл к окну. — Нет никого опаснее Совета Девяти.

Взгляд боевика устремился к небу невыразительного цвета, проник в уличную суматоху, похожую на кипящую воду, и вернулся к лицу мальчика, на котором внезапно отразилась тревога. Клод понял, что Мелькарт не был готов увидеть другую сторону — ту, в которой у него нет ни единого шанса выжить.

— Совет Девяти? Я слышал легенды о Совете Девяти, — Мелькарт прислонил ладонь к глазам, словно желая защититься. — Древние, древние легенды.

— Виктория не хотела говорить тебе сразу. Это бы тебя добило.

— Нет. Я должен знать всё. Я должен знать, от кого буду защищать Викторию. И с кем буду сражаться за наши судьбы.

— Как это глупо, — прошептал Клод. — И как похоже на меня.

Он пересёк кабинет, взял бутылку и плеснул Мелькарту добавки. Странное действие, учитывая, что тот почти не пил.

— Достоверно не известно, откуда тянутся корни Совета. Считают, что с Востока. то ли из Древнего Египта, то ли из Индии. Причина возникновения одна — последствия войны. Когда-то давно, в забытые нами времена, человечество стояло на грани катастрофы. Изнурительная война истребила народы и поставила под угрозу существование империй. Эта проблема коснулась и бессмертных. Тем, кто ведёт свою историю едва ли не от Атлантов, пришлось объединиться ради всеобщего блага. Вместе они положили войне конец и воцарились, подобно богам. Их было девять. Девять Неизвестных. Старейшие из людей, потерявшие имена, облик и всё, что человека делает человеком. Их власть распространялась на многие государства и казалась незыблемой. Однако вскоре они потеряли рычаги управления и вынуждены были уйти в тень. Виктория говорила мне, что каждый Неизвестный подобен богу.

Клод глотнул вина, освежая мысли и воскрешая в памяти то, что она ему когда-то рассказывала.

— Джузеппе Бальзамо верил в возможность уничтожения Совета. Тот факт, что приходится считаться с древнейшими из бессмертных, вынудил его пойти на ужасные безумства. Но в своих бедах он сам виноват. А за что отвечала Виктория…

— Что с ней сделал Совет? — Мелькарт подался вперёд.

— Знаешь, ты не первый её ученик. Однажды я наткнулся на старую чёрно-белую фотографию. На ней был запечатлён мальчик… Вполне милый. Того же возраста, что и ты. Только раз Виктория при мне назвала его по имени. Рейга — так звали паренька. Судьба свела их в эпоху Второй мировой. Как я понял, она приютила его в своём доме, а затем привязалась, словно к родному сыну. Виктория мечтала поделиться с ним бессмертием и впервые решила проигнорировать запреты Совета Девяти. В ней проснулась мать, и всё остальное перестало иметь значение. То, что сделали в ответ Неизвестные…

— Они убили его?

— Да. По их приказу Рейга был умерщвлён.

Клод вздохнул и прошёлся по кабинету. Мелькарт, не нарушая атмосферы, молча следил за перемещениями «цепного пса», переживавшего трагедию женщины так, словно это была его рана.

— Я работаю на неё достаточно долго. Виктория действительно бывает жестокой, порой вообще невыносимой. Она коллекционер. Ей нравится подчинять сильных людей, ломать чужую волю, играть судьбами. Этому её научила жизнь. Виктория не отказывает себе ни в мужчинах, ни в женщинах, купается в пороках, наслаждается болью своих жертв. Но никаким отношениям не сравниться с материнскими чувствами. И именно образ матери ввёл Викторию в реальность. Мать — это единственная истина, которая для неё существует. И с материнским рвением, до последнего вздоха Виктория будет защищать тебя… Пока не проиграет. Она знает, что значит лежать с разодранной клеткой и выпотрошенной душой. Знает, каково это — когда силой лишают любви. Она сделает всё, чтобы не потерять тебя. Всё возможное и невозможное. У Виктории много любовников, Мелькарт, но ты — её единственная истина.

Клод не знал, дошёл ли до парня смысл сказанного, но не останавливался:

— Ты считаешь, человеческая жизнь ничего не стоит? поверь, это не так. Ради одной жизни можно перечеркнуть прошлое, изменить себе, изменить другим… И даже потерять всё. Одна жизнь может стоить чести, гордости и достоинства. Если эта жизнь любима.

Мужчина заглянул в аспидно-чёрные глаза. Не то из-за сумерек, не то из-за таинственного выражения цвет был глубоким и притягательным.

— В человеческих отношениях всё очень сложно, Мелькарт. Никто не мечтает о самопожертвовании. никому не снится, как он примет погибель, защищая других. Но люди так умирают. Любовь не ждут с нетерпением, она бьёт под дых и валит с ног. Ты можешь её отвергать, избегать, но не почувствовать её не удастся. Да, для великих она ни что иное как слабость. Только почему-то за эту слабость отвечают, как за подвиг.

Глава 25. Западня

Детектив ценил полезных людей. Он старался окружать себя теми, кто принимал его правила игры и приносил желаемые результаты, в противном случае времени на отношения не тратил. Несмотря на заслуженное уважение коллег и популярность, которую раздула для него пресса, ни один человек не смог бы похвастаться тем, что знаком с настоящим Александром Кроули. Детектив славился суровым нравом и расчётливостью, за что, вероятно, и был обречён на постоянное одиночество. Словно ехидна, этот мужчина выбрасывал игры всякий раз, когда кто-нибудь пытался преодолеть дистанцию и сломать преграду. Александр никого к себе не подпускал.

Никого, кроме Виктории Морреаф. К ней он обратился за помощью, будучи уверенным, что бессмертная воспользуется всеми своими связями, чтобы его защитить. И кроме Сьюзен Лиллард, которая не отреклась от него даже после того, как Александр снял маску. Её мотивов он не понимал. И не хотел иметь дело с сильными благородными чувствами, которые ввергали в недоумение и причиняли массу неудобств… Сьюзен казалась нежной и ранимой. Каждый раз, когда над агентами нависала опасность, будь то угрозы международного преступника или преследование иллюминатов, Александр порывался встать между ними и коллегой. Он часто забывал, что правительство не просто так свело его с этой девушкой. За внешним слабосилием таились магнетическое упрямство, ум программиста и тяга к разного рода авантюрам, что, собственно, и стало причиной, по которой Сьюзен оказалась в Интерполе. Её не могли не заметить.

Александр тоже заметил. Поэтому и оставил при себе. Ведь не каждый способен в кратчайшие сроки изготовить новую программу по взлому систем. Сьюзен изготовила. Её математические таланты противоречили прелестям молодого тела и сверкающим глазам, в глубине которых с лёгкостью читалась жажда похвалы. С ребяческим волнением она следила за реакцией детектива, надеясь получить одобрительную улыбку или крохотный кивок. Александру стоило улыбнуться; в конце концов, это было бы правильно. Но его эгоистичная натура не пережила бы подобного акта благодеяния. Слишком долго Александр ограждал себя от слабостей, чтобы в один миг сдаться на милость девушке. Не сказав ни слова, будто приняв её усилия как должное, он сел изучать программу.

Ему не хотелось брать чувства Сьюзен в расчёт, просто потому что он не просил влюбляться и никогда не ждал, что станет объектом воздыхания. Александру казалось вполне достаточным уже то, что он смог довериться ей — пожалуй, это было большее, что он когда-либо мог дать другому человеку. Своё доверие. Детектив вёл войну и проливал кровь. Каждую минуту его жизнь подвергалась опасности. Александр не хотел оставлять уязвимых мест и незалатанных углов. Неожиданное нападение на Сьюзен в Лионе в очередной раз напомнило, что следует всегда быть одному, иначе любой противник ухитрится отбить чечётку на его сердце. Также Александр ни за что бы не признался, какой потрясающий по силе экстаз он испытывал во время убийств. Это закаляло, пропастью ложилось между ним и окружающими. Извращённый ум, вероятно, заглушил голос похоти, поскольку в редких случаях Александр находил удовольствие в женщинах.

Детектив периодически бросал осторожные взгляды на шрам. Краснота сошла с щеки Сьюзен, но полоса по-прежнему виднелась, напоминая об иллюминатах. В глубине души Кроули радовался, что Виктория согласилась оказать им поддержку — себя он бы защитить смог, но не напарницу. Наёмники фрау за минувшие дни ликвидировали несколько киллеров, посланных за Сьюзен. Вальпургиевы адепты, как ветерок, дарили Александру успокоение.

Сьюзен, конечно, пыталась навести справки о Виктории Морреаф, но значимых успехов не добилась. О философском камне Александр рассказывать не собирался. Эта тайна принадлежала только ему. Кроули вполне устраивало, что его считали любовником Виктории — это не приносило работе ни вреда, ни пользы.

Пользу оказала программа. Словно инфекция, Александр проник в организм компании. Все данные «Walpurgis adherents» открывались ему, и в какое-то мгновение захотелось даже издать победный клич, но, ненароком поймав задумчивый взгляд Сьюзен, Кроули усмирил свою алчность и взялся за дело. По просьбе Виктории он искал крота, засевшего в её империи. Чтобы обнаружить предателя, фрау Морреаф пришлось прорывать подкоп в свой же дом. Александр склонился над монитором и чуть ли не упёрся в него носом, когда заметил, как поток информации совсем недавно сливался в неизвестном направлении. Кто-то из «Walpurgis adherents» передавал весьма любопытные документы… Права наследования, нотариальная доверенность на многие филиалы корпорации со всеми необходимыми подписями и соглашениями — всё это утекло в неизвестные руки. Пальцы постучали по клавишам, и система услужливо сдала предателя.

— Вот и всё, — детектив с облегчением накрыл ладонями лицо, понимая, что выполнил данное Виктории обещание.

— Что «всё»? — спросила Сьюзен, заходя ему за спину и вглядываясь в экран.

— «Всё» наступит для одной крысы, — Александр вытащил из кармана брюк телефон и набрал сообщение. — Причём прямо сегодня.

Виктория находилась в аэропорту, когда её мобильный известил об смс.

«Гарри Томпсон».

Кроули всё-таки удалось найти предателя.

Гарри Томпсон. Финансовый директор. Человек, которого она неоднократно приглашала под крышу своего дома.

И тот, кто знает, что компания перейдёт Мелькарту…

В зале аэропорта всегда было много людей: ждали рейса, чемоданы, близких. Никто не обратил внимания на женщину, которая внезапно застыла посреди толпы. Никто не увидел, как поджались её губы, как упала на лицо чёлка и спрятала вспыхнувшую в глазах ненависть. Рука, державшая телефон, опустилась.

От гнетущих мыслей Викторию отвлёк голос.

— Пойдём? — Сен-Жермен дотронулся до её плеча.

— Идите, — ответила она отрешённо. — У меня появились дела.

— Ладно. Не теряйтесь.

Он простоял рядом пару мгновений, полагая, что фрау Морреаф скажет несколько слов напоследок, но женщина упрямо смотрела вдаль. Подхватив сумку, Сен-Жермен бодро направился к выходу. Как только он скрылся из виду, Виктория написала детективу: «Я дам вам людей. Захватите крысу».

* * *

Гарри Томпсон выключил кран, вытер размякшее от горячей воды тело, обернул бёдра полотенцем и покинул ванную. Он намеревался выпить кофе, но до кухни не успел дойти. В кресле, закинув ногу на ногу, восседал незнакомец. Безупречно-белый костюм дорогого покроя, светлые волосы, создававшие контраст тёмным стрелам бровей, глаза цвета шоколада… Гарри Томпсон определённо прежде не встречал его. Мужчина находился в окружении пятерых бойцов в чёрных одеяниях. Их-то управляющий узнал моментально: это были наёмные убийцы «Walpurgis adherents».

— Какого чёрта? — удивлённо воскликнул он, поправляя полотенце. — Что вы здесь делаете?

— Собирайтесь, мистер Томпсон. Вы поедете с нами, — спокойно оповестил мужчина.

— Да кто вы такой?

— Меня зовут Александр Кроули.

Выражение лица управляющего резко изменилось. Детектив понял, его имя Томпсону уже попадалось.

— Я никуда не поеду, — уверенно заявил тот. — Вы хоть в курсе, кто я?

— Да, мы с Викторией уже в курсе всего, — ленивым тоном отозвался Кроули. — Одевайтесь. Не заставляйте нас ждать.

После этой реплики Гарри нечего было добавить.

Его заказала сама Виктория Морреаф.

Это означало, что игра окончена.

— Я сейчас вызову охрану! Не думайте, что сможете учинить беспредел здесь, в пентхаусе!

— Да не глупите вы.

Но Томпсон уже шёл к кнопке вызова.

Не дотянулся он каких-то пару шагов. Туловище пронзила острая боль. С криком, в котором звучало больше удивления, чем муки, Гарри повалился на пол.

— Не надо делать глупостей, — размеренно, словно напевая песенку, произнёс Александр. Агент в чёрном держал электрошокер.

— Ч-ч-что в-вы позволяете себе?

И тут же закричал во второй раз.

— Собирайтесь, — бросил Кроули. — Нас ждут.

* * *

Сквозь щели стен заброшенного завода прорывалось январское солнце. Двери со скрипом отворились, и вместе со сквозняком в глухое пустынное помещение проник Томпсон. Наспех одетый, взъерошенный, он выглядел откровенно жалко в сравнении с элегантным детективом, который подгонял его вперёд, к Виктории Морреаф. Запахнувшись в чёрное кашемировое пальто, она сидела на стуле в тени, там, до куда не добирались лучи. Кисти управляющего скрепили наручниками, избавляя от малейшего шанса выкрутиться.

Предателя резко опустили на колени перед фрау Морреаф.

Александр встал возле женщины и покровительственно положил руку на спинку стула. Бойцы заняли позиции по периметру.

Гарри не желал смотреть на неё. Виктория вытянула ногу и мысом сапога приподняла за подбородок голову мужчины, вынуждая показать глаза.

— И кому же вы сливали информацию, мистер Томпсон? — она задала вопрос, не повышая голоса, однако умудрённый опытом Кроули сумел уловить нотки ярости.

Гарри вряд ли бы признался сразу, но предупреждающий взгляд детектива не оставил ему выбора: мучиться от новых приступов боли было страшнее, чем ворочать языком.

— Его зовут Азраил Аллегретти, — надрывно откликнулся он.

— Профессор Болонского университета?

— Он не только профессор. Это очень богатый и умный человек…

— Когда вы познакомились?

— Во время кризиса. Аллегретти давал мне хорошие советы, как сохранить финансы компании. Вы тогда отметили мои успехи и назначили управляющим… Аллегретти сказал, что если я и дальше буду слушать его, то скоро займу ваше место. Я… я всегда об этом мечтал, — Томпсон пытался выискать на лице Виктории понимание. — Я восхищался вами, поверьте!

— Вы рассказали Аллегретти об оформлении прав на наследство?

— Да. Я не хотел, чтобы компания досталась другому…

— Вы доложили о моих планах сразу же после нашей встречи в Марокко, так? — Виктория подалась вперёд, к перепуганной крысе. — Когда я просила собрать документы для передачи акций на имя, которое не назвала.

— Я лишь не хотел выпускать ситуацию из-под контроля.

— Ваш дружок подумал, что речь идёт о Неми Ларсен! Он велел убить её!

— Я ничего об этом не знал! — воскликнул Томпсон в отчаянии.

— Мисс Ларсен многим мешала, — мрачно добавил Александр, но, поймав зловещий взгляд женщины, замолчал.

— Вчера я назвала имя, — продолжила фрау Морреаф. — Имя человека, которому достанется моя корпорация. Аллегретти оно известно?

— Мне очень жаль, — выдохнул Томпсон. — Я сообщил ему имя, как только получил бумаги. Имя Мелькарта Тессера.

Александр подумал, что Виктория сейчас убьёт этого идиота, и мысленно подготовился к созерцанию расправы, как внезапно помещение огласила телефонная трель. Гарри вздрогнул, почувствовав вибрацию у себя в кармане. Не желая растягивать момент, детектив подошёл к сжавшемуся в страхе Томпсону и вытащил мобильный.

— Написано «Трент», — прочитал Александр с экрана. — Кто такой Трент?

— Трент Гилл, мой помощник, — нетерпеливо пояснил Гарри.

— Возможно, он уже понял, что его начальник в заложниках, — Виктория не сводила с предателя тяжёлого взгляда. — Пусть ответит.

Кроули нажал на кнопку и поднёс трубку к уху Томпсона.

— Алло! — истерично выкрикнул он. — Трент, Трент, это ты?

— Какая жалость, — донеслось с той стороны. — Они тебя раскололи.

— Да…

— Я догадывался, что так будет.

— Они убьют меня! — Гарри едва не плакал. — Пожалуйста, пожалуйста, защитите!

— Ты хорошо справился со своей миссией. Не позорь себя перед смертью ещё больше. Попытайся хотя бы умереть с достоинством.

— Что вы такое говорите? Я… я работал на вас! Вы обещали!

— Передай трубочку Виктории.

— Похоже, это не Трент, — одними губами сказал Кроули, надеясь, что не будет услышан.

Гарри смолк, осознав абсолютную безвыходность своего положения.

Женщина быстро забрала у Кроули мобильный.

— Какая честь! — с вызовом ответила она.

— Виктория Морреаф, — раздался до тошноты знакомый голос. Вкрадчивый, игривый. Будто принадлежал хищнику, который собирался нанести последний удар.

— Джузеппе Бальзамо.

— Я удивлён вашей выдержке. Вы до сих пор не убили эту гадость.

— Не всё можно решить убийством.

— Только не нашу проблему.

— Верно.

— Пора поставить точку.

— Неужели это говорите вы? За прошедшие три столетия вы ставили одни запятые.

— На сей раз всё иначе. Обстановка уже не та. Вдобавок я получил отличный козырь!

— Не обманывайтесь, Совет не отменил приговора. Ваша судьба по-прежнему в их руках.

— Как знать, — чувствовалось, что Джузеппе улыбался. — Вы снова в Лондоне, Виктория? Честно говоря, не понимаю, чем вам так приглянулась Англия. Погода там просто отвратительная!

— О вкусах не спорят.

— Увы, это правда. Порой чувства не поддаются логике. Особенно любовь. Какими бы сильными мы не были, она всё равно доводит нас до могилы, — Бальзамо выдержал паузу, наслаждаясь смятением противника. — Сейчас я лечу в самолёте. Компанию мне составляет один интересный юноша. Ему двадцать лет, но не поверите, он уже столько сделал открытий! Мелькарт Тессера. Может, слышали о нём?

Викторию словно пронзило током. Она резко вскочила со стула, отпугнув детектива.

— Пять минут назад этот мальчик заявил, что любовь является измышлением, — между тем продолжил Джузеппе. — Смелое заявление, не считаете? Надо бы на практике проверить, вдруг это правда?

Виктория не могла подобрать слов. Она поняла, что Бальзамо имел в виду.

— У вас удивительный ученик. Смотрю на него и думаю: неужели такие, как он, действительно существуют?

— Решили его сделать орудием мести?

— Принцип Талиона: око за око, зуб за зуб. Вы многого меня лишили… чести, любви. Свободы… Благодаря вам я всё потерял. Но знаете, фрау Морреаф, — Джузеппе приторно вздохнул, — жизнь повторяет старые истории, только участвуют в них новые герои. Пришло время и вам платить по счетам.

— Чего вы хотите?

— Так быстро сдались? Выходит, я не ошибся, и Мелькарт действительно тот самый? Что ж, прекрасно. Я хочу… о, нет, я требую, чтобы вы открыли Совету свои истинные намерения. Только в этом случае я сохраню мальчику жизнь. Если вы откажитесь, я передам вашего ученика Совету сразу же после убийства Её Величества королевы Великобритании, и мы посмотрим, что с ним сделают бессмертные.

— Убийства королевы?

Кроули, услышав последнюю фразу Виктории, напрягся.

— Да, то самое, которое сегодня произойдёт. Вы же не думали всерьёз, что на ликвидации секты всё закончится? Кое-кто из сумасшедших остался, моя дорогая фрау, а мы оба знаем, безумие нельзя остановить. Оно вечно.

— И чем же сектанты могут навредить мне?

— Скорее, они уничтожат вашу репутацию. Томпсон не сказал, куда отправлял деньги «Walpurgis adherents»? Прямо в карман лорда Грэхема! — Джузеппе усмехнулся, понимая, что ловушка захлопнулась. — Получается, ваша организация оплачивает услуги наёмных убийц! Да, непростое охранное агентство…

— Шито белыми нитками.

— Неужели? После гибели королевы полиция возьмётся за заказчиков… то есть за вас. Томпсон проделал потрясающую работу!

— Решили вывалять в грязи моё имя?

— Не переживайте, преследованию вы не подвергнитесь. К тому времени Совет успеет с вами покончить. Если, конечно, вы всё же раскроете им свой секрет. Постарайтесь, Виктория! Будущее Мелькарта целиком и полностью зависит от вашего решения. Клянусь, если вы исчезнете, если не придёте к Совету, я отдам этого чудного мальчика на растерзание Неизвестным!

— А встретиться лицом к лицу не хочешь? — в ярости выпалила женщина. — Заглянуть в глаза своему врагу и положить конец?

— Срок двенадцать часов, — бесстрастно заявил Бальзамо. — Если через двенадцать часов газеты не огласят об уходе из жизни мецената, богатейшей особы двадцать первого века Виктории Морреаф — а такое известие бессмертные скормят общественности, дабы пресечь лишние вопросы — Мелькарт будет предан справедливому, высшему суду и приговорён к смерти.

— Каковы гарантии?

— Я оставлю себе этого маленького гения, если условия будут соблюдены. Я человек слова.

Связь прервалась.

Всё погрязло в глухую ослепляющую тьму. Кругом сгущались сумерки, перед глазами поплыл туман. Ноги подкосились, телефон выпал из руки. сознание захлестнула воронка. Ещё мгновение, и женщина бы упала, но чьи-то крепкие руки успели её подхватить. Виктория вздрогнула от прикосновения и увидела Кроули.

— Осторожнее, — промолвил он, помогая ей удержаться на ногах. — Мы ведь не хотим разбиться раньше времени?

* * *

Они сидели на пыльных ступенях, плечом к плечу, как настоящие старые друзья. Где-то в отдалении лежало тело Томпсона: Виктория свернула предателю шею, как только оправилась от потрясения. Наёмники грелись в машине в ожидании, что их позовут обратно под своды разрушенного завода и дадут новое задание. Александр, наконец, остался с фрау Морреаф наедине. Они многим могли бы поделиться друг с другом, но после звонка Виктория не сказала ни слова.

В проходах гулял ветер, за стенами слышалось его горестное завывание. Было достаточно холодно. изо рта валил седой пар, а обнажённая кожа рук покрылась краской. Александр взял ладони женщины в свои и принялся их растирать. Эти нежные манипуляции выдернули Викторию из прострации. она с удивлением воззрилась на детектива. Кроули в редких случаях притрагивался к ней. всегда отстранённый, вдруг пошёл на сближение.

— Петля затянулась, — обречённо прошептала Виктория. — Теперь будут давить, пока в последний раз не взбрыкну.

— Вы должны мне всё рассказать.

— Зачем? Кое-что вы и так поняли.

— Кто такой Мелькарт Тессера?

Александр заметил, что она избегала его взгляда. И это детективу не понравилось.

— Тот, кого я возжелала больше всего на свете, — послышался тихий ответ. — Мой ученик. Любовник. Наследник.

— Не слишком ли быстро нашли замену?

— Я задаю себе этот вопрос каждый день. В минуты слабости спрашиваю, правильно ли поступила. Но знаете, что меня уверяет в мысли окончательно? Что всё это бесполезно, Кроули. Сожаления бесполезны. И попытки предугадать тоже. Мы постоянно делаем выбор. Существует масса причин, почему в определённый момент вместо «нет» говорим «да». Я просто поверила в Мелькарта. Поверила, что он особенный. Что сумеет преодолеть все трудности, выдержит испытания. Что будет двигаться вперёд… так же как ползёт под обстрелом солдат, без ног, окровавленный, но с неистребимым желанием.

Виктория склонилась к плечу мужчины, как если бы хотела к нему прижаться, обнять крепкое и тёплое тело.

— Я познакомилась с Мелькартом в Риме ещё осенью. Он сидел за барной стойкой, согревался бокалом глинтвейна, а я украдкой за ним подглядывала. Что-то задело меня тогда. И вдруг он повернулся и назвал моё имя. Сказал, что видел моё лицо на старых архивных фотографиях. Этого мальчика интересовало бессмертие. Он искал любые данные о философском камне… а нашёл меня.

— И вы начали общаться?

— Не сразу. О Мелькарте я услышала лишь в ноябре. Вы знаете, я спонсирую многие археологические раскопки в Египте, стараюсь отслеживать судьбу каждого нового артефакта. О Мелькарте заговорили учёные. Этот мальчик обнаружил гробницу Себекнефруры самым удивительным образом: сыграл на скрипке. Его музыка отворила тысячелетнюю дверь. Я не могла не думать о нём… Всякий раз при виде Мелькарта моё сердце билось громко, словно у живого человека. Мелькарт делает меня такой — ужасно, чудовищно живой.

— Полагаете, Бальзамо не отпустит его?

— Я бы не отпустила, — Виктория слабо улыбнулась. — Мы оба не любим расставаться с игрушками.

— Так вот в чём дело? — Александр разочарованно покачал головой. — Двое бессмертных не хотят уступать друг другу. Идут на любые жертвы, через трупы перешагивают, лишь бы выяснить, кто кого в итоге перехитрит. Вы с Бальзамо похожи, я прав? Похожи куда больше, чем того хочется.

— Он всегда меня раздражал.

— Ну, да. Какой-то прохвост, странствующий авантюрист сумел достойно ответить на удар великой и могущественной Виктории Морреаф. С этого у вас началось?

— Бальзамо не попал ни в один из заготовленных капканов. Даже осмелился принять мой вызов. А ещё у него было то, о чём я всегда мечтала… — лицо женщины помрачнело. — Его любили. Любили истинно. Таким, каким он был. Ради этого безумца Лоренца Феличиане бросила всё, от семьи отказалась, титула, богатства. Шла на любые жертвы. На преступления соглашалась. Чем Бальзамо заслужил такую любовь? Я как будто в аду горела. Так сильно его ненавидела… всё, чего я хотела тогда — сгноить их проклятую любовь, очернить, разорвать в клочья.

— И вы сделали это?

— О, да. Я обманула Лоренцу. Вынудила её предать мужа. Бальзамо ничего не оставалось, кроме как похоронить любовь собственными руками. Я… я заставила его избавиться от того единственного, что желала получить.

Виктория подняла взгляд на мужчину. В какое-то мгновение ей показалось, что Александр пустится в обвинения, однако он вновь сумел её удивить, когда кивнул в ответ, давая понять, что считает эту подлость оправданной. Осуждение было естественной реакцией при столкновении с аморальным и мерзким, но Кроули видел другое — прежде всего победу, которая не могла быть хорошей или плохой; победа подразумевала проигравшего. Шахматы не учили жестокости, они воспевали стратегию. Чтобы достичь цели, кого-то приходилось убирать. Слабые противники не рисковали фигурами, глупцы не жалели их, а мудрые каждой отводили роль. Любовь тоже использовали как средство; если разбитое сердце открывало путь к поражению, ничто не мешало это сердце разбить. Ничто, кроме человечности.

— Да, Бальзамо вашего парня не отпустит, — сухо согласился Александр и тут же ощутил, как Виктория сжала его ладонь. — Из страха советник никудышный. Уже придумали, что будете делать?

— Вытащу Мелькарта.

— Но Мелькарт не единственная проблема. Я слышал что-то про королеву.

— Да, в ближайшие двенадцать часов её убьют, — Виктория отозвалась об этом, как о малозначащей помехе. Заметив, что Александр ждал пояснений, она вынуждена была продолжить:

— Хаос, общественные фобии, беспорядки в умах всегда используют в глобальных целях. Сейчас Бальзамо способен на что угодно. Он намерен не только меня бросить в огонь. Задумайтесь: королева, хотя и не обладает реальной властью, всё же является символом государства. Бальзамо нанесёт удар по признанным авторитетам, осквернит саму идею избранничества. Это будет его первым посланием Совету…

— Я никому не позволю сеять хаос.

Детектив вытащил мобильный и набрал номер Сьюзен. В течение нескольких минут фрау Морреаф с восхищением наблюдала, как он отдаёт распоряжения касаемо защиты Её Величества.

— … важно, чтобы убийца думал, что королеву удалось убить. Нам нужен двойник. Передай сведения в Интерпол, позже я отвечу на все вопросы.

Хладнокровно и быстро Кроули составлял план действий. Мужчина не питал иллюзий, не сомневался в решениях и не боялся смертельных ударов. Викторию завораживала его находчивость, при помощи которой он выбирался из самых хитрых ловушек. Сколько бы ни прошло времени со дня их знакомства, ей никак не удавалось насытиться обществом Александра. Этот человек представлялся средоточием силы, изящного ума и разрушительного коварства. Когда его взгляд обратился к Виктории, вопрошая, что могло её так поразить, она приблизилась к лицу детектива и прижалась к прохладным губам, выпивая дыхание. Мгновением позже Александр перехватил инициативу, запустив пальцы в её чёрные волосы. Поцелуй был необходим обоим. Виктория хотела перенять от мужчины хотя бы часть сил для будущей борьбы, а он — осознать своё превосходство.

— Враги преподносят нам замечательные уроки, — произнёс Кроули, отстранившись. — Иллюминаты заставили всех поверить, что дети рахбара мертвы. Я последую примеру и тоже использую двойника. Пусть Бальзамо думает, что всё идёт по его плану. За двенадцать часов многое может измениться.

— Почему вы это делаете? — спросила она.

— Забыли? Я в Интерполе работаю, — Александр усмехнулся. — И не собираюсь оставлять должность, нравится это кому-то или нет. А ещё я жадный. Раз обещал убить вас, значит, сделаю это. Не позволю другим меня опередить.

Впервые за весь день Виктория засмеялась.

Александр слушал, как смех облетает разрушенное помещение, как эхом отдаётся от дырявых стен, и с какой-то долей отчаяния вдруг понял, что если бы эта женщина действительно умерла, он бы не впал в смятение, не стал бы сожалеть. Но если бы ему сообщили о смерти Сьюзен, он бы закричал.

Глава 26. Услуга Сен-Жермена

— Вы совершили серьёзную ошибку, когда явились в «Walpurgis adherents». У меня на ваш счёт было немало подозрений, но такого я даже представить не мог! Ученик Виктории Морреаф… Как же вас угораздило связаться с этой демоницей и её псами? Давно служите с Вальпургиевыми адептами?

— Я не поддерживаю с ними отношений.

— Ложь!

— Теперь у меня нет резона лгать. Я действительно не работаю с наёмниками. Разве что общаюсь с одним типом, — волчий оскал наполз на лицо мальчика. — Виктория единственная причина всех моих действий.

На это Аллегретти ничего не ответил.

У Мелькарта отобрали не только рюкзак с вещами и паспорт, но и немецкую дагу, которую он на всякий случай захватил. Посадили в частный самолёт и вынудили лететь в Швейцарию вместе с безумным профессором и бравыми парнями. Руки Мелькарту решили не сковывать — он и так был лишён каких-либо шансов на освобождение.

Азраил нервничал. Он неимоверно раздражал спутника тем, что щёлкал себя по коленкам и наигрывал монотонные мелодии. То, что этот итальянец сказал по телефону Виктории, позволило Мелькарту многое понять. Во-первых, мужчина её боялся. Он всячески старался избегать личных встреч, к тому же дал на выполнение условий максимально короткий срок — двенадцать часов, как если бы время могло стать злейшим врагом. Во-вторых, он не располагал сведениями, чем Виктория занималась последние несколько недель. А из-за недостатка информации проблемы возникали всегда. Мелькарт не верил, что женщина, которую он пасмурным днём застал в баре, запросто отдаст себя на растерзание. Скорее, она захочет погубить их всех. Азраил считал иначе, делая ставку на чувства к новообретённому ученику, материнский инстинкт и возложенные обязательства.

— А правда, что вам не удалось воскресить младенца? — своим неожиданным вопросом Мелькарт прервал размышления бессмертного.

— Что?

— Младенца, — терпеливо повторил он. — Ходят слухи, одна влиятельная русская княгиня потеряла сына и в отчаянии обратилась к вам за помощью. Вы сами создали себе славу оккультиста. Люди наивно полагали, будто бы вы способны общаться с потусторонними силами, и безутешная мать отдала вам ребёнка, купившись на обещания воскресить его. Наутро вы действительно вернули ей сына. Только это был другой младенец. Случайный сирота.

— История немного изменена, хотя в целом правдива. Почему она вас заинтересовала?

Мелькарт повернулся к иллюминатору, не желая раскрывать мотивы своих поступков.

— Я добывал золото, увеличивал драгоценные камни, работал над преобразованием металлов. Неудивительно, что меня называли колдуном, — ироничная усмешка соскользнула с пухлых губ Азраила. — По правде, мне ближе наука, чем магия. Я хорошо разбираюсь в химии, а ещё в психологии. Да, я люблю дурачить толпу. Люди… они забавные. Когда-нибудь и вы осознаете ценность такого удовольствия. Что до воскрешения… обратной дороги с того света нет. Некоторые смельчаки прибегают к некромантии и демонологии, пытаются манипулировать телесными формами, входят в контакт с духами, но жизнь они не способны подарить. Можете спросить Викторию, она все свои семь столетий посвятила магии смерти. Я и сам проводил опыты в этой сфере. Однако оживлять мёртвых? Нет, Тессера, такое никому не под силу! Разве что Богу…

— Вы верите в Бога?

— Я верю в себя. И эта вера всегда спасала меня, — на лицо Азраила легла тень, как будто мужчина вспомнил нечто неприятное. О том, что ему довелось пережить, Мелькарт лишь смутно догадывался.

— Думаете, я поступил жестоко, вручив ей другое дитя? — бросил Аллегретти. — Я с самого начала не хотел в это ввязываться! Но слёзы матери… против них не выстоять. Мне показалась, что княгиня может сделать счастливой нуждающуюся сироту, позаботиться о ребёнке, который ещё жив. Я ошибся. Люди, к великому сожалению, лицемерны.

— Виктория не пойдёт к Совету. Если я хоть немного знаю её, — Мелькарт сделал паузу, обращая на профессора глубокий взгляд, — она отберёт последнее, что у вас есть.

— И снова вы себя недооцениваете, Тессера. Знаете, что случилось с тем, первым мальчиком? Вашего предшественника убили. Самым коварным образом.

— Да, Совет Девяти постарался.

— Совет Девяти? — Азраил через силу сдержал смех. — Вижу, несчастный Рейга по сей день не удостоился правды. А говорят, время всё по местам расставляет. Ничего подобного! Некоторым тайнам положено быть в могиле вместе с разлагающимися телами своих хозяев.

— Вам что-то известно?

— Имя убийцы, по крайней мере. Не думали же вы, в конце концов, что древнейшие замарают себя кровью какого-то мальца?

— И вы не сказали Виктории…

— Я и не собираюсь говорить. Гораздо приятнее наблюдать, как она мучается, гадая, кто из её приближённых решился на это. Ведь к Рейге мог подобраться лишь тот, кому она доверяла.

— Знаете, что я чувствую, когда смотрю на вас? — лицо Мелькарта ожесточилось. — Глубокое отвращение.

— Оно сменится ужасом, когда вы предстанете перед Неизвестными на рассвете, — невозмутимо ответил Азраил. — Ведь мы направляемся в Швейцарию. В страну, где они коротают время в ожидании Апокалипсиса, — мужчина придвинулся ближе, заглядывая в чёрные глаза собеседника. — Вы даже не представляете, насколько он близок!

* * *

Сьюзен ходила из угла в угол и заламывала от волнения руки. Королева устроила большую пресс-конференцию, на которой, помимо журналистов, присутствовали члены Парламента и видные деятели из разных стран. Потенциальным преступником мог оказаться любой. Слишком глубоко секта Грэхема запустила свои щупальца. Немногие знали, что в кресле восседала ненастоящая королева. Копия так была похожа на оригинал, что Сьюзен не заподозрила бы подмену. Спецслужбы подыскивали замену главам государств именно для таких случаев. играла лжекоролева превосходно.

Дверь открылась, и в зале появился Александр. Детективу пришлось нелегко: правительство требовало от него ответы, и мужчина прикладывал все усилия, чтобы воплотить задуманное, несмотря на множество бюрократических проволочек. Не сказав ни слова, он рухнул на диван и прислонил ладони ко лбу. Сьюзен заметила капельки талого снега на его светло-сером пальто.

— Ты выходил на улицу?

— Я задыхаюсь здесь.

— Нельзя покидать конференцию! Мы до сих пор не вычислили убийцу.

— Сочувствую. Я, в отличие от вас, не так слеп.

— Что? — с широко распахнутыми глазами Сьюзен приблизилась к лежавшему напарнику и схватила его за руку. Кожа Александра оказалась мягкой. С толикой удивления Кроули наблюдал, как девушка, не выпуская его ладони, встаёт на колени. Раньше он не обращал внимания, что цвет её глаз не совсем голубой. Вокруг зрачков танцевала россыпь зелёных крапинок и солнечных бликов, которые тонули в омуте, точно в небе.

— Почему ты его не остановишь? — прошептала Сьюзен. — Почему ты ничего не делаешь?

Длинные ресницы, окрашенные тушью в чёрный, обрамляли большие красивые глаза. Александру нравилось смотреть, как эмоции девушки сменяли друг друга в блестящей влаге.

— Прости, — ответил он, не отнимая своей руки. — Королева должна умереть.

— Это ужасно! Мы можем предотвратить убийство и предстоящий скандал, захватить террориста, решить эту проблему, не пролив крови! Скажи, кто это?

— Нет.

Сьюзен отшатнулась, как от удара.

— Всё из-за той женщины, да? — горько спросила она. — Из-за Виктории Морреаф?

— Вот видишь, ты и сама ответила на свой вопрос.

Сьюзен поднялась, поправила юбку и повернулась к Кроули спиной. Ей хотелось накричать на него, осыпать оскорблениями, но, памятуя о том, как коллега ценит рассудительность, проглотила порыв. Пару раз, зажмурившись, глубоко вздохнула, после чего обернулась и поймала его взгляд.

— Какую ты преследуешь цель? — произнесла она с твёрдостью в голосе. — Какую выгоду извлечёшь из гибели лжекоролевы? Ставки должны быть высоки, судя по твоему сосредоточенному виду, хотя ты и выглядишь, как загнанный пёс.

— За тем, кто совершит покушение, стоит одна важная фигура. Эта фигура должна поверить, будто ей всё удаётся. Малейшее сомнение собьёт её с намеченного пути, и тогда я потеряю свой единственный шанс. Пусть она слишком поздно поймёт, что просчиталась, — Александр соединил указательные пальцы и поднёс к губам. — Ты права, дело имеет прямое отношение к Виктории Морреаф. Против этой женщины готовится жёсткая провокация, и я не собираюсь оставаться в стороне. Даже если придётся пролить чью-то кровь, я достигну цели, — он почувствовал облегчение, когда Сьюзен бесстрашно присела на краешек дивана. — Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, проснусь ли следующим утром, словлю пулю или утону в собственной ванной. Мне неведомы тайны Вселенной, древних цивилизаций и загробной жизни. Единственное, что я знаю — это то, что я существую здесь и сейчас. И порой для того, чтобы выжить, приходится нарушать правила. Жаль, что мы с Викторией так и не закончили партию. На один только ход тратили столько сил и времени! Иногда мне кажется, что эта партия будет длиться, даже если кто-то из нас покинет настоящее поле.

* * *

Самолёт тряхнуло, и Виктория резко очнулась. Солнечный свет больно ударил по глазам. Она поморщилась и укрылась клетчатым тёплым пледом.

— Турбулентность, — прокомментировал Сен-Жермен и понимающе улыбнулся, наблюдая за безуспешными попытками фрау Морреаф устроиться в кресле удобнее.

— Проклятые перелёты, как я от них устала!

Она попросила стюардессу принести чашечку крепкого кофе.

— Как поживает ваш друг? — спросил тот как бы между прочим. — Уже вернулся к работе?

— Да. Только меня интересует, ваши люди глухие или слепые? — выпалила она с раздражением. — Почему Кроули всё ещё под прицелом?

— Ошибки никакой нет. Я не отдавал приказа снимать его с крючка.

— Я думала, мы договорились. Я выиграла его жизнь, не забывайте.

— Ни в коем случае. Ваш друг смог вернуться к работе именно потому, что я сдержал слово, — Сен-Жермен принял оскорблённый вид. — Я не нарушаю своих обещаний.

— Но отпускать его вы тоже не намерены, — добавила Виктория. — В чём дело? Великий орден испугался одного детектива?

— Приятно сознавать, что вы о нас высокого мнения.

— Я опираюсь на факты. А факты говорят, что иллюминаты — истинные хозяева Запада. Оттого мне страшно за Кроули. Всё-таки смерти я ему не желаю.

Алхимик выжидающе смотрел на спутницу.

— Что вы собираетесь делать? — выдохнула Виктория.

— Я глава ареопага, но я не всемогущ, и не от меня зависит, что произойдёт с вашим другом. Я лишь могу на время оставить его в покое, дать возможность уйти.

— Он не уйдёт.

— В таком случае Александра Кроули мне не спасти.

Фрау Морреаф ответ не устраивал. В глазах опасно блеснула сталь. Сен-Жермен завороженно следил за переменами на её лице — от осознания беспомощности до желания любой ценой урвать свой кусок. Ему нравилось дразнить эту женщину. Смотреть, как она будет защищаться и отстаивать интересы.

Стюардесса принесла горячо дымящийся кофе. Виктория благодарно ей улыбнулась, забрала чашку и сделала глоток. Кофе пришёлся как нельзя кстати.

— Я помню, с чего всё начиналось. Тогда люди руководствовались благородными помыслами. Правосудие, равенство, всеобщее благо… Сторонники деизма продвигали идею свободы вероисповедания, хотели дать альтернативу официальной Церкви и христианству. И популяризировать своё учение, конечно. Никто бы иллюминатов не тронул, если бы они ограничились сектантскими проповедями и салонными разговорами, но их привлекала политика. Они понимали, что всегда будут бессильны при монархии. Даже самые вульгарные короли не шли против Папы. Католичество прочно удерживало позиции благодаря режиму. Иллюминаты сделали всё возможное, чтобы заменить монархическое правление республиканским; это благодаря их усилиям Европа увязла в революциях, — за всё это время Виктория ни разу не отвела взгляда от Сен-Жермена. — Потом произошла реорганизация. Между масонской ложей и орденом иллюминатов начался активный делёж. Кажется, это было в конце восемнадцатого века? Тогда, mon amie, вы по каким-то причинам поддержали иллюминатов, хотя изначально выступали от имени «вольных каменщиков». Почему?

— Я увидел за ними будущее, — Сен-Жермен с наивным видом пожал плечами. — Иллюминаты поразили меня организованностью, преданностью своему делу и даже искренностью. Эти люди хорошо понимали, на что идут и чем готовы заплатить за результаты. Неудивительно, что за столь короткий срок им удалось так много. А ещё они видели разницу между мечтаниями и безумием. Европу переделывать было бесполезно. А вот Новый Свет принимал любые эксперименты. Уже в восемнадцатом веке иллюминаты отвоевали независимость для своего нового государства.

— Самое страшное — это когда проповедники становятся политиками, — сокрушённо отозвалась Виктория. — Под знамёнами свободы иллюминаты спрятали обыкновенную диктатуру. Новый мир отличается от старого только одним — отсутствием традиций, которые, собственно говоря, являются всего лишь жизненным опытом. За свободой вероисповедания последовали агрессивное неверие, насмешка и издевательство над верой в Бога. Впрочем, именно этого в ордене и добивались — обесчестить религию, чтобы оправдать и возвысить свою. Карикатуры на Святую Троицу, Иисуса и пророка Мухаммеда стали называть выражением свободомыслия. Тысячу лет назад так поступали первые христиане и мусульмане: сносили памятники языческим богам, сжигали капища и на их месте строили свои религиозные центры. Я не ошибусь, если скажу, что в Стамбуле головы Медузы Горгоны по сей день бессовестно опрокинуты. Сейчас люди делают то же самое. Только теперь с Иисусом и Мухаммедом.

— Мне кажется, это вполне естественный ход вещей. Представления общества меняются.

— Не меняется страх перед смертью, — мрачно произнесла Виктория. — Смерть всех перед собой равняет. Она всегда стояла особняком от Бога… и богов. В страхе перед нею нет лицемерия. Это единственная религия, которую исповедуют все. И прежде остальных — иллюминаты.

— Её не исповедуем мы, — жёстко отрезал алхимик. — По крайней мере, за себя я могу говорить смело.

— Однако ваша смелось почему-то испаряется, когда в поле зрения вдруг возникают Неизвестные, — губы женщины дрогнули в ироничной ухмылке.

— Не вижу здесь ничего забавного.

— Да, с Советом Девяти особо не позабавишься, — согласилась Виктория. — На каждого зверя найдётся свой хищник. Вот и иллюминаты с одним познакомились…

— Кроули опасен.

— Вы даже не представляете насколько.

— Поэтому иллюминаты никогда не оставят его. Есть вероятность, что он отделается малой кровью, если уйдёт из Интерпола и начнёт жизнь с чистого листа. Если откажется от власти и своих связей. Но это только вероятность. Я могу спрятать его, если хотите. Обеспечить безопасность. Будет жить в Шотландии, на каком-нибудь острове, в тишине и покое. Согласитесь, лучше так, чем лежать в могиле.

— Для него нет, — опустив ресницы, Виктория принялась помешивать кофе. — Александр — один из самых сильных людей своего времени. И сила эта кроется в непревзойдённом уме. Такие, как он, в тишине и покое умирают, mon amie.

— Я защищаю свои интересы, — мягко напомнил Сен-Жермен.

— Именно поэтому вам стоит рассмотреть моё предложение, — в улыбке женщины читалась непримиримая борьба. — Посвятите Александра Кроули в иллюминаты!

— Что? — опешил тот.

— Сделав его членом тайного братства, вы обретёте достойного союзника. Александру не нужны ни деньги, ни слава. Его вообще невозможно купить, но вы это уже, наверное, поняли.

— Это безумие!

— Неужели?

— Этот ваш Кроули неуправляем. Мы прибегли к угрозам, устроили нападение на его коллегу, подсылали киллеров одного за другим, а он всё равно продолжал своё дело. Ему хоть есть что терять?

Виктория едва не засмеялась.

— Александр всегда добивается своего. Я бы не советовала переходить ему дорогу.

— Если допущу его до закромов, орден потом вообще от него не отделается!

— А разве вам не хочется поработать с умным человеком? Проводить время с Кроули очень увлекательно, он на всякой мелочи не оступается. Что касается доверия… Вряд ли вы доверяете вообще кому-то. Даже людям из ордена.

— Искушаете меня? — Сен-Жермен почувствовал, что начал сдавать позиции. — Хорошо. Допустим, я договорюсь с Кроули. Но вы имеете хотя бы крохотное представление, какого создаёте монстра? Посвящённый в иллюминаты агент Интерпола! Он получит неограниченную власть над всем преступным миром, а не только над миром правосудия, в котором уже царствует. Возложив на него корону, потом вы не сможете её забрать.

— А мне и не придётся.

Виктория обратила взгляд на чистое светящееся небо. Чёрные волосы беспорядочно лежали на её плечах, укрытых колючим шерстяным пледом. Лицо было бледным, обескровленным, оживляла его только разожжённая в глазах страсть.

— У Александра есть то, от чего мы давным-давно отказались. Жажда настоящей жизни. Яркой, полной желаний и чувств, бурной и скоротечной, со сладким вкусом потери. Даже зная о возможности обретения философского камня, Кроули держится именно за эту жизнь. Смертную. Он ни за что не взойдёт на Олимп. Скорее спустится в царство мёртвых и разделит участь его обитателей, нежели примет амброзию из наших рук. А всё потому, что он знает: боги завидуют человеку.

* * *

— Вы ведь раньше в Швейцарии не были? — уточнил Азраил, выглядывая из окна машины. Мелькарт не удостоил его ответом. Он бы предпочёл посетить эту страну при других обстоятельствах.

Лимузин неспешно взбирался по серпантину. По разным сторонам долины возвышались горные хребты. Пейзажи Альп обладали девственной привлекательностью. Белые облака проплывали по венчающему вершины снегу.

— Красиво. Прямо как в сказке, — задумчиво произнёс мужчина и, поправив галстук, посмотрел на своего сумрачного спутника. — Обычно перед смертью люди начинают понимать, в каком великолепном мире им довелось пожить. Они закапывают тела в землю и таким образом отдают дань природе — возвращают себя источнику. Один мой знакомый как-то сказал: «Похороните меня на скале у моря, чтобы я вечно любовался ликом свободы и слушал шум прибоя». Я полностью разделяю его идею. Это и в самом деле гораздо лучше, чем безмолвствовать среди тысяч могил, в абсолютной тишине, которая заставит забыть, что существовал здесь вообще, — Азраил на мгновение прервался, чтобы глотнуть воздух. — Странно, но я почему-то не могу представить вас мёртвым.

— Так не убивайте меня, — равнодушно отозвался Мелькарт.

Тот рассмеялся.

— И правда. Вам ведь необязательно вверять свою жизнь Виктории Морреаф? По сути, ничего особенного вы не совершили. Пока. И кроме того, что вас с ней связывает? — Азраил потянулся к припасённой в салоне сумке и извлёк из груды льда бутылку шампанского. — Я знаю, вы жаждете философский камень, но для этого Виктория вам не нужна. Я… я вполне готов к сотрудничеству.

— То есть мне нужно предать её и стать вашим учеником?

— Для Виктории всё кончено, — в расширенных от азарта прозрачных глазах мужчины проявлялись призраки безумия. Как шакал, он выжидал, когда ему дозволено будет вцепиться в кусок мяса. — Что она может вам предложить, Тессера? Знания, деньги, власть? Я и сам всё это с удовольствием вам подарю. Тело? Ну, подыщете другую женщину. Меньшей выдержки, конечно, зато она будет вашей по-настоящему.

Он с хрустом откупорил бутылку и плеснул шампанского в бокал. Шипящие пузырьки отвлекли обоих от напряжённого зрительного контакта, и Мелькарт позволил себе на секунду расслабиться.

— Вы ничего не теряете.

— Всё из-за Жезла, — ответил Мелькарт, с подозрением отслеживая каждое действие профессора. — Вы на что угодно пойдёте ради этой реликвии.

— А вы нет? Почему бы нам вместе не достать Жезл? Почему бы не спуститься в древний город и не отгадать загадку Трисмегиста? Или вы испугались? — Азраил подался вперёд. — Вы просто испугались, не так ли? Ну, ещё бы! Одно дело — копаться в гробнице в компании опытных археологов, и совсем другое — отправиться в подземелье одному. Все эти ваши познания, чтение манускриптов — безопасная теория; она убеждает, будто вы специалист, настоящий профессионал. Однако это ложь. Настоящие профессионалы знают, как выживать в аду, не потому что много читали, а потому что там были, — Азраил с сожалеющим видом покачал головой. — Но разве я могу винить ребёнка в том, что он не хочет слазить в недра земли? Туда, где нет ни неба, ни воздуха… Я к вам несправедлив. Мне стоило сразу обо всём подумать.

Мелькарт непроизвольно коснулся своего золотого перстня, который всегда был на пальце, куда бы парень ни отправился. Холодная печатка с пауком внушала успокоение. Взгляд Мелькарта пал на бокал с шампанским.

— Допустим, я соглашусь. Что дальше? Вы остановите машину и велите шофёру отвезти меня в другое место? Не отдадите на растерзание Неизвестным?

— Когда вы в последний раз нормально спали? — Азраил по каким-то причинам вдруг сменил тему.

— Какое это имеет отношение…

— Вы сходите с ума. Почти не спите, потому что добивают кошмары. Тело постепенно отказывает: на вас навалились слабость, вялость, лень. Не хочется ни есть, ни пить. После приёма пищи начинает тошнить, и всё, что вы заставили себя съесть, выходит наружу, — мужчина с потрясающей точностью перечислил симптомы. — Ещё чуть-чуть, и вас коснётся слабоумие. Вы перестанете отличать лица, вещи, услышанное и прочитанное…

— Что это? — с нарастающим беспокойством спросил Мелькарт.

— Плата. Вы участвовали в каком-то тёмном ритуале?

— Да.

— Не расскажете?

— А вы сможете мне помочь?

— Каким образом? Заплачу за вас?

— Тогда почему вы об этом заговорили? — раздражение Мелькарта усилилось.

— Потому что хочу вас направить. Врачи же не забирают у пациентов болезни, они их лечат. Дают таблетки, выписывают рецепт. С болезнью человек борется сам. Вот и вы должны со своей заразой справиться.

— А есть способ?

— Конечно. Прежде всего найдите уязвимое место. И подумайте, как его залатать. Обычно оно вполне конкретно, — Азраил слегка прикусил губу. — Почему Виктория не помогла вам? Почему бросила на милость кошмарам?

— Я ей не жаловался.

— Всё ещё её защищаете? Не стоит.

— Не вам решать, что мне делать, — в обсидиановых глазах Мелькарта сверкала злоба.

— Если не можете одолеть такие кошмары, метаморфозу тем более не переживёте, — выпалил Азраил, явно теряя терпение. — Что, по-вашему, представляет из себя философский камень? Вы даже этого не знаете. Но я расскажу, мне не жалко. После того, как magisterium проникнет в вашу кровь, вы сляжете. Будете разлагаться, как труп. С вас живого слезет кожа, волосы выпадут, зубы почернеют и отскочат от дёсен, ногти отлупятся, и вы целиком превратитесь в урода, в оголённое мясо. Это лишь первая стадия. Человеку надлежит потерять индивидуальность. А затем, на второй стадии, стать новой личностью. Последователи Тота запирали друг друга в саркофагах, и только сильнейшие после трансформации выбирались наружу.

— Из саркофагов? Как?

— Кости перерождённого настолько крепки, что разламывают каменные плиты. Но мало кто добивался успеха. Большинство магов в приступе боли и ужаса поедали свою же плоть. Так что от них ничего не оставалось.

Мелькарту потребовалось всё его самообладание, чтобы дать ровный, спокойный ответ:

— Если удалось вам, значит, получится и у меня.

Азраил с широкой улыбкой протянул мальчику бокал.

— Вы мне нравитесь. Всё, чего я прошу — сделать выбор в мою пользу.

— И отказаться от Виктории? — он взял предложенное шампанское. — Стать причиной её гибели?

— Жезл Трисмегиста стоит того, поверьте. Этот артефакт возвысит вас даже среди бессмертных.

Пальцы Мелькарта порхали по стеклянным краям. Но профессор не обращал никакого внимания на плавные движения собеседника. Выражение, с каким тот на него взирал, волновало куда больше.

— Я отказываюсь.

С уст Аллегретти сорвался громкий вздох разочарования.

— Не желаю иметь с вами ничего общего, — отрезал Мелькарт, замечая, как предательски дёргается мускул на лице профессора. — Пусть всё закончится сегодня.

Нехотя Азраил забрал бокал и, облизнувшись, осушил до дна. С каждым его глотком во взгляде мальчика интенсивнее разгоралось торжество. Он не скрывал злорадства, когда бессмертный, оторвавшись от выпивки, вновь направил на него внимание.

— Мне очень жаль, граф Калиостро. Вы только что испробовали вкус поражения.

— О чём это вы, Тессера?

— Я отравил шампанское, — Мелькарт дотронулся до золотой печатки, — кровью ожившего покойника. Я хранил её в перстне с тех самых пор, как помог Виктории провести ритуал со смертью. Удобный способ, согласитесь. Это должно быть вам знакомо, в восемнадцатом веке многие так носили с собой яды.

— Что вы наделали! — закричал Азраил и резко схватился за горло. — Это же…

— Да, это убьёт вас. Я знаю.

Впервые ученику Виктории Морреаф довелось познакомиться с болью, из которой создатель философского камня долгое время взращивал свои амбиции. Она прорезалась сквозь кристальное полотно больших экспрессивных глаз, выдавая глубокую обиду.

— Маленький ублюдок!

Последнее, что запомнил Мелькарт — ругательства и сильный удар по голове. А когда очнулся, обнаружил себя уже не в лимузине, а в окружении холодных стенок, плотно облегавших тело.

И с отчаянием понял, что заперт в гробу.

* * *

Виктория спустилась по трапу и поёжилась, почувствовав разницу температур. Она успела привыкнуть к тёплому салону самолёта. Центральная Европа встречала её зимней стужей, свойственной горной местности, и сильным ветром. Внизу поджидала группа чёрных машин.

— А мы не ошиблись? — обеспокоенно спросил Сен-Жермен, набрасывая на себя пальто и оглядывая собравшихся на площадке Вальпургиевых адептов. — Вдруг он не в Швейцарии?

Рид, Морган и Клод, вышедшие из самолёта следом, поспешили пожать руки иностранным коллегам. Созвать своих людей с континента было удачным решением.

— В Швейцарии. Я в этом нисколько не сомневаюсь. Здесь он убил жену, mon amie. Здесь похоронено его сердце, — голос Виктории дрогнул. — Феникс хотел, чтобы я приехала сюда. «Какими бы сильными мы не были, любовь доводит нас до могилы». Так он сказал.

— Вам в любом случае не стоит идти к Девятерым. Ничем хорошим это не кончится.

— У меня на Совет другие планы. Да и говорить с бессмертными не о чем. Я уже сказала им всё, что хотела. Когда прокляла…

— Неизвестных нельзя игнорировать.

— О, да. Поэтому я обратилась к ней, — Виктория кивнула в сторону приближавшихся спортивных машин. Сен-Жермен перевёл недоумённый взгляд на незваных гостей, появление которых, судя по суровым лицам наёмников, было также непредвиденно.

Дверца одного из автомобилей распахнулась, и все увидели красивую женщину в роскошном меховом манто.

— Перенелла! — потрясённо изрёк алхимик.

— Она согласилась стать моим поручителем, — пояснила Виктория. — Пока мы с вами будем ловить Феникса, госпожа Фламель уладит дела с Советом.

— Каким образом? Неизвестные всё равно узнают, что вы передаёте наследие.

— Пусть. Скоро это ни для кого не будет секретом. Не раскрытой останется личность ученика.

— Вы не рассказали о Мелькарте? — Сен-Жермен с сочувствием посмотрел на Перенеллу, которая быстрым шагом направлялась к ним. — По-моему, это жестоко.

— Вы имели в виду необходимо? — Виктории не понравился его тон. — Перенелла ничего не знает и тем лучше для всех. Бессмертные могут сколько угодно копаться в её мозгах, Мелькарта она не выдаст.

— Это сумасшествие, — с недовольством ответил он. — Надеюсь, вы понимаете, что с нами сделают в случае провала?

— Вы всегда думаете о плохом, — сказала Перенелла, остановившись в нескольких шагах от них. Похоже, она услышала последние слова мужчины. Сен-Жермен приветливо ей улыбнулся.

— Я всего лишь просчитываю варианты.

— Вариант может быть только один — жизнь, — она скользнула взглядом по бледному лицу Виктории. — Вы странно выглядите, фрау Морреаф.

— Обычное состояние перед неизбежностью, — равнодушно откликнулась та.

— Тогда воспряньте духом. Фатализм не терпит роптаний, — госпожа Фламель повернулась к наёмникам, с интересом наблюдавшим за ней. — Добро пожаловать в Швейцарию, друзья!

Глава 27. Торжество лжи

Чёрные, переливающиеся блеском машины, агрессивно рассекая снег, въехали на территорию средневекового замка. Тысячелетнее сооружение молчаливо наблюдало у своих ворот вооружённую группу людей, которые быстро занимали периметр. Один из них, крепкий широкоплечий агент, открыл дверцу внедорожника и выпустил тоненькую, закутанную в плащ фигуру. Низко надвинутый капюшон скрывал лицо, однако лёгкая поступь и грациозная плавность движений выдавали в ней женщину. Ни на что не отвлекаясь, фигура поднялась по массивным каменным ступеням и потянула ржавое кольцо двери. Та приоткрылась с громким скрежетом. Несколько Вальпургиевых адептов отделились от коллег и покорно последовали за женщиной в неизвестность.

Внутри стояла мёртвая тишина. Цепким, натренированным на внимательность взглядом наёмники изучали окружающее их пространство, которое не отличалось особым разнообразием. Повсюду были воздвигнуты голые стены. Дерево, прогнившее и почерневшее за столетия, мало где обшивало их. Стёкла в оконных проёмах заменяли железные прутья. От масляных ламп и глиняных светильников остались только осколки. Свет с трудом проникал в холодные, объятые сквозняком комнаты. Женщина передвигалась по коридорам замка бесшумно и уверенно. Её не смущали скудное убранство и очевидная заброшенность этого места; скорее, она бы удивилась, если бы нашла здесь нечто иное. Крепость являлась самой настоящей могилой — гигантской, величественной, пронизанной сыростью и отталкивающей своей наружностью.

Перед узкой, уводящей вниз лестницей женщина дала знак остановиться. Агенты замерли в ожидании дальнейших приказов. Они бы отправились дальше, если бы того захотел их предводитель, но им чётко велели ждать. Поправив капюшон, фигура начала осторожно спускаться по скользким ступеням одна, в глубокую тьму. С каждым её шагом каменные своды опускались всё ниже и смыкались на уровне головы. Под самый конец женщине пришлось низко наклониться, чтобы преодолеть последние несколько метров и оказаться перед огромной аркой. Возле разъёма стены было гораздо светлее — сверху находилось отверстие, которое пропускало солнце, — что позволяло разглядеть очертания крылатых чудовищ. Арку охраняли горгульи. Разверзнув пасти, они угрожающе скалились на нарушителя их вечного покоя. Фигура обошла безмолвных стражей и двинулась дальше за занавес.

Она представляла, что её там поджидало, хотя и не видела ничего, кроме бездонной черноты, охватывающей всё вокруг. Настораживало отсутствие каких-либо звуков. Несколько минут женщина ожидала ответа на своё появление; она знала, что за ней наблюдали, и отдалась на милость чужой воле.

Пламя вспыхнуло внезапно. Яркий, ослепляющий огонь пронёсся вдоль стен и соткал из мрака просторный зал. Из-под ног гостьи выплывали мраморные полы, украшенные изящным орнаментом, а по разным сторонам сооружения возвышались венценосные особы. Самой необычной, пожалуй, была статуя Таппути-Белатекаллим, выполненная из тёмной бронзы. Её лицо, в отличие от прочих, наполовину закрывало железное полотно, оставив обозревать лишь миндалевидные глаза. Таппути-Белатекаллим происходила из Древнего Вавилона, её история брала начало в двенадцатом веке минувшей эры. Она славилась как выдающийся алхимик Месопотамии, и сравниться с ней могли такие же мудрые смелые женщины, как александрийская Клеопатра и Мария Профетисса, которые создали философский камень уже в новом времени, ознаменованном рождением Христа.

Чувствительная акустика даже из малейшего шороха делала эхо. Гостья собиралась выйти вперёд, но замерла, испугавшись громкости своих каблуков. Её смутило вызванное шумом внимание. Древнейшие жители планеты взирали со своих огромных тронов. Фигура в плаще поспешила поклониться Девяти Неизвестным — безымянным могущественным существам, лишённым индивидуальности. Они прятали тела под длинными просторными тканями, заметить можно было лишь кисти рук. Жёлтая кожа облупилась и треснула, изогнутые острые ногти на скелетообразных пальцах царапали каменную поверхность тронов. Эти существа давно отреклись от всего, что принадлежало человеку, изменили природе и изменились сами, соединившись в коллективном разуме. Маги, телепаты, хранители знаний и наследники погибшей цивилизации ныне находились в тени развитого противоречивого мира, в котором им места не нашлось, но за которым они пристально следили. Больше двух тысяч лет назад они дали клятву беречь человечество от разрушительных войн и для этого руками созданных ими бессмертных препятствовали совершенствованию потенциально опасных технологий. Долгое время основной угрозой были тайные общества и в их числе Анэнэрбе, союз фанатичных учёных, жаждущих добраться до истоков магических сил. Но за ликвидацией одних противников всегда следовало неизбежное столкновение с другими, юными и более изощрёнными. Совет Девяти стал легендой, но правда, которая каждый раз открывалась взору его последователей, представала невыносимым страшным испытанием. Освободившись от посторонних мыслей, женщина сбросила капюшон. На плечи ей посыпались волны каштановых волос.

— Мы ждали другого человека, — невзрачный голос, без претензий на какие-либо эмоции, прокатился по залу подобно буре и заставил гостью вздрогнуть.

— Я знаю, — сохраняя спокойствие, ответила Перенелла. — Я буду говорить от лица Виктории Морреаф.

* * *

— Фрау Морреаф переступила порог замка.

Доклад Трента Гилла остался без внимания. Помощник бывшего финансового директора «Walpurgis adherents» опасался подходить к своему нанимателю. Склонившись над алтарём, Азраил напряжённо раздумывал над чем-то, что Тренту было недоступно; впрочем, тот и не стремился к познанию тайн безумного профессора. С висков мужчины скатывались капли пота, скулы тронул болезненный румянец, а прозрачные глаза наполнялись непрошенными слезами. Вот уже несколько часов Азраил безуспешно пытался укротить слабость.

— Неправильно, — шептал он в приступе ужаса и неверия. — Неправильно, неправильно…

— Вы говорили, фрау Морреаф убьют там, — Трент хотел его подбодрить, но сказанное только разозлило Аллегретти. Трёхсотлетний алхимик медленно обернулся к слуге. Широкое лицо приобрело хищный оттенок.

— Какой теперь от этого толк? — заорал он и ударил кулаком по паперти. Глядя на перепуганного недоумевающего парня, он собирался было признаться, как в его жилах замерзала кровь, как гнила изнутри плоть и как философский камень обращался ядом. Но не произнёс ни слова. Лишь выдавил протяжный стон, в котором отражалась вся трагичность его положения. Но Трент ничего не понял. И это оказалось для Аллегретти самым страшным. Не в силах больше выносить удивлённый взгляд, он прыгнул на Трента с несвойственной тяжеловесному телу лёгкостью. Крепкие, словно вылитые из стали руки в мгновение ока сломали худую шею.

Мадонна с грустью взирала на свершившееся убийство. Давно покинутый женский монастырь и прежде становился свидетелем расправы. Азраил однажды приходил сюда, но тогда в этих местах теплилась тихая уединённая жизнь. Теперь же стены знали пустоту и свист ветра. Здесь укрывалась красивая рыжеволосая женщина, здесь она была жестоко убита своим мужем. Верила ли Феличиане в неприступность Божьей обители или в ожидании казни посчитала монастырь лучшей сценой для последнего акта? В действительности Азраил ничего не знал о её душе. В предчувствии исхода он вернулся к могилам их сердец. Как он мог думать, что расстанется с любовью, если увидит, как на глаза Лоренцы ляжет тень? Даже после её смерти этот союз не распался. Рыжеволосая женщина приходила во снах, из ночи в ночь. Являлась подобно миражу. Она была наваждением, от которого Азраил не желал избавляться. Всё, что его окружало, рассыпалось в прах рядом с силуэтом огненного ангела.

Кашель заставил мужчину согнуться. Чёрная густая жидкость подобралась к горлу, излилась в рот и потекла с губ, раскрытых в отчаянной попытке дышать. Азраилу хотелось смеяться. Быть обманутым мальчишкой, ребёнком… Таро не ошиблись, предъявив Мелькарту карту Мага. Этот человек никогда не был жертвой, хотя другие видели его именно таким. Он был чудовищем. Хамелеоном, способным набросить на себя любую шкуру. Змеем, чьи крылья пока не отросли. Но они отрастут, зубы станут острее, а чешуя прочной. И главное — Мелькарт верил в Викторию. Верил несмотря на то, что это могло стоить ему жизни. Азраил надеялся, что он пренебрежёт интересами жадной жестокой женщины, соблазнится могущественной силой Жезла и величием, что поджидало в конце пути, и недооценил это маленькое чудовище. Под печаткой перстня Мелькарт хранил кровь мертвеца, поднятого зовом некроманта — ту единственную вещь, что делало дар бессмертия проклятием.

В гневе Азраил положил безвольного мальчика под тяжёлую каменную плиту. Он бы не поступил так, сложись обстоятельства иначе, он бы смирился и с дерзким нравом, и насмешками, и злобными плевками ради цели, которая была гораздо важнее гордости. И что бы ни произошло теперь между Викторией Морреаф и Советом Девяти, окончанием зрелища насладиться не удастся. Ход пьесы прервал тот, ради кого всё затевалось.

* * *

Мелькарт потерял связь с реальностью. Он был замурован, и когда понял это, рассказ Азраила о том, как последователей Трисмегиста закрывали в саркофагах, начинал казаться пророческим. Если в мире и существовало что-то ужасное, оно моментально меркло перед перспективой быть заживо похороненным. Большей жестокости Мелькарт не знал. И не ожидал от профессора столь непредсказуемой реакции. Стоявшая кругом тишина не просто оглушала. Она убивала рассудок.

Мелькарт закрыл глаза. В могиле всё равно смотреть было не на что. Твёрдая ледяная поверхность нажимала на позвоночник, из-за чего спину ломило. Он пытался призвать на помощь всё своё самообладание, но измотанные нервы не выдержали такого натиска. Мелькарт задышал часто и тяжело, пропуская сквозь себя затхлый воздух, а затем, не устояв перед волной паники, заорал.

Крики поглотила мгла.

Он не имел ни малейшего представления, сколько прошло времени с тех пор, как самолёт пересёк границы Швейцарии. Возможно ли, что сподручные Азраила зарыли его под землю? Сможет ли в таком случае Виктория его найти? Мелькарт заорал во второй раз, разрывая голосовые связки. Ему уготовили самую жуткую и мучительную смерть. Ту, от которой у Бога просят избавления.

Мелькарт спрятал лицо в ладонях.

Неожиданно обрушились сны о матери. Тессера шла впереди в облегающем коротком платье. Высокие шпильки её лакированных туфель постукивали об асфальт. Ветер терзал чёрные волосы. Дух продажной распутной женщины, жертвы насилия, оказался достаточно крепким для решения породить нелюбимую жизнь, и если раньше Мелькарт бежал по её следам, желая во что бы то ни стало заглянуть в глаза, то здесь, в гробу, он не двинулся с места и позволил матери навсегда покинуть его. Потому что Тессера существовала только как мечта. Мечта приютского ребёнка, для которого не имел значения тот факт, что его мать — дешёвая шлюха. Важно было только то, что она ушла. «Научись отличать истину от лжи», — прошептал Мелькарт, сознавая, что должен не просто смириться с её уходом, но и принять тот роковой выбор, который она сделала. Принять и простить.

Ненависти к этой женщине он не испытывал. Мелькарт мог окрасить мир в жгуче-багровые цвета, но мать не удостоилась его зла. После долгих исканий, внутренних противоречий и страданий сына она, наконец, искупила перед ним вину.

Что-то мягкое и тёплое подобралось к сердцу, коснулось сознания и отринуло липкий страх. Исчезла мерзость, что лишала возможности дышать в полную силу. Медленно, но верно возвращалось самообладание. Мелькарт ощутил желанное облегчение.

И одновременно с этим разобрал шорох шагов. К его саркофагу кто-то приближался.

— Надеетесь, я вас выпущу? — прозвучал надломленный голос профессора. — Зря.

— Я предупреждал. Не стоило со мной связываться, — спокойно ответил Мелькарт. — Раз уж мы оба обречены на адские муки, раскроете напоследок тайну?

— Что вы хотите знать?

— Где находится Жезл Трисмегиста?

Повисло молчание. Азраил был удивлён.

— Давайте, разочаруйте меня! — Мелькарт издал громкий смешок. — Убедите, что я сделал неверный выбор! Похвастайте упущенными перспективами!

— Так вы не верите в Жезл? Всё это время вы думали, что я лгу?

— Если бы подземный город существовал, Неизвестные давно бы его обследовали. Простите, но вам не удалось меня убедить. И я вовсе не считаю, что вы лгали. Вы просто поверили в миф. Вот и всё.

— Ещё недавно и Неизвестные были мифом.

— Отнюдь, — Мелькарт улыбался. — Я всегда знал, что философский камень существует. А значит, есть и всё остальное. Включая Совет Девяти.

— Почему? — алчно воскликнул Азраил. — Почему вы были так уверены?

Тот не отвечал. Да и что он мог сказать сломленному, избитому судьбой человеку? Мелькарт только начал обретать себя, а для старого алхимика всё было кончено. Между ними лежало время. Азраил тоже это понимал, хотя и продолжал упорствовать, делая последние рывки. Ему было страшно. Мелькарт чувствовал его агонию сквозь толстые стены гробницы, и это порождало улыбку, которую мужчина не видел. Азраилу вряд ли бы она понравилась.

— Думаете, Виктория спасёт вас? Явится, добьёт меня и вытащит вас отсюда? О, нет! Несколько минут назад мне принесли весточку, что она предстала перед Советом, — говоря это, Азраил громко хрипел, а затем сплюнул сгусток скопившейся крови. — Странно, я вроде бы должен торжествовать. Столько лет желать ей смерти, а теперь… ничего. Ничего! Почему я не ощущаю восторга? И почему вы не умоляете меня, почему не кричите от ужаса?

— Зачем вы заперли меня здесь?

— О, дорогой мальчик, это урок. Виктории не хватило духа провести его. Вашим воспитанием пришлось заняться мне.

— Я не понимаю…

— Только упав, можно подняться, — любезно пояснил алхимик. — Я оказываю вам услугу, так будьте же благодарны!

— Что вы намерены делать?

— Я не отступлюсь от своей цели! — в голосе Азраила зазвучала истерика. — Совет Девяти будет уничтожен! Будет… уничтожен… Древние знают, что их хотят сокрушить. О, прекрасно знают! Когда мы нашли Жезл, они сильно испугались. Помнится, велели убить всех учёных… зарезать, как скот! Вы спрашивали, почему они не забрали себе артефакт?

Смех и кашель соединились в одно. Мелькарт терпеливо слушал, как его противник пытается совладать с дыханием.

— Они не такие, каким был Трисмегист, — сипло произнёс Азраил. — И магия их не так велика, как им кажется. Мир меняется, и Неизвестные теряют источники силы. Они отказались от природы, а природа отказалась от них.

— Разве Совет Девяти не противостоит войнам и хаосу?

— Они и есть хаос! — прорычал алхимик. — Ветхая страница в новом учебнике! Которую следует выдрать… выдрать и сжечь! Эти существа давно перестали быть частью общества, они больше не люди. Никогда, ни при каких обстоятельствах не жалейте их, Тессера!

— Так кто они?

— А вы представьте себе человека, которому довелось прожить больше двух тысяч лет. Да, в его венах течёт magisterium, как и в моих, вот только он пережил страшнейшую трансформацию, вырезав из тела всё лишнее. Эти существа пустышки, Тессера. Но с необычайным умом. Неизвестные в совершенстве владеют ментальной техникой, их навыки гипноза многим стоили жизни. Вот почему их ставят наравне с языческими богами.

— Виктория тоже противостоит Совету, как и вы.

— Лишь с некоторых пор.

— Вы правда верите, что она сдалась им? Что склонила перед ними голову? — Мелькарт фыркнул. — У Виктории всегда в рукаве припасены козыри. И смерти, в отличие от вас, она не боится.

— Вы её любите, — на сей раз Азраил не спрашивал. Мужчина прикрыл глаза, вспоминая яркие рыжие волосы и изумрудные глаза своей Лоренцы. Он нисколько не осуждал пленника. Не имел права.

— Самую глубокую рану наносит любовь, мой мальчик, — с сожалением добавил алхимик. — Я скажу, где находится Жезл. Пусть он не тревожит вас. Вы достанете артефакт, когда будете готовы к его дарам. Египет хранит множество тайн. Одна из них спрятана под лапами Сфинкса. Тысячелетиями этот мифический монстр сторожил родину Гермеса Трисмегиста и лишь в прошлом веке позволил людям слегка приоткрыть завесу. Тогда во время бури провалились пески, и перед археологами образовался вход в древний город. Его пытались исследовать, но поскольку учёные выбирались оттуда постаревшими и едва живыми, город решено было вновь завалить песком.

— Сфинкс, — прошептал Мелькарт, рисуя в воображении огромное львиное тело, увенчанное головой фараона.

— Сфинкс, — подтвердил Азраил. — Жезл хранится в сердце города. Всё это время я искал того, кто сможет спуститься вниз и пройти чёртов лабиринт. Сделайте это, Тессера! Сделайте это за меня!

— Убирайтесь, — донеслось в ответ.

Алхимик в бессилии ударил кулаком по обтёсанному камню и направился из склепа прочь. Мальчишеское упрямство раздражало его куда больше, чем физическое истощение.

— Никому ещё не удалось избежать судьбы, — бросил он напоследок, прислушиваясь к рваному дыханию пленника. — И вы правы, Тессера. Виктория скоро придёт.

* * *

— Не хотел бы я оказаться на их месте.

Греясь в машине, Рид с опаской поглядывал на замок, думая об агентах, которые сопровождали госпожу Фламель.

— Почему? Она всё равно не поведёт их к бессмертным, — отозвался сидящий рядом Морган. — Перенелла взяла их на всякий случай, вдруг этот безумец подошлёт бойцов?

— Да знаю я. Просто мне неспокойно. Я ещё хотел спросить… тебе не кажется, что Клод ведёт себя подозрительно? Он уже несколько дней сам не свой. И не говорит ничего.

— Клод свято уверен, что все беды от Мелькарта.

— Ты тоже так думаешь?

— Нет. Верить в подобное — значит сомневаться в Виктории.

Рид с любопытством посмотрел на друга.

— У неё на мальчика свои планы, — добавил Айронс. — Лично я вмешиваться во всё это не собираюсь. И тебе не советую. Свои проблемы с Мелькартом Клод пусть решает в одиночку. А нас не впутывает.

— Скорее бы со всем этим покончить. Начинаю ностальгировать по временам, когда мы гонялись за сектантами.

Раздался хлопок. Наёмники кинулись искать источник звука и увидели, что Клод успел забраться в один из внедорожников и завести его.

— Эй! — возмущённо воскликнул Рид и выскочил из салона. Морган последовал за ним.

До машины они не добежали. Их начальник резко ударил по газам и вырулил с внутреннего двора замка на дорогу.

— Какого чёрта он делает? — Картрайт схватился за голову, предчувствуя, что неприятностей станет куда больше. — Нет, ты видел?! Ему что, совсем на нас наплевать?

— Очевидно.

Морган подул на покрасневшие от холода руки.

— Когда-нибудь я его прибью.

* * *

Взгляд Виктории был нечитаем. Снега только что погребли под собой тела молодых мужчин. Один приходился Мелькарту ровесником. Виктория пристально смотрела на его свежее простое лицо — оно казалось оскорбительно невинным рядом с оружием, из которого парень стрелял минуту назад. Под сапогами хрустела кровь.

— Все люди Бальзамо мертвы. Я проверил, — сообщил Сен-Жермен, остановившись в нескольких шагах от женщины. Фрау Морреаф ничего не ответила. Ей никак не удавалось оторваться от вида умершего мальчика. Багровое месиво залило всё вокруг и безнадёжно испачкало белые полотна гор. В красном Виктория не находила великолепия: рябина, пожухлые осенние листья, бархат и коралл не были похожи на то, что расстилалось у неё под ногами. Кровь сделала снег грязным, дурно пахнущим, и каждое пятно являлось грубой пощёчиной самой жизни.

Сен-Жермен пару раз раскрыл рот, желая что-то спросить, но так ни слова не произнёс. Он не знал, какие мысли заставляют Викторию идти к краю обрыва, и в то же время боялся отвлечь от них. С ровного неба падал свет. Предвечерние лучи обжигали острые верхушки Альп и, едва касаясь тёмной фигуры женщины, неслись вдаль, мимо низины к горным монументам.

— Солнце садится, — произнёс он, привлекая к себе внимание.

— Что вы будете делать?

Голос Виктории прозвучал холодно.

— Что скажете своему ученику?

— Вам правда это интересно? — алхимик раздражённо передёрнул плечами. — Вы сами меня привели к нему. Для чего ещё, как не для удара?

На Сен-Жермена обратились стальные глаза.

— Играете в марионетку? — процедила она с чувственным отвращением. — Обходите закоулки стороной, боясь замараться? Нравится быть жертвой судьбы?

— Это неправда.

— Конечно. Вы не марионетка. Вы хитрый, изворотливый, жестокий человек. Который почему-то не снимает маску, хотя зрителей давно уже нет.

— Что вы имеете в виду? — он удивлённо разглядывал Викторию. Уже через мгновение она отвернулась, как будто альпийские пейзажи могли рассказать больше, чем оставшийся позади собеседник.

— Вы в чём-то меня подозреваете? — осторожно спросил Сен-Жермен, пытаясь подступиться к этой загадочной женщине. — Ответьте прямо, потому что я устал вечно быть виноватым!

— Я тоже очень устала, — еле слышно выдохнула она. — Давайте со всем этим покончим. Идите к Бальзамо первым. Уверена, вам есть что друг другу сказать.

— У него Мелькарт…

Сен-Жермен надеялся, что добьётся хоть какой-то реакции, если напомнит о трудном положении её мальчика, но Виктория не сделала ничего, что выдало бы намерения. Она стояла к нему спиной, и алхимик не видел, как прямая несгибаемая фрау Морреаф в это время крепко зажмурилась.

— Совет не будет ждать долго, — сказала она напоследок, когда Сен-Жермен, поправляя воротник пальто, собирался спускаться по тропе вниз, к монастырю. — И помните, живым Бальзамо никому не нужен.

* * *

До выхода Азраилу не хватило несколько шагов. Он резко замер, когда на пороге монастыря, окружённая ореолом солнечного света, появилась чья-то фигура. Из-за спазмов, нещадно сдавливающих внутренности, глаза застилали слёзы, поэтому разобрать, кто преградил путь, профессор не смог.

— Виктория, — прохрипел он с улыбкой.

— Что это с тобой?

Насмешливый голос принадлежал вовсе не женщине. Азраил вдруг отскочил в сторону и прижался к ближайшей стене. На его лице застыло узнавание.

— Господи, нет… Только не ты!

— Разве так встречают наставника?

Сен-Жермен ступил под своды средневекового сооружения.

«Он нисколько не изменился», — с отчаянием подумал итальянец, обнаружив то самое презрительное выражение, с каким мужчина смотрел на него раньше и которым его вновь удостоили. Сен-Жермен был красив — как бывают красивы лучшие представители древнего знатного рода, горд, словно имел в распоряжении весь мир, и чужд, как если бы этот мир его отверг. Азраил со страхом и почтением вглядывался в синие глаза учителя, желая найти в них что-то ещё, кроме безразличия.

— Я вовсе не рад тебя видеть, — бросил Сен-Жермен. — Предупреждаю, пока ты опять не вообразил себе что-нибудь гнусное.

— Тогда что ты здесь забыл?

Азраил ощутил ярость, когда понял, что его прислала Виктория.

Наставник был последним человеком, с которым он пожелал бы столкнуться лицом к лицу, по крайней мере, не в этом месте и не при таких обстоятельствах. Но чем руководствовался сам Сен-Жермен, выполняя просьбу Морреаф?

— Только не говори, что пожалел её, — прошептал Азраил, качая головой. — Что решил помочь победить монстра.

— Не скажу.

— Ты всегда мог найти меня. Но явился именно сейчас. Почему?

— У нас с тобой сложные отношения, — скучающе произнёс Сен-Жермен, растягивая слова. — Признаюсь, поначалу ты забавлял меня. Но чем сильнее возрастала твоя зависть, тем скорее хотелось от тебя отделаться. Я многое вложил в твоё будущее, старался научить всему, что знал. Но ты извратил каждый урок. Попав в высший свет, продолжал вести себя как обделённый, обиженный ребёнок. Ломал всё, что давали в руки. Ты искренне верил, что, обманывая окружающих, становишься выше. Полоскал в грязи честные имена, использовал любой случай как возможность продемонстрировать свой ум, и совсем забыл, что за всё надо расплачиваться. Обычно ты измывался над слабыми мелочными людьми, но однажды всё-таки рискнул напасть на того, кто способен жизнь превратить в ад.

— Я совершил ошибку. Тогда я ничего не знал о Виктории.

— Да, ты подумал, что это очередная светская львица, которую можно опозорить.

— Светская львица? Нет, Виктория точно такая же, как я. Участвовала во всяких махинациях, — Азраил улыбался, вспоминая прошлое. — Недаром же у неё столько денег было… Я решил сыграть на её репутации.

— А она уничтожила твою.

— Не говори мне о том, что она сделала! Думаешь, что знаешь её, наставник? — Азраил искренне, от души рассмеялся, наблюдая за возникающим недоумением на лице Сен-Жермена. — Она нас всех выпотрошила, из каждого готовит чучело! Mon amie, дорогой друг, единственный — так Виктория тебя называет? Единственный из сотен, из тысяч…

— Я не живу иллюзиями, Джузеппе.

— О, неужели? — зашипел тот, поморщившись от звуков родного имени. — Ты не видишь дальше своего носа. Пришёл, чтобы оторвать мне голову. Но я уже умираю! А ты до сих пор не понял…

Только после этих слов Сен-Жермен заметил, что творилось с противником. Азраил согнулся, когда кашель снова его настиг. Вены вздувались, обрисовывая на коже крупные тёмно-синие узоры. Изо рта стекла струйка крови.

— Боялся замараться о меня, учитель? Не стоит, правда. Тебя опередили.

— Кто?

— Мелькарт Тессера. Он истинный сын своей матери.

— Что он с тобой сделал?

— Отравил. Виктория воспитывает прекрасного некроманта. И кстати, судя по всему, этот мальчик единственный, кто её действительно волнует. Не ты, дорогой друг. Он.

— Почему? — Сен-Жермен приблизился к Азраилу, который едва держался на ногах. — Чем мальчишка так ценен, что вы оба поставили на кон бессмертие? Чего вы ждёте от Мелькарта? Почему считаете его особенным?

Монастырь огласил заливистый издевательский смех, перемежавшийся стонами и хрипами.

— Mon amie, чучело из тебя выйдет хорошее!

Сен-Жермен испытал стойкое желание схватить мужчину за горло, но побрезговал дотрагиваться до покрасневшего, исходящего конвульсиями тела. Он ненавидел собственное невежество и ещё сильнее ненавидел Азраила — тот знал такую сокровенную вещь и не хотел ею делиться.

— Довольно, — произнёс он, взирая свысока на припадки профессора. — Я поступлю так, как планировал с самого начала. Где этот Мелькарт?

Услышав последнюю фразу, Азраил сразу сдулся. Веселье оборвалось.

— Ты… ты не станешь…

— О, поверь, я на всё пойду, чтобы уберечь Викторию. И чтобы тебе не доставить удовольствие.

— Ты его не получишь!

Тонкий слух Сен-Жермена уловил донёсшийся издалека шум. Ухмыльнувшись в ответ на попытки преградить путь, он двинулся в направлении звука, как внезапно в спину полетел кинжал. В какой-то момент лезвие вот-вот готово было вонзиться по основание, но мужчина прытко отбил оружие. Кинжал прокатился по мраморному полу, так и не поразив цель. Азраил вложил в эту атаку все силы. Не устояв на ногах, он невольно совершил то, чего никогда бы себе не простил — упал на колени.

— Глядя на тебя, я убедился, что Мелькарт опасен для нас всех.

— Не убивай его, — не сумев подняться, профессор пополз по грязным плитам. — Это не Рейга, он совсем другой…

— Заткнись!

Взгляд Сен-Жермена опасливо метнулся к дверям, но, не увидев никого на пороге монастыря, алхимик возвратил внимание к павшему ученику.

— Что тебе известно про Рейгу?

— Всё, — выдавил Азраил, ловя ртом воздух. — Это ты перерезал ему вены.

— А зачем я это сделал, знаешь?

— Боюсь, Виктории подробности не понадобятся.

— Ублюдок, — мужчина поднял кинжал и в миг подлетел к Азраилу. Тот дёрнулся назад, но Сен-Жермен ловко схватил свою жертву за волосы.

— Ты всё-таки заставил меня это сделать, — с отвращением выплюнул он и вонзил лезвие в распухшую шею. — Добился своего, подонок!

Визгливый лай крупной поджарой шавки встретил гостя во дворике двухэтажного дома. Мужчина брезгливо взглянул на сторожа и ровным шагом последовал дальше, не обращая внимания на то, что пёс норовил куснуть за ноги.

Дверь, которую и дверью назвать было сложно, так как она практически вся состояла из стекла, распахнулась, и холодный ветер ударил по лицу высокого стройного хозяина. Кареглазый шатен радостно улыбался.

— Дядя Анри! — воскликнул он и приготовился крепко обнять пришедшего, но вдруг передумал. — Что случилось? Я не ждал вас.

— Нам надо поговорить.

— Хорошо, — Рейга озадаченно пожал плечами и пропустил гостя внутрь. — Вам сделать чаю?

— Лучше кофе. Раз уж я в Турции, — тон Сен-Жермена смягчился.

— Тогда придётся подождать.

Мальчик отправился на кухню и начал деловито там распоряжаться. В его движениях наблюдалась быстрота и некоторая неловкость, что обычно списывалось на юный возраст; впрочем, Сен-Жермен считал, что это больше связано с характером. Рейга мог принимать поспешные решения, а после тушевался, когда доходило до дела.

— Я смотрю, ты освоился, — произнёс алхимик, присаживаясь на длинный угловой диван. — Как тебе здесь живётся?

— Скучно. Часто теряюсь в переулках. Вы видели, какие они узенькие.

— Идеальное место, чтобы спрятаться.

— Да, — голос Рейги прозвучал тише. — Мама тоже так считает.

— И она, как всегда, права.

— Вы давно виделись?

— Месяц назад, кажется, — Сен-Жермен прищурился, припоминая свою последнюю встречу с Викторией. — Честно говоря, я думал, что она живёт с тобой.

— Мама приедет через несколько дней, — мальчик осторожно орудовал ступкой, превращая зёрна в муку. — Обещала наладить отношения с Советом. Она сейчас в Швейцарии. Жаль, меня не взяла.

Что-то надорвалось в Сен-Жермене. Какая-то струна лопнула. Алхимик громко закашлял, чувствуя, как в горле немного сдавило, и уставился на Рейгу, который явно не замечал его состояния. Паренёк продолжал упрямо возиться с кофе.

— Наладить отношения? — переспросил он.

— Неизвестные нами недовольны, — тут же пояснил Рейга. — Ну, вы же в курсе, дядя.

— Недовольны? — алхимик подался вперёд. — Недовольны? Ты что, издеваешься?

— Я утрирую, — тот усмехнулся. — Конечно, простым недовольством это не назовёшь.

— Дьявол…

— Да не волнуйтесь.

— Они велели убить тебя.

Рука мальчика замерла.

— Вы поэтому приехали? Чтобы напомнить, почему я тут страдаю?

Сен-Жермен до отказа набрал в грудь воздух.

— Ты не понял, — выдохнул он. — Совет вынес приговор.

— Ну, бессмертные ведь не знают, что я здесь. Только вы, мама и мадам Фламель. Хотя насчёт Фламель не уверен. Если что, я уеду. Острова всё равно уже надоели.

В этот момент мужчина себя проклял. Проклял так, как не проклинал заклятых врагов. Сен-Жермен вперился в пустоту и, поднеся кулак ко рту, вонзился в него зубами. Он поверить не мог, что всё обернётся настолько плохо. Он заявился в дом не к сильному изобретательному сопернику, который таит угрозу в каждом слове и жесте, а к наивному ребёнку. Рейга ни на секунду не сомневался в дяде Анри. Дяде, помогавшем Виктории Морреаф в сокрытии его еврейского происхождения, обучавшем языкам и стрельбе, напевавшем весёлые песни в утомительных совместных поездках.

Сен-Жермену иногда приходилось убивать. Однажды он лишил жизни человека, который издевался над своей женой, жестоко её насилуя. Проблема мужчину не касалась, но он почему-то решил, что если оставит всё как есть, то никогда себя не простит. Он убивал нехотя, без малейшего намёка на удовольствие. Другие воспринимали убийство как нечто особенное, но для Сен-Жермена это было грязно, унизительно и тошнотворно. Хуже всего на свете. Возможно, по этой причине Неизвестные его и выбрали для расправы.

— Кофе скоро будет готов, — сообщил мальчик, доставая из шкафчика небольшую узорчатую чашку на блюдце. — Я в этих делах теперь ас. Когда добавлять специи, снимать с огня, сколько раз перемешивать… Тоже наука!

Спустя несколько минут он подал напиток, не позабыв про халву и лукум. Угощения оказались на столике перед задумчивым гостем, требуя внимания, но Сен-Жермен обратил на них взгляд, только когда Рейга сел рядом.

— У меня мало времени…

— Вы только пришли, дядя.

— Я о другом. Виктория предстанет перед Девятерыми завтра.

— Откуда вы знаете?

Сен-Жермен понял, что сил сказать правду ему не хватит. Этот ребёнок его любил. И если сияние в красивых карих глазах исчезнет, мир рухнет.

— Мама рискует всем ради тебя, — уклончиво ответил он, опасаясь смотреть Рейге в лицо. — Совет предрешил твою судьбу, но её… её жизнь пока под вопросом.

— Что это значит? Неизвестные приговорят маму к смерти?

— Нет. Нет, я не допущу, — алхимик, почти не глядя на мальчика, резко схватил его за шею и сжал пальцы. — К тому времени, когда она встретится с Неизвестными, ты уже будешь мёртв. Ей не придётся нарушать закон.

Рейга обмяк на диване. Он не понял, что произошло, просто отключился.

— Прости, — прошептал Сен-Жермен. — Я слишком сильно люблю твою маму, чтобы позволить ей отправиться в ад вслед за сыном.

Презирая себя, он аккуратно взял Рейгу на руки и прошествовал в ванную. Там уложил в купель, включил кран, нашёл бритву, извлёк лезвие и несколько раз полоснул по венам. По коже потекли красные ручейки. Сен-Жермен сделал всё это механически, будто под гипнозом. Он знал, что к Рейге уже не вернётся сознание. И боли мальчик не почувствует. Это была самая лёгкая и милосердная смерть.

— Ненавижу убивать.

Сен-Жермен вытащил нож из кровоточащей шеи Азраила. Тот ещё дёргался, так как рана пыталась регенерировать, но яд заметно тормозил процесс. Руки измазались в горячей жидкости, и мужчина с отвращением вытер их о костюм профессора.

— Думаю, пара минут у меня есть, — сказал он широко распахнутым глазам ученика.

* * *

Атмосфера средневековых построек навевала грусть. Ладонь скользила по грубым каменным стенам, таким холодным, что от соприкосновения горели пальцы. Здесь, в окружении высоких готических башен, Виктория ощущала себя частью старого мира, обветшалого под натиском времени, которое, как ураган, уносило всё прочь, настолько далеко, что людям оставалось лишь гадать, было ли правдой то, что происходило под сенью ватиканского креста, или же домыслами историков. Виктория пропускала события через свою память, наблюдая, как бродят по территории молчаливые монахини. Их тени пропадали в лучах вечернего солнца. Тела давно уже поглотили насыпи суровой земли. Вечность не была прямой и постоянной, она вспыхивала и мерцала, как звёзды. Вместе с усталостью Виктория переживала удовлетворение, словно преодолела долгий путь и пришла, наконец, к обретению смысла.

За покосившимися дверями находился Мелькарт. Она ощущала его присутствие так, как если бы он стоял рядом. Виктория знала о существовании между ними прочной духовной связи, которая возникла, когда парень вступил в магический круг и проткнул кинжалом ей плоть, или, возможно, раньше, в стремительном танце. Обоим в тот момент открылось, что отпустить друг друга они не смогут. Мелькарт наполнил сосуд тёплой живительной влагой, и Виктория испытывала за это глубокую благодарность. Женщине нужно было лишь подняться по ступеням и проникнуть во тьму пустынной обители, чтобы обнять любовника. Льды таяли в её глазах, сталь расплывалась в голубых водах, а между тем прямо за спиной наёмник резко вскинул оружие и щёлкнул затвором, давая понять, что пора остановиться.

И Виктории пришлось.

Ей не хотелось видеть этих людей. Тем более показывать своё лицо. Вальпургиевы адепты отличались одной особенностью, которую не каждый в этой жизни себе позволил бы. Их уничтожили. Бросили гнить в канаве после того, как использовали. У них не было иного выбора, кроме как присягнуть на верность единственному отозвавшемуся на крик человеку — Виктории Морреаф.

Знали ли агенты, чем расплатятся за предательство?

Безусловно.

Паззл складывался воедино. Худшие опасения подтверждались.

— Нам приказано не пускать вас внутрь, — раздался голос наёмника. — Фрау Морреаф, пожалуйста, отойдите в сторону.

Мужчины замерли, когда она обернулась. На её бледных щеках остывали слёзы. Это показалось настолько невероятным, что один из наёмников даже опустил автомат.

— Сен-Жермен, — прошептала она, поднимая глаза на своих бойцов, которые с почти трогательной неуверенностью держали работодателя на прицеле.

— Простите, фрау Морреаф, но мы вынуждены подчиняться приказу.

— И кто же его отдал?

— Господин Каро, конечно.

— Клод?

— Не знал, что бессмертные могут поступать самоотверженно, — произнёс Клод.

Сен-Жермен хотел было подойти ближе.

— Стойте на месте!

— Вы боитесь меня?

— Я всегда вижу, что из себя представляет человек. И ещё ни разу не ошибся. Вы слишком хороши, чтобы вызвать моё доверие. Чересчур хороши. Я не люблю безупречных.

— Думаете, я безупречен?

— Я думаю, вы не всё сказали Виктории.

— И что же я должен был сказать?

— Например, что вас не так интересует Бальзамо, как её ученик. Я не обратил бы на это внимания, не будь ваши расспросы столь частыми. Почему бессмертный волнуется о человеке, с которым даже не знаком? Только ли потому, что Мелькарта могут убить?

— Что-то мне подсказывает, вы тоже не безупречны.

— Вот как?

— В противном случае о своих подозрениях мигом бы доложили госпоже.

Сен-Жермен попал в цель.

— Чего вы хотите от Мелькарта? — спросил Клод.

— От наследника гигантской империи? Кажется, вы уже знаете ответ.

— Виктория не позволит причинить ему вред! Львица растерзает любого, кто встанет между ней и её детёнышем.

— Она достаточно доверяет членам своего прайда.

Клод поморщился.

— А вы предали её доверие, — мрачно добавил Сен-Жермен. — Фрау Морреаф такого не заслужила.

— Лишь я один знаю цену этого предательства! Если ради того, чтобы не вложить власть в руки Мелькарта, нужно заплатить жизнью, я готов. В противном случае жизнями заплатят многие, — Клод сжал кулаки, пытаясь не выдавать томившего его волнения. — Если Мелькарт спасётся, он задавит нас. Зажмёт в тиски. Сожжёт. Мы падём не перед человеком. Перед Драконом. Лучше я умру с клеймом Иуды, чем присягну на верность этому монстру!

— И никто не узнает о вашем самопожертвовании?

— Я никогда не искал славы.

Клод понимал, даже если пройдут годы, его не простят. Но не жалел о своём поступке. Разогнался и понёсся по серпантину, не оглядываясь назад и не загадывая на будущее. Он, наконец, сделал то, что вывело его из круга, вывело навсегда.

В памяти всплыл образ Виктории, запечатлевшийся в их первую встречу. Перестрелка с талибами, зажжённый в ночи костёр и женщина, прильнувшая к его сильному плечу. Тогда Клод не знал её имени. Просто держал за руку, видя, как отступает смерть. Если бы кто сказал, что однажды он разорвёт ей сердце, Клод бы не поверил, потому что уже тогда, в Малой Азии, готов был свернуть ради Виктории горы. Как резко всё изменилось…

Мальчишка должен был погибнуть. Своим предательством Клод подарил Сен-Жермену несколько драгоценных минут, в течение которых люди, лично подобранные им в подразделение «Walpurgis adherents», кровью заплатят за достижение его цели. Он не хотел думать, что потом сделает Виктория, он боялся даже на миг представить, какая последует реакция, когда Мелькарт обнаружится мёртвым. Клод мог надеяться только на судьбу.

— Идёмте, фрау Морреаф, — агент кивнул головой в сторону припаркованных внедорожников.

Слеза обморозилась и оставила на коже красный след. Виктория плавно приблизилась к вооружённым мужчинам. Чувства обострились, блестящие воды покрылись ледяной коркой, и там, где минуту назад пульсировала любовь, проснулся звериный голод. Из-под складок пальто выглянуло изогнутое лезвие восточного кинжала. Виктории потребовался всего один рывок, чтобы добраться до беззащитного горла своей первой жертвы, а затем, воспользовавшись широким телом бойца как щитом, она быстрыми движениями прикончила других. Лицо обрызгала кровь.

— Что ж, mon amie, — взгляд обратился к монастырю. — Вот вы и сняли маску.

Глава 28. Предел

«Смерть не воздаёт должное материальному миру, она не привязана к условностям, как все мы», — думал Сен-Жермен. — «Если Бог хотел создать силу, превосходящую всё на свете, Ему это удалось». Мужчина с совершенно чётким осознанием своей беспомощности оглядывал нижние залы. Внизу стояла сырость, прелый воздух был наполнен запахами земли вперемешку с гнилым деревом. Вдоль стен располагались плоские саркофаги. Пусть всюду и висели кресты — в холодном подземелье они ничего не значили, ведь место это не принадлежало католикам. Люди собственными руками построили здесь святилище Смерти, уродливый безликий храм во славу Мрачного Жнеца, а мертвецам уготовили эти каменные алтари — могилы, как сакральным жертвам. Сен-Жермен и сам чувствовал себя жертвой, словно по чьей-то незримой воле попавшей под нож. Разлагающиеся останки человеческих тел послужили хорошим, ярким напоминанием того, чем дерзко он решил пренебречь, но от чего убежать не сумеет — оно будет сопутствовать, жалить, бить, отнимать силы по капле, пока, не насладившись в достаточной мере его унижением, не положит конец.

Чем дальше Сен-Жермен спускался по извилистой узкой лестнице, тем тревожнее становились картины его жизни. Мужчина знал обо всём, что с ним когда-либо происходило, и в то же время терял связь с событиями: они как будто ускользали, проносились мимо, издевались и играли. Смрадное болото — этот склеп — опустошал память, не оставляя ничего, кроме горечи.

Мог ли выдающийся учёный своего времени, загадочный, изысканный в манерах и речах Сен-Жермен участвовать в спорах с философами, рассуждая о значении судеб, о том, как тесно они меж собой переплетаются, как образуют систему, похожую на паутину или древо, и как становятся одним мощным течением, способным вовлечь другие? Аристократы жадно просили погадать им на Таро и звёздах, дамы увлеклись эзотерикой, а наука, ещё не сбросившая магический флёр, готовилась идти на широкую ногу — в мире назревали перемены. Нет, триста лет назад Сен-Жермен не поднимал философские умозаключения на уровень математических формул и химических реактивов, просто потому что взгляды на жизнь отдельных людей заслуживали таких же отдельных разговоров, но не возводились в абсолютную истину. Судьба виделась туманной дымкой, абстрактной проекцией разума, и всё, что её касалось, ни в коей мере наукой не являлось. Одни считали, что Бог каждому прописал судьбу, другие верили в человеческую волю и выбор. О реинкарнации узнали много позже, когда Индия стала европейской колонией и восточная культура вторглась на территорию так называемой «цивилизации». Сен-Жермен не любил говорить о том, что не поддавалось объяснению, он любил слушать своих собеседников, черпать из их историй важное и основное, но опровергать — никогда. Языческие таинства, обряды и традиции, культ всемогущего Бога, величие души и ничтожность телесной оболочки — всё это странным образом умещалось в сознании общества, противоречия сливались в единый неразрывный клубок, размотать который было не под силу. Больше трёхсот лет понадобилось Сен-Жермену, чтобы найти в теме Судьбы определённый научный след. Триста лет — и он стоял посреди склепа. Джузеппе Бальзамо, Лоренца Феличиане, он сам, Виктория Морреаф и мальчишка… А может, был кто-то ещё. Сен-Жермен не удивился бы, увидев в потоке их судеб нить Александра Кроули. В один момент все они стали зависеть друг от друга, а принятые ранее решения, свершившиеся встречи и поступки вели как будто именно к этому дню.

Сен-Жермен знал лишь нескольких человек, которые обладали талантом составлять планы на многие годы вперёд. Одним из таких стратегов была Виктория. Пожертвовать важным, чтобы обрести более значимое — вот чем руководствовалась эта женщина. Её старались не обсуждать на публике, игнорировали, когда следовало задать вопросы, в крайних случаях просто упоминали имя — и то очень осторожно. Часто люди не вдавались в причины некоторых запретов. А всё неизученное и непонятное Сен-Жермена страстно влекло. Виктория Морреаф стала новым нежданным приключением, ворвавшимся в череду его дней, точно в спицы колеса, и открывшим второе дыхание. Он ни на секунду не предполагал, что его личный интерес может привести к проигрышу, ведь это значило усомниться в собственном уме, а алхимик слишком хорошо знал себе цену, чтобы подобного опасаться. Поэтому рискнул ответить на вызов. Мужчина отправился в Персию, воспользовавшись официальным приглашением: восточные земли наводили ужас на холёных аристократов, которые с давних времён взяли в моду считать дикарями всех, кто противостоял Европе, оттого пытались отговорить Сен-Жермена от такой бессмысленной, по их мнению, авантюры. Путешествие и правда требовало смелости. В отличие от многонациональной Османской империи, Персия была страной закрытой. О ней ходило больше догадок, чем реальных историй. Сен-Жермена подкупила не только привлекательность terra incognita, но также и то, что его ждали там как учёного, как человека в высшей степени привязанного к науке. Ни о каких увеселениях со знатью речи не шло. Устав от жеманностей, седых париков и скрипящих корсетов, Сен-Жермен жаждал иной реальности, какой бы она ни была.

«Восток состоит из контрастов», — первое, что он подметил, пока добирался до Исфахана. Кишащие жизнью города вырастали прямо посреди пустыни, где, казалось, властвовала лишь смерть. Безобразная бедность колола глаза своей яркостью, с нею соперничала уникальная, чрезмерная роскошь. Подчёркнутое превосходство одних возвышалось над вопиющей слабостью других, богобоязненность уживалась с примитивными обычаями, жестокость противостояла страху. Силу персы понимали лучше любых слов; за сильными шли, сильных слушали и сильных же постоянно проверяли на прочность, будто боясь обмануться. Сен-Жермену подготовили место при дворе Надир-шаха — человека, получившего трон благодаря своим славным победам в войнах и громкому поражению предыдущего правителя. Монархия, определяющая права наследования по крови, осталась пустой формальностью на бумаге, стоило пустить в ход мощную армию. Отыскались и все законные основания для того, чтобы признать лидером государства выскочку из малоизвестного рода, в то время как был ещё жив последний представитель царствующей династии. Надир-шах взошёл на престол как завоеватель, как патриот страны, ради которой сражался. Под его крепкой рукой Персия вспомнила о своей значимости на мировой арене. И, будучи развивающейся державой, нуждалась в научных достижениях. Сен-Жермен ощутил, что его жаждут оставить при себе, когда переступил порог дома в столице: обширное пространство здания заключалось меж красивых арок и расписных стен, сад освежали фонтаны, у входа его встретили евнухи, а внутри располагалась обустроенная лаборатория. Персы предоставили учёному все удобства и готовы были хорошо платить, лишь бы работал в их интересах. Но не прошло и недели, как он понял, что стал обыкновенным заложником. Слуги пристально следили за каждым его шагом и старались запомнить брошенные по вольнодумию слова, будто бы их можно было отнести к доказательствам какого-то преступления. Сен-Жермену приходилось себя одёргивать, и, если раньше на светских раутах он стремился привлечь внимание, заведомо провоцируя на скандал, теперь же казался тихим и незаметным. Исследования делали жизнь более-менее стабильной, к тому же от их успеха зависело его положение. Большую часть дня граф проводил в лаборатории, выполняя правительственные заказы, а по вечерам выбирался в Исфахан, который после захода солнца превращался в колоритный огненный налив. Однажды он столкнулся с удивительной картиной: улицу надвое разделила конная процессия, и в центре на молодом арабском скакуне ехала женщина, с ног до головы укрытая чадрой. Её сопроводители, весьма грозного вида и вооружённые до зубов, дерзко расчищали дорогу от посторонних, заставляя людей уворачиваться от копыт. Женщина держалась в седле уверенно и невозмутимо. Сен-Жермена посетила только одна мысль: «красивая ли?» Персиянок он практически не видел — те старательно прятали лица, повинуясь закону — а владеть гаремом неверному не дозволялось. «Скорее всего, кто-то из знатных особ», — подумал он, не решившись расспросить евнухов. — «Дочь бея, наверное». То, что женщина ехала верхом, а не в повозке, указывало на высокий статус. Хотя и это понятие на Востоке имело двойственную подоплёку.

Очень скоро любопытство переросло в странную патологическую одержимость, и на последующие три года Сен-Жермен всецело отдал себя ей — обладательнице серо-голубых глаз, смотрящих из проёма тёмной уродливой чадры. Глупые евнухи представили эту женщину как Интисар-хатун, впрочем, сама она ни разу не назвалась по имени. Высокая решётчатая перегородка мешала коснуться её; граф довольствовался одним голосом, который раздавался в полумраке маленького павильона. Туда его привели слуги, объяснив по пути, чего не следует делать. Сен-Жермен честно поклялся им и себе, что не нарушит правил, заодно напомнил о цели своего визита в Персию.

— Вы хорошо устроились, граф? — прозвучавший из-за перегородки чистый французский застал врасплох. — Как вам на новом месте?

— Благодарю за заботу, госпожа. Меня всё устраивает, — ответил он, стараясь слишком уж часто не бросать взгляды на пустые ячейки решётки, сквозь которые просачивался силуэт. — Я могу говорить на фарси, если вам удобнее…

— Меня предупреждали, что вы человек образованный. Вас ещё не приглашали во дворец нашего повелителя?

— Пока я не удостаивался такой чести.

— Пока? Значит, всё-таки рассчитываете на аудиенцию?

— Простите, — Сен-Жермен почтительно склонил голову, надеясь избежать других подобных вопросов.

— Говорят, вы ладите с французским королём.

— Я был принят при дворе.

— Расскажите об этом.

— Госпожа?

— О Версале. О Париже. Какой вы находите Францию?

В течение нескольких минут он рассказывал о вещах, с которыми простился: о великолепии старинной европейской архитектуры, блеске аристократии и модных новинках, о размахе и пышности приёмов.

— А этот варварский обычай ещё соблюдается? Вроде того, что пока не поест король, к трапезе никого не допускают.

— Вам известно о нём?

— Я интересуюсь многими вещами.

Сен-Жермен услышал улыбку, почувствовал её так же отчётливо, как тепло солнечного света, коснувшегося обнажённой кожи.

— В частности меня волнуют драгоценные камни, — продолжила Интисар-хатун. — Француженки демонстрируют их на открытой шее. Чем дороже у женщины ожерелье, тем выгоднее её положение в обществе.

— Это условность, госпожа.

— Вся жизнь строится на условностях, — она показала евнуху какой-то знак, и тот послушно принёс Сен-Жермену шкатулку, в которой лежало украшение. — Что скажете, граф?

— Это горный хрусталь, — он осторожно взял ожерелье в руки.

— Его привезли из Закавказья. На самом деле мне следовало бы обратить внимание на изумруды и рубины, но почему-то именно эти камни запали в душу. Не правда ли, похожи на снежные звёзды? С бриллиантами не сравнить, однако что-то в них привлекает…

— Возможно, работа ювелира? Сделано мастерски. Всё соразмерно и аккуратно. В это украшение вкладывали любовь, — ловкие мужские пальцы порхали по бесцветным кристаллам. — Порой простота имеет большую ценность. Бриллианты требуют от владельца дорогого платья, эти же подойдут к обыкновенной сорочке. Наденьте их на рабыню, и она станет принцессой.

— Мне нравится ход ваших мыслей. Но знаете, впечатление может испортить любая мелочь. Этому ожерелью сильно досталось, на камнях есть трещины. Сразу их не разглядеть.

— Я заметил, госпожа.

— Прекрасно. Ходят слухи, что вы корректируете разные минералы, увеличиваете их стоимость. Я хочу дать вам задание.

— Исправить ожерелье?

— Да.

С лёгким сердцем Сен-Жермен согласился. Он-то думал, что его втянут во внутренние интриги страны, начнут использовать, как раньше бывало.

Интисар-хатун не беспокоила графа в течение месяца. Времени оказалось более чем достаточно, чтобы выполнить заказ. Сен-Жермен не только залатал трещины, но и увеличил центральный камень, решив удивить женщину. Он понимал, что его странное желание возникло из порочного тщеславия, но справиться с собой не смог. Самые могущественные лица Европы — короли, придворные, представители Церкви — восхищались его умением создавать шедевры. Так почему бы не украсть поражённый взгляд у Интисар-хатун? Одно это разрушило бы чёртову перегородку.

— Вам известно, из чего образуется горный хрусталь?

Первый же её вопрос нанёс удар ниже пояса.

— Как и любая разновидность кварца, госпожа, он выходит из земной коры, обычно на поверхностях вершин.

Сен-Жермен беспомощно наблюдал за тем, как Интисар-хатун исследует своё изменившееся украшение.

— Я спрашиваю не о том, где его добывают. Я хочу взглянуть на ваши записи о составе и структуре. Это возможно?

— Госпожа, вам не понравилась моя работа?

Он попробовал увильнуть от ответа и сразу же понял, что Интисар-хатун это заметила, потому что уже в следующее мгновение увидел её глаза. «Вы не персиянка!» — чуть было не сорвалось с языка. Сурьма, которой женщины красили веки и смело выводили линии на своих лицах, предательски подчеркнула особенность иноземки — цвет северного моря. Холодный, резкий на фоне чёрной чадры.

— Ваша работа, граф, недостойна клетки, куда вы упрятали свой талант.

— Тем, что моё, позвольте мне распоряжаться, — Сен-Жермен склонил голову, выражая глубочайшее уважение человеку, с которым вынужден был заговорить на равных. — Госпожа.

— Выставляя на обозрение сокровище, не стоит удивляться, что другие его возжелали, — Интисар-хатун приподняла ожерелье, позволяя солнцу заиграть на прозрачных кристаллах. — Вы занимаетесь исследованиями химического состава минералов. Не отрицайте.

— Не буду. Честно говоря, я удивлён.

— Вижу, вы человек не глупый. Должны понимать, почему вам оказали честь, позволив жить в столице, в условиях, о которых другие только мечтают. Мы изучали вашу историю. Присматривались, следили за тем, что вы делали. Это мы удивлены, граф. О вас говорят во Франции, Италии, Австрии, но ничего конкретного не знают. Вы словно ускользаете, хотя всё время на виду. Некоторые знакомы с вами не один год и при этом не могут дать даже приблизительного описания.

Сен-Жермен вновь почувствовал её улыбку.

— Конечно, главным образом нас интересуют технологии, — продолжила она. — Я не знаю ювелира, который увеличил бы драгоценный камень, не повредив структуру. Будем откровенны, химический состав минералов — чистый лист в современной науке. Похоже, вы единственный, кто может его заполнить.

— Благодарю за честность, госпожа. Смею ли я думать, что вы изъявляете волю повелителя? — мужчина улыбнулся в ответ на её быстрый возмущённый взгляд.

— Осторожнее со словами, граф. Особенно при упоминании великого шаха.

— Я здесь, чтобы служить ему.

— Разумеется, — Интисар-хатун выдержала паузу, рассматривая мысль, которая внезапно пришла в голову. — Скажите, вы христианин?

— Полагаю, общество относит меня к этой категории.

— Категория, — её губы шевельнулись под чёрной тканью. — Некоторые учёные этой страны заявляют, что наука привела их к Аллаху. Вам наука не помогла познать Бога?

Сен-Жермен отчётливо понимал, что это не обычные вопросы. И не имел ни малейшего шанса на ошибку.

— Мы находимся на территории древней цивилизации, колыбели восточной культуры. Жители Месопотамии изучали математику, медицину, архитектуру задолго до прихода на эти земли ислама. В алхимию огромный вклад внесли женщины, и они не были мусульманками. Есть вещи, госпожа, которые существуют независимо от представлений людей. Они просто существуют.

Уже спустя пару дней после этого памятного разговора Сен-Жермена пригласили в главный дворец Исфахана. Персию обуяла эйфория: Надир-шах отвоевал у афганцев значительную часть Закавказья. О малолетнем Сефевиде, номинально занимавшем трон, никто не вспоминал; этого человека будто и вовсе не существовало. Сен-Жермен подозревал, что при таком раскладе долго мальчику жить не позволят. Власть была сосредоточена в руках полководца, приносящего одну победу за другой, а вместе с ними и фантастические богатства.

Встречу с Надир-шахом граф ожидал давно. К амбициозным выдающимся личностям он питал определённую слабость и упустить из виду того, кто войдёт в вехи истории, позволить себе не мог. К его сожалению, аудиенция закончилась быстро. Но не потому, что государь решил в очередной раз проявить гордыню, заставив неверного молча смотреть в пол. Надир-шаха занимали другие мысли. Это понял даже визирь, ответственный за состояние дел гостя. В пространные разговоры никто не пускался — как Сен-Жермен позже выяснил, придворные готовились к чему-то неожиданному и страшному. Они уже усвоили нрав нового хозяина. Очень часто некоторые его поступки сбивали с толку — казалось, не было ни единой предпосылки, обозначившей бы возможность того или иного события; предугадать действия шаха не могли и самые близкие. Совершенно безумной выглядела идея созвать на праздник, организованный в честь его личной победы в войне с народом Кавказа, врагов, которые давно мечтали наложить лапу на наследие Сефевидов. Надир-шаха признавали отнюдь не все. Выходцы из уважаемых родов всерьёз полагали, что заслуживали власти куда в большей степени, чем какой-то бывший наёмник, сумевший сколотить себе армию. Кроме политических оппонентов на празднования пригласили и европейских послов. Для представителей других стран, судя по всему, подготовили целый спектакль, дабы потом они могли рассказать о славе и величии персов.

Сен-Жермен, успевший к началу торжественного вечера перезнакомиться со многими, кто влиял на общественную жизнь, занял отведённое ему место — в отдалении от шаха, который, конечно же, свой стол ни с кем не делил. Огромный живописный зал озарялся пламенем сотен свечей. Изыски кухни, сладости и напитки, подаваемые на блюдах из серебра, ласкающая слух музыка, сотворяемая группой примостившихся в углу евнухов — всё это быстро и незаметно расслабляло. Надир-шах любил патриотическую поэзию. Сен-Жермен выслушал долгие хвалебные излияния к родине: Персия слишком долго пребывала в упадке и терпела плевки, но пришло время возрождения — и земли, отнятые у неё врагами, вернулись к своим господам. делалось это с одной целью — продемонстрировать силу и намерения нового предводителя. В особенности посыл должен был закрепиться в сознании могущественных ханов. В выражениях их лиц Сен-Жермен читал только одно — абсолютное непримирение. В какой-то степени он начал беспокоиться за судьбу Надир-шаха: противников у него было не меньше, чем союзников, а зная жестокость дворцовых интриг, всегда следовало ожидать худшего. Однако, как вскоре выяснилось, Надир-шах не готовился к ударам исподтишка — он бил первым. И апофеозом праздника стало мёртвое тело предателя.

Обещанный сюрприз обрушился на гостей ближе к ночи. Поймав немое приказание, слуги распахнули двери и впустили летящих дев, которые пронеслись по залу, словно гигантские бабочки. Под аккомпанемент струнных и духовых инструментов они пали к ногам Надир-шаха, благодаря за милость, а затем начали двигаться. Их танец не был похож ни на один из тех, что Сен-Жермену доводилось видеть в европейских салонах — там подобное сочли бы развратом. Руки персиянок извивались в такт музыке; живот, бёдра, даже грудь покачивались под нежной шёлковой тканью. Мужчины молча хлебали шербет — интересы страны вдруг перестали иметь значение, из-под кафтана безупречности вылезал подлый шайтан. Чего добивался шах, разрешив чужим глазам наслаждаться его гаремом, никто не понимал, а на обратном, впрочем, и не настаивали. Это с утра ханы и беи заговорят о грубом нарушении этикета, о неуважении к мусульманским традициям — тогда же они сидели вместе с остальными, скованные мистической первобытной красотой, и взирали на танцующих девушек так, будто никогда раньше с ними не сталкивались.

Всё прекратилось мгновенно. Раздался мощный хлопок, и в центре зала возникла другая фигура. Евнухи внесли кувшины, как всегда, ничего не объясняя, и расположили на полу, образовав круг. Сен-Жермен заинтересованно подался вперёд — женщина, представшая перед шахом, отличалась от предыдущих. Прямая осанка и широко расправленные плечи явили гордый несгибаемый дух; всё, что она сделала — поднесла ладонь к сердцу и чуть наклонила голову, выражая тем самым искреннее уважение, и этого оказалось достаточно, чтобы получить согласие. Надир-шах откинулся на узорчатый резной трон, выдвинув вперёд ноги, как человек, подготовившийся утонуть в удовольствии. Мелькнувшая было лукавая злая улыбка исчезла в бороде. На смуглом лице полыхал мальчишеский задор. Сен-Жермен переводил взгляд с повелителя на женскую фигуру и обратно, пытаясь разгадать то, что между ними происходило. И не мог.

Музыка с первых же аккордов зазвучала резко и сильно, подобно порывистым толчкам в процессе соития, и тело обрело жизнь. Именно так зачарованно наблюдавший картину граф обозначил бы танец — «обретение жизни». Другие девушки облачились в короткие рубахи, едва прикрывшие грудь, и свободные штаны под юбкой, оставив животы, руки, шеи практически без защиты. Эта же преподнесла себя иначе — в длинном, наглухо закрытом платье, облегающем талию и расклешённом ниже бёдер. Глаза оскорблял его чёрный цвет, хотя россыпь изящных золотых линий на ткани смягчала агрессию. Ко всему прочему, на лицо была наброшена вуаль. Никто не знал, красива ли женщина, на которую они смотрели, но с музыкой, с движениями её тела почему-то забыли об этом думать.

Тьма ожила. Воскресла. Расправила крылья. А затем откупорила каждый кувшин, словно бы намеревалась вызвать джиннов. Если бы они вдруг появились посреди зала, Сен-Жермен нисколько бы не удивился. Но случилось другое — из сосудов выползли змеи. Увидев на своём пути человека, они вытянулись в стебель и распустили капюшоны, предупреждая, что пойдут в атаку, если враг не уберётся.

Вот это уже смахивало на поединок. «Танцевальный поединок», — поправил себя граф, напряжённо взирая на то, как фигура в платье приглашает кобр присоединиться к игре. Сначала они покачивались в такт извивающимся рукам, после чего набросились. Люди охнули, но страх мигом сменился восхищением, когда предполагаемая жертва стала факиром — чётко следуя ритмам музыки, она умудрялась избежать каждого последующего удара.

И вот тогда Сен-Жермен всё понял.

Может, эта женщина была первой среди красавиц, а может и нет. Может, её губы были пухлыми и сочными, кожа персиковой, а может, лицо уродовали шрамы — человеческая красота обладала иными особенностями. Силой, прежде всего. Силой, которой часто пренебрегали. Опасные ядовитые твари становились игрушками, причудливыми украшениями для тела, превосходство которого заключалось в мастерстве и знании себя, в умении собой пользоваться. Вот почему она оделась как истинная мусульманка, вот почему решила спастись от грубого мужского суда, закрывшись вуалью. Они хотели танец — они его получили. В этом, безусловно, содержалась насмешка, вызов, как некий подтекст, прочесть который могли лишь зрячие.

Когда появились кинжалы, всем стало ясно, что представление близится к концу. Женщина орудовала ими эффектно и ловко, отрезая головы одну за другой и бросая к ногам изумлённой публики. Последняя же кобра метнулась в бой, однако не распорола брюхо о лезвие, а проскользнула по нему. Сен-Жермен вздрогнул, когда острые клыки твари вцепились в шею какого-то гостя, сидевшего невдалеке — тот дёрнулся, завопил, пытаясь отдёрнуть от себя змею. Помочь ему не спешили. Мужчины шарахнулись в разные стороны, повскакивали с мест, кто-то спрятался за чужими спинами. Сен-Жермен бросил вопросительный взгляд на фигуру в чёрном и замер.

На него были обращены знакомые серо-голубые глаза. Только на него, как на будущий объект желания хладнокровного убийцы. «Интисар», — прошептал он, давая понять, что раскрыл тайну. Конечно же, она хотела быть узнанной. Любой тщеславный преступник нуждался во внимании и овациях, и по стечению обстоятельств или же расчёту Сен-Жермен оказался единственным, кто способен был подарить их.

Правда открылась позже. Убитый работал на афганские кланы и планировал ряд покушений на полководца и его союзников. Прямых доказательств его вины не было, но и Надир-шаху они не требовались, чтобы разрешить проблему. «Змея змею нашла» — вот и всё, что он сказал, глядя на остывающий труп. Скандала не поднимали из-за постыдного ужаса перед последствиями. Аристократия осознавала всю степень коварства своего лидера, но вынуждена была смириться с его бесчестным поступком, проглотить пережитое и даже играть в подельников. Сен-Жермена же политическая резня не тревожила. Он думал только о женщине. О том, как она танцевала, боролась с огромными кобрами, вступала в мистическую схватку с самой Смертью и как удовлетворила животное желание мужчины устранить соперника. Зачем? Где пролегала грань между возвышенным и ничтожным?

— Сообщите мне о ней, если найдёте, — со смехом ответила Интисар-хатун.

— Но должен же быть предел…

— О, да. По логике вещей, должен.

В тот момент Сен-Жермен решил, что над ним просто издевались. Как же он ошибался! Интисар-хатун испытывала учёного точно так же, как он её. Первое время графа преследовала наивная идея, будто от него хотят только технологию — перспективы обработки минералов предполагались далеко идущими. На протяжении нескольких месяцев Интисар-хатун посещала дом Сен-Жермена, смотрела из-за решётчатого окна, как он возится в лаборатории, ставит опыты, экспериментирует и записывает, а он позволял ей, словно бы желая воскликнуть: «Вот, пожалуйста, госпожа. Всё равно ничего не поймёте». В своих возможностях он находил превосходство, которое странным образом их силы уравнивало — её загадка и его достижение. Однажды он попросил снять вуаль. С тех пор пор, как Надир-шах отпраздновал победу, прошло полгода, а эта женщина так и не обнажила лицо. В ответ она прислала Сен-Жермену рабыню.

Алхимик, сидя в длинном халате на подушках, с совершенно нечитаемым выражением рассматривал «подарок», который с трепетом ожидал приговора. Девушка обладала нежной, как у ангела, внешностью и вьющимися волосами — такая понравилась бы любому.

— Что с ней будет, если я отошлю её обратно? — обратился он к стоявшему рядом евнуху.

— Скорее всего, накажут.

Вывод был очевиден. Сен-Жермен велел передать свою крайнюю признательность — в официальном тоне, к которому прибегал, когда желал оскорбить. Его задевала мысль, что за просьбой из невинного любопытства Интисар-хатун углядела обыкновенную похоть, вызванной долгим отсутствием любовницы. Вероятно, она полагала, что юная девственница избавит от желания сорвать вуаль, даже постаралась выбрать наиболее подходящую претендентку. А может, просто устроила проверку, чтобы узнать, достоин ли граф доверия. И оправдывает ли свою репутацию. Как бы там ни было, подвергать человека опасности Сен-Жермен не собирался, поэтому рабыню оставил у себя. Хотя ни разу к ней не притронулся. Иногда по вечерам он просил девушку станцевать, и та безропотно соглашалась, при этом полагая, что новый хозяин настоит на продолжении. Но Сен-Жермен неумолимо всё прекращал, когда в тишине дома увязали последние аккорды. Прямо на его глазах расцветала самая привлекательная роза — и он равнодушно отворачивался.

Вскоре пересуды мужского целомудрия всё-таки дошли до ушей Интисар-хатун, и на одной из встреч она прямо спросила, почему для подарка не нашлось применения. Это было грубо и цинично. Вопрос касался не только тривиальной темы ценности человеческой жизни, стоящей на Востоке ровно столько же, сколько ковёр или верблюд, по большей части речь шла о личных предпочтениях. А Сен-Жермен безумно не любил говорить о том, что могло бы хоть как-то раскрыть тайну… тайну бессмертия — его главного отличия от людей. Он тоскливо думал о перегородке, из-за которой эта женщина беспрепятственно следила за жертвой, о непроницаемой, будто тьма, чадре, о невозможности узнать охотящегося на него зверя и вдруг понял, как на самом деле они оба одиноки, раз пытаются найти отраду в противостоянии. Сен-Жермен поднял взгляд на разделяющую их решётку — очередную условность — и коротко произнёс:

— Я влюблён в вас.

Должно быть, что-то такое она ожидала услышать меньше всего. Интисар-хатун молчала. И молчала долго. Время текло мимо них; где-то булькал раствор, из аппарата валил пар, по стеклянным колбам бегало солнце.

— Даю вам неделю, чтобы отсюда уехать.

Всё изменилось в один момент.

— У меня не было намерения вас оскорбить, госпожа, — терпеливо пояснил Сен-Жермен. — Однако вы пожелали узнать, почему я не принимаю ту девушку. Это и есть мой ответ. Я влюблён в вас.

— Неделя, граф, — вторил прохладный голос. — Убирайтесь из моей страны.

Алхимику ничего не оставалось, кроме как безучастно наблюдать за отъездом Интисар-хатун из распахнутых дверей своего дома. Она не обернулась, хотя могла это сделать. Неужели ей было всё равно? Она не испытала польщения, удовольствия? Признание мужчины не разогрело, а остудило интерес? Или же она решила сбежать, прежде чем её жизнь обратится в руины?

Сен-Жермен не был уверен, что поступил правильно, назвав свои чувства словом, которое обладало куда большим значением. Они происходили из сильного, почти маниакального притяжения, душевного вожделения, имевших оттенок азартной остроты. Разумеется, граф не уехал. Он хотел посмотреть, что Интисар-хатун предпримет, а во-вторых, ещё зрела надежда, что ему всё-таки уступят. Несколько недель протекли в томительном ожидании ответных действий.

Последствий это не вызвало. Сен-Жермен был в какой-то степени разочарован. Поэтому пошёл на крайность. Вопрос, по его мнению, требовал быстрых и решительных мер, пусть даже сопряжённых с риском. Вначале мужчина выяснил местонахождение Интисар-хатун, после чего, сразу же после заката тайком проник в её дом. Это оказалось нетрудно. Никто из слуг не рассчитывал столкнуться с вором, подобные преступления карались особенно жестоко. Граф переносился из тени в тень, выискивая и изучая, стремясь понять… Сравнительно небольшое здание на одной из главных улиц Исфахана не хвасталось богатством обстановки, но всё же чувствовался вкус, соразмерность всего, что Сен-Жермена окружило — от количества вещей в комнатах до их материала и облика. Мебель делали мастера, не ремесленники; руками мастеров были созданы ковры с тончайшим, чётко проработанным орнаментом. Человек, считавший, что ему принадлежит страна, выбирал лучшее из вещей — шедевры; блеск, размах и помпезность оставил тем, кому они помогали. Сен-Жермен бесшумно передвигался по коридорам, соблюдая осторожность. Шелестя длинными тканями одежд, мимо проходили евнухи, у некоторых в руках были подносы с фруктами и напитками — предназначенные, скорее всего, хозяйке, желавшей перед сном полакомиться. Сен-Жермен улыбнулся: он бы не отказался разделить с Интисар-хатун трапезу.

Слуги направлялись в сторону хамама. Там, возле высоких дверей он остановился, спросил себя в последний раз, стоит ли игра свеч, а затем, дождавшись, когда все выйдут, незаметно проскользнул внутрь.

Восточная баня встречала добротным жаром и испарениями, поднимающимися от раскалённых камней. На скамье в дымчатом пару сидела она — оголённая, беззащитная, невежественная. Противник находился прямо у неё за спиной, но Интисар-хатун думала только о своём теле, не переставая натирать плечи, руки и грудь эфирными маслами, словно не было ничего важнее, чем сохранить красоту. Взгляд Сен-Жермена блуждал по влажной коже, кажущейся почти белой на фоне волос — угольно-чёрных, густых, плавно спускающихся к пояснице.

— Я мог бы прямо сейчас перерезать вам горло. Тогда, надеюсь, вы заметили бы меня.

Интисар-хатун замерла. Набранная в ладонь ароматная смесь потекла по пальцам и закапала на пол.

Спустя мгновение женщина обернулась.

Если бы Сен-Жермена спросили, остался ли он доволен тем, что увидел, ответ вряд ли бы получили. Разочарование? Оно промелькнуло так быстро, что не успело запечатлеться. Изумление? Пожалуй. Однако и это чувство почти сразу сменилось другим — осознанием естественности. Чётко очерченные скулы, изогнутая линия носа, упрямо поджатые губы и глаза, излучающие смертельную опасность. Хищная птица, не иначе. Гордая и свободолюбивая. Идеальная внешность для той, что убивает без всяких сожалений.

— Вы не принесли оружия, — Интисар-хатун сперва разглядывала графа напряжённо, как будто ждала от него удара, затем, решив, что он не представляет угрозы, усмехнулась.

— Действительно. С моей стороны явное упущение.

— Разве?

Она вдруг поднялась, нисколько не стесняясь наготы, взяла с подноса обычный деревянный нож, которым только что резали фрукты, и протянула его Сен-Жермену.

— Теперь это упущение исправлено.

— Если бы у меня были намерения, я бы воспользовался ситуацией.

— Верно. Вы способны на многое. Раз проникли к женщине, которая совершает омовение… Это всё равно что изнасиловать её. Кто бы мог подумать, что вы, достопочтенный граф, зайдёте так далеко. И ради чего?

— А что является камнем преткновения всех мужчин?

— Нет. Нет, не наводите скуку. Сегодня особенная ночь. Мы оба, наконец, освободились: вы перестали изображать джентльмена, а я — мусульманку. Мне достаточно закричать, и вас выволокут на площадь, отрубят руки, а может быть даже… — взгляд скользнул ниже. — Но вы и так знали, чем рискуете. Однако я не вижу и толики страха. И не только страха, сомнения тоже нет. Почему?

— Вы не закричите.

Сен-Жермен обошёл Интисар-хатун и украдкой стянул со стола дольку апельсина.

— Всё затевалось ради технологии, не так ли? — произнёс он. — Вы узнали, что некий аристократ забавы ради увеличивает драгоценности. Короли в восторге, дамы трепещут, Церковь в ярости. Действительно, и почему служители Бога вне себя от этой задаваки? Который решил, будто имеет право воплощать богатство из воздуха? Вам оставалось только уговорить его приехать. А на что может клюнуть учёный? На деньги? Сомнительно. На лабораторию, оснащение — уже близко. Остаётся добавить, что в его трудах нуждается вся страна — и вот он попадает в капкан своего же тщеславия.

— Вы забыли последний вопрос. За сколько учёный продаёт технологию?

— Она не продаётся.

— Ошибаетесь, граф. В этом мире у всего есть цена.

— Не наводите скуку, госпожа.

Интисар-хатун широко улыбнулась.

— Мм… и почему Церковь раздражена? Может, потому что некто вращающийся в высших кругах готовит научный переворот? Священники, в отличие от королей, изучают химию — а иначе как бы они давали отпор лжепророкам? Этот некто меняет структуру и состав минералов, меньшее делает большим, но остановится ли он на играх с размерами? Или пойдёт дальше? Скажем, наводнит рынок фальшивыми бриллиантами. О, нет! — женщина покачала головой. — Бриллианты не будут фальшивыми! В этом весь фокус. По физическим параметрам камни будут точно такими же, но с одним исключением: они выращены в лаборатории.

— Вы хотите синтезировать минералы? — вскричал Сен-Жермен.

— А вы думали, мне нужны мои же побрякушки? Я и так могу заполучить ожерелье получше, для этого необязательно просить какого-то алхимика колдовать.

— Зачем? Вы понимаете, что произойдёт, если…

— Цена истинных бриллиантов подскочит в сто раз. Иначе говоря, моё состояние заметно вырастет. Я стану богаче.

Сен-Жермен испустил медленный тяжёлый выдох.

— Да и вы, полагаю, тоже, — добавила Интисар-хатун.

— Это сложно. Уйдут десятилетия, прежде чем…

— У меня есть время.

Женщина отложила нож и вернулась на скамью, лениво вытянув ноги навстречу гостю, так, чтобы он видел все интимные уголки её тела. Она нисколько не стеснялась чужого взгляда, напротив, будто бы сама пыталась смутить графа. Тот, однако, не поддавался на провокацию. Главное он узнал, остальное значения не имело.

«Какой же я лжец!» — Сен-Жермен стиснул челюсти, наблюдая за тем, как Интисар-хатун берёт со столика кубок с шербетом, явно намереваясь продлить удовольствие.

— Кто вы? — выдохнул он прежде, чем обдумать назревший вопрос.

— Это цена технологии?

— Да.

«Всё-таки получила своё», — мелькнула горькая мысль. Сен-Жермен послушно скинул сюртук, обнажился до пояса и занял скамью напротив. Это было его первое серьёзное поражение. Первое в той новой жизни, которую начал.

— А как вы сами думаете? — с предвкушающей улыбкой спросила Интисар-хатун. — Кто я?

— Я бы ответил, авантюристка. Хитроумная мошенница, но…

— Но?

— Я знавал мошенниц. Знавал авантюристок. Кое-кто выбивался из грязи во влиятельные особы, становился идолом. Жажда наживы, месть, неразделённая любовь — причины их подвигов банальны. Вам же… — Сен-Жермен чуть склонился вперёд. — Я не могу приписать ни один из известных сценариев. И я не понимаю почему. Вы словно на порядок выше всех этих людей. Вы словно, — он сделал паузу. — Не человек.

— Интуиция не подводит вас, граф.

Мужчина замер, чувствуя, как сердце прекращает свой ход и стрелки часов замедляются в страшном ожидании правды.

— Я авантюристка, мошенница и не человек.

— Так… кто?

— Надир-шах считает, что заключил сделку с шайтаном. Когда-то у него не было ничего, кроме меча, ненависти и огромных амбиций. Он искал способы выжить, отложив мечту в дальний уголок души, а я сказала ему, что предоставлю все средства для достижения желанной цели. Подумать только, нищий воин, разбойник-головорез — и правитель государства! — Интисар-хатун находила забавным изумление собеседника. — Взамен я потребовала влияние. Влияние, которым, как видите, пользуюсь.

Она поднесла кубок к губам, испила шербет и продолжила:

— Много лет назад Надир устроился ко мне на службу. Воины иногда становятся телохранителями богачей, вот и я наняла одного. Ему нужны были деньги на хлеб, а мне — щит. Надиру удалось сразу проявить себя. Сильный, ловкий, беспощадный. Среди своих он был лидером. Мужчины его слушались. Знаете, такие, как Надир, слишком хороши, чтобы умирать безвестными в полном одиночестве, да ещё ради мешка золота. И вот однажды, — в глазах Интисар-хатун сверкнула сталь, — он открыл мне свою самую сокровенную тайну. Он сказал, что если бы Аллах даровал ему власть, Персия обрела бы мощь, равную Османской империи. Весь Кавказ пал бы к его ногам. И я поверила Надиру. Мне захотелось увидеть, как он сделает это. Аллах не наделил властью такого прекрасного воина, зато шайтан скупиться не стал. Я дала золото, чтобы он подобрал подходящих наёмников; после, когда афганцы терпели одно поражение за другим, люди пошли за Надиром ради идеи. Так он сколотил армию. Сперва солдаты кормились за мой счёт, однако довольно быстро нашли новые источники доходов — племена с удовольствием платили за защиту и покровительство. А потом о помощи попросил сам Сефевид. Конечно, если бы покойный шах знал, что это положит конец его славной династии, он бы никогда не приблизил к себе Надира. Но такова природа: сильный лев прогоняет из прайда слабого.

— Какова же была ваша конечная цель?

— Не думаю, что она существует.

— Тогда зачем всё это?

— Зачем? — она, казалось, удивилась вопросу. — А зачем вы занимаетесь наукой, граф? Зачем, если умы простых людей всё равно не постигнут ваших знаний? Не ради себя ли? Не ради своего удовольствия?

— Безусловно, — Сен-Жермен склонил голову. — Однако моя жизнь не ограничена наукой. Я в большей степени политик, чем учёный.

— В таком случае вы зря покинули Европу, — голос женщины ощутимо охладел. — Или же, напротив, искали убежище здесь. Зря.

— Я не уеду, пока не узнаю вас.

Он не хотел сдаваться.

— Бедный граф, вы до сих пор не поняли? Тайна, что вас так мучает, в тысячи раз дороже изобретения минералов. Как только вернётесь домой, евнухи сразу перережут вам горло. Вы запросили слишком большую цену.

— Вы беспокоитесь за меня? — Сен-Жермен испытал лёгкий укол польщения.

— Вы великий учёный. И очень интересный человек. Я бы предпочла сохранить вам жизнь, поэтому не настаивайте…

— Шайтаны не спасают души, — он мягко улыбнулся. — Госпожа, вы не шайтан. Вы просто одинокая женщина.

По лицу Интисар-хатун пронеслась тень.

— Я бессмертная женщина, — ответила она мгновением спустя. — Такую правду вы рассчитывали получить? Так знайте, я застала падение Тевтонского ордена, была в Константинополе, когда к его стенам пришли османы; я помню инквизицию, борьбу с Лютером и нашествие Тамерлана. На моих глазах империи расцветали и рушились. Я — хранитель наследия Гермеса Трисмегиста, создатель философского камня. Я — мертвец, нарушивший законы Жизни. Маг Смерти и демонолог. Я — зло, обличающее и жестокое. Не ищите во мне утешения, не ждите милосердия. Потому что вы сами обращаете милосердие в слабость, а искупление мне не нужно. Второго шанса я никому не даю.

Она взяла со стола нож и смело провела лезвием по ладони. Мраморный пол окропила чёрная, как смола, кровь. Затем подняла руку вверх. На глазах Сен-Жермена разодранная кожа срослась, не оставив даже подобия на шрам.

— И я всегда получаю то, что хочу, — сказала она, поднимаясь со скамьи и набрасывая на плечи халат. — Я получаю людей. Это моя конечная цель.

— Госпожа… — выдохнул он беспомощно.

— Даю вам время до полудня, чтобы прислать подробное описание технологии, — ответила Интисар-хатун у порога. — Никогда не испытывайте моё терпение.

Она была старше его на много, много столетий. «Как же я сразу не понял?» — разочарованно думал граф, бредя по мрачным улицам Исфахана обратно в то логово, куда его отправили, словно какого-то прокажённого. — «Это владение телом, владение собой… глаза, в которых нет ни капли любви, и острый ум на грани гениальности. Ум стратега. Но как она не смогла понять главного? Как не увидела?» Сен-Жермен смеялся, прижимаясь к шершавым стенам домов. Смеялся, как сумасшедший, с нотками какой-то болезненной истерики, вместе с которой выпускал все чувства — потрясение, уязвление, восхищение, обиду и гордость… гордость за себя, за то, что сможет продолжить этот странный поединок. Было же, однако, что-то ещё. Свербящее и ускользающее. Сен-Жермен лишь раз или два сталкивался с бессмертными, и эти встречи не принесли ему ничего, кроме раздражения; терялось ощущение уникальности, к тому же граф был первооткрывателем эпохи, они же — напоминанием старого прошлого, гостями из тёмного, неизвестного ему средневековья. Они были сильнее. С Интисар-хатун раздражение носило иной характер, и Сен-Жермен хотел понять странную особенность их отношений, почему желание близости преодолевало злость. Остаток ночи мужчина провёл за работой над формулами. Опрокидывая в глотку горячительную смесь, составлял перечень лабораторных анализов, стараясь поспеть к утру. Граф всегда держал своё слово. Отнести документы он велел евнуху, а сам упал на диван и замер: то, что следующая встреча могла стать последней, было слишком очевидно. Сен-Жермен не собирался ставить точку вот так. Он жаждал победы.

От накатившего сна пробудило приставленное к горлу лезвие. «Всё-таки рисковать побоялись, госпожа», — первое, что пришло в голову, насмешливое и униженное, точно порок. Граф открыл глаза, ожидая увидеть кого-то из слуг, но над его лицом склонилась девушка. Рабыня, которую он оставил из жалости.

— Эсма? — Сен-Жермен заметил, как дрогнула её рука, когда она услышала голос хозяина. Хозяина ли?

— Простите, господин. Я должна это сделать.

— Ты убивала прежде?

— Да, господин.

— Почему же медлишь теперь?

Девушка поджала свои пухлые розоватые губы, пытаясь сдержать эмоции.

— Вы хороший человек, господин, — прошептала она. — Вы добры к людям. И не заслуживаете смерти.

— Ты ошибаешься, Эсма. Я не хороший, — Сен-Жермен коснулся её ладони. — То, что я умею сопереживать, не делает меня добрым. Присмотрись внимательнее, Эсма. Я такое же чудовище, как она. А может, и пострашнее. Я прячу это внутри, а у неё… у неё всё на виду.

— Господин?

— Я хочу, чтобы ты рассказала ей, — мужчина надавил на кисть, заставляя кинжал упереться в кожу сильнее; рабыня вздрогнула, но отнять руку ей не позволили. — Рассказала, какое я чудовище.

Лезвие разрезало горло со смачным звуком, медленно и плавно. Чёрная кровь брызнула в лицо Эсмы, и она, вскричав, хотела броситься в сторону, подальше от человека, убивающего себя с ухмылкой. Но рука графа продолжала её удерживать, легко, словно куклу. Последовавшая за этим картина выглядела куда более ужасающе: время пошло в обратную сторону, вспоротое горло начало срастаться, и кровь, залившая всю постель, нашла прежнее убежище. Мужчина ощупал оставшийся шрам.

— Передай госпоже, что она не единственная, — хриплый голос заставил Эсму очнуться.

Сен-Жермен снова впал в ожидание. Он знал, Интисар-хатун непременно захочет поговорить. Но она медлила. Никто из евнухов не приносил вестей. Миновала неделя, вторая… Граф не вылезал из лаборатории, коротая дни за изобретениями, в которые вкладывал все свои переживания. Наконец заветное письмо прибыло.

Встреча состоялась на крыше. Сен-Жермена провели к скромному изысканному столу, где в окружении свечей, в красивом тёмно-фиолетовом платье сидела эта женщина; её длинные волосы вольно ниспадали на плечи, открытую шею украшали аметисты.

— Вы долго, — произнёс он, заняв место напротив и разрешив слуге наполнить кубок.

— Я пыталась найти смысл в наших отношениях. Если таковые будут.

— А вы сомневаетесь?

— Разумеется. Я не лучшая компания для вас, граф.

— Это позвольте мне решать, — Сен-Жермен приподнял кубок. — Всё-таки вы совсем меня не знаете.

— Я знаю себя, — в её словах он услышал горечь. — Разве не достаточно?

— Если вы о том покушении, то и думать забудьте. Это самое безобидное недоразумение, с которым я сталкивался. Поверьте, я не напуган и не зол. Меня постоянно пытаются убить.

Граф чувствовал, у Интисар-хатун к нему много вопросов и она явно была растеряна. В глазах исчез тот холодный блеск, что неоднократно приводил в смятение. Решётка больше не разделяла их, стена рухнула, и вот, находясь друг перед другом лицом к лицу, оба оказались в ловушке. Никто не рассчитывал на это. И уж тем более Интисар-хатун, которая всегда стремилась держать ситуацию под контролем.

— Эсма передала ваши слова, — прервала молчание женщина. — Я не вижу перед собой чудовища.

— Молитесь, чтобы никогда не увидеть.

— А может, вы переоцениваете себя?

— Истинное зло проявляется в самый неожиданный момент. И оно не стремится обличить кого-то. Оно жаждет только разрушения. И корни его искать бесполезно, госпожа.

— Мне считать это предостережением?

— Да. И я делаю это в первый и последний раз. Говорю: «будьте со мной начеку». Потому что в дальнейшем буду бороться за ваше сердце.

— Моё сердце? — она улыбнулась. — Неужели и впрямь влюбились?

— А что плохого в любви? — Сен-Жермен обратил взгляд на густое ароматное вино, которым был наполнен кубок. — Люди находят любовь опасной, приносящей боль и страдания, но мне нравится её другая сторона… вдохновение, желание перемен, сладость утех и истребление одиночества.

— А что случается с объектами вашей любви?

В ответ он покачал головой.

— Тогда и я скажу кое-что, граф. Мне жаль вас.

Сен-Жермен вздрогнул, словно его ударили.

— Далеко не всё можно получить благодаря лишь желанию, — продолжила Интисар-хатун. — Вы не знаете, каково это — терять. Не знаете истинную цену словам, которыми так безбожно разбрасываетесь.

— И это повод для жалости?

— У вас красивая внешность. Будь вы менее привлекательны, не пощадила бы.

— А вы не щадите, — он наклонился вперёд. — Покажите себя. Так, как никому не показывали.

— Игрок, — женщина с ухмылкой принялась есть виноград. — Должна предупредить, граф, я не играю в любовь, оттого вашего восторга не разделяю.

— Можете для начала попробовать.

— Для начала? Граф, я начала вот уже как пять столетий. Для меня нет никакой необходимости прибегать к сильным чувствам, чтобы подражать смертным.

— Полагаете, я подражаю им?

— Я в этом не сомневаюсь. Вам страшно оставить общество, стать чужим и безликим, но вы уже им стали, просто пока положение своё не осознали. Потому и блистаете при королях, заводите связи, вскрываете нарывы и действуете на психику элиты. Вам нужно внимание. Но люди быстро забывают героев. Люди живут одним днём, граф, и будущее их нисколько не волнует… у них его нет. Скажите, вас это не злит? — Интисар-хатун подалась навстречу, и её рука едва не задела тёплую мужскую ладонь. — Неужели совсем не трогает их странная несуразная замкнутость в собственном мирке?

— Неимоверно, — выдавил Сен-Жермен сквозь зубы.

— Быть тенью их коротких жалких жизней так унизительно. Но ещё унизительнее думать, что игра вроде вашей удержит на этом уровне… их уровне.

Эта женщина и правда была беспощадна.

— Чем же вы занимаетесь? — спросил он, опуская взгляд на её широкое сверкающее колье.

— Однажды вы задали очень интересный вопрос: где находится предел? А как вам самому кажется?

— Вот оно что, — Сен-Жермен с видимым облегчением глотнул вина. — Ищете дно океана?

— Хорошее сравнение.

— Не боитесь, что, опустившись, наверх уже не поднимитесь?

— Ко дну иду не одна я, — Интисар-хатун оглянулась на раскинутый внизу город, объятый вечерними сумерками; огни делали Исфахан красивее. — Я всего лишь следую за людьми; если им вдруг удасться достичь дна, я узнаю, где рождается и заканчивается то самое зло, о котором вы говорите.

— Весьма своеобразный способ исследования человеческой природы. Полагаю, так вы открываете в себе тёмные стороны. Другие сочли бы это опасным, — взгляд Сен-Жермена проник за влажную плёнку серо-голубых глаз. — Вы не над людьми ставите опыты, эксперимент прежде всего вас затрагивает.

— Верно. Множество раз мне доводилось наблюдать, как люди доходят до грани. Однако за чертой всегда обнаруживалась следующая. Словно ступени лестницы.

— Я бы сказал, оставьте непостижимое. Но только потому, что боюсь узнать правду, — граф вызвался быть откровенным. — Зачастую именно страх сдерживает от роковых ошибок.

— Страх перед чем? — Интисар-хатун жадно подалась вперёд. — Перед смертью? Неодобрением большинства? Или же…

— Да, — вырвалось из груди. — Страх перед последним шагом за предел. Перед самим собой. Пониманием, что можешь шагнуть. Что вполне на такое способен. И не делаешь этого по одной-единственной причине — недостаточно наскрёб оправданий.

Ответ её развеселил.

— А вы и правда чудовище, граф, — Интисар-хатун хрипло смеялась. — Теперь я вижу.

Сен-Жермен допил вино и жестом велел слуге добавить.

— Что мы здесь делаем? — спросил алхимик, оглядевшись по сторонам. — Разве вы не дорожите своей репутацией? Если кто-то увидит нас вместе…

— Завтра меня уже не будет в городе.

— Куда-то уезжаете?

— В Индию.

— Это связано с военной кампанией Надир-шаха?

Ответ и так был до смешного очевиден. Вся столица обсуждала предстоящий поход в земли Моголов. То ли полководец не мог долго засиживаться на дворцовых подушках, то ли повод проливать кровь действительно был серьёзен — Сен-Жермен не взялся бы утверждать; скорее, имели место оба фактора. Надир-шаха многие хотели сожрать здесь, в сверкающих мраморных залах, а там, в поле, он делил жизнь, успехи и поражения со сторонниками, такими же воинами с закалённой душой. Спустя полгода придут поистине страшные вести о гибели более чем двадцати тысяч мирных жителей, которых персы вырезали всего за одну ночь. А через несколько кратчайших дней разбитые и униженные Моголы выдали свою дочь замуж за победителя, устроив грандиозную свадьбу — прямо на трупах солдат. От Интисар-хатун граф получит письмо, где потрясающе живо описан пир во время чумы: величие и роскошь того действа с горькими слезами безысходности сопрягались с безумием победителей, их опьянением силой и безграничной властью… Люди насиловали людей, и не было ничего, что вернуло бы им прежний облик. Надир-шах устроил в Индии настоящий ад, какой не пригрезится инквизитору, а после в ненасытном пылу отнял у правителей Павлиний Трон и священные тысячелетние камни. Если тот предел, о котором говорила женщина, существовал, вероятно, она нашла его. Воды рек полнились телами убитых, вся земля, казалось, источала запахи крови и смерти.

Человек содрал с себя мишуру из нравственных замочков, освободился от элементарных понятий своего бытия, от «можно» и «нельзя», оставив только желания. Эти желания проистекали из его истинной первобытной натуры, из природы дикого зверя, наделённого интеллектом. Война забивала искру божественного, давая дышать дьявольскому огню. Но обо всём этом Сен-Жермен стал размышлять потом — а в тихий вечер над городским пейзажем он просто наслаждался обществом Интисар-хатун.

Это была их последняя встреча в Персии. И она же положила начало отношениям длиной в три столетия.

Восток Сен-Жермен покинул после окончания войны; то письмо было единственным, в Исфахан женщина не вернулась, а значит, хотела, чтобы её сочли мёртвой. Граф давно закрыл свои научные проекты, и с этой страной его больше ничего не связывало. От знакомого высокопоставленного сановника успел услышать любопытную байку — деталь, довершившую образ загадочной властной подруги: Павлиний Трон и некоторые особо ценные реликвии Моголов пропали в дороге. Никто не понял как. Их украли прямо из шатра Надир-шаха, дерзко и бессовестно.

Интисар-хатун позволила этому человеку возвыситься, а затем отняла самое дорогое его сокровище в качестве платы за услугу. Вложения окупились с лихвой.

Она и правда была шайтаном.

Поначалу Сен-Жермен осознанно искал её в свете европейского общества, справедливо полагая, что намечающиеся революционные тенденции могут привлечь внимание. Молодая и крепкая образованная элита вступала в тайные организации, особую силу набирали иллюминаты, для которых, казалось, не было ничего важнее создания нового мира. Под невинной на первый взгляд философией свободомыслия они спрятали самое главное своё предприятие — борьбу с монархией и Церковью. Сен-Жермен умел просчитывать варианты. И то, что определяло будущий успех ордена, нашёл в очевидном, отнюдь не мистическом факторе — экономических связях с Америкой. Шаг за шагом промышленники в рядах иллюминатов завладевали континентом, строя ни много ни мало страну. Государство, основанное на бизнесе.

В восемнадцатом веке Ватикан признал орден сатанинским и объявил охоту на его членов, однако явная агрессия со стороны Церкви лишь дискредитировала её саму. Останавливать колесо было поздно.

Сен-Жермен сделал выбор, оказав посильную финансовую поддержку ареопагу — чтобы войти в море, после благодаря репутации и сам стал одним из управленцев паутины. Одним из двенадцати.

От поездки в Новый Свет удерживал Калиостро. Пылкий юнец, жаждущий славы и бог знает чего ещё. Необычайно умный — за что граф и даровал возможность у себя учиться. Почему? Сен-Жермен часто задавался вопросом, что же, в конце концов, искал в сыне какого-то торговца, почему хотел сваять из талантливого, но распутного и бесстыжего мальчишки аристократа. Не уподобился ли он Интисар-хатун, решив сыграть в мастера судьбы? Или же в Бальзамо видел своё кривое отражение — мошенника, интригана, труса? В Париже, где знали их обоих, люди без утаек называли Калиостро жалкой пародией на Сен-Жермена.

Ученик не выдержал.

О дальнейших подвигах Бальзамо граф узнавал из сплетен. Тот объявил себя «магом» и хранителем наследия Трисмегиста. Ничто из этого не мешало наживаться на верующих, получать крупные суммы; он словно дразнил всех вокруг, снова и снова проводя аферы. Привилегированного положения Калиостро добился в Лондоне, став модной фигурой, которую выгодно было приглашать на вечер, дабы иметь успех. В большей степени его знаменитость зависела от дам, пытавшихся таким образом прогнать скуку. Их совершенно очаровала личность мага-иллюзиониста, как и его мифическое богатство.

«Он сам делает камни», — услышал Сен-Жермен от графини. — «Все эти рубины, которые он носит, созданы в лаборатории. Представляете? Как это вообще возможно?»

— Действительно, как? — Сен-Жермен едва не разбил лорнет, пока добирался до поместья барона Гоуэра. — Откуда у тебя технология синтезирования минералов? Неужели сам…?

Фыркнул и покачал головой. К Бальзамо имелось достаточно вопросов. Как и к барону, чья торговая компания отказалась от сделок с крупнейшими европейскими предприятиями, избрав в партнёры Россию. Сен-Жермен не надеялся уговорить Гоуэра подумать, но планировал наладить хоть какую-то связь для дальнейшего натиска на английскую экономику.

В Лондоне приёмы отличались сдержанностью, в Париже Сен-Жермена встретили бы куда радушнее — и с интересными развлечениями. Холодность пронизывала всё вокруг. Даже бальные платья. Граф привык к пёстрым расцветкам, орнаментам на ярких тканях, потому его искушённый взгляд был разочарован обилию однообразно светлых и чересчур тёмных тонов. Поправляя ворот редингота, мужчина плавно двигался вдоль зала, вылавливая среди пышных париков нужные ему лица. Гоуэра он нашёл на балконе; тот, не обращая ни малейшего внимания на гостей, общался с какой-то женщиной… Она стояла к Сен-Жермену и всему залу спиной, но, несмотря на явное пренебрежение правилами, к ней хотелось подойти первым. Возможно, из-за наряда. Стройную фигуру обрамлял насыщенный синий цвет, переливающийся лиловым при каждом движении и повороте; оборки, рюши и сложные витиеватости юбки были выполнены из того же материала. По стилю и палитре оттенков платье отвечало здешним требованиям, в то же время заметно выделялось. Гоуэр напряжённо взирал на его обладательницу, водил пальцами по перилам и качал головой, что-то отрицая. Он словно защищался. Затем оба развернулись к собравшимся…

Сердце графа пропустило удар.

«Нет», — мелькнула мысль как запоздалая реакция на вид спускающихся по лестнице хозяина мероприятия в паре с Интисар-хатун. Гости обступили их сразу же, как только они преодолели последнюю ступень вниз; дамы заметили в парике спутницы барона голубую розу, и это вызвало резонанс.

— Она настоящая?

— Выглядит как настоящая.

— Но таких роз не бывает!

— О выращивании голубых роз писали ещё в двенадцатом веке, — снисходительный ответ женщины привлёк даже больший интерес. — В корни растений добавляли специальную краску. Сейчас используют несколько другой материал. в Лондоне живёт один учёный, он занимается выведением новых видов…

— И мы обязательно к нему съездим, — добавил Гоуэр с улыбкой. — Пусть всем подарит такое чудо.

— Не каждому дано стать идеалом, — Сен-Жермен выступил вперёд, встречая острый взгляд этой знакомой незнакомки. — Идеал недостижим. Потому и голубую розу избрали в его символы — таких цветов, увы, нет в природе.

— Зато есть красивые женщины, — она справилась с удивлением быстрее, чем граф рассчитывал. — Разве какая-то роза может соперничать с очарованием невинной девушки или же статью матери, её сочностью, светлым ликом?

Гоуэр пришёл в замешательство, наблюдая за словесной баталией.

— Ни в коем случае, — Сен-Жермена кольнуло подзабытое чувство азарта. — Однако бриллианты стоит оставить тем, кто их действительно достоин. Иначе каждая крестьянка потребует себе ожерелье… по праву красивой женщины.

— В таком случае сегодня не я достойна носить голубую розу. Барон, — она чуть наклонилась к мужчине. — Вы собирались сделать заявление.

— Да, — Гоуэр отвлёкся от созерцания гостя. — Сейчас самое время.

В течение нескольких минут он пространно отзывался о своих давних приятельских отношениях с виконтом Блэкфордом, об удачных совместных делах и поездках. Никто не перебивал барона. Большинство присутствующих уже знали, чем всё закончится, и просто ждали момента. Гоуэр говорил и говорил, припоминая всё подряд, даже подбитую на охоте лису, пока не наткнулся на стальные глаза своей спутницы.

— Потому… — выдохнул он мгновением спустя. — Спешу объявить о заключении помолвки между мной и леди Рейчел Блэкфорд, будущей баронессы Гоуэр.

Из стайки юных англичанок отделилась особа в нежном кремовом платье. Прежде никто не смотрел в её сторону. Сен-Жермен и сам несколько раз проходил мимо этой девушки. Леди Рейчел осторожно взяла протянутую руку и встала подле барона со слабой, почти болезненной улыбкой.

— И леди Рейчел дала согласие.

Отовсюду повалили поздравления; вокруг будущих супругов быстро выстроилась вереница из гостей, спешивших сообщить добрые пожелания. Сен-Жермен хотел присоединиться, как вдруг на его плечо легла чья-то рука.

— Что вы здесь делаете, наставник? — лукаво прошептали на ухо. — Неужели меня приехали повидать?

Ещё час назад мужчина согласился бы. Но не теперь. Приоритеты изменились. Граф даже не оглянулся на стоявшего позади Калиостро; его занимало лишь одно — то, как таинственная женщина в переливчато-синем наряде вынимает из парика розу и, приблизившись к невесте, продевает цветок в её локоны, при этом касаясь белой щеки губами.

— Знаешь её? — небрежно спросил Сен-Жермен.

— Лично не довелось представиться, — Бальзамо ухмыльнулся. — Что, выбрали новую жертву? Предупреждаю, с ней будет нелегко.

— Вот как?

— Говорят, у этой особы так много денег, что она может купить государство.

— Я не удивлён.

Между тем женщина отдалилась от людей, приняла с подноса бокал и медленно, как будто лениво направилась дальше по залу. Сен-Жермен шёл следом, попутно замечая в настенных зеркалах её отражение.

— Выглядело как поцелуй Иуды, — сказал граф, когда они поравнялись. — Леди Рейчел, кажется, не в восторге от этого брака. Очередной союз без любви…

— Скоро её отношение переменится, — Интисар-хатун выдержала паузу, словно не была уверена, стоило ли объяснять причины, но, поймав через зеркало мягкий, чуть насмешливый взгляд алхимика, добавила. — Я отдала ей хорошего любовника, и если она не полная дура, то построит своё счастье.

Сен-Жермен с трудом сдержал смех. Казалось, он нуждался в таком честном, хотя и грубом, ответе.

— И вы не станете бороться?

— Бороться за что?

— А я полагал, вы собственница.

— Я снова не оправдала ожиданий? — она ощутила дыхание графа на своей шее и слегка подалась назад, всего на полшага, однако этого было достаточно, чтобы тело мужчины откликнулось приятной истомой. — Только посмотрите на нас. Что мы можем дать этим людям? Пусть состарятся в кругу семьи, пусть обретут наследников. Так их жизнь будет полной. И любовник не проклянёт перед смертью. Не скажет, что я разрушила его судьбу.

Сен-Жермен завороженно взирал на их застывшие в зеркале фигуры.

— Леди Рейчел подарит ему сына. Или двух. Продолжится древний род, компания перейдёт в новые руки. Кто из нас способен сотворить то же самое? Мы другие, граф.

Он молчал, пытаясь обнаружить подоплёку всей этой нарочито грустной речи.

— Что, никогда не предоставляли игрушкам право выбора? — голос охладел. — Если хотите получать, нужно научиться отдавать.

— И много вы отдали за реликвии Моголов? — Сен-Жермен решил не сдаваться. — Сколько стоит Павлиний Трон? Двадцать тысяч человеческих жизней? Такое и сатане не приснится.

— Это не предел, — женщина, наконец, развернулась к нему лицом. — Небеса не разверзлись, и ад не поглотил землю. Почему все этого ждут?

— Потому что люди вполне способны уничтожить мир. Разве нет?

— Я не знаю.

Она покачала головой, словно это помогло бы изменить истину.

— Я только знаю, что случается с теми, кто доводит себя до предела.

— Вы сейчас имеете в виду Надир-шаха? — Сен-Жермен отвёл взгляд, припоминая, что слышал о его судьбе.

— Парадоксально. Он добился такой власти, открыл для страны второе дыхание, позволил ей процветать, одержал победу над всеми внешними врагами и стал новым Александром Македонским, но умер, как собака… зарезан своими же поданными. Какой уникальный человек — и какой позорный исход!

— А может, его подкосило чьё-то предательство? Говорят, он сошёл с ума. Во всех видел изменников и так боялся потерять трон, что искалечил даже собственного сына. Одному лишь Аллаху ведомо, что испытал Надир-шах, когда понял, как жестоко вы его обманули!

— Я всегда предупреждаю, прежде чем заключить сделку: в конечном итоге люди платят мне больше, чем могут себе позволить.

— Благодарю, что позволили убедиться в этом.

Как и в Персии, они вновь стояли друг против друга. С тем исключением, что не было теперь решётки, а одинокий павильон сменился переполненным людьми поместьем. Декорации стали другими, но игра продолжалась.

Гоуэр возник внезапно.

— Я вижу, вы знакомы.

— Имела удовольствие пообщаться, — женщина отправила ему улыбку.

— Рад, что почтили визитом, граф.

— Это вы оказали мне честь, — Сен-Жермен пронёсся заинтересованным взглядом по фигуре барона; тот к его персоне тоже не остался равнодушным. — Долгих лет жизни с леди Блэкфорд.

— Благодарю.

Гоуэр был высок, хорошо слажен для мужчины и, несмотря на высокое происхождение, отличался суровыми чертами лица и крепкими руками, больше подходящими для представителя среднего класса, прекрасно осведомлённого о том, что такое рабский труд. О сложной репутации алхимика он знал наверняка, поэтому, вероятно, поспешил вернуться к любовнице.

— Я приехал как глава торговой компании. Если это уместно, прошу уделить мне время. Буду очень признателен, если вы выслушаете мои предложения, — Сен-Жермен, чувствуя, что пауза затягивается, решил перейти к делу.

— Боюсь вас разочаровать, граф, но моя компания заключила контракт с другим партнёром, — Гоуэр осторожно взял спутницу под руку. — Позвольте представить Викторию Морреаф, моего друга из России. И вашего конкурента, как выяснилось.

— Так вы… — сквозь зубы выдавил он. — Из России?

— Я живу там уже двадцать лет, — женщина широко улыбалась. — Понимаю, почему вы удивлены. Во мне течёт немецкая кровь.

— Виктория, — вторил алхимик, словно пробуя имя на вкус.

— Ходят слухи, вы увлекаетесь оккультизмом, граф, — в карих глазах барона отчётливо сияло превосходство. — Мне любопытно, правдивы ли истории, что о вас рассказывают.

— Смотря какие.

— Что вы не стареете…

— Думаете, в этом замешана магия? — в голосе Сен-Жермена прозвучала издёвка. — Я просто люблю жизнь.

— Тогда что вы скажете о нём? — Гоуэр указал на человека, окружившего себя десяткой почтенных дам. — Граф Алессандро Калиостро. Почему-то все считают его магом.

— Не уверен, что могу судить.

— Вы же учёный. Неужели учёные ещё верят в магию?

— Если под магией подразумеваются фокусы, — Сен-Жермена с ответом опередила Виктория. — В России любят скоморохов, они считаются чуть ли не людьми искусства.

— Ско-мо-рохи? — повторил Гоуэр по слогам.

— Графу Калиостро вряд ли понравится такое сравнение, — мрачно добавил алхимик.

— Это было не сравнение.

— Мы говорим о знаменитом исследователе, — Сен-Жермен попытался её одёрнуть. — Исследователе мира науки.

— Все стоящие иллюзионисты разбираются в науках. Их труд хорошо оплачивается. Чудеса всегда были в цене.

— Я с вами согласен, — кивнул барон. — Мне даже не верится, что этот Калиостро сам изобретает драгоценные камни. Спрашивается тогда, зачем я ходил за обручальным кольцом к ювелирам?

— Так он увлекается минералами? — Виктория с лёгким прищуром воззрилась на Сен-Жермена. — Ка-ак интере-есно…

— Наверняка обычные стекляшки, — Гоуэр усмехнулся.

— Вы тоже скептик? — спросил Сен-Жермен у женщины.

— В своё время я вложила немалую сумму в открытие научной школы минералогии в Петербурге. И не понаслышке знаю, что в синтезировании камней нет ни грамма волшебства. Может, я и не так умна, как граф Калиостро, раз не выращиваю дома рубины, но мне никак не удаётся понять, откуда взялась вся эта мистика?

— Люди легковерны, к сожалению, — произнёс Гоуэр. — И склонны к фантазиям.

— Выходит, граф Калиостро использует свои способности, чтобы запутать простых благочестивых англичан? — Виктория состроила огромные глаза. — Иначе зачем учёному выдавать себя за колдуна?

«Вот дьявол, она сейчас всю его репутацию угробит», — Сен-Жермен сделал глубокий вдох, успокаиваясь, и небрежно ответил:

— Не думаю, что он преследует какие-то тёмные цели.

— Вы тоже склонны к фантазиям, граф? — сладко улыбнулась та.

— А что плохого в фантазиях?

— Надо смотреть на вещи реально, — вставил Гоуэр.

— Вынужден заметить, все наши представления о мире — это фантазии.

— Которые разбавляют фактами. Странно слышать такие речи от учёного, — барон словно бы ставил на Сен-Жермене жирный крест. — О, похоже, Калиостро начал заманивать моих гостей на сеанс… как там его… спиритизм?

Мужчина, о котором вели разговор, и правда организовал большой круглый столик. Собравшиеся возле него дамы загадочно переглядывались и прятали улыбки за веерами.

— Что это он делает? — спросила Виктория.

— Хочет вызвать умерших. Призраков.

— И вы ему позволите?

— Ну… — Гоуэр пожал плечами. — Вреда от этого никакого.

Сен-Жермен не знал, как трактовать выражение, застывшее в её глазах, точно кусок льда. Собеседник не обратил внимание на перемену в чертах точёного хищного лица; впрочем, кто бы сумел прочесть мысли бессмертной? Лишь позже, став свидетелем краха Калиостро, алхимик поймёт, что это был гнев. Гнев расчётливого убийцы, гнев стратега, который не оставлял ни малейшего шанса на спасение. Виктория плавно, грациозно, как кошка, двинулась в сторону столика, допивая на ходу шампанское и отдавая бокал слуге.

— Не откажете и мне в удовольствии? — спросила она своего будущего противника, который, увидев подле себя богатейшую даму Европы, в удивлении замер — он не ожидал, что удостоится чести говорить с ней.

— Разумеется. Нам как раз не хватало одного человека, — мгновением спустя ответил Алессандро Калиостро.

— Чудно, — Виктория заняла место рядом с леди Блэкфорд.

— В прошлый раз нам удалось вызвать дух Цезаря, — шепнула довольная баронесса. — Это было потрясающе!

— Самого Цезаря! — Виктория оглянулась на вставшего позади неё Гоуэра. Тот обречённо покачал головой.

Сен-Жермен прислонился к дальней стене, не решившись принять участие в играх ученика. Бальзамо был необычайно восторжен и возбуждён, подобные забавы всегда действовали на него, как наркотик. «Людям нравится быть обманутыми», — сказал он однажды, когда ещё не ушёл в вольное плавание. — «Есть такая странная потребность — верить. И она бывает куда сильнее логики».

— Сегодня звёзды благоволят моему соединению с эпохой древнего мира, — объявил Калиостро. — Чтобы всё получилось, я попрошу вас сосредоточиться и отбросить лишние мысли. Мы вместе воззовём к душе, моя связь благодаря вашим внутренним голосам окрепнет.

— Кого вы решили привести к нам? — спросила баронесса.

— Фараона Рамзеса.

— Превосходно!

«Лучше бы ты этого не делал», — Сен-Жермен прикрыл глаза. — «По крайней мере, не сегодня».

В течение десяти минут гости молчаливо восседали за столиком, взявшись за руки. Поначалу ничего не происходило, и большинство присутствующих стали испытывать разочарование. Ухмылка Гоуэра повторялась всё чаще. Виктория, однако же, спектакль не прерывала, позволяя Калиостро действовать в полную силу. И вот, когда напряжение ожидавших доросло до пика, в зале заморгал свет. Где-то раздался хлопок. А после над участниками сеанса появилась дымка.

— Рамзес… — выдохнула баронесса.

Дымка всё больше обретала очертания человека.

— Не разрываем круг! — бросил Калиостро. — Фараон откликнулся на призыв!

— Мы можем задать вопрос?

— О, да… Понимаешь ли ты нашу речь, Рамзес?

Призрачная фигура проявилась отчётливей. Зрители увидели высокий головной убор, какой носили царственные особы Египта, и даже тонкое вытянутое лицо, венчающее худое тело.

Мужчины не знали, как реагировать. Дамы трепетали от восторга.

Сен-Жермен поймал себя на том, что улыбается.

— Он понимает, — между тем произнёс Калиостро. — Можете задать вопросы.

— Вам пригодилась «Книга мёртвых»? — вдруг выпалила Виктория.

О таком, пожалуй, не предупреждали. Сизая дымка не шелохнулась.

— Вероятно, фараон не уверен, что за книгу вы имели в виду, — попытался исправить маг. — Я не слышу его.

— Пусть скажет, будут ли у меня дети, — добавила леди Блэкфорд.

Фигура качнулась.

— Поздравляю, миледи. У вас будут наследники.

На протяжении последующих минут каждый поинтересовался у духа аспектами своей личной жизни. «Так вот как оно всё делается», — подумал Сен-Жермен. — «И до шантажа не приходится опускаться, жертвы сами раскрывают слабые стороны. А ты потом каждую навещаешь, уже зная, куда бить».

По окончании сеанса маг поблагодарил Рамзеса и отпустил с миром. Призрак рассеился так же быстро.

— О-о, я не чувствую ног! — баронесса отклонилась на спинку стула. — Это великолепно, граф! Вы уникальный человек!

— Благодарю вас, — скромно отозвался Калиостро.

Вечер определённо имел успех. Загадочного гостя наперебой поздравляли и просили навестить в других домах — вновь пощекотать нервы «оккультными силами». Сен-Жермен, отстранённо слушая трепетные излияния дам, с сожалением признал, что ловкому корыстному ученику поддержка вовсе не требуется. Тот прекрасно понимал, на что соглашался.

«Хотя…» — алхимик словил зловещий взгляд Виктории Морреаф.

Женщина выждала, пока окружающие придут в себя, лишь затем принялась за дело.

— Действительно великолепный фокус, совершенно очаровательный, — произнесла она с широкой улыбкой.

— Дорогая, это был не фокус. Вы же сами всё видели, — укорила её баронесса.

— Да, видела. Рамзес как настоящий.

— Вы не верите в магию? — слегка удивлённо спросил Калиостро.

«Молчи», — Сен-Жермен от досады скрипнул зубами. — «Лучше молчи, идиот. Позволь верующим с ней разобраться».

— Отчего же. Наука обладает поистине магическими свойствами, особенно по части заблуждений.

— Боюсь, я вас не понимаю.

— Иллюзии, — Виктория поднялась из-за стола; ростом она оказалась выше противника, что, конечно же, тот сразу заметил. — Я говорю об иллюзиях. Браво, граф, вы с достоинством продемонстрировали нам одну из самых сложных химер воображения.

— Вы ошибаетесь, — Калиостро пока ещё сохранял терпение. — Я маг.

Эти слова вогнали первый гвоздь в его будущий гроб.

— Маг, — повторила женщина. — Неужели?

— Я прочно связан с миром теней, госпожа. Бывал в таких местах, о которых вы и не подозреваете. Можете не верить, я не настаиваю, но не смейте называть меня шарлатаном. Это оскорбительно.

— Маг, — ей, похоже, не удавалось отделаться от влияния услышанного. — Маг…

— Именно так, госпожа.

Мгновение Виктория смотрела на него, как волк на добычу, которую жаждет растерзать в клочья. Сен-Жермен уже собирался вклиниться в спор — всё-таки роль дерзкого кролика примерил на себя ученик, — но затянувшаяся пауза сошла на нет, и женщина решительно повернулась к хозяину поместья.

— Барон, с вашего позволения я развею чары.

— Буду признателен, — кивнул Гоуэр.

С замиранием сердца все наблюдали, как она движется вдоль зеркальных стен, постукивая по ним пальцами; одно отозвалось иным звуком.

— Что объединяет магию и науку? — произнесла Виктория, глядя сквозь отражение на застывшую позади толпу. — Всё подчинено законам. Ничто не появляется из ниоткуда и не может уйти в никуда. Даже если нашему глазу не видно.

Калиостро молчал. Словно питал надежды, что его обман не раскроют. Он не спешил с пояснениями, оправданиями или признанием трюка — просто ждал.

— Если бы люди знали, какую силу несут потоки света, — Виктория пристально следила за своим противником. — Взять хотя бы северное сияние, которое возвели в культ… А ведь этому замечательному явлению способствует самое простое отражение. Отражение, дорогие мои… Вот хотя бы это.

— Зеркало? — спросил Гоуэр.

— Плоское стекло, — поправила она. — Легко перепутать с зеркалом из-за верхнего отражающего слоя, очень тонкого, кстати. Плоские стёкла часто используются как декорации в театральных постановках. Если мы его отодвинем…

— Там обнаружится статуя, — добил Сен-Жермен. — Можно проверить.

Подошедшие слуги несколько минут провозились со стеной, выискивая рычаг. Зеркало действительно отодвигалось. Баронесса воскликнула громче остальных, когда увидела в нише небольшую, но хорошо различимую фигуру фараона.

— И правда магия, — Гоуэр бросил взгляд на притихшего Калиостро. — Отдаю должное вашей изобретательности, граф, фокус достоин внимания. Ваша ошибка в том, что вы заигрались.

— Но зачем вам это? — спросила леди Блэкфорд.

Баронесса в разочаровании опустила голову.

— Вы… довольны? — Калиостро выступил вперёд; поникшие было плечи распрямились, с яростью пришли и ответы. — Теперь, когда знаете, как это работает. Довольны? Больше, чем после сеанса?

— Да о чём вы говорите?

— Чудо, дорогая миледи, чудо! Я говорю о чудесах! Вам же мало тех радостей, что приносит жизнь, хочется потрепать себе нервы, получить нечто большее, чем милое обыденное счастье.

— Что за вздор? — барон в покровительственном жесте положил руку на хрупкое плечо леди Рейчел. — Вы всего-навсего воспользовались доверием. Чтобы потешить самолюбие, видимо.

— А как насчёт вашего самолюбия? — в кристальных глазах Алессандро вспыхнул огонь. — Что же вы не остановили меня, когда я воплощал из воздуха фараона? Признайтесь, вам нравилось быть обманутым. Нравилось верить в магию.

— Довольно, — жёстко оборвал Сен-Жермен. — Вы же не станете портить вечер? Он посвящён помолвке, а не каким-то чудесам.

— Конечно, — Калиостро, получив ясное указание от наставника, быстро остыл. — Я лишь хотел развлечь гостей.

— Я вас провожу, граф.

Уже на улице они решились заговорить по душам.

— Почему вы не помогли мне? — обернувшись, спросил Бальзамо. — Почему просто смотрели?

— А чего именно ты ждал?

— Я думал, вы её остановите. Вы могли это сделать.

— Да, мог, — Сен-Жермен пожал плечами. — А зачем?

— Зачем? Да затем, что мне теперь придётся валить из Лондона! Гоуэр не станет молчать, да и престарелые тётушки раздуют скандал. Как же! Дражайший маг оказался прохвостом!

— Поделом тебе.

— Откуда вообще взялась эта сучка? Какое ей до меня дело?

Калиостро резко остановился посреди дороги.

— Почему она разозлилась? Я видел это в глазах… Она как будто хотела убить.

— Лучше забудь о ней, — отрезал алхимик. — Добром это не кончится.

— Вы её знаете?

— Знаю, что она может.

Сен-Жермен глотнул воздуха.

— Заявить перед ней, что ты маг — это всё равно что христианам сказать: «Я — Иисус». Считай, тебе просто не повезло. нарвался на настоящую ведьму.

— А вы, я смотрю, хорошие знакомые, — Бальзамо угрожающе шагнул к наставнику. — Она вам уже открыла свои маленькие тайны… как мило!

— Предупреждаю, не лезь к ней.

— Отчего же?

Карие глаза мужчины мерцали.

— Она заплатит за то, что сделала.

— Ты сам себя гробишь, — алхимик передёрнул плечами. — Сколько можно?

— О, не надо нотаций. Вы любите наблюдать, так наблюдайте. Молча.

Бальзамо был унижен и зол. Переубеждать его в тот момент смысла не имело, и Сен-Жермен сдался. Не стал говорить ученику, что он пал жертвой самого дьявола, что ещё легко отделался, поскольку Виктория Морреаф не настаивала на наказании, что следовало просто отпустить ситуацию. Его бы и так рано или поздно разоблачили. Но Калиостро всё видел под другим углом.

Спустя годы он приедет к Сен-Жермену, поджав хвост. Будет умолять о помощи. И получит в ответ односложное «Я предупреждал». Граф не собирался нести ответственность за чужие грехи, ему вполне хватало своих. Однако кое в чём Калиостро был прав: алхимику нравилось наблюдать. Отстранённо, ничем не рискуя, видеть, как Виктория уничтожает заклятого врага, отнимая самое дорогое, что у него есть.

Когда на тропу войны вышли Неизвестные, стало не до смеха.

Сен-Жермен так и не понял, почему древнейшим понадобилась смерть его ученика. Они пришли ночью. Мужчина курировал научно-исследовательскую экспедицию и вместе с её участниками проживал в лагере. После полевых работ всем хотелось выпить и отдохнуть: кто-то играл в шахматы, другие собрались возле костра. Сен-Жермен сидел в палатке с коллегой и не сразу заметил, как стала иной обстановка. Лес затих. Словно разом вымерли животные и птицы. Даже ветер не шуршал по листьям. Учёные испуганно переглядывались меж собой, подсознательно чувствуя угрозу. И она была. Человеческое нутро сжималось под натиском неведомого. Прихватив ружьё, Сен-Жермен осторожно двинулся к источнику опасности, не подозревая, в чём она заключалась и к каким последствиям приведёт. Лесной массив встретил враждебно. В какой-то момент зародилось желание увидеть волков, пусть бешеных — да любых тварей, только бы не оказаться мишенью для яростной тёмной тишины, образовавшей подобие вакуума. Существа терпеливо ждали свою жертву. Один, второй, третий… Неизвестные выступали из-за деревьев, ничуть не страшась, что по ним откроют стрельбу. Алхимик вскинул ружьё, готовясь дать бой, если потребуется. Не потребовалось. Руки онемели, и единственное средство защиты глухо ударилось о землю. Тело что-то удерживало на месте… что-то сильное и цепкое, будто крючок, на который он так неосмотрительно попался.

Голоса Неизвестных сопровождались вспышками головной боли, но это, как выяснилось, было куда меньшим злом. Чёрные фигуры интересовались Бальзамо. «Проклятье!» — вот что подумал тогда Сен-Жермен, поскольку ни о чём другом думать был не в состоянии. Чуть позже он обнаружил себя на коленях, разрывавшим в клочья сухую траву и, как пёс, скулившим; со лба и по вискам текли капли пота. Дышать приходилось через раз, грудную клетку сдавливало. Голоса же отчётливо продолжали звучать, явно не озадачиваясь положением пленника.

Он ответил только одно: «Калиостро в России». Больше признаваться было не в чем. Ученик жил по своим законам и с чужим мнением не считался, Сен-Жермен давно отбросил все попытки договориться.

Хотел ли он взять на себя ответственность? Нет! Сен-Жермен орал в чаще леса, как раненый дикий зверь, вновь и вновь повторяя глупое «нет», которое, однако, спасло его от расправы. Чего бы ни совершил Бальзамо, он не принимал в этом участия. Он даже не имел представления, чем ученик занимался. Неизвестные предложили отречение. И Сен-Жермен принял их волю за величайший акт милосердия: там, в океане боли, значение имела лишь собственная жизнь.

— Они не сказали, почему преследуют Бальзамо? — поинтересовалась Виктория на одной из встреч.

— Нет.

На самом деле Сен-Жермен боялся об этом спрашивать. Бессмертные свели все так называемые «преступления» к аферам вроде оккультных практик, убеждённые, что своими рискованными действиями Бальзамо их попросту подставлял. Для них важно было сохранить тайну философского камня. И ничего более.

Оборвать нити, пресечь малейшие попытки связаться… отъезд в Америку виделся гарантом освобождения. Сен-Жермен обрёл новый круг общения, лелея надежду, что ученик не отправится следом, не станет мстить — быть может, Бальзамо найдут и прикончат, избавив от необходимости прятаться.

Вопрос «почему?» никуда не пропал. Виктория больше не задавала его; женщина будто бы вычеркнула врага из своей жизни, не смея даже упоминать в разговорах. Сломленный, изгнанный во веки веков Алессандро Калиостро — кажется, в такой незатейливый и грустный миф превратился образ гениального изобретателя, ставшего в глазах людей обыкновенным сумасшедшим.

— Не верю, что им насолили твои злонасмешки.

Сен-Жермен прошептал это в пустоту, глядя на гравюру, изображавшую напыщенного, модно разодетого Джузеппе Бальзамо в компании итальянки-жены.

— Чтобы они вышли из тени, покинули обитель… чем же ты их раздраконил?

В кругу бесконечных догадок одна звучала громче остальных: он достиг предела, пересёк грань, выходить за которую не следовало. И Неизвестные взялись жестоко карать за дерзость. Они отсекли все пути к возврату себя прежнего.

Сделали призраком.

— Он ведь знал, на что шёл, не так ли?

Виктория была единственным свидетелем бессилия Сен-Жермена. И она всегда в такие моменты отворачивалась, придавая этому жгучему чувству некий сокровенный окрас.

— Он был очень умён, — продолжал настаивать, словно это могло исправить чужие ошибки. — И жесток, к сожалению. Жесток не к нам. К себе.

— Простите меня.

Алхимик обратил на неё изумлённый взгляд.

— За что?

— Я не в силах разделить с вами горе.

— Вы неверно поняли, я вовсе не…

— Перестаньте. Вы любили его. Всё-таки это ваш ученик.

Сен-Жермен не смог возразить. Зачем он вообще цеплялся за юбку бессмертной женщины, искал сопереживание, обнажал перед ней душу? Только ли потому, что она знала Бальзамо чуть лучше него? или же это кричали крупицы бестолковой человеческой веры в то, что преграду ещё можно обрушить?

Отношения с Викторией Морреаф обрели особый манящий привкус благодаря эффектам внезапности. Стоило ей снять номер в отеле, как консьерж приносил записку от «некого господина», расположившегося поблизости; только Сен-Жермен вознамерится посмотреть премьеру, как появлялась она — в платье до пят и массивных украшениях, под руку с министром или общественным деятелем. Пусть это было игрой, они оба получали удовольствие. Вскоре показная непреднамеренность стала частью ритуала, ровно как и льстивое «mon amie», в произношение которого Виктория иногда добавляла акцент. Дразнилась. Её друг вовсе не был французом, хотя за такового себя выдавал — Париж он любил всем сердцем. Игра… игра удерживала их на относительно безопасном расстоянии. Вот изобрели первую фотографию — и Сен-Жермен стоит возле бессмертной спутницы, ласково касаясь её плеча, глядит в объектив. Вот открыли искусство синематографа — и оба, задержав дыхание, наблюдают прибытие поезда, а потом хохочат, как дети, сознавая, что у этого мира есть все шансы на будущее.

Девятнадцатый век Сен-Жермен назвал бы самым счастливым.

Потом время маскарадов, пикников в чистых зелёных парках, галантности и легкомысленного, ни к чему не обязывающего кокетства рассыпалось. Как будто кто-то по неосторожности распахнул врата ада — у живого человека отобрали всё, что он знал и любил, на чём вырос и во что верил. Незыблемые империи с великой историей, занимающей не одно и не два столетия, в мгновение ока были раздроблены, точно хрупкие стекляшки. Исходы одной войны предвещали следующую, кровь лилась беспрестанно — и на сей раз бежать было некуда. Сен-Жермен понимал, что Виктория, с её идеалами войны, с жаждой азарта, не упустит случая поучаствовать в гонке за передел мира. На его предложение оставить Европу женщина лишь посмеялась.

— Где же ваша страсть к науке, mon amie? Перспективы! Вы раньше могли привязать к телу оторванную конечность, руку или ногу? Люди точно как саламандры… А техника? Вы уже летали на самолётах?

— Вы всё иначе видите.

Сен-Жермену тогда не удалось объяснить ей, что чувствовал. Липкое, скребущееся, сидящее глубоко внутри и не имеющее формы… На сорок пятый год богом проклятого века оно обрело название и смысл — катастрофа. Августовский кровавый рассвет стал символом появления масштабного, абсолютного, до той поры не знакомого зла. Зла, о существовании которого не подозревала сама Виктория.

Именно тогда мужчина впервые застал её за принятием наркотиков.

Сен-Жермену позвонил перепуганный Рейга. Из сбивчивого лепета тот разобрал, что Виктория заперлась в комнате и уже несколько часов никому не открывает, даже сыну. Алхимик сразу же приехал к ним на квартиру.

После приветливого троекратного стука послышалось тихое, едва различимое «убирайтесь!» Сен-Жермен велел Рейге уйти, а после безжалостно вышиб дверь и проник в спальню. Увиденное перечеркнуло всё, что он знал о Виктории. Образ высокомерной роскошной фрау был напрочь истреблён всюду валяющимися шприцами и порошком, измазавшим антикварный столик; плотно сдвинутые шторы не пропускали свет, охраняя полураздетую девицу от посягательств. Сама она распласталась на диване, прикрыв рукой бледное, как у мёртвой, лицо.

— Какого… какого чёрта? — Сен-Жермен брезгливо дотронулся до рассыпанной дряни и опознал в ней героин.

— Mon amie… — Виктория улыбнулась, заслышав голос. — Не стоит поднимать панику.

— Что вы делаете? Как же Рейга? О нём вы подумали?

— Он вполне взрослый.

— Да, и поэтому может видеть мать в таком состоянии?

— В каком? Я всё увеличиваю дозу, но этот наркотик… плохо забирает, — Виктория с жалостью оглядела вены. — Никак не забыться.

— Мне плевать, что произошло. Вы не имеете права играть чувствами сына.

— Ммм… а что добренький дядюшка Анри скажет вот на это?

Сен-Жермену указали на газету.

Мелкими, пустыми, не несущими ровно никакого выражения словами в ней говорилось о сбросе ядерных бомб на японские города. Сен-Жермен провёл в молчании не меньше десяти минут, пытаясь усвоить то, что по сути своей как данность человек не имел права принять. Мировая война закончилась уничтожением «вражеского» народа… нет, гражданского населения. Не армии и флота, не ослаблением военного потенциала, а геноцидом, который был признан необходимостью для объявления мира. И во-вторых, сотни и сотни тысяч были разом убиты лишь одним человеком.

Глядя на его застывшее, исковерканное ужасом лицо Виктория громко засмеялась. Смеялась, пока не запершило в горле — тут же последовал надрывный кашель.

— Помнится, я читала один роман, mon amie… Кажется, написан русским философом. Как же он называется? Это про дьявола. Приходит, значит, к людям, начинает тёмные дела вести, а никого это не волнует. Смотрят на дьявола как на дурачка. Он сперва не понял, почему злодейства не срабатывают. А вот почему, mon amie. Прочтите газету ещё раз, повнимательнее. Выйдите на балкон, если надо. Проветритесь. А потом вернитесь и снова прочитайте.

Сен-Жермен присел на соседнее кресло.

— Это не борьба за выживание. Не борьба за расширение границ, обогащение. не за идеалы. Это даже не война. Это… это…

— Самоуничтожение.

Мгновение Виктория с удивлением смотрела на него — словно бы открыла новое для себя слово.

— Мне… мне нечего сказать, — мужчина произнёс это почти шёпотом. — Я не представляю, как о таком вообще говорить.

— А знаете, что самое интересное? Что мы уже с этим смирились.

Сен-Жермен собрался возразить, но не успел.

— … никто не возьмётся осуждать победителя. Поплачут и забудут. Два города, какие-то люди, подумаешь… Хотя бы один издал крик! Нет… Хах, война ведь для того и придумана, чтобы воевать. А теперь? Одним ударом убить сотни тысяч и всё, выигрыш?

— Это нельзя оправдывать.

— О, mon amie, неужели? Забудьте уже свои принципы. Можете выкинуть мораль куда подальше, она теперь бесполезна. Послушайте лучше политиков, как красиво они оправдывают массовое истребление. Религию туда же, в урну. Дьяволом нас не напугать. Мы геноцид назвали залогом мира, а бедный Люцифер всего лишь чужую жёнушку поимел, яблочком угостил. Никогда ещё зло не было таким правильным… таким идеальным. Непогрешимым.

Виктория глубоко втянула в себя воздух и шумно выдохнула. Плечико сорочки предательски сползло вниз. Диван скрипнул, когда на нём попытались развернуться; тело подчинялось слабо.

— Я перестаю понимать этот мир.

— Что вы предлагаете? — хрипло отозвался Сен-Жермен. — Через иллюминатов можно попробовать… закрыть военные институты… внести запрет на оружие…

— Это не поможет! Дело сделано, — кивок в сторону газеты. — Я ошибалась. Всю жизнь ошибалась. Грёбаные шестьсот лет! Невежество порождает зло, да? Невежество толкает во тьму — так мы считали. Знание — свет, знание — сила? Ублюдок Трисмегист был прав, когда спрятал от нас свои цацки. Теперь я вижу. О, я наконец-то вижу! Наивные… Как мы могли быть такими наивными? Верить, что наука спасёт от предрассудков, а технологии позволят людям стать счастливее. Гуманее. Справедливее. Я верила в это. Когда смотрела на нищих, умирающих от голода и болезней, на крестьянских детей и горбатящихся женщин… Тысячи душ удалось бы спасти, если бы позволяла медицина. Если бы имелись технологии. Но теперь это бессмысленно. Можно всех отправлять в пещеры — по уму люди всё равно остались обезьянами. Без боя уничтожить города, без войны жизни забрать… Как?

Она сорвалась на крик и резко замолчала, обхватив ладонями голову.

— Выходит, всё наоборот. Чем легче и проще жизнь, тем больше у людей власти над природой, чем больше власти — тем страшнее их суть. Люди ценили себя, ценили друг друга, когда испытывали страдания. Они знали, какие неимоверные усилия прикладываются во имя будущего. Значимость имеет то, что стоит трудов. А раз за жизнь человека уже не борятся, не отстаивают право на сохранение…

Следующие слова прозвучали как приговор.

— Она ничто.

Сен-Жермен поморщился.

— Неприятно, да? Внутри всё переворачивается, — Виктория соскользнула с дивана и, схватив газету, тряхнула ей перед самым лицом. — А как это ещё объяснить? Ну же, mon amie, блесните умом! У вас столь огромный опыт, не хотите применить на практике? Тем более что ситуация обязывает.

— Думаю, самым верным решением будет разоружить страны. Но на это уйдут годы. Возможно, столетия. Иллюминаты начнут работу, как только все подведут итоги войны. Воссоздадим миф об агрессоре, через него сможем выдвигать запреты.

— Запреты? — Виктория фыркнула. — Ни одной правящей элите не понравятся запреты.

— Начнём с малого. Надавим где надо. Сыграем на слабостях, репутации. Политика — вещь гибкая.

Облокотившись на подоконник и вжавшись в стекло лбом, Виктория уставилась на парк, расположенный тут же у дома. Пол был холодным, и босые ступни по очереди брезгливо вздымались. Внешний вид нисколько не заботил женщину, как и присутствие Сен-Жермена. Правила поведения, соответствие своему образу, маскарады… Она больше не могла притворяться. Неторопливый голос бессмертного друга втолковывал странные и уже далёкие для неё вещи.

— Вы меня слышите? — спросил он, заметив, что Виктория не реагирует на его слова.

Взгляд возвратился к использованным шприцам и полусогнутой ложке.

Внезапно вспомнился их первый разговор по душам. В дикой экзотической Персии, спустя два столетия ставшей подобием сказки. «Ищете дно океана? Не боитесь, что, опустившись, наверх уже не поднимитесь?» Если бы он только знал…

Достигшие предела — все ломались.

После той отвратительной сцены, причину которой они не брались больше обсуждать, кое-что изменилось в Виктории. Нет, она по-прежнему выходила в общество со свойственной ей одной гордыней, окружённая ореолом неприступности, однако Сен-Жермен улавливал другие ноты, которых раньше не было. Он бы сравнил эту женщину со старинной вазой, надтреснутой по краям.

— Смерть идёт за мной нога в ногу. Отбирает силы. Я угасаю, mon amie. Медленно. Как цветок роняет свои лепестки.

Блестящие, идеально уложенные волосы, прекрасное вечернее платье и белоснежный мрамор кожи — всё, что он так горячо любил, поблекло и испарилось под натиском глубокого разочарования во взгляде.

Каждый шаг лишь приближал Викторию к пределу.

Пределу, за которым стоял Мелькарт Тессера.

— Это больше, чем любовь, amie. Это моя судьба.

Сен-Жермен остановился у саркофага. «Вот оно, дно», — мелькнуло в сознании. — «И мрак, из которого рождается то самое зло. Мы здесь. Всё кончено».

Глава 29. Единственное, что имеет значение

— Так и будем молчать?

Александр был поглощён изучением тех, кто восседал на трибуне, оттого не услышал шагов напарницы. Она приблизилась незаметно, точно кошка, и встала по правую сторону.

— Может, посвятишь меня в свою тайну?

— Ты никогда не уймёшься, да?

Сьюзен с улыбкой покачала головой.

— Ты от меня не отделаешься, Кроули.

— Это я уже понял, — он со вздохом потёр переносицу, размышляя, стоит ли рассказать правду.

— Я… я согласна действовать по твоим правилам. Только не держи в неведении, это убивает.

— Ладно, — придирчивый взгляд детектива прошёлся по её лицу. — Киллера нет в толпе.

— Что? Как это?

— Грэхем привлекал в свою секту политиков. Людей из Парламента, министров. Как думаешь, с какой целью? Зачем спонсору всей этой богодельни заманивать элиту, а не простых граждан вроде нас с тобой? Из-за денег? Организатор и так богат, — Александр кивнул на королеву. — Вот ответ на вопросы.

— Создать секту, чтобы…

— Не только. Её Величество — завершающий этап плана. Кульминация хаоса. Взрывы и теракты, Лиллард, быстро забываются. Дни траура проходят. Но это… Это войдёт в историю.

— А гипнотизёры?

— Грэхем должен был подобрать лучших. Тех, кто может влиять на сознание не одного, а сотен. И он нашёл Меропу Эджворт… вечно путаю — Веронику Вэйн. Девушка с раздвоением личности. Настоящая психопатка. Я по сравнению с ней ангел, — Александр фыркнул. — Эта… Вероника… она заставила невинного человека убить мэра. Внушила ему идею. И дело было сделано. Подозреваю, нынешний киллер также завербован. Он сам не понимает, на что идёт.

— Я никогда с подобным не сталкивалась. Знаю лишь, что подобные эксперименты с гипнозом проводились во время войны. Набор ключевых слов мог даже подтолкнуть к самоубийству.

— Всё так.

Сьюзен перевела на трибуну настороженный взгляд.

— Значит, убийца — тот, кто сидит рядом с королевой?

— Один из политиков. Только не забывай, Лиллард, — мужчина лукаво усмехнулся. — Здесь нет королевы.

— Покушение состоится, но цель не будет достигнута. А ты большой затейник.

Он поморщился от чересчур яркой вспышки фотокамеры. Журналисты всячески старались привлечь внимание, тянули руки как можно выше, а тем, кому посчастливилось задать вопрос, посылали раздражённые взгляды. Лжекоролева говорила чётко и предельно ясно, не забывая добавлять к ответам милую дежурную улыбку — Кроули поразился, насколько хорошо она играла свою роль, учитывая, что её в любую секунду могли пристрелить. И что самое удивительное — она это знала. Однако ничем не выдавала волнения.

Истинный профессионал.

— Так кто из них? — шепнула Сьюзен. — И почему киллер до сих пор ничего не сделал?

— Сигнал. Он должен что-то увидеть или услышать… Мозг среагирует на раздражитель, и вот тогда…

— И ты просто ждёшь?

— Я не знаю, кто из правительства наш убийца, — Александр скрестил на груди руки, будто бы защищаясь. — И я понятия не имею, каким будет этот сигнал.

— Неужели нет предпосылок?

— На Чарльза Уидмора тоже никто бы не подумал. Приличный парень. А взял и расправился с мэром, — детектив прикрыл глаза, вспоминая день, когда на Трафальгаре, прямо во время городских празднований произошёл взрыв. — Уидмор стоял неподалёку от трибуны. Он…

— Что? — Сьюзен выжидающе смотрела на мужчину.

— Меня не было там, — выдавил Александр сквозь зубы. — Дьявол, почему меня там не было? Я же…

В карих глазах мерцал огонь.

— Я тогда впервые столкнулся с Меропой. На парковке. Но она не собиралась идти на площадь, она искала встречи с мэром. Как раз до его выступления.

— Зачем?

— Зачем? Действительно, зачем главному злодею разговаривать с жертвой?

— Чтобы запугать, наверное? — Сьюзен пожала плечами.

— Она… она пыталась предупредить о готовящемся покушении. Так писалось в газетах. Чудо-пророк хотел спасти политика, но тот не послушал. Репутация? Конечно, для Грэхема важно было воссоздать образ святой. доброго экстрасенса на службе Господа Бога. Но затем ли Меропа связалась с мэром? И как раз перед роковым выстрелом…

— Ты говорил, она гипнотизёр.

— Непревзойдённый, — Кроули сделал глубокий вдох. — Что порождает хаос? В тот день Меропа спросила меня… Что порождает хаос?

— Я не знаю. Сами люди?

Детектив вздрогнул. И ошеломлённо взглянул на напарницу.

Сьюзен же просто била наугад. Она не понимала хода его мыслей.

— Мне интересно человечество.

— В людях нет ничего особенного.

— Ошибаетесь. Я докажу вам… очень скоро…

— Люди, — Александр повернулся к переполненному лицами конференц-залу.

От трибуны журналистов отделяла вереница охранников. По разным сторонам находились готовые к бою агенты.

«Что я упускаю?» — детектив почувствовал нарастающую внутри злость.

— Прекрати говорить загадками. Меня от этого в дрожь бросает.

— Это не просто покушение. взять и убить — слишком легко.

— Давай пройдёмся с начала. Зачем Меропа встречалась с мэром?

«Зачем я разговариваю с теми, кого до смерти собираюсь замучить?» — мужчина напрягся, прикусил губу и мысленно представил, что стоит возле преступника, который, как жалкая псина, умоляет о снисхождении. — «Мне нужно внушить ему, что он это заслужил. Боль. К боли человек никогда не готов. Боль — она как открытие. Убийцы больше остальных почему-то боятся смерти. Готовы отсидеть пожизненное, лишь бы не оказаться на электрическом стуле. Уидмор, однако, покончил с собой. Он не ощущал себя преступником, потому и от возмездия не бежал. Маньяки, психи — никто из них на самоубийство не решается. До последнего держатся за свою испорченную шкуру. Приходится самому их устранять. Но прежде я каждому смотрю в глаза. Важно, чтобы они понимали. И не сопротивлялись».

В голове словно бы раздался щелчок.

— Сопротивление…

Интенсивный взгляд Кроули возвратился к женщине за трибуной. Лжекоролева отвечала на схожие между собой вопросы, уже практически не вникая в смысл: все они были представлены заранее, перед интервью, и одобрены, ей оставалось лишь озвучить написанное.

— Снять в сознании барьер, усыпить бдительность, внедрить в мозг программу… Меропа поработала над мэром, прежде чем выпустить к толпе. Чтобы не дёргался, когда увидит у Уидмора пистолет. А он наверняка должен был его заметить, Уидмор стоял неподалёку. На расстоянии точного выстрела.

— Жертву ведут на заклание уже подготовленной, — Сьюзен акуратно взяла его под локоть; мышцы напарника были напряжены, словно он вот-вот рванёт вниз, с балкона к королеве. Александр чуть наклонил голову, прислушиваясь к своему агенту.

— Как гипнозом лечат пациентов? Сначала заставляют расслабиться. Для этого есть приборы, они издают равномерный стук. Приглушённый свет, повторяющиеся действия — всё это убирает преграды, — пальцы Сьюзен смяли шероховатую ткань пальто. — С помощью гипноза добираются даже до Эго человека, общаются с его внутренним «Я». Но это опасная методика.

— Эта методика позволила Грэхему создать клуб самоубийц-террористов. Они подожгли Лондон. А теперь намерены прикончить королеву, — детектив прищурился от очередной сессии фотовспышек.

— Почему ты сказал, что она должна умереть? Это ведь и породит хаос.

— Я думал… — Александр прервался, вспомнив, как Меропа прислонила к виску пистолет и, не усомнившись ни на секунду, застрелилась. Вспомнил, как нервно закурила Виктория. Словно её поймали за хвост. «Бессмертную? За хвост?» — Кроули зажмурился. — «Чего Морреаф испугалась, почему велела мне держаться от этого дела подальше? И почему не хотела отдавать Меропу властям? Она… она намеревалась нас защитить? Да, психопатка ещё долго промывала бы всем мозги. А вообще, с каких пор я вдруг стал верить в благородные порывы Виктории? Защищать полицейских? От преступника? Зачем ей это? Морреаф тогда ведь ясно выразилась: „Это не моя компетенция“. Я ни слова не понял из того, что сказала Меропа после перестрелки, однако для Виктории её признания были как лезвие у горла».

— Хаос был частью эксперимента? С какой целью? Чтобы продвинуть своих людей во власть? Устроить переворот?

Он перебирал мотивы более приземлённые, доступные его пониманию.

— Чтобы узнать пределы возможностей.

— Почему королева должна умереть? — настойчиво переспросила Сьюзен.

«Потому что враг Виктории умён и не будет полагаться на потуги смертных. Он манипулятор. Жизни людей ничего для него не значат. Когда сектанты отыграли свои роли, он избавился от всех до единого… никого при этом не убив. Грэхем сам себя отравил, Меропа застрелилась. Даже Неми Ларсен… ей вырвали сердце по его наводке».

— Кроули?

«Меропа встречалась с ним. Не верю, что она позволила бы незнакомцу себе указывать — не после того, как обрела силы. Идиот, как же я раньше не догадался?! Этот Феникс… Виктория не зря питает к нему страх. Он гипнотизёр. И куда искуснее девчонки, раз она начала действовать в его интересах. Он сумел внушить идею. Вот почему Меропа ничего не чувствовала. Ни боли, ни сомнений… Инстинкт самосохранения попросту отсутствовал. В случае, если нагрянет полиция и всех повяжет, ей было приказано себя прикончить. Затем одержимые получили сигнал и сорвались с цепи. Они шли на верную смерть».

Взгляд Александра метнулся к трибунам.

— Киллеров здесь нет, Лиллард, — наконец, произнёс он. — Королева совершит самоубийство.

— Ты что говоришь?

— Ты хотела услышать правду, — детектив усмехнулся Сьюзен в лицо. — Что теперь будешь делать?

— Предотвращать преступление, — она не подалась назад, не смутилась, как раньше; карие глаза больше не пугали агента. — А ты? Что, будешь стоять и смотреть?

Конечно, оставаться в стороне Александр не собирался. Он испытал даже какую-то степень облегчения от того, что Сьюзен решила следовать за ним до конца. Не отвернулась, не улизнула в спасительную нору, а встала рядом — так, будто это он нуждался в ней, а не наоборот. И вот, столкнувшись с невообразимым злом, агент Лиллард ждала от Кроули реакции. «Ну же, не разочаруй меня», — читалось в её мыслях, взгляде и по нежным приоткрытым губам.

— Самоубийство не преступление.

— А доведение до самоубийства? — Сьюзен подалась ближе. — Я не знаю, что за чудовище стоит за всем этим, зато знаю другое чудовище, которое проигрывать не любит.

— Ты назвала меня чудовищем?

— А ты позволишь умереть невиновному? — она мотнула головой, отрицая. — Только не на поле боя, а бой уже идёт. Иначе это будешь не ты.

Александр знал, что она права, и против её слов, сказанных в столь убедительном тоне, козырей не имелось. Он вновь подумал о Виктории, о том, как в последнюю встречу согревал её холодные руки. Подумал о редких, оттого драгоценных эмоциях, которые гноили женщину изнутри, подобно болезни. И вдруг понял, что больше не может прогибаться под обстоятельства — страх и приятие беспомощности тормозили.

— Многие имели доступ к вопросам.

Кроули в четвёртый раз услышал от журналиста фразу, которая и прежде звучала от других пишущих коллег — «совершение убийства». Речь шла о пострадавших в теракте и гибели мэра, однако проблему национальной безопасности обсуждали не в ключе сохранения жизней, её будто намеренно окрашивали в тёмные тона. Сидевший возле королевы политик со скучающим видом перестукивал пальцами по столу. Снова раздались вспышки камер.

— Королеву уже вводят в транс, — сообщил Александр, выхватывая наушник. — Интервью надо прекратить, немедленно!

— Ты там рехнулся?

От яростного крика начальника у Сьюзен оборвалось дыхание.

— Сэр, это процесс внушения. Наш агент может не выдержать…

— Твоя задача — остановить киллера! Ты сам говорил, он будет в зале.

— И как я это сделаю, если он пользуется гипнозом, а не автоматом?

— Что ты хочешь сказать? Что королева грохнет себя на виду у всего мира?

— Её заставят.

— Не мели чепуху. Она даже не вооружена.

— Что?

Детектив замер.

— Мы предвидели утечку информации, поэтому ничего ей не выдали. Агент полностью чист, Кроули.

— Вы послали её на смерть? Как она будет защищаться?

— А? Ты предлагаешь королеве вытащить из-под юбки пистолет и начать отстреливаться? Конспирация! Знаком с таким словом? Если все поймут, что с народом общаются вовсе не главы государств…

Александр снял наушник, не дотерпев.

— Он прав, — добавила Сьюзен. — Это приведёт к скандалу.

«А Морреаф, похоже, сражается с настоящим гением», — царапнула мысль. — «Как ни изворачивайся, всё против нас».

— Интервью срочно надо прервать.

— Как мы тогда узнаем, кто из политиков верен Грэхему?

— Лиллард, — он бросил на напарницу злой взгляд. — Я это понимаю.

В воздухе застыло невысказанное: «Я просто не знаю, что делать».

* * *

Алхимик отодвинул каменную плиту, но не смог удержать — грохот огласил всё подземелье. Дело оставалось за малым. Он уже выполнял этот трюк, правда, с другим мальчиком. «Но, как говорится, то, что происходит однажды, случается дважды», — подумалось с мрачной иронией. Сен-Жермен заглянул в гробницу, ожидая увидеть измученного, лишившегося разума пленника — Калиостро бывал крайне жестоким, когда не получал своё, — однако зрелище лежавшего в неестественной позе Мелькарта поразило куда сильнее. Он не шевелился, и о признаках жизни можно было судить лишь по биению сердца, которое слух бессмертного уловил почти сразу же.

«Красивый». Безобразная мысль, пришедшая совсем некстати. словно какое-то издевательство. Сен-Жермен беспомощно отмечал правильные черты лица, выверенные мастерски, до мельчайших деталей — аккуратных изломов бровей, линии носа, немного припухших губ, — обратил внимание на чёрные волосы, такие же, как у Виктории, и на предательски выступающий кадык, на который вдруг захотелось надавить. Внешняя красота встречалась у мужчин редко. Фрау Морреаф собирала лучшие экземпляры, и, сколь бы отвратительно это ни звучало, Сен-Жермен её понимал.

Не понимал он того, почему — при всех своих талантах — не смог занять место мальчишки. Как смазливый ублюдок умудрился забраться в постель к этой женщине, тогда как его, бессмертного друга, она едва впускала на порог дома?

«Чувствую себя обманутым мужем».

Сен-Жермен горько усмехнулся. Столько времени ждать ответа, покорно, руководствуясь здравым, казалось бы, смыслом — и узнать, что всё было напрасно. Ощутив чужой пристальный взгляд, мужчина обернулся. В арке, на пересечении тусклого света, с трудом пробивающегося сквозь обвалившуюся часть стены, и тьмы подземного склепа стояла она. Граф сразу же заметил кровь: багровые разводы покрывали скулы и подбородок, давая понять, чем Виктория только что занималась. В ладонь впивалась рукоять кинжала. Сен-Жермен выпрямился и на шаг отошёл от саркофага, стараясь не провоцировать убийцу. Стальные глаза внимали каждому его движению.

— Виктория, — произнёс осторожно и тихо.

Пространство разрезал на удивление спокойный голос; впрочем, этот тон не смог обмануть: она была в ярости.

— Теперь я вижу вас настоящего. Без всего этого нагромождения вежливости и светских манер. Не сдерживайтесь, граф. Играть больше не перед кем.

— Виктория…

— Мне всегда было любопытно, какое чудовище прячется внутри вас. Но детоубийца? Никогда бы не подумала.

— Детоубийца?

— Отойдите от моего ученика. Или я прямо сейчас оторву вам голову.

— Это безрассудно, — рука Сен-Жермена метнулась ввысь, желая остановить бурю. — Всё, что я делал, было ради вашего же блага.

— Мне неинтересно, что сподвигло вас на предательство. Страх, любовь или эта дурацкая мужская гордыня… Вы ещё не поняли? Мне нет дела до ваших чувств. И тем более до вас самого.

— Виктория, — он бросил взгляд в сторону Мелькарта. — Вы совершаете большую ошибку.

Она, наконец, обратила внимание на мальчика. Граф следил за переменами в её лице: вполне узнаваемой показалась боль вперемешку с сожалением.

— Как такое совершенство может быть ошибкой? — спустя мгновение послышался ответ. — Признайте, мой Мелькарт смущает вас.

— От мальчишки надо избавиться, пока Совет не призвал к ответу…

— Скажете это ещё раз, и я не удовлетворюсь головой. Буду резать вас по частям, как кусок мяса.

— Пустые угрозы! — вскричал Сен-Жермен, сознавая, что он на грани. — Вы не убьёте меня, фрау Морреаф.

«Ведь есть законы. Есть правила. Никто в здравом уме не захочет испытать на себе гнев Неизвестных».

Эта мысль тут же потерпела сокрушительное поражение.

Виктория улыбнулась. И в её улыбке мужчина прочёл всё, от чего так долго сбегал.

— Вы не задались вопросом, почему я отправила к Девятерым Фламель, а не пошла сама? Не решились спросить у нашего дорогого Феникса, почему ради этого мальчика он рискнул жизнью?

«Если Мелькарт спасётся, он задавит нас. Зажмёт в тиски. Сожжёт. Мы падём не перед человеком. Перед Драконом. Лучше я умру с клеймом Иуды, чем присягну на верность этому монстру!»

В памяти Сен-Жермена выгорали слова первого и самого преданного бойца. Даже прошедшие войну боевики признали существование Мелькарта Тессера недопустимым.

— А может, вы всегда знали ответ, но боялись поверить? — заключила она с лукавой усмешкой.

«Неизвестные…» — от охватившего его озарения граф содрогнулся. — «Она собирается свергнуть Неизвестных… Уничтожить Совет…».

— Хватит! Самоубийственно не то что мечтать, предполагать подобное! Ладно Бальзамо, он с ума сошёл, но вы…

— Трус.

Виктория выступила ему навстречу.

— Я ждала больше ста лет. Наконец-то судьба вознаградила меня за терпение. Больше никаких оков, mon amie. Никаких преград.

Сен-Жермен отстранился. Не возникало сомнений, что эта женщина вот-вот исполнит свои угрозы.

— Неизвестные уничтожат вас, — прошептал граф, прибегнув к последнему шансу её разубедить. — Этот человек не стоит того, чтобы ради него умирали. Да… да, послушайте, я признаю, что собирался его убить. Я хотел подставить Бальзамо. Если бы действовал быстрее, всё получилось бы: вы нашли бы труп Мелькарта, а мне не пришлось бы оправдываться. И я убил Рейгу… Обставил всё так, будто он покончил с собой. Вы почти поверили в это, ведь так? Я помню.

— Заткнись.

— Я не хотел этого… правда, не хотел. Неизвестные…

— Заткнись! — оборвала его Виктория, подходя всё ближе. — Я вырву твой язык прежде, чем успеешь сбежать к хозяевам. Давай, беги… пади ниц и целуй их костлявые руки. Моли об убежище, оно тебе пригодится.

Сен-Жермен краем глаза отметил, что отступать ему было некуда — позади возвышалась стена.

— Виктория, — неожиданно сухо и жёстко произнёс он. — Ещё шаг, и я вынужден буду защищаться.

Бесполезно. Она находилась в том состоянии, в каком озлобившаяся, затравленная собака вонзает клыки в горло мучителя. Нападение свершилось быстро: за пару секунд алхимик сократил расстояние и выбил у Виктории кинжал. Резким ударом, оставляя на скуле шрам, женщина отбросила противника, но тот сумел устоять и, извернувшись, дал ей сапогом под дых, а затем, воспользовавшись моментом, впился в шею. Оскалившись, Виктория прицелилась в глазное яблоко; чтобы не лишиться зрения, Сен-Жермен с силой отшвырнул её. Пролетев несколько метров, Виктория приземлилась головой о стену. Падение вывело её из реальности: всё погрузилось в туман. Ощутив на языке склизкую жижу, алхимик сплюнул, вытер губы и подобрал с пола дагу. Остро наточенное лезвие жаждало новой плоти. Шаг за шагом Сен-Жермен приближался к неподвижному телу женщины. но стоило ему наклониться, как она распахнула глаза и перехватила его руку с дерзко блестевшим кинжалом. Сен-Жермен снова схватил Викторию за горло. Кончик даги медленно, но верно опускался на её грудь.

Внезапно показавшийся из-за спины Мелькарт осколком плиты рассёк затылок. Сен-Жермен сразу ослабил хватку и повалился; зрачки закатились, веки сомкнулись.

Виктория жадно глотнула воздух, но радость освобождения была недолгой. Мальчик выглядел жутко. И, похоже, он не совсем понимал, что творилось вокруг. Мелькарт покачнулся, обессиленный после собственного же захоронения. Но упасть не успел, Виктория вскочила и обняла его.

Как давно женщине хотелось это сделать, пусть и при других обстоятельствах, почувствовать запах его кожи и тепло, которые свидетельствовали только об одном — он ещё жив. Всё остальное отступило на задний план, исчезло. Мелькарт обхватил фрау Морреаф за талию, вначале неуверенно, словно проверяя, не сном ли обернётся его мечта, затем крепко, не желая терять, упускать, отдавать… пальцы Виктории нежно вплелись в его волосы, а губы дотронулись до прохладной щеки. Погружённый в себя, Мелькарт заметил, что его била дрожь лишь после того, как Виктория сорвала пальто и накинула ему на плечи, пряча своего драгоценного мальчика под плотную ткань. теплее не стало, однако этот жест почему-то даровал уверенность, что он защитится от всех опасностей.

Взгляд Виктории изменился, когда она посмотрела на потерявшего сознание алхимика. Сен-Жермен ничком лежал на мраморных плитах, готовый к любой участи, какую предпишут.

Сотню лет назад Рейга так же не мог подняться, и ему перерезали вены. Одно это зарождало жуткое желание мстить. С непроницаемым выражением лица фрау Морреаф подняла кинжал и огладила лезвие.

— Ч-ч-что вы намерены делать? — сбивчиво спросил Мелькарт. Он решил, будто Виктория всерьёз собирается отрезать бессмертному голову, как и обещала несколько минут назад. Но она вдруг вложила дагу в руку ученика.

— Это твоё.

— В-вы оставите его так? — Мелькарт кивнул в сторону Сен-Жермена.

— Придётся. Жизни многих людей зависят от его слова.

— А-а… к-кто это?

— Иллюминат. Лидер ордена.

Виктория поймала ошеломлённый взгляд и горько вздохнула.

— В этом мире мы одни, Мелькарт. И что бы ни случилось, никогда не верь тому, кто убеждает тебя в преданности: за ложные клятвы ответа не несут.

— Этот человек… он предал вас?

— Он убил моего сына.

Тот промолчал, не зная, стоит ли что-то говорить. Утешения женщина всё равно не ждала. Единственное, в чём она твёрдо была убеждена — в чувствах к своему живому, требующему внимания ученику и в том, что он в ней нуждался.

— Мы уедем, — отозвалась она мгновением спустя. — Уедем очень далеко.

— То есть сбежим?

Как и всегда, Мелькарт умел отличать главное.

— Прости. Какое-то время нам придётся скрываться.

— Если это необходимо.

— Поверь.

Дорога из склепа показалась длиннее, чем вовнутрь. Виктория взяла мальчика за руку. Она боялась, что Мелькарт поскользнётся на ступенях. В темноте трудно было что-либо разобрать, а идти приходилось быстро из опасения, что им помешают. Мелькарт беспомощно кутался в чужое пальто, которое почти не согревало: организм бессмертной меньше поддавался холоду, чем его собственный.

Свет вечернего солнца неприятно резанул глаза. На секунду Мелькарт ослеп, а после увидел распростёртого на полу Азраила. Мужчина лежал подле заплесневелой статуи Мадонны; на его белом лице застыла болезненная мука, а выбившиеся из ленты волосы пропитались кровью.

— Он умер от яда роланга.

Мелькарт поднял взгляд на Викторию, отчаянно желая понять, как она отнесётся к тому, что ему удалось погубить бессмертное существо.

— Того самого духа, что мы призвали тогда в Тибете…

— Ты всё это время носил с собой яд?

— Я… я хотел иметь при себе оружие.

«Оно предназначалось вовсе не вам, нет», — готовилось слететь с языка, однако фрау Морреаф вновь сумела удивить мальчика, когда послала одобрительную улыбку.

— Всё верно. Нужно использовать любой шанс.

— Но Калиостро был вашим личным врагом. Я не имел права…

— Ты знаешь, почему он похитил тебя?

«Плохой вопрос». Ощутив на себе пронизывающий взгляд женщины, Мелькарт стушевался: в воспоминаниях пронеслись обрывки бесед с профессором, то, с какой настойчивостью он уверял в необходимости добыть Жезл, его рассказы о Тоте Гермесе. «Вы считаете себя лучше других… Я редко ошибаюсь. Ваш трактат неполноценен именно потому, что его автор до сих пор не уверен, кем является: животным, достигшим пика эволюции, или богом, пока не взобравшимся на Олимп. Вы чувствуете своё превосходство над родом человеческим, это ощущается в каждой строке! И кто как не вы осознаёт всю ценность наследия Атлантов! Я не зря вас выбрал… Чего вы ждёте от жизни? Славы археолога, прекрасного историка и учёного? Нет, всё это есть и у людей попроще. Вы достойны большего. Вы способны на большее. Жезл — это не артефакт для лабораторных исследований, о нет… Это ключ к преддверию политики. Власти».

— Да, — казалось, прошла вечность, прежде чем Мелькарт дал ответ.

— Когда ты впервые его увидел?

— На той конференции в Лондоне. Я пригласил вас, но вы не пришли.

— Да, меня подстрелили. Теперь понятно, почему это случилось. От одного ренегата Феникс узнал, что я собираюсь посетить университет, вот и пошёл на грубость.

— Убрал вас со сцены…

— Верно. Он не был сумасшедшим, — Виктория крепче сжала ладонь ученика.

Отнять руку Мелькарт не смел, хотя на тот момент предпочёл бы отгородиться от её влияния и остаться наедине с собой.

— Ничего уже не будет, как прежде. Ни для меня, ни для них. Ни тем более для тебя.

— Я боюсь не перемен, — признался он. — Только того, что готов сделать в дальнейшем. Того, что не смогу остановиться.

Из пересохшего горла вырвался хриплый вздох.

— Я чувствую себя кем-то другим.

И, глядя поверх мёртвого тела профессора, добавил:

— Человеком, способным абсолютно на всё.

— Мелькарт…

— Вы не понимаете! И не поймёте. Хотя кое в чём правы, Калиостро не был сумасшедшим. Он был магом. Как я.

— Почему ты его убил?

— Вы хотите это услышать?

К фрау Морреаф обратились глубокие тёмные глаза, и выражение, с каким на неё смотрели, не могло принадлежать ни ребёнку, ни юноше; оно пугало и завораживало, как нечто неестественное, исковерканное, но настолько яркое, что к этому хотелось притронуться.

— Я никому не позволю забрать то, что принадлежит мне. Я выбрал вас, Виктория. С первой же нашей встречи. И с тех пор думал только об одном — заслужить ваше уважение. Мне казалось, я недостоин… слишком слаб…

— Поэтому пролил кровь? Тогда, в Индии?

— Всего лишь способ завоевать ваше внимание.

— Тебе не нужно об этом беспокоиться. Что бы ни случилось, я не оставлю тебя.

— Нет, Виктория. Когда-нибудь, рано или поздно…

— Только если сам решишь уйти.

— Уйти? — он дёрнулся, раздражённый её спокойствием. — А может, мне недостаточно уважения и признания? Может, я хочу вашей любви? Хочу вас?

Со стороны склепа раздались звуки. Виктория отвлеклась от ученика, замершего в ожидании ответа; её мысли быстро возвратились к Сен-Жермену, который, судя по всему, очнулся. Убийца её сына находился на другом конце коридора, в глубине лестничного пролёта — не настолько далеко, чтобы жалеть время. Но выбор был уже сделан. И ставки приняты.

Удовлетворение от мести не могло стоить дороже жизни Александра Кроули.

— Давай-ка для начала уберёмся отсюда.

* * *

Энн Митчелл надоело повторять фразу «Я просто выполняю свой долг» — за пролетевшие четыре года муж должен был смириться с её выбором. Потому что, во-первых, это делалось на благо общества и государства, во-вторых, приносило огромный доход, который шёл на содержание больной мамы и её частые операции, в-третьих… Энн признавалась, что занимать английский престол, пусть и понарошку, доставляло такое удовольствие, какое не мог даже сексуальный партнёр. Сама судьба избрала её в двойники Её королевского Величества. Та женщина обладала невероятной харизмой и внешностью, которую иначе, чем высокая порода, не назовёшь — грациозная и спокойная. Многие опускались до подражания, в то время как Энн Митчелл не прикладывала ни малейших усилий, чтобы добиться сходства: природа решила всё за неё. Скопировала лицо, цвет волос, фигуру. Несмотря на опостылевшие сравнения, попытки окружающих найти одинаковые с королевой черты, Энн проживала собственную жизнь, весьма достойную. Она не слишком удивилась, когда правительственные агенты предложили аферу, и над предложением долго не думала. Игры показались заманчивыми.

Но не в этот раз.

Нюансы дела оставались для Энн загадкой. Хотел ли кто-то из аудитории её пристрелить или же агентов преследовала паранойя после теракта на Трафальгаре, она не знала. Просто отвечала на вопросы журналистов, прибегая к помощи голоса из потайного наушника. Кровавые темы вскоре утомили, даже сидевший рядом мужчина начал перестукивать пальцами, чтобы хоть как-то себя развлечь. Повторяя одно и то же о сбежавших психах, взрыве, пожарах, Энн чувствовала, что теряет силы; её тщательно обустроенная жизнь, которая прежде вызывала гордость, стала оскорбительной и неуместной — как будто никто больше не имел права радоваться, пока другие страдали.

— Как вы считаете, Чарльз Уидмор понёс наказание?

— Да, — подсказал голос из наушника.

— Да, — Энн не импровизировала.

— Новый мэр предпринял меры безопасности?

— Да.

— Королевская семья тоже?

— Да.

— Гражданам стоит вести себя осторожнее? Проявлять больше бдительности?

— Да.

— На счёт раз вы наклонитесь вперёд, — раздалось из динамика. Энн подалась ближе к столу. Ей приказано было делать всё, к чему обязывали организаторы.

— На счёт два…

Александр достал пистолет.

— Что ты задумал? — прошипела Сьюзен.

— Если мозг можно запрограммировать, как компьютер, то я просто сломаю видеокарту.

Детектив нацелился вверх. Краем уха он уловил, как напарница отклонилась в сторону, как агенты дёрнулись со своих мест, как сбился на вопросе журналист, заметив на балконе человека с оружием — мгновение было и прошло. Зал огласил выстрел, и свет внезапно погас.

Сьюзен почудилось, будто она ослепла. Вокруг стало темно и тихо. Однако очень быстро люди проснулись, начали в недоумении шептаться, вскрикивать… Некоторые воспользовались телефонами как фонариками. Там, где находилась трибуна, зажглась тусклая зеленоватая полоса — это заработал генератор.

— Чёрт…

Лиллард с ужасом поняла, что трюк не возымел эффекта: лжекоролева смотрела в одну точку ничего не выражающим взглядом. Её челюсть была опущена, мышцы лица расслаблены.

— Сэр, наш агент под гипнозом, — пробормотала Сьюзен в наушник.

— Я вызвал специалиста, она в любом случае ничего с собой не сделает, — начальство словно бы себя пыталось успокоить, а не всех вокруг. — Она не вооружена.

— Ошибаетесь, — ответил Кроули.

Бесчувственные пальцы Энн Митчелл нащупали на столе ручку. Что с её помощью можно устроить, рассказывать детектив не стал — не располагал временем. Женщина явно собиралась вогнать острие в артерию. Под судорожный вздох напарницы Александр перемахнул через перила, за секунды пересёк аудиторию и перехватил руку агента Митчелл. Ему было без разницы, как это виделось журналистам: какой-то мужчина в нарушение всех правил притронулся к Её Величеству, — он знал, что смерть невиновной обернётся глобальным хаосом. И принёс репутацию в жертву.

— Это всё сон, — сообщил Кроули в опустошённое лицо лжекоролевы. — Вы сейчас спите. Это сон. Сон.

Энн Митчелл чуть наклонила голову. Карие глаза Александра расширились, когда увидели в ушной раковине маленький бежевый динамик. Он сразу же его вытащил и с отвращением швырнул на пол.

— Как она? — спросила Сьюзен, успев добежать до детектива и прикрыть ему спину.

— Кто из технического отдела помогал с интревью? Найди этого урода!

Женщина всё ещё сжимала ручку, и Кроули пришлось перегнуться через трибуну, чтобы удержать от рокового удара.

— Сейчас вы спите. Это сон, — повторил он с нажимом. — Я буду считать от семи до одного. На счёт семь вы отпустите предмет в вашей руке, он вам не нужен. На счёт шесть начнёте дышать. Дышите. На счёт пять закроете глаза. Всё это сон, обыкновенный сон. На счёт четыре вы успокоитесь — во сне вам ничего не угрожает. Успокойтесь. Вы хороший человек и ни в чём не виноваты. На счёт три отклонитесь назад, на спинку стула. Вам нужно сесть удобнее. На счёт два вы забудете о том, что говорил голос. Во сне у голоса нет силы. Сны ничего не значат. На счёт один вы услышите хлопок и проснётесь. Семь, шесть…

Агент Митчелл обмякла, ручка покатилась по столу. В конце Александр резко ударил в ладони. Энн вздрогнула, заозиралась: действие гипноза прекратилось.

— Энн, вы здесь? — спросил тот напоследок.

— Здесь, — выдохнула она ошеломлённо. — Да, я здесь. Что случилось?

— Всё уже позади.

Телефон завибрировал. Александр кивнул телохранителям, чтобы заняли позиции возле Её Величества, и принял сигнал.

— Зайди к техникам, — это была Сьюзен.

Сотрудники Интерпола заполонили весь компьютерный отдел, так что вовнутрь он пробрался с трудом. Как выяснилось, всеобщее внимание привлекла туша у передатчика.

— Он мёртв? — спросил детектив, однако через пару секунд это предположение отмёл: жилка на шее жертвы тихонько, но всё же пульсировала.

— Ему вкололи снотворное, — Сьюзен указала ему на мусорное ведро, откуда эксперт аккуратно доставал шприц. — Довольно большую дозу.

— Наш гипнотизёр не удосужился даже избавиться от улики, — донеслось из-за спины. — Хотя зачем? Отпечатков наверняка нет, а вынести из зала, где каждую пуговицу проверяют…

— Судя по всему, он усыпил беднягу и сам передавал Митчелл информацию. Ввёл её в транс.

— Этот ублюдок сейчас среди нас! — оборвал начальник. — Камеры видеонаблюдения, что с ними?

— Плёнку заменили, сэр.

— Кто мог посещать отдел? — Александр пробежал взглядом по микрофону и опрокинутым наушникам.

— Кто угодно, Кроули? Или до тебя не дошло? Кто угодно!

— Давайте успокоимся, — Сьюзен примирительно подняла руки. — Убийца не покинул аудиторию, мы ещё можем его вычислить.

Александр больше не хотел терпеть это столпотворение и гомон. Осознав, что имеют дело с настоящим призраком, люди будто специально отключили рациональное мышление — на место логики пришла паника. Детектив выбрался в коридор, ослабил узел галстука и прикрыл глаза. Нужно было абстрагироваться. Заглушить чужие голоса, понизить давление ситуации, в которую их ловко вверг противник, и найти ключевое звено.

Хаос.

«Кто угодно, Кроули!»

«Вот вы, кажется, такой умный, а столь простой вещи не замечаете».

«Люди так привыкли лгать, что разучились отличать правду от вымысла».

«Я понравилась ему больше всех. Как создатель иллюзий… Нет ничего страшнее безумия».

— Хаос. Безумие. Иллюзии, — Александр распахнул глаза. — Это как жертва в красном облачении, разрешившая над собой надругательство. В красном — чтобы заметили. Она не жертва. Она провокатор.

— Вызвали скорую, — оповестили из-за двери. — Пусть отвезут нашего техника в больницу, мало ли, какую дрянь ему вкатили.

— Он отправится только в одно место, — бросил Кроули сотрудникам. — В камеру для допроса.

— Что, прости?

«Ты рассчитывал на скорую, не так ли? Думал первым отсюда убраться. Сейчас это единственный путь к выходу».

— Он может умереть! — воскликнула Сьюзен в негодовании. — Вряд ли кому нужны свидетели.

— Он не свидетель, Лиллард. Он гипнотизёр.

* * *

Мелькарт беспокойно оглядывался, силясь понять, где оказался. Монастырь был воздвигнут посреди заснеженных альпийских гор. Но не пейзажи привлекли внимание: впереди, возле каменных ступеней лежали истерзанные тела наёмников. Багровые разводы с примесью желтизны обезобразили весь снег; пропитавшись соками мертвечины, он внушал вместе с запахом крайнюю степень отвращения.

— Это же ваши агенты, — Мелькарт возвратил Виктории недоверчивый взгляд.

Вальпургиевых адептов он узнал по форменной чёрной одежде. Бойцы погибли не в перестрелке — их жестоко изрубили. Оружие оставили, видимо, за ненадобностью.

— Клод тебя очень любит, — женщина выдавила мрачную усмешку.

Он ещё раз посмотрел фрау Морреаф в лицо. И наконец сложил два и два. Интересоваться, кому принадлежала кровь на её светлой коже, больше не требовалось.

Виктория уводила его по неприметной тропе куда-то ввысь; минутами спустя Мелькарт заметил пустые машины. Женщина выбрала одну и села за руль, тот запрыгнул в салон следом и, лишь ощутив под собой удобное кресло, расслабился. Внедорожник покружил по тропам и выбрался вскоре на трассу.

— Итак, — она поймала настороженный взгляд Мелькарта через зеркальце. — Что произошло у вас с Клодом?

— Ничего.

— Я не в настроении играть в угадайку.

Мальчик обречённо прикрыл глаза. Отпираться было бессмысленно.

— Это из-за того, что я сделал в деревне.

— Клод знает, за что огребал. Он боевик, а не алкоголик. Говори уже, что он там себе вообразил?

— Он не хочет, чтобы вы пострадали.

— Это не причина.

— Я могу решить этот вопрос. Клод ваш человек, я уверен, он…

— Нет.

В облике фрау Морреаф отразилось нечто демоническое. Мелькарт и раньше видел её такой — в недрах Гималаев, на древнем тибетском обряде. Само зло в его чистом воплощении, с начала возникновения мира пустившее корни в человеческой природе, расцветало на женщине; чёрные бутоны опасно набухали, готовясь выпустить лепестки. Этот ад был ни чем иным как оборотной стороной любви. Виктория так сильно привязалась к наёмнику, что его предательство походило на святотатство: именно в таком состоянии жёны травили мужей, узнав об измене, а ослеплённый Азраил задушил Лоренцу.

— Он думает, я опасен, — нехотя признался Мелькарт.

— Не имеет значения, что он думает. Я поручила ему совсем другое.

— Возможно, я и сам нарвался. Мы с ним поспорили, когда вас не было.

— И поэтому вознамерился убить тебя? — взгляд полоснул по недоумевающему ученику. — Клод своего не упустит. Я хорошо его знаю. Он даже с чужаком сговорился, чтобы увидеть тебя мёртвым. А дела он всегда доводит до конца…

Виктория наклонилась к Мелькарту, выхватила из кармана пальто, которым его накрыла, телефон и быстро набрала номер.

— Да? — послышался голос Моргана.

— Быстро же ты забыл о моей милости, друг мой.

— Что?

— Разве не я спасла тебя от китайской мафии? Разве не я вытащила тебя из цемента, полуживого?

— Я не понимаю…

— Ты знал, что Клод собирается убить Мелькарта?

Повисло молчание. Виктория, будучи в тысячах метрах от своего агента, не видела, как он зажмурился, скрывая от удивлённого Рида выражение боли в глазах.

— Расцениваю это как положительный ответ.

— Нет, постойте! — выкрикнул Морган. — Что бы там ни произошло, я не имею к этому отношения! Ни я, ни Рид! Мы ничего не делали!

— Верно. Вы не сделали ничего.

— Клод говорил, что Мелькарт угрожает вашей жизни! Но мы отказали ему в содействии, я клянусь!

— Вы должны были доложить мне.

Виктория отняла телефон от уха, давая себе время на то, чтобы совладать с эмоциями. Пока она разрешала собственные проблемы, безмолвные псы научились думать, а вместе с мыслями о благе и смерти приобрели сомнения. Их сомнения едва не лишили её самого главного…

— Включи громкую связь. Рид тоже должен меня услышать, — совершенно бесстрастным тоном, не предвещавшим ничего хорошего, сказала она.

— Да.

— Я хочу, чтобы вы прикончили Клода. Неважно, какими средствами. Уберите его. И второе… С этого дня Мелькарт Тессера — тот человек, которому вы подчиняетесь. Отныне ваша прямая обязанность — защищать его. Это ясно?

Друзья с ужасом переглянулись. Наёмники всегда воспринимали Клода как неотъемлемую часть компании, незаменимого члена их братства. Приказ фрау Морреаф звучал дико. И стал совершенной неожиданностью.

В заминке раздражённая Виктория углядела неповиновение.

— На кого вы работаете?! — бросила она.

— На вас, — выдохнул Рид.

— Только на вас, — ответил Морган.

— Мой приказ ясен?

— Да. Мы всё сделаем.

Виктория прервала связь.

— А если они заодно с Клодом? — спросил Мелькарт. — Если они откажутся…

— Тогда уничтожишь «Walpurgis adherents» за ненадобностью.

— Уничтожу? Я?

Он смотрел на неё с недоверием, словно боялся, что происходящее окажется коварной игрой, с правилами которой его не ознакомили.

— Ты официально мой наследник. Или эти убийцы присягнут тебе, или их жизни ничего не стоят.

— Мне казалось, они вам дороги.

— Ты приверженец моральной власти? — произнесла женщина с иронией, но мелькнувшая на губах ухмылка не обманула Мелькарта.

— Просто хочу понять, почему вы это делаете.

— Однажды ты уже спросил меня. В аэропорту, перед вылетом в Патну.

— С тех пор всё изменилось. Но я по-прежнему не вижу причин, почему вы рискуете. Калиостро избегал публики чёртовых триста лет, да и вы сами не сильно-то стремились его найти. Он увлёкся моими работами, отслеживал каждый мой шаг… Я был нужен ему. И отнюдь не в качестве наследника. Как похититель египетских реликвий, Жезла Трисмегиста, например.

Заслышав последнюю фразу, Виктория дала по тормозам, и от резкого толчка оба чуть не вылетели вперёд. Мелькарт даже пожалел, что не пристегнулся.

— Он говорил о Жезле?

— И не только.

— Что ещё? — требовательный взгляд фрау Морреаф впился в парня, словно стальные цепи.

— Виктория, он был одержим. Трисмегист — просто легенда. Маг, повелевающий толпой? Типичный культ сверхчеловека, не более. Это не может быть правдой, слишком уж много исторических противоречий.

— А что же тебя убедило в существовании философского камня?

— Это другое. Биология, ускоренная регенерация клеток, физические преобразования. К тому же, я нашёл ваши фотографии: вы участвовали в операциях Анэнэрбе.

— Или тебе хотелось в это верить.

— Из-за своих амбиций? Не отрицаю. Да и поздно, Калиостро уже подверг меня самоанализу.

— Жезл существует.

Настала очередь Виктории прятаться от глаз ученика. Тот весь подобрался, как если бы ему пришлось сейчас нападать.

— Никто, абсолютно никто из ныне живущих не знает, как им пользоваться, — продолжила она, оперевшись локтями на руль. — Это уникальная технология. Очень древняя. Времён возведения Сфинкса, возможно.

— Вы сами видели Жезл?

— Не я. Жертвы его силы.

— Люди… я слышал, они старели…

— Да. И умнейшие становились слабоумными.

— Выходит, Жезл спрятали из страха. Не из жадности.

— А ты подарил бы африканским племенам комплекс ядерных боеголовок? — она шумно вздохнула. — Некоторые активисты из христианской общины записали Трисмегиста в пророки, сделали родоначальником монотеизма. Учения о Боге Отце. Тебя это противоречие смутило?

Мелькарт не ответил, но по выражению лица и так всё было ясно.

— Мне тоже не нравится, что историю переписали. Языческие представления христианам необходимо было как-то исправить. Символику они оставили, трактовку поменяли.

— Так Трисмегист не служил Богу? — уточнил он.

— Богу? Мелькарт, всех богов он поставил позади себя, ему не было нужды поклоняться чему-то высокому и непонятному — в силу того, что Разум мог овладеть любыми явлениями. Страшнейшим злом называлось невежество. Вернее, залогом зла, его источником.

— Как всё это связано со мной? Почему Калиостро решил, что у меня получится достать Жезл?

— Боюсь, его очаровала ещё одна легенда. Довольно малоизвестная и сомнительная, — Виктория испытывающе посмотрела на мальчика. — Она об Избраннике Трисмегиста. О маге, подобном ему.

Салон внедорожника огласил смех. Мелькарт отвернулся и закусил ладонь, пытаясь сдержать рвущиеся наружу эмоции.

— Избранник? — фыркнул он. — В двадцать первом веке?

— Не все мифы следует понимать буквально. Конечно, Трисмегист не заявится сюда и не скажет, кто заслуживает его наследия. Важно другое.

— Что же?

— Вера. Совет Девяти основан более двух тысяч лет назад, и всё это время там ждали прихода Избранника. Новый виток спирали всегда означает возвращение былого, повторение уже пройденного. Только в другой интерпретации.

— Неизвестные…, — потрясённый, Мелькарт прочистил горло, — могут принять меня за Избранника?

— Я постаралась сделать так, чтобы никто из бессмертных о тебе не знал. Кроме Сен-Жермена… Дьявол! — прошипела та, вспомнив произошедшее. — Ещё и Калиостро… он всё равно всех убедил, что эта легенда недалека от вымысла.

— Да и вы тоже не считаете её такой уж сомнительной.

Виктория улыбнулась. Проницательность мальчика приводила в восторг.

— Ты прав, — призналась она. — О кончине Девятерых я начала думать после гибели Рейги. Прежде Жезл казался мне сказкой, точно как тебе сейчас, однако в двадцатом веке археологи раскопали лабиринт. Всех участников операции охватило какое-то помешательство: мало того, что они рассказывали об одном и том же — великом маге и о мирах, которых он якобы открывал, — вдобавок ещё и становились уродами. Стариками, калеками. Кто ослеп, кто слёг, как живой мертвец. Это не было совпадением. Раскопки прекратили, архивы уничтожили, чтобы забыть, не знать… Но я хотела знать. Историю с Жезлом я сохранила как знак надежды.

— Надежды на избавление от Совета Девяти…

— Когда Калиостро сказал, что ты тот самый… тот, кого он ждал триста лет, сидя в норе, я поняла…

Грохот прервал ход её мыслей. Виктория отвлеклась, взглядом выискивая причину странного шума.

— Поняли что? — спросил Мелькарт, невольно поворачиваясь то к переднему окну, то к заднему.

— Почему мне не нужны оправдания Клода, — бросила она, заводя машину.

Отъехать не успели. С горы, прямо в нескольких метрах от начавшего набирать скорость внедорожника скатился огромный валун. Под его весом асфальт треснул. Виктория ударила по тормозам, чтобы избежать рокового столкновения. Следом посыпались камешки, падая и царапая крышу.

— Какого чёрта? — прошептал Мелькарт и тут же притих, вжавшись в кресло.

С нарастающим ужасом женщина посмотрела наверх. Грохот усилился, и через мгновение мимо пронёсся новый валун, куда крупнее предыдущего. Края серпантина грозились отвалиться, земля ошмётками отскакивала в сторону. Воздух заполонили ручьи песка и снега. Вокруг всё дрожало, двигалось. И решение нужно было принять быстро. Пальцы вернулись к ключу зажигания, Виктория собиралась преодолеть этот отрезок пути, пока он не развалился, однако что-то мешало ей. Предчувствие? Она не слышала, чтобы сидящий рядом мальчик дышал; Мелькарт замер, не осознавая, похоже, всей опасности положения.

— Гора может обрушиться, — коротко сообщила она, но реакции не дождалась. — Дальше ехать нельзя.

И сразу же после этих слов асфальт разрезало. Трещины разрастались и углублялись, создавая всё новые и новые провалы. Камешки задевали и сносили подпорки скалообразным выступам. За несколько секунд огромный земляной отрез отделился от основания и с яростью устремился вниз, с белым водопадом.

Валун скатился и позади машины, и Виктории пришлось отбросить идею об отступлении. Камни летели со всех сторон.

— Нужно выходить.

— Что? Нет! — заорал Мелькарт и схватил её за руку.

— Крыша не спасёт нас. Прижмёмся к горе.

— Это безумие! Нас раздавят!

— Выходи сейчас же!

Парень послушался. Вместе они вылезли из машины и прислонились к впалой неровности горной стены. Прямо на глазах дорога начала оседать. Под ногами всё рассыпалось.

— Это случайность? — крикнул Мелькарт, надрывая горло, чтобы перебить шум.

— Не думаю.

«Если бы можно было перебраться на ту сторону», — она жадно взглянула на соседнюю вершину, безучастную к тому, что здесь царило. Серпантин на другой скале остался нетронутым, но от них его отделяла бездна. Виктория подняла голову, выискивая укромное место. Где-то оно должно было быть.

И она увидела.

— Вон там!

Мелькарт проследил, куда указывали, и сквозь пыльную завесу едва сумел различить выступ.

— Высоко, — ответил разочарованно.

— Обними меня за плечи.

— Зачем?

— Схватись за меня! Чем крепче, тем лучше!

«Хорошо, что кто-то из нас не потерял самообрадания», — пронеслась мысль как запоздалый отзвук на холодный, очень знакомый ему взгляд. От Мелькарта требовалось безоговорочное доверие, и он его дал, когда покорно обхватил женщину со спины.

— Крепче, я сказала!

Руки пришлось сжать. Как велели.

— Так?

— Да. Только держись, ладно?

— Обещаю.

Виктория рванула ввысь, цепляясь за малейшую извилину и поднимая человека без особого труда. Мелькарт неожиданно вспомнил, как Азраил обмолвился о том, что кости бессмертного способны проломить каменную плиту, и неопровержимым доказательством служило энергичное тело. Чужой вес не обременял её. Необычные способности вполне могли спасти их обоих.

До желанного выступа Виктория не успела дотянуться. Один из камней задел Мелькарта, и тот ослабил хватку. Плечи содрогнулись от ослепляюще болезненного удара, а следом пришло чувство полёта…

Мелькарт поздновато осознал, что падает.

— Нет!

Всё произошло очень быстро. Виктория оторвалась от выступа и понеслась за ним. Рывок, отчаянный, как её крик… Неимоверных усилий ей стоило поймать парня за кисть, а свободной рукой зацепиться за что-то: на скорости кожу рассекло почти до костей.

— Давай больше не будем так делать, — прошипела она сквозь зубы.

Мелькарт отреагировал не сразу — он был в смятении. Виктория боялась сорваться: скалистая выделка, за которую цеплялись пальцы, казалась ненадёжной.

— Всё нормально, — солгала она широким чёрным глазам. — Слушай… Тебе надо взобраться по мне.

Кровь сжигала холодную израненную ладонь, сползала вниз и, наконец, была замечена. Мелькарт глотнул воздуха и кивнул. Он понял, чего от него хотели. Виктория не могла позволить себе и стона: от её реакции зависело состояние ученика. Взамен стискивала челюсти, терпеливо дожидаясь, когда не будет обременена вторая рука.

Мелькарт уже собирался подтянуться, как вдруг заметил на соседней скале, не затронутой обрушением, знакомую фигуру.

Их нашёл Клод.

Виктория знала, о чём наёмник думает. Предугадывала каждую вращающуюся в его голове шестерёнку. Отсутствие путей для помощи, окровавленная рука, которой она держалась — всё это, определённо, вело мужчину к самому неприятному решению. Он не мог их вытащить. И отчётливо это понимал, как и они сами, висящие меж осыпающихся камней.

— Бросьте его! — услышала она голос своего лучшего человека. — Бросьте мальчишку!

— Он меня убьёт, — вторил Мелькарт где-то на уровне ног.

Виктория крепче сжала кисть парня.

— Вы не заберётесь, вам нужна вторая рука! Отпустите его! Спасайтесь сами!

— Ублюдок, — выдавила она сквозь зубы.

— Да бросьте же его! От этого мальчишки одни беды! Он погубит вас! Отпустите его и выбирайтесь! — продолжал надрываться Клод, раскрасневшийся, вспотевший от одной лишь мысли, что может потерять эту женщину.

В стальных глазах фрау Морреаф блеснула странная решимость. Она опустила взгляд в пропасть, оценивая их положение. Внизу лежал чистейший снег и острые глыбы.

Неудачное состоится приземление.

— Даже не думайте! — от ужаса у Клода перехватило дыхание. — Бросьте Мелькарта, бросьте же, наконец!

Мужчина не помнил, как вынул пистолет и навёл дуло прямо в голову мальчика. Мелькарт был под прицелом. Клод уже нажимал на курок, когда Виктория разжала онемевшие пальцы и повлекла ученика за собою во тьму.

Эпилог

— Ну, что скажешь?

Первое, что попалось на глаза — огромная фотография Александра Кроули. В строгом светло-сером костюме, тот пожимал руку нового мэра; волосы были зачёсаны назад, лицо отражало полную невозмутимость. «Национальный герой». Газетные заголовки на сей раз оригинальностью не отличались, и всё же чувствовалась во всём этом некая странность. Возможно потому, что Морган знал, кто такой Александр Кроули на самом деле. Герой? Да, он разрешил ситуацию с бандформированием Грэхема, изловил последних его сторонников, обеспечил безопасность Её Величеству, но ни что из этого не отменяло простейшего факта — детектив был и оставался психопатом. Именно таковым Морган его считал, не говоря, конечно же, вслух… То, что люди окрестили бессердечием, по мнению наёмника, являлось патологическим синдромом: за годы знакомства он ни разу не заметил за Александром порывов жалости или любых других эмоциональных бунтов. Даже приученные к жестокости киллеры порой срывались. Равнодушие, которое Кроули показывал окружающим — точно какое было на передовице газеты, — легко путали с маской; Морган и сам когда-то по ошибке воспринимал внешнее спокойствие за способ защиты. Но исправился, когда понял, что этот человек по-настоящему не испытывает ничего. Ни к зомбированному Чарльзу Уидмору, грязно использованному как орудие, ни к королеве, которую едва не заставили убить себя. Ни капли сопереживания. Что уж думать о раскаянии? Морган честно попытался сосчитать, скольких преступников Кроули отправил на тот свет. Одного за другим, как на конвеере. А после смотрел в объектив камеры, ожидая момент вспышки. Герой…

— Плевать.

— Не возьмёшь почитать?

— Забери себе.

Рид пожал плечами, хотел было положить газету на стол, но передумал и унёс.

Морган не стал признаваться напарнику, что боялся.

Боялся дня, когда детектив переступит порог «Walpurgis adherents» и спросит, какого дьявола происходит.

Но это случилось. Ровно спустя две недели.

Краем глаза Морган наблюдал, как гость аккуратно стягивает перчатки и усаживается в кресло напротив.

— Я знал, что ты заявишься, — поприветствовал его новый заместитель директора.

— Я ожидал встретить здесь Клода.

Если Александр и удивился, что наёмный убийца осунулся и изрядно похудел, то ничем этого не выдал. Видимо, не хотел делать поспешных выводов.

— Где он? Ушёл в отпуск?

— Ага. В вечный, — мрачно ответил Морган.

— Неужели уволили?

«Неудачная попытка сыронизировать», — подумал агент.

— Клод мёртв.

«Конечно, для тебя это неожиданность. У Клода репутация боевика, которого не то что поранить — изловить трудно».

Александр молчал несколько мгновений.

— Как он погиб? — спросил как будто из любопытства.

— Пустил пулю в висок.

— Что?

— Покончил с собой. Слушай, я не хочу о нём говорить. Ты просто так пришёл или по делу?

Морган хотел сдержаться. Не вышло.

— У меня не получается связаться с Викторией. Не подскажешь, где она? — Александр, наконец, озвучил главную свою проблему.

— Её нет.

Дрожащей рукой мужчина достал пачку сигарет и закурил. Только тогда детектив понял, что в нём говорила вовсе не усталость. Морган Айронс был сломлен.

— Как это нет? Виктория… умерла? — последнее слово далось Кроули с неимоверным трудом.

— Её сердце не бьётся уже несколько недель.

И снова молчание. Сил смотреть в тяжёлые карие глаза не хватало. Агент стремительно поднялся и отошёл к окну.

Никто из них двоих не знал, стоило ли что-то сказать. Тишина угнетала вместе с выдохами сигаретного дыма и суровой неправдоподобной действительностью. Оцепенение гостя Моргана слегка пугало; пусть даже он и предполагал, что новость не вызовет у детектива шок, реакция всё равно казалась очень и очень странной.

— Я могу… взглянуть на неё?

«Взглянуть на труп, ты имеешь в виду», — бывший цепной пёс поморщился.

— Да. Конечно. В конце концов, Виктория всегда хорошо к тебе относилась.

«Чего я никогда не понимал», — едва не сорвалось с языка.

— Спасибо.

— Не за что. В принципе, это уже не важно. Ей не будет ни горячо, ни холодно.

— Как это произошло?

— Альпы… Горы, они… обрушились.

«И разумеется, такая неопределённость тебя не устроит», — мысленно добавил в ответ, сразу же услышав последующее:

— Это ведь не случайность?

— Нет. Наши аналитики уже установили, что вокруг монастыря всё было заминировано.

— А тот, другой бессмертный? Калиостро?

— Он больше никого не побеспокоит, поверь.

— Его удалось поймать?

— Он мёртв, — Морган словил настойчивый взгляд детектива. — Паренёк, которого он похитил… Мелькарт Тессера… в общем, убил Калиостро.

— Вот как? — по лицу Александра скользнула тень изумления.

«Значит, про Мелькарта тебе известно. Ничего иного от тебя не ожидал».

— Да. Интересный у Виктории был ученик, — Морган усмехнулся. — Непростой такой.

— Где он сейчас?

— Пропал. Сразу же после того, как мы подобрали их с Морреаф. Они оба упали с высоты, но ему удалось выжить. Ей нет.

— И вы его не нашли?

— Ты хоть представляешь, сколько у нас проблем? — агента передёрнуло. — Надо будет, отыщем.

— Я в курсе, что вашу компанию обвиняют в финансировании секты Грэхема.

— Вот поэтому нам до мальчишки нет дела! Хочешь — можешь приступать к поискам. Хоть сегодня. Лично я на его месте укатил бы куда-нибудь в Аргентину.

Морган докурил и постучал тлеющим окурком по подоконнику.

— Я помогу вам.

«Что?» — агент обернулся, немного недоумевая.

— Постараюсь не довести до суда. Финансирование всё равно проводилось в частном порядке и выглядит как большая подстава.

— Но расследованием не ты занимаешься.

— Я знаю нужных людей. Думаю, мне удастся замять дело.

— Спасибо, — Морган чуть склонил голову. — Только вот мне кажется, компании и так не жить. Без Виктории.

— Оптимист, — хмыкнул Кроули в ответ. — Вы организуете похороны?

— Да, они скоро… дай нам время.

Тот с подозрением покосился на агента.

— Как вы собираетесь её хоронить? — вырвалось у него невольно. — Вдруг она проснётся? Ты ведь допускаешь, что её сердце…

— Мы каждый день об этом молимся! — Морган прикрыл глаза, сдерживая горечь, после вновь воззрился на детектива. — Нет, на кладбище не закопаем. На такое никто не решится.

«Да и как? Мы, чёрт возьми, не знаем, человек ли она вообще?»

— Давай ты будешь решать свои вопросы, — бросил он с показным недовольством. — Я слышал, за тобой охотятся иллюминаты.

— Слухами земля полнится.

— Что, помощь уже не требуется?

Морган отодвинул ящик стола, достал визитку и протянул её Александру.

— Анри Демезон, — прочёл тот, поднимая взгляд на агента. — Кто это?

— Французский миллионер. Для тебя. А для нас — трёхсотлетний друг Виктории, граф Сен-Жермен. Просил тебя с ним связаться. Если, конечно, пожелаешь.

— Сен-Жермен? — детектив смотрел на визитку так, словно она могла его укусить. — Ещё один бессмертный…

— Сказал, что у него есть к тебе предложение. Я не вдавался в подробности. Знаю лишь, что это касается иллюминатов.

— Они больше не беспокоят меня. Но я ему позвоню.

— Только давай договоримся, что ты нас в это не впутываешь? — с надеждой произнёс Морган. — Однажды я уже попадал на крючок к влиятельным господам. Такого ужаса натерпелся, на всю жизнь хватило. Если бы не Виктория…

И резко осёкся.

— Ладно, я понял, — Кроули кивнул. — Похоже, она нашла для меня выход.

— И ты снова ей задолжал.

«Зря я это сказал», — подумал наёмник, увидев, как тот нахмурился.

— Прости.

— Ничего. Ты прав, — Александр убрал визитку в карман. — Проводишь меня к ней?

— Сейчас?

— Позже. Надо купить цветы. Нехорошо идти без букета.

— Эй, она же не…

— Я помню, Виктория любила белые розы, — он покинул кресло и протянул на прощание руку. Это было необычно, учитывая, что прикосновений Александр не выносил. Морган задумчиво почесал кончик носа и спустя мгновение ответил на рукопожатие.

— Разве? По-моему, её кабинет всегда украшали красные.

— Нет, я уверен, что ей нравились белые. Ведь именно так она называла Неми Ларсен? Белой розой?

— Честно говоря, у меня такое ощущение, что с тех пор прошла вечность, — усмехнулся агент.

— Значит, мы прожили больше, чем показалось.

— Или наоборот.

— Я зайду вечером.

После ухода детектива Морган взялся за вторую сигарету.

В дверь просунулся Рид.

— Привет! — друг застыл на пороге. — Можно?

— Конечно.

— Зачем к тебе приходил Ворон?

— Задавал вопросы.

— Ты сказал про Викторию?

— Да. Похоже, он расстроился.

Рид присел на краешек письменного стола. С тех пор, как Морган назначил себя заместителем, подобные вольности не запрещались.

— А про Мелькарта?

— Сказал ли я о том, что мы защищаем человека, за чьей головой теперь охотятся бессмертные? Человека, который официально стал директором «Walpurgis adherents» и обладателем миллиардного состояния? — Морган фыркнул. — На такую глупость я не способен.

— Они не успокоятся, пока не прикончат его.

— Знаю. Нам ещё долго придётся его прятать. И лгать всем подряд. Но иначе мы не можем поступить. Виктория весь удар приняла на себя, камни проломили ей череп. Фактически она загородила Мелькарта: мальчик упал на неё и поэтому почти не пострадал. Дорого же она заплатила за его спасение.

— А что будет, если Александр узнает правду?

Морган отвернулся к окну. В глазах мужчины блестело сомнение.

— Сделает то же, что и остальные, — ответил он. — Захочет найти Мелькарта. И, в отличие от остальных, найдёт.

«Не держите на меня зла! Порой я бываю просто невыносима…»

Александр замер на берегу Темзы, наблюдая, как вдаль уносятся потоки тёмной воды. Полы его серого пальто трепал неуклюжий, ненасытный до власти ветер.

«Я отдала бы всё в обмен на новый мир, пусть даже на ад, только бы не чувствовать это пресыщение, это состояние мертвенности, когда пытаешься рвануть вперёд, но стоишь на месте».

«Обожаю добычу, которая не сдаётся. Но рано или поздно я всё равно получаю своё. Ваше поражение — вопрос времени».

«Бабочка прекрасна, пока свободна. И потом, что значит моя коллекция? Всего лишь наблюдение за людьми».

«Вы находитесь на своём месте… Именно поэтому вы намного сильнее других».

«Давайте всегда оставаться союзниками?»

«Истина… А может, и нет никакой истины? Я живу более семисот лет, но всё, что чувствую — это смертельную усталость».

Он прикрыл ладонью лицо и сдавленно рассмеялся.

Примечания

1

Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твоё (лат.).

2

Смерть ваш единственный Бог (лат.).

3

Да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе (лат.).

4

Воля дана человеку (лат.).

5

Хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим (лат.).

6

Нет прощения тому, кто отверг Бога (лат.).

7

И не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого (лат.).

8

Нет свободы от своей тени (лат.).

9

Аминь (лат.).

10

Твоё время истекает (лат.).

11

Нет имени — нет силы (лат.).

12

Живы (лат.).

13

Мертвы (лат.).

14

Ты близка к смерти / Ты на грани смерти (лат.).

15

Сах — плоть человека, место обитания души.

16

Ба — душа человека, изображаемая в виде сокола с человеческой головой.

17

Ка — ментальный образ человека, двойник.

18

Бокор — колдун вуду, использующий чёрную магию.

19

Lok Nayak Jayaprakash — аэропорт в Патне.

20

«Место богов» («Священное место») — название Лхасы в переводе с тибетского языка.

21

Агасфер — иудей-ремесленник, обречённый на вечные скитания до Второго пришествия.

22

Дакини — в учениях буддийских тантрических школ спутница божества-идама, носительница высшего знания, защитница стремящихся к Пробуждению.

23

Джон Мильтон «Потерянный рай».

Content

Евгения Никифорова
Изображая зло
Книга 1

Глава 1. Виктория Морреаф

Глава 2. Враг даёт о себе знать

Глава 3. Осень в Лондоне

Глава 4. Имя мне — Гнев (1)

Глава 4. Имя мне — Гнев (2)

Глава 5. Знакомство с цепными псами (1)

Глава 5. Знакомство с цепными псами (2)

Глава 6. Лучший подарок заклятому врагу — жизнь

Глава 7. Теракт на Трафальгарской

Глава 8. Цена доверия (1)

Глава 8. Цена доверия (2)

Глава 9. Боги разрушений

Глава 10. Ошибки прошлого

Глава 11. Мелькарт Тессера

Глава 12. Когда в сердце горит огонь

Глава 13. Проповедь сверхчеловека

Глава 14. Легенды Индии

Глава 15. Кровавая свадьба

Глава 16. Материалом будет сталь

Глава 17. Царство Хаоса и древней Ночи

Глава 18. Слепота

Глава 19. Теория заговора

Глава 20. Реликвия в подарок

Глава 21. Над уровнем моря

Глава 22. Человек без чести

Глава 23. Покрывало Изиды

Глава 24. История фрау Морреаф

Глава 25. Западня

Глава 26. Услуга Сен-Жермена

Глава 27. Торжество лжи

Глава 28. Предел

Глава 29. Единственное, что имеет значение

Эпилог

Примечания