Нина Ненова

Контакты с утопленником

Часть первая

Глава первая

ДОРОГА, каменистая и крутая, прочерченная, как геодезическая линия, вдоль извилистого берега океана, не только ведет, но, я уверена, по-прежнему приводит к тем невидимым отсюда воротам — единственным в длинной многокилометровой каменной стене. Я знаю, что дойду до них примерно за час и поставлю чемодан на землю, чтобы открыть створки обеими руками, точно так же, как когда-то моя мать: «Ух какие тяжелые». Потом я войду в так называемый «парк», который в сущности всегда был просто изрезанным оврагами нагорьем, и пройду еще по меньшей мере десять минут по единственной проложенной через него аллее, пока не окажусь перед Домом, ничуть не изменившимся, как и все остальное, находящееся между стеной и грядой прибрежных скал. Я уверена в этом. И только для меня он будет другим, потому что я увижу его уже не глазами маленькой девочки, которой была семнадцать лет назад: «Ой, мама, посмотри. Они живут в доме с тремя лицами!»

И, увы, этот Дом уже не удивит меня и не пленит мое воображение своим мрачным, овеянным прошедшими временами очарованием. Сегодня мой взгляд женщины отметит бегло лишь его облупившиеся стены и совсем не романтическую старость, а его три лица сменятся в моем сознании тем, что он есть в действительности — тремя отдельными строениями, тесно прилепленными друг к другу, воплощающими в своем безобразном сочетании весьма противоречивые представления о доме трех представителей рода Ридли, трех давно сгнивших без всякого соперничества, один за другим, в семейном склепе среди так и оставшегося диким, хоть и огороженного потомками, принадлежащего им парка.

Я постою немного у ворот, чересчур крепко сжимая ручку потертого чемодана — того самого, который тащила тогда моя мать! — и после того, как чувство унижения, что я вообще здесь, что я пришла, чтобы получить обещанный, или точнее, вымоленный «временный приют», утихнет в моей груди, несмелой рукой дерну шнур механического звонка, такого же старого, как и сам Первый дом. И кто бы мне ни открыл, он будет мне незнаком, или покажется мне незнакомым так же, как я буду для него незнакомой, или покажусь незнакомой. Семнадцать лет — долгое время… для людей. Особенно, если их не связывает ничего, кроме одной-единственной недели, проведенной под одной крышей, и каких-то далеких, почти иллюзорных кровных уз.

Но все же будет там, в заставленной пыльной мебелью гостиной один человек, который, может быть, и не существовал, но, несмотря на это, и по сей день мне страшно знаком. По моим кошмарам. Сто раз он заставлял меня вздрагивать во сне, и всегда оставался неизменным, неизменным, неизменным. Образ его клеймом врезался мне в память, он не бледнеет, а черты его не мутнеют. Он не меняется. Он и впрямь кошмарен. Он отвратительный, он жуткий. Я знаю, что он будет таким же, неподвластным времени, и когда я этим вечером или завтра утром снова остановлюсь перед ним. Я уверена!.. Так же, как я уверена, что хочу снова прийти к нему… потому что он по-прежнему влечет меня. Так же сильно, как привлекал ту десятилетнюю девочку, которая теперь тоже кажется мне незнакомой. Семнадцать лет — долгое время… для нас обеих. Но я помню, помню, как каждое утро в ту канувшую в прошлое неделю она тихонько прокрадывалась в гостиную, чтобы встретиться с этим человеком, с ЙОНО. Она смотрела на него долго, смотрела прямо ему в глаза, загипнотизированная и ужасом, и восторгом.

И тогда она уже знала, верила всей своей детской душой, что он действительно существовал. Что он будет существовать. Всегда!

Само его присутствие — притом в гостиной — было столь неожиданно, столь абсурдно, что когда Эми увидела его в первый раз, она не в силах была даже убежать и, наверное, на целую минуту застыла на месте, прежде чем осознала, что в сущности нет никакой причины для бегства — хотя и страшновато — реальный, стоявший напротив нее во весь свой огромный рост человек был просто нарисован.

Да, да, нарисован! Однако…

Язык его, распухший и синевато-черный, торчал изо рта, как кусок гнилого мяса, а кожа лица… там, где она еще осталась, была невообразимо распухшей, ноздреватой со словно увеличенными под лупой порами. От ушей его с обглоданными мочками и ушной раковиной остались только прозрачные хрящи, торчавшие по обеим сторонам. А нижняя губа… она вообще отсутствовала. Она была съедена кем-то, и под языком виднелась грязно-розовая челюсть. Одна его щека была словно содрана лапой тигра, другая, как будто изжеванная, превратилась в кашу. Но, может быть, самым кошмарным, самым отталкивающим в этом изгрызанно-обглоданно-жеваном лице было то, что в нем не осталось ни капли крови. Разорванная его плоть напоминала серовато-белое пятно, и только местами отчетливо проступали образующие единую структуру волокна. Слишком отчетливо даже для нарисованного с натуры портрета!.. С веками, до такой степени вздувшимися, что они… лопнули, как нарывы. С волосами, слипшимися мокрыми прядями — кое-где темно-каштановыми, кое-где ярко-зелеными из-за переплетенных с ними водорослей. Мокрыми были и его одежда, гнилыми тряпками прилипшая к телу, и сапоги со сморщившейся кожей.

Утопленник.

Слишком долго носимый течениями, истерзанный прожорливыми хищными рыбами, битый о прибрежные скалы, выброшенный… О нет, нет! Вышедший на берег, только что из океана. На картине он был мертвее истинно мертвых. И одновременно… живее живых. Мужчина с телом трупа, но сильный духом, который и поднял его оттуда, со дна океана, и вывел его на берег — с открытыми из-под лопнувших век глазами. Чтобы самому смотреть куда-то вдаль, необреченно — прозрев, вероятно, что ничья победа не может быть вечной. В том числе и победа смерти.

Мужчина стоял, слегка наклонившись, согнув колено, словно готовясь сделать следующий шаг, а за его спиной точно обрамленная второй внутренней рамой проступала линия океанского прибоя. Снежно-белая, но не пенистая, а подчеркнуто твердая, и зубчатая… ощерившая зубы — прямо-таки челюсть гигантского чудовища. Он вышел оттуда. И приподняв свою единственную губу, тоже оскалил зубы, крепкие и ослепительно белые, почти впившиеся в его отвратительный язык утопленника. Как будто он в любой миг мог откусить его и выплюнуть, чтобы растоптать… делая следующий шаг, и пойти дальше, все так же оскалившись в гримасе бешеного, зверского, непобедимого сопротивления.

Шагнуть и сойти навсегда с этого ограниченного внешними и внутренними рамками полотна.

Потому что такие, как он, не терпят никаких ограничений. Он был необыкновенный! Он точно заставлял, приказывал тем, кто в шоке застыл перед ним, увидеть то, что скрывается за начавшимся тлением. Увидеть его прежний образ. Когда он тоже был необыкновенным. Полным того особенного, немного пугающего обаяния, которое излучают только великие, настоящие мужчины. В которых кипят безумные жизненные силы. Которые не терпят никаких ограничений. И постепенно этот прежний образ брал верх над видимым, проступал сквозь него. Он становился все более ярким, более аутентичным, чем этот нарисованный. Словно это он был сначала изображен, а потом умышленно изуродован… чтобы создать иллюзию вечности…

Иллюзия. Или ложь?

Эми, вздрогнув, отступила назад. «И если это было именно так, значит, в действительности он не утонул!» — сказала она себе, и эта мысль поразила ее больше, чем его зловещий вид. Значит, он не поднялся из бездны, не выбрался на берег. И дух его не всматривается вдаль. Он был только необыкновенным. Но умер очень давно… потому что в углу проклятой картины стояло «1803 год» — почти два века тому назад!

— О, Боже, умер, умер… — повторяла она, не понимая и не стараясь понять, почему она почувствовала себя так жестоко обманутой. Он умер, и притом стариком. Когда глаза его уже не были такими бунтарскими и темно-синими, как океанские волны, там, за чертой прибоя. Когда его могучие плечи сгорбились, дыхание сделалось хриплым, когда крепкие, ослепительно белые зубы потемнели и испортились, буйные волосы поредели, дерзкое чело избороздили морщины, а под волевым мужским подбородком образовались складки. И никакого следующего шага, никакой необреченности…

Так каков же был первоначальный образ на этой странной двойственной картине? И кто из них страшнее? Утопленник, который, несмотря ни на что, восстал из мертвых, или другой, когда-то необыкновенный человек, чьи деформированные артрозом кости уже более ста с лишним лет покоятся в земле? Ох, это все ненужные, ребяческие вопросы. Эми с трудом, но все яснее сознавала это. Но ведь она и вправду была ребенком. Ей хотелось питать такие иллюзии, верить в нечто подобное — в непобедимость, в бессмертие человеческого духа.

Поэтому она поверила в Утопленника.

С такими иллюзиями я живу и сегодня. К сожалению, однако, я все меньше верю в это, и утопленник для меня теперь всего лишь кошмар.

Но ведь человеку иногда нужны и кошмары? Иначе эту роль начинает играть повседневность, а она не кончается, как сон.

Так что сейчас я иду, иду вверх по каменистой дороге, вдоль вечного океана к тяжелым старым воротам в каменной стене, иду, предпочитая думать о Йоно, утопленнике, а не о днях, которые мне предстоит прожить там, в Доме с тремя лицами. Ничего хорошего я от них не жду.

Я была почти уверена, что дойду до ворот примерно за час, а прошло уже два. Мне стало жаль себя: оказывается, в мои годы и с этим же самым чемоданом, притом туго набитым, мать моя шла в два раза быстрее. Только она спешила туда с довольно оптимистическим настроением и надеждами, что и придавало ей энергии. Жалко и ужасно подло с ее стороны, как оказалось…

Ну вот, наконец и я остановилась перед вышеупомянутыми воротами. Поставила чемодан на землю и в который уже раз огляделась по сторонам. Впрочем, без особой пользы — кругозор мой в прямом и переносном смысле не превышал радиуса в три-четыре шага. Я приехала в городок засветло, но дальше шла явно недостаточно быстро, и пока добралась до имения — «Вон там, наверху, неподалеку от маяка, огороженное длинным-длинным каменным забором» — и солнце зашло, и сумерки кончились, и даже мрак стал уже почти непроглядным. Ноги мои дрожали от усталости и страха.

Я надавила одной рукой на вытертую до блеска старую ручку ворот, а плечом и другой рукой налегла на них, и они стали открываться, скрипя и сопротивляясь, словно кто-то подпирал их изнутри. Сопротивление, все труднее преодолимое, испытывала и я сама — мною овладело весьма правдоподобное чувство, что мне предстоит войти не в хваленый пансион моей тетки, а в какую-то средневековую крепость, притом вражескую. Не удивлюсь, подумала я с неискренней иронией, если завтра обнаружу, что они выкопали вокруг дома ров и проделали амбразуры в стене. Однако и в самом деле было адски темно. Я не различала даже маяка неподалеку. Но выбора у меня не осталось, надо было войти — пансион ли это или крепость, не могла же я ночевать на улице.

Я снова взялась за чемодан и двинулась по посыпанной гравием аллее, испытывая неловкость от хруста, сопровождавшего мои шаги. Сюда монотонная песня океана доносилась уже более приглушенно, да и его дыхание едва-едва долетало, обессиленное столкновением не только с длинной, но и высокой в два с лишним метра стеной. В парке, хотя и обширном, царила атмосфера какой-то затхлости, или мне просто так показалось, потому что на меня вдруг нахлынули беспорядочные ощущения гниения, близости каких-то вонючих болот. Я озиралась постоянно, но с еще меньшим успехом, чем раньше. Почти над самой моей головой сплетались неподвижные ветки короткоствольных деревьев, которые лишали меня даже возможности видеть блеск далеких звезд. А проклятой аллее не было конца… Интересно, как это мне вообще пришло в голову, что одной недели, проведенной здесь когда-то, достаточно, чтобы не почувствовать, что ты находишься в чужом месте? О, все здесь мне было чуждым! И отталкивающе непривычным — особенно эти долгие, бесконечные, как в наркотических галлюцинациях, расстояния. Вот так и бывает, когда человек всю жизнь живет в тесных квартирках, постепенно даже его воспоминания сужаются, а понятия и потребности становятся такими вот ограниченными.

Но раз эти люди живут так вольготно, то не полагается ли в таком случае поставить хоть один-два фонаря? Речь все-таки идет о пансионе, а не о гнезде летучих мышей… Летучие мыши? Ничего не будет удивительного, если какая-нибудь вцепится мне в волосы… Или на меня налетят те гнусные бабочки! «Они налетают огромным роем, Эми, тысячами! И если ты увидишь их, то знай, Утопленник наверняка среди них. Они его ночная свита, он влечет их, потому…» Ах, какая чушь! Это же просто одна из легенд… что, к сожалению, в этот момент меня нисколько не успокаивало.

Хотя я и запыхалась, но все же сделала попытку ускорить шаг. Меня так и подмывало бросить чемодан и побежать вперед. Или назад? Мне хотелось кричать. Я боялась ночи, тишины, летучих мышей. И легенд! А может быть, воображаемых близких болот… Хотя я прекрасно помнила, что болото было одно, и довольно далеко от аллеи… «Давай же, Эми, иди, возле него скорее всего встретишь Йоно. Он часто бродит там». Боже мой! — Бродит, оказывается! И подумать только, что такие фантасмагории горячили когда-то мое воображение настолько, насколько теперь заставляют меня холодеть.

Я спотыкалась на в общем-то ровной аллее, как будто кто-то подставлял мне ножку. Мне слышался шепот многих голосов, и дыхание, точно кто-то дышал мне в затылок. Запах гнили, разложения… смерти уже окружал меня плотно, как густая жидкость. Невидимые ледяные пальцы настойчиво ощупывали мое лицо, дергали меня за платье: «Давай же, Эми, иди, иди…» Иначе говоря, мой мозг вовсю штамповал всяческие кошмарные небылицы, подогревал истерию! И при всех моих усилиях я не могла долго ей противостоять…

Но вот наконец шпалера деревьев оборвалась, и Дом… в сущности три дома вдруг выросли передо мной всего метрах в десяти. Они возникли словно из небытия — слившиеся в огромный многоугольный призрачно-серый силуэт, прорезанный глубокими тенями, с одним-единственным светящимся окном под стрехой посредине, точно глаз из-под бровей циклопа. Я остановилась против них, чтобы прийти в себя, да и для того, чтобы удостовериться, что это не очередной плод моей фантазии… на что они очень походили… хотя бы… потому что за этим окном лежал человек. Именно так: не сидел, а лежал. На какой-то необыкновенно высокой постели. Или столе? Профиль его обрисовывался очень отчетливо: плоский лоб, вверху переходящий в почти облысевшее темя, а внизу брови, косматые настолько, что они напоминали приклеенные кусочки овечьей шерсти, еще ниже поднятый к потолку правильный до совершенства нос и покрытый щетиной подбородок. Абсолютно неподвижный, как… Но, конечно, в такое ужасное невезенье — чтобы меня встречал мертвец, не верила даже я. По крайней мере не сейчас, когда чувство облегчения, что я наконец дошла до цели, быстро заглушало плохие мысли.

— Да и пусть лежит, хоть на пьедестале! — сказала я себе, поднялась по ступенькам к входной двери и не постояла тихонечко, «униженная тем, что я вообще здесь», как я себе воображала, а с шумом грохнула чемодан под ноги. Ужасные, бездушные типы! Сидят там внутри в темноте, и плевать им на мои унижения, и на мои страхи. Спят, наверное, хотя прекрасно знают, что я приеду сегодня вечером! Я протянула руку к допотопному звонку, намереваясь сильно дернуть за него…

И в этот самый момент длинная, по-змеиному тонкая рука высунулась из-за моей спины… чтобы открыть дверь. Я с криком влетела внутрь через порог.

— Добро пожаловать! — закричал и он, и я, резко обернувшись назад, увидела, как он наклоняется и… поднимает мой чемодан. Он вошел следом за мной в вестибюль и закрыл дверь. На секунду-две стало еще темнее, чем на дворе, темнее, может, чем в аду. Потом он включил лампы и долгожданный свет почти ослепил меня.

— И это весь ваш багаж? — крикнул он мне в самое ухо.

— Да… да… — Я отступила на шаг и, хотя часто-часто мигала, все же разглядела его.

Слава Богу, он был совсем безобидный на вид — сгорбленный и худой, прямо сказать, тощий человечек, которому давно перевалило за шестьдесят, с седыми, необычно длинными для его возраста волосами, одетый в белый халат с короткими рукавами. Врач? Санитар? Повар?

— Мы вас ждали! — был его следующий крик.

Раз он сказал «ждали», значит, он из обитателей дома — повар или, что более вероятно, слуга.

Отдыхал, небось, наслаждаясь прохладой, увидел, что я иду, и в своих стараниях услужить чуть не довел меня до разрыва сердца. Ну, ладно, это ясно, но почему он так кричит?.. Уж не принял ли он меня по ошибке за кого-то другого, за какую-то глухую, которую они тоже ждали сегодня?

— Моя тетя, — подчеркнуто произнесла я, без удивления отметив, как дрожит голос, — моя тетя, госпожа Ридли, где она? Сейчас всего десять часов, неужели она уже легла спать? И вообще неужели все, кроме вас, уже легли спать?

— О, конечно! — К сожалению, он не перестал кричать. — Я помогу вам устроиться!

Старик бодро пересек вестибюль, легко неся мой чемодан, а я потащилась за ним, прихрамывая, как старушка. Как будто поменялись возрастом. Прежде чем подняться по лестнице, он чинно встал у перил: «Прошу, я за вами!» — а когда я прошла вперед, и он заметил, как тяжело я ступаю, то закричал уже мне вслед: «Надеюсь, барышня приехала на такси? До нас далековато!»

— Да, конечно, на такси, — пробормотала я. — Но я отпустила машину у ворот, мне хотелось немного прогуляться.

«Далековато». Да точнее сказать, просто на краю света, крикливый старикашка! И еще: «Мы вас ждали». Заждались прямо… Но на что еще может рассчитывать бедная, почти незнакомая родственница, которая и за свое пребывание-то не будет платить?

По коридору на втором этаже мой единственный встречающий, крайне несимпатичный притом, пошел рядом.

— Вот здесь туалет! — сообщил он, очень громко. — А это дверь в ванную… А здесь комната вашей тети. Я специально выбрал для вас местечко рядом.

Мы вошли в «выбранную» им комнату. Большую, неуютную и почти что голую — без ковра, без гардероба, без разных там кресел и табуреток, без всяких украшений. Только кровать, а рядом с ней тумбочка со стоящей на ней ночной лампой, стол, стул и низенький, старый, напоминающий гроб, сундук. Но по крайней мере было чисто, и доски пола были идеально гладкие. Слуга-повар, а может, и идиот, изобразил на лице некоторое подобие выражения гостеприимства. Поставил чемодан возле сундука, иными словами: «Вот сюда вы будете класть свои потрепанные вещички», потом широко раскинул руки и посоветовал, закричав во все горло: «Располагайтесь поудобнее!»

Тут я наконец поняла две простые вещи. Во-первых, в доме, и тем более в соседней комнате, никто еще не спит, иначе этот тип так не кричал бы. И во-вторых, он кричит, потому что глухой. Все глухие, кажется, кричат, потому что не слышат. Вот в чем дело! Словно гора свалилась с плеч, так мне стало легко: они не отнеслись ко мне пренебрежительно, просто их нет дома. А что касается жильцов, то они не в счет. Здесь они или нет, не имеет значения. Важно то, что все оказалось в порядке… раз слуга глух как пень.

— Ког-да вернется гос-пожа Ридли? — спросила я, старательно двигая губами.

— Может, только часам к двенадцати, — ответил он, теперь уже шепотом, явно потому, что я напомнила о его недостатке. — Она поехала с сыном и дочерью на благотворительный прием. — И неожиданно брякнул: — Уж так они любят благотворительность, барышня, в этом вам предстоит убедиться самой. — И его зеленоватые глаза, необычно живые для его возраста и столь позднего часа, посмотрели на меня с плохо скрытой насмешкой. — Впрочем, постояльцы тоже уехали в город. Все трое. В субботу увеселительные заведения работают допоздна.

— А тот, в мансарде? — я указала наверх. «Надеюсь, он там не умер».

— Господин Ридли уже одиннадцать лет не ходит на приемы. И по заведениям. Никуда не ходит. Вообще не может ходить. Он парализован. А в остальном он совершенно здоров. — Мой глухой собеседник постучал пальцем по лбу. — Рассудок у него не помутился. О чем он горько сожалеет. Уже более одиннадцати лет. Так-то вот… Желаю вам спокойной ночи, милая барышня! — Под конец он опять начал повышать голос.

— Спасибо! — поблагодарила я, но он наверняка меня не услышал, потому что уже повернулся к двери.

Оставшись одна, я поставила свою сумку на стол, сняла туфли и бросилась на кровать. «Далековато», «мы вас ждали» и так далее, а на ужин ничего не предложил. Даже когда утром завтрак, не сказал. Какой черный день! А ночь будет еще чернее. Во всех отношениях. А будущее? Выглядит прямо-таки чернее-черного… если вообще у меня есть будущее. Я встревоженно прикоснулась ко лбу. Вскочила с постели, вмиг позабыв об усталости, и стала искать градусник. Отыскать оказалось не трудно — я всегда держала его в первом отделении сумки. Достав градусник из футляра и встряхнув привычным жестом, я осторожно сунула его под мышку.

Снова легла и принялась ждать, прилагая героические усилия, чтобы отогнать мысли — одна другой тягостней. Но это мне, конечно, не удавалось. Это походило на прополку огорода, поросшего сорняками, ядовитыми, мгновенно вырастающими вновь сорняками. Рвешь и отбрасываешь, рвешь и отбрасываешь, а чуть перестанешь, чтобы отереть пот со лба, и обернешься назад — смотришь, все опять поросло травой. И так до полного изнеможения, пока не ляжешь среди нее навзничь и вот: открываешь, что над тобой есть небо, и солнце, и какая-то надежда… Ну, в данном случае, надо мной был лишь серый потрескавшийся потолок, но я не особенно придирчива. Потрескавшийся или не потрескавшийся, он делал свое надежное дело, поскольку на дворе стояла ночь, и даже луны не было.

Даже луны…

Я жду. Жду… уже не помню с каких пор. Я еще не засыпала, мне и сейчас не спится. Только не могу открыть глаза. Пытаюсь, напрягаю все свои силы и не могу, не могу, не могу. Пока вдруг не понимаю, что глаза в сущности открыты. Все это время я смотрела перед собой! Однако то, что я видела, не доходило до моего сознания, а теперь, когда дошло… Я тотчас поняла, почему мне было необходимо так долго привыкать к этому.

Это невозможно.

И все же это меня не пугает, не удивляет, и я ни на миг не воспринимаю его как галлюцинацию. Наоборот, я уверена, что это нечто реальное. Нечто… похожее на колодец. В чью бездонную глубину я всматриваюсь с нечеловеческим спокойствием. Колодец, который вдыхает и выдыхает через меня, потому что я в нем, где-то посредине — если неизмеримое может иметь середину. Оно делает вдох и втягивает меня еще глубже в себя, делает выдох, и я взлетаю вверх. Опьяненная тишиной и насыщенным энергией запахом озона. Потом опять опускаюсь, опускаюсь медленно-медленно, и тогда из бездонной глубины выплывают десятки странноватых существ, устремляющихся навстречу мне, безликих и гибких, словно лишенных костей. Белых до боли… Да, если бы не свет, а мрак рождал тени, они, наверное, были бы именно такими — кусочками его сияющей противоположности. Но эти… эти существа-тени, они живые. Я чувствую это… когда они вливаются в меня, и когда становятся частью меня… чтобы вознестись наверх, наверх, теперь уже сплетаясь друг с другом и становясь в десятки раз плотнее. Приобретая непрозрачные очертания подобия человека, которое то уменьшается и свертывается, то исчезает в высоте. В моей высоте.

Я — этот колодец.

И Вечность дышит через меня.

Я вдруг понимаю это, но без удивления — как факт, заложенный в мое подсознание давно, очень давно… еще до того, как я появилась на свет. Или, быть может, тайна, передаваемая из поколения в поколение так долго, что наконец уснула и только сейчас пробуждается, — по какой-то случайности в моем мимолетном бытие. Но случайность — это, я так думаю, если признать, что не все случайно, как и наоборот: что вообще есть что-то случайное, причем тоже — следствие стечения определенных обстоятельств. То есть, у случайности тоже имеются свои причины. Но каковы они? И где их отыскать? Здесь… кажется, что ответ будет найден и что он отрадно важен. И в то же время мои ощущения изменились, я вспоминаю — я лежу на постели в чужой комнате и жду, жду… чего-то, от кого-то. Я вспоминаю, и «мои высоты», и «мои глубины» моментально закрываются, исчезают перед моими широко открытыми глазами, словно в наказание. И снова я смотрю; но то, что я вижу, сознанием не постигаю. Но я уже чувствую твердую подушку под головой и прикосновение шершавого одеяла к коже руки.

Чувствую все яснее, все очевиднее, что кто-то подслушивает там, за дверью. Слуга? Нет, он не может подслушивать, он ведь глухой. Кто же тогда? И я опять открываю для себя нечто «невозможно-реальное»: кем бы он ни был — этот Кто-то, я слышу удары его сердца! Более громкие и частые, чем удары моего собственного сердца, а их я тоже слышу, и они все еще нечеловечески спокойные.

— Ого, да мне, может, грозит опасность, — говорю я себе, и голос мой гулко раздается в почти пустой комнате. Может, мне грозит опасность!

Я мигнула несколько раз, веки мои, казалось, заскрипели, как будто слишком долго простояли без употребления, и перед моими глазами снова предстал старый потрескавшийся потолок. Я наконец прихожу в себя — подумала бы я, только сердца — мое и чужое — продолжали стучать, стучать в разных ритмах где-то внутри в голове. У меня было такое чувство, будто там появилось какое-то третье ухо, о существовании которого я даже не подозревала. И это чувство еще больше усилилось, когда я уже совсем другим — нормальным образом услышала шаги за дверью. Они удалялись по коридору, в сторону лестницы. Потом я услышала щелканье ключа в замке. И все. Чужое сердце перестало биться. Оно остановилось так… окончательно, что меня охватила непобедимая уверенность: тот за дверью упал мертвым, только что!

Я еще прислушивалась какое-то время, черт его знает, каким из «множества» моих ушей, а может быть, и всеми сразу, однако напрасно. И в моей голове, и в доме воцарилась гнетущая, словно прижатая прессом тишина. Наконец я вздохнула с единственной целью нарушить ее, и напрягла весь свой разум, чтобы усвоить, сколь абсурдной была моя «несокрушимая» уверенность в том, что кто-то умер, только потому что я перестала слышать его пульс на расстоянии двадцати с лишним метров. После чего, увы, настал черед спросить себя, что же в сущности со мной случилось? И что мне казалось еще более важным: почему это случилось именно сейчас и именно здесь?.. Или оно началось, еще когда я направлялась сюда?

Я задумалась над этими вопросами, но без особой охоты, как бы по обязанности, а не с надеждой и даже не с желанием найти на них правильные ответы. Спокойствие — ладно, не буду называть его «нечеловеческим», приятное спокойствие продолжало владеть мной, а я со своей стороны, хотя и не питала иллюзий относительно его совершенной бессмысленности, предпочитала не расставаться с ним. Только… как бы мне этого ни хотелось, я должна была признать, что слышаться, видеться, чудиться начало мне, едва я вошла в парк. И если тогда я без сомнений приписала это темноте и страху, то те явления, которые случились со мной только что… как мне их объяснить?

Переутомлением, вот чем!

Да и как не чокнуться после трехмесячной болезни… если ты была на грани смерти? И кроме того, после бесконечных ссор дома, после многих ночей, проведенных без сна или в слезах, после того, как восемь часов кряду тряслась в душном поезде, а затем прошагала несколько километров пешком в гору… Притом в состоянии глубокой душевной депрессии!

— Хорошо, — пробормотала я, не подразумевая под этим ничего определенного. — Очень хорошо.

Я пошевелилась, собираясь встать, и ощутила градусник под мышкой. Так, понятно, чего я ждала, погруженная в эту идиотскую полудремоту.

— Хорошо, — повторила я.

Но в следующую секунду спокойствие упорхнуло от меня, как испуганная птица: я уловила специфический запах озона!

Гроза, приближается гроза… заметалась я в панических «рассуждениях»: а ведь даже луны не было… Я встала, пошатываясь, и, инстинктивно прижимая градусник к телу, подошла к ближайшему окну. Открыла его одной рукой, облокотилась на подоконник и подняла свою тяжелую голову к небу. Никаких туч, остекленелые звезды светили вверху, словно по заказу астронома. Нет, запах шел не извне.

И что теперь?

Да ничего, и тем не менее завтра рано-рано утром я хватаю свой чемодан и удираю отсюда… «Почему?» — огорченно спросит меня отец. — «О, это было необходимо, потому что пока я лежала в постели, меня осенило прозрение, что я колодец. — Господи, прости мне эту полнейшую глупость!.. — а потом кто-то «подслушивал» под моей дверью, а сердце его стучало у меня в голове, и потом запахло озоном». Впрочем, вроде уже и не пахнет. Выветрилось что ли, или я окончательно проснулась? К черту! Мне нездоровится, в этом все дело! Наверное, я опять заболеваю!

Я села на единственный, пророчащий одиночество стул, достала градусник, нервно встряхнула его и посмотрела на часы: 22:25. Выходит, прошло не более десяти минут с тех пор, как… не знаю что. Я смерила температуру, на сей раз по всем правилам, и установила, что она не только не высокая, а даже низкая, ниже моей обычной. Нечто, что должно было бы меня встревожить, но получилось как раз наоборот — меня охватила такая невыносимая досада, что просто в глазах потемнело. Со мной не редко бывало, что я чувствовала себя непосильным бременем для себя самой, и сейчас выдался именно такой случай.

Я быстро закрыла окно, положила градусник на тумбочку, чтобы ночью он был у меня под рукой, и разобрала постель. Потом достала из ненавистного чемодана купальный халат, сумочку с туалетными принадлежностями, а также тапочки — совершенно новые, чтобы «не срамиться перед людьми», сунула в них ноги с презрительной по отношению к самой себе гримасой и отправилась в ванную. Но не удержалась и остановилась перед комнатой госпожи Ридли. Я испытывала большое искушение заглянуть внутрь. Правда, этого делать не полагается, но… Рука моя сама собой нажала на ручку двери. Оказалось, заперто. Тем лучше. Только этого мне не хватало — чтобы слуга или тот, кто подслушивал под дверью, увидел, как я, не успев поселиться, даю волю своему любопытству. Я почти побежала по коридору, словно кто-то гнался за мной. Крадучись вошла в ванную, бесшумно закрыла за собой дверь, сделала шаг и… опять конфуз!

В ванной была… женщина.

Она стояла под закрытым душем спиной к двери, так что мне были видны только ее икры. Все остальное было скрыто волосами — густыми и удивительно длинными, черными, как траурная плащаница, которые медленно спускались вниз, все ниже и ниже, до самых мертвенно белых икр. Ну, положим, женщина просто наклоняла голову назад, и все-таки… В этом чересчур медленном движении ее темной фигуры, неясно вырисовывавшейся сквозь клубы пара в грязновато-желтом свете двух низко свисавших ламп, было что-то гнетущее. Таинственное и даже зловещее. Словно она не просто заканчивала мыться, а завершала особенно опасный языческий ритуал, от воздействия которого освобождалась с трудом, путем мучительных усилий. Лужа, в которой она стояла, тоже казалась темной от ее двойной тени — дырка с наполовину выдернутой затычкой заглатывала воду глоток за глотком с порождающим неприятные ассоциации бульканьем. Пахло дешевыми духами, плесенью и, бог весть почему, мокрой шкурой животного. Невидимые капли стучали беспорядочно по неровному замызганному цементу.

«Вот эта женщина и подслушивала под дверью!» — мелькнуло у меня в голове. Потом пошла в ванную, вымылась минут за десять и… Нет, пожалуй, это было не совсем так. Я отступила, задрожав, на шаг назад. Я хотела уйти, прежде чем она меня заметит, но она ощутила мое присутствие. Или притворилась, что заметила только сейчас? Она повернула голову, и лицо ее выглянуло из мрака необычайной плащаницы волос — удивительно, даже потрясающе невыразительное. Ни молодое, ни старое, ни красивое, ни безобразное, ни… В сущности никакое. И ничье: до такой степени оно было лишено какого-либо выражения. Тускнело в овале черной рамы, и казалось абсолютно пустынным, словно Творец забыл вдохнуть в нее душу.

— Извините, — забормотала я, все сильнее охватываемая «ритуально-траурными» впечатлениями. — Я не знала, что… Не слышала шума, и поскольку было не заперто…

Женщина кивнула, вероятно, здороваясь. Неловко повернулась на пятках, и ее тело забелело передо мной, как чересчур туго набитый тюк хлопка. Уродливое?! Чушь. Просто она была беременна. Мне захотелось громко рассмеяться. Какая там «неодушевленность»! В ней не одна, а две души, подумала я. И вообще все это так обыкновенно. Она хотела познакомиться со мной, но подойдя к двери передумала. «Поздно, отложим до завтра», — решила она и ушла. А то, что я в это время была в неком болезненном состоянии, то это уж мое дело. Да, обыкновенное, житейское… Но ощущение, что тем не менее не все тут в порядке, продолжало сжимать мое сердце, заставило даже не слишком тактично уставиться на ее огромный, на первый взгляд гладкий живот. И тогда…

На какую-то долю секунды мне показалось, что я вижу младенца, что я видела, как он потонул там внутри, в ее утробе, как в трясине, вызывая корчи молочно-белой кожи. Да, да, корчи! Целую серию спазм, конвульсий…

Уф! Конечно же, он шевелится, с опозданием догадалась я. Шевелится, так и должно быть. Ведь он живой. Я все еще удивлялась, но теперь уже себе. До каких пор меня будут посещать разные абсурдные видения?.. Однако этот чертов ребенок и в самом деле заставил ее всю содрогаться! Бешено стучал ножками внутри…

— Больно? — услышала я свой слегка охрипший, ненужно сочувственный голос и тотчас покраснела: мой вопрос, похоже, тоже был неуместен.

— Меня зовут Тина. — Тяжело-тяжело шлепая по цементу, женщина приблизилась ко мне. Подошла даже слишком близко. Она дышала неравномерно носом и ртом, и дыхание ее было каким-то липким и ужасно горячим. Таким горячим, что всего через несколько секунд я ощутила его в виде выпавшего на мой лоб тонкого слоя капель. — Прошу тебя, скажи мне: «Тебе больно, Тина?»… Или нет! Лучше так: «Тебе очень больно, милая Тина?» — Она наклонилась, поскольку была гораздо выше меня, и уставилась на меня в упор. Ждала.

— Тебе очень больно, милая Тина? — повторила я испуганно.

— Нет! — Пустыня ее лица мгновенно озарилась, и оно перестало быть «никаким» и «ничьим». Для меня, однако, оно стало еще более незнакомым. — Совершенно не больно! Ну, ты мне вряд ли поверишь, но я хочу этого ребенка… Только мне некуда с ним идти. Он родится самое позднее через неделю-две и конец: мне нельзя оставаться в этом доме. Ни на одну ночь! — Громко вздыхая, Тина сжала ладонями свои шарообразные груди, бросила на них косой недоверчивый взгляд и еще громче запричитала: — Ооох, бедный мой ребеночек, бедный мой младенчик…

— А его отец? — Я воззрилась на нее, совершенно шокированная. — У него что… нет отца? — Я замолчала, конечно, опять с опозданием.

— Ну не может не быть у него отца, милая. Я не амеба, чтобы размножаться делением. Беда, к сожалению, в том, что я не знаю, кто он. По крайней мере сейчас. Но когда ребенок родится и вырастет, то, надеюсь, станет на кого-нибудь похож.

Она отвела поднятые руки назад к волосам, которые — как ни странно — оказались сухими, и быстрыми, какими-то особыми движениями, словно она только имитировала эти действия, начала подбирать их и скручивать «жгутом». Потом туго обвила косу вокруг шеи, при других обстоятельствах можно было бы подумать, что она решила сама себя удушить.

— С тех пор, как мне исполнилось двенадцать лет, — заговорила она, зло кривя губы, — я ни разу их не подрезала. Я еще тогда поклялась, что бритва никогда не коснется моей головы.

— Бритва?

— Ну и ножницы тоже. Ничего, пока я жива… Знаешь, когда я была маленькая, мой брат часто, очень часто брил мне голову. Наголо. Кричал бывало: «Иди, я тебе скальп сниму!»

— Но почему? — Хотя я и отдавала себе отчет, что в нашем разговоре проскальзывают какие-то нотки безумия, я не пыталась его прекратить. Наоборот, продолжала, и не столько из любопытства, сколько из-за того, что меня охватило обычное безволие. Увы, я не из тех, кто умеет ставить точку в каком бы то ни было деле.

— Вши, — заявила Тина.

— Что?

— Он заставлял меня ходить с обритой головой, чтобы не завелись вши. В те годы, миленькая, мы жили в настоящей лачуге, понимаешь?

— Да.

— Да, но мне что-то не верится. Слишком изнеженной ты мне кажешься. Поэтому я тебя спрошу: почему ты здесь?

— Я приехала всего полчаса назад… — начала я издалека.

— Я имею в виду, что тебе надо в этом жалком пансионе, миленькая? Наверняка ты его выбрала не для того, чтобы сэкономить, не так ли? Ты мне кажешься девушкой из… более высокого общества, скажем так. Или я ошибаюсь?

— Оденьтесь, Тина. Простынете.

— Не думаю.

Но все же она сняла халат с вешалки, повертела его в руках, осмотрела почти с недоумением, словно видела его в первый раз, и неловко напялила на себя. Потом сунула ноги в тапочки — матерчатые, кое-где уже протершиеся и сплошь вымазанные в чем-то черном, по всей вероятности, угольной пылью, закатала рукава до локтей и повернулась ко мне. На меня произвело впечатление то, что ее волосы по-прежнему плотно обвивались вокруг шеи, хотя они были совсем сухие и должны были уже растрепаться. Если только они не склеились от пота… или патологически наэлектризовались.

— Всего полчаса назад? — улыбнулась она, глядя на меня и открывая острые, немного неровные зубы. — И что? Тебе удалось обменяться хоть парой слов с другими жильцами? Они оба ищут здесь… нечто весьма определенное. О господине Халдемане я знаю: он давно это нашел, но вот с господином Трависом вы можете объединиться…

— Оба? — прервала я ее. — Я полагала, что их трое.

— Интересно… Да, вроде бы ты права… Или нет? Или? Кто, по-твоему, третий?

— Я пока с ними не знакома. — Я тоже попыталась улыбнуться, располагающе, но мне было, признаться, не до смеха. Живет в этом доме не со вчерашнего дня, а гадает, сколько в нем жильцов, притом, что их не десятки, а всего двое или трое… Ну как это можно объяснить?

— Слуга сказал мне, что они уехали в город. «Все трое», так он выразился.

— Ага! Наш дорогой, невнимательный, но в неизменном белом халате и вечно глухой Арнольд!

— Я с ним сама чуть не оглохла… — вставила я. — В том смысле, я не могла ослышаться. Он кричал как на митинге…

— Будь спокойна. Когда хозяйка дома, ты от него ни звука не услышишь. Она не разрешает ему говорить, без крайней необходимости, естественно… Но этим вечером… — Тина задумчиво провела ладонью по лбу, очень, впрочем, низкому, с ниспадавшим посредине большим клином волос, а глаза ее, водянистые, почти бесцветные, понемногу сделались круглыми, как у человека чем-то сильно удивленного, но не понимающего чем. — Этим вечером… — повторила она. — Вспомнила! Они все уехали! Что означает, что мы здесь одни с тобой, миленькая, ты и я! Мда-а, если не считать глухого слуги и того старика, который не может встать с постели, мы двое совсем одни во всем доме. Во всех трех домах, и в парке, и на многие километры в округе. Ажжж до самого городка!

«Совсем одни». И как она это произнесла… Многозначительно? Угрожающе? От страха мурашки побежали у меня по телу. В отличие от большинства беременных Тина абсолютно не выглядела беззащитной. Как раз наоборот. Особенно в данный момент в широком мужском халате вид у нее был внушительный. Рослая женщина. Сильная. А то, что было бы явным преувеличением назвать ее «нормальной», так это тоже было очевидно.

— Ладно, миленькая, раздевайся и мойся! У меня в комнате найдется что поесть. Арнольд вряд ли позаботился о том, чтобы ты поужинала.

— Я поужинала в ресторане на вокзале, — солгала я. — Я не голодна.

— Неужели? — Ее тонкие, по-видимому выщипанные брови полезли вверх, пожалуй, в выражении чего-то вроде удивления. — Жалко. Жалко и то, что мы не сможем по-настоящему познакомиться. Неделя-две не такое уж большое время. Жалко, жалко, жалко…

Вдруг она совершенно неожиданно со всего размаха ударила себя в живот. Кулак ее провалился в него… почти по кисть! И отскочил обратно.

— Ооо! — простонала я изумленно. — Не надо так… повредите ребенку!

— Ну уж! Он здоров как… Бог знает кто. Или что? Не вредно ли это мне, вот в чем вопрос. Но в одном можно быть уверенным: я никогда не буду стричь ему волосы. Особенно… если будет девочка.

— И особенно если волосы у него будут такие же красивые, как ваши. — Хотя и вполне искренний, комплимент прозвучал как-то угодливо. — Они у вас просто фантастические!

— Нет, они слишком длинные. И по цвету мне больше нравятся твои.

— Ну что вы! Они желтые, как солома.

— Золотистые, как спелая пшеница. — Тина протянула руку и легонько погладила меня по щеке своими обжигающими пальцами. — Ты красива, милая.

— Я болела, потому я такая худая и слабая, — как-то словно против своей воли объяснила я. — У меня было воспаление легких в тяжелой форме. Вообще, легкие у меня не совсем в порядке. Я потому сюда и приехала, ради чистого воздуха, пробуду здесь две-три недели, не больше. А может, и меньше.

— Ну если ради чистого воздуха, то ты в какой-то степени верно попала. Будешь все время проводить на воздухе, дома трудно сидеть… Адски трудно! Уж в этом ты можешь мне поверить, потому что я уже пять месяцев не выхожу из дома… Даже к окнам не подхожу… Но как только мой ребеночек родится, я схвачу его и по той дороге убегу отсюда, даже если истеку кровью!

— Почему, почему? — почти закричала я, нервы мои уже не выдерживали этих мрачных нелепиц. — Почему вы не выходите, Тина? И почему хотите убежать?

— Да… не знаю, — последовал вполне откровенный ответ. — Обычно знаю, а тут забыла… Только начинаю догадываться, догадываться…

С лицом, искаженным непонятным мне отвращением, она стала отступать к душу вдоль лавки, на которой — я только теперь заметила — не было ни мыла, ни расчески и вообще никаких туалетных принадлежностей. Она дошла до чугунной ванны, старой и чуть подпорченной, как и все остальное в ванной, наклонилась с удивительной для ее состояния легкостью и подняла что-то, что я поначалу посчитала тряпкой, но оказалось брошенной на пол ночной рубашкой… Эта женщина пришла сюда не для того, чтобы мыться. И тем не менее помылась. Вдруг ей взбрело в голову. Так неожиданно, что у нее даже не осталось времени, чтобы повесить свою рубашку.

— Тина, ведь это вы подходили к моей комнате? — спросила я слабым голосом. Умоляюще. — Стояли под дверью, не так ли?

— Стояла за дверью, — отчаянно закивала она. — Стояла!

Рука ее взметнулась к стене вправо от ванны и… Погасила свет.

— Ой! Что… Тина, что вы делаете?

Я услышала, как она идет ко мне в непроглядно разлившемся мраке. А походка её была уже не тяжелой и неуклюжей, она двигалась по-звериному проворно, словно вместе со светом утратила человеческое обличье.

— А на вокзале нет ресторана, — услышала я ее шепот совсем близко. — Может, когда-нибудь и построят, но пока нет.

Она прошла мимо меня со вздохом, обжегшим мое лицо… Вышла! Замок щелкнул за ее уже невидимой для меня спиной. Я наконец с облегчением вздохнула. Вытянула, как слепая, перед собой дрожащие руки и в свою очередь двинулась к двери — возле нее должен был быть еще один выключатель. Я нашла его ощупью, повернула…

— О, Господи! — Дверь снова открывалась!

Нет, нет, она лишь приоткрылась, и Тина с трудом просунула голову сквозь узкую щель.

— Спокойной ночи, миленькая, — произнесла она так естественно, как будто ничего не случилось. А разве что-то действительно случилось? — И знаешь, — продолжила она, — боюсь, что ты останешься здесь не ради чистого воздуха. Другое тебя удержит… хотя ты не так уж слаба, как думаешь. Телом, я имею в виду.

Она улыбнулась — но против обыкновения лицо ее подурнело, постарело. Однако от него, подобно духовному свету, сейчас исходила доброжелательность и — почему только? — какое-то глубокое, почти слезливое сочувствие.

Сочувствие к себе, более сильное и с большим основанием, чем когда бы то ни было, испытывала и я.

«Папа,

Доехала я очень плохо. В поезде то было душно, то дул сквозняк. Несколько раз у меня начинался кашель. А потом, как ты можешь догадаться, я не позволила себе взять такси — пошла до имения пешком. Все время кашляла! Чемодан оказался ужасно тяжелым. Стемнело, и мне стало страшно.

Здесь меня никто не встретил, кроме глухого и ужасно злого слуги, который нарочно испугал меня до смерти. Моя комната неописуемо бедна и грязна. В ней все покрыто пылью — не успела я войти, как закашлялась. При первой возможности я измерила температуру, оказалась довольно высокая. Ко всему прочему мне пришлось вымыться почти холодной водой. Вообще, папочка, дом мрачный, как могила. Наивно было предполагать, что я тут поправлю свое здоровье. Наоборот, говорю тебе: на-о-борот! Я хочу вернуться к тебе!

Но ты давно не хочешь жить со мной, ведь так? Я тебе в тягость, особенно в последние месяцы. Отсюда и твоя «забота» о том, чтобы «я сменила климат», чтобы избавиться от меня, так ведь? Так, так…

Между прочим оказалось, что господин Ридли жив. Он лежит парализованный уже больше пятнадцати лет, но он жив… И счастлив. Поскольку дети его с радостью заботятся о нем. Как он когда-то заботился о них. И очень, очень хорошо позаботился, уверяю тебя. Как всякий хороший отец, сознающий свою ответственность. А ты…

Впрочем, я иногда думаю, что Стив ушел от меня не из-за болезни, а потому что познакомился с тобой. И в библиотеке меня сократили не из-за болезни, а из-за тебя. Не следовало тебе ходить к шефу. Ты такой жалкий, что… «Композитор»! До каких пор ты будешь обманывать себя, папа?

Мне всегда было противно иметь такого отца, как ты, неудачник. И бездарь. Ты тащишься по жизни как тень, и не только своей жизни, но и моей. Тень вечных неудач, во всем.

Моя мать изменяла тебе даже, когда жила с нами. Я это знаю!

Я уверена, что Стив меня бросил и что меня уволили из библиотеки из-за тебя. Будь ты проклят…

Милый папочка!

Все это не правда. Ты… трогательный. Только даже если у тебя есть какой-то талант, ты вряд ли сможешь его проявить раньше, чем мы умрем с голоду. Слишком долго я тебя ждала.

Ты чудесный и исключительно талантливый. Тебя ждет успех. Ты великий композитор и вообще музыкант, рано или поздно тебя оценят. Нет! Не поздно. Скоро. Только не падай духом и не отступай.

А моя мать — она нас предала, обоих. Она дезертир. Она никогда тебя не стоила. А Стив подлец. Он простой мужик. Для фермы ему нужна крепкая женщина, такая жена, чтобы работала, он сам мне это говорил.

Нет, я тебя не ненавижу. Нисколечко. Ты мне всего лишь безразличен.

Я люблю тебя! В большинстве случаев я тебя люблю. В некоторых случаях. Иногда. Ну, я люблю тебя, вероятно. Но, к сожалению, ты меня — нет.

Ведь ты меня любишь? Любишь…

Р. S. В доме живет одна сумасшедшая женщина. Я думаю, что она опасна. Знаю, что она очень опасна. Я уверена в этом!

А стоит мне задремать, как у меня начинаются кошмарные видения. Они посещают меня, и когда я не сплю.

Я чувствую себя здесь униженной и одинокой, папочка! Согласись на ту работу в баре, хоть на это, хоть на это, пошли мне ХОТЯ БЫ деньги!»

Разумеется, я не положила это письмо в конверт. Оно было из тех писем, которые никогда не отправляют. Дома, если можно сказать, что у меня вообще когда-то был дом, я писала подобные — я называла их «откровениями» — почти каждую неделю. Они превратились для меня в потребность, в отдушину. Едва пессимизм, по поводу или без повода, накапливался в моей душе, я запиралась в комнатке и, прислушиваясь к тому, как тихо, безнадежно напевал отец, который все пытался «вытащить» мелодию из своей головы, начинала.

Начинала с решительным намерением объяснить ему или, точнее, объяснить себе наконец «черным по-белому», как я сама себя чувствую. И какие чувства испытываю к нему. И что я думаю о себе, и о нем, и о людях вокруг… людях, в сущности, постоянно уходящих от нас. Только мне все не удавалось, то есть не получалось откровений. Но, может быть, именно это меня успокаивало? Помогало мне всякий раз приходить к заключению, что в так называемом «духовном мире» человека истина, насколько она вообще существует, есть нечто неуловимое. Нечто, которое меняется так быстро и столь капризно, что даже не стоит его искать. Да и сам поиск, кроме того, что он лишен смысла, занятие тягостное. Он заставляет тебя принимать свое сознание как опасный перекресток, на котором в страшном хаосе — без светофоров, без регулировщиков или каких-либо ориентиров, снуют тысячи и тысячи ответов, по крайней мере дюжина на каждый вопрос. Спрашиваешь себя, скажем, о самом простом, изначальном — хочешь ли ты жить? — и хлоп, на тебя моментально налетают «да», «нет», «очень», «нисколько», «надо бы», «в какой-то мере», «не всегда», «зависит от обстоятельств», «при условиях, что…», «и да, и нет…»

О, Боже! А если это только у меня так? Неужели одна я до такой степени не разобралась сама с собой?

Я зарылась лицом в подушку. Попыталась заплакать, но не смогла и поэтому, хотя уже была почти полночь, снова села в кровати, положив только что написанное письмо на колени. Медленно перечитала его, покачивая в знак своего бессилия головой. Я была не в состоянии однозначно ответить даже на такой вопрос: почему, заранее зная, что не отправлю его, я написала столько лжи? Так что в нем действительно не было ничего, что, непременно вызвало бы слезы. И вот откуда шло это успокоение… только, пожалуй, в этот момент оно мне не было нужно.

Я стала раздумывать о доме, о чужом доме, где мне предстояло переночевать. Заснуть! — даже не увидев, как он выглядит сегодня. Я фактически не знала, где нахожусь. И, что гораздо хуже: у кого я поселилась! Я давно уже не имела представления ни о тете, ни о двоюродных братьях. Может, они стали… мало ли как они могли измениться за семнадцать лет. Да и есть ли у меня основания называть ее «тетей», а их «двоюродными братьями» — тоже вопрос при таких весьма туманных родственных связях.

Вообще, с какой стороны ни посмотришь, положение мое было достойно сожаления. Или я сама достойна сожаления с этим моим пессимизмом? Да, верно, в первый же вечер тут я пережила всякие ужасы, но ведь ни один из них не был реальностью? Иду по темному парку и «чувствую» духов вокруг себя — просто от страха. Чудится мне у окна мертвец, а он оказался просто парализованным господином Ридли. Выскакивает из-за моей спины какой-то старик, просто потому что очень услужлив, потом кричит во все горло, просто потому что глухой. Посещают меня, мягко говоря, какие-то «прозрения», необычные, но они легко объясняются переутомлением. Натыкаюсь в ванной на вроде бы уродливую, а на самом деле просто беременную женщину, поведение которой свидетельствует о том, что она просто сумасшедшая…

Или, если спокойно подумать: все, происходившее со мной до сих пор, вполне объяснимо — разнообразный по своим проявлениям, но совсем обычный ужас, который всегда был безосновательным! А к этому, чтобы дорисовать картину, можно добавить и жильцов — «двоих» или «троих», которые отправились в ресторан, наверное, они просто пьяницы, в то время, как госпожа Ридли, и ее сын и дочь, которые «так любят благотворительность», пожалели хоть коврика в мою комнату.

Ну что ж — вот и все, на данный момент. Кроме как: «Приятного отдыха, Эми!» Я нервно засмеялась, прикрывая рот рукой, что и переполнило чашу моего терпения по отношению к самой себе. Хватит! Хватит писем, раздумий и анализа. Успокоившаяся или плачущая, я не смогу не спать всю ночь. Я сложила письмо вчетверо и спрятала его под матрас; те, что писала дома, я уничтожила перед отъездом, но это я сохраню, по крайней мере, на какое-то время. Потом я смерила температуру, которая на этот раз оказалась, хотя в это трудно было поверить, нормальной. Я окинула еще раз взглядом большую, по-монашески строгую комнату, где, как договорились по телефону мой отец и госпожа Ридли, я отбуду самое малое шесть месяцев своей жизни. И решительно выключила ночник.

Мрак тотчас набросился на меня. Сжал в своих черных объятиях, и мне невольно почудилось, что он овладевает мною, что я ощущаю, как он проникает в мое тело и душу, все глубже, неизбежнее, с бездыханным, бестелесным бездушием… Да, неизбежно, каждую ночь, где бы я ни была, Мрак и только Мрак приходит ко мне. Он мой единственный, нелюбимый и нелюбящий любовник!

Только теперь слезы потекли у меня из глаз, как долгожданное основание упрекнуть себя в том, что я испытываю столь желанное в подобных ситуациях чувство вины. В самом деле, к чему весь этот трагизм? Все-таки в последнее время я относительно здорова, плюс к этому я молода, может… не то чтобы красива, но приятной внешности, и… Если немного поднапрячься, то вспомню и об еще каком-нибудь своем достоинстве. Однако: «Если у человека нет вкуса к жизни, то и Господь Бог ему не поможет, да и вряд ли захочет», как часто повторяла мне мать…

Часто-то, часто, но шестнадцать с лишним лет назад она вдруг помахала мне на прощанье из такси и уехала в одном летнем платье и с зубной щеткой в сумочке. Ну у нее-то был вкус к жизни, она была, можно сказать, жадной до жизни. И несомненно, продолжала «вкушать» от жизни где-то там, бог весть где. Но в любом случае не одна, в то время как я… Вся сжалась в «объятьях Мрака» и плачу? Да, плачу. Вот дурочка-то!

Дурочка… дурочка… Жизнью надо, обязательно надо наслаждаться, практически это единственный способ выразить свое уважение к ней, она любит своих прожигателей, а не разных там… скромниц и приверед… дурочек, которые сидят и ревут…

Какой-то визг, может, кошачье мяуканье, прервал мой сон, словно мышь вытащили из мелкой норки, и я снова оказалась выброшенной в реальность, бодрее чем когда бы то ни было, с участившимся так, что я почти задыхалась, пульсом. Я решила выждать, вся превратившись в слух, вцепившись в надежду, что звук «просто» мне приснился, потому что иначе… Что-то он был какой-то необычный…

Но нет, вот он снова! Шорох донесся из соседней комнаты. А после него шаги, быстрые, словно подпрыгивающие, вряд ли это была госпожа Ридли. Наверное, это шаги ее сына Валентина, предположила я, приходя в себя после шока. Странно однако, что он делает в комнате матери в два, а может, три часа ночи? Да, было чему удивляться. Во-первых, я уже один раз просыпалась — оттого, что открывалась и закрывалась соседняя дверь, что означало, что они не только что вернулись с приема. Во-вторых, не следует заблуждаться, звуки, которые я услышала несколько секунд назад, издавали не кошки. Они гораздо больше походили на плач младенца или, точнее, на приглушенный крик ребенка… Но ведь в этом доме пока что не было детей?.. Если только Тина не родила — только что, в соседней комнате.

Я зевнула и, рассерженная, не желая больше строить бесполезные догадки, пожала плечами под одеялом: даже если она и родила, все прошло хорошо, значительно лучше, чем обычно. Дай Бог здоровья ее ребенку. И хватит. «Мне нужно спать, спать, — повторяла я себе. — Я устала до смерти, я измучилась…»

— Победааа! — послышался за стеной хриплый мужской голос. — Нокаут!

И чье-то тело грохнулось на пол, и… Младенец!.. залился… невероятно громким, пронзительным смехом, и… Толпа дико взревела: «Чемпион, чемпион!..» И песня, немелодичная колыбельная перекрыла этот рев, более громкая, чем весь этот шум. Шутовская!

«Баю-бай, дитятко мое, баю-бай, — напевала гортанно, словно в мегафон какая-то женщина… но не Тина. — Звезды тебе рады, и месяц засиял, баю-баю, баюшки-баю…»

Я и не заметила, как вскочила с постели. Опомнилась — поняла — я стою, прижав ухо к стене между комнатами, вся наэлектризованная от волнения. Но что там происходит? Что там делают? Волнение? Нет, это был Ужас, всеохватывающий, распространившийся по венам и капиллярам, как по проводам тока высокого напряжения: сумасшедшие, сумасшедшие! Они тоже сумасшедшие…

— Потрясающий удар!

И их там много…

«Спи, младенец!»

Я попала в пансион для сумашедших…

«Ха-ха-ха!»

— Великий! Другого такого нет!

Потому и слуга был в белом халате…

«Баю-бай!»

— Чемпион, чемпи…

Крики, старающихся перекричать друг друга. Оргия криков прекратилась внезапно, словно кто-то в этой дьявольской комнате одним движением заткнул всем горло. И тут в наступившей тишине я пришла в себя настолько, что отыскала другое, «нормальное» объяснение всего этого безумия. Отыскала… и все сразу встало на свои места: просто там смотрели телевизор или видео, вот что там они делали! А потом просто выключили его. Да, просто, опять просто… хотя и не совсем, если вдуматься глубже.

Однако я не могла предаться таким глубоким размышлениям. Крики и даже падение тела, смех младенца, рев толпы и песенка снова обрушились на меня, сплелись в один звенящий звуковой шар «победааа — нокаут — хрясь — «Ха-ха-ха», — чемпион, чемпион — «Баю-бай» и так далее до конца. А потом снова — одно и то же. Как будто на многократно прослушиваемой записи! Только теперь это доносилось не из соседней комнаты. Источник шума переместился куда-то ближе, куда-то совсем близко ко мне, необыкновенно близко даже. Что, конечно, было очередным абсурдом… если только…

Если все это повторялось не в действительности, а только в моем сознании! Впитанное памятью, замкнутое в ней, оно превратилось в навязчивое эхо, то усиливающееся, то затихающее… Я сжала голову ладонями и опустилась на колени возле стены. Закачалась из стороны в сторону, да, эхо усиливалось и затихало, металось внутри меня, туда-сюда, туда-сюда… Агонизировало…

О-о-о, это далеко-далеко превосходило даже самое ужасное, что когда-то, когда-то случалось со мной! Превосходило стократно, тысячекратно… А я вдруг открыла, что перестала испытывать какой-либо ужас. В сущности, я абсолютно ничего не испытывала. Словно в один неуловимо краткий миг все мои чувства оборвались, как грубо натянутые струны. И теперь, освобожденное от них, мое сердце замедляло — замедляло свое биение, и мое дыхание становилось все равномернее и равномернее… несмотря на нестихающее эхо… благодаря нестихающему его отзвуку…

Мечтательно смотрю на тонкий, словно прочерченный на оконном стекле серп луны и со странной отчужденностью от самой себя отмечаю, что часть моего мозга тонет, смиренно гаснет в глубинах какого-то холодного полусна, легкого, как сугроб. И белого, белого… населенного живыми белыми тенями… Нет, это не имеет ничего общего с переутомлением — говорю я себе. Оно здесь в этом доме, оно поджидало меня. Оно существует.

Оно осуществляется через меня.

Сквозь меня.

И действительно, пожалуй, мне не только кажется, что мое сознание постепенно открывается и наконец отверзается как… да, да, как бездонный дышащий колодец, и клубок звуков начинает сквозь него опускаться длинной неровной нитью возгласов, смеха, рева, грохота, криков… Кто-то или что-то издалека тянет их к себе. Тянет и тени, и мои обращенные внутрь них чувства. Тянет, тянет…

Тянет меня.

Я встаю. Знаю, что вокруг меня темнота, но я уже не вижу ее. Теперь перед моими глазами словно опустился ее негатив, гораздо более непроницаемый, чем она сама, в своей яркой, какой-то слепящей белизне. Я иду к двери. Отпираю ее, выхожу в, вероятно, нет, наверняка еще более темный коридор и медленно, с ощущением, что прохожу сквозь густой молочно-белый туман, приближаюсь к двери соседней комнаты. Я должна в нее войти, я хочу войти в нее… Но зачем? Зачем?

Оказалось, что ответить на этот на первый взгляд несложный вопрос мне не по силам. И все же задать его было в известной мере полезно — быть может, именно это заставило меня проснуться или прийти в себя? Трудно сказать. Да и не имеет особого значения. Важно то, что эхо наконец затихло там, где оно должно было умолкнуть, а «негатив» темноты отодвинулся как бы в сторону от моих глаз, и его место вновь заняла она сама. Принудила меня снова ее увидеть, после чего я, хотя и неохотно, снова начала чувствовать, сначала одно недоумение, а чуть позднее и прежний Ужас, столь сильный, что на этот раз он буквально парализовал меня.

Я стояла перед белесоватым прямоугольником чужой двери, сжимала ее ручку с такой силой, что пальцы у меня свело, и не могла уже поверить, что я и вправду собиралась войти туда, где…

…Откуда неожиданно выскочила женщина, с такой силой столкнувшаяся со мной, что выпустила узел, который держала в руках, а я прямо-таки отлетела назад, распластавшись спиной на противоположной стене. Из комнаты, подобно грязному потоку, полился бледный ржаво-оранжевый свет, вяло расползавшийся по коридору.

— Юла, Юла, — послышался из комнаты голос, пожалуй, того же мужчины, который кричал «победа», но только теперь показавшийся необыкновенно писклявым. — Юла, вернись!

Не обращая на него внимания, женщина закрыла за собой дверь, и мы остались вдвоем стоять одна против другой в искусственном полумраке. Никогда в жизни я еще не была так сконфужена — это был далеко не самый подходящий способ встретиться с двоюродной сестрой, с которой мы не виделись семнадцать лет. Тем более, что сейчас… она плакала, вся содрогаясь от беззвучных рыданий. Я наклонилась, чтобы подать ей узел, который она выронила из рук, посмотрела вокруг…

На полу ничего не валялось.

— Здравствуй, — тупо пробормотала я. И еще более тупо добавила: — Тебе нехорошо, Юла?

Она, естественно, мне не ответила. Да и не было смысла отвечать, и так было видно, что ей нехорошо. Неприятнее для меня было то, что она, казалось, меня не услышала. Она продолжала рыдать, все так же, жестикулируя, но не издавая ни звука, как актриса в немом фильме, драматизма которому добавляла и я, таращась на нее и ломая руки от смущения. Обе мы были с расстрепанными волосами, босые, в одних белых, длинных до пят ночных рубашках, вполне подходящих для такого позднего часа, и тем не менее выглядевших весьма нелепо. Не так ли?

Прошло какое-то время, наверное, минута, но исключительно долгая, по крайней мере, для меня. Потом Юла всхлипнула два-три раза уже громко, вытерла ладонями слезы, и я скорее ощутила, чем увидела, как ее взгляд начал шарить вверх-вниз по моему лицу и телу. Свет, и без того достаточно слабый, проникал из-за полузакрытой двери за ее спиной и окутывал ее неясную фигуру, а ее глаза казались двумя темными дырками посреди желтоватого с непонятным выражением лица. То есть, прямо сказать, она была в гораздо более выигрышной позиции при этом нашем взаимном обозрении. Позиция ее была выгодна в любом отношении. И именно поэтому она не имела права держаться… так!

— Я услышала какие-то крики, нервные, — начала было настойчивым шепотом я, — и пришла. Но вы, наверное, смотрели вашу кассету. Любительскую, правда? А? Юла? Это вы ее записали, верно?

Она снова мне не ответила. Даже не соблаговолила сделать какое-то движение. Продолжала ощупывать меня своими скрытыми в тени глазами — у меня уже появилось чувство, что я не в ночной рубашке, а стою голая, так мне стало неудобно, — и совсем перестала плакать. И это, не знаю почему, еще больше меня угнетало. Я начала лихорадочно обдумывать следующую реплику, умнее или глупее, все равно, только бы не молчать. Я уже открыла рот, шумно вздохнула… Но Юла повернулась…

И побежала по коридору! Сгущавшийся в дальнем конце сумрак окутал ее фигуру, превратил ее в неясный силуэт… который вскоре исчез за углом по направлению к лестнице.

Челюсти мои сомкнулись — я наконец догадалась закрыть рот. Я ломала голову, что мне делать. Не могла же я просто так махнуть рукой и вернуться в комнату — неизвестность свела бы меня с ума. Не могла и ворваться к этому мужчине… и другим людям, если они там были… Но почему бы и нет? «Вы что, с ума посходили? — спрошу я их самым вежливым тоном. — Что это за дикие крики и колыбельные?» Ох, глупости, глупости!

В общем, я попала в патовое положение, ни туда, ни сюда. Стояла. И так вот, стоя в коридоре, начала поправлять волосы, приглаживала их тщательно, аккуратно. Хорошо, что у меня под рукой не было расчески, иначе я так вот стоя сделала бы себе прическу. Но интересно, что при всей несвоевременности этого занятия, сами движения, такие привычные и связанные с минутами спокойствия, каким-то образом вернули мне душевное равновесие, и мысли мои начали проясняться. Результат не заставил себя ждать: меня осенило предположение, что если не все в этом доме, то, по крайней мере, Юла в плену тех же психических явлений, которые происходили со мной уже два раза за эту бесконечную, отвратительную ночь. И даже не таких же, а еще более странных, в свете которых ее таинственное поведение сразу же стало бы вполне понятным.

— Ну хорошо! — пробормотала я, осмелев.

Не в том смысле, что все хорошо, совсем даже нет… Но все-таки другое дело, когда есть товарищи по несчастью. К тому же невозможно, чтобы все было столь невозможным, еще больше осмелела я. Все наверняка имеет свое объяснение. Самое «простое» объяснение.

Я сосредоточила внимание на себе: ноги мои заледенели, а температура, наверное, бог знает как сильно подскочила. Только этого мне не хватало — подхватить воспаление легких из-за каких-то криков-визгов и «негативно-белого» тумана! Я решительно приподняла ночную рубашку выше колен, чтобы она не шуршала, прошла несколько шагов на цыпочках и заглянула в приоткрытую дверь. Внутри горела лампа, ночник, под кирпичного цвета матерчатым абажуром, так что комната более просторная, чем моя, и тоже скудно обставленная мебелью, была погружена в неприветливый, навевающий печальные предчувствия полумрак. На двухспальной кровати против входа на спине, закрывшись простыней до подбородка, лежала пожилая женщина в скрывавшем волосы ночном чепце — госпожа Ридли, которую я с трудом узнала не только из-за слабого освещения. Лицо ее стало костлявым, как у мумии, и, конечно, постаревшим, постаревшим… Сейчас она спала. Сначала я подумала, что она умерла, в этом доме мне все время чудились мертвецы, однако вскоре я уверилась, что она дышит. Глубоко, ровно…

Возле нее на низком табурете сидел мужчина, вероятно, Валентин. Он сидел, опустив голову, и с силой растирал себе виски, плечи его время от времени конвульсивно вздрагивали… Боже мой, он тоже плакал!

Все мы плачем здесь. А уж как началось, так все, видимо, и дальше пойдет.

Все так же на цыпочках и с поднятой ночной рубашкой я добралась до своей комнаты, прокралась в нее, не зажигая света. Закрыла дверь так тихо, что даже сама не услышала ни звука, потом озадаченная такой удачей, провела пальцем по дверным петлям. Они были обильно смазаны, притом совсем недавно, вчера вечером, быть может. Словно слуга, еще до знакомства со мной, предвидел мои ночные похождения и принял меры, чтобы сделать их «бесшумными».

Я повернула ключ в замке, тоже отлично смазанном, и без всяких затруднений добралась до кровати — не было ни ковра, о который я могла бы споткнуться, ни мебели, о которую можно было бы удариться, нащупала под подушкой носовой платок и, вытерев им пальцы, бросила его на пол. Залезла под одеяло. Я чувствовала себя совершенно опустошенной, особенно в отношении способности рассуждать. Я была не в силах понять, например, как госпожа Ридли умудрилась так быстро заснуть после просмотра такой оглушительно громкой кассеты. Не понимала я, почему Юла и Валентин запустили ее среди ночи именно в ее комнате… Почему? Фу, чтоб их черт побрал! Хотя, похоже, черт их уже побрал. Он всех нас побрал…

Я не смерила себе температуру!

Глава вторая

Говорят, утро вечера мудренее. Из чего нетрудно прийти к выводу, что для глупца никогда не рассветает. Но и никогда не темнеет. Словом, в голове у него вечные сумерки. А эти два близнеца суток так похожи, что при определенных обстоятельствах каждый может спросить и соответственно ошибиться, рассвет ли приближается, закат ли погас? Да, каждый, но не глупец. Поскольку, как я уже заметила, перед ним эта дилемма не стоит вообще. Следовательно, он не спрашивает себя… и потому не ошибается!

И я пришла к выводу, что есть такие обстоятельства, при которых благоразумнее последовать примеру глупца.

Именно поэтому я, проснувшись, решила ни о чем себя не спрашивать. Так что спокойно смогу сказать: я избежала опасности ошибиться, и оставалась надежда, что утро для меня действительно будет вечера мудренее…

Или по крайней мере менее безумным. Что, как никак, тоже большое достижение.

Я накинула на себя старый халат, надела новые тапочки, собрала все необходимое для умывания и, пожелав себе не встретить никого в коридоре, открыла нескрипучую дверь. К моему удивлению, в коридоре было так же темно, как и ночью. Я включила свет. Вчера вечером я не заметила, — но сейчас это не могло не произвести впечатления, притом неприятного впечатления, — что стекла всех четырех окон по прихоти кого-то очень не любящего свет были заклеены черной бумагой. Ну и что, большое дело!

Я тихонько прошла мимо комнаты госпожи Ридли, постояла перед дверью в ванную и, не услышав внутри никакого шума, вошла. Включила и тут свет: оконца против ванны были не оклеены черной бумагой, а уже просто закрашены черной краской. Иллюзия, что на дворе снова ночь, безлунная и беззвездная, была полнейшей — и если это было целью, то она была достигнута, но я не стала задавать себе вопрос… зачем это нужно. Умылась над старым умывальником как можно быстрее, точно воровала у них воду и боялась, как бы меня не поймали, потом почистила зубы с таким остервенением, что чуть не поранила до крови десны, и тотчас заторопилась обратно в свою комнату. Где сразу же смерила температуру.

Нормальная. Да, если и было что-то нормальное в этом доме, то лишь моя температура!.. Но с другой стороны, именно то, что она нормальная, в данной ситуации было ненормально. Ну, хорошо, хорошо…

Я надела джинсовую юбку и майку, все остальное помялось в чемодане. Причесалась «по-молодежному», сделав конский хвост, а потом — хотя из чисто материальных соображений я никогда не следила особо за своей внешностью, укрепила на краю жалкого неполированного стола зеркальце и довольно долго разглядывала себя. Я не осталась разочарованной, по крайней мере, не настолько, насколько можно было. Верно, усталость наложила отпечаток на мое лицо, зато придала ему больше благородства. Если бы у меня были темные волосы, то я стала бы похожей на святую с иконы. С бледной до прозрачности кожей, с тонкими, хотя и заострившимися от худобы и от душевного напряжения чертами лица, с глазами из-под густых, но, к сожалению, русых ресниц — большими, большими, глубокими и печальными, как озера в облачный день. Я попыталась взглянуть веселее, кокетливей — грусть, как известно, не привлекает людей, — но результат, прямо скажем, был плачевный. Кокетливых святых не бывает.

Я опять вышла в коридор. Дошла благополучно, в том смысле, что никого не встретила, до первого этажа и с забившимся от волнения сердцем направилась прямо в гостиную. На «свиданье» с Йоно после семнадцатилетней разлуки!

— Как вам спалось? — прошептал кто-то у меня за спиной.

Я обернулась, с трудом подавляя стон, — глухому Арнольду опять удалось меня испугать. Я резко свернула направо и приблизилась к двери столовой. Я не собиралась выдавать свое «пристрастие» к Утопленнику этому, скорее всего недоброжелательному, слуге.

— Поздно, поздно, — продолжал он шептать, шмыгнув между мной и дверью. — Вы опоздали на завтрак. Здесь подают до восьми. — Он поднес к моим глазам свои грушеобразные карманные часы и постучал пальцем по циферблату. Стрелки показывали пятнадцать минут девятого, а на моих было только пять минут девятого. — Поздно! — повторил он, торжествующе качая своей седой, по крайней мере год не стриженной головой.

— Ах, ты проклятый! — обругала его стоявшая на лестнице… Юла.

Она подошла, вернее, подбежала к нам, эта женщина, похоже, и днем, и ночью была в хорошей спортивной форме, схватила Арнольда за локоть, а меня под руку, потащила нас в столовую и хлопнула ладонью по столу. После чего обратила к нему строгий вопросительный взгляд. Он с достоинством кивнул: «Понимаю», значит, и, гордо выпятив свою хилую грудь под белым халатом, отправился куда-то, надеюсь, на кухню. Мы с Юлой сидели друг против друга по разным сторонам стола.

— Приехала, — установила она очевидный факт и таким образом полностью подтвердила мою догадку, что ночью ее сознание тоже было во власти «белой слепоты». — Когда?

— Что «когда»? — спросила я, вся во власти недоумения.

— Когда ты приехала?

— Вчера вечером.

— Ага! А зачем ты только что ходила на верхний этаж? К моей матери?

— Нет. Там моя комната.

— Ага!

Я не поняла к чему относилось это восклицание, к моим словам или к появлению Арнольда с огромным, но не перегруженным едой подносом.

Во всяком случае взгляд Юлы обратился к нему, притом с такой яростью, что я удивилась, как это он не оцепенел или не споткнулся, подходя к столу. Но этот слуга был явно не только глух, но и совершенно нечувствителен. Или просто привык к подобным взглядам. Он без особых церемоний поставил на стол завтрак и вышел, не упустив возможности хлопнуть дверью.

— Как тебе спалось? — неожиданно поинтересовалась Юла. — Я имею в виду… после долгой дороги… и перемены климата.

— Я была смертельно усталой. — Я уклонилась от ответа на вопрос не только из желания быть тактичной и принялась пить кофе, чтобы намекнуть, что не плохо было бы оставить меня в покое.

Она проявила понимание — мы молча начали есть. Сначала я немного смущалась того, что так проголодалась, но постепенно превозмогла это чувство. Как-никак за питание я буду платить, такая была договоренность. А что касается «ночевки», то если все будет, как в первую ночь, то, пожалуй, они должны были бы мне заплатить. За нанесение морального ущерба. Кстати, Юла тоже не страдала отсутствием аппетита. Наоборот, на некоторое время не слишком привлекательного вида булочки полностью поглотили ее внимание, так что я наконец смогла ее рассмотреть исподтишка, но достаточно внимательно. Я помнила ее в двадцать четыре года, а теперь ей уже было за сорок… но в общем она не изменилась. Только особой пользы это не принесло.

Если бы надо было описать Юлиану Ридли одним словом, то самым точным, бесспорно, было бы «угловатая». У нее был прямоугольный, словно высеченный из куска мрамора лоб, который с успехом уравновешивала массивная нижняя челюсть, квадратная и тяжелая, как пресс-папье. Нос у нее тоже был прямой, до отталкивающего совершенства, без каких-либо неровностей в костях и хрящевых тканях. Скулы выпуклые ровно настолько, насколько и мускулы по обеим сторонам подбородка, пропорции, которые и придавали четырехугольную форму ее лицу. Шея у нее не была короткой, но казалась таковой, потому что была гораздо толще обычного. Плечи — широкие, расположенные почти под прямым углом по отношению к голове, руки — с почти квадратными ладонями, но с красивыми длинными пальцами, ногти на которых были, однако, коротко подстрижены и, конечно, опять же квадратной формы. Даже ее груди выступали как-то угловато под мужской рубашкой в клеточку…

— Ну что? — грубо прервала она молчание. — Все рассмотрела? Или мне встать, чтобы попозировать?

Вместо ответа, который я была не в состоянии ей дать, я только пожала плечами и продолжала есть. Интересно, если бы вчера вечером она обратилась ко мне таким грубым образом, я бы обиделась до слез, а сегодня ее поведение казалось почти естественным. В полном соответствии с нездоровой гнилой атмосферой, царившей во всем их почти двухсотлетием доме. Или которую они, теперешние его обитатели, создали и распространяли… Но не начала ли я слишком быстро подлаживаться под нее?

Юла снова заговорила:

— Ты очень изменилась, Эмилия. Я бы тебя не узнала, — отметила она глубокомысленно, словно я могла не измениться, притом, что в то время я была еще девочкой.

— А ты, Юла, нисколько не изменилась. Я бы тебя везде узнала… У тебя очень примечательная внешность.

— Как поживает твоя мать? Я слышала, что…

— О, да, — небрежно махнула я рукой. — Она давно бросила нас. Надеюсь, в сущности, уверена, что она живет хорошо. Такая красивая женщина, как она…

— Но она уже не молода…

— Она примерно твоего возраста, Юла. Она рано вышла замуж.

— Знаешь, она привезла тебя сюда, чтобы…

— Да, да, знаю.

— Чтобы оставить тебя у нас и…

— Я же сказала тебе, что знаю!

— И провести месяц со своим любовником! — закончила она.

Я посмотрела на нее с удивлением и неприязнью. Как бы невероятно это ни звучало, выходило, что она все семнадцать лет сгорала от нетерпения встретиться со мной. И для чего? Только для того, чтобы тут же рассказать об отвратительной тайне давнишнего нашего пребывания тут. Тайне, которую я разгадала еще тогда, но Юла никак не хотела смириться с этим фактом. Она решила, что она, именно она должна мне раскрыть глаза. Она продолжала скороговоркой:

— Представляешь? Пусть отец твой думает, что вы обе гостите у «дорогих» родственников, а в действительности… И что ты потом ему не расскажешь? Она твердо верила в деликатность своей маленькой, но умной дочери.

— Да… нет. По-другому было, Юла. Она хотела обмануть меня, что будет проходить какие-то обследования в клинике неподалеку от вашего городка. Только втайне от папы, чтобы его не беспокоить.

— Ясно… Ты подслушивала… Что касается нас, то она не пожелала дать себе труда обманывать. Но: «Нет, Диана, мы ширмой для твоих любовных интрижек не станем! — так ответила ей мама. — Напрасно ты притащила сюда ребенка. И неплохо будет, если ты завтра же увезешь его обратно». Однако «завтра, завтра», а прошла целая неделя. Увещевания, просьбы, мы ее едва вытерпели. Боже мой, бедный твой отец! Он и не подозревал, что пока он стучит по клавишам…

Я со смехом прервала ее:

— Ну и память у тебя, Юла! Словно ты только этими чужими в конечном счете воспоминаниями и жила. Расскажи что-нибудь про себя или с тобой совсем ничего не случалось за столько лет?

— О! — протянула она. И задумалась, вероятно, о себе и о том, чего не случилось за прошедшие годы.

Задумалась и я. Я не могла найти абсолютно никакой причины для такого сильного неприязненного чувства, которое она поспешила мне продемонстрировать. Когда-то я ей была совершенно безразлична — обыкновенная девочка, а сейчас… Ведь она меня с тех пор не видела, и ничего не слышала обо мне… Да и не было это ненавистью с первого взгляда. Она налетела на меня, как давно натравливаемая гарпия!

— Раз уж я тебе до такой степени противна, — заговорила я спокойно, — что ты не желаешь проявить хотя бы элементарную вежливость или, по крайней мере, сдержанность, даже «доброе утро» тебе трудно сказать, то почему ты не настояла на том, чтобы твоя мать просто не приняла меня в своем пансионе? Вряд ли бы ты встретила особое сопротивление с ее стороны.

— О! — Лицо ее покрылось румянцем человека, у которого гемоглобин в норме, и стало, пожалуй, еще более угловатым… или нет: еще более резким, каким, к сожалению, оказался и ее характер. — Извини, — добавила она неожиданно для меня, а может, и для себя. — Иногда я не сознаю, что говорю. Так вот и этим утром. Я перегнула палку. Понимаю. Я бываю нечуткой. Грубой. Вздорной. Признаю. Нервной. Извини!

И вот это, словно нарубленное топором заявление, перевернуло мое отношение к ней на сто восемьдесят градусов. Ну, конечно, нервная. Я вспомнила, как душераздирающе она плакала, и почти пожалела ее. Только она одна знала, что с ней произошло этой ночью. Мы одновременно протянули руки к кофейнику. Я отняла свою, а Юла налила нам обеим, сначала — мне, потом — себе. Взгляды наши стыдливо встретились над старинным столом и — не удивительно ли, как избирательно мы воспринимаем чужой образ иногда? — в тот момент я, например, заметила, что глаза у нее были бы красивыми, если бы не отливали холодным ярко-голубым блеском бриллианта; и что ее волосы — темно-каштановые, гладкие, как шелк, тоже были бы красивыми, если бы она не затянула их так беспощадно самое маленькое десятком старомодных шпилек. Но по-настоящему красивыми, без всяких «если» и «были бы» можно было назвать ее брови. Густые, блестящие, плавно утончающиеся к вискам, изящно изогнутые к переносице, они удивительно напоминали бархатно-темные птичьи крылья. Кроме того, хотя у нее была, как говорится, широкая кость, нельзя было заметить в ней ни грамма лишнего жира. Крепко сбитая женщина, от которой веяло здоровьем и энергией, приятно посмотреть, особенно таким анемичным особам, как я.

— Доброе утро, Эми, — улыбнулась она, наверное, уловив зачатки моей симпатии к ней. — С приездом… И еще раз: извини!

— О! — произнесла и я в свою очередь, чувствуя, что и мои щеки заливает краска, предполагаю, бледно-розовая. — Если посмотреть объективно, тебе не за что извиняться. Ведь… Ведь все, что ты сказала, было правдой. Моя мать…

— Брось, — покачала она головой. — Брось! Ладно, признаюсь, что в душе я никогда ее не упрекала. Такую женщину — я признаю, что она была очень красива — ни в чем нельзя упрекать. И меньше всего за ее решение убежать… Слово «нищета» повисло невысказанным. Было видно, что Юла лихорадочно ищет другое, более тактичное слово, которым можно было бы его заменить. — От будничного! — выдохнула она с облегчением. — Именно так, Эми, от будничного! Она была рождена для другой, беззаботной и, как бы это сказать… яркой жизни.

Она вскочила со стула, чашки на столе издали не очень мелодичный звон дешевого фарфора, и заходила взад-вперед по просторной, но неуютной столовой. Моя мать, такая далекая от нее по времени и пространству, с ее давно решенными проблемами интимной жизни, и до сегодняшнего дня продолжала волновать ее, по-моему, гораздо больше, чем мать заслуживала…

— Нет! — Ее возглас, удивленный и удивительно громкий, заставил меня вздрогнуть. — Нет, не «яркой» жизни! Тут главное слово «природа» — соответствующей ей природе! Подумай только… — Юла подошла и нарочно наклонилась ко мне, чтобы размахивать пальцем прямо перед моим лицом. — Подумай, Эмилия, кого только и за что мы не оправдываем, говоря «такова его природа». Даже садиста, зарезавшего невесть сколько детей, мы не позволяем себе осудить. «Он ненормальный», констатируем мы, что означает «такой он от природы», и кормим его и поим в одной из психиатрических больниц. А таких женщин, как твоя мать, мы сразу осуждаем. Как она может изменять своему мужу? Как она может бросить своего ребенка? Как может проявлять такой эгоизм? А вот может, может… или, вернее, не может быть другой. Такова она по природе!

— Ну, Юла, все-таки существуют некоторые общепринятые нормы…

— Да, это ты правильно сказала: общепринятые! А где формируются эти нормы? В умах посредственных людей, естественно. Именно поэтому они становятся общепринятыми. Потому что девяносто девять из ста людей — посредственные личности. И посмотри, что получается: они ограничивают определенными рамками свою соответствующую их природе жизнь, такую, какую они могут и хотят вести, и… Только так хорошо. Хорошо, живите своей жизнью, но почему вы навязываете ее и тем, кто не принадлежит к посредственности, притом, что для них она не будет соответствующей их природе. А? Разве не это настоящий эгоизм? Ответь же!

— Как сказать… Если ты имеешь в виду мою мать, то твои рассуждения не совсем правильны.

— Наоборот! Она не была посредственностью! Ну, как тебе объяснить? Слушай… красивые женщины… вроде садистов! Общепринятая мораль не для них, они ее не понимают, значит, их мы тоже не можем осуждать. Улавливаешь?..

Пораженная своими умозаключениями, Юла застыла, приложив руку ко лбу. Она нахмурила брови, и между ними пролегла глубокая морщина, как у мыслителей. И как у безумцев.

Да, эта женщина не только не сознавала, что говорит, но наверняка не понимала, и почему она это говорит. Она просто была не в себе… Но вот она откинула голову назад и расхохоталась почти так же громогласно, как звучала среди ночи колыбельная. И все-таки у меня появилась надежда — она махнет рукой и принизит значение того, что наболтала только что.

— Да, да, как садисты! — воскликнула она, шумно проглатывая смех, словно это был кусок сыра. — Поэтому мы их так сильно ненавидим. К сожалению, однако, они никого не убивают, не всаживают собственноручно нож, в результате у нас нет оснований изолировать их в психиатрической больнице. Остается нам в утешение только порицать их и, насколько сможем, причинять им вред… Но ты подожди, я еще кое в чем тебе признаюсь! Тогда я была на стороне твоей матери! Только не смела сказать об этом открыто. Я молчала, хотя тайком плакала, жалея ее… Подло, да? Откуда я знаю, какое зло мы ей причинили? Я и моя мать! Чему мы помешали? Навсегда! И представь себе, представь себе, что именно мы толкнули ее на то, чтобы она сбежала, бросила ребенка…

— Я думаю, что ты слишком преувеличиваешь свое «соучастие», Юла, — устало возразила я. — Да и не хочу что-то себе представлять. Не хочу вообще ничего себе представлять!

Мои слова явно ее разочаровали, лишили, так сказать, части горючего, и она постепенно снизила темп своего кружения по столовой. Наконец она остановилась, бессильно опустив руки, у одного из окон, и темные, слегка раздвинутые занавеси взяли ее фигуру как бы в траурную рамку, точно в огромном некрологе на пожелтевшей бумаге.

— Ты права, — пробормотала она, глядя сквозь толстые старинные стекла… те самые, сквозь которые до нее смотрели пять или шесть поколений из рода Ридли. — Ты права, Эми. Это, наверное, для тебя больная тема.

Ну да, больная, хотелось мне ответить. Но с другой стороны, мне было приятно узнать, что тебя, Юла, эта тема просто свела с ума! Мне было приятно потому… что я поняла: та самая неделя была и осталась единственным ярким отрезком времени и в твоей, не менее тягостной и серой, чем моя, жизни. Жизни, в которой моя мать пронеслась, как удивительно яркая комета. И исчезла навсегда, но и сегодня, если ты возвращаешься назад, ты возвращаешься к ее «романтической» истории о безумных страстях и измене… Точно так же, как я, если возвращаюсь, то возвращаюсь к вашему «романтическому» дому с его тремя загадочными старинными лицами. Но со вчерашнего дня преимущество на моей стороне, потому что ты вряд ли снова встретишь мою мать, чтобы убедиться, какая она в сущности неромантическая и жаждущая благополучия особа, в то время, как я… Я на самом деле вернулась в ваш дом и увидела: ничего, абсолютно ничего романтического в нем нет!

Но преимущество ли это — вернуться куда-то, чтобы омрачить воспоминание о единственном ярком отрезке жизни?..

— Ну, ладно, Эми, не расстраивайся, — сказала Юла более мягким, ласково успокаивающим тоном. — Может, ты ничего и не потеряла от того, что твоя мать тебя бросила. Моей матери никогда в голову не приходило нас бросить, она только ради нас и жила, всю себя нам посвятила, всю душу нам отдала. И что же? Что она сумела нам дать при всей своей самоотверженности? Реально ничего! Вот возьми меня, Эми… Да, ты права, в моей жизни действительно нет никаких событий, о которых стоило бы рассказать, кроме… — Она попыталась шутливо улыбнуться, но получилась какая-то саркастическая гримаса. — Кроме того, что лет шесть назад я завела себе кошку. Так что, была польза от того, что мать отдала нам душу? Уверена, что нет! Может, даже был вред, потому что если бы она не была точно такой, какая она есть, я… Как знать, может, я сейчас была бы далеко отсюда с мужем и детьми. А то… к этим годам только и «достижений» в жизни, что забочусь о кошке. Ну скажи, разве это жизнь, соответствующая природе?

Я ничего не сказала, явно было видно, что она и не ждала ответа. Она замолчала, но скорее всего не надолго. У нее набралось много хорошего, но не происшедшего в ее жизни, о чем она испытывала потребность поговорить. Сердце мое наполнилось жалостью… к нам обеим. И надеждой. О, как мы в сущности друг на друга похожи! Может, мы даже станем подругами. Подругами! И тогда я ей расскажу о Стиве, и воспалении легких, обо всем. Я расскажу ей, а она должна меня выслушать, потому что я ее выслушала.

— Хочешь погуляем, Юла? — спросила я дружелюбно. — Просто так, поболтаем, познакомимся поближе… Согласна? — Но поскольку она продолжала молчать, только как-то бдительно наблюдала за мной из-под полуопущенных ресниц, то от смущения я добавила с наигранным… фамильярным хихиканием: — Ладно, пойдем, мне тебе надо многое рассказать. И о моей матери…

Я осознала всю гадость своих слов и своего поведения, осознала, что таким образом я заставила ее увидеть себя моими глазами, притом совсем не… или не совсем такой, какой я видела ее в действительности. Но было уже поздно. Увы, тем, что ты подлаживаешься и хихикаешь, дружбы не завоюешь.

Она отошла от окна и приблизилась ко мне.

— Погуляй одна, Эмилия, — сказала она. — У меня… есть дела.

Она не торопилась отойти от меня. Дала возможность и мне увидеть себя ее глазами. А то, что я увидела, никак, ну никак не понравилось.

Я вновь пересекла коридор и, убедившись, что Юла поднимается на верхний этаж, во второй раз за это утро направилась в гостиную. После столь печального завершения нашего разговора, мое желание увидеть Йоно стало еще сильнее, мне просто не терпелось… поучиться у него. Потому что в известном смысле, не таком уж, впрочем, и иносказательном, я тоже чувствовала себя утопленником, которому надо снова подняться со дна и вылезти на сушу, чтобы набраться храбрости — пока очередной житейский прилив не затащит его обратно.

— Как спалось? — нагнал меня свистящий, как лопнувшая шина, шепот. Шепот Арнольда, конечно!

Мне показалось, что мне снится сон или, что время вернулось на час назад и все начало повторяться… что было бы неплохо, так как я, непременно, что-то бы изменила. К моему огорчению, вернулось не время, а всего лишь злой и нахальный слуга с его идиотским поведением!

Я гневно повернулась к нему:

— Что вам от меня надо, Арнольд? Чего вы хо-ти-те?

— Хочу дать вам один совет, — ответил он не крича и не шепотом, то есть вполне нормально, а это доказывало, что он умеет контролировать свой голос и что вчера вечером он кричал нарочно, чтобы испугать меня. — Уезжайте сегодня же, сейчас же. Я посмотрел, вы даже не доставали вещи из чемодана, схватите его и через три минуты вы уже на пути к вокзалу…

— И по какой причине я должна это сделать? По-че-му?

— Ну, не трудно догадаться, что я на этот вопрос, барышня, не отвечу. Может, я не сумею вас убедить, вы останетесь и, вероятно, причините мне массу неприятностей. А если вы поверите и уедете… то откуда мне знать, кому вы расскажете о моем совете? Понимаете?

— Нет.

— Жаль. Я пытался быть предельно ясным. Больше вам ничего не могу сказать. Кроме самого главного: у этого имения нет будущего, барышня. Не будет будущего и у вас…

Я иронически улыбнулась:

— Ах, какое важное и мудрое открытие!

— Здесь вам придется жить в основном прошлым.

— В моем прошлом, Арнольд, нет ничего, чего бы я боялась или стыдилась, — солгала я, но он меня не услышал. — Так что… Спасибо за «совет» и прошу вас ос-та-вить ме-ня в по-кое!

Некоторое время он с напряженным вниманием всматривался в мои губы, явно ожидая, что я скажу еще что-то. Но не дождавшись, мстительно процедил:

— Хорошо! Оставлю! Все! Оставляю!

— Еще раз вам спасибо, — процедила и я, после чего попыталась покинуть его.

— Стойте! А куда это вы направлялись?

Вот это нахальство, вот это назойливость! Но, к сожалению, вряд ли я заслужу чьи-то симпатии, если с первого же дня начну устраивать скандалы с прислугой.

— К… к Тине, — солгала во второй раз.

— Сомневаюсь. И не только потому, что ее комната точно в обратном направлении. Последняя дверь направо.

Я неохотно пошла в другую сторону, ощущая, как он уставился мне в спину, свернула за угол по коридору, а потом выглянула, спрятавшись за колонну, и увидела, как он входит в кухню. Но делать нечего, — я отправилась к комнате Тины, он непременно спросит потом ее, приходила ли я к ней. Черт возьми, до чего я дожила, до того, что считаюсь с выжившим из ума старичком!

Я постучала в указанную дверь, сначала тихонько, осторожно, но затем, не знаю почему, меня охватила злость и на Тину, и я стала стучать очень настойчиво. Реакция не заставила себя ждать — она пришла изнутри в виде короткого неясного возгласа. Я посчитала его, без особых, впрочем, оснований, за приглашение войти и нажала ручку двери. Заперто. Я постояла, напрягая слух, но возглас не повторился, а Тина не отпирала. По другую сторону двери царила полная тишина.

— Эй, Тина! Это я… Эмилия!

Напрасно. Хотя и не совсем — мои же собственные выкрики напомнили мне, что я в сущности не хочу ее встретить. Я повернулась и ушла. Но через два-три шага взяла и вернулась обратно, я уже попалась, образно говоря, на крючок. И поскольку не смела заглянуть в замочную скважину — кто-то мог бы меня увидеть, я вытащила заколку из волос и как-то по-воровски, слегка дрожащей рукой сунула в замок острым концом. Ключ с обратной стороны не был вставлен. Выходит, или возглас мне послышался — это со мной случалось не в первый раз в этом «имении без будущего», или на двери была задвижка, или Тина заперлась и вытащила ключ из замка, что было трудно представить, поскольку исключительно глупо… как и издать «возглас», а потом затаиться.

Да, но ведь она не бог весть какая умница, подумала я. И на сей раз решительно отошла от двери.

В коридоре никто мне не встретился, между прочим, окна в нем, как и в коридоре этажом выше, были оклеены черной бумагой, и горел свет. Ни одной живой души не было и в вестибюле. И на дворе тоже. Царство мертвых, озаренное солнцем и украшенное яркими красками лета, — вот куда, казалось, я попала. Но с моим характером и на рай, наверное, взглянешь недобрым взглядом, — опасение, впрочем, не слишком актуальное, поскольку рай был бесконечно далеко от этих мест.

Я спустилась по ступеням площадки перед домом, дошла до аллеи и обернулась: я увидела наконец пресловутые дома. Даже прогулялась перед ними — все три занимали вместе и по отдельности довольно обширную площадь. И, конечно, совсем не походили на те, какими я их помнила с детства. Хотя они были все те же. Какие тут «лица»? Скорее можно было сказать физиономии. Да, да, потемневшие от старости и гранитной скуки физиономии, напрасно обращенные на восток — ни восхода, ни океана отсюда не было видно: уставившиеся во время своими мутными окнами-глазами соответственно с августа 1836, июня 1805 и мая 1886 года, как было обозначено на мраморных досках на каждом из них. Досках, недвусмысленно напоминавших надгробные плиты и «торжественно» возвещавших потомкам дату завершения строительства домов. Очень важно, да?

В том, что семья Ридли выбрала своим домом средний, не было ничего удивительного. Самый старый и, следовательно, самый ветхий из трех, он все-таки меньше всех имел вид умершего. Человек с богатым воображением даже мог бы заметить, что он был не то чтобы красив, но построен с размахом, как бы свободными духом людьми. С большими окнами, широкой террасой по фасаду, с высокими потолками в комнатах, с дерзко изогнутыми линиями. Да и гранитным у него был только фундамент, верхняя часть согласно обычаю была построена из кирпича и просмоленного, не подвластного никаким капризам природы дерева. В общем, хороший крепкий дом, предназначенный именно для жизни, а не для того, чтобы запереться в нем — такое впечатление производили два других, которые — предоставляя первому смотреть окнами на север и юг — «захватили» его с боковых стен в некие гигантские клещи. И если законченный в 1836 был просто уродливой постройкой той эпохи, с чрезмерным использованием гранита и тюремно-зарешеченными окнами первого этажа, то последний, самый новый, который должен был быть вроде… так сказать, более приличным, в действительности представлял собой ничто иное, как грубо обтесанный и едва ли не целиком гранитный параллелепипед.

Я сделала круг по аллее, чтобы разглядеть дома и с западной стороны. Здесь удивительная негармоничность их «единства» была не такой бросающейся в глаза — от среднего осталась видна только часть, противоположная фасаду, а остальные два, пристроенные к нему под прямым углом и симметрично выступающие, в какой-то мере соответствовали друг другу. Паркинг, плохо асфальтированная площадка, находился на старом месте — влево от домов на расстоянии, позволявшем предположить, что здесь умеют ценить тишину и чистый воздух. Сейчас там стояли джип «ленд-ровер», староватый, но содержащийся в форме, и «фольксваген», тоже не первой молодости. И какая-то белая, явно дорогая машина, которая выглядела бы потрясающе, если бы не была слишком грязной, вся в грязи и пыли. Интересно, кто ее владелец? Господин Халдеман, господин Травис или третий жилец, которого Тина так и не могла припомнить, возможно, по той простой причине, что его вообще не существует. Но кто бы он ни был, ее вчерашнее утверждение, что он приехал сюда в поисках чего-то, показалось мне правдоподобным. По моим представлениям, человек с такой машиной ни дня не остался бы в этой медвежьей дыре, не имея на то серьезных причин.

Вспомнив о Тине, я машинально перевела взгляд на окна ее комнаты — оба они были задернуты плотными, коричневыми, почти черными занавесками. А раз она их не раздвинула, значит, вероятнее всего, она просто… спит, если только не ушла куда-то еще затемно. Гораздо более интригующей показалась мне куча угля, лежавшая под одним из окон, под которым находилось и окошко подвала.

Вот где она испачкала вчера вечером свои тапочки, сказала я себе. Мол, целых пять месяцев не выходила из дома, и вдруг… Вышла. Тайком и поспешно, даже туфли не надела… И полезла на эту кучу, беременная женщина, на девятом месяце, и для чего? Чтобы заглянуть в окно своей комнаты.

Ох, конца края этому не видать! Я уже и не знала, какое самое нелепое из множества нелепостей, на которые наткнулась, начиная со вчерашнего вечера и до сих пор. И все же, вспомнив совет Арнольда и отнесясь к нему с меньшим предубеждением, я пришла к мнению: раз я до сих пор не схватила чемодан и не отправилась на вокзал, значит, самое нелепое из всего происшедшего — мое поведение.

И словно в подтверждение только что сделанного вывода, я — вопреки богатому выбору разумных вариантов, как, например, отправиться на вокзал, — энергично, без всяких колебаний подошла к угольной куче. Оценив взглядом, какая из ее сторон наиболее пологая, я решительно вскарабкалась на нее. Вот и все! Точно кто-то другой был режиссером моих действий. И этот «режиссер», наверное, мой злой гений, не в первый раз заставлял меня плясать под свою дудку. Большинством неудач и злоключений в моей жизни я обязана именно ему.

Между занавесками была маленькая щель, сквозь которую вроде бы просачивался свет, может, ночника изнутри, а может, отражение дневного солнечного света снаружи. Скоро узнаем!.. Но скоро не получилось — пока я добралась до верхушки угольной кучи, я несколько раз поскользнулась, выпачкала не только туфли, но и руки, даже один раз чуть не упала. И ради чего? Чтобы «заглянуть», но не в свою, а в чужую комнату, и ко всему прочему, ничего не увидеть. Никакой ночник не горел, внутри было темно хоть глаз коли, что и следовало ожидать. Спит, она спит… Старается спать, а я упорно пытаюсь ее разбудить сначала стуком в дверь, потом грохотом скатывающегося под ее окном угля…

Ого! Одна из занавесок дрогнула, мелькнули кончики чьих-то пальцев, ухватившихся за ее края… Я сжалась в комок, присела под подоконником. Боже! Откроет окно и наклонится надо мной, сонная и недоумевающая: «Что ты тут делаешь, миленькая?» А я, в сущности, сама не знаю, что делаю. И как в таком случае все это объясню? Не говоря уж о том, что и кто-то другой мог меня увидеть. Или уже смотрит откуда-то, как я присела на корточки на проклятой куче угля, четко вырисовываясь на черном фоне своей белой майкой, голубой юбкой и желтой, как сигнальный фонарь, головой…

Я выпрямилась и побежала вниз, на этот раз вызвав не стук, а настоящий грохот. Изобразила поспешно на лице что-то напоминающее лукавую улыбку с подтекстом «больше всего я люблю шутить», и — обернулась к окну. Та самая занавеска была задернута точно так же, как и другая, и даже не покачивалась. А всего несколько секунд назад пальчики… Нет, они не схватились за ткань для того, чтобы отодвинуть. А вцепились в ее край, и притом как-то снизу, словно Тина, (кто ж еще?) сползла, упала на пол, протягивая руку. Последним усилием… Ну хватит! Если ей стало плохо и, особенно, если она рожает, не потеряв сознания, то она закричала бы или подняла бы шум. А что я могу сделать? Закричать вместо нее? «Скорее, скорее, я заглянула в ее комнату, а она»… и так далее. Как же!

Я хотела отвести глаза от ненавистного окна. Но это мне не удалось, во всяком случае сразу. Почти черные занавески и совсем черная щель между ними действовали на меня гипнотически. Я чувствовала, как меня охватывает страх. Непонятный, безликий страх за Тину, за себя, за ту ошибку, которую я могла допустить, если… Если не закричу! Но это было бы глупо, конечно. Что мне мешало просто пойти и снова постучать в дверь, а если она мне не ответит, позвать кого-нибудь — госпожу Ридли, Юлу, Валентина, все равно кого или всех вместе и предоставить им позаботиться о ней…

Меня терзало ощущение, что я никогда не приму решения. Что вечность остановила меня именно на этом месте, перед кучей угля, и я так и буду стоять с опущенными руками, наморщив лоб, уставившись в какое-то окно. Превращенная в чучело своей нерешительностью… И вдруг мне пришло в голову спасительное и потому, наверное, до какой-то степени подлое предположение: меня тут мучают разные страхи и беспокойство, да, да, человеческое беспокойство за нее, а она, может, наблюдает за мной, прячась за своими некрасивыми занавесками. И посмеивается — как сумасшедшая! Ведь что ни говори, а Тина и в самом деле сумасшедшая. Ее поведение вчера вечером это убедительно доказывает.

Доказывает и ее поведение сейчас.

Я повернулась и пошла. Пойду, пожалуй, в свою комнату и, может, напишу письмо. Отцу, естественно, больше некому.

Я забыла носовой платок, а мои руки — в угольной пыли. Не могу же я так войти в дом, того гляди встречу кого-нибудь. И вдруг придется с ним за руку поздороваться!.. Но сказано: подумаешь о плохом, так оно тебя услышит, причем быстро, и случится — так и теперь, оно шло мне навстречу. В мужчине, правда, за исключением его появления не было ничего плохого, в смысле внешне не было заметно. Наоборот, выглядел он прекрасно, но тем хуже для меня, поскольку он еще больше меня смутил. На вид ему было лет тридцать, он был высок, строен, одет не просто в хороший, а прямо-таки отлично сидящий на нем спортивный костюм. Его темно-русые с естественным блеском волосы были аккуратно причесаны на пробор, черты чуть продолговатого лица, не совсем правильные, но несомненно тонкие выражали врожденное достоинство, именно такие лица, во всяком случае по моему представлению, были у патрициев в Древнем Риме. Он приближался ко мне медленным уверенным шагом и улыбался. Я тоже улыбнулась ему, немножко криво, потом наклонилась, сорвала пучок травы и начала вытирать ею руки.

— Здравствуйте, — остановившись рядом со мной, он сунул руку в карман брюк и достал оттуда белый батистовый платок, такой тонкий, что я лично, если бы у меня был такой, наверное, повесила бы на стену для украшения. Он подал мне его галантным жестом. — Думаю, что этим будет удобнее, — сказал он.

Я взяла платок двумя пальцами, чувствуя, как уши горят от стыда.

— Я упала, — пробормотала я.

— Но насколько я вижу, вы не ушиблись. Правда? — По его искренне озабоченному тону я поняла, что он мне поверил. Действительно, очень приятный человек.

— Нет, нет… Просто испачкалась. — Я едва находила слова.

А сама смотрела не на него, а на носовой платок, что представляло меня в еще более неблагоприятном свете. Он был до того белый, что мне стало неловко! Как я его использую, на что он будет потом похож? А я? На что буду я похожа, если верну его и буду дальше вытирать руки травой, отчего они позеленеют?.. Ну нет! В конце концов, у меня тоже есть чувство собственного достоинства. С той разницей, увы, что оно не врожденное, и мне приходится в каждом отдельном случае вырабатывать его. Да, черт возьми!

Я с ожесточением использовала платок и вернула его хозяину, и только когда он сунул его обратно в карман, я сообразила, что, может быть, надо было мне оставить его у себя, выстирать, накрахмалить, выгладить, надушить… Я засмеялась. Он — тоже и, похоже, по тому же поводу. Потом он представился, вежливо наклонившись ко мне, мягким, изысканным тоном, то есть опять-таки галантно, с той галантностью, которая тоже, видимо, была у него врожденной, потому что не раздражала, шла изнутри, была непринужденной, так сказать.

— Александр Травис.

— Эмилия Орловска, — ответила я неловко, стараясь не поддаться импульсивному желанию подражать ему.

— Ого! Широкая и сложная славянская душа?

— Широкая, но только наполовину, — уточнила я, но не так шутливо, как подобало бы. — Мой отец русский.

— Ну, я постараюсь проникнуть в широкую половину. А в узкую пусть враги проникают! Я прав?

— Я не уверена, где хуже, — сказала я. — Так что не рискуйте. Не входите.

— Хорошо, — с неожиданной серьезностью кивнул он. — Вероятно, любая душа — место неуютное. — После чего он с легкостью перевел разговор на «материалистические основы». — Я увидел, что вы идете сюда, и сразу вышел вам навстречу. Меня до вечера не будет дома, а я не хотел так надолго откладывать наше знакомство.

— Я рада, что решили не откладывать, господин Травис.

— Называйте меня Алекс. Я заметил, что когда начинаешь кого-то называть по имени, особенно уменьшительным, человек сразу кажется тебе ближе. Это, конечно, иллюзия, но все-таки убирает первый барьер.

— Хорошо, не имею ничего против иллюзий. А чтобы мы были на одной линии старта перед следующим барьером, называйте меня Эми.

— Эми! — повторил он. — Мне нравится, хотя мадмуазель Орловска гораздо экзотичнее. Или княгиня Орловская? Да вы, может, и вправду княгиня? Или из старинного дворянского рода?

Несмотря на всю свою настороженность, я не уловила в его голосе никакого оттенка иронии. Да и его золотисто-карие глаза смотрели на меня с самым искренним интересом и самой искренней симпатией. Да, искренность тоже была его врожденным качеством. Может быть.

Я вздохнула полушутливо, полуогорченно.

— Эх, будь я княгиней, видели бы меня здесь.

— Почему? Разве вам не нравится? — Он посмотрел на меня почти потрясенный. — А я уже два с половиной года живу в этом имении, и мне все еще не надоело. Думаю, что никогда не надоест.

— Ну да, тут спокойно…

— Спокойно? Пройдет день-другой, тогда я вас спрошу…

— Мне бы хотелось, чтобы вы спросили меня прямо сейчас, — сказала я с несвойственной мне откровенностью.

— Пожалуйста, никаких проблем! — Боже, какой приятной, вызывающей доверие была его улыбка. Он… Алекс легонько подхватил меня за локоть, подвел к одной из скамеек напротив Второго дома. Подождал, когда я сяду, потом сел сам, не слишком близко, не слишком далеко от меня, одним словом, там, где ему следовало сесть. — Итак, Эми, спрашиваю вас: что вы хотите меня спросить? Ведь именно таково ваше желание?

— Да!

— Ну что ж. Давайте, смелей.

— Есть ли в этом пансионе сумасшедшие? — вырвалось у меня чересчур уж смело.

— Ненормальные как в сумасшедшем доме?

— Ну не до такой степени, но…

— Ясно. Да, есть.

— Кто?

— Все!

— Аа!

— Чему вы удивляетесь? — удивился он. — Вы же сами вряд ли ожидали встретить здесь совершенно нормальных людей? В этой архаичной обстановке, при тесном круге повторяющихся действий, отношений, споров, стремлений, при отсутствии каких-либо значительных перемен, почти без влияния жизни извне… — Он махнул рукой в знак того, что это неприятное перечисление можно продолжать еще очень долго, но это было бы излишним и обобщил: — Нищета всегда ведет к психическим отклонениям, Эми. Особенно неовеществленная нищета. Желудок дольше может выдержать голод, чем разум.

— Вы сказали, что живете тут два с половиной года, — вставила я. — А не кажетесь…

— Ненормальным, — закончил за меня Алекс, с трудом сдерживая смех. — Будьте спокойны, могу вас заверить, что наши психические отклонения в рамках терпимого. Это, скорее, склонность к эксцентрическим поступкам, иногда как реакция на окружающее, а не постоянное «болезненное» состояние. Так что ни на одном лице вы не найдете несомненных признаков умопомраченья. Да и опасности буйного поведения нет… Кстати, когда вы приехали? Этим утром?

— Нет. Вчера вечером.

— Не хотите ли вы сказать, что кто-то уже показался вам сумасшедшим?

— Увы, как раз это я хотела сказать.

— Кто?

— Все.

— А!

— За исключением вас, — добавила я не из любезности, а потому что действительно так думала. — Но я еще не видела господина Халдемана. Надеюсь, что он…

— Не надейтесь, — прервал меня Алекс. — В отношении его как раз не надейтесь. Что касается других… То мне трудно себе представить, что они такого сказали или сделали, чтобы с первого же дня у вас сложилось подобное мнение. Вы можете мне объяснить?

Ну, наверное, смогла бы, если бы не сознавала, что из этого ничего не получится. Могла ли я, например, объяснить, как ужасно громко — оглушительно! — звучала кассета Юлы и Валентина и как невероятно глубоко спала госпожа Ридли через несколько минут после того, как ее выключали? Или взгляд Юлы там, в полумраке коридора — она долго ощупывала им мое лицо, а утром вообще не помнила, что видела меня. «Она была во власти Белой слепоты, то есть негатива темноты», — сказать ему так? А что сказать о Тине? Мылась в ванной, забыв взять халат, хотела убежать из дома «как только родится ребенок», погасила мне свет в ванной, подглядывала — я так предполагаю — что делается в моей комнате. А Арнольд нарочно кричал мне в ухо, два раза спрашивал, как я спала, и посоветовал мне уехать отсюда.

Ну ладно, но главное — поведение этих людей, их мимика, жесты, впечатление от них — все это, к сожалению, не поддается описанию. Это нужно было увидеть, услышать самому, а рассказать об этом невозможно.

Да и зачем о чем-либо рассказывать?

— Сожалею, что заговорила на эту тему, Алекс. Сейчас, поразмыслив, я пришла к выводу, что, пожалуй, ошибаюсь. У меня в последнее время нервы не в порядке. Я болела воспалением легких в тяжелой форме… поэтому я такая худая. А кроме того стала, наверное, очень мнительной. И получилось как-то скверно, я вроде какая-то сплетница. Очень сожалею!

— Не переживайте, Эми. — Он коснулся моей руки, легкий жест, который, однако, подействовал на меня успокоительно, сразу же, так много тепла и сочувствия ощутила я в нем. — Ничего, совершенно ничего плохого вы не сказали. Просто мне кажется, что вы немного запутались. Вы смешиваете понятия «ненормальность» и «сумасшествие», а между ними огромная разница.

— Так уж прямо и огромная…

— Даже пропасть. Поскольку ненормальность, если она в определенных границах и определенной направленности, а не общая, естественно, то она ничто иное, как сумма защитной реакции и способов приспосабливаться. Человек может быть абсолютно нормальным, если бы жил в абсолютно нормальных условиях и был зачат от абсолютно нормальных родителей, которые тоже жили бы в абсолютно нормальных условиях и были зачаты абсолютно нормальными родителями, которые и так далее… Понимаете? Но не было и не будет таких условий и такого зачатия. В этой цепи наверняка что-то порвется. А те, кто, к их несчастью, слишком близки к этому состоянию…

— Какому? Абсолютно нормальному?

— Да, именно они рано или поздно становятся жертвами безумия. Скрепы в психике недостаточно гибкие, чтобы помочь им пройти сквозь большие или маленькие отклонения ненормальности, или, как принято их называть, аномалии действительности.

— Выходит, из того факта, что сумасшедшими становятся меньшинство из нас, следует то, что в большинстве своем мы в достаточной степени ненормальные.

— Как вы прекрасно меня поняли! — обрадовался Алекс. — Добавлю только, что аномалии тут, в имении, большие, вы в этом скоро сами убедитесь, а по этой причине и отклонения в психике у его обитателей шире средней амплитуды. Вот и все.

— О, как утешительно, — пробормотала я.

— В самом деле утешительно, Эми! По крайней мере есть реальный шанс, что ни у кого из нас крыша не поедет… Извините за выражение!

— Нет, что ж, хорошее выражение. Только если оно соответствует истине. Но вы прекрасно знаете, что живете под одной крышей с этими людьми…

— Ну не совсем под одной крышей, — возразил Алекс. — Я снял Старое крыло. Так что мы собираемся вместе за ужином и иногда за обедом, а в остальном…

— Старое крыло? Это где же оно?

Он указал мне на дом напротив скамейки.

— Вот оно, — сказал он.

— Ах! — Мое восклицание было совершенно спонтанным. — Вы его так уже называете?.. А это гранитное чудовище с другой стороны, уж не оно ли Новое крыло?

— Именно, — подтвердил Алекс, и мы оба весело посмотрели друг на друга. — Верно, что это название абсолютно неподходящее. Только теперь до меня дошло. «Крылья». Вот так «птица» получается! Но, по крайней мере, мы можем быть уверены, что она никогда, никогда не улетит, а это придает все же некоторую стабильность нашему положению.

Я состроила скептическую гримасу и медленно покачала головой.

— Гм! Не знаю. По-моему, для кого-то было бы лучше, если б она улетела. Что-то вроде горы и Мухаммеда наоборот. Раз у них нет сил улететь отсюда, то нет другой «надежды», как чтобы их дом улетел.

— Кто они?

— Юла и, предполагаю…

— Юлия. Для меня она Юлия, — любезно, но не слишком своевременно сообщил мне Алекс, а глаза его как-то странно затуманились. — Юла звучит грубо.

На мгновенье я испытала какое-то непонятное разочарование. Или раздражение? Все равно. Но слух у этого господина чересчур тонкий, почти… как его носовой платок! И вообще, что на меня нашло, что я начала с ним говорить так откровенно? Не прошло и пятнадцати минут, как мы познакомились… да и смешно сказать «знакомство». Назвали друг другу свои имена и все. Да, пора бы и ему развязать свой язык, а не только извиняться за выражение и развивать теории сомнительного «аномального» достоинства..

Я посмотрела на него из-под густых ресниц своими глубокими, как мне однажды сказали, загадочными голубыми, как озера, глазами, подождала пять-шесть секунд, чтобы он опять сосредоточил внимание на мне, и тогда послала ему одну из своих самых ослепительных улыбок — между прочим, зубы у меня тоже очень хорошие.

— Вы правы, Алекс, «Юлия» ей гораздо больше подходит… — Я заметила, как он решительно набрал воздух в легкие. Видно было, что, несмотря на мою улыбку, зубы, «загадочность» и все прочее, он готов посвятить Юле длинную тираду, и потому поспешила предотвратить это: — Признаюсь, мне не совсем понятно… Вы говорили о неовеществленной нищете и больших аномалиях в здешней обстановке, обрисовали ее и другими, не менее мрачными красками и в то же время уверяете, что она вряд ли вам надоест…

— Вы удивляетесь, почему я живу в имении? — охотно продолжил он. — О, у меня есть связанные с ним интересы!

— Например?

— Прежде всего я хочу его купить. Однако старый Ридли непреклонен, приходится ждать.

Ага… Ясно! Воспитанный, галантный, утонченный и так далее Алекс устроился — держу пари, удобно — в Старом крыле и ждет. Ждет с «патрицианским достоинством» смерти парализованного человека. Но что он искренен, это все еще нельзя отрицать.

— А где гарантия, что наследники его вам продадут? — поинтересовалась я. — Неужели они вам дали такое обещание?

— Наследник, а не наследники. Это владение всегда переходило от отца к первому сыну. Нет, Валентин мне ничего не обещал, но… Другое, другое беспокоит меня, Эми. Видите ли, дело в том, что еще… да, еще одиннадцать лет назад мой отец приложил огромные усилия, чтобы заключить эту сделку. Но вышла осечка, мир его праху. Старый Ридли и тогда уже отчаянно хватался за свое имение, к тому же он издавна ненавидел моего отца. А теперь, конечно, ненавидит и меня… и в связи с этим опасность, что он нарушит традиции наследования, возрастает!

— Почему вы так думаете?

— О чем? О том, что он меня ненавидит или что он нарушит традицию?

— И о том, и о другом. И о третьем, то есть, за что он ненавидел вашего отца?

Любой мог бы сказать, что я задаю слишком много вопросов, я сама себе это уже сказала. Но не Алекс. Он просто плыл в своих водах и явно горел желанием описать мне коварные рифы на пути к заветному берегу. Или, если «приземлить» аллегорию, к заветному имению.

— Родовая вражда. Самая банальная вражда родов. Монтекки и Капулетти… только без Ромео и Джульетты, увы! Первый Ридли, который поселился тут, речь идет о капитане Джонатане Ридли, был владельцем нескольких кораблей, а внизу, в заливе, построил пристань, доки и судостроительную верфь. В общем, развил крупную для того времени деятельность. Однако его потомки оказались не на такой высоте. Начали сдавать, в смысле продавать, одну за другой завоеванные позиции, а род Трависов воспользовался вполне почтенным образом, уверяю вас, этим положением и мало-помалу сделался владельцем всего, что принадлежало роду Ридли.

— Всего, кроме имения, — отметила я бесспорный и явно неприятный для него факт.

— Да! Именно поэтому мой отец хотел его купить, чтобы завершить дело своих предков. И за это господин Ридли со своей стороны его ненавидел, особенно за то, что мой отец был единственным человеком из обоих родов, который решился покинуть этот заброшенный край. Понимаете, они выросли вместе, в постоянном соперничестве друг с другом, а потом один остается прозябать здесь, а другой богатеет и триумфально шествует по всему свету. Такие расхождения в жизни не так легко простить. Впрочем, и Валентин ненавидит меня по той же причине, хотя в этом нет никакой моей вины или, может, надо сказать, заслуги. Но его чувства ко мне вряд ли помешают нашим деловым отношениям. Слава богу, он хотя бы не раб старомодной щепетильности. Да, Эми, слава богу, но и к сожалению! — Алекс замолчал в ожидании моего удивления.

— Вы меня удивляете, Алекс, — тотчас отозвалась я. — Как я должна понимать ваши противоречивые высказывания?

— Понимайте их именно как противоречивые! Господин Ридли знает, что Валентин готов продать мне имение, и вот почему существует опасность, что он лишит его права распоряжаться им. Например, он может завещать ему дом при условии, что его должен унаследовать сын Валентина, если таковой у него будет. Увы, в свое время, когда он отказался заключить сделку, которую ему предлагал мой отец, Валентин имел неблагоразумие высказать свое мнение по этому вопросу. И даже вступил с ним в конфликт. Да и как не вступить? Старик отказался от суммы почти в миллион, представляете? Миллион… за это! — Алекс обвел все вокруг широким и вроде бы презрительным жестом, а потом прибавил чистосердечно: — И я дам столько, если не больше, если понадобится. Меня не интересуют ни деньги, ни глупая вражда между родами!

— А что вас интересует, Алекс? — спросила я тихо, с предчувствием, что он скажет сейчас нечто очень важное: — Что вы здесь ищете?

И в этот, может быть, судьбоносный момент — точно так, как бывает в остросюжетных романах — из Среднего дома… Самого старого, Первого, Основного, Настоящего, Крылатого… Бог знает, как надо его еще назвать, в общем, из него «донесся зловещий крик, который пронзил беззащитную тишину, как острие отлично наточенного кинжала».

— Ты идешь? Эмилия! Ты уже идешь?

Госпожа Ридли. Высунулась из окна второго этажа, махала костлявой рукой, словно я находилась в километре от нее, качала головой то ли укоризненно, то ли угрожающе… Во всяком случае не приветственно.

Я резко обернулась к Алексу.

— Вот, слышите ее! — воскликнула я с победоносным отчаянием, если можно испытывать подобные эмоции. — Мы не виделись с ней семнадцать лет… а послушайте, посмотрите, как она себя ведет! И это, по-вашему, просто достаточная ненормальность?.. Иду! — крикнула я в ответ, и она тут же отступила назад, спряталась, как кукушка в часах, а окно словно само захлопнулось за ней.

— Между прочим, Эмилия, — задумчиво произнес Алекс, — как вы спали этой ночью?

— Что? Вы-то почему меня об этом спрашиваете?

— Извините, но ведь вы сказали, что за исключением меня, за что я вас благодарю, по-вашему, тут все сумасшедшие.

— Ну и что из этого?

— А госпожа Ридли была сумасшедшей семнадцать лет тому назад?

— Нет, — ответила я грубо. — Тогда нет, а тот факт, что обстановка здесь была такой же, жалкой и аномальной, полностью опровергает вашу теорию!

— Может, и опровергает, — послушно согласился Алекс, — но вы со своей стороны ее доказываете.

— Я?!

— Не сердитесь, Эмилия, но… как вам сказать? Не совсем нормально объявить женщину сумасшедшей, даже не повидавшись с ней.

— Но я уже ее видела. Видела ее ночью!

— Ну тогда другое дело. Именно поэтому я спросил вас, как вы спали. И что она делала?

— Спала. Я не могла спать, а она спала.

— И спящая, она показалась вам сумасшедшей?

— Да, да! — Я чуть не заплакала от бессилия.

— Эмилия! — снова заорала эта ведьма там наверху, после чего окно снова с треском захлопнулось.

Я встала со скамейки, вытирая пальцами слезы.

— Но, Эми, Эми, — смущенно засуетился вокруг меня Алекс. — Отчего вы так расстроились? Я только хотел вас успокоить, что моя теория верна и что у вас тоже есть свои отклонения… Ох, как глупо получилось!

Он быстро сунул руку в карман брюк и достал оттуда… другой платок, чистый, белый, батистовый, тонкий и так далее. Протянул мне его, я вытерла глаза, потом вернула ему и опять поздно спохватилась, что, может, надо было сначала его выстирать, выгла… Я громко и даже истерически засмеялась.

— Вот так-то, — кивнул он с удовлетворением, относившимся, похоже, к моему смеху. — Поймешь себя, поймешь и других.

Мы медленно направились к Дому и, пока мы дошли до входной двери, я почти пришла в себя. Алекс протянул мне руку, прощаясь. Рукопожатие его было теплым, деликатным и дружеским.

— Приятно провести день, Эми. Вечером увидимся.

— Хорошо, — сказала я, — но скажите мне сейчас, что вы здесь ищете?

— Утопленника, — сказал он. — Йоно. Я ищу его и, к счастью, все чаще нахожу.

Я замерла, стоя на площадке, наверное, побледнела как полотно… «Да он из всех самый безумный!» — поняла я.

— Эмилия!

— Боже мой!

— Слушайте, Эмилия, я знал, что вы сразу не поверите, но когда я вам объясню и когда вы сами его увидите…

Нервы мои не выдержали. Я толкнула дверь и побежала через вестибюль, а потом вверх по лестнице.

— Было время твоя мать так звала тебя по сто раз на день. «У этого ребенка со слухом все в порядке, у него сознание глухое», говорила она.

Мне не хотелось отвечать госпоже Ридли и тем более спорить с ней. Я ничего не хотела, кроме как, может, выпить чего-нибудь покрепче. Да и она беспощадно состарилась — она уже находилась на том последнем отрезке жизни, когда основное чувство, которое вызывает человек, — это жалость. В данный момент, однако, к моей жалости примешивались в изобилии досада и неприязнь. Я села на табурет — тот самый, на котором этой ночью сидел и плакал ее сын — и сжала губы плотно, так, что они побелели, еще крепче сплела пальцы рук; иногда это помогает снять напряжение. «Утопленника… я ищу здесь утопленника… Йоно… И нахожу его…» — Эти слова продолжали звучать у меня в голове.

Госпожа Ридли снова высунулась из окна, несомненно, чтобы проследить взглядом за удаляющимся Алексом.

— Куда он пошел, к Святилищу? — спросила она.

— Какому святилищу?

— Да есть здесь святилище. Он не сказал тебе, куда пошел?

— Нет. Сказал только, что вернется вечером.

— Значит, он пошел туда.

Она повернулась ко мне и стала следить взглядом, насколько можно следить за тем, кто остается неподвижным. Я опустила руки на колени и усилием воли придала лицу безразличное выражение. Словно я была преступником, за которым наблюдают полицейские. Или сидела на допросе.

— Он говорил тебе о какой-нибудь своей теории? — начала допрос госпожа Ридли.

— Говорил.

— О какой? Об уникальных испарениях нашего болота?

— Нет. Другой.

— Какой? Да ты что, онемела? Какой?

— Об аномалиях… — Гримаса, которую я невольно состроила, могла свидетельствовать только об одном, о моем полном непонимании, просто о глупости. — Аномалиях… В природе!

— Ну, эту я еще не знаю.

Она равнодушно пожала плечами, хилыми и острыми, и выступающими вперед, как будто она сама их «смастерила» из старой вешалки, например. Добавим, что ее серое, слишком плотное для этого времени года платье висело на ней, как висело бы на вешалке, то есть бесформенно, поскольку отсутствовала форма, которую оно могло бы облегать. Свинцово-серые волосы были собраны на затылке в редкий пучок, сероватая кожа лица «гармонировала» с серым цветом ее глаз. Мышь! Притом из тех, которые любят показывать шатающиеся зубки… А когда-то она была миловидной, изящной, как фарфоровая статуэтка. И вправду, как тяжело видеть, что все то, что составляло очарование женщины, уже превратилось в ее главный недостаток.

— Ты непременно должна поехать со мной, Эмилия, — сказала она.

«Куда?» Но только я собралась ее спросить, как — может, для того, чтобы избежать моего вопроса — она снова повернулась к окну. С особой мучительной тревогой я отметила, что и здесь, в ее комнате, занавеси кажутся почти черными, мне пришлось долго вглядываться, чтобы понять, какой у них настоящий цвет — темно-красный, мрачный, до того темный, что… Пожалуй, единственное новое, что появилось здесь за последние семнадцать лет, это занавеси и безобразно ослепленные с помощью черной краски и черной бумаги окна в ванной и коридорах. Но зачем, зачем? — что-то мне подсказывало, что для меня было бы лучше, если бы я никогда не узнала ответа…

— Куда?

— Секрет, — вяло ответила госпожа Ридли, стоя все так же спиной ко мне. — Тебе там понравится… Должно понравиться. Пошли! — Она повернулась, схватила свою сумочку с комода и потащила меня в коридор.

Я со вздохом направилась в свою комнату.

— Эмилия! Куда ты пошла?

— Хочу тоже взять сумочку.

— Но почему ты идешь туда!

— А куда ж мне идти? — потеряла я терпение. — Ведь моя комната там.

— Неужели? — издала душераздирающий стон госпожа Ридли.

Она тут же постаралась скрыть охватившую ее панику, но это ей не удалось. Она дышала, как рыба, выброшенная на сушу, оперлась одной рукой о стену, а другой хваталась за сердце, прижимала ладонь к нему, точно заподозрила, что оно готово улететь… И весь этот фейерверк эмоций из-за какой-то сумочки? В конце концов, даже не ее собственной. Ого! И это «достаточная ненормальность»? Больше, гораздо больше, чем достаточная! Но все-таки я не была настолько нетактичной, чтобы спросить, что с ней, а она, похоже, надеялась, что я ничего не замечу. Я пошла и взяла эту самую сумочку, весьма убогую, впрочем, из искусственной кожи и с латунной пряжкой спереди. Я осталась довольна собой оттого, что не забыла поменять тапочки на туфли. Угольная пыль на них могла бы позволить сделать те же выводы, которые я сделала по отношению к Тине.

Когда я вернулась, примерно через минуту, к госпоже Ридли, она уже пришла в себя настолько, что даже успела рассердиться. Ее серые глаза метали молнии… но нет, не против меня. Явно было, что кто-то другой, бедняга, мечется среди ее разбушевавшихся мыслей.

Бедняга был Арнольд. Это стало ясно, когда мы спустились на первый этаж и увидели его в вестибюле — он ждал нас одетый в ослепительно белый костюм, с большой хозяйственной сумкой через плечо и двумя корзинами в руках.

— Ты, ты… — Госпожа Ридли наставила на него острый, как шило, указательный палец. — Ах, тыы…

Но хорошо быть глухим, особенно, если ты еще и такой нахальный, как этот тип. Который самым невозмутимым образом с завидной, я бы сказала, простотой манер повернулся к ней спиной. И все. Ее гнев остался у него за спиной, неслышимый, невидимый, с субъективной точки зрения несуществующий для него. Она бессильно закрыла рот и опустила руки — так, наверное, поступил бы Дон Кихот, если бы вдруг осознал, что сражается против ветряных мельниц. Она разгладила свое платье и села на диванчик возле двери. Паническая растерянность опять отразилась на ее лице, отчего оно стало еще более морщинистым.

«Послушайте, госпожа Ридли, что на вас находит?» или «Я понимаю, что что-то происходит в вашем жутком доме, но скажите мне прямо: что?» Нет. Надо более прилично: «Не считаете ли вы, госпожа Ридли, что вы должны мне объяснить…» или «что воспитанный человек должен… обязан дать мне объяснения…» Я тоже села на диванчик, от моей слабохарактерности у меня уже просто голова шла кругом.

И все-таки я не могла, не должна была оставаться в этой жалкой роли статиста в каком-то непонятном для меня театре абсурда!

— Не считаете ли вы, госпожа Ридли, — начала я дрожащим голосом, — что воспитанный человек должен…

— Считаю, конечно! Как же иначе! — рассердилась она на меня. — Однако, чтобы понимать, что должен, надо сначала быть воспитанным. А у него нет никакого воспитания. Да, у Арнольда нет ни грамма, ни миллиметра, ни калории, не знаю уж в каких единицах оно измеряется, воспитания.

Правильное по содержанию, это ее заявление прозвучало все в том же свойственном ей стиле, неуместное и безумное. Но госпожа Ридли совершила ошибку — она повернула голову ко мне, и, заглянув ей в глаза, я увидела в них разум и лукавство. Очевидное лукавство, случалось, что и другие так смотрели на меня.

— Вынуждена извиниться перед тобой, Эмилия, вместо него, — начала «объяснять» мне она. — Я с ним договорилась, что мы поселим тебя в другую комнату, здесь, на первом этаже. Хорошая комната, хорошо обставленная… А он! Да в той комнате никто никогда не жил! Она пустая… неуютная. Ах, как я разнервничалась! — Она говорила об Арнольде так, словно его вообще здесь не было. Это, правда, в большой степени соответствовало действительности, поскольку его спина продолжала изолировать его от нас, «уносить» куда-то далеко-далеко. — Все глухотой оправдывается, Эмилия, но ясно, что его цель делать, что ему вздумается. «Но почему ему вздумалось поселить меня там?» — спросишь. От лени, сразу отвечу тебе. Чтобы приготовить другую комнату, надо было приложить немного больше усилий с его стороны, а он не любит их прилагать. Вот сейчас я говорила, что ему надо поехать с нами в город, потому что для дома все время нужно что-то покупать, без конца надо покупать, а он заупрямился. В воскресенье нигде ничего не купишь, дескать. Найдет! Оставим его там, пусть ищет…

Госпожа Ридли вскочила с диванчика, похоже, собственное красноречие зарядило ее энергией, сделала мне знак «Пошли!» и подтолкнула Арнольда к двери.

Не успели мы выйти, как наткнулись на Юлу. Можно было даже сказать, чуть не споткнулась о нее — она сидела на самой верхней ступеньке, точно посередине. Когда она подняла голову, у меня мурашки побежали по телу. Меньше чем за час она изменилась до неузнаваемости, изменилась не к лучшему. И не от чего-то хорошего, в этом тоже не было никакого сомнения. Глаза ее напоминали глаза куклы, широко раскрытые и немигающие, словно скованные внутренним холодом в своих орбитах, губы — бескровные, почти синие, каждая черта лица перекошена то ли от боли, то ли от ужаса…

Госпожа Ридли не была удивлена ее видом, она подошла к ней и как-то осторожно положила ей руку на плечо.

— Что случилось, Юла?

— Ничего. Пока.

— Ничего и не случится. Но все-таки место твое не здесь.

— А ты? Почему ты не поспешишь?

— Да, дочка, ты права.

Госпожа Ридли наклонилась к ней. Посмотрела на нее необыкновенно выразительно, хотя что это выражало, Юла, верно, не поняла, потом поцеловала ее с материнской нежностью в лоб и стала спускаться вниз по ступенькам. Мы с Арнольдом молча последовали за ней.

Несмотря на последние, исключительно неприятные впечатления, когда мы подошли к стоянке, я снова сосредоточила свое внимание на окнах Тины. Занавески были задернуты…

— А с каких пор тут лежит эта куча угля? — Я знала, что мой вопрос не к месту, даже нахален, если иметь в виду состояние госпожи Ридли в данный момент, но с другой стороны, ведь никто не интересовался моим состоянием!

— Со вчерашнего дня, — ответила она рассеянно.

Через несколько секунд, однако, что-то мелькнуло у нее в голове — она сосредоточенно нахмурила брови, замедлила шаг. Сейчас спросит меня, почему я интересуюсь такими подробностями, подумала я. Она спросит, а я ей скажу! И на этот раз непременно потребую более глубоких объяснений.

Но она ничего не спросила. И с выражением человека, который вдруг решил поделиться с другим своими затруднениями, заговорила с горестными нотками в голосе:

— Пользуемся мазутом для отопления уже почти что четверть века, Эмилия, а только вчера после обеда выбросили уголь из подвала. Так что будь спокойна, нам еще долго придется им «любоваться». Пока Арнольд и Валентин соблаговолят убрать его отсюда, над ним прольется не один дождь и много раз ветер разнесет его пыль. В нашем доме чересчур старательных нет. Кроме меня. За это меня никто больше не любит.

«Как я посмотрю, вряд ли только за это». Я представила себе, как заявляю это прямо ей в глаза, и мне ненадолго стало легче на душе. Очень ненадолго. Потому что в следующий момент я уже осудила себя. Разве можно быть такой черствой? Вижу перед собой усталую, безжалостно ограбленную старостью женщину, понимаю, что с ней случилась какая-то беда, и с ней, и с ее семьей — по всему видно, что она очень страдает. И несмотря на это, продолжаю думать только о себе. Вопросики задаю, любопытство меня гложет… Что еще мне надо увидеть и понять, чтобы в моем сердце вспыхнула хоть искра сострадания?

— Эмилия! Опять ты о чем-то задумалась! Иди же скорей!

Я села в джип рядом с госпожой Ридли, занявшей место шофера, Арнольд с сумкой и корзинами устроился на заднем сиденье. Как говорится, нет худа без добра, а у преимущества есть слабые стороны.

Мы покатили по узкой асфальтированной полосе, которая опоясывала Дом вместе с двумя гарантирующими, что он никогда не улетит, крыльями. Потом мы свернули по аллее, проехали между шпалерами вековых деревьев, и я почти серьезно начала искать под их пестрыми тенями свои вчерашние страхи. Меня внезапно посетило чувство, что и сейчас они где-то здесь — подстерегают, притаившись в калейдоскопе дня. Ждут темноты. Когда они снова станут осязаемыми, зашепчут голосами неуспокоившихся мертвецов, будут протягивать призрачные холодные руки: «Приди, приди, ну приди же…» Нет! Никогда больше не пройду здесь после захода солнца, решительно ответила им я.

В конце аллеи мы остановились, и Арнольд вылез, чтобы открыть ворота, конечно, дергая их и усиленно пыхтя, на что те отвечали сопротивлением и обыкновенным скрипом. Просто удивительно, отчего они даже новые ворота не поставили. Что это за умышленно нищенское существование? В овеществленном смысле?

Наконец ворота, несмотря на их брань, были закрыты, а мы — все трое — двинулись дальше. Вдоль берега вечного океана, вниз по каменистой дороге, к погруженному в летаргический сон городку, который, если смотреть с этой высоты, сильно походил на обычный макет, занимающий скромное место на ладони равнины. Почти не верилось, что там собрались — и живут — люди. Если только они тоже каким-то образом не уменьшились в масштабе. Если только они тоже не ждут чьего-то долго откладываемого решения: будут ли существовать или исчезнут вместе с макетом своего заурядного городка. И все же, все же и тут, как и везде, разгорались и гасли страсти, были подъемы и падения, надежды и разочарования, амбиции, примирения, свадьбы, похороны… Разгораются они и гаснут и сегодня, да, как везде и всегда, в любой живой точке человеческого круговорота.

Но у людей здесь есть и нечто большее, чем у многих других, — они хранят весьма интересные воспоминания о продолжавшейся целых двести лет вплоть до наших дней великой — великой вражде двух родов. Они могут сесть вечерком за стол дома, в корчме или просто на скамейке и точно так же, как их отцы, а до них и деды, поговорить о том, какой упорной была эта вражда, как много этапов она прошла и как в результате она привела к тому, что «род Трависов мало-помалу сделался владельцем всего, что принадлежало роду Ридли». Но в отличие от своих отцов, и особенно дедов, они знают и продолжение этой истории, они могут говорить и о том, как самый старый род на свете, род Прошедшего Времени постепенно стал владельцем всего, что род Трависов приобрел у рода Ридли. И что нескольких кораблей того славного капитана, первого Джонатана Ридли, больше нет, их останки давно покоятся на дне океана, и что в доках уже ничего не чинят, а на верфи ничего не строится, потому что их тоже нет, а руины их покоятся на берегу океана. И что на пристани уже давно не встречают корабли, ни свои, ни чужие…

Осталось лишь имение рода Ридли, соперничество идет теперь из-за него. Кто же получит его после смерти теперешнего Джонатана Ридли — парализованного еще до того, как его парализовало, не создавшего ничего в своей жизни в отличие от своего далекого тезки и пра-пра-пра-отца. Кто первый присвоит себе имение? Александр из рода Трависов или Разруха из рода Времени?.. А может, они разделят его между собой?

— Ну, а как ты, как ты? — фальшиво бодрым тоном поинтересовалась госпожа Ридли. — Рассказывай, как ты живешь.

И все. А я не стала ей рассказывать, и она не нашла в себе сил настаивать. Ей было сейчас не до меня и вообще не до разговоров. Ей было и не до машины, не берусь утверждать, что она плохо вела автомобиль, но время от времени ее рассеянность переходила границы, обеспечивающие безопасность, или, точнее, она выезжала за границы совершенно прямой дороги. Руки у нее дрожали, тряслись в сущности. А вдруг она упадет в обморок? Я всматривалась в нее с нарастающим беспокойством и… Нет, она не так сильно постарела, как мне показалось сначала. Да и лет, насколько я припоминаю, ей было не так уж много, где-то около шестидесяти. В действительности она казалась постаревшей. Так выглядела бы любая переутомленная женщина. Но о ней можно было бы сказать: сверхпереутомленная не днем или неделей, а едва ли не годами беспрестанного и непосильного для души и тела труда. Вот почему она ночью так «невероятно» глубоко спала, подумала я. А я поспешила объявить ее сумасшедшей.

Но сумасшедшая или нет, а в нескольких метрах от нас лежала пропасть, внизу клокотал океан…

— Госпожа Ридли, не слишком ли вы… гоните?

— Надо соблюдать дистанцию, да?

— Дистанцию? — отозвалась я.

Я еще больше обеспокоилась: не мерещатся ли ей какие-то машины на дороге? На ведущей только к имению и потому совершенно пустынной дороге.

— О какой дистанции вы говорите, госпожа Ридли?

— О твоей «госпожа Ридли». «Тетя Рона, тетя, тетечка», раньше ты так меня называла. Тогда я тебе нравилась, Эмилия. — Слава Богу, она не сделала паузу, чтобы я сказала ей, что и сейчас она мне нравится, а продолжала: — Так что в память о добром старом времени, о хорошей неделе в прошлом называй меня «тетей». Но если хочешь знать, я тебе не тетя, а что-то вроде пратети, потому что я прихожусь в некотором роде тетей твоей матери. — «Матери» она произнесла с печальным вздохом, точно говорила о покойнице. Даже позволила себе добавить: — Бедная, несчастная Диана!

— О, у тебя нет никаких оснований ее жалеть, — быстро возразила я. — У моей матери все отлично. В этом я уверена.

— Ммм… Гм… — «ответила» мне госпожа Ридли.

Едва мы въехали в город, как она тут же нажала на тормоз и подала Арнольду знак вылезать, стало ясно, что ее нетерпеливое желание избавиться от его безмолвно-глухого присутствия достигло своего апогея. Она подняла палец, потом опустила, как бы говоря: «Через час будь на этом же месте», и мы поехали дальше. Мы лавировали по узким, почти безлюдным улочкам — широких и многолюдных улиц тут вообще не было, — но все-таки у меня сложилось впечатление, что мы движемся к конечной цели не самым прямым путем.

Спустя немного мы остановились перед каким-то домом, не очень большим и с виду вполне обыкновенным.

— Знаешь где мы? — спросила меня госпожа Ридли.

— Нет.

— У публичного дома.

— Это… это и есть секрет? Это должно было мне понравиться?

— Чепуха. Мы едем в другое место. Но сначала я хотела бы, чтобы ты сбегала во двор за домом и посмотрела, нет ли там «форда» с откидным верхом. Прошу тебя, окажи мне эту услугу!

Отказать я, конечно, не могла. И впрямь побежала, поскольку никогда не любила прогуливаться вокруг публичных домов, каким бы обыкновенным ни выглядел их фасад. Когда я вернулась, то уже задыхалась и едва не закашлялась. А ведь я приехала в этот забытый Богом край, чтобы поправить здоровье! Я почти без сил плюхнулась на сиденье.

— Ну? — без капельки такта поторопила меня госпожа Ридли.

— Он там.

— Темно-синий «форд»?

— Да, да.

— Отлично! — Она повела джип. Несколько менее рассеянно, с менее переутомленным видом, чем до этого. — Я нарочно привезла тебя сюда, Эмилия. Я хотела, чтобы ты лично убедилась, с кем тебе придется иметь дело. Вот так каждую субботу, как на этот раз, он остается ночевать здесь и возвращается домой к вечеру. Что за человек, Господи! Он даже не скрывает своих пороков…

— Тетя Рона, — прервала я ее с нажимом, — ты думаешь, я понимаю, о чем ты говоришь?

— О Клифе, нашем жильце и аморальном писателе Клифорде Крейне…

— Значит, жильцов все-таки трое!

— Тебе кажется мало? Мне, которая заботится обо всем, и этих много. Но сейчас мы говорим о Клифе.

— Как я могу о нем говорить, если я с ним не знакома.

— Не знакома? Но ведь ты только что видела его машину!.. Хочу сказать, видела ее перед… вернее, позади публичного дома. А это более глубокое знакомство, чем если бы ты встретилась с ним и он наговорил бы тебе кучу всяких красивых и лживых слов, от которых у тебя закружилась бы голова…

— Госпожа… тетя Рона! Я привыкла сама заботиться о своей голове.

— Ну, я выполнила свой долг, — пожала она плечами. — Я показала тебе, что представляет собой этот человек прежде, чем он сам тебе представится не тем, что он на самом деле из себя представляет.

Я глубоко сомневалась, что она сделала эту проверку из тех побуждений, о которых мне сообщила. По-моему, она просто хотела убедиться, что этот самый Клиф не ночевал дома. Или, что он все еще не уехал…

— Скажи же мне наконец, Эмилия, как ты себя чувствуешь… Расскажи, например, как ты спала… в смысле…

— Я спала хорошо во всех смыслах, — оборвала я тетю. — Спала невероятно глубоко, без снов, не просыпаясь, даже не шевелясь. Я приняла две таблетки снотворного, тетя Рона.

— Ооо! — с облегчением воскликнула бедная истомленная старушка. После чего с силой нажала на газ.

— Какая прелесть, вон тот, у окна, — без особых колебаний заявила госпожа Ридли. Она провела языком по своим пергаментно тонким губам и даже громко причмокнула, словно перед ней был некий аппетитный плод.

«Я люблю детей, Эмилия. Обожаю их!» — с пафосом провозгласила она, когда мы входили в сиротский дом, но потом, пока она наблюдала за детьми, я наблюдала за ней; и я видела, как очертания ее профиля вместо того, чтобы смягчиться, заострились еще сильнее и сделались какими-то алчными. Как у хищной птицы.

— Да, но не советую тебе брать его, дорогая Рона, — ответила директриса. — Он самый шумный и озорной. Выбери лучше девочку. Вон ту кудрявую или ту, другую, слева… Я рекомендую тебе взять одну из них. Они тихие, голоса не услышишь…

— Мне тихони не нужны, дорогая Мона.

— Ну, тебе решать… Дони, подойди ближе!

Все, человек тринадцать детей, повернулись к нам, за исключением того «прелестного», о котором шла речь, мальчика. Он уставился в пол и с трогательной неубедительностью притворился, что не слышал повелительных нот в низком голосе директрисы.

— Вот что тебя ждет, дорогая Рона! — проворчала она раздраженно. — Непокорный, как дикий зверь… зверек, я хочу сказать. Дони!

— Оставь его, дорогая Мона. Я рассмотрю его отсюда.

И госпожа Ридли действительно принялась его рассматривать, даже надела очки — прищуривалась за стеклами, вглядываясь в здоровое, крепко сбитое тельце в тесной для него одежде, в рыжие воинственно торчавшие волосы и руки, беспокойно теребившие кончик темно-синей рубашечки. Постепенно все смолкли, установилась гнетущая тишина…

В сущности и вся обстановка, во всяком случае в данный момент, действовала угнетающе. Помещение, хотя и светлое, обширное, вызывало сходное с клаустрофобией ощущение ограниченности пространства. Пол был покрыт одинаковыми белесыми плитками — удобными для поддержания чистоты, но навевающими мысли о больнице, о телах с холодеющими конечностями даже в этот достаточно теплый день. Вдоль стен выстроились полки с игрушками, множеством игрушек, большинство из которых были хорошими, однако… расставленными в слишком строгом порядке и все в отличном состоянии, словно предназначенные напоказ. Или, может быть, новыми? Дети все так же молча стояли вокруг нас. Лица их казались апатичными и бледными, фигурки — одинаковыми. Да и как иначе, ведь все они были одеты в одинаковые темно-синие костюмчики.

Детдомовская форма.

Даже их воспитательница, совсем молоденькая, низкого роста женщина с глазами испуганной серны тоже носила темно-синий костюм с длинной до пят юбкой. А ведь было лето…

— Да, я его возьму, — произнесла госпожа Ридли.

— Госпожа Сантана, приготовьте его! — снова раздался громкий голос директрисы, которая в своем платье с крупным ярким рисунком была тут единственным пестрым пятном. Впрочем, необыкновенно большим пятном. Она весила по крайней мере килограммов сто, распределенных при этом весьма непропорционально, и дышала шумно, словно не легкими, а мехами. При такой перегруженности ее организм явно не мог функционировать без необходимых в тяжелой атлетике усилий. — Дорогая Рона, нам лучше подождать в моем кабинете. Я чувствую, что мы мешаем… весело играть!

С коротким смешком госпожа Ридли подхватила меня под руку, и мы все втроем покинули комнату, сопровождаемые общим, не по-детски глубоким вздохом облегчения. Мы прошли по коридору, пол которого тоже покрывали белесые плитки, и вошли в вышеупомянутый кабинет. Нас встретило ласковое дуновение вентилятора, приятно сочетавшееся с мягкостью неожиданно роскошного ковра, мы устроились в удобных мягких креслах с дорогой, но безвкусной, слишком яркой и цветастой обивкой. Очевидно, как и многие другие толстые женщины, наша хозяйка питала слабость к тому, что меньше всего шло ей.

— Прием вчера был ужасно претенциозный, — начала она, располагаясь за своим не менее претенциозным, современного дизайна письменным столом. — Как ты считаешь, дорогая Рона?

— Да, конечно, — рассеянно кивнула госпожа Ридли. — Наша глуповатая «подруга» Ребекка всегда устраивает такие.

— Верно! Просто удивительно, на какую благотворительность она может претендовать, если тратит в два раза больше денег на деликатесы и дорогие напитки, чем потом соберет с гостей… А ты обратила внимание на этого скупердяя Меснера? Подошел к кассе и только прикинулся, что что-то бросает, как и в прошлый раз. А ест за троих!

— Никакой пользы от этих приемов нет, дорогая Мона, я это давно заметила. Кто хочет помочь бедным и сиротам, тот должен просто поглубже залезть в свой карман без шума и показухи. Я так это понимаю… Кстати! — Госпожа Ридли покопалась в своей сумке и достала оттуда белый ненадписанный конверт. — Пожалуйста, дорогая Мона. Для бедных сироток…

— Да поможет тебе Пресвятая дева, дорогая Мона! — Директриса взяла конверт и положила его в верхний ящик стола. — И на что ты хочешь, чтобы была израсходована эта сумма? Если у тебя есть какие-то особые пожелания…

— Какие у меня могут быть пожелания, дорогая Мона? Ты возложила на свои плечи тяжелое бремя заботы о несчастных сиротах. Ты думаешь, что я не понимаю, сколько труда ты прилагаешь, чтобы здесь… было так красиво? — Сказав «здесь», то ли по рассеянности, то ли умышленно иронически госпожа Ридли сделала жест, как бы показывающий, что она имеет в виду только кабинет. — Решай сама, дорогая…

В общем, «дорогая Рона — Мона», улыбочки, восклицания, манерничание… Одним словом, фарс. Они продолжали его разыгрывать без особенного артистического старания, лишь бы потянуть время, и то одна, то другая украдкой посматривали на дверь в ожидании воспитательницы с подготовленным ребенком.

Под конец я нервно заерзала на своем месте, и они замолчали, обернувшись ко мне. Теперь они обе показались мне похожими на птиц — на откормленную к Рождеству индейку и на… отощавшую от голода сороку.

— Не могу понять, отчего задерживается воспитательница с ребенком, — прокрякала индейка.

— Я тоже, — проверещала в ответ сорока. — Эмилия, пойди к ним, может, надо помочь. Мы скоро придем…

Я вскочила с кресла и буквально бросилась к двери — глупая желтенькая канарейка, если бы они захотели с кем-то меня сравнить, если бы вообще им пришло в голову, что я могу быть на кого-то похожа. Ну да все равно! Важно было больше ни секунды не оставаться участницей, даже и пассивной, в «благотворительном» спектакле. Кроме того, они мне стали страшно противны, меня просто тошнило от них!

Свои анималистические сравнения я продолжила и в комнате, в которую вернулась. Войдя, я тут же отметила, что глаза Сантаны уже не как у испуганной, а как у плачущей серны. Охотники рассказывают, что эти кроткие создания действительно плачут, когда их ранит пуля. Рядом с ней стоял Дони с темно-синим полотняным рюкзачком через плечо. Другие дети, окружив их, по-прежнему молчали.

— Вы готовы? — спросила я.

— Нет, еще нет! — испуганно ответила воспитательница. — Пусть… пусть Дони попрощается со своими друзьями.

— Попрощается? Разве госпожа Ридли навсегда его забирает?

— Может быть… Нет. Нет, наверное, нет! Он такой озорник, вряд ли он ей понравится. Правда, Дони?

— Да! — Его ответ прозвучал как обещание.

— Послушайте, госпожа Сантана…

— Кармен, Кармен Сантана. — Она машинально протянула мне руку.

— Хорошо… Кармен. Отойдем в сторонку поговорить. — Я потащила ее в угол, там мы остались относительно одни. — Скажите мне коротко, что здесь происходит? Что это за непонятные истории. Вы расстроены, чем-то испуганы, верно?

— Госпожа…

— Эмилия.

— Эмилия, я люблю Дони! Я не хочу, чтобы госпожа Ридли увезла его в свой дом. Он… он еще не окреп.

— Может, он болен?

— О, нет, но еще маленький. Месяц назад ему исполнилось всего восемь.

— Но его ж не будут там заставлять копать, — грубо оборвала ее я, но подумав немного, спросила: — Впрочем, что его будут заставлять делать? Зачем она его берет? С какой целью?

— Ох, если бы я знала… Утром она позвонила, сказала, что хочет, чтобы кто-нибудь из детей погостил у нее, чтобы «ребенок, да и мы развеялись», так она выразилась. Но намекнула, что если он ей понравится, то она оставит его у себя…

— Это она вам звонила?

— Нет, конечно. Я подслушала. — Кармен была явно чересчур обеспокоена, чтобы думать при мне о своей репутации.

— Хорошо, — кивнула я с пониманием. — Что еще она сказала?

— Больше ничего. Однако я… Нет! Я не могу об этом говорить! Я не уверена, я только подозреваю…

— Тогда расскажите о своих подозрениях!

— Да, но… Видите ли, Эмилия, я зарабатываю себе на хлеб здесь. Если меня уволят, мне некуда идти.

— Не беспокойтесь! Уверяю вас, я никому ничего не скажу…

— Да, ты никому ничего не скажешь! — выкрикнула стоявшая на пороге госпожа Ридли. Какой тонкий, птичий слух! — Тебя послали помочь, а ты… Отвлекаешь воспитательницу пустыми разговорами.

— Откуда ты знаешь, что они пустые? — огрызнулась я, но не от смелости, а от замешательства. — Ты что-то подслушала… случайно?

— Мне не нужно было ничего слышать. Я и так понимаю, что они пустые.

— Не сердись, дорогая Рона, — высунулась из-за ее спины директриса. — Таковы сегодняшние девушки… Так что, Сантана?

— Дони готов, госпожа, — угодливо изогнулась та.

Она подвела мальчика и передала его госпоже Ридли, которая крепко сжала руку малыша. Однако он не захотел пойти с ней, захныкал, даже начал вырываться…

Что поделаешь, пришлось мне вмешаться. Я наклонилась и обняла его за плечи.

— Пойдем с нами. — Я ободряюще улыбнулась ему. — Увидишь, тебе понравится. Тебя ждут необыкновенные приключения и потом, когда ты вернешься, ты будешь рассказывать о них. И все ребята тебе будут завидовать!

Ключи к каждому мальчишке: «приключения» и «тебе будут завидовать», сделали свое дело. Дони перестал сопротивляться, только вцепился в меня. Он не отпустил меня, и когда мы попрощались с нашей «гостеприимной» хозяйкой, и когда мы сели в джип, и когда подобрали по дороге Арнольда, там, где он нас ждал с пустой сумкой и корзинами.

Правда и то, что Дони держался за меня, пока мы ехали, до самого имения. И что там я довольно бесцеремонно вырвалась из его рук. «Предала» его и я, в свою очередь, если быть совершенно искренней.

У меня были свои заботы.

Глава третья

Я предпочла не мерить температуру — так как подозревала, что она не повышенная, а это, как ни парадоксально звучит, меня угнетало. Словно только резкое ухудшение здоровья вплоть до поступления в больницу было моим спасением…

Спасением, но от чего? Или от кого?

От всего и от всех здесь, наверное.

Так или иначе до 12.50 по моим часам я лежала с холодным компрессом на лбу в комнате — все в той же, на втором этаже, и прислушивалась больше к своему дыханию, чем к своим мыслям, если явно некачественные продукты, которые мой мозг производил в последнее время, можно было назвать «мыслями». Потом я снова надела джинсовую юбку, только с другой майкой, слегка подкрасилась и спустилась в столовую. Где мне тотчас стало ясно, что сегодня в этом доме обедать не будут. Я отправилась в кухню, где сделала себе два бутерброда с ветчиной, которую достала из на удивление полного холодильника, и быстро пошла обратно в свою комнату. Не знаю, почему, но мне не хотелось, чтобы кто-то заметил, что я брала еду. Хотя с точки зрения логики было бы гораздо унизительней, если бы они посчитали, что я не ела… Господи, что за чушь! Они и не вспоминают обо мне, а я: «посчитали бы».

Однако нет, вспомнили. На лестнице я столкнулась с Арнольдом, который шел, перекинув мою сумку через плечо и неся в одной руке мой чемодан, а в другой — тапочки и ночную рубашку. А выражение на его физиономии было такое решительно-презрительное, как будто он собирался выбросить их прямо в мусорный бак. Спрятать бутерброды было некуда!

— Ваша новая комната готова, — сообщил он мне вскользь, не останавливаясь.

Я повернулась кругом и пошла за ним. Когда мы проходили мимо столовой, он замедлил шаги, чтобы обратиться ко мне со словами:

— По-моему, вам будет удобнее питаться тут. Или в кухне. — И снова двинулся вперед с уверенностью, что я последую за ним.

Хотя и на первом этаже — а я люблю жить повыше — эта комната была гораздо приятнее, чем та, в которой я поселилась сначала. Меньше, уютней, не так скудно обставлена и с ширмой, отгораживающей недавно вделанный в стену умывальник. Да, она была куда более приятной… но все же вряд ли нашлась бы во всем доме, во всех трех домах, да и на всем белом свете комната, в которой мне было бы так же тяжело находиться. Потому что именно в ней мы жили в ту неделю. Моя мать и я…

Арнольд опустил мой чемодан и тапочки на пол, бросил ночную рубашку и сумку на кровать и захлопнул за собой дверь. «Здесь вам придется жить в основном прошлым», — так он сказал мне утром. «Не копи воспоминания, Эми. Всегда может наступить день, когда даже самые прекрасные из них начинают тяготить», — так сказала мне когда-то мать. И, пожалуй, она тоже права. Но как… как не хранить воспоминаний, мама? Я не ты, у меня нет способности «ловить момент», настоящее все время ускользает от меня — убегает прежде, чем я успеваю его осознать. И оно остается во мне только как воспоминание, когда тяготит меня…

«Папа,

Не будем больше отрицать истины: мы с тобой люди посредственные, как, впрочем, девяносто девять и девять десятых людей вообще. В то время, как моя мать принадлежала к одной тысячной, которые не являются посредственными, к тем, кто может… лететь, как яркие кометы с быстротой настоящего, вместе с ним… или даже в нем самом. Вот почему она задыхалась рядом с нами. Если бы она не ушла от нас, то, наверное, погибла бы. Ты ведь помнишь, как она похудела в последние месяцы перед отъездом? Наша беспрестанно отстающая жизнь, вернее, твоя жизнь, поскольку тогда я была невинным ребенком, твоя еле ползущая жизнь была до невозможности несоответствующей ее природе, понимаешь?

Понимаешь, папа?

О, как я жалею, что не похожу на нее! И неправда, что она нас бросила. Она оставила меня на тебя, именно потому что я на тебя похожа. Если бы я унаследовала хотя бы частицу ее жизненной силы, ее яркости, она обязательно взяла бы меня с собой, я уверена! Но так… Она знала, что я непременно сравнивала бы себя с ней и всегда чувствовала бы себя бескрылой. «Как бы ни было трудно, мучительно, я должна расстаться со своим ребенком, — рассуждала она. — Пусть вырастет с отцом, при нем моя дочь по крайней мере не заметит всю глубину своей посредственности».

Вероятнее всего она уехала, чтобы спасти меня от своей слишком длинной тени! А не из эгоистическо-любовных побуждений, как думают некоторые.

И неправда, что она меня не любила. Только дома ей не хватало времени выразить свою любовь. Ты ухватился за нее как утопленник, не способный выбраться на берег, мертвый духом утопленник, это я имею в виду, и она была вынуждена заниматься только тобой, вытаскивать тебя из вечной творческой «бездны». А здесь, в ту неделю, в блаженной атмосфере твоего отсутствия, так сказать, знаешь…

Знаешь ли ты, например, что мы ложились вместе на эту кровать, и несмотря на ее ширину, мы засыпали близко одна от другой, и во сне я часто чувствовала, как она обнимает меня, чувствовала прикосновение ее мокрого от слез лица. Чтобы она плакала, представляешь? Она, которая…

Боже мой, как ясно я ее вижу сейчас! Даже сейчас… Стоит перед этим зеркалом, волосы цвета красного дерева, и когда она их расчесывает, от них летят искры. И глаза у нее тоже искрятся… Да и вся она искрилась, столько в ней горело порывов. «Эми, желаю тебе никогда меня не понять. И поверь мне, это очень хорошее материнское пожелание!» Она стояла рядом с этим чемоданом, был день нашего отъезда, когда она сказала мне эти слова. Но тогда я не поняла их смысла. Я понимаю его сейчас… потому…

Мое «сейчас» всегда в прошлом, папа!

Она плакала от любви ко мне. И от жалости, что я похожу на тебя! И она пожелала мне не почувствовать именно эту жалость. Только я почувствовала ее, здесь, сейчас…

Но папа, все это, естественно, мои выдумки. Не обращай внимания.

Послушай внимательно, что я тебе скажу: мне грозит опасность! В этом доме происходят странные, подозрительные события. Впрочем, не события, а пока только подготовка к ним. Мерзкая тайная подготовка. И если я вовремя не уеду отсюда, то обязательно буду в них вовлечена. И погибну!

Вот почему…»

Арнольд без церемоний вошел в комнату. От неожиданности я выронила шариковую ручку, потом стукнула кулаком по столу от возмущения.

— Дайте мне ключ от двери! — крикнула я ему. — Почему в ней нет ключа?

— Для меня бессмысленно стучать, притом, что я не услышу, если вы скажете «войдите».

— Но ведь я могла и не сказать «войдите»!

— Бессмысленно было бы вам и кричать. Я абсолютно глухой.

«А раз это так, то откуда ты знаешь, что я кричу?» — захотелось мне его изобличить, но я догадалась, что он все понял по моим гримасам.

— Я требую ключ! Тре-бу-ю к-лю-ч!

— Ага… Только замок у вас испорчен.

Я бессильно скорчилась на стуле. Недописанное письмо лежало передо мной, оскверненное чужим взглядом.

— Я пришел отдать вам это. Я нашел его наверху под матрасом.

Проклятие! Он держал в руке мое первое письмо! Он прочел его, наверняка прочел…

— Мдаа, много вы пишете. А эту телеграмму мне передали позавчера на почте. Не пришлось им сюда тащиться… Не пойму, как это я только сегодня вспомнил о ней? Вот, возьмите…

Он бросил мне ее вместе с письмом на колени и ушел.

— Черт бы тебя побрал! — грубо процедила я ему вслед.

«Приезжаю 20.06 субботу вечером… Эмилия.» — таково было содержание злополучной телеграммы. И что? Арнольд недвусмысленно дал мне понять, что никто, кроме него, ее не видел или, иными словами: вчера никто, кроме него, меня не ждал. И никто из семьи Ридли не знал о моем присутствии в доме — в той комнате — прошедшей ночью.

Ну, положим, мне это стало ясно и до того, как Арнольд бросил мне телеграмму, но не понятно, зачем он вообще мне ее отдал. Чтобы показать, что этой ночью он тоже не спал? И наблюдал откуда-то за тем, как я прокрадывалась в другую комнату? Ну если это не отвратительное начало, то что же? Приезжаешь, а тут какой-то слуга превращает тебя в свою марионетку. И ты уже делаешь то, что предусмотрено сценарием, который он сочинил еще до твоего приезда…

Голова моя горела. Я подошла к умывальнику — выпила стакан ледяной воды! Подобного безумства я не позволяла себе с детских лет. Но все, все, я снова села к столу:

«Вот почему, папа, ты должен мне помочь.

Напиши или позвони мне, всели в меня решимость уехать отсюда. Потребуй, чтобы я вернулась к тебе.

Позови меня, позови меня, позови меня, позови меня…

Тебе и самому пора бы поинтересоваться, благополучно ли я доехала, ведь нас разделяют пятьсот километров. А мы никогда до сих пор не расставались.

Папа! Напиши!

Или найди деньги заплатить за телефон. У меня должна быть возможность связаться с тобой, если что-то случится. Когда что-то случится. Что-то плохое. Со мной. Будь ты проклят. Знаешь, чего я больше всего хочу? Хочу, чтобы ты нашел где-то деньги — даже краденые — и застраховался на большую сумму, а потом…

Целую тебя, твоя Эми.»

Я убрала телеграмму и оба письма в сумку, буду носить их с собой, пока не найду надежного места, где спрятать. Потом почти с отвращением взяла со стола бутерброды. У меня было сильное желание бросить их в корзину, чтобы Арнольд увидел их, когда будет выбрасывать мусор. Но все-таки я их не выбросила, а положила в целлофановый мешочек и тоже убрала в сумку. Съем где-нибудь на воздухе, сказала я себе. Может, мусор здесь выбрасывает и не Арнольд.

Я почувствовала, что как только вышла из комнаты, тонус у меня повысился. Просто обстановка вызывала у меня ностальгию, а оттуда пессимизм и мизантропию… Словечко «просто» заблестело в моем сознании, как путеводная звездочка. Я его давно люблю. С тех пор, как я здесь, я просто обмираю по нему. А как же? Столько непонятных вещей потом, как оказалось, имеют такое простое объяснение. Почему бы не иметь их и впредь?

Моя комната была последней с этой стороны дома, то есть в противоположном конце от комнаты Тины. Что тоже меня приободрило — чем дальше от нее, тем лучше. Я подошла к двери, ведущей в Старое крыло, где в настоящее время жил Алекс. Как я и ожидала, она была крепко заперта, как и семнадцать лет назад. Вероятно с той, что ведет к Новому крылу, положение такое же… Вероятно, да не точно… Проверить не мешает. И еще: кто верит лишь собственным глазам, редко бывает обманут. Так что, на разведку, Эми!

Мне подумалось, что под влиянием воспоминаний я впадаю в детство. Ну и что? Разве в этом есть что-то плохое? Я прищурилась, проницательно — впереди никого не было — затаила дыхание, вся обратилась в слух — и не уловила никаких подозрительных шумов. Да, территория чиста! Я отправилась по коридору настороженно-скользящей походкой на «разведку», но очень скоро рядом с собой как будто уловила топот моих прежних шагов — ребенком я не умела двигаться бесшумно, все больше вприпрыжку. Легкие у меня тогда были в полном порядке.

Впрочем, они, похоже, и сейчас у меня в порядке!

Меня охватила легкая эйфория, наверное, как компенсация за прежнее настроение. В конце концов, нельзя все время находиться в какой-то душевной яме. Пустота и тишина вокруг уже не угнетали и не озадачивали меня, а ведь раньше они были такими же.

Ну, может, не совсем такими же… В это время как раз наступало оживление, ведь мы обедали… Кроме того, свет в коридоре не был искусственным, и окна не были заклеены черной бумагой, день беспрепятственно проникал сквозь них. Дни входили и уходили, входили и уходили… Всего семь для меня.

Я остановилась перед другой дверью между домами и некоторое время глядела на нее, не видя ее, отсутствующим, так сказать, взглядом. Мои мысли все еще витали в прошлом. Я рассеянно провела пальцами по ее шероховатой поверхности, загрубевшей от старости и отсутствия заботы. В дереве — части секвойи, росшей, наверное, тысячу лет и срубленной «всего» лет сто назад, образовалась глубокая белесоватая трещина. Как рана на теле мертвеца — неболезненная, но какая-то… мерзкая. Постепенно я сосредоточила на ней все свое внимание. Она проходила под широкой горизонтальной доской, которой дверь была прибита к косяку и… Точно, эта трещина совсем свежая! Выглядит так, как если бы появилась только что… Появилась? Чепуха. Кто-то сделал ее, невольно — когда отрывал доску, чтобы проникнуть в другой дом, то есть в Новое крыло, которое я без особых раздумий назвала бы «просто» Гранитным гробом. Гробом, однако, огромной вместимости… Я подошла вплотную и осмотрела гвозди. На их шляпках не было ни малейших следов ржавчины. Новые.

Тина, Тина пролезла, а может, и не раз пролезала на ту сторону, внезапно решила я. Это она… потому что ее комната рядом.

Этот последний, не слишком логичный вывод послужил для меня ярким доказательством того, что от моих рассуждений нет никакой пользы. Поэтому я их оборвала. И, как говорится, не успела и глазом моргнуть, как уже стучала в Тинину дверь — энергично, но коротко. Потом нажала ручку двери.

Та открылась.

Темнота. Я протянула руку и, не входя, зажгла свет. Уверилась, что внутри никого нет, и только тогда осознала, что ожидала увидеть: труп. Постель была аккуратно убрана, повсюду царили чистота и порядок. Можно было уловить слабый запах дешевых духов. На тумбочке возле кровати лежала книга в пестрой обложке, рядом — вазочка с искусственным цветком. Столик посреди комнаты был покрыт вышитой вручную скатертью. Тапочки Тины, с так и оставшейся на них угольной пылью, высовывались из-под стоявшего под окном стула. Край одной из плотно задернутых занавесок слегка свисал.

Свисал, словно — Тина, кто же еще? — сползла на пол, из последних сил цепляясь за него…

Я тихо закрыла дверь.

Его не было! Йоно больше не было в гостиной!

Я отступила на шаг и закрыла глаза — я им не верила. Снова открыла. На противоположной стене вырисовывался светлый прямоугольник. Единственный знак его долгого присутствия, всегда, именно там всегда находившегося портрета…

— Здравствуй, Эми.

Мне стоило немалых усилий оторвать взгляд и душу от обнаружившейся передо мной пустоты. Я обернулась. И не узнала человека, чье хриплое приветствие царапнуло… не только мой слух. Не узнала его, но, конечно, сразу же догадалась, кто он. Валентин. Он был здесь, когда я вошла. Он стоял в полутьме под старыми, как реликвия, стенными часами, и пытался улыбнуться мне. Но ему это не удавалось. Наверное, и он был чересчур обессилен неовеществленной нищетой прошедшего времени. Да. Именно под ее влиянием он выглядел старше своих тридцати лет. Я была уверена в этом. Худой и болезненный. С бледным, испитым и необыкновенно выразительным лицом, на котором можно было увидеть едва ли не все нюансы одного-единственного чувства: разочарования.

Это его чувство в данный момент было направлено на меня.

— Здравствуй, Эми.

Ей потребовалось немало усилий, чтобы оторвать взгляд и душу от представшего перед нею уникального портрета. Она обернулась. И, конечно, сразу же догадалась, кто этот мальчик, чей хрипловатый ломающийся голос так неожиданно вернул ее к действительности. Ну да, она все еще не была с ним знакома, но… Она просто знала, что в имении нет другого мальчика. Только он, Валентин. Он вошел в гостиную незаметно для нее, и сейчас, беззаботно скрестив руки, стоял под старинными часами. Улыбался. На вид ему было лет тринадцать, среднего — а может быть, высокого для своих лет? — роста, а фигура его точь-в-точь совпадала с ее представлениями о спортивном типе. Лицо его, несмотря на то, что он находился в трудном подростковом возрасте, ей понравилось. Решительное, дерзкое лицо, на котором сейчас было добродушное выражение, вызывало, вероятно, панический страх у врагов, когда он был в гневе. Точно такое лицо было у Криса в «Никогда не забываю».

— Ну что, нравится он тебе? — Улыбка Валентина стала менее натянутой. — Нравится тебе наш семейный утопленник?

— О, значит, он был все-таки утопленником! — воскликнула с облегчением Эми. — Настоящий утопленник? А не вымысел художника?

— Конечно, разве ты не видишь? Только не говори «был». Йоно и сейчас утопленник. И кроме того, он единственная настоящая личность в нашем роду. Таково мое мнение. — Валентин помолчал секунду-другую, потом твердо добавил: — Надеюсь, что я буду второй.

— Йоно… — как очарованная произнесла Эми. — Его так звали?

— Нет. Это скорее не имя, а прозвище. Означает, кажется по-гречески, «ТОТ, КТО ПРИХОДИТ», понимаешь?

— Ага… Но как, как он утонул? Он выглядит таким сильным…

— Проблема в том, — медленно покачал головой Валентин, — что вообще неизвестно, утонул ли он?

— Эй! Ты же только что сказал, что он был… что он настоящий утопленник!

— Да, но, может быть, в будущем. Или тонет сейчас? А, может, это я, в будущем. Когда мой дух будет победителем над стихией и бренной плотью! Слушай, Эми, я не думаю, что это легко понять. Наоборот, это выглядит страшно запутанным, нелогичным, безумным. Так оно и есть. Но только для человека, который, ничего не читал об узлах спирали времени. А я прочитал об этом в одном изумительном, если не гениальном романе, и когда осмыслил, то мне все стало ясно. Я даже работаю над созданием своей теории о Йоно, который несомненно, исключительно редкий, резонирующий во времени феномен. Да, да, теории! Строго научной, а не как всякие там легенды о нем. Получается страшно убедительно, когда я ее закончу, то дам ответы на все вопросы. В том числе и на такой: как он постиг, что его ждет, и нарисовал свой автопортрет в будущем?

— Авто… В том смысле, что он сам себя нарисовал?

— Естественно. А кому бы пришла в голову идея нарисовать такой портрет? Но есть и еще одно, Эми. Те, кто первыми его видели, утверждают, что это было тридцатого июня тысяча восемьсот пятого года. А посмотри, что написано там, в правом нижнем углу…

— Я уже посмотрела. Тысяча восемьсот третий.

— Ну что сказать? Это же факт. Плохо, однако, что в последний раз его видели сто семьдесят лет назад… Или, по крайней мере, с тех пор никто не признавался, что видел его… И все-таки я не теряю надежды! Да и, может быть, ты принесешь мне счастье!

— Счастье в чем?

— Чтобы мы вырвались из этого своего хроноузла и встретили его. Вместе. Он живет… ну, не знаю, правильно ли употреблять это слово по отношению к человеку, который вот уже почти два века ждет своего перевоплощения в роду, но зато я уверен на сто процентов, что он иногда ночью бродит вокруг болота. Окруженный роем ночных бабочек. Ты догадываешься, что их привлекает его рецикличное сияние… Ох, если бы ты знала, сколько раз я обходил имение, пока не нашел улик в подтверждение своих выводов…

— Ты мне их покажешь? Я имею в виду улики.

— Наверное. Но, во-первых… Во-первых, ты должна мне честно ответить: он тебе нравится? В смысле, не пугает тебя, не приводит в ужас или нечто подобное? Потому что другие женщины, например, моя мать и сестра… Они питают к нему отвращение. И все твердят, что он свел меня с ума, представляешь? Если бы не мой отец, они давно бы его запрятали так, что и не найти. У меня даже есть подозрение, что они сожгли бы его, как еретика. Они ненавидят его! Потому что не могут почувствовать его величие!

— А я… я думаю, что чувствую его, — чуть слышно прошептала Эми, восхищенная тем, что он, хоть и косвенно, признал ее за женщину, и даже назвал женщиной. — Ну да, он мне нравится. Очень.

— А ты поверила, хоть немножко, тому, что я говорил тебе о нем?

Она встретилась с ним взглядом, уже почти лихорадочным, ищущим поддержки — поддержки у нее! — и где-то в просторах ее детского сознания словно забил источник чистого сияющего Белого света.

— Да, я поверила тебе, — ответила она и ему, и себе. — Я верю тебе, потому что тоже хочу, чтобы в жизни случалось такое. Я хочу, чтобы Йоно существовал. Несмотря ни на что. Понимаешь?

Он кивнул, очень серьезно. Они подошли к картине, встали вместе перед ужасающим, но исполненным такой силы сопротивления, такой яростью человеческого упорства «автопортретом». Снова переглянулись. И именно тогда Эми почувствовала, что они стали друзьями. Настоящими.

— Я знал, что ты приедешь сюда, — Валентин наконец сумел улыбнуться измученной, как при зубной боли, улыбкой. — Я ждал тебя.

Я не пыталась ответить на его улыбку. Этот человек меня не интересовал.

— Где Йоно?

Он апатично пожал плечами.

— Теперь его перевесили в Старое крыло, — сказал он.

И я вмиг возненавидела его за это ужасное, оскорбительное «перевесили». Хорошо хоть не сказал «висит» или «повешен». Какая пошлость! В то же время я успокоилась: все-таки портрет еще существует. Совсем близко.

— Зачем вы перенесли его туда? — спросила я строго. — Его место издавна было здесь, только здесь. Что он имеет общего с вашими дурацкими «крыльями»?

— Мы отдали его во временное пользование…

— Пользование? — Возмущение все сильнее сдавливало мне горло. Я задыхалась.

— Эми… Тебе что, плохо? Почему ты так ведешь себя?

«Потому что ты предатель! Предатель, предатель!» — закричала я мысленно. А вслух спросила лицемерно смягченным тоном:

— Алексу?

— Да. — Теперь Валентин усмехнулся, невымученно: — Он очень дорого платит за него. Больше, чем за дом!

— А твой отец знает об этом?

— Нет. Но, Эми, я не понимаю… Мы так давно не виделись, а ты… Стоит ли именно сейчас говорить о каком-то портрете?

— Автопортрете.

— Что?.. Ааа… — И снова последовала жалкая ухмылка! — Ты все еще помнишь о тех наших фантасмагориях.

— Может, это были и фантасмагории, Вал… Валентин…

— Да ладно, продолжай называть меня Вал. Пусть хотя бы это будет, как тогда.

— …но они не были убогими. В них было дерзновение и… и… Многое было в них! А теперь…

— А теперь, теперь… Все у нас уже не то, Эми. Я смотрю, даже твои волосы… чуть потемнели. Без прежнего серебристого оттенка… Боже, какой чудесной девочкой ты была! Сказочной. Думаю, я был влюблен в тебя, так, по-детски, по-юношески, но безумно, несравнимой ни с чем духовной страстью. Знаешь, та неделя была самой прекрасной, самой интересной, самой ценной в моей жизни!

— И для тебя тоже? — Я саркастически скривила губы. — Много нас, выходит, бедных с красивыми, важными воспоминаниями. — Я предупредила его вопрос своим: — Но скажи мне, Вал… зачем Алексу портрет Йоно?

Валентин явно колебался прежде, чем ответить. Наконец пренебрежительно махнул рукой:

— Ну, я уверен, что он сам тебе и объяснит. Он только об этом и говорит.

— О чем?

— Выдумывает постоянно разные теории…

— Как ты когда-то.

— Да, но я тогда был ребенком, голова моя была забита дешевыми псевдонаучными романами, а Алексу под сорок.

— Серьезно? А выглядит на тридцать.

— Ну да, Эми, богатые обычно выглядят молодо. Деньги дают им чувство свободы. По-моему, люди преждевременно стареют не от труда, болезней, несчастий и тому подобного, а от сознания собственной безысходности.

Он говорил так, словно сам был последним нищим. И в его голосе, и в выражении лица угадывался какой-то упрек всей жизни в целом. Да, господин Ридли-младший был явно на нее сердит!

— Ты-то на что жалуешься? — вспылила я. — Ты, у которого не одна, а целых три крыши над головой! Да еще получаешь деньги за то, что сдаешь.

— Верно, сдаю. Алекс получил в свое пользование даже наш семейный архив. Роется в нем, роется, ищет, потом шатается по имению и днем, и ночью, роется, роется, ищет… Святилище я ему, однако, не отдал! Держал его запертым года два и наконец отдал Клифу.

— Что за святилище? — спросила я второй раз за этот день. — Раньше тут ничего подобного не было. Уж не стали ли вы…

Фанатически религиозными! — мелькнуло у меня в голове. А то, что я слышала ночью, было кассетой с записью их обряда!

— Отец построил его двенадцать лет назад. Для Йоно. Чисто символически, наверное… У него были большие планы внутреннего устройства, но, слава Богу, он не успел их осуществить.

— Поскольку его парализовало, так, что ли?

Валентин вдруг весь сжался, там, под сундукообразными часами, словно я дала ему пощечину. Потом подошел к ближайшему креслу и рухнул в него. Оно, конечно, завизжало своими престарелыми пружинами, и я не совсем уверена, но из его обивки, кажется, поднялось облачко пыли. Я села с другой стороны столика, испещренного разного возраста пятнами. Одному Богу известно, сколько чашек на него ставилось, а иногда и разливалось — если, конечно, Бог имеет привычку считать чашки, выпитые людьми.

— Извини, братец Вал, — четко выговорила я, стараясь, чтобы это обращение к нему как к родственнику, что в нашем случае было почти лишено содержания, прозвучало нарочито язвительно.

— Не думала, что ты так привязан к отцу.

Я чуть было не выпалила: «Я думала, что ты с нетерпением ждешь его смерти»! Но в последний момент удержалась. Вообще, почему я демонстрирую грубость перед этим фактически незнакомым мне человеком? Уж не воспринимала ли я его в душе как мальчика, который когда-то, хотя и ненадолго, был мне другом? Как известно, особенно легко мы обижаем именно друзей. Или подсознательно я не могла ему «простить», что он уже не тот мальчик, который был мне другом?.. Нет. Причина, к сожалению, была гораздо проще — она была, так сказать, на уровне первой сигнальной системы. Она рефлекторно коренилась в мерзком нюхе, присущем малодушным, часто пинаемым существам. Тем, кто обычно поджимает хвост, но, почуяв, наконец, что напал на кого-то более уязвимого, чем он сам, тут же бросается с лаем: «гав, гав»…

— Извини, Вал!

Он снова весь сжался:

— Ты увидела во мне неудачника?

— Нет, нет! Чепуха… Просто я…

— Но я на самом деле привязан к отцу, Эми. Словно цепями. Даже не привязан, а прикован.

— Знаю, Вал, знаю. Ты хочешь продать имение Алексу и наконец начать жизнь где-нибудь подальше отсюда. Знаю и отлично понимаю тебя. Обстановка здесь…

— Нет! Ты ничего не знаешь и ничего не понимаешь, — поспешил он меня прервать.

И очень хорошо сделал, потому что я опять была готова проявить бестактность. Да и кого бы не задело столь красочное описание отталкивающей своим анахронизмом угнетающей обстановки в собственном доме? Даже если бы он был точно такого же мнения, ему все равно сделалось бы больно. Кроме того, я сказала «наконец начнешь жизнь», как будто до сих пор он был трупом!

— Извини, Вал!

Он выпрямился, откинулся к спинке кресла, и внимательно посмотрел на меня. А потом… Потом, видно, пришел черед и ему привести в действие, по рефлексу, свой «малодушно-мерзкий» нюх. Ого! Даже ноздри у него задрожали.

— Ты ничего не знаешь и ничего не понимаешь, — назидательно повторил он.

Подтвердив таким образом охватившее меня сомнение в том, что я перестаралась со своими извинениями.

— Между прочим, Алекс сегодня многое рассказал, — заметила я спокойно. — Очень приятный и бесспорно очаровательный человек. И именно от него я узнала и поняла, что, вероятнее всего, Вал, ты останешься единственным владельцем этого драгоценного имения.

— Ну и что? — В его голосе почувствовались даже нотки презрения! — Этот вопрос давным-давно меня не волнует. Цепи, которые связывают меня с отцом, другого свойства. Нематериального.

Я засмеялась:

— Ох, Вал, наш разговор становится чересчур метафорическим. Мне хотелось бы перевести его на более деловую основу. Как полагается людям, заключившим между собой сделку.

— Какую сделку?

— Не притворяйся! Неужели ты забыл, что я здесь по договору? Нечто вроде полужильца. Или я на полупансионе? Что правильнее?

— Хватит, хватит, Эми. Ты наша гостья.

— Или полугостья. Да, интересно звучит: полугостья. Теперь я буду так себя называть. Впрочем, надеюсь, ты получил деньги, которые отец послал в оплату за мое питание за этот и следующий месяц.

— Ничего я не получал и ничего не хочу…

— О, неужели чек потерялся?

— Хватит, Эми! Прошу тебя! — Лицо Валентина покраснело от смущения, плечи и спина снова опустились в прежнюю позу, придав ему «помятый» вид. — Мне и в голову не приходило брать с тебя деньги. Я… я очень обрадовался, когда узнал, что ты приезжаешь. Моя мать, это она все запутала! Но эти вопросы решаю я. Материальные… И я сегодня же верну тебе деньги… Прямо сейчас!

Он вскочил с кресла, как ужаленный, и если бы я не схватила его за рукав рубашки, он бросился бы к двери.

— Я не хочу, чтобы ты мне их возвращал, Вал. — Он дернулся, но я крепко держала его. — И вообще я ни на что не жалуюсь, — добавила я. — Вы с меня недорого берете.

— Эми!!

— Только не понимаю: сегодня вы не обедаете, это исключение или правило?

— Исключение.

Неожиданно Валентин отказался продолжать этот маленький спор и уныло отступил назад. Делать нечего, я выпустила его рукав, а он вновь сел в продавленное кресло. Я чувствовала себя разочарованной, если не обманутой. Особенно, когда стало совсем ясно, что он унесся мыслями очень далеко от меня.

— Это исключение, да, внушающее тревогу, — забормотал он. — Мы всегда обедаем вместе, моя мать, сестра и я, садимся в одно и то же время, но сегодня в виде исключения… мы не обедаем. Это должно было случиться… рано или поздно.

— Что-то случилось, да? Что-то плохое?.. Да, Вал?

Его глаза, необыкновенно красивые, несмотря на их странный бледно-голубой цвет — а может, именно благодаря ему, — постепенно утратили всякое выражение, их блеск сделался ровным, словно его излучали два кусочка платины. И все-таки в этом каком-то искусственном безразличии я «прочитала»: если я сейчас проявлю больше настойчивости, Валентин мне ответит. Скажет мне правду, какова бы она ни была или, верней, какой он ее себе представляет.

Я не настояла.

Трудно объяснить почему, но не настояла. И удобный момент прошел, навсегда оставив в моем сознании пустое место. Не поворачивая головы, Валентин медленно перевел взгляд на одно из окон. Свет дня отразился в платиново-серых его глазах и посерел.

— Зачем вы оклеили окна в коридорах черной бумагой? — спросила я без особого интереса.

Пожалуй, меня уже ничего не интересовало. Я испытывала почти приятное ощущение обреченности, фатального стечения обстоятельств. А фатальное значит предопределенное Судьбой, не так ли? А перед нею человек бессилен, не так ли? И нет никакого смысла ни на чем-то настаивать, ни чем-то интересоваться, ни сомневаться…

«Папа, когда ты узнаешь о случившемся со мной несчастье, ты поймешь, что ты, Ты тот, кто обрек меня на него. Что Ты сыграл фатальную роль в моей судьбе, в моей лишенной даже искусственного блеска жизни. Но уже будет поздно…»

— Разве ты не знаешь? — хотя и тихий, голос Валентина заставил меня вздрогнуть. Слишком глубоко я задумалась. — Арнольд вчера не сказал тебе?

— Что он должен был мне сказать?

— Слушай, Эми… как ты спала этой ночью?

Я подняла голову к потолку и заговорила напевно:

— Очень хорошо спала, не просыпаясь, без снов, не ворочаясь…

— Я спрашиваю тебя, спала ли ты с открытым окном?

— Чуть приоткрытым. Мои легкие еще…

— А занавески? Ты их плотно задернула?

— Нет. Но почему…

— Боже мой! Значит, для тебя все обошлось благополучно!.. Но, может, я преувеличиваю, все-таки они появляются сравнительно редко.

— Кто? — крикнула я. — Кто «они»?

— Бабочки.

Слово повисло в воздухе… Нет. Запорхало в нем, легкое и незначительное, безобидное, как бабочка.

— Сожалею, — Валентин потер ладонью лоб. — Но я должен был предупредить тебя. Иногда они налетают тысячами. Они опасны. Но если нет света, который их привлекает…

— Подожди, — сказала я хрипловатым голосом. — Подожди-ка, подожди! Но ведь об этом говорится в одной из легенд, как бабочки налетают роем и так далее.

— Говорится. И это оказалось правдой.

Я засмеялась громким и, думаю, почти искренним смехом:

— А Йоно, который бродил по ночам вокруг болота и привлекал их своим «рецикличным сиянием»? Выходит, и это правда?

— Аааа! — издал ужасающий вой Валентин. — Ты смеешься! — Он резко выпрямился, оттолкнул стоявший между нами столик и наклонился надо мной. Лицо его кривил не менее ужасный тик. — Ты смеешься? А раньше? Ведь ты же верила, что он существует, ведь мы вместе его искали! Ведь мы нашли те улики, неужели ты успела забыть? А только что? «Где Йоно»? И сердилась на меня, ненавидела меня за то, что я отдал портрет этому эксцентрическому типу. Где Йоно? Да здесь, где-то поблизости, бродит… существует! Ясно тебе? Я видел его, вот этими глазами! — Валентин устремил два пальца к глазам, словно хотел их выколоть.

Я вскочила, кажется, закричала и схватила его за руку. А он… вдруг обнял меня и захныкал, спрятав лицо в мои волосы. Как ребенок.

— Вал… Успокойся, все в порядке, все наладится, успокойся… — захныкала и я. — Мне тоже тяжело, что все, все не так, как раньше, но…

— Но все как раньше! Оно как раньше, только мы сами другие. И теперь, когда я знаю притупившимся взрослым умом, что Йоно — нечто реальное, я боюсь его. Цепенею от ужаса, понимаешь? Тогда я мечтал его встретить. Тогда он для меня был личностью, героем. Победителем смерти! А теперь он чудовище, разложившийся, ставший Вампиром утопленник. Понимаешь, Эми?

— Да, да….

— Я вправду, вправду видел его! Ты можешь мне поверить?

Я отодвинулась от него. Встретила его взгляд, лихорадочный, умоляющий, с отчаянием ждущий моей поддержки — моей поддержки? — и где-то в моем помутившемся сознании затрепетал мигающий яркий свет: сигнал опасности!

— Да, я верю тебе, — солгала я. — Это кошмар какой-то, но я верю тебе, Вал. Однако мне нужно время… чтобы прийти в себя. Я сбегаю к себе, выпью воды… приду в себя, и мы еще поговорим. Хорошо?

Он кивнул мне, с горечью. Мне не удалось его обмануть. Мы постояли еще секунду-другую так, друг против друга, довольно близко от светлого прямоугольника на стене, где когда-то висел потрясающий уникальный портрет. Потом я тихонько вышла из гостиной.

Остальная часть моего послеобеденного времени протекла незаметно и абсолютно спокойно. Потому что тотчас же после злополучной встречи с Валентином я узнала по телефону расписание поездов, останавливающихся в городке. Придется переночевать еще одну ночь в проклятом доме, но завтра, завтра в 12.32…

Я закрылась в своей комнате, съела бутерброды, легла. Спала. А потом даже помечтала — как Стив, узнав, что я вернулась, попросит меня простить его, признается, что не может без меня жить и так далее, но я его не прощу, никогда, потому что я совершенно уверена, что я его не люблю, что он мне не нравится, что он мне не симпатичен… безразличен. Факт, констатация которого меня приятно удивила, поскольку ему неоткуда будет узнать, что я вернулась. А даже если и узнает, то не будет просить у меня прощения и признаваться в чем бы то ни было. Вообще не придет ко мне. Никогда. Но, к счастью, это меня больше не волновало. Нисколько.

Такова, впрочем, и польза от мечтаний: иногда именно благодаря им и узнаешь, что тебе все равно — осуществиться ли та или иная мечта. А раз так, значит, на самом деле это никакие не мечты, говоришь себе. Если ты тут же начинаешь мечтать о другом. Пока не поймешь, что и это тебе безразлично… И так далее. До полного осознания невозможности их достижения. И начинаешь жить в своем реальном мире — конечно, слишком маленьком и не особенно привлекательном, однако доступном тебе, откуда на него ни посмотри!

Примерно за час до ужина я отправилась в помещение, отведенное под прачечную, когда-то там было все необходимое и для глаженья. Было и сейчас. Я старательно выгладила свое единственное красивое платье, после чего вернулась в комнату, подкрасилась ярче, чем обычно, переоделась и пошла в столовую — нарядная, отдохнувшая, в хорошем настроении. Радующаяся тому, что в первый и последний раз буду есть за одним столом со столькими собранными вместе тронутыми. Разумеется, у меня не было никакого намерения говорить кому-то, что я уезжаю. И завтра тоже! Опущу чемодан через окно, выйду с одной сумкой, вроде бы на прогулку, возьму его и… Прощай «благотворительница» и вся семья Ридли, прощайте, милые жильцы, — искатели утопленников, развратники, прощайте, парализованные, глухие старики, беременные шизофренички…

— Прощайте!

Я заметила, что жестикулирую и смеюсь вслух, что несколько омрачило мое настроение, хотя коридор по обыкновению был пустынным, как кладбище. Тем не менее, надо быть сдержанней в выражении эмоций, даже положительных. Когда чересчур хорошо — это не к добру, кто не знает этой истины. Вот почему я сочла необходимым взять себя в руки. И вошла в столовую с уравновешенным выражением на лице — уже не радостным, но и не печальным. Сиречь, непроницаемо гордым. Только некому было его увидеть и оценить.

Да где ж, черт возьми… эти люди? Я вышла и быстро зашагала дальше по коридору. Я ни в коем случае не хотела быть первой пришедшей на их мерзкий ужин! Но как здесь все нелепо, все, до самых элементарных бытовых мелочей — могла ли я вчера, пока ехала, вообразить, что у меня будут регулярно возникать трудности даже с питанием?

Не успела я пересечь вестибюль, чтобы выйти хоть ненадолго из дома, как дверь открылась и на пороге появился круглолицый человек лет пятидесяти, не плешивый, но с сильно поредевшими волосами, не толстый, но полноватый, не низкого роста, но кажущийся таким из-за довольно коротких ног, которые в сущности не были короткими, но казались такими опять же из-за вышеупомянутой полноватости, довольно сильно бросавшейся в глаза. Или, иначе говоря, он — даже при большом желании с его стороны — не мог сойти ни за любителя публичных домов, ни за «аморального» писателя, и ни одна тетка на свете не стала бы предупреждать свою племянницу, чтобы та остерегалась, как бы он не вскружил ей голову своими опасными чарами. Следовательно, подумала я, передо мной не Клиф Крейн, а только…

— …знаменитый Халдеман.

— Вы угадали! — подтвердил он.

— Что угадала?

— Что я Халдеман, Дензел Халдеман. Но почему вы назвали меня «знаменитым»?

В голове у меня все слегка перепуталось, но потом второй раз за последние несколько минут я поняла, что часть своих мыслей выразила вслух, отчего запуталась окончательно.

— Нет, нет, наоборот, — допустила я другую ошибку, пускаясь в объяснения. — Я хотела сказать, что вы не такой знаменитый, как… как другой человек.

Дензел Халдеман тоже с недоумением наблюдал за мной. Я виновато развела руками:

— Вот так, вот такие дела.

— А вы… Кто вы?

— Эмилия Орловска.

— Ага… — Видно было, что он никогда обо мне не слышал. — Вы только что приехали?

— Нет. Еще вчера. Только вы уже куда-то умчались… — «В город, в увеселительные заведения». Ноги у меня подкосились, и я рухнула на пыльный, конечно же, страшно пыльный диван. — Тетя Рона мне что-то вроде дальней пратети, — сообщила я.

А он наклонился ко мне, потрогал ладонью мой лоб:

— Не волнуйтесь, милое дитя. Я врач. Скажите мне, как вы себя чувствуете?

— Я чувствую себя очень хорошо, — ответила я.

— Ну, раз так…

Халдеман неуклюже подбежал к бару, достал рюмку и бутылку без этикетки, налил в нее умеренную дозу какого-то напитка и подал мне. Я выпила.

— Вы мне кажетесь слабенькой, — озабоченно заметил он.

Я вытерла выступившие на глаза слезы, у меня было такое чувство, что я выпила не спиртное, а раскаленную лаву. Но, может, именно это и было мне нужно, — теперь, когда я начала согреваться, я поняла, что у меня в груди скрывалась целая льдина страха. И что мой мозг тоже был в каком-то особенном полуоледенелом состоянии. Из-за Валентина!.. Я отбросила воспоминание о нем — и о том, что произошло несколько часов назад, и о том, что было много лет назад. Прощай, безумец, безумец с «помятым» видом, прощай и ты, друг детства!

— Прощай!

— Вы хотите, чтобы я ушел? — Губы Халдемана искривились в печальном изгибе. Похоже, я его чем-то обидела.

— Что вы говорите! — искренне возразила я. — Мне с вами очень приятно. А в том, как вы сказали, что я вам кажусь слабенькой, звучала даже озабоченность… Вы хороший человек, я это чувствую… Да, да, я слабенькая! Я болела воспалением легких, поэтому и приехала сюда, чтобы сменить климат, подышать чистым воздухом. Чтобы поправиться, представляете, господин Халдеман? Вы в состоянии это себе представить?

— Вполне, — кивнул он. — Вы даже сейчас не выглядите больной, а… только переутомленной. Мне кажется, главное для вас привести нервы в порядок. Вы постепенно оправитесь после стресса, вызванного болезнью.

Я засмеялась с горькой иронией. Страшно успокоилась бы, куда там — успокоилась бы до бесчувствия! Но правда и то, что я уже расслабилась.

— Что это? — показала я на бутылку.

— Ром. Любимый напиток пиратов. Действует, да?

— Еще как! «Пей, и дьявол тебя доведет до конца… Йо-хо-хо, и бутылка рома!» Налейте мне еще немножко!

— Мы опоздаем к ужину…

— Эми. Для вас я просто Эми. — Я встала с дивана и подхватила его под руку. — И говорите мне «ты».

Явно было видно, что мой жест и мое предложение ему польстили, его круглое лицо буквально засияло от удовольствия, отчего стало еще симпатичнее. Добродушный человек. Сердечный и отзывчивый. Плюс к тому не предложил мне в свою очередь говорить ему «ты» и называть его Дензел или, упаси Бог, Денз. Словом, у него было чувство меры. И его отношение ко мне было скорее отцовским, а не стареющего типа с похотливыми мыслями под плешивым теменем.

Мы направились, улыбаясь друг другу, в столовую. А перед тем, как войти, я достала из сумки зеркальце и спокойненько подкрасила губы. Не стесняясь господина Халдемана, он ждал меня, все так же мило улыбаясь. По-отцовски! Да, мое впечатление от него оставалось все таким же чудесным. Да и я сама произвела на себя чудесное впечатление — отражение мое в чуть замутненном зеркальце было оживленным и одухотворенным, глаза блестели звездами, щеки горели румянцем, не только от румян. «Пей, и дьявол тебя доведет…» так ведь? Особенно, когда мы знаем, что скоро убежим. Завтра в 12.32.

Господин Халдеман, как церемониймейстер распахнул передо мной дверь, и мы вошли в столовую. За столом уже сидели Юла, Алекс и… Вот он, вот наконец «опасный» Клифорд Крейн!

Трудно сказать, чем он больше всего меня поразил. То ли своим взглядом — глаза его были чернее ночи, и в то же время в них горел огонь. То ли своей силой, которая дремала — или подстерегала? — как у хищника, притаившегося там, в его широкой груди и мускулах, выпиравших под тонким черным свитером так, что он чуть ли не лопался по швам. То ли… О, в сущности все в этом мужчине потрясало меня! Но я все еще не понимала почему. Почему? Во всяком случае мое ощущение определялось не только им самим. Конечно, эффектная внешность впечатляла, но главная причина, вызвавшая подобные чувства, похоже, крылась во мне самой, в чем-то таившемся в моей душе, в томившем ее желании…

С присущей ему чуть назойливой галантностью Алекс встал, чтобы поздороваться со мной. Я кивнула в ответ с большим опозданием. А когда подошла к столу, Клифорд Крейн как-то лениво поднялся со своего места. И прямо-таки заслонил от меня горизонт, показался мне великаном… и нет, не только из-за своего роста и мускулов. Мне показалось, что вместе с ним явилось передо мной то, мое непонятное, но уже болезненно ощутимое желание.

— Клиф, — коротко представился он.

Он протянул мне руку, и моя словно потонула в его руке и, думаю, нет… уверена, что в первый же миг между нами пробежал электрический ток. У меня даже закружилась голова, как будто я выпила еще рюмку рома. Залпом!

Впрочем, Клиф и впрямь выглядел очень эффектно. Лоб у него был широкий и слегка покатый с выступающими височными костями — лоб льва. Нос — чуть-чуть с горбинкой, придававшей ему особенно властное выражение, кожа — гладкая и золотисто смуглая. Волосы у него были коротко подстрижены, борода и усы — густые, как плющ, черные до синевы, как и его мохнатые брови. И каждый его волосок словно бы испускал искры… Он показался мне похожим на мою мать! Не внешне, конечно, а по исходящему от него жару. По струившейся от него неукротимой энергии. Да, такой, точно такой была и она… в мои годы.

— Эмилия, — наконец проронила я.

Он выпустил мою руку. Улыбнулся, зубы его блеснули, крепкие и ослепительно белые… Он показался мне похожим на Йоно! Но опять же не внешне, естественно, хотя фигуры у них были почти одинаковые, такие же большие и мужественные, а тем, как сильно он притягивал меня…

В какой-то момент я услышала, словно сквозь сон, смех Юлы, но не смогла бы понять, чем он вызван, если бы она не сочла уместным объяснить:

— Эй, Эмилия, наш Клиф, похоже, и тебе вскружил голову!

Увы, плохо, слишком плохо я владела собой. Даже нельзя было сказать «владела». Бог весть, как я глазела на «их» Клифа!

— Почему и мне, Юла? — спросила я, приложив большие усилия, чтобы тоже рассмеяться. — А кому еще он вскружил голову? Тебе?

— Ну да! Было такое вначале, — без всякого стеснения призналась она. — Только я быстро догадалась, что он по своей природе недостижим. Ведь, как известно, Эмилия, то, что принадлежит всем, не принадлежит никому.

— А тебе, Юла, известно, — вмешался в разговор Клиф, снова усаживаясь на стул, — что-то, что не принадлежит никому, никому не интересно. Так что в этом смысле я бы тебе посоветовал…

— Я знаю, что ты мне посоветуешь, Клиф. Но, к сожалению, в мои годы я уже не могу последовать твоему совету.

— Юлия! — нервно вставил Алекс. — Женщина никогда не должна говорить о своем возрасте. А тебе, например, нельзя дать твоих лет. И потом хоть сегодня вечером… не начинайте свои… перестрелки. Прошу тебя!

Юлия и Клиф переглянулись заговорщически и с нескрываемой симпатией друг к другу — явно «перестрелки» велись холостыми патронами, из спортивного интереса.

— Эми, Эми, — господин Халдеман робко подергал меня за руку. — Почему вы не садитесь… садитесь же наконец.

— Да, пора уже, — пробормотала я рассеянно.

И он тут же провел меня на другой край стола, то есть постарался максимально отдалить от Клифа. Мы сели, после чего Халдеман попытался со мной заговорить, но безуспешно.

Клиф. Я уже испытывала уверенность, быть может, маниакальную, что в этом мужчине кроется, как в сфинксе, какая-то загадка, моя загадка, которую я должна разгадать, чтобы постичь наконец себя как личность, столь смутно вырисовывавшуюся под пластами обязательных для всех иллюзий, внушенных или прямо навязанных ценностей и прочих угодных Благопристойности способов обезличивания.

— Эми, Эми! — Халдеман снова трогал меня за руку. — Вы не подвинетесь немного? А то Арнольду трудно нам подавать.

Я подвинулась. Одетый в накрахмаленный халат и с таким же жестким, как бы накрахмаленным выражением лица Арнольд действительно явился, чтобы выполнить свою обязанность, — он толкал перед собой двухэтажный столик на колесиках и беспорядочно швырял на стол разные блюда, от которых не подымался пар и которые мы, обслуживаемые, должны были распределять между собой. Началось брожение: «Возьми это», «Подай мне то», «Пожалуйста», «Спасибо», «Прошу», «Нет, спасибо» и тому подобное. В конечном итоге никто ничего не уронил и не разлил, сказалась, наверное, тренировка. А лично обо мне по-отцовски позаботился любезный господин Халдеман.

— Спасибо, — поблагодарила я его, но сдержанно, чтобы не поощрять его попытки заговорить.

— Пожалуйста…

Я услышала его вздох, даже почувствовала его дыхание на своем виске, шумное и горячее, каким обычно бывает дыхание полных людей. Мне стало неприятно, и я слегка отодвинулась.

Между прочим, Валентин тоже пришел, но так, что я даже не заметила когда. Он сидел на «председательском» месте с Юлой по одну и с Клифом по другую сторону и старался сохранять на лице выражение полной невозмутимости. Напрасно. Было более чем ясно: он в отвратительном настроении, а когда наши взгляды встретились, он не выдержал и опустил глаза. Он выглядел еще хуже, чем после обеда, да и более худым, каким-то незначительным рядом с Клифом и своей рослой сестрой, которая в отличие от него совершенно оправилась от своего утреннего срыва и теперь пребывала в цветущем состоянии как телесно, так и душевно… До того цветущем, что это уже было неестественно. Она едва не вскакивала со своего места, все оборачивалась то к Алексу, то к Клифу, смеялась, шутила, делала резкие движения всего в нескольких миллиметрах от стоящих перед ней тарелок с едой. И вообще ее поведение напоминало поведение человека, который только что избежал большой беды и все еще реагирует на это преувеличенно возбужденно, с лихорадочным облегчением. А может, она, как и я, просто пропустила рюмочку-другую пиратского напитка, скажем.

— Как поживаешь, Эми? — неожиданно крикнул мне через стол Валентин.

— А ты? — вернула я тут же. — Как ты поживаешь?

Все замолчали, с удивлением глядя то на него, то на меня.

— Ну, давайте! — попросил меня наконец Клиф. Господи, какой у него был голос! — Почему вы не скажете, как поживаете? Может, это тайна? Скажи нам, что у тебя все хорошо, Эми! Громко и отчетливо.

— Нет! Не говори ничего! — замахал на меня руками Валентин.

Потом, явно осознав исключительную неуместность своего восклицания, он сжался на стуле — словно его смяли. И моя жалость к нему моментально трансформировалась в холодное презрение. Впрочем, рядом с Клифом даже Алекс уже казался мне жалким. Его аристократическую, как мне представлялось утром, внешность теперь я определила бы как безликую и анемичную, как у людей голубой крови, а его галантные манеры как чересчур суетливые, едва ли не с оттенком женственности. И вообще Клиф, Клиф… Я все еще не могла понять, что в нем такого? Неужели я до того примитивна, что действительно потеряла голову от этой горы мускулов, испускающей, пожалуй, только в моем воображении — целый фейерверк «жизненно неукротимых» искр? Ох, чепуха, чепуха! Ведь я всегда стремилась к другому, к духовному…

— Твоя тетя Рона обычно исключительно точна, — дохнул мне в ухо Халдеман. — Почему сегодня она запаздывает?

— Откуда мне знать… Мы только ее ждем?

— К сожалению, больше некого.

А должны бы быть — Тина, которая если не из числа жильцов, то повариха или служанка; и господин Ридли, если только его не парализовало настолько, что он неподвижен, как труп.

Сидевший напротив меня Клиф улыбался мне ободряюще, пора бы после всех моих пристальных взглядов. Но интересно, совсем недавно я находила в нем сходство с Йоно, а сейчас… Вдруг я поняла: по своей сути они противоположны, абсолютно противоположны друг другу. И еще: неправда, что я всегда стремилась к духовному! Или уже неправда. Именно поэтому Клиф произвел на меня такое впечатление. Теперь для меня не Йоно, а он и любой другой, подобный ему, будет олицетворять саму Жизнь — такую, какую время постепенно сформировало в моих представлениях, съедая кусок за куском мою наивную детскую веру в человеческий дух. Дух, который вопреки всему должен «победить стихии и бренную плоть».

Увы, это так. Оказывается, я окончательно изверилась в своих идеалах и не могу больше спорить с Действительностью. Не могу больше не видеть, как часто плоть принижает, растаптывает человеческий дух. И всегда, и вопреки всему тащит его по пути собственной бренности. Чтобы вместе с ним исчезнуть в бесплодной утробе Смерти.

Это так. Я остаюсь вполне примирившейся здесь, в этой маленькой частице Действительности — остаюсь, смирившись в доступном мне мире… где сегодня вечером мне улыбается мужчина, глядя на меня своими темными, как эбеновое дерево, глазами, вероятно, он таит в себе еще много темного, мне даже кажется, что я это ощущаю. Но все-таки он влечет меня — ведь Жизнь сейчас воплощена в нем.

Так что: к черту утопленников!

— Говорят, — я резко повернулась к Халдеману: — «Человек беспрестанно изменяется». А это означает, что беспрестанно надо отвечать на вопрос: «Кто я?» Поскольку, если он не поймет, кто он в данный момент, то не узнает и к чему стремится. Будет по инерции продолжать оставаться в плену у мертвых идеалов, которые, может, никогда и не были живыми. Я права, как вы полагаете?

— Вероятно… да, да, положительно правы. Только почему вы мне это говорите… говоришь?

— А почему мне тебе… вам это не сказать? Ведь вы же сами хотели, чтобы мы разговаривали? Даже вздыхали.

Он тупо моргнул всего в пятидесяти сантиметрах от меня, и я еще немного отодвинулась.

— А вот и мы! — стоя на пороге, госпожа Ридли улыбалась, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, и разглядывала нас своими усталыми, но лукаво прищуренными глазами. Словом, держалась «озорно». Что никак, ну никак ей не шло.

А когда взгляды и молчаливое недоумение всех нас сосредоточилось на хозяйке дома, она отвела руку назад и все так же, с лицом обращенным к нам, вытолкнула перед собой… Дони! Я едва не схватилась за голову, потрясенная своей… короткой памятью или, как это назвать, просто бездушием? Как я могла все это время ни разу не подумать о ребенке? Я совсем забыла о нем, целиком поглощенная мыслями о каком-то утопленнике, глупыми неотправленными письмами и всяким самодельным психоанализом вроде «Кто я?» Обыкновенная эгоистка — вот я кто!

Я сжала губы, испытывая искреннее отвращение к себе, и обратила все свое внимание на Дони. Несомненно, госпожа Ридли приложила немало усилий, чтобы изменить его внешность в соответствии со своим вкусом. И, увы, ей это вполне удалось: теперь он выглядел так, словно родился и вырос в этом имении или, если прямо сказать, совершенно нелепо. Волосы его были очень коротко подстрижены «ежиком» и торчали прямо вверх, придавая ему сходство с выставившим для защиты иголки рыжим ежиком. Форма сиротского дома была заменена довольно поношенным матросским костюмчиком, который был ему немного узок и чересчур короток — сильно расклешенные брюки на целую пядь оставляли обнаженными его исцарапанные, обутые в некрасивые сандалии ноги. В руках он держал бескозырку с блестящим околышем и двумя свисающими сзади светло-голубыми ленточками, на груди болтался треснувший посередине детский бинокль.

— О! — Валентин первым нарушил длинную паузу.

— Ого! — опомнилась в свою очередь Юла. — Появился, значит, очередной морячок!

— Костюмчик отлично на нем сидит, правда? — подмигнула госпожа Ридли.

— Ну, во всяком случае, лучше, чем на предыдущих…

— Предыдущих? — Не знаю почему, но само слово меня поразило.

— Наверное, я забыла тебе сказать, Эмилия, — госпожа Ридли направилась вместе с Дони к столу, — что это не первый ребенок, который гостит у нас. До него у нас бывали и другие. Трое или четверо?.. Ох, как быстро летит время! Прошло почти два года, как мы вернули в приют последнего. Тоже был мальчик, да, Вал?

— Не помню.

— Все равно. Важно то, что сегодня мы возобновили традицию!

— Все дети, которые бывали здесь, говорили, что госпожа одевала их в матросские костюмчики, — тихим голоском сказал Дони, как-то умоляюще глядя на меня.

— Не в матросские костюмчики, а в один и тот же матросский костюм, — уточнила Юла, обращаясь только к Клифу. — Когда-то это был костюмчик Вала. Моя мать хранит его в гардеробе почти четверть века, представляешь? Она всегда обожала моряков. И особенно маленьких послушных матросиков, которые сидят на сухом берегу.

— Юла, Юла, — якобы возмущенно покачала головой госпожа Ридли, ловкими движениями переставляя блюда на столе.

— Как тебя зовут, дружок? — пророкотал Клиф.

— Дональд Джефферсон.

— Ах, Боже мой! — Юла подняла глаза к потолку с выражением притворного почтения. — Дональд Джефферсон! Какое внушительное и даже историческое… Не ожидали мы таких сюрпризов, мама!

— Сюрпризы потому и сюрпризы, что бывают неожиданными.

— Впрочем, скажи-ка мне, Дональд Джефферсон, — не успокаивалась Юла, — давно ли ты в приюте?

— Три года.

— А по-твоему, это много или мало?

— Много! — искренне признался Дони, но, явно пожалев о своей несдержанности, нахмурился и закусил губу.

— Много, много, — безжалостно продолжала Юла, — а если подумать, что ты там справишь и свой восемнадцатый день рождения, то получается мало.

— Вы правы.

— Тогда почему ты не убежал?

— Юла, Юла…

— Я убегал, но…

— Но вернулся, потому что проголодался.

— Нет! Нет! Оба раза меня поймали… — Дони густо покраснел, он, к сожалению, еще не научился врать не краснея. Но все-таки добавил: — Я не возвращался по своему желанию.

— Ха! — презрительно засопела Юла. — Ты думаешь, тебе кто-то поверит?

— Юлия, прошу тебя, — укоризненно прервал ее Алекс. — Не надо…

— Давайте ужинать, — вмешалась госпожа Ридли, широким жестом обводя превратившиеся уже в подметки котлеты, увядшие салаты, остывшие соусы и потеплевшие от долгого ожидания, не отличающиеся разнообразием напитки. Потом она села рядом с дочерью и посадила Дони с другой стороны. Взяв у него из рук бескозырку, водрузила ее на голову мальчика так, чтобы обе ленты сзади легли точно на середину белого воротника. — Валу очень нравилась эта бескозырка, — с неожиданно печальной улыбкой «пояснила» она. — Иногда он не хотел расставаться с ней даже во время еды. Он был необыкновенный ребенок с постоянно разгоряченным воображением и вообще… вообще… — Она до такой степени вжилась в свой рассказ, что едва сдерживала слезы. — Но давайте ужинать, — со вздохом, убийственным для нашего аппетита, закончила она.

Мы приступили к еде, внезапно притихшие, молчаливые, как на панихиде. Панихиде по мальчику, которому так нравилась его фуражка, такому необыкновенному, с разгоряченным воображением и вообще… бывшему таким, как все дети. Но он, однако, стал мужчиной. И вот сидит против матери, но этого факта недостаточно, чтобы ее утешить — ребенок, каким он был когда-то, оказался незабываемым.

Ну и что с того! У каждого свои проблемы, у нее — свои. Только зачем она впутывает в них сейчас и этого ребенка, который тоже, несомненно, необыкновенный и так далее, как и все дети, и ему тоже понравилась бы какая-нибудь бескозырка, если бы кто-то ее ему подарил. Но нет, ему судьба сулила другое. И по ее плану, он должен сидеть за чужим столом, заставленным невкусными блюдами, одинокий до боли среди незнакомых и равнодушных к нему людей, сидеть, ясно осознавая к тому же, что какая-то придурковатая костлявая старуха умышленно превратила его в карикатуру на своего любимого и незабвенного «покойного» сыночка.

Я встала, подошла к Дони и сняла с него фуражку. Бросила ее на один из свободных стульев и снова села на свое место. Все наблюдали за мной в полном молчании, застыв, как на картине, кто с вилкой, кто с ножом, кто с рюмкой в руке.

— Ешь, Дони, ешь! — вдруг гаркнула на него госпожа Ридли. — Терпеть не могу детей, которые плохо едят. Они слабосильные.

— Но я сильный, госпожа, — заявил Дони, набравшийся смелости после моего проявления солидарности. — Я побеждаю всех детей из нашей группы и даже некоторых из старшей.

В ответ на что госпожа Ридли, явно следуя ходу своих нестройных мыслей, расхохоталась — на мой слух довольно вульгарно. — О, да, да! Ты «победитель», большой и сильный. — Она, причмокнув, отпила из бокала вино и, без сомнения, специально обратилась ко мне: — Забавный ребенок наш Дони, Эмилия. Еле-еле мне удалось его постричь, он вырывался, как дикий. А потом не позволил себя искупать. Он, дескать, большой. И правда, он стеснялся. Заперся в ванной! Ха-ха-ха…

— Но он действительно уже большой, — слегка раздраженно вставил Клиф.

— Значит, это ты взяла мой халат из ванной! — гораздо более раздраженным тоном вмешался в разговор Валентин. — До каких пор ты будешь брать мои вещи, мама?

— Твой халат? Я даже не видела его сегодня.

— Если он такой, в полоску, — сообщила я, вроде небрежно, — то вчера вечером его надела Тина. Я еще отметила, что он мужской, и сейчас, когда речь зашла…

— Тина? — воскликнула Юла. — А что она делала в ванной?

— Мылась, Юла. Просто мылась.

— Да, но почему в этой ванной? Она… она всегда моется здесь, на первом этаже.

— Значит, ты успела с ней познакомиться, — мрачно констатировала факт госпожа Ридли. — И когда точнее это случилось.

— Около половины одиннадцатого.

— Странно, почему она мылась так поздно? — подключился к «вопроснику» и Халдеман.

— Ничего не поздно, — возразил Клиф. — Даже рано, она обычно делает это ближе к полуночи. Я имею несчастье быть ее соседом, наши комнаты рядом, и иногда слышу, а иногда встречаю ее в коридоре, когда она бежит в ванную. Бежит просто, говорю вам! Она утверждает, что ей во сне… становится вдруг жарко. Но самое интересное, что она не врет, когда мы проходим мимо друг друга по коридору, от нее так и пышет жаром, как от печки.

— Уж не этот ли жар так на тебя подействовал в ту ночь, Клиф? — заметила Юла с добродушной насмешкой.

— Может быть, Юла, может быть. Мне вообще нравятся горячие женщины, а не разные там снежные королевы-девицы. Но как я посмотрю, Тины нам всем сегодня не хватает. Уж не больна ли она? Потому что явно не она, а Арнольд приготовил все эти окаменелости на ужин.

— Ее нет дома, — ответила госпожа Ридли. — Она ушла рано утром, и не удивлюсь, если она вернется завтра или… послезавтра. Похоже, у нее с недавних пор появился дружок в городе.

— Дружок? — засмеялся Клиф. — Сильно сомневаюсь.

— Ты считаешь, — Юла снова насмешливо стрельнула в него глазами, — раз женщина тебя отвергла, значит, она и любого другого отвергнет?

— Ага, я так считаю, именно так. Кстати, она меня не отвергала.

— Ну да, только Дензелу пришлось целый час приводить ее в чувство после… После чего, Клиф? Почему ты наконец не расскажешь нам? Ты применил, наверное, какой-то специальный прием, чтобы довести ее почти до обморока.

Юла и Клиф с увлечением продолжали свою перестрелку холостыми. Некоторое время я внимательно их слушала, надеясь, что хоть один из них не выдержит и пальнет по-настоящему — в том смысле, что произнесет более содержательную фразу, но мои надежды не оправдались. И мое удивление не только не уменьшилось, а втройне усилилось: как это вчера Тина не могла вспомнить именно Клифа? Притом, что их комнаты рядом и что он в «ту ночь» довел ее «почти до обморока». Невероятно. Но факт.

Факт не первый из серии невероятных, который вряд ли будет последним.

— Тетя Рона, ты сказала, что Тина ушла рано утром, а во сколько точно?

— О! А ты-то почему этим интересуешься?

— А тебе что, трудно ответить? — заступился за меня Халдеман.

— Трудно, потому что я не знаю, что отвечать, Дензел. В восемь ее не было в комнате, но ничего удивительного, если она ушла еще затемно, поскольку не раздвинула занавески.

Ничего удивительного? Если даже закрыть глаза на то, что беременная на девятом месяце бродит целыми сутками и что у нее «с недавних пор» появился дружок, остается еще многое, вызывающее удивление. Например, если она действительно ушла так рано, то кто и с какой целью входил в ее комнату около девяти часов, когда дверь была заперта, и потом опять в районе обеда, когда я убедилась, что дверь не заперта? Или если она была в комнате, но не захотела открыть ни госпоже Ридли, ни позднее мне и ушла, когда мы уехали в сиротский дом, то почему не раздвинула занавески? И ее ли были пальцы, которые, как мне показалось, вцепились в занавеску? И… в сущности, что бы я ни вспомнила, все вызывало вопрос. Много вопросов.

— Она впервые так исчезла?

— Она не исчезла, Эмилия! — довольно грубо поправила меня госпожа Ридли. — Тина — свободная женщина, имеет право на личную жизнь. И нет, не в первый раз ей случается поехать развеяться в город.

— А вчера она мне сказала, что пять месяцев не выходила из дому. Даже порога не переступала.

— И ты ей поверила, да, Эми? — Казалось, что Алекс, который последние несколько минут наблюдал за мной с большим интересом, задал мне этот вопрос, чтобы я чистосердечно ответила «Да».

— Нет, — ответила я. — Только мне трудно понять, зачем ей потребовалось мне лгать. Но, может, деликатное состояние, в котором она находится, помутило в какой-то мере…

— Перестаньте говорить о ней! — оборвала нас госпожа Ридли, уставившись своими грязно-серыми глазами на Алекса, а не на меня, хотя именно я высказывалась в этот момент. — Неприлично называть лгуньей ту, которой здесь нет. Ешь, Дони! Ешь и пей! — Она энергично сунула ему бокал с малиновым вином, едва не пролив его.

— Сколько тебе лет, Дони? — миролюбиво спросил Халдеман.

— Восемь.

— Отлично!.. А Марише было тогда семь. Или я ошибаюсь, а, Рона?

— Ты сам знаешь, что не ошибаешься, Дензел.

— Ох, знаю! Правильно, знаю!.. Мариша — первый ребенок из тех, кто гостил у нас, — начал он мне объяснять. — Она жила у нас ровно два с половиной года назад. Я действительно это прекрасно помню, потому что застал ее здесь на Рождество. Возвращаюсь я от сестренки, у которой всегда провожу праздники, и смотрю: девочка, страшно на нее похожая, того же возраста, такая же черноволосая… Потом-то понял, что это мне только так показалось, но от первого впечатления… я ужасно расчувствовался… — Голос его прервался, человечек и сейчас расчувствовался.

Вот так так! По самым скромным подсчетам выходило, что сестренка лет на сорок его моложе. А это, конечно, означало, что она от другой матери, но…

— Отец ваш, видимо, исключительный… индивид, господин Халдеман, — заметила я.

— Может, и был, — пожал он плечами. — Он погиб в автокатастрофе, когда мне было пять лет, у меня о нем очень смутные воспоминания. Как и о нашей матери, впрочем. Она пережила его на месяц. Они вместе ехали в тот роковой день, но ей суждено было мучиться дольше. Вот так, Эми. Обычная человеческая трагедия. Жизнь человеческого рода полна трагедиями.

Я вздохнула, исполненная сочувствия только не к нему и не к роду человеческому, а лично к себе. Со всех сторон я натыкалась на абсурд. Вот и сейчас: он появился неожиданно в образе какой-то сестренки — сверстницы упоминавшейся уже Мариши, но одновременно оставшейся почти полвека назад круглой сиротой.

— А сколько сейчас Марише лет? — Я воздержалась от того, чтобы спросить о той, которая меня интересовала. Точнее, не посмела.

— Ей чуть больше девяти, — кротко улыбаясь, ответил мне Халдеман.

— Нет, нет, ей было бы десять, — поправил его Дони. — Было бы… но она умерла.

— Как так умерла? — Валентин ошарашено посмотрел на него.

— Хватит! — Стукнула по столу госпожа Ридли. — За едой о таких вещах не говорят.

— Но я не сказал ничего плохого, госпожа, — начал оправдываться Дони. — Ведь рано или поздно это с каждым случается.

— Как так «умерла»? — повторил недоуменно Валентин.

— Она начала много спать, господин, ее с трудом могли разбудить по утрам. Директор нашего дома сказала: «Умерла от лени».

— А когда? Когда это произошло?

— Хватит, Вал! — не выдержала Юла. — Ты что, хочешь всем испортить настроение?

— О каком настроении ты говоришь, сестра? Эта… Мариса была в нашем доме… Нормально было бы пожалеть о ней…

— Не Мариса, а Мариша, — Дони казался глубоко оскорбленным. — Ее звали Маришей. И она умерла… Недавно умерла.

— Она умерла этой весной, — с запоздалым прискорбием сообщила госпожа Ридли. — Мона мне сказала об этом вчера на приеме. Бедная женщина! Она до сих пор ужасно расстроена. Я тоже, но мне не хотелось расстраивать вас… Но этого печального события давно можно было ждать, вы, наверное, помните, что когда я привезла ее сюда, Мариша уже тогда плохо себя чувствовала. У нее было плохо со здоровьем. Именно по этой причине я ее выбрала среди многих других детей. Я хотела, я надеялась, что она здесь поправится… и в какой-то мере мне это удалось, вы помните, да?.. Но это было временное улучшение, никто не мог бы ей помочь, сама природа не была к ней благосклонна.

Снова наступило тяжелое, как на панихиде, молчание, на этот раз в память действительно умершего ребенка… О котором, однако, не слишком жалели. Хотя все старались изобразить обратное. Особенно госпожа Ридли — чувствуя, что она в центре внимания, она качала головой, вздыхала, как бы подавляя вздох, вытирала платочком сухие глаза… В общем, ее поведение было настолько фальшивым, что на это стоило посмотреть. Но все же я, наверное, потому, что страдала маниакальной наблюдательностью, заметила краешком глаза, как Юла, которая тоже неотрывно следила за ней взглядом, протянула руку и взяла ее бокал… По ошибке или нет? Нет! Она притворилась, что отпила из него глоток, поставила его перед собой и осторожным движением передвинула свой на его место. Кроме того, перед этим она долила вино в оба бокала до одинакового уровня. Выходит, подготовилась заранее и ждала момента, чтобы обменять бокалы… И вот новость о смерти девятилетней Мариши и оказалась таким «подходящим моментом».

Яд. Она кинула туда яд, сказала я себе, оцепенев не столько от ужаса, сколько от ясного осознания, что я немедленно должна вмешаться. Однако потом у меня в голове промелькнули события минувшей ночи, и я немного успокоилась: Юла «просто» подсунула матери очередную дозу снотворного.

Но пусть это был бы и яд, я и пальцем не пошевельну — явилось мне неожиданное откровение. Плевать я хотела на эту ведьму!

— Ешь, ешь, Дони, — машинально пробормотала госпожа Ридли, ставя таким образом точку в нашем «жалостливом» молчании. — Ты ведь хочешь стать моряком, когда вырастешь? — Она положила ему еще салата.

— Нет. Я стану коммивояжером.

— Какая проза! — Руки Юлы дрожали после совершенного минуту назад. — Почему именно коммивояжером?

— Потому что мне очень нравится путешествовать.

— Но разве есть более славные путешественники, чем моряки? — Я испытывала огромное облегчение от того, что Юла не заметила, как я следила за ней, когда она меняла бокалы.

— Да, но они плывут на корабле, а я буду ездить сам куда захочу.

— Бедный маленький Дони! — протянул Халдеман. Но было видно, что он имеет в виду не Дони.

— Стань боксером. — Валентин тоже предпочел больше не вспоминать о Марише. Так легче: подбрасываешь пустые реплики ребенку и, удобно прикрываясь ими, думаешь совсем о другом или осмысливаешь какую-нибудь шокирующую новость, чье-то неестественное поведение, свои собственные чувства… Одним словом, лицемеришь. А в нашем случае, пожалуй, всем нам приходилось это делать, хотя и из совершенно разных побуждений. Только Клиф оставался вне игры — он невозмутимо доедал свой ужин и, казалось, перестал не только нас слышать, но и видеть. Что касается Алекса, то он мобилизовал до последней возможности свои слух и зрение. Более того, он точно силился проникнуть внутрь наших голосов. «Роется, роется, ищет везде, днем и ночью…» — ведь так сказал о нем Валентин. И, похоже, не преувеличивал.

— Нет. Я не стану даже боксером, — после долгого продолжительного колебания решил Дони. — Только коммивояжером… Мне говорили, что мой отец был им.

— Будет тебе, деточка, ешь!

— Спасибо, госпожа, но я уже наелся.

— Тогда пей!

Госпожа Ридли долила вина в его бокал, потом взяла в руки и его и тот, что стоял перед ней, наклонилась к нему так, что оказалась спиной к Юле и… Подала ему «свой» бокал! Мальчик взял его, я выпрямилась на стуле — если он поднесет бокал к губам… Я вскочу и помешаю ему выпить!

— Ах, нет, нет! — Госпожа Ридли со смехом отняла у него бокал. — Как я плохо поступаю. Тебе еще рано пить больше двух-трех глотков вина. Впрочем, тебе всегда должно быть рано, если ты хочешь быть победителем в жизни. — Она отставила бокал со снотворным или ядом подальше от Дони, а потом залпом выпила половину его бокала. — Я-то могу себе позволить, — снова засмеялась она. — Мне уже поздно думать о победах… в жизни.

Юла отреагировала на ее последние слова широкой улыбкой, как будто она услышала какую-то необыкновенно остроумную шутку. Таким же образом отреагировала и я. Короче, мы обе были довольны увиденным. С той разницей, что она увидела гораздо меньше, чем я. Дурочка! Этой ночью ее ждет разочарование.

— Долго ты пробудешь у нас, Дони? — спросил Алекс.

— Нет!.. Не знаю.

— Сейчас у вас каникулы, тебе некуда спешить, — Алекс задумчиво всматривался в него. — Мне хочется верить, что ты будешь себя хорошо чувствовать.

— Мне тоже хочется… Но в приюте не так уж плохо. Бывают и очень приятные дни.

— Например? — Искренне поинтересовалась Юла.

— Например… Например, учитель физкультуры водит нас гулять на речку. Он рыболов, и мы копаем ему червей для наживки и…

Халдеман рядом со мной издал душераздирающий вопль! Вскочил со своего стула, опрокидывая его на пол, побежал к двери, странно петляя, прижался лбом к дверному косяку, плечи его содрогались то ли от спазм, то ли от рыданий…

— Что?! — Я невольно вскочила.

— Сиди, Эмилия! — приказала мне госпожа Ридли.

Она встала и, по дороге подняв стул, подошла к Халдеману. Открыла дверь и вытолкала его безо всякой деликатности в коридор. Закрыла за ним дверь и вернулась за стол.

— О, Боже… — Я опять было поднялась, но на этот раз сама решила, что не стоит. — Теперь-то что случилось?

— Ничего не случилось! — «Успокоил» меня Валентин.

— В смысле ничего нового, — фактически опроверг его Алекс. — Не волнуйся, Эми! Он быстро придет в себя.

— Он что, болен? У него приступ?

— Можно сказать и так, — кивнул Клиф.

— Ох, как мне тяжело, тяжело, тяжело… — Юла медленно сгибала спину, словно тяжесть, о которой она говорила, была вполне реальной. — Уже одиннадцать лет мы его не переносим, но терпим день за днем. Когда же, наконец, у нас хватит сил от него избавиться, Вал? Когда?

— Никогда, — ответил он.

— Надо же иметь врача в доме, — сухо пояснила мне госпожа Ридли. — Твой дядя… Боже мой, не знаю, кем он тебе доводится, в общем, его состояние в любой момент может ухудшиться.

— Ну да! Врач без стажа, без практики, без пациентов, без морали…

— Юла! Юла!

— Но что с ним? — Я повысила голос. — Почему хотя бы этого вы мне не скажете?

— Потому что не хотим, чтобы ты имела удовольствие услышать его историю дважды, Эми. — Валентин сочувственно улыбнулся мне. — Знаешь ты ее или не знаешь, он все равно тебе расскажет. При первой же возможности. Его ничто не остановит.

Да, точно так он выразился: «Его ничто не остановит». И, к моему недоумению, именно эта фраза словно вызвала у всех, за исключением меня и, конечно, Дони, одно и то же чувство — отчего их лица искривила одна и та же гримаса.

Гримаса глубокого, но тем не менее какого-то, пожалуй, привычного для них отвращения.

Дони побледнел, они испугали его единством своей неприятной реакции. А мне сделалось плохо. Словно я уже видела их всех, тонущих в помойной яме… где они ждали меня, в полной уверенности, что и я скоро окажусь там. Я встала. Пробормотала или вообразила, что пробормотала совершенно неподходящее в данном случае «Приятного вечера» и тоже с отвращением, но не к их общему тайному чувству, а к ним самим, покинула столовую. Последнее, что я услышала, торопливо шагая по коридору, был голос Юлы.

— Ну, давайте допьем вино, — говорила она. — За твое здоровье, мама!

Господин Халдеман ждал меня перед дверью своей комнаты. «Его ничто не остановит». В руках он держал темные очки — в десятом часу вечера? — и поверх рубашки накинул жилет в мелкую черно-белую клеточку. Он смотрел на меня глазами очень любвеобильного, но страшно голодного бульдога: «Его ничто не остановит»!

— Поговорим у меня в комнате или где-нибудь в другом месте?

— Я… Я плохо себя чувствую.

— Я тоже. — Сунув очки в кармашек жилета, он схватил меня за руку. — Ладно, пойдем.

Он втащил меня в свою комнату… Надо вырваться, убежать от него! Или позвать на помощь?.. Мы сели друг возле друга на кровати.

— Я не хочу говорить. Ни о чем, — прошептала я.

— Хочешь, — прошептал и он. — Знаю. Вижу.

И я с удивлением поняла, что он прав: я хотела. Что-то заставляло меня хотеть. Что-то, зарождающееся во мне самой, что-то гораздо более сильное, чем любопытство, какая-то жажда выслушать его, почти равная его жажде быть выслушанным.

— Джесси заслуживает твоего внимания, Эми. Она заслуживает благосклонного внимания любого человека. К ней надо быть великодушным уже за одно то, что она ребенок. Нельзя иначе. Я говорю это тебе, хотя осознаю уязвимость своей позиции. Ты, наверное, подумаешь: «Ну, он ее брат, он пристрастен…» Верно, я пристрастен. Я люблю ее. Всегда любил ее, абсолютно всегда, без минутки, секунды исключения. Запомни это.

Он замолчал, может, чтобы дать мне возможность «запомнить». Его рука продолжала держать мою, уже слегка влажную от его липкого пота. Я не отодвигалась. Я начала чувствовать и другую его близость — не физическую, стареющего мужчины с выпирающим под некрасивым жилетом брюшком, с плешивым теменем и лицом, лоснящимся, с большими порами… и губами, слюнявыми… Я улавливала все отчетливей и близость существа внутри него. Маленького существа. Страдающего. Человеческого.

— Она красивый ребенок, стройная, с голубыми глазами и волосами, падающими на плечики черными кудряшками, а когда она смеется, то на щечках у нее появляются ямочки. Да, да, она очаровательная девочка. И необыкновенно подвижная, как зайчик, это ты тоже запомни.

Он снова замолчал. Давая возможность запомнить себе, а не мне — эта мысль была нелепой, но я согласилась с ней без удивления. В ней проступала истина.

— После катастрофы мой дядя с женой взяли нас к себе. Там я узнал о смерти мамы…

«Не смогла она оправиться, бедная, не смоглааа», — старательно причитала Аурелия.

Господи, что еще за Аурелия? Халдеман о ней вроде бы не упоминал.

— Джесси тогда был всего годик, — продолжал он, — она так ничего и не поняла. Да и я вскоре обо всем забыл. Мы жили очень спокойно благодаря заботам дяди и тети Аурелии. У нее не было и не могло быть детей, поэтому она сильно привязалась к нам. И особенно к Джесси.

Но Джесси росла.

— Такая милая девочка, только начала ходить, пухленькая, шатается из стороны в сторону, протягивает ручки, смеется…

Ей семь лет. Нескладная. Коротконогая. С вечно спутанными курчавыми, как у негритенка, волосами. Носит очки. С выпуклыми, как у лупы, стеклами. Они делают ее еще более некрасивой.

Я видела ее. Помнила ее — я, которая несколько минут назад и не подозревала о ее существовании.

— Господин Халдеман, я правда плохо себя чувствую!

— …смеется. «Мама, мама!» Аурелия так научила ее говорить. Мама.

«Перестань называть меня мамой, Джессика. Ты уже не маленькая. Прекрасно знаешь, что я тебе не мать. Не мать! И ни к чему, чтобы люди вокруг думали обратное».

Я слышала голос этой женщины, помнила его… Халдеман всматривался в меня тяжелым темно-коричневым взглядом. Но и я всматривалась в него. Боже! Мы были словно прикованы друг к другу. Не могли пошевелиться. Мы.

— Когда Джессика подросла, она стала моим самым верным другом. Мы бродили по городу, вместе ходили на пляж, забирались на скалы. Я тебе говорил, что она была подвижная, как зайчик.

«Лжешь!» — хотела я сказать.

— Замолчи! — сумела я выкрикнуть.

Он съежился — побитая собака, уполз на другой край кровати, закрыл лицо руками. Я чувствовала, как мучительно для него молчание. А для меня оно было точно глоток воздуха после того, как тебя долго насильно держали под водой. Я дышала прерывисто, приходила в себя с большим трудом… Но почему все время так получается? — душил меня гнев. — Только кого-то встретишь, и раз, он хватает тебя за шею и наклоняет твою голову вниз: посмотри, как я целиком погрузился в себя! Я давно тону… в себе, а теперь и тебя утоплю — там. Для другого ты мне не нужна, все твое меня не интересует. Я хочу только, чтобы ты смотрела на меня, пока тонешь, я хочу, чтобы ты видела меня до самого дна!

— Иди к черту со своим дном! — отмахнулась я.

Что-то страшное лежит там. Не навязывай его мне!

Я встала с кровати. Я решила уйти.

— Но однажды Джесси не вернулась домой, — открыл он свое лицо. — Исчезла.

Ей семь лет. «Давай, прыгни еще раз, Джесси! Прыгай, прыгай!»

— Где мы только ее ни искали. Больше двух недель.

Я подошла к нему. Снова села — рядом с ним. Я понимала, что то, что происходит с нами, ужасно. И что будет еще ужаснее, если я не заставлю его замолчать. Сейчас же! Но его желание обмануть меня так, чтобы он и сам в это поверил, одолевало, переполняло меня… Боже мой, я и в самом деле тонула, его «маленькое» человеческое существо… поднималось подобно стихии. Поглощало меня! Тянуло меня на свое дно. И что-то невыразимо страшное лежало там.

— Вы искали ее, а ты все время знал, где она.

— Нет! — Халдеман наклонился надо мной. — Нет, нет, нет… — повторял он мне, повторял себе все монотоннее.

И эти темные, плотно задернутые занавески на окнах становились еще темнее, чернее, и свет, струившийся от тяжелой люстры над нашими головами, терял свою яркость, тускнея. И наша оторванность от жизни, от света, как будто приобретала новые невообразимые измерения… Может, по какой-то незаметной маленькой случайности Бесконечность раздавит нас именно здесь. В одной из душных комнат дома, построенного два века назад среди парка, окруженного высокой каменной стеной и скалами, отвесно спускающимися к океану, рассеченному сейчас лунной дорожкой… таящему в своих глубинах вечный мрак и ждущему на поверхности очередного восхода солнца — обыкновенной звезды среди бесчисленного множества других, тоже гаснущих медленно-медленно, медленно…

Я стою в нескольких шагах от края расщелины, не смея приблизиться к ней. Я знаю, что увижу, если посмотрю вниз. И вопреки этому я пришел именно для того, чтобы взглянуть. В безумной надежде, что не увижу там ничего, ничего… потому что то, что случилось две недели назад, в сущности не случилось, было одним из многих моих кошмаров. О, я-понимаю, что я пришел не с надеждой, а с безумием. Но все-таки…

Я ощущаю присутствие Джесси.

Она близко, может быть, где-то позади меня? Достаточно мне обернуться и… Только я не оборачиваюсь. Пусть себе спокойно стоит — подальше от этой коварной расщелины… которая извивается, как змея, среди скал. Старая, древняя, она зияет здесь, наверное, уже тысячу лет. И все ждала, ждала. Ждала, что я закричу: «Прыгай!» Но я не крикнул. Не крикнул… Хотя расстояние до противоположной скалы так мало, вряд ли чуть больше метра, в этом месте самая узкая ее часть. И самая неглубокая. «Даже если ты упадешь, с тобой ничего не случится». Ничего, ничего!

Я делаю шаг вперед, застываю на самом краю. Медленно наклоняю голову, но с закрытыми глазами. Долго стою так, плотнее прикрываю веки… Пока у меня не начинает кружиться голова. Я пошатнулся и невольно посмотрел:

Джесси внизу нет.

Но и надежды и моего безумия тоже уже нет — я знаю, что она не стоит позади, меня. Где же она?

Она была там, на дне, возле того камня. Вот… вот и ее очки. «Дай мне их, я без них не вижу!» «Нет, Джесси. Сначала ты должна перепрыгнуть». Я сказал это ей, да. Не только в своих кошмарах. А под конец действительно прокричал и свое проклятое «Прыгай!» Как много, много раз за последний год. Прыгай, толстая, неловкая девчонка! Прыгай, бегай, не ешь, не носи очки! Такая ты никому не нравишься. Изменись, Джесси! Давай… И в тот день, как и всегда до него, она мне подчинилась. Бросилась почти вслепую, но… Упала. Неудачно упала… Так что потом я положил очки рядом с ней. Рядом с ее телом. Где же оно?

Я хочу знать, где тело моей сестренки. Правда в том, что я пришел зарыть его. Потому что…

«Каждый человек имеет право на могилу, каждыыый», — всхлипывала Аурелия.

Я буду искать его. Однако чуть подальше с этой стороны скала становится отвесной, я не могу идти по изгибам расщелины. Не могу и перепрыгнуть через нее. Уже не могу! Я боюсь. Поэтому я осторожно спускаюсь вниз — обратно я легко поднимусь, ступлю на тот же камень, как тогда. Я спускаюсь, сердце у меня бьется, толкает меня изнутри. Дохожу до одного конца расщелины-змеи, возвращаюсь обратно, иду в другой ее конец, который теряется за поворотами. Я иду, камешки глухо постукивают у меня под ногами, захожу за первый поворот…

— К концу второй недели полиция пришла к удобному для нее выводу, что Джесси похитили. Они якобы нашли каких-то свидетелей, которые видели, что какая-то машина остановилась возле бензоколонки и в нее села девочка. «Но моя сестра никогда бы не села в чужую машину», — заявил я им прямо в глаза. И продолжал искать ее еще упорнее, чем раньше, с бесконечной тревогой… Но другие тоже искали ее, все беспокоились о ней, все ее любили, всем она нравилась, такое прелестное красивое создание…

Голос звучал где-то близко, я отчетливо слышала его, но не могла видеть, кто говорит, не могла понять и где нахожусь. Перед моим взглядом расстилалась только серая пелена, густая, дрожащая, как желе… «Я упал в обморок в расщелине», — мелькнуло в моем сознании… В моем сознании? Да я даже не знаю кто я. Он? Или я?

Эмилия!

Меня охватило непередаваемое облегчение. Никогда в жизни я не была так счастлива самой собой. Без сестренки Джесси, без «змеи», без «Прыгай!» и потом — очки, положенные рядом с тем камнем… Я почувствовала, что поднимаю свои руки, красивые, тонкие женские руки и легонько протираю глаза, мои голубые, как озера, глаза, ведь они такие?

— …и тогда мне вдруг пришло в голову: Джесси отправилась вверх, на наше место у скал. Она очень любила ходить туда, она была смелой, подвижной девочкой, все ей хотелось прыгать, бегать. Там была расщелина…

— Тихо. Тихо! — попросила я охрипшим голосом.

Но нет, этот человек, кем бы он ни был, продолжал прятаться, тонуть где-то в сером желе и говорить:

— Я решил поискать ее и там. Мое отчаяние превратилось в безумную надежду или нет, превратилось в безумие, потому что если бы я нашел ее в том месте, шанс… спасти ее был бы меньше нуля. Нуля, ну-ля.

Я иду, камешки глухо постукивают под моими ногами, захожу за первый поворот…

«Что со мной, что со мной происходит?» — спрашивала я себя настойчиво и без всякого смысла. Но уже знала что. Я снова погружалась в чужое сознание. А, может, подсознание? Или память? А, все равно — я не хочу погружаться туда, я никуда не хочу погружаться…

…захожу за первый поворот. И опять камешки, и опять сухие листья… Нога Джесси, ее туфля с потертой подметкой. Приближаюсь. Она лежит на животе. Вонь ужасная, все ужасно. Но я наклоняюсь, хватаю ее за руку, не сразу осознаю, что мои пальцы проникают куда-то глубоко, не замечаю и что под ними что-то мокрое. Одним отчаянным резким движением переворачиваю ее. Глаза ее, уставившиеся на меня, вытекают. Рот ее широко открыт. И в нем что-то шевелится… Он полон… белых… червей…

Я закричала.

Лицо Халдемана выплыло из серой пелены, и спустя мгновенье девочка исчезла. Словно он сам всосал ее — одним-единственным вдохом.

— Джесси была жива. — Зубы у меня постукивали глухо, как камешки там. — Ты оставил ее внизу живую.

— Что ты говоришь?! — Его изумление было ужасающе искренним. — Да я… люблю ее больше всего на свете. Вот… и до сегодняшнего дня. Ты же знаешь, что каждое Рождество я провожу с ней, на ее могиле, как я красиво убрал ее, цветы, цветы… Да и если бы я не нашел ее тогда, не сказал бы, что я ее нашел, у нее никогда не было бы могилы. Может, она до сих пор лежала бы в той расщелине.

— Где ты ее бросил живую, — повторила я.

— Что ты говоришь? — повторил и он, а его изумление стало еще более ужасающим… потому что оно уже не было искренним. — Да я тебе все время объясняю, что я искал ее, как и другие, что… меня вообще не было с нею, когда…

— Был. Ты заставил ее прыгнуть.

— Но откуда ты знаешь? Как ты догадалась…

Он спохватился и зажал себе рот рукой. Слюнявый рот с толстыми губами своей липкой потной рукой. Мои последние слова застали его врасплох, в них было признание, которого он от себя не ожидал. Я видела, как его охватывает паника, как она мечется в его округлившихся глазах.

— Когда она упала, — заскулил он, обращаясь ко мне, — я сразу спустился вниз. Сразу. И долго стоял там. Долго. Но она не двигалась, не дышала, мне казалось, что я схожу с ума! На затылке у нее была кровь. Кровь. Она ударилась головой о камень.

— О тот самый, на который ты наступил, когда выбирался оттуда.

— Откуда ты знаешь?! — Теперь и у него стучали зубы. Я ненавидела его.

— И ты меня спрашиваешь? Ты? Ты нарочно обрушил на меня эту мерзость, ты хочешь от нее избавиться, навязав ее моему сознанию. Но так не получится!

— Перестань, перестань… Я хотел другого. Я хотел только, чтобы ты меня выслушала, мне страшно тяжело иногда. Часто. А когда мне кто-то поверит, я успокаиваюсь…

— Да на что ты рассчитываешь? Очень уж просто получается: хватаешь кого-то, начинаешь ему врать, он начинает тебе верить, ты «заражаешься» от него верой и вот, твои безобразные поступки забываются. Ну пойми, что так не получается.

— Но до сих пор получались! А ты…

— А я говорю тебе правду. Говорю: сестра твоя ползла внизу по камням, ползла невесть сколько времени с раной на голове и, умирая, повторяла: «Мой брат меня бросил, бросил меня, как ненужную тряпку, мой брат, мой брат…»

Пока я говорила, он медленно сползал с кровати. Опустился на колени возле нее, встал на колени в сущности передо мной и молитвенно сложил руки. Он все еще надеялся «безумно». На что? Лицо его, поднятое вверх, — мясистая белая луна…

— Эми, Эми, выслушай меня, прошу! Мне было тогда всего одиннадцать лет, я подумал, что она мертва, ради меня, как я мог сказать дяде и Аурелии, они… она меня бы изничтожила. Она не горевала долго о Джесси, откуда мне знать, может, вообще ни секундочки не горевала, но меня бы она погубила, и без того сознание вины меня мучило, а Джесси… Что я мог сделать, она мертвая, ей все равно… Откуда было знать, что там, что разные… червякиии…

Он завыл как по мертвецу, его душа вот так выла уже сорок лет. Он начал извиваться на полу, как червяк, червяк… Боже! Почему я не испытывала хоть каплю сожаления, почему я не оставлю его одного, если не хочу помочь? Он дорого, чересчур дорого заплатил за свой поступок, мне ли его судить? И притом не его, а незнакомого мальчика в прошлом…

Почему я не ухожу?

Я испытывала потребность смотреть на его страдания, вот почему я не уходила. Я жаждала видеть его страдания, чтобы таким образом внушить себе то, в чем разум был пока бессилен меня убедить: этот жалкий человек у моих ног, он и только он был там, в той расщелине, кошмар и вина только его, а я в то время еще даже не родилась. Так что я должна выбросить его из себя. Должна забыть Джесси!.. Некрасивую девочку, которая всегда слушалась брата… потому что тоже хотела измениться. Не хотела носить очки, хотела научиться бегать, прыгать. Хотела всем нравиться. Старалась это сделать до самого своего безжалостно долгого… конца короткой печальной жизни.

Я опустила голову, примирившись с ее участью. Нет, я не забуду тебя, бедная девочка. Я не могу так подло поступить с тобой. Да и… Ты мне нравишься, Джесси!

— Ладно, вставай, — сказала я Халдеману.

— Вставай, вставай!

А он лежал на полу, уткнувшись в потертый, давно полинявший ковер, и плакал. «Его ничто не остановит». Я постояла одну-две минуты, глядя на его расплывшиеся плечи — он подергивал ими так, словно мало-помалу сбрасывал с них тяжелый груз — и ощущение, что меня все-таки использовали, заставили насильно сделать ему добро, постепенно перестало меня мучить. Каким-то образом и, вероятно, невольно, он заставил меня пережить его горе и так в некоторой степени разделил его со мной. Но даже если это не было невольно, могла ли я винить его за это? В конце концов, кто бы отказался от подобной возможности?.. Впрочем, я уже не воспринимала происшедшее между нами как нечто непонятное и шокирующее. Я уже никак его не воспринимала, а если сказать точнее — усталость помогла мне не задумываться над этим слишком глубоко.

Усталость помогла мне не задумываться и потом, когда, выходя из комнаты Халдемана, я вдруг осознала, что уже довольно долгое время улавливаю запах озона. Просто этот факт отложился в моей памяти, до завтра или на когда-то еще. Если можно, до никогда.

— Эми!

Я с огромной неохотой обернулась. Валентин шел ко мне по коридору. На руках он нес Дони… чья голова свешивалась вниз, и при каждом шаге моталась из стороны в сторону. Безжизненно. Умер! Он тоже. Как Джесси, как Мариша…

— Не буду смотреть! — Я плотно закрыла глаза, для верности прижала их пальцами. — Нет, нет…

— Эми, что с тобой? Я…

— Я не хочу больше видеть мертвых детей! Никогда, никогда… Убирайся! — Истерика вырывалась у меня из горла то в виде крика, то в виде шепота. — Я тоже уеду, завтра же меня здесь не будет, мой поезд в двенадцать… И сколько минут?..

Раздался шлепок, кто-то дал кому-то пощечину. Мне.

— Прости, — извинился Валентин. — Но… успокойся. Ты должна мне помочь. Дони плохо.

— Плохо? О, слава Богу, слава Богу! — Я открыла глаза, и из них тут же полились слезы.

— Эми, как ты можешь так говорить? Он без сознания! Открой мне дверь… Эй, Дензел, Дензел!

Он увидел, что я ему не открываю, прижал к себе Дони одной рукой и сам открыл ее. Халдеман, конечно, не реагировал, он продолжал плакать.

— Дензел? — Валентин растерянно посмотрел на него. — И ему… Ему тоже плохо?

— Наоборот, ему-то как раз не плохо, — ответила я. — А ты… А ты подлец! Все вы подлецы.

Я подошла к ним. Дони просто плохо, ничего больше, начала я убеждать себя, но все-таки меня охватила дрожь. Я не могла отогнать от себя видение… того, как образ кошмарно обезображенной мертвой Джесси сливается с ним, как он превращается в то, чем была она.

— Возьми себя в руки, черт возьми! — приказала я себе, но вслух.

— Да, возьми себя в руки, Дензел! — вообразил, что присоединяется к моему призыву, Валентин.

Дензел, разумеется, не взял себя в руки. Он всхлипывал внизу, на полу, пожалуй, уже притворно.

Я протянула руку, осторожно приподняла голову Дони. Он был так бледен, что кожа его отливала синевой. Можно было ожидать, что при такой бледности он был бы холодным, но на самом деле от его тела исходило тепло, довольно сильное тепло… Разогрелся — пронзило мне мозг. Как Тина.

— Он поправится, — приободрила я себя. — Раз Тина каждый раз приходила в норму, значит, это не смертельно.

— Тина? — Валентин хотел что-то добавить, но я не дала ему такой возможности.

— Отнеси его в мою комнату! — Я заметила, что он медлит, и поторопила его: — Иди! Быстрее же, Вал!

Через минуту Дони уже лежал на моей кровати, я осторожно подносила к его носу пузырек с нашатырным спиртом, а Валентин мочил под умывальником тряпку для холодного компресса. Словом, мы сорганизовались наконец. И скоро стал виден эффект — ребенок сморщил нос, открыл глаза, сонно посмотрел на нас и повернулся на бок.

— Дони, Дони! — Валентин потряс его за плечо. — Как ты себя чувствуешь, мой мальчик? Дони! У тебя что-нибудь болит?

Иными словами, едва опасность, реальная или мнимая, исчезала, он тотчас терял контроль над собой. Эта реакция была мне знакома, в этом отношении мы были родственные души. Да вероятно, не только в этом отношении.

Я отстранила его и попробовала нащупать пульс Дони. Он оказался ровным и нечастым. Я измерила ему и температуру — нормальная.

— Слушай, Вал, ребенок просто спит. Может, и до этого было так же, а мы… Ты… Но что в сущности произошло?

— Да мы засиделись после ужина, поболтали о том, о сем… Я заметил в какой-то момент, что Дони начал клевать носом, но не обратил на это особого внимания. А потом… смотрю, его на стуле нет. Сполз под стол! Я очень испугался, потащил его сразу же к Дензелу. Не Бог весть какой, но врач, другого у нас нет…

— А твоя мать, а Юла? Почему они не пришли с тобой?

— Их уже там не было, Эми. Матери страшно захотелось спать, у нее прямо глаза закрывались, и Юла пошла ее проводить до комнаты.

— Вот как!.. А Арнольд, убрал он со стола?

— Нет. Но почему…

— Оставайся здесь! — Я бросилась к двери. — Я сейчас вернусь.

— Но, Эми…

Я выскочила в коридор, понимая, конечно, что моя поспешность не имеет никакого смысла, что было, то было, как говорится, но не могла удержаться, нервы у меня сдавали. Я бегом преодолела весь путь до столовой, прямо влетела в нее. Удивилась слегка тому, что в ней никого не было, увидела, что бокал то ли со снотворным, то ли с ядом, стоит на том же самом месте, все такой же полный. И облегченно вздохнула: Дони из него не пил. И хитрая старуха тоже — она только разыграла сцену, которую с нетерпением ждала ее не менее хитрая дочь.

Я взяла бокал. На дне его выпал чуть заметный осадок, но по запаху, цвету и, предполагаю, по вкусу вряд ли это вино отличалось от вина в бутылке. Но что оно было не такое, как должно было быть, я нисколько не сомневалась. Я открыла одно из окон и со всего размаху выплеснула вино. Поставила бокал на стол, закрыла окно, задернула занавеску и вернулась в свою комнату. Дони по-прежнему спал, спокойно дыша, а бледность его почти исчезла. Он не выглядел, естественно, румяным, но… Нормальный ребенок.

— Ты ведешь себя довольно… экспансивно, — встретил меня замечанием Валентин. — Скажи, это ты так всегда или…

— А где остальные? — прервала его я. — Я имею в виду Клифа и Алекса. Их в столовой не было.

— Это ты из-за них бросилась так бежать?

— Да. А где они?

— Пошли спать, неужели не ясно?

— Значит, они не пожелали узнать, что с ребенком?

— Нет. Не пожелали.

— Ну и ну! Уж не к чудовищам ли я попала?

— Может быть, — ответил он, а его взгляд выражал категорическое «Да». — А ты… почему ты меня назвала подлецом?

— В тот момент мне не пришел в голову более сильный эпитет, поэтому. Когда ты сказал, что Халдеман непременно расскажет мне свою историю, ты отлично знал, что меня ждет. Но не предупредил меня!

— Как я мог допустить, что это так на тебя подействует? — Валентин, видимо, считал, что я ломаюсь! — Действительно, его повесть потрясает и… так далее, но ведь по-человечески выслушать человека. Если он не будет рассказывать о себе кому-то время от времени, он свихнется.

Я отвела его подальше от спящего ребенка и шепотом попросила:

— Вал, расскажи мне ее и ты! — Я увидела, что он не понимает, и добавила: — Историю Халдемана!

— Чтооо? Ты хочешь услышать ее снова?

— Тише! Да, хочу. Я потом тебе объясню почему. Так что, начинай.

— Ну ладно, когда-то у него исчезла сестренка, ей было семь лет. Дензел ее очень любил. Она была красивая, жизнерадостная, всеобщая любимица, после смерти родителей у него не было более близкого существа. И когда она исчезла, он чуть не обезумел от горя. А в конце концов, к несчастью, случилось так, что именно он ее нашел… и не может быть, чтобы он тебе не описал, как она выглядела… тогда.

— Да, да! Но ведь это не правда? Я имею в виду не то, как она выглядела, а некоторые предшествовавшие этому обстоятельства.

— Какие обстоятельства? Он что-то другое тебе рассказывал?

— Нет, то же самое. Вопрос в том, Вал, что он мне не рассказал. В том смысле, ты… и остальные, вы уверены, что он не лжет вам?

— Да, уверены, Эми. Совершенно уверены. Зачем ему лгать нам? К тому же все слишком ужасно, чтобы он это сочинил.

Правда, однако, гораздо более ужасна, подумала я, но решила промолчать. Не хотела выдавать этого типа с нечистой совестью, но не из чувства сострадания, конечно, а потому… Я уже предчувствовала, хотя и смутно, что вместе с ним как-то в чем-то выдам и себя.

Как я и надеялась, Валентин счел мое молчание выражением согласия, тема была закрыта. Я настояла, чтобы Дони на эту ночь остался в моей комнате, обещав, что при малейшем «непорядке» я сразу его позову, и мне довольно быстро удалось уговорить его уйти. Но едва он ушел, как мне стало еще хуже.

Я медленно подошла к Дони. Сняла с его шеи старый, треснувший посередине детский бинокль — в суматохе мы не догадались это сделать — с одной стороны ремешок отпечатался у ребенка на коже. Я осторожно, чтобы не разбудить, сняла с мальчика смешной матросский костюмчик, поправила подушку, посмотрела на него какое-то время: короткие волосы торчали, «еле-еле мне удалось его постричь, он вырывался, как дикий», курносый нос, усыпанный веснушками, на руках и на ногах царапины. «Он самый озорной, дорогая Рона…» Мальчишка. Из сиротского дома. Я укрыла его получше, пощупала еще раз пульс, теплый ли лоб. Сейчас с ним все было в абсолютном порядке.

Взяла стул и подперла его спинкой ручку двери. «Замок у вас испорчен, поэтому нет ключа», — сказал Арнольд. И наверное, обманул меня. Я умылась холодной водой, почистила зубы, надела ночную рубашку.

— Завтра, завтра в двенадцать тридцать две, — пробормотала я, но просто так, машинально. Я уже знала, что никуда не уеду.

Я погасила ночник и свернулась на краю постели, рядом со спящим ребенком.

Глава четвертая

— Помогите! Помогите, помогите! — Арнольд кричал, барабанил в дверь. — Скорее, выходите!

Я услышала, как он побежал по коридору, забарабанил уже в соседнюю дверь:

— Помогите! Скорее, господин Халдеман! — И снова побежал… Помогите, помогите… — Крики его постепенно затихли где-то, видимо, на лестнице.

Дони, конечно, проснулся, он лежал неподвижно, впившись руками в одеяло, с широко открытыми глазами и испуганным выражением лица.

— Успокойся, миленький… все в порядке, — прошептала я весьма неубедительно, дрожащим голосом.

Посмотрела на часы — было всего шесть. Вытащила из чемодана джинсы и мятую кофточку, натянула их на себя за ширмой, плеснула водой на лицо и бросилась к двери — делать нечего, надо выяснить, что случилось. Но все же…

— Дони, как только я выйду, поставь стул так, как он стоял. Видишь спинкой к двери точно под ручкой?

— Хорошо.

— Откроешь только мне. А так молчи, словно дверь заперта и тебя здесь нет. Понял?

— Да.

Я осторожно приоткрыла дверь и выглянула в коридор. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как Халдеман тоже выглядывает из своей комнаты, тараща глаза от недоумения и страха. Он подождал, когда я подойду к нему, и, не произнеся ни слова, — нам просто не о чем было говорить в этой ситуации — мы пошли дальше к лестнице, не так торопливо, как, пожалуй, следовало бы. Валентин и Арнольд уже спускались вниз.

— Я чуть свет отправился на рыбалку, знаешь, в это время рыба особенно хорошо клюет, — объяснял очень громко Арнольд, — и случайно… увидел его! Внизу, под скалой! Он там, там еще…

— Кто? — крикнул ему в ухо Валентин. — Кто?

— Не знаю, я увидел его издалека… Но он не труп. Он шевелился!

— Мужчина или женщина? Мужчина или жен-щи-на?

— Да, может быть.

— О, черт! — Валентин отказался от попыток что-то выяснить у глухого и пронесся мимо нас с Халдеманом, свернул по коридору туда, где были комнаты Тины и Клифа. — Клиф, Клиф! Проснись, эй, Клиф…

Он повернулся к нам:

— Его нет в комнате!

— Ты думаешь, он… — Я не закончила свой вопрос. — А Тина? Она что, еще не вернулась?

— Не знаю.

— Оставьте хоть ее в покое, — пробормотал Халдеман. — Она всегда очень крепко спит.

Госпожа Ридли и Юла тоже спускались с лестницы, обе в халатах, волосы их были прикрыты чепчиками.

— Пойду позову Алекса, — бросил Валентин.

Я двинулась за ним, но «звать» нам его не пришлось — Алекс уже был на улице. Аккуратно причесанный, одетый в легкий спортивный костюм. Только что побрившийся! Во сколько же он лег? Или он вообще не ложился?

— Что-то случилось? — поинтересовался он. Нет, он совсем не выглядел невыспавшимся. Он указал на «лендровер» стоявший в аллее. — Я слышал, как Арнольд затормозил… и как кричал…

— Быстрее, быстрее! — Арнольд уже подталкивал к двери Юлу и госпожу Ридли, вслед за которыми появился и Халдеман. — Садитесь все в джип, я отвезу вас туда, я покажу вам это… Кем бы он ни был, он не труп. Он шевелился! Надо ему помочь! Давайте же!

Мы набились в «лендровер», как сельди в бочку. Арнольд уселся за руль и резко дал газ. Метров через пятьсот-шестьсот так же резко затормозил. Достал из-под сиденья веревку, выскочил из машины, свернул направо по аллее и побежал по дорожке, ведущей к восточному краю плато. Мы потащились за ним гуськом, кусты по обеим сторонам дорожки цеплялись за одежду, царапались, мешали идти…

— Ему показалось, — заявила вдруг госпожа Ридли, оборачиваясь назад, к Юле. — Ему просто показалось.

— Что? — крикнул Халдеман, который тащился за мной. — Что ему показалось, Рона? Что внизу человек? Или что он жив?

Она не ответила, может, потому что споткнулась. Приподняла еще выше полы халата, из-за спины Юлы я на секунду увидела ее ноги — две кривые синевато-белые палки — и не знаю, почему, именно это зрелище изгнало из меня страх, превратив его в настоящий ужас.

— Клифа не было в комнате, — выдохнула я. — Он… упал… Разбился!

— Чепуха. — Юла неожиданно замедлила шаг, и я едва не столкнулась с ней. — Пошел, наверное, в Святилище. Он там работает, пишет, сочиняет… иногда с раннего утра. Правда, мама?

— Ох, Юла, Юла, — с трудом переводя дыхание, проговорила госпожа Ридли.

Один за другим мы вышли из туннеля кустов, и только что взошедшее солнце ослепило нас, заставило остановиться, собравшись маленькой группой. Арнольд стремительно кинулся к брошенным немного поодаль рыболовным снастям, обежал их и осторожно приблизился к краю одной из огромных, отвесно спускавшихся к океану скал… Упал на живот и прополз так несколько метров вперед.

— Идите сюда! — позвал он нас. — Он внизу, он еще внизу…

Валентин быстро подошел к самому краю скалы и наклонился, ужасно неосторожно!

— Осторожно, Вал! — воскликнула я.

Он глянул на меня через плечо с каким-то особым радостным удивлением, несомненно, вызванным моим беспокойством за него, и снова уставился в пропасть.

— Точно! — отрывисто кивнул он. — Внизу кто-то лежит… но не могу разглядеть… кто.

— Может, это кто-то чужой, — заметил Алекс, наклоняясь к нему и хватая его за руку. — Отойди немного, скала тут осыпается.

— Что ж вы не торопитесь? — захлебываясь от возмущения, выкрикнул Арнольд, бросая им веревку. — Вы мужчины молодые, здоровые… Спасите его! До прилива осталось всего полчаса!

Алекс взял веревку и направился прямо к той части гранитного склона, откуда — я это хорошо помнила — можно было сравнительно легко спуститься вниз. Он явно изучил и этот конец имения, ведь «он роется, роется, ищет везде…» Валентин последовал за ним, они стали спускаться по склону, удаляясь, и скоро совсем исчезли из глаз. Шумно вздыхая, госпожа Ридли подошла к Арнольду и, охая, опустилась на колени, а потом постепенно легла на живот и свесила голову вниз. Она выглядела ужасно неестественно в пестром халате, в мягких тапочках и сбившемся на бок чепчике, из-под которого торчали пряди длинных седоватых волос. Я ждала, что она что-то скажет, но она только качала головой, видно, ей трудно было находиться в таком положении, и молчала.

Вскоре и Юла с Халдеманом последовали ее примеру — легли, чтобы тоже увидеть, что происходит внизу. И тоже молчали. Я тупо смотрела на них: четверо людей солидного возраста… в таких комических позах. Смех, пожалуй, почти безумный подступал к горлу, я едва сдерживалась, только этого не хватало — чтобы я расхохоталась! Я зябко передернула плечами, было прохладно, и, несмотря на боязнь высоты, подошла к краю скалы, с которой — наверное, совсем недавно, этой ночью — упал человек… Или его кто-то столкнул?! Я села, да, я в отличие от других села и, крепко опершись на ладони, затаив дыхание, заглянула в пропасть.

Сначала я не увидела ничего, кроме хаоса прибрежных рифов, о которые бились пенистые волны океана, кроме выщербленных камней вдоль берега и куч выброшенных водорослей и мидий. Но потом… Да, вот там, под самой выступающей частью скалы бледное пятно — лицо того человека. Повернутое словно прямо ко мне, какое-то статичное среди игры отблесков воды, слюды и перламутра ракушек, совсем мутное — напрасно я старалась различить его черты. Напрасно. Я наклонилась еще ниже, еще… Оно как будто привлекало меня, манило к себе, это бледное человеческое лицо! Или меня манила сама пропасть своим могучим глубинным дыханием… Я закрыла глаза и потихоньку отодвинулась назад. Я вся дрожала. А когда-то… когда-то мы с Валом спокойненько сидели тут, болтали, свесив ноги над этим же обрывом! Я снова глянула вниз — жалкая попытка соперничать со своим детством. Тогда, однако, на дне не было упавшего человека.

Камни закрывали почти все его тело, отсюда была видна только правая оголенная до локтя рука, выше — черная, и плечо, тоже черное. Он одет в черное…

— Клиф! Это он!

— Отстань ты со своим Клифом, — зло прошипела Юла.

— А кто?.. Тина! Да, да… это не одежда! Это ее волосы!

— Эми, успокойся. — Халдеман отполз от края скалы и встал.

Сделал несколько шагов, остановился позади меня. Я слышала его хриплое дыхание. «Прыгай, прыгай!» — внезапно пронзил мое сознание его крик сорок лет назад. Прыгай…

— Вот они! — прокаркала госпожа Ридли. И, может, в каком-то отношении помогла мне.

Алекс и Валентин уже спустились на берег и теперь шли между камней, медленно приближаясь к подножью скалы, где лежал… некто. Лежал и, пока я смотрела на него, ни разу не пошевелился. А с момента своего падения, наверное, вообще не шевелился, потому что был мертв, мертв! Предполагать обратное — абсурд… Значит, Арнольд лгал. И почему он выбрал самый извилистый путь до залива? И как он «случайно увидел» тело отсюда? Притом на рассвете, до того, как взошло солнце… Мне стало еще хуже, но уже не от высоты и не от мыслей об этом человеке внизу, и не от воспоминаний своих и чужих, а от всех этих вопросов. Я обернулась и инстинктивно ухватилась за первое, что попалось — протянутую руку Халдемана. Я поднялась с его помощью, отошла от края скалы и снова села в полном изнеможении, как будто не только мой разум, но и ноги уже были не в состоянии выдерживать тяжесть охвативших меня подозрений.

Я попыталась хотя бы мысленно отдалиться от этого кошмарного места, от этих незнакомых, непонятных мне людей. Я устремила взгляд на небо, где светило, хотя и не грело, яркое солнце, и на океан, который лишь казался безбрежным. А когда спустя немного или много времени, не знаю точно, Арнольд и Юла встали, мне почудилось, что их силуэты постепенно заслонили весь горизонт, скрыли и солнце, и океан, так как они шли плечом к плечу… Они сели по обеим сторонам от меня.

— Будем ждать, — крикнул мне в лицо Арнольд. — Будем ждать и гадать, кто это. Ну и будем молиться, чтобы он был жив!

Подлец! Ну почему, почему никто не догадывается задать ему сами собой напрашивающиеся вопросы? А может, не хотят задавать ему эти вопросы? Как, впрочем, не хочу и я… Или же все, кроме меня, знают ответы?

Итак, одна госпожа Ридли упорно продолжала наблюдать за тем, что происходило внизу, своими дальнозоркими старческими глазами.

— Дошли! — через некоторое время возбужденно сообщила она, продолжительность этого времени от меня ускользнула. — Они уже… у тела! — Она снова наклонилась и издала серию пронзительных воплей: — Он дышит? Вал, Вааал, Алеекс! Он дышит?.. Ох, проклятый, коварный прибой…

— Что? — Юла вскочила и бросилась к ней. — Уж не утопленник ли это, мама? Просто утопленник, выброшенный волнами?

— Нет, не знаю. Но они меня не слышат! Ну как они не догадываются хоть посмотреть вверх?

— Кто это… Чей труп? — Я нарочно подчеркнула тоном слово «труп», но никто не пожелал мне возразить.

— Пока не могу понять, — пробормотала госпожа Ридли.

— Ну хорошо, но хоть мужчина или женщина? — Я настаивала, потому что мне казалось, что она лжет. Что она тоже лжет. — В платье или…

— Раз ты так интересуешься, пойди сама посмотри! — зло вставила Юла.

— Нет! Я ничего больше не хочу видеть!

— Ну тогда не спрашивай, Эмилия.

— А ты? Ты, Юла, не спрашиваешь, не смотришь… Видимо, ты уже знаешь, кто этот мертвец? Или знала с самого начала?

Она неумело притворилась, что я ей надоела, и повернулась ко мне спиной. Начала помогать матери наконец подняться, что было нелегко — у той все тело одеревенело, да и у кого б оно не одеревенело, если ему за шестьдесят и он пролежал так долго в такой неестественной позе? Но как бы то ни было, мы снова собрались вместе и стали ждать, то есть каждый ждал не того, что ждал другой. А может, там и вправду утопленник. «Чужак!» — с надеждой подумала я и тут же удивилась сама себе: «с надеждой». Да какое значение имело для меня, если это были Клиф или Тина? Ведь они для меня тоже почти незнакомые. Ну да, почти.

Я была не в силах больше томиться в неведении, другие тоже не выдерживали, хотя, наверное, по совсем другим причинам, чем я, так что мы как бы молча сговорившись вместе двинулись навстречу Алексу и Валентину с их страшным грузом. Мы дошли до самой пологой части склона как раз тогда, когда они уже преодолели половину пути вверх. Они не воспользовались веревкой и несли человека, грубо схватив его: Алекс — за ноги, а Валентин — под мышки, поэтому он шел задом и закрывал спиной его голову и плечи.

Мы продолжали наблюдать за ними сверху в полном молчании. Слышалось только приглушенное прибоем постукивание камешков под их ногами и грохот больших камней, которые срывались при каждом их неосторожном шаге и катились, подпрыгивая, как живые, вниз по обрыву. Алекс и Валентин невыносимо медленно поднимались к гребню скалы, иногда мне даже казалось, что они вообще не двигаются, а топчутся на месте, имитируют движение, что они похожи на огромных жуков под стеклянным колпаком… Но почему я все еще молчу, спохватилась я, словно внезапно проснувшись от долгого тягостного сна. Сейчас я уже могу их спросить, просто спросить, кого они несут. Я открыла рот, вдохнула… но именно в этот момент они начали обходить один из многочисленных выступов скалы, и мой вопрос стал ненужным. Наконец… я увидела! Женщина. Незнакомая. В черной блузке и черных брюках, худая, с черными короткими волосами.

— Вы знаете ее? — Повернулась я к Халдеману.

— Ну… да… естественно… да, — забормотал он.

— Откуда? — Я толкнула его локтем, потому что он медлил с ответом:

— Откуда вы ее знаете?

— Ну, знаешь…

— Знаю? Как я могла…

— Тише, Эми, тише! — прошептал он, хотя мы и без того говорили достаточно тихо. — Не надо, чтобы и другие поняли, что ты лгала.

И поспешил отойти, прежде чем я успела спросить, что он имеет в виду. Странно, сказала я себе, но не слишком удивилась его поведению. После пережитого с ним вчера вряд ли он чем-то мог меня удивить. Кроме того, сейчас, когда я успокоилась — да, слава Богу, женщина мне незнакома! — время перестало тянуться так мучительно медленно, как раньше. Наоборот, оно резко ускорило свой ход, а вместе с ним ускорились и события, поглотившие все мое внимание.

— Она жива? — неожиданно закричала госпожа Ридли, протягивая руки к Алексу и Валентину, словно желая обнять их на расстоянии.

Они только покачали головами. Из последних сил дотащили женщину и положили ее на землю.

— Мертва, — только теперь ответил Алекс, так тяжело дыша, что мы с трудом разобрали его слова.

— Да, — подтвердил Валентин, вытирая рукавом пот со лба. — Давно мертва.

Несмотря на их слова, Халдеман опустился на колени рядом с несчастной и принялся щупать у нее пульс, очевидно, без всякого результата. Потом приподнял ее голову, потрогал сзади и со страдальческим видом снова опустил на землю. Вздохнул:

— Увы, это так. Затылок у нее превратился… — Он недокончил, заставляя таким образом воображать самую страшную картину. — И шея у нее сломана, — продолжал он, глядя на руки, на которых не было никаких следов крови… засохшей уже на ее волосах и одежде, запекшейся на камнях внизу… — Но по крайней мере она не мучилась, умерла мгновенно… бедняжка. Самое меньшее четыре-пять часов назад. Ну, я, конечно, не могу определить с точностью…

— Боже! — Госпожа Ридли сумела исторгнуть из своей груди душераздирающий стон. — Я привела ее в дом, хотела ей помочь, приютить, позаботиться о ней, — протяжно запричитала она, — а вот… вот что получилось! Господи…

До этого момента я стояла в стороне, не хотела видеть вблизи мертвую. Однако сейчас… какая-то бесформенная догадка, смешанная с новым, еще непонятным ужасом, заставила меня подойти… Она упала, разбила затылок о камни, переломала, наверное, все кости от падения с такой высоты. Но лицо ее осталось нетронутым, оно было лишь слегка поцарапано, да под правым глазом проступала бледная, видимо, из-за потери крови опухоль. Но я… Господи! Все же я знаю ее… Низкий лоб, клин волос посередине, брови тонкие, явно выщипанные… Да! Я встречала ее, мы даже разговаривали с ней. Совсем недавно. Потому что женщина…

Была Тина.

Худая, очень худая — невероятно похудевшая. Когда ее положили на спину, живот ее в узких брюках казался впалым…

— Она родила, — произнесла я. — Родила вчера или этой ночью… Где ее ребенок? — Я уставилась на Халдемана. — Где ее ребенок? Ты врач, ты должен знать. Что ты сделал с ним… и с ней?

— Эми, успокойся, — машинально сказал он и протянул ко мне руку.

— Нет! — Я отскочила назад. — Не прикасайся ко мне. Успокоиться? И кто, кто отрезал ей волосы? Она сама бы этого не сделала, она поклялась. Поклялась… из-за вшей, ясно вам? Да разве вам может быть не ясно? Вы знаете. Кто? Ты? — Я указала пальцем на госпожу Ридли.

— Тебе и вправду надо успокоиться, — холодно сказала она. — Что ты там выдумываешь? Тина не была беременна, как она могла родить? А волосы у нее всегда были такие, короткие. Она сама их подстригала каждый месяц.

— Лжешь! Я видела ее в ванной. Волосы у нее были до щиколоток… Она была беременна, у нее был огромный живот!

— Слушай, Эмилия, неприлично сейчас ссориться, — вдруг сменила тон и заговорила ласково, как с сумасшедшей, госпожа Ридли. — Не надо так… перед лицом смерти. Ты просто запуталась, бог весть что она тебе наговорила… Да простит ей Бог. Когда-то давно у нее был ребенок, и она его бросила, с тех пор она была… немного не в себе. Сожаление, угрызения совести…

— Замолчи! Не лги!

— Не смей так говорить с моей матерью, — вмешалась в разговор Юла, но как-то рассеянно.

— Хорошо… Но ведь Тина… — Я решила искать поддержки у Валентина: — Скажи, Вал, признай, что она была беременна! Прошу тебя!

Он смущенно отвел глаза.

— Ты… ты ошибаешься, Эми. Тебе показалось.

Этот ответ сразил меня окончательно! Я оглянулась с мучительным сознанием полной беспомощности и только тогда заметила недоумение на лицах у всех присутствовавших. Но еще больше потрясло меня то, что это недоумение выглядело совершенно искренним…

— Ах, маски, маски! — Я разразилась горькими рыданиями. И сквозь поток слез, как сквозь некачественное стекло, мутное и искажающее, увидела, что Арнольд улыбается мне тонкой улыбочкой.

— Пойдемте! — громко предложил он, как только убедился, что я смотрю на него. — Надо вызвать полицию.

— Он прав, — наконец заговорил и Алекс, который во время «спора» не произнес ни слова, хотя, я уверена, не пропустил мимо ушей ничего из сказанного.

— Да, — задумчиво кивнула госпожа Ридли, — но пусть кто-нибудь пойдете Эмилией вперед, ей надо поскорее принять успокоительное и лечь. Дензел, лучше тебе о ней позаботиться…

— Ааа, нет, нет! Не нужно мне никаких забот! — Я повернулась, как на пружине, и несколько неожиданно для себя самой побежала к тропинке.

Добежав до нее, я, прежде чем пойти между кустами, остановилась и обернулась… Арнольд торопливо шел за мной! А остальные стояли и смотрели на него, смотрели на нас, потому что он уже приближался ко мне. Я бросилась бежать по тропинке, только я не была такой дурочкой, чтобы выйти на аллею. Он сядет в джип и задавит меня, еще один «несчастный случай»! Поэтому едва проклятые кусты сделались не такими густыми, я свернула в сторону и стала пробираться между ними тихо, очень тихо, по-кошачьи… хотя вряд ли имело смысл соблюдать тишину — если Арнольд действительно был глухой.

Плутала я не слишком долго, я правильно ориентировалась, несмотря на свое состояние крайнего душевного разброда, так что всего с тремя-четырьмя царапинами и одним порванным рукавом я все-таки вышла на полянку со старым дубом — тогда, в ту неделю, мы с Валом, и отправляясь на болото, и на обратном пути всегда проходили мимо него… А что же сейчас? Я прижалась лбом к корявому, самое малое трехсотлетнему стволу и приложила невероятные усилия, чтобы подумать о себе, что означало не думать о Тине и… обо всем, что связано с ней. И обо всех, кто связан с ней, и с ее смертью, и о ее ребенке, ее убийцах, о лжецах. Заговорщики! Которые решили внушить мне, что я… шизофреничка?

Да, именно к этому выводу я пришла после размышлений. До «шизофренички» с вопросительным знаком на конце. Как ни странно, но именно этот вопросительный знак с его пугающей весомостью словно привел в равновесие мои растрепанные нервы, стабилизировал их, хотя и на рискованно низком — критическом уровне. Нет ничего надежного, сказала я себе с каким-то облегчением. Ни во мне, ни вне меня. Сейчас ничего. Только в прошлом есть незыблемый порядок, иногда плохой, иногда хороший, а часто непонятный, но установленный раз и навсегда. Законченный порядок. Окончательный… «Здесь вам придется жить в основном прошлым», — в эту минуту эти слова Арнольда прозвучали для меня заманчивым обещанием. Я со вздохом легла в высокую, пахнущую цветами траву и почувствовала, как она обнимает меня, уютная и мягкая, как живой символ примирения. А надо мной, застыв в недвижном воздухе, застыла на страже величественная крона дуба — я видела ее в сотворенном лишь временем сочетании яркого недолговечного зеленого с темным древним, коричневым и вкрапленными между ними кусочками вечно синего неба. «Если мы обнимем его, он снова нас встретит, Эми». Тогда мы с Валом прижались с двух сторон темного ствола, протягивая руки друг к другу, прижимались к нему все плотнее так, что его шероховатости отпечатались на наших щеках… Но, конечно, нам не удалось его обнять. Слишком огромным он был.

Дуб был огромен и сегодня. А я, с новым для себя пониманием, начинала осознавать, что будущее всегда предлагает лишь упорную, медленную борьбу со знанием обреченности, и ничего, кроме этой борьбы. Пока ты ведешь ее, у тебя оно есть — это будущее. А я буду ее вести, изо всех сил я буду вести мою борьбу. Однако…

Сюда кто-то шел.

ТИНА! Вот была первая мысль, которая рассекла мой мозг на две половины. ЙОНО! — на четыре части. Арнольд, Арнольд идет — четвертинки снова объединились, хотя, может, прилегли друг к другу не очень плотно. Да, видимо, нет, наверняка Арнольд, убеждала я себя почти обрадованная. Он старик, я от него смогу убежать. А может, и не придется… Я подползла еще ближе к стволу дуба и притаилась за ним с противоположной к шагам стороны. Которые становились все отчетливее. Он ничуть не старается идти бесшумно, не догадывается, значит, он и вправду глухой…

Но это был не Арнольд. Это был Клиф. Он появился на полянке с сумкой через плечо, бросил быстрый взгляд на дуб и, не осмотревшись внимательно, очевидно, он никого не ожидал встретить, преспокойно пошел… назад. Исчез среди кустов. Но через минуту оттуда донесся шум, сначала как будто расчищали листья, потом будто начали копать. Что он нес в сумке? Явно «что-то», что сейчас зароет в землю. Он пришел сюда именно для того, чтобы зарыть это, а среди однообразно заросшего кустами участка дуб послужит ему ориентиром… Однако что же это?

Ребенок!

Мне стало дурно, хорошо, что я лежала, в противном случае я непременно бы грохнулась на землю. И все же где-то в моей голове, наверное, в одном из последних правильно функционирующих его уголков забрезжил, созревал вполне логичный вопрос: «Но если это так, то зачем ему ориентир? Ведь такое зарывают навсегда…» Однако ужасное сомнение осталось, продолжало отравлять меня и, чем дольше прислушивалась я к звукам, таким ритмичным и деловитым, тем сильнее действовал яд. Он разъедал меня изнутри!

Я осторожно начала пробираться вперед. Вскоре, однако, я сообразила, что при том шуме, который он производит, Клиф меня не услышит и даже не заметит, поскольку в данный момент он, наверное, наклонился — чем бы он ни копал, это должно было быть с короткой ручкой, иначе она бы торчала из сумки. Я встала и перебежала к кустам. Добежав до них, снова легла и стала подкрадываться туда, откуда доносился шум…

Из этой позиции, снизу, между торчавшими над землей корнями боярышника — о, даже его я помнила! — я увидела Клифа в профиль, самое большое в шести-семи метрах от меня. Чересчур близко, опасно близко я подобралась. Но с другой стороны, это было самое дальнее расстояние, с которого я вообще могла его видеть сквозь разделявшую нас зелень… А если я чихну или закашляюсь. Как всегда происходит в фильмах? Он убьет меня! И меня тоже? Огромным усилием воли я обуздала свое воображение и сосредоточила внимание на представшем передо мной виде — вернее, его фрагментах, поскольку многое скрывали стебли, листья и жадно тянувшаяся к свету трава. К счастью, Клиф не прерывал работы и не озирался вокруг… Все! Он прекратил копать. Но по-прежнему не оглядывался. Просто достал… из только что выкопанной ямы — да, да, он пришел не для того, чтобы что-то зарыть, а для того, чтобы вырыть что-то — довольно большую пластмассовую коробку, засунутую в прозрачный полиэтиленовый пакет. Отряхнул с пакета землю, вытащил из него коробку, положил ее на землю и, открыв крышку, вынул оттуда два завернутых в фольгу пакетика. Повертел их в руках, выбрал один из них и положил в сумку, а другой отправил назад в коробку. Потом вытащил из нее какую-то папку с бумагами, быстро глянул на первую страницу и тоже положил ее в сумку. Закрыл коробку, с некоторым трудом запихнул ее обратно в пакет, уложил снова в яму, схватил туристическую лопатку и принялся зарывать — теперь он это делал гораздо проворнее. Наконец он аккуратно положил вынутые до того куски дерна, утрамбовал их, набросал сверху сухие листья; нахмурив брови, оглядел место, несомненно, оценивая, достаточно ли хорошо его замаскировал. После чего, явно довольный проделанной оценкой, перебросил сумку через плечо, взял лопатку. И пошел… но не к домам.

Я выждала, по-моему, достаточно долго после того, как заглохли его шаги, и только тогда выбралась из своего убежища между корнями. Встала наконец на ноги и — прямиком к тайнику. Что поделаешь, трудно найти человека, который воспротивился бы своему любопытству в подобном положении. А для моего любопытства, в моем положении, были основания более серьезные, чем для простого любопытства.

Я смахнула сухие листья и тут же принялась вытаскивать куски дерна. Это не составило большого труда. Задача моя неприятно усложнилась, когда я начала горстями выгребать землю — хорошо хоть, что она была сухая и рыхлая, поскольку дождей давно не шло. Иначе я бы вымазалась в грязи по уши. Тревожила меня и мысль, сумею ли я после того, как увижу, что спрятал Клиф, восстановить все в том виде, в каком он его оставил. Если я вообще решу все восстанавливать, разумеется.

Я добралась до коробки быстрее, чем ожидала. Достала ее из ямы, а потом из пакета, отошла в сторонку, села и открыла. Оказалось, что внутри, кроме пакетика, есть и еще одна папка, по крайней мере, внешне точно такая же, как та, которую Клиф унес с собой. Заинтригованная, я открыла ее. На первой странице большими буквами на машинке было напечатано «ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ», на следующей — номер страницы 312 и под ним «Глава двадцать вторая», а ниже начинался машинописный текст: «Бурей их опять унесло в океан, и берег снова исчез из виду, отчего изнемогающие от жажды матросы совершенно обезумели. Так вспыхнул бунт — на сей раз даже Харперу не удалось его предотвратить. Он начался, на первый взгляд, с безобидного случая на камбузе…» и так далее. До 434 страницы, которая заканчивалась следующим образом:

«Берег становился постепенно все менее различимым, и Харпер с удовольствием вдохнул знакомый запах необъятных водных просторов. Запах свободы, подумал он, но частица его души уже мечтала о возвращении на оставшийся вдали берег».

Калькутта, 27 апреля 1973 — 11 октября 1974

КОНЕЦ»

Да, 1974 — то есть, двадцать четыре года назад. Но ни сама папка, ни страницы не были такими старыми. Наоборот, они казались новенькими, как будто к ним почти не притрагивались. Я взяла пакетик, на котором шариковой ручкой было нацарапано 3, развернула его, но когда увидела внутри использованную машинописную ленту, все для меня стало еще непонятней. Особенно, если учесть всю конспирацию — зарыл, замаскировал и тому подобное. Действия, которые, к сожалению, должна была проделать и я.

Я положила папку и пакетик в коробку, закрыла ее, и так же, как Клиф, долго мучилась, пока запихнула в недостаточно большой для нее пакет. Отнесла ее к проклятой яме, но только собралась опустить в яму, как заметила: там, на дне, из-под земли высовывается кончик полиэтиленового мешочка! Я опустилась на колени, наклонилась, радуясь тому, что яма неглубокая, ухватилась за этот самый кончик и потихоньку-полегоньку вытащила не мешочек, а целый мешок, в котором лежал черный кожаный чемоданчик — очень тяжелый, как мне показалось. Хоть бы не был заперт, пожелала я. Достала его из мешка и, положив на колени, торопливо нажала на застежки. Крышка открылась… И моим глазам предстали десятки толстых зелененьких пачек!

Я сидела, смотрела, смотрела на них и чувствовала, как зрачки мои расширяются, расширяются… Ого! Так много, много, много денег. Может быть, миллион? Потому что купюры все крупные, в основном сотенные… Да, этим утром впечатлений у меня набралось столько, что даже йог не выдержал бы. Я зажмурилась, опять посмотрела — правда. Мои мечты лежали пачками на моих коленях! Возьму деньги, заберу Дони, и мы уедем далеко отсюда… Или нет. Если я так поступлю, Клиф сразу догадается, что это я их украла… Украла. Ну да, это же кража! Я их не возьму… все. Разделю пополам. Хотя раз он их прячет, значит, он их сам украл. Но нет. Я возьму только одну, две… самое большое три пачки. Зарою их в другом месте и спокойно выжду… Чепуха! Просто вытащу из каждой пачки по несколько купюр, так он, может, и не заметит…

Кто-то стоявший позади меня быстрым движением захватил мою шею, сжал ее с обеих сторон, я даже шевельнутся не успела. Только сердце у меня подпрыгнуло раз-второй и словно замерло. А деньги… деньги как-то потемнели, утонули в глубокой тьме. Все утонуло…

Потолок — пологий, вернее, куполообразный, белый, но весь в пятнах. «Потолок у них давно протекает», — сказала я себе глубокомысленно. Однако чей потолок? Во всяком случае, не одного из трех домов. Я попыталась встать, но не смогла. Я была как в оцепенении. Все еще лежала в оцепенении после того коварного приема, поняла я, и, пожалуй, в этот самый момент окончательно пришла в себя. Ну, если не окончательно, то настолько, чтобы пошевелить головой — странно, но шея у меня почти не болела — и я оглядела себя. Я лежала на спине на широком кожаном диване, руки были сложены на груди, ноги прямые вытянуты. Поза мертвеца. Я тут же переменила ее, повернулась на бок.

Помещение было довольно большое, круглое в основании… в общем, я находилась не в доме, а в каком-то причудливом строении, чья форма воспроизводила перевернутую вниз полусферу. Вверху посредине потолка имелось… назову его окном, тоже куполовидным, диаметром приблизительно в полдиаметра пола и с шестью радиально расположенными рамами, которые поддерживали грязные, выгнутые наружу стекла. Небо заглядывало сквозь них, как гигантский, рассеченный на шесть частей глаз, с серебристым зрачком в центре, где рамы сходились, запаянные декоративным металлическим кругом. По бокам окон не было. Пол был выложен белыми мраморными плитами, стены, если можно говорить о стенах в помещении без углов и граней, когда-то тоже были белыми, но теперь местами безобразно потемнели от сырости. Кроме дивана, на котором я лежала, только письменный стол со стоящей на нем пишущей машинкой, заваленный разными бумагами и предметами, как и стул перед ним, составлял всю мебель, другой мебели не было. Но, конечно, была дверь. Высокая, сводчатая…

Я вскочила и бросилась к ней, но заметив, что я босая, вернулась, нашла туфли, брошенные неподалеку от дивана, сунула в них ноги и снова метнулась к двери. Вцепилась в ее ручку — серебристый металлический шар, дернула ее внутрь, толкнула наружу, попыталась повернуть и влево, и вправо, потрясла ее. Тщетно. Меня заперли.

Ясно кто и ясно где: Клиф в так называемом святилище. Я почувствовала вдруг крайне не подходящее для данного момента облегчение — хорошо, что туда, к тайнику он не пришел позже и не промедлил со своим приемом… иначе он увидел бы, как я ворую его деньги. Ну это ладно, а что теперь? Я попала в западню и что меня ждет, неизвестно… Я взглянула на часы, было всего десять минут девятого, значит, я лежала без сознания не больше пятнадцати минут. Время, за которое Клиф перенес меня сюда, а потом, вероятно, пошел спрятать чемоданчик и коробку в какое-нибудь другое место. Из чего следовало, что он, может быть, вернется не скоро, и у меня есть еще шанс выбраться отсюда!

Я подбежала к столу, кроме пишущей машинки и разных бумаг, то есть рукописи, на нем в полном беспорядке стояли и лежали графин с водой, стаканы, термос, карандаши, точилка, шариковые ручки… Вот что мне нужно! Перочинный ножик. Но до того, как взять его, я обратила внимание на знакомую сумку, небрежно брошенную на стул, и хотя, как говорится, каждая секунда мне была дорога, я решила ее открыть. Внутри не было ничего, кроме папки и пакетика, которые Клиф вынул из коробки. Я достала их, раскрыла папку на первой странице: ЧАСТЬ ВТОРАЯ, на следующей — 138, ГЛАВА ДЕСЯТАЯ, «Стоя на мостике, Харпер мечтательно смотрел на Полярную звезду…» и так далее. Я закрыла папку и убрала ее в сумку. На пакетике была выведена цифра 2, и в нем, как и в том, что остался в коробке, лежала использованная машинописная лента. К черту! Я придала всему более или менее первоначальный вид и бросила туда, где была папка. Тем временем я заметила, что среди бумаг на столе валялась еще одна, третья, точно такая же, как две другие, папка, так что я торопливо перелистала и ее:

«ДАЛЕКИЕ БЕРЕГА

роман Клифорда Крейна

Часть первая»

Ясно! Это мне тоже стало ясно, отметила я с презрительной улыбкой. Схватила ножичек, открыла самое длинное его лезвие, снова подошла к двери и сунула его в щель между дверью и косяком, как раз над замком. Продвинула лезвие немного до язычка замка… Но это же совершенейшая глупость — только тут сообразила я. Фокус же в том, чтобы пошевелить чем-то тоненьким в самом замке. Я лихорадочно начала ощупывать волосы, вот жалко, утром в суматохе забыла заколоть их заколкой. Я опять бросилась к столу… А дверь за моей спиной открылась. Я обернулась, крепко сжимая в руке ножичек.

— Тихо, тихо. — Клиф сделал шаг ко мне. — Поговорим спокойно.

— Не приближайся ко мне! Убийца!

Он остановился.

— Нууу, — протянул он и устало посмотрел на меня. — Ну подумай. Если бы я хотел тебя убить, то зачем бы тащил сюда? И погляди на себя, на тебе нет ни одной царапины…

Я отступила назад. Ударилась о стол, нашарила графин и, ухватив его за горлышко свободной рукой…

— Слушай, Эми, мне некогда пускаться с тобой в долгие объяснения…

Я бросила в него графин, не попала — он разбился о стену, вода разлилась — но, по крайней мере, мне удалось на одно-два мгновенья отвлечь его внимание от себя. Я кинулась ко все еще приоткрытой двери. Однако Клиф оказался проворнее, настиг меня прежде, чем я проскользнула в дверь, и схватил за волосы. Я повернулась к нему, насколько могла, и беспорядочно замахала ножичком, но все-таки он сумел поймать мою руку, вывернуть и отнять ножичек. И продолжая держать меня за волосы, повернул лицом к себе. Ловким движением пальца закрыл нож и убрал в карман брюк. Потом тяжело опустил руки мне на плечи и потряс, не очень сильно, но так настойчиво, что под конец у меня из глаз посыпались искры.

— Пусти… меня, — пробормотала я, запинаясь.

Он тотчас же перестал меня трясти. Но не выпустил.

— Эми, пойми, я тебе не сделаю ничего плохого…

— Да уж, не рискуй, потому что здесь вот-вот появится полиция. — Я говорила уже торопливо, ведь в любой момент он мог прервать меня каким-нибудь приемом! — Они приедут, станут искать меня, а в еще один «несчастный случай» никто, никто не поверит. Как бы искусно ты его ни инсценировал! Поэтому отпусти меня! Я тебя не выдам! Не скажу ни о деньгах, ни о Тине…

— Да причем здесь Тина? — Он дотащил меня до стола, сбросил коленом сумку со стула и заставил сесть. — Выслушай меня, наконец! Те деньги… да, меня ищут из-за них. Хотя я их не воровал, в прямом смысле слова. Наоборот, меня ограбили. Мои сотоварищи обманули меня, присвоили и мою долю, а я, в сущности, только вернул ее себе…

— Ну раз так… хорошо, хорошо, — закивала я, прикидываясь насколько возможно более сговорчивой. — Ты правильно поступил, хорошо… Я буду молчать.

— Да ты вроде мне не веришь?

— Да, нет, нет… В смысле, я тебе верю, естественно! — Надо было выиграть время. — Но почему ты не обратился в суд, Клиф?

— Чтобы годами таскаться по судам? И наконец проиграть, притом, что я уже совершенно разорен? Нет, дорогая. Я привык все свои проблемы решать сам.

— Ну да… но сейчас?

«Как ты решишь проблему со мной?», был подтекст моего вопроса, и Клиф без труда уловил его:

— Сейчас, или, скажем, в данный момент, мы только поговорим, — ответил он довольно хмуро.

— А я… Я тебя не выдам, обещаю!

Я поспешила сказать ему это еще раз до того, как он добавил бы угрозу вроде «Если ты меня выдашь, я тебя на краю света сыщу», или обещание: «Если ты меня не выдашь, я дам тебе часть денег» и тому подобное. Кажется, я воображала, что таким образом смогу хотя бы в какой-то мере сохранить достоинство.

— Ты, наверное, уже спрятал эти… вещи, — предположила я, чтобы перевести дальнейшие рассуждения с темы «не выдам» на что-нибудь другое.

— Да, спрятал. — Клиф скрестил руки на груди, и даже это обычное движение его тела, как бы отдельное от него самого, было исполнено своеобразной обманчивой хищной грации. И впрямь редкий мужской экземпляр! Я инстинктивно поправила волосы, а он продолжал: — Что касается Тины, то я только что от тебя узнал, что с ней случилось несчастье. Утром, когда этот псих стал орать…

— Ты был в своей комнате?

— Я незаметно ушел, пока он стучал в твою дверь, и переждал в конце коридора. Колебался, присоединиться ли к вам или не присоединяться, но когда услышал, что кто-то упал со скалы… Сюда приедет полиция, сказал я себе, а при более тщательной проверке мои занятия…

— Ясно, ясно, Клиф. Ты вовремя принял меры предосторожности и, пожалуй, правильно сделал. По всему видно, что будет вестись расследование: Тину кто-то сбросил со скалы.

— Проклятие! Я собирался уехать дня через два, но теперь не смогу. И как знать, сколько я еще здесь проторчу. Того гляди заподозрят в убийстве… Агаа! — воскликнул он с удивлением, которое не прозвучало особенно искренне. — Ты считаешь, что это я ее столкнул? И поэтому назвала меня убийцей?

— А ты легко согласился, что это не был несчастный случай, — указала я на факт, хотя разумнее было бы промолчать о нем.

В черных, словно без зрачков, глазах Клифа загорелся опасный огонек:

— Не легко, а вообще не согласился. И советую тебе взвешивать свои слова, дорогая.

— Хорошо. Но ведь мы сейчас одни, и ничто не мешает тебе сказать, что ты думаешь об этом.

— Что думаю? А то, что Тина была не совсем нормальная. Я видел, как она по ночам бродила по имению, так что я не удивился бы, если она и без посторонней помощи грохнулась вниз. А еще более вероятно, что она сама бросилась.

— Покончила самоубийством? Но почему? Была какая-то конкретная причина?

— Откуда мне знать? Может, и была.

«Как, например, — внезапно пришло мне в голову, — что не успела она родить, как у нее отняли ребенка!»

— И все-таки, — настаивала я, — она была в особом, деликатном положении?

— Откуда мне знать? Может, и была.

— Ага, значит, может! А что ты имел в виду под словом «деликатное»?

— Это не я, а ты должна объяснить, что ты под этим понимаешь.

Я ничего не стала объяснять. Разговор наш прервался, если можно назвать разговором обмен ничего не значащими репликами. Клиф, казалось, глубоко задумался, я предположила, что он раздумывает, рассказать ли мне всю правду о Тине или нет, и стала с надеждой ждать. Однако он думал совсем о другом, о своем. Он лениво наклонился, открыл сумку и преспокойненько достал оттуда папку и тот дурацкий пакетик. Положил ее на другую папку, но явно остался не доволен этим, потому что тут же передвинул обе на более видное место, на середину стола. Потом неумелыми движениями снял ленту с пишущей машинки и заменил ее той, что была в пакетике, не менее старой, чем снятая. Как я ни старалась, я не заметила никаких следов смущения, как будто то, что он делал, было в порядке вещей.

— А зачем ты вернулся к тайнику? — спросила я с плохо скрытым раздражением.

— Есть такое правило. — Он неожиданно улыбнулся. — Если ты зарыл что-то ценное, вернись через десять минут. Если кто-то тебя выследил, то ты непременно застанешь его там.

— Ты, наверное, запасся уже и фальшивыми документами, — ехидно заметила я. — А борода, которую ты отпустил, тоже часть маскировки?

— Конечно. Не беспокойся… обо мне. Это, однако, мое, — похлопал он по папкам на столе. — Но они старые, а я хочу, чтобы выглядели, будто я пишу сейчас. Иначе как я оправдаю свое пребывание в имении?

— Сколько тебе лет, Клиф?

— Тридцать один год. Только что общего…

— Тридцать один минус двадцать четыре… Ого, да ты был вундеркиндом! — улыбнулась и я. — В семь лет написать роман!

— Подожди, подожди, — наконец забеспокоился и он. — Откуда ты знаешь, что он написан так давно?

— А ты посмотри на последнюю страницу той папки, которая ждет, когда ты ее откопаешь, и прочитай сам!

— Ах черт! Хорошо, что ты мне сказала!

— Слушай, Клиф, неужели ты не испытываешь никакого неудобства? Ведь ты украл и чье-то произведение.

— Это так называемое произведение принадлежит одному графоману, — пренебрежительно бросил так называемый Клиф. — Он когда-то издал его за свой счет. У нас хранился дома один экземпляр только потому, что он подарил его моему отцу, они были в некотором роде друзьями. Там рассказываются какие-то истории, происходящие на корабле, которые показались мне подходящими, когда сочиняешь на берегу океана…

— Сочиняешь! Ты даже не соблаговолил переписать эти истории.

— Разумеется, нет. — Губы его растянулись в довольной улыбке. Красивое мужское лицо, которое в этот момент казалось противным и жалким. — Я заплатил машинистке, чтобы она перепечатала это все, но не заметил, что она настучала и дату в конце. Я ей велел сохранить и ленты, потом купил пишущую машинку… И вот я здесь, тружусь в уединении над своим первым романом. Поэтому я и снял Святилище, чтобы мне никто не мешал.

— Чтобы никто не слышал, что твоя пишущая машинка не стучит, — пренебрежительно уточнила я.

— Правильно. Или, короче говоря, я создал свой новый образ, продуманный до малейших деталей. И оказалось, что мои старания не напрасны. Если…

— Если бы не я! — закончила я за него.

Этот человек уже не вызывал у меня никакого страха. Зато я чувствовала себя оскорбленной им, обманутой: как он в сущности банален! А ко всему прочему, видно, считает себя большим хитрецом. Создал, видишь ли, свой новый образ — с пишущей машинкой, в «святилище». И что он тут делает целыми днями? Спит? Дремлет, дремлет. Хоть бы книги почитать принес. Но нет, он дремлет, и видит во сне свои денежки, надежно спрятанные под землей в чемоданчике. Я понимаю, если бы он был коротышка с цыплячьими мускулами, или старый, или больной, а то мужчина — косая сажень в плечах, пышущий здоровьем и всяческой энергией… Ну как он может до такой степени быть не таким, каким кажется? Все-таки так не должно быть, и внешний вид обязывает или нет?

— Если бы не ты, — услышала я и удивленно глянула на него. Я не сразу поняла, что он повторяет мои слова и притом с опозданием, что недвусмысленно доказывало, что он размышлял над ними.

Я приняла небрежную позу и развела руками:

— Что поделать, придется тебе примириться с моим «наличием». Но живи спокойно в своем «новом образе», Клиф или как там тебя зовут, — снисходительно улыбнулась я. — Я же сказала, что с моей стороны у тебя не будет проблем. Я никогда добровольно не взвалила бы на себя бремя решать чужую судьбу. Да и сейчас мне не до тебя.

— А до кого? — удивился он. Плюс к тому я заметила, что он наблюдает за мной с интересом и даже с известным уважением. — Что с тобой, Эми? Почему ты изменилась так… вдруг?

— Да я хоть целый день буду объяснять, ты все равно не поймешь, — ответила я. — Так что давай побыстрее обо всем договоримся. Полицейские, наверное, уже в доме, нам пора вернуться и сообщить им все, что мы знаем.

— А я фактически ничего не знаю! Тина не попадалась мне на глаза с субботы.

— То есть, с того времени, когда ты отправился в публичный дом?

— Ты прекрасно осведомлена, — нисколько не смутился он.

— Да, прекрасно. Но не важно. Была ли у нее причина для самоубийства, вот что меня интересует.

— В третий или в пятый раз тебе говорю: не знаю. Я с ней был мало знаком.

— Неужели?

— Да! — огрызнулся он. — То, что я раза два пытался затащить ее в постель, ничего не означает.

«А если она была беременна от него? — мелькнуло у меня в уме. — И он подкупил или принудил остальных сохранить этот факт в тайне?»

— Давно ты здесь живешь, Клиф?

— Довольно давно. Поэтому я решил достать вторую папку, перестарался, черт бы меня побрал, и видишь, как ты теперь себя ведешь…

— Как давно? — прервала я его. — Год? Или хотя бы месяцев девять-десять?

— Ну, не столько… А к чему эти расспросы?

Надоело мне говорить обиняками! Я уставилась на него и спросила прямо:

— Опиши мне ее. Как она выглядела?

— Кто?

— Тина.

— Но ведь ты же ее видела!

— Мельком. Давай, опиши.

— Ну женщина как женщина… Ничего особенного. Тридцати с чем-то лет, постаревшая уже, высокая, худая…

— Худая, — повторила я почему-то шепотом. — И с короткими волосами.

— Да, с короткими, прямыми волосами. — Клиф посмотрел на меня с надеждой: — А, может, та, что упала, была не Тина?

Я усиленно замотала головой.

— Увы. Она.

Она, но не должна была… быть она. Потому что я ее видела, я уверена, что она была беременна! Я закрыла глаза, припомнила, как стояла напротив нее, как мы разговаривали минут пятнадцать. И она была голая, и ребенок бил ножками, бил яростно, весь живот у нее содрогался, а волосы у нее… Волосы у нее были необыкновенные. Необыкновенные… как во сне? Или это была галлюцинация?

— Господи! — невольно простонала я.

— Что? — Клиф склонился надо мной. — Что «Господи», черт побери?

Я широко открыла глаза и снова уставилась на него. Жаль, но он никак не походил на человека, который участвует в каком-то заговоре и сейчас притворяется, что не понимает, о чем идет речь. Он действительно не понимал, его удивленная, даже поглупевшая от удивления физиономия была стопроцентной гарантией этого.

— Я требую, чтобы ты мне объяснила… все! Абсолютно все! — неожиданно вспылил он. Схватил меня за локти и поднял над стулом, оторвал от пола. Он был так разъярен, что на сей раз, несмотря на мой помраченный недоверием к себе самой рассудок, я мигом осознала: я и впрямь в опасности!

— Отпусти меня… Я беспокоюсь за тебя, а ты… Ты не заслуживаешь.

Он снова водворил меня на стул.

— Говори!

— Ладно… Слушай, представь себе, что каким-нибудь образом, но запомни, не от меня, ни в коем случае не от меня, полицейские узнают, кто ты и почему скрываешься здесь. Разве тебе не ясно, что они тебя заподозрят в убийстве Тины? Она, к примеру, увидела, как ты прячешь деньги, или узнала тебя, не имеет значения, и ты… ты… — Не надо было мне начинать! Я слышала, что повышаю голос, уже истерически, но уже была не в состоянии остановиться. — И ты ее вычеркнул из своей жизни, из жизни вообще и навсегда! Так ведь? А может быть, ты и своим ребенком, не колеблясь, пожертвовал? Невинным, только что родившимся ребенком! Однако из садизма ты сначала схватил ножницы и раз-раз ее волосы! Где…

Клиф зажал мне рот своей огромной ладонью, и я тут же сникла с облегчением, в сущности, обрадованная — он помог мне замолчать.

— Тихо! — зашептал он, почти прижимая усы к моему уху. — Тихо… не говори больше, умоляю тебя… Сиди и ничего не говори. Понимаешь?

Я энергично закивала. Он убрал ладонь от моих губ, постоял несколько секунд, готовый снова зажать мне рот, и направился к двери, которая оставалась полуоткрытой с тех пор, как он вошел. Но прежде чем он подошел к ней…

— Эй, есть кто-нибудь?

Халдеман. Заглянул внутрь, увидел краешком глаза разбитый графин на мраморных плитках и тут же устремил свой взгляд голодного бульдога прямо на Клифа — но только ли потому, что он был к нему ближе, чем я?

«Есть кто?» Ну и ну! После того, как совершенно ясно слышал, что есть. Проблема в том, что он точно слышал. Слава Богу, это не моя проблема.

— Зачем ты пришел, Дензел? — спокойным тоном спросил его Клиф.

— Тебе уже рассказали о случившемся? — в свою очередь спокойно поинтересовался Халдеман. — Или у вас не осталось времени… на разговоры? — цинично ухмыльнулся он.

— Угу, может и так. — Клиф тоже цинично ухмыльнулся.

— Ооо! — Я вскочила со стула и пронеслась между ними со словами: — Чтоб вас черт подрал обоих! — Вышла во двор и, ругаясь уже мысленно, пошла… куда глаза глядят.

Глаза мои увидели болото. Только его. Оно было буквально шагах в пяти-шести. Я подошла еще ближе и остановилась. Верно! — осенило меня. Святилище было построено для Йоно, который «часто бродит там». Только господин Ридли не смог закончить его внутри, поскольку тем временем — или своевременно? — его парализовало.

И вот картина: завершенная снаружи, но не внутри полусфера, идиотская, как крышка кастрюли, рядом с болотом, в честь «превратившегося в вампира» семейного Утопленника. Ну? Нужны ли еще какие-нибудь дополнительные штрихи? Нет, не нужны. Кроме одного, что я — я — сомневаюсь в своем собственном рассудке, «помраченном», как я его однажды назвала. Я, которая — не считая Клифа, вора и обманщика, — единственная одинокая здравомыслящая фигура в радиусе многих километров вокруг до самого городка. Я рассмеялась.

Но болото, болото… «Оно живое, Эми». Живое? Надо было рассмеяться и тогда. «Не будь дураком, Вал. Оно самое мертвое из всего, что я видела на свете. И вообще, что это за болото? Где тут тростник? Где камыш, болотные цветы, птицы, насекомые? А где лягушки? Да ты посмотри на него только! В нем нет ничего, кроме грязи…»

Увы, это так, оно сейчас похоже на огромную миску, до половины заполненную густой красноватой грязью. Вот и все. Живое, скажешь тоже. Мертвое, как оно само, или нет: как Утопленник, который никогда, никогда не бродил вокруг!

Растеклось во впадине-миске, и непрерывно то тут, то там поднимаются гадкие раздувающиеся пузыри, лопаются и опять появляются. Никаких звуков не слышно — ни чириканья, ни жужжания. Только плюх, плюх… Отвратительно! И по всей вероятности это единственное болото в мире, где не водятся комары. Ничего не водится. «Оно живое, потому что оно сердце этого плато, сердце нашего имения. Ты слышишь его, ты видишь, как оно пульсирует? И форма у него сердца, и цвет — красный…» Но сейчас с той же высоты на краю миски я снова вижу его целиком, оно не очень большое, вообще небольшое, и по форме нисколько не похоже на сердце. А вокруг — шириной примерно в сто метров — пояс бледной вялой травы, напоминающей скорее мох, такая она низкая. Потом идет другой пояс, но уже из кустов — по периферии травы, тоже низких и вялых, дальше все более высоких и кудрявых, размеры их увеличиваются концентрическими кругами. И только там, вдали, начинается царство деревьев, могучих, ветвистых и очень, очень старых, но все же не столь старых, сколь само болото. Оно, наверное, было здесь еще до сотворения мира: остаток той липкой глины, из которой Бог вылепил человека.

Я почувствовала, что плачу. Я сердилась на него — на болото?! — ненавидела его, потому что не могла его увидеть таким, каким оно было в детстве, оно не походило на сердце, я не замечала, что оно пульсирует, я не верила, что Йоно бродит вокруг него. И самое плохое: я уже не стояла и никогда не буду стоять здесь со своим другом Валом, который был — был — и вправду чудесным смелым мальчиком.

— Пойдем, Эми, — произнес за моей спиной грязный человек по имени Хензел или Дензел, как его там по фамилии.

— Вы идите, — ответила я, — я приду немного погодя.

— Но полиция уже прибыла, вас ждут, тебя и Клифа.

— Из-за чего они приехали?.. A-а, да, да… Идите. Я вернусь одна. Я знаю дорогу лучше вас, лучше, чем вы можете себе представить. И чем я хотела бы сейчас.

Я говорила, не оборачиваясь. Я не хотела, чтобы они видели, что я плачу, и не хотела видеть, что они не плачут. Я хотела смотреть только на болото. Какое-то болото… Я услышала, как они удаляются, и с легким удивлением подумала, что не очень ясно помню, как они выглядят. Да и кто они в конце концов? Но их двое? Или один?

Не имеет значения. В сущности ничто сегодняшнее уже не имеет значения — для меня.

— Ты будешь крепко меня держать? — прошептала Эми, но и без этого она была уверена, что он ее не уронит.

Она перебросила и вторую ногу, села на край подоконника, обернулась, чтобы поправить тюлевую занавеску и прикрыть створку окна, потом начала спускаться вниз и почувствовала, как руки Вала подхватили ее под коленками, и наклонилась, хватаясь за его плечи. И хоп! — через миг она уже твердо стояла на земле рядом с ним.

— Какая ты смелая, Эми! — услышала она его одобрительный шепот и улыбнулась в темноте, гордая собой.

Они торопливо зашагали по траве вдоль аллеи — так они не поднимали никакого шума. Оборачивались беспокойно назад, пока огромный силуэт Дома не исчез за деревьями. И только тогда облегченно вздохнули.

— А если моя мама все-таки проснется? — предположила Эми, снова шепотом. Просто нельзя было говорить иначе в этой темной необъятной тишине. — Она поднимет ужасную панику…

— Не беспокойся. В это время сон очень глубокий.

— Дай Бог, чтобы это было так!

Вал зажег фонарик, и вскоре они отыскали тропинку протоптанную им — которая вела прямо к болоту. Они молча пошли по ней, стараясь не зацепиться за какой-нибудь необрезанный сук. Дальше кусты не редели, но становились более низкими, и когда они стали ниже Вала, Эми предупреждающе дернула его за рукав:

— Не пора ли погасить фонарь?

— Почему?

— Но… Йоно же может нас заметить… и спрятаться.

— Если он в нашем хроноузле, он в любом случае нас заметит, — с не вполне объяснимой уверенностью заявил Вал. — Для него не имеет значения, темно или светло, его органы чувств несравненно чувствительнее наших. И потом: он никогда не прячется, Эми. Просто люди исключительно редко бывают в состоянии его увидеть. Им не хватает… дальнозоркости, понимаешь?

— Да.

Они остановились возле Старого дуба и, как договорились заранее, Вал завязал ей глаза шелковой лентой, которую взял с собой специально для этой цели — он всегда ко всему готовился с особой тщательностью. Потом схватил ее за руку и повел вперед. Идти так вслепую было не слишком приятно. Но она довольно быстро ощутила, что идет по траве, и ей сразу стало ясно, что болото уже совсем близко. Она уловила его запах, гораздо более сильный, чем днем, услышала и тот приглушенный, ритмичный гул, который шел откуда-то очень глубоко из-под земли. Потом они поднялись, явно на тот холмик, откуда обычно смотрели на болото. Снова остановились…

— А теперь… внимание! — Вал одним движение убрал повязку.

Эми протерла глаза, несколько раз моргнула. И…

— О, Боже! — Потрясенная, она покачнулась, может быть, даже упала бы, но Вал, конечно же, в тот миг поддержал ее.

А вид… вид, открывавшийся им, действительно был потрясающий. Головокружительный! Оно, Болото, все светилось, излучало свое, живое, красноватое сияние, и больше чем когда-либо походило на сердце! Оно то поднималось, вздуваясь, и тогда становилось насыщенно-красным, то снова понижало свой уровень, немного опускаясь, и снова поднималось… Тук-тук-тук — пульсировало.

— О, Вал! Как ужасно!.. Ужасно! — восторженно выдохнула Эми. — Оно сотворено в чьем-то адском кошмаре! Но почему… отчего оно светится?

— Оно фосфоресцирует, — ответил он, по-видимому, необыкновенно довольный эффектом столь старательно подготовленной неожиданности.

Он еще немного полюбовался ее удивлением и тоже повернулся к болоту, сначала рассеянно — ведь он видел его не раз и днем, и ночью, но уже через две секунды:

— О, Боже! — повторил он ее восклицание, но по совсем другой причине. Прижав ладонь ко лбу, он продолжал всматриваться… Во что же! Слегка наклонил голову в одну сторону. — Господи! Я так и знал! Я чувствовал, что он…

— Кто? — На этот раз Эми была испугана, еще сильнее испугана.

— Посмотри! — показал он ей дрожащей рукой.

Но она и без того уже увидела: там, на том краю болота, начиналось или, может быть, кончалось что-то, напоминающее пунктирную световую дорожку, дорожку из продолговатых светящихся пятен. Следы? Они пересекали по диагонали полоску травы и терялись где-то в кустах. Словно какой-то огромный, необыкновенный человек — шел широкими шагами… ЙОНО!

Они направились туда как загипнотизированные. Дошли до места, где начинались следы, наклонились, чтобы рассмотреть: трава вокруг была примята, но не было никакой грязи, да и сияние, исходившее от каждого стебелька, было не красноватым, а белым, молочно-белым. Они начали озираться, едва дыша и от ужаса, и от надежды… ужасавшей их надежды. Однако Йоно не было видно. Или им не хватало «дальнозоркости», чтобы увидеть его? Но по контурам его следов они поняли, что он шел от Дома, шагал прямо через кусты — ведь для него они не препятствие, они не могут его оцарапать, не могут даже коснуться его, только некоторые веточки на кустах все еще мерцали сероватым светом.

Вал включил фонарик и осветил траву в стороне от следов. Было ясно, что он что-то ищет и знает что именно. Он нашел это сразу же, поднял голову и нетерпеливо позвал Эми. Она подошла, и он указал фонариком вниз… Бабочки! Большие ночные бабочки, пять или шесть. С какими-то поникшими крылышками. Они трепыхались в круге света и пытались взлететь.

Вал и Эми пошли медленно вдоль следов и увидели еще много бабочек, некоторые были мертвы, другие лишь придавлены. Они остановились в другом конце болота — да, Йоно пришел со стороны Дома, дошел до этого самого места и… И ступил в болото? Утонул… Утопился в нем, и теперь он там, глубоко, в пульсирующей, красноватой, как плоть без кожи… грязи. Тине.

Это предположение показалось Эми более кошмарным, чем все остальное. Оно обрушилось на нее, и она не в силах была его выдержать. Крик готов был вырваться из ее горла, пришлось зажать рот обеими руками, чтобы заглушить вопль. Отчаяние, отвращение, потрясение… смешались в ее душе, жгли ее изнутри. Причиняли ей боль.

Вал обнял ее за плечи.

— Нет, нет, Эми. Он не там, — прошептал он, показывая ей, что знает, что ее мучает сейчас. Знает, потому что когда-то пережил то же самое. — Он остановился возле болота, посмотрел на него, как мы смотрим, а потом исчез. Вернулся в один из своих хрональных узлов, который всегда находится в будущем по сравнению с нашим… Понимаешь?

— Да… да!

Эми глубоко вздохнула, и из ее глаз потекли слезы облегчения. Она смущенно вытерла их, засмеялась, обняла Вала — своего единственного друга и, приподнявшись на цыпочки, легонько поцеловала его в щеку. А сияние, которое озарило его лицо, не было отражением фосфоресцирующего болота. Оно шло изнутри, из его чистого мальчишеского сердца.

Я сидела согнувшись, обхватив руками колени и положив на них голову. Мне не нужно было поворачиваться — я чувствовала, что он рядом со мной.

— Когда ты пришел, Вал?

— Когда пришел? — Голос его был хрипловатый… ломающийся. — Но ведь мы пришли вместе.

— Неужели… Да! Но той ночью… все нам только почудилось.

— Нет, Эми, ты знаешь, что не почудилось.

— Ты прав. Но меня в сущности другое беспокоит, Вал. Раз Йоно прошел сквозь кусты, значит, он просто призрак.

— Нет, нет! Какой призрак? — В глазах его мелькнула тревога. Паника? Я не смотрела на него, так что откуда мне знать… — Только мертвые бывают призраками! А Йоно… Он человек, Эми. Настоящий человек. Однако он связан со временем совершенно отличным от нас образом. Вот, например, вместо того, чтобы обходить препятствия, он… Он опережает их! Перебрасывает их в будущее, где все еще только предстоит.

— А почему тогда мерцали кусты?

— Остаточное сияние… предполагаю.

— Агаа! Предполагаешь? — Я разозлилась и резко вскинула голову. Уставилась на него… На «него»? Худощавый тридцатилетний мужчина с бледным измученным лицом. — Ох, знаю… знаю я, кто ты! — процедила я. — И слушай, нелепо сравнивать какое-то болото с сердцем. — Я кивнула в сторону болота: — Оно просто безобразно!

— Вынутое из груди сердце всегда безобразно, Эми. Кусок мяса.

— Горсть грязи! Тина, тина! — закричала я.

Несмотря на это, он явно не услышал меня.

— Я знал, что ты принесешь мне счастье! — улыбнулся он. И хотя он был в сложном подростковом возрасте, я находила его красивым. Почти как Крис в «Никогда не забываю». — Вот, ты всего пять дней в имении, — продолжал он, — и Йоно уже появился! Притом ощутимее, чем в любой другой раз, следы его еще никогда не были такими яркими.

— Жалко! — вздохнула я. — Если бы мы пришли на час раньше, мы, может, встретили бы его. Но что… Чтооо? Значит, это и есть пресловутые улики, да?.. Мысль о которых подсказана этой фосфоресцирующей вонючей грязью! Да, да, если ты тщательнее обыщешь дом, то, держу пари, найдешь какой-нибудь сосуд с фосфором. Собака Баскервилей?.. Отец твой ненормальный, Вал. Это он выходит из дома по ночам и «бродит» вокруг. Он внушил себе, что он Йоно.

Валентин наклонился ко мне и стал наблюдать за мной с каким-то идиотским выражением, вернее выражениями, так как они чередовались с удивительной быстротой и были противоположны одно другому: лицо его то озарялось надеждой, то омрачалось разочарованием, потом снова неверием, а то светлело опять в миг уверенности… Наконец, похоже, взяла верх надежда:

— Возможно. А бабочки, привлеченные ложными следами, садятся на них и… Именно так! Фосфор ядовит…

— Да, Эми! — с надеждой отвечал мне Вал. — Я все больше убеждаюсь, что между мной и Йоно существует духовная связь. Поэтому я и ощущаю, когда он приходит. Он всегда появляется вначале в Доме, я уверен в этом. Он всегда приходит оттуда, хотя оставляет следы только вблизи болота…

— Но подожди, подожди! Моего отца парализовало. Его парализовало? Или… — Он схватился за голову и изумленно взглянул на меня.

До меня дошло, что и я гляжу на него точно так же. И вообще разговор у нас был путаный, и в нашем поведении было что-то неуравновешенное, только я не могла понять что.

— Твой отец, — пробормотала я задумчиво. — Да, действительно, как уж тут бродить… Извини! Но тогда… это ты Йоно. Во время амнезии.

— Но я его видел!.. Я вижу его, ты же знаешь.

— Тише! Не выдумывай. Ты невольно что-то воображаешь, хочу сказать.

Я видела нас обоих, притом как бы с высоты и издали, невероятно уменьшенных, просто фигурки, повернутые друг к другу, сидящие на самом берегу болота…

Его видели в первый раз тридцатого июня тысяча восемьсот пятого года, припомнила я с навязчивой точностью. В тот вечер, когда капитан Ридли праздновал завершение строительства своего первого дома. Но раньше его — раньше Утопленника — появилось сияние. Его сияние? Оно хлынуло непонятно откуда, залило, подобно потопу, весь дом. И было такое плотное, такое белое, что люди бродили в нем словно слепые…

Оно было точно Белая слепота, мелькнуло у меня в голове абсолютно непонятное сравнение, и в то же время я прекрасно знала, что оно не может быть непонятным.

Потом оно исчезло. Внезапно погасло, прямо в одно мгновение. И тогда ярко выделявшийся в наступившем мраке появился он. Он шел бесшумно по покрытой гравием аллее — Утопленник, тот, Кто приходит. Йоно. Все присутствующие там видели его. Все! Он дошел до двери дома, но не вошел в дом. Только постоял на пороге. После чего повернулся и ушел. К болоту.

А капитан Ридли пошел в ту запертую комнату и вынес оттуда его портрет! Портрет нарисованный в тысяча восемьсот третьем году. Повесил портрет в гостиной, и только рассмотрев его при свете обыкновенных сальных свечей, все поняли, что Йоно, несмотря на всю свою обезображенность, страшно, страшно похож на их хозяина.

— Потому что, Эми, он и Йоно тогда были один и тот же человек! Только Йоно всегда приходит из будущего… когда он ждет своего нового родового перевоплощения. Может быть, он ждет меня!

— Он ошибся, — произнесла я. — Если бы он показал портрет после описания свидетелей, то никто в них не усомнился бы. И теперь они имели бы совсем другую ценность.

— Ну, да, — нахмурился Валентин. — А если бы он вообще его не показал, то не разнеслась бы эта пошлая «легенда», в сущности сплетня, что когда-то до того, как он бросил здесь якорь, у него был брат-близнец, которого он убил, утопил, чтобы захватить его корабли, и поэтому тот превратился в вампира, стал его преследовать и тому подобные гадости. Гадости, в которые… неужели и я начал верить?

— Не родовое перевоплощение, а родовое безумие! — неожиданно заявила я. — Передаваемая по наследству мания отождествления себя с вечно висящим в гостиной и потому намозолившим вам глаза и застрявшим в вашем мозгу портрете какого-то утопленника. Вот в чем пошлая истина!

Валентин слушал меня с жадным вниманием, а когда я кончила говорить, кивнул мне в знак благодарности.

— Да, возможно и это! Как я до сих пор не догадался? Да кто бы не свихнулся в подобной обстановке?.. Ох, хорошо хоть, что я буду учиться далеко отсюда! Буду приезжать домой только на каникулы. А там, в колледже… — Он мечтательно прикрыл глаза: — Там я спокоен, даже счастлив. Знаешь, у нас даже есть боксерский клуб, я тренируюсь в нем и… Я даже занял первое место на довольно престижных соревнованиях. Стал чемпионом. Нокаутировал! Представляешь?

Я одобрительно смотрела на него. Он был действительно красивый мальчик, здоровый и сильный для своего возраста. «Чемпион, чемпион… Нокаут!.. Потрясающий удар…»

— Но отец заставит меня вернуться сюда, — продолжал он. — Так будет, я знаю! И вся моя жизнь проходит в двухсотлетней тени какого-то, наверное, даже не существовавшего, утопленника.

«Чемпион, чемпион… Нокаут!»

— Вал, что с нами сталось? — произнесла я едва слышно. — Что происходит с нами?

И непонятно почему, оба мы задышали учащенно и очень глубоко. Мы уже довольно давно сидели тут, почти неподвижно, а дышали так, словно бежали, бежали, бежали, до полного изнеможения.

— Это дьявольское имение, Эми, это оно во всем виновато. Оно обезличивает меня… стирает меня, оно сотрет и тебя, если ты останешься… — Вчера, когда мы сидели наверху, на нашей скале, ты спросила меня, о чем я думаю, помнишь?

— Конечно. Но ты… почему ты не захотел мне сказать?

— Потому что… мне хотелось плакать! Я думал, что если твоя мать и вправду решила увезти тебя в понедельник…

— Не моя мать, а твоя мать это решила, Вал. — Какое-то горе, ощущение огромной непоправимой потери сдавило мне грудь.

— Наша скала. Скала… — Лицо Валентина исказилось, он прижал ладони к вискам, словно у него вдруг заболела голова. — Скала! У меня предчувствие, что кто-то упадет с нее… что его столкнут…

— Женщина? Несчастная беременная… Господи! — Воспоминания и давние, и совсем недавние, перепутанные обрывки событий, переживания и опасения расползались в моем сознании, словно выползая из разворошенного змеиного гнезда.

Вал, вздрогнув, выпрямился, лицо его кривил нервный тик. Он подал мне руку, резко потянул к себе. Повел меня куда-то — куда, когда? Наши шаги постепенно убыстрялись. И мы дышали, дышали. Вдыхали ненасытно, полной грудью, странный влажный запах болота, которое… словно гудело глубоко под нами.

Глава пятая

Перед Первым домом капитана Ридли остановилась, накренясь, обшарпанная полицейская машина. Я прошла мимо нее, обгоняя Валентина, с которым мы не обмолвились ни единым словом с тех пор, как отправились сюда, прошла через широко открытые въездные ворота и поспешила в свою комнату. Стоило спешить, даже бежать: было уже половина одиннадцатого, а Дони…

Дони в комнате не оказалось. Стул, которым я велела ему подпереть дверь, был сломан, его отшвырнули аж к окну; чемодан наполовину торчал из-под кровати; одеяла скомканы; тапочки отфутболены в два противоположных угла… Я развернулась и на сей раз действительно побежала по коридору. Возле гостиной столкнулась с Клифом. Попыталась пройти мимо, но он схватил меня за локоть.

— Инспектор здесь, — прошептал он. — Я только что говорил с ним…

— Это меня не интересует. Я ищу Дони!

— Его здесь нет. Алекс забрал его в Старое крыло.

— Ты уверен? С ним все нормально?

— Уверен, что все нормально. Но ты…

— Что я?.. О, ясно. Конечно же! — Я подала ему знак, что наша договоренность остается в силе. — Гарантия сто процентов, — добавила я как можно более категоричным тоном. Мне хотелось, чтобы он был спокоен… хотя бы для того, чтобы оставил в покое меня.

Именно это он и сделал — коснулся рукой моих волос, словно хотел погладить по головке, повернулся и оставил меня созерцать его стройную удаляющуюся спину. А может, он культурист, спросила я себя, восхитившись в очередной раз его физическими данными. Культурист-каратист? Я машинально растирала локоть, за который он меня только что держал, и случайно обнаружила разорванный рукав. И это навело меня на мысль, что не мешало бы привести себя в порядок. Иначе в каком виде я предстану перед инспектором — видок, надо сказать, был не только неприглядный, но даже сомнительный.

Клиф пошел на кухню, и я подумала, что и мне неплохо бы «привести в порядок» мозги глоточком кофе. Направилась было туда, но навстречу выскочила госпожа Ридли. Она махнула рукой и направилась ко мне. Я подождала ее, предполагая, что она хочет мне что-то сказать… Но она прошла мимо в полном молчании. Открыла дверь гостиной и скрылась за дверью.

— Инспектор Станер, совсем забыла вам сказать… — донеслось до моих ушей прежде, чем она закрыла за собой дверь.

Я передумала пить кофе. Вернулась в свою комнату, наспех прибралась, умылась, переоделась, подкрасилась, причесалась. Потом села у окна и, успокоившись, что хотя бы внешне готова к допросу, приготовилась ждать, когда меня позовут. Я полностью осознавала свою ответственность — ведь я была единственным непредубежденным свидетелем, и по этой причине мои факты могут стать особенно важными, даже решающими в ходе расследования. Да, могут, но значительную часть фактов придется скрыть. Хотя, в общих чертах, мне было ясно, чего я не должна говорить; к сожалению, таких фактов было довольно много и, прежде всего, те странности, которые могут показаться домыслами и легко могут быть опровергнуты другими людьми. Гораздо трудней было решить, что же следует сказать. И как рассказывать? С подробностями? Нет! Так я неминуемо запутаюсь в своих собственных догадках, мнениях, предположениях, подозрениях…

Будет более убедительно, если говорить кратко и деловито. Или просто перечислить известные мне факты.

Первое — доска, которой обычно заколочена дверь, ведущая в Новое крыло, была отодрана совсем недавно. Второе — позавчера вечером тапочки Тины была испачканы угольной пылью, то есть в тот же день, когда под окном ее комнаты появилась груда угля. Третье — вчера утром ее комната была заперта, а в обед открыта. Четвертое — провисший край одной из штор на окне. Тина цеплялась за нее — снизу. Потому что она ползла к окну по полу…

Да, я знаю, знаю уже и это.

Она хотела подать мне знак, что находится в комнате, что заперта. Нуждается в помощи… Но могла ли я действительно ей помочь? Или, если бы попыталась сделать это, они убили бы и меня? Может быть, она была связана… Я представила ее себе такой, какой увидела сегодня — труп с переломанными костями, и у меня внезапно перехватило дух. Та подпухлость возле ее глаза: она не могла появиться от падения! Она от удара. И на теле, скорее всего, есть подобные, и вчера утром, наверняка, она ползла потому… Ее избили! Она надеялась только на меня, а я… «Прячется за своими некрасивыми занавесками и посмеивается, как сумасшедшая» — вот как предпочла я объяснить себе мелькнувшую перед моими глазами картину — те побелевшие, вцепившиеся в ткань пальцы.

Меня снова одолели угрызения совести. О, на сей раз, пусть с непоправимым опозданием, я должна быть на высоте! Отставить «кратко и деловито». Расскажу инспектору все, абсолютно все, не скрывая и своего собственного пассивного участия… Я прислушалась на секунду к самой себе: ни колебаний, ни особого страха. Даже атмосфера в доме мне уже не казалась столь зловещей. Будто люди, которые влияли на эту атмосферу с помощью разных там биотоков, как-то попритихли… Утолили жажду убийством? Или мне придало смелости присутствие полиции?

Я открыла окно и облокотилась на подоконник. Так мне было видно полицейскую машину внизу. Обшарпанная, нереспектабельная. Примчалась сюда из бедного провинциального городка… Но почему же до сих пор никто не вызвал меня на допрос?

Пришлось снова задуматься над своими показаниями. Царапины на лице мертвой тоже никак не могли быть от падения. Они от чьих-то ногтей. Или от кустов вдоль той тропинки — если ночью ее волокли связанную или усыпленную… А может быть, загипнотизированную? И не «волокли», а подвели к скале, она двигалась из последних сил, лишенная воли и элементарной осторожности. Иначе, даже в темноте, просто в силу инстинкта, она бы постаралась уберечь лицо…

Я подалась вперед, не веря собственным глазам: госпожа Ридли направлялась к машине с каким-то человеком — с инспектором?

Он уезжает! Но как же так? Ведь надо же допросить всех, ведь расследуется убийство… Я добежала до парадных дверей примерно с такой же скоростью, с какой эти мысли-вопросы промелькнули у меня в голове. На секунду остановилась, чтобы перевести дух, собралась и подчеркнуто уверенными шагами вышла на улицу. Направилась к беседующим. Стоя у открытой передней дверцы машины, они продолжали разговор.

— …вряд ли это продлиться долго, — говорил он. — Я выдам вам тело сразу после заключения судебного врача.

— Ох, я не то чтобы тороплю вас, инспектор, — отвечала ему она, — но вы же знаете, сколько проблем с похоронами. Все надо успеть сделать вовремя. Да и… мне хотелось бы отдать ей должное хотя бы после смерти. Я уже говорила, что чувствую себя такой виноватой перед ней…

Я остановилась перед ними.

— Барышня Орловски? — вежливо обратился ко мне инспектор.

— Орловска, с «а» на конце, — поправила его я.

И замолчала. Сейчас, увидев его вблизи, я была неприятно разочарована — инспектор Станер просто поражал своим чересчур низким ростом. «Ему не хватало» всего нескольких сантиметров, чтобы стать вылитым лилипутом. А голова довольно большая. Сама по себе она, может, и обычная, но не при таком росте. Ну, не знаю, такие пропорции вообще оценивать трудно. Да и момент не совсем подходящий для подобного рода оценок.

Госпожа Ридли наблюдала за мной с кроткой улыбкой:

— Тебе получше, Эмилия?

— Мне очень хорошо, спасибо, — отозвалась я.

Они продолжили беседу.

— Инспектор, вы думаете, что убийца может вернуться сюда? Или он все еще скрывается где-то в имении?

— Нет, госпожа. Вряд ли, раз она его у себя прятала…

— Прятала вынужденно, — скорбно вставила госпожа Ридли. — Тина была исключительно порядочной женщиной.

— Вот именно. И, похоже, из-за этого он ее и убил: догадался каким-то образом, что она решила выдать его властям. Я не удивлюсь, если окажется, что сбежавший — заключенный или объявленный в розыск преступник… Проверим. Но кем бы он ни был, сейчас он наверняка далеко отсюда…

Я не смогла удержаться и перебила его:

— Почему вы думаете, что Тина вообще прятала… кого-то?

Его глаза, бледно-коричневые, почти бежевые, круглые и плоские, как у мелководной рыбы, заглянули в мои, не знаю, но почему-то с сожалением. Боже, что ему обо мне наговорили?

— Вас все утро здесь не было, барышня. А мы, я и мои подчиненные, немало потрудились за это время. В том числе установили факт, что дверь в Новое крыло, которая находится, между прочим, в непосредственной близости от комнаты убитой, была открыта, а потом опять заколочена. Естественно мы произвели досмотр и там…

— Да, Эмилия, в одной из комнат Нового крыла кто-то бывал в последние дни. И потом Тину заперли, связали там. Но кто? Это же ясно… — Госпожа Ридли неожиданно попыталась обнять меня за плечи; я невольно отшатнулась. Они со Станером переглянулись. — Эх, я так и знала, что ты опять… расстроишься, дорогая! Но для этого нет причин, кошмар окончен, ты же слышала, что сказал инспектор? Сейчас этот злодей, наверное, уже далеко отсюда. Но на всякий случай мы должны быть осторожными, пока его не поймают, да и Алекс… господин Травис, инспектор… он обещал, что если этого не произойдет в течение двух-трех дней, он поставит и на свой, и на наш дом сигнализацию.

— Господин Травис, — с почтением повторил инспектор. — И объявил почти без связи с темой разговора: — Он исключительный человек! Чрезвычайно благородный. — Он взглянул на меня пристально, словно хотел, чтобы я непременно запомнила его слова… Да, хотел, чтобы запомнила и передала их «господину Травису».

— Я тоже должна поговорить с вами, — объявила я холодно.

— Конечно, конечно! — Он облокотился о машину. — Слушаю вас, барышня.

Я повернулась к госпоже Ридли — было яснее ясного, что она не оставит нас вдвоем.

— Говори, дорогая, — закивала она мне одобрительно. — Инспектор только поэтому еще здесь. Хотел увидеться с тобой и выслушать. Хотя у него очень много дел в управлении.

— Да? — любезным голосом пригласил меня и инспектор к дальнейшему разговору.

Я была в страшном смятении. Ситуация, в которую меня поставили эти двое, выходила за рамки даже самых смутных представлений о расследовании, тем более убийства! Меня одолели мучительные сомнения. Может, лучше так прямо и сказать этой наглой старухе, чтобы она проваливала куда-нибудь? Или отвести инспектора-лилипута в сторонку? Или нет! При ней, именно при ней, я должна все ему рассказать. А она потом расскажет остальным заговорщикам, что я дала показания по поводу всего того, о чем знаю… В том числе и о своих подозрениях в отношении их! И тогда у них не хватит смелости, да и мотивы убивать меня отпадут сами собой: с их точки зрения, все, что я могла бы рассказать о них нелицеприятного, я уже сказала.

— Инспектор, — начала я. И именно в эту секунду он сел в машину. — Инспектор?

— Не переживайте, барышня. — Он с сочувствием посмотрел на меня своими по-рыбьи плоскими глазами. — Ничего страшного, с каждым может случиться… Но если все-таки вы вспомните что-то важное, позвоните мне, почему бы и нет? Госпожа даст вам мой номер телефона. — Он одной рукой взялся за руль, другой собрался закрывать дверцу.

— Подождите! В чем дело?!.. Видите ли, мне кажется, что вас сбили с толку…

Он чуть заметно пожал плечами, бросив нам «до свидания», и уехал. Ведь у него было так много дел, но не здесь, а «в управлении».

«Почему ты утверждал, что тело двигалось?»

Арнольд оттолкнул банку с консервами, которую открывал и из которой явно предполагал готовить нам обед, надел очки и, прочитав вопрос в моих глазах, прокричал:

— Мне так показалось!

Я опять склонилась над листом бумаги, приготовленным мной специально для этого разговора, и написала:

«А почему тебе пришло в голову посмотреть со скалы вниз? Отвечай тихо!»

Он придвинулся ближе ко мне, пахнул лавандовым одеколоном, оперся руками о хлипкий кухонный стол.

— Я всегда смотрю, — прошептал он, выпячивая губы. — Океан иногда выбрасывает интересные вещи…

«Значит, ты видишь тело, идешь сюда, берешь веревку и ключи от джипа, идешь на стоянку, подгоняешь машину к дому. И только после этого начинаешь звать на помощь?»

— Да, — улыбка его была совершенно нахальной. — Ну и что?

— Как что?.. — Я сжала зубы и опять заработала шариковой ручкой.

«Где ты собирался ловить рыбу?»

— У заводи. Другого удобного места поблизости нет.

«Почему ты выбрал такой окольный путь?»

— Я уже ответил на этот вопрос инспектору. И на многие другие тоже. Но могу повторить и вам: я всегда там хожу, люблю смотреть на океан сверху, любуюсь им и вдыхаю йодистые пары, это полезно при моей астме. Когда-нибудь утречком прихвачу и вас с собой, барышня. Вижу, и вам полезно проветриться.

Ну, что касалось его последних слов, к сожалению, в них была доля истины. Их я оставила без комментариев.

Я посмотрела на длинноволосого старика продолжительным взглядом, глаза в глаза, потом наклонилась и написала решительным, может быть слегка театральным жестом:

«Лжец!»

Он прочитал. Кивнул серьезно. Взял листок со стола, порвал его на мелкие кусочки и выбросил в мусорное ведро. А потом, вместо того, чтобы заняться консервами, вытащил из плетеной хлебницы длинный французский батон и с каким-то ожесточением принялся его резать на куски, орудуя при этом непомерно огромным ножом, напоминающим разделочный нож мясника.

Я вышла из кухни, однако из головы никак не хотела улетучиваться картина: как он все режет, режет… пока я не вышла на улицу, и ясный сине-зеленый день не стер его образ. Я направилась к Старому крылу, постучала в дверь позеленевшим от старости молоточком, и вскоре на пороге появился Алекс, одетый с иголочки, будто сошел с обложки журнала мод.

— О, Эми! Я как раз готовлю обед, заходи, поедим вместе.

— Нет, нет. Я пришла за Дони.

— Юла забрала его недавно. Сказала, что положит его спать, ведь ему тоже пришлось сегодня подняться ни свет ни заря.

— Но он еще не обедал и даже не завтракал…

— Успокойся, — приятно засмеялся Алекс. — Кое-что вкусненькое ему перепало, пока он был тут у меня. Заходи, пожалуйста!

Он схватил меня за руку и провел в холл, больше похожий на погреб: искусственное освещение из-за отсутствия окон, воздух холодный и влажный, застоявшийся в пространстве между плохо оштукатуренными гранитными стенами.

— Не пойму, зачем надо было вообще строить этот дом, — сказала я, когда мы поднимались наверх по крутой и, конечно же, гранитной лестнице. — Этот, да и другой тоже. Дома капитана Ридли вполне хватило бы для всех его потомков.

— И я сначала не понимал. А потом, когда ознакомился с кое-какими архивами, все встало на свои места. Причина их строительства кроется в Йоно.

— Вот как? Ну, раз так, давай лучше поговорим о чем-нибудь другом.

— Но, Эми, насколько я понимаю, ты бывала в имении и раньше, многое знаешь…

— Я знаю ровно столько, что не имею никакого желания знать больше!

Алекс мне не поверил — это было видно по его откровенно скептичному взгляду, который он бросил в мою сторону. Да и сама я отнюдь не была уверена, что верю самой себе.

Мы дошли до второго этажа, построенного почти целиком из кирпича и, в силу этого, значительно более пригодного для жилья. Плюс к тому, окна коридоров, в отличие от Первого дома, не были заклеены черной бумагой, а были занавешены шторами, которые в настоящий момент были подняты, так что тепло и свет, льющиеся с улицы, тоже смягчали обстановку. Смягчали ровно настолько, чтобы «лишь» выглядеть такой же старой и мрачной, как семнадцать лет назад. Да, по крайней мере, пока я не замечала никаких перемен; когда мы повернули к помещениям в юго-западной части дома, я узнала даже напоминающую паука трещину на одной из опорных колонн. Коридоры были застелены все теми же длинными, до проплешин протертыми дорожками; стены, все такие же облупившиеся и закопченные, в полутора метрах от пола, где давно ненужные продолжали висеть укрепленные еще в прошлом веке газовые лампы, возле которых теперь поблескивали соединенные проводами голые электрические лампочки, может быть, такие же, или те же самые, что и семнадцать лет назад!

Мы вошли в угловое помещение, расположенное точно над кухней первого этажа, и еще в давние времена — черт его знает по каким соображениям — также приспособленное под кухню. У окна с изъеденным подоконником теперь стоял суперсовременный холодильник; в допотопном буфете с мутными стеклами был аккуратно расставлен фарфоровый сервиз и набор хрустальных бокалов. Напротив, рядом со шкафом из рассохшегося орехового дерева, красовалась микроволновая печь; кривоногий стол был покрыт изящной белой скатертью. Под старой чугунной мойкой была вмонтирована посудомоечная машина, а сбоку от нее — широкая хромированная подставка, на которой стояли электрическая кофеварка, мини-автомат для соков, тостер… И все это на полу из сучковатых стопятидесятилетних досок.

Слишком «разновременная» комбинация получалась. Даже вызывающая, и прежде всего потому, что в этом не было никакой необходимости. Ведь тот, кто поселился сейчас здесь, миллионер! Настоящий миллионер, не в пример тому, который прячет не слишком многочисленные пачки денег в тайнике под землей.

— Я решил ограничиться минимальными изменениями, — пояснил Алекс; не нужно было отличаться особой проницательностью, чтобы прочитать мои мысли в этот момент. — Нижний этаж абсолютно такой же, каким был всегда, а здесь я занимаю только южную часть, так что северная тоже нетронута. Да и здесь… Да, конечно… я позволил себе кое-что добавить, чтобы скрасить свой быт, но остальное абсолютно аутентично.

— Аутентично или, если говорить точнее, трагично-архаично. Тебе, Алекс, похоже, доставляет удовольствие жить среди множества доказательств потомственной нищеты семьи Ридли.

— Нравится мне твоя прямота, Эми, — улыбнулся он. — И стоит тебе только захотеть, я готов ответить тебе тем же.

— Что ж, прекрасно, ответь, — пожала я плечами.

— Согласен. Только сначала закончу с обедом. А ты в это время, — он опять улыбнулся и сделал широкий жест, — поброди по дому, если хочешь. Или зайди в мой кабинет, вторая дверь налево. Думаю, там тебе будет интересней, чем здесь. Особенно, если решишь посмотреть архивы.

Я приняла его предложение. Пошла к двери, но прежде чем выйти, остановилась:

— Где портрет Йоно?

— Внизу, в большом салоне, — сразу же откликнулся на вопрос Алекс. — Я знал, что ты обязательно захочешь его увидеть!

— Наоборот, я потому и спросила, чтобы на него не наткнуться. Я предполагала, что ты можешь повесить его в кабинете или, скажем, в спальне.

Его лицо неожиданно утратило бодрое выражение, померкло то ли от огорчения, то ли от тревоги…

— Все это очень серьезно, Эми, — тихо сказал он. — Гораздо серьезней, чем кажется на первый взгляд. И самый большой риск, которому ты можешь подвергнуться здесь, это бежать от истинного положения вещей.

Первым моим порывом, когда я очутилась в коридоре, было не бежать, будь то от истинного положения вещей, будь то от лжи, а просто уйти: к чертям и его обед, и его «прямоту», с которой он готов ответить на мою. Однако я не ушла. Но и не стала мотаться туда-сюда, не было никакого смысла — ведь все в этом доме было «совершенно аутентично» и тогда, когда мы с Валом совершали свой тайный поход по нему… «Стоячий голландец», так я назвал его, Эми, потому что его покинули внезапно и по каким-то мистическим причинам, каким именно, я и сам еще не могу разгадать».

Я вошла в кабинет, принадлежащий некогда первому Валентину — единственному сыну капитана Ридли. И да, действительно, все «старое» здесь мне показалось угнетающе, ностальгически знакомым. Только почему? Почему до сих пор я все еще продолжаю помнить так ясно эти, в принципе, обычные вещи? Может быть, потому, что на них лежал отпечаток давно ушедших времен, которые с неодушевленным постоянством они в себя впитали? Или из-за невидимых следов, оставленных на них человеком, которому они когда-то служили? О, нет, нет… Я видела их тогда впервые, потому, только потому они мне и запомнились. Потому что эти обычные, на первый взгляд, вещи каким-то образом стали частицей моего истинного, того недельного детства. Детства, сначала впитавшего в себя что-то отсюда, а потом оставившего свой отпечаток здесь, в этом чужом имении; детства, давно превратившегося в подобие мумии, лежащей в могиле прошлого…

А они, эти проклятые вещи, будто вечные, бессмертные, и выглядят все так же, так же… Вот письменный стол, стоит на том же самом месте, прочно опершись на восемь толстых слоновых ног. Огромный стол из темного красного дерева, на удивление прекрасно сохранившийся. Но сделан он грубо и потому никакой особой ценности представлять не может, ни как новая когда-то, ни как антикварная вещь. Теперь на нем стоял компьютер, принтер, не менее десятка архивных подшивок, красивый календарь позапрошлого года… А вот и несколько книжных полок со слишком малым количеством книг; тот Валентин, похоже, не был большим любителем чтения. Вот единственная картина, изображающая кусочек океана, который находится так близко, но который не видно и никогда не было видно отсюда. И ковер, с давно утратившим свои первоначальные цвета орнаментом, и два стула с высокими старинными спинками, и подсвечник из кованого железа… Но вот еще: «он умер, скорчившись, именно здесь», на этом старом уже и для тех времен диване.

Умер от старости. И оставил после себя только этот — Второй — дом; он был единственным крупным делом его жизни. Крупным и нелепым, а также вредным, потому что для того, чтобы его построить, он должен был продать корабли капитана, которые купила семья Трависов, как известно. Да ладно, как говорится, что сделано, то сделано. Только ведь «Великое переселение» семьи Ридли, начатое им, на этом не закончилось.

Наоборот, оно продолжилось, причем вскоре после его смерти, когда, по сути дела, единственный его сын — второй Джонатан Ридли, уже с женой и собственным сыном — вторым Валентином, собрался в одночасье и, как когда-то его отец, покинул отцовский дом. Покинул к тому же, в отличие от отца, действительно внезапно. Просто однажды утром, во время завтрака, поднял всю семью и вместе с чадами и домочадцами уехал, завтрак так и продолжал стоять недоеденным на столе еще лет тридцать, а к одежде, скорей всего, до сих пор никто не прикасался, так и тлеет по гардеробам, сундукам или прямо на стульях и на неприбранных по сей день кроватях с истлевшим постельным бельем. Потому что Джонатан Второй не позволил взять никому ничего из отцовского дома. Отправил жену и сына к ее родителям, в какое-то село неподалеку, сам переселился в городскую гостиницу, в спешном порядке продал судостроительную верфь деда, нет смысла говорить, что купил ее кто-то из Трависов, и сам потом исчез в неизвестном направлении. Однако менее чем через год вернулся в ту же гостиницу и энергично занялся единственным крупным делом своей жизни, то есть строительством Третьего дома, который страшно напоминал гранитный саркофаг и который был брошен, в свою очередь, его сыном — вторым Валентином еще при жизни отца. Только этот Валентин никаких новых домов не строил, а переселился в Первый дом, и как только отец умер, тут же продал очередному Травису дедовы доки и многие годы посвятил строительству вокруг имения высоченной и длиннющей каменной стены, которая, если исключить электрификацию трех домов и уборку остатков завтрака тридцатилетней давности, была единственным крупным делом его жизни.

Все это и унаследовал третий Джонатан Ридли — тот, кто теперь обитает в чердачном помещении всех трех домов, если слово «обитает» звучит не слишком динамично по отношению к парализованному в течение одиннадцати лет человеку. И который, в свою очередь, тоже завещает кому-то имение, включая три дома, окруженные каменной стеной, пустую каменоломню и единственное крупное дело его жизни — ту полусферическую постройку, предназначенную для Святилища Йоно, так и оставшуюся без внутренней отделки из-за разбившего его паралича.

Он завещает его, скорей всего, своему сыну — третьему Валентину или, иными словами, шестому участнику этого заколдованного круга из одинаковых имен, единственных сыновей и единственных крупных дел; круга, где на нескольких сотнях квадратных метров застроенной площади танцуется бесконечная кадриль переселений, где непременно что-то продается и что-то строится… А что построит он сам? Похоже, больше и нечего, а самое скверное, не на что. Но на продажу кое-что еще осталось. Имение. И Александр из семьи Трависов находится сейчас здесь, чтобы его купить. А пока ждет, «все роет, роет, что-то ищет…» «Я ищу утопленника и, к счастью, все чаще его нахожу».

Я приблизилась без особого интереса к папкам архива. Чтобы «просмотреть» их, как любезно предложил Алекс, мне потребовалась бы, как минимум, неделя, а чтобы обнаружить там что-либо более интересное, чем приходно-расчетные счета, может быть, месяцы, если, конечно, в них вообще было хоть что-нибудь интересное. Среди членов этого столь долго и неуклонно разоряющегося семейства не было, к сожалению, никого, кто имел бы привычку вести дневник или делать какие-нибудь заметки со, скажем так, несколько более эмоциональным содержанием. И тот факт, что Алекс взял «напрокат» бухгалтерские книги, большая часть из которых относилась ко времени капитана Ридли, был объясним — только сам капитан, в отличие от потомков, и был действительно созидательной личностью, городок при нем процветал… Я наугад вытащила одну из этих книг — их легко было узнать по красивым кожаным переплетам, к которым даже время отнеслось если не с уважением, то, по крайней мере, со снисхождением — и, не читая, просто так, залюбовалась его дерзким, артистичным почерком. Потом отложила книгу и взяла пластиковую папку, небрежно брошенную на край стола. Оказалось, что она целиком предназначалась для документации, связанной со Святилищем, и насколько я поняла из ее содержимого, для того, чтобы построить его, господин Ридли продал двенадцать лет тому назад ту, уже не представляющую никакой ценности, каменоломню в северо-восточной части имения, покупатель которой, естественно, был из рода Трависов, скорей всего, отец Алекса и, вероятно, он заплатил за нее непомерно высокую цену.

Однако гораздо больше удивил меня неосуществленный план интерьера Святилища: он выглядел так, будто это была церковь, конечно, совсем маленькая церковь, но все же… Предусмотрен был и алтарь, и амвон (кто бы читал здесь проповеди?!), и центральное место для портрета Йоно. Отмечено было даже расположение будущих фресок и канделябров… Я с отвращением закрыла папку, у меня было ощущение, что вся я пропитана нездоровыми, патологическими переживаниями того паралитика наверху. Положила ее на то же место, откуда взяла, а потом с тяжелым вздохом человека, усталого от двухдневных физических и психических перегрузок в сочетании с голоданием, опустилась на стул перед компьютером. Этот стул, между прочим, тоже был абсолютно новым и удобным. Алексу, похоже, не хотелось искривлять позвоночник во имя аутентичности. Он эксцентричен, да, но не непрактичен, не так ли?

Сбоку от компьютера лежали две отпечатанные на принтере страницы. Я прочитала их с быстро нарастающим недоумением. Они содержали буквально следующее:

1. Фиона Гетфильд. Нанята кап. Ридли в качестве няни для сына, тогда трехлетнего. Первая зарплата: 12 июля 1802. Внимание: последние счета, относящиеся к строительству дороги к имению от 27 мая 1803 года, в тот же год написан портрет! 29 мая 1803 — гонорар д-ру Уэсли. 30 июня 1805 — переселение в дом — «первое» появление Йоно. 1 июля 1805 — гонорар д-ру Уэсли. Далее: 28 августа; 12 ноября; 24 декабря того же года — гонорары д-ру Уэсли. И: 13 февраля; 7 марта; 14 апреля; 10 мая 1806 — гонорары д-ру Райту. 16 мая 1806 — последняя зарплата Фионы Гетфильд. До 17 декабря 1809 гонорары докторам не выплачивались!

2. Надгробная плита кап. Ридли: 5 марта 1763 — 19 марта 1834. 11 апреля 1834 — расходы Валентина Ридли (первого), связанные с повторным въездом Фионы Гетфильд в Первый дом. С 18 апреля 1834 по 2 августа 1834 идут два последовательно выплаченных гонорара д-ру Ландри. Надгробная плита Глории Ридли: 8 февраля 1832 — 2 августа 1834. 23 июня 1834 — приход от продажи кораблей и первоначальные расходы, связанные со строительством Второго дома. 30 декабря 1841 — расходы на погребение Фионы Гетфильд. 13 ноября 1843 — дата рождения Джонатана Ридли (второго); то есть через целых два года после ее смерти и через девять лет после смерти его сестры!

3. Надгробная плита Валентина Ридли (первого): 7 апреля 1799 — 16 августа 1884. Внимание: Ардис Берден, пастор методистской церкви с 1872 по 1889! 19 августа 1884 — первый счет Джонатана Ридли (второго) гостинице. Тогда его сыну — Валентину Ридли (второму) было десять лет.

4. Джонатан Ридли (второй) умер 29 апреля 1921. Счета по оплате сиделкам — с 1 мая 1919 по 29 апреля 1921. Внимание: выяснить имена сиделок, особенно тех, которые работали 12 декабря 1920! 12 декабря 1920 — расходы Валентина Ридли, связанные с ремонтом и уборкой Первого дома. Дата рождения Джонатана Ридли (третьего) — 6 декабря 1920.

5. Вопрос: почему он начал строительство Святилища только в 1986, при условии, что Юлия родилась в 1957, а Валентин — в 1968!?

6. «Первому» появлению Йоно не предшествовало скопище бабочек — их описание впервые встречается лишь 17 июля 1834. Не служит ли это показателем того, что именно его присутствие способствовало их постепенному вырождению и мутации, приведших к сверхразмножению?

7. 25 июля 1874 (Ардис Берден!) — еще одна дата появления Йоно, которой предшествовало появление бабочек. Сведения об этом предоставлены людьми, не имевшими родственных связей с семьей Ридли. Может ли быть, что за этот промежуток времени он не появлялся ни разу, а последующие появления отмечены лишь в последние три года? Нет! О них умалчивали. Но почему они участились в последнее время?

8. Тулпа.

9. Лох-Несское чудовище, воскресшие мертвецы, призраки, вампиры, божественные явления и пр. тому подобное.

Отпечатанный текст на этом заканчивался, а внизу от руки было приписано:

10. Мариша…

Я начала читать сначала, прилагая не совсем напрасные усилия, чтобы уяснить общую логику всех этих дат, акцентируя внимание, на вопросах, вопросительных знаках и выделенных курсивом словах. Что-то выстраивалось в моей голове, но пока еще на интуитивном уровне, довольно туманно, чтобы назвать это пониманием. Так или иначе, я старалась запомнить как можно больше из прочитанного — может быть, именно здесь таился ключ или один из ключей к «подземелью», где корни настоящих событий вполне могут оказаться гораздо более глубокими, чем представлялись мне до сих пор.

«Но почему они участились в последнее время?» — перечитала я еще раз, и именно в этот момент кто-то тихонько постучал в дверь…

— Алекс?

— Да, я.

— Хорошо… входи.

Каким бы он ни был, воспитание у него было безупречное — вошел в свой собственный кабинет только после того, как я ему разрешила. Я не пыталась скрывать, что прочитала его бумаги, так и продолжала сидеть на его стуле, держа их в руках, он это сразу же заметил и, похоже, отнесся одобрительно. Возможно, он нарочно послал меня сюда; вряд ли он забыл, что оставил напечатанное на видном месте, раз дополнения от руки были сделаны вчера вечером — ведь именно вчера за ужином зашла речь о Марише… о смерти Мариши, если говорить точнее.

— Ты, наверное, приложил немало усилий, чтобы выбрать эти данные из такого количества архивных материалов, — предположила я.

— И из архивов мэрии, в том числе, — добавил он. — Но это еще не все. Главное, надо было догадаться расположить их в нужном порядке. А теперь, ты, конечно, извини, но я хочу пригласить тебя на кухню, потому что сразу, как только сюда перебрался, решил, что столовой пользоваться не буду. Одному за столом было бы неуютно в таком большом помещении…

— Пожалуйста, не извиняйся. Там и десятерым было бы неуютно. Десятерым, да и двадцати тоже.

На столе, где сто сорок лет назад семья Ридли оставила завтрак по «мистическим причинам», сейчас стояла добротная, но отнюдь не изысканная пища: густой овощной суп, шницели с жареной картошкой, салат из свежих овощей, несколько видов сыра, большое блюдо со свежими фруктами. Бутылка белого вина стояла в ведерке со льдом. Окно было широко распахнуто, приятно зеленели ветки старого вяза, лаская глаз, а солнце — высоко в зените, высоко над домами — щедро дарило свет, но не раздражало своим ослепительным ликом. Алекс поставил рядом тумбочку с маленьким магнитофоном, и выбранная им музыка дополняла общую гармонию, вносила успокоение… Эх, как было бы хорошо, если бы сейчас мы были не в этом доме и в этом имении, а где-нибудь совсем в другом месте, и если бы мы были влюблены, и если бы… Если бы еще многое, многое было другим.

Мы поели довольно быстро, при почти абсолютном, однако без неловкости, молчании: оба здорово проголодались. Или, может быть, следовало бы сказать «нездорово»? Нездорово и неприлично, если вспомнить, что несколько часов назад мы нашли труп.

Мы убрали со стола, потом Алекс откупорил еще одну бутылку, на сей раз десертного вина, к сладостям, которые достал из буфета.

— Что означает слово «тулпа»?

И он моментально выключил магнитофон.

— Это понятие, используемое в тибетской мистике, означает, в общих чертах, «магические, иллюзорные творения», — начал объяснять он с энтузиазмом. — По их мнению, такие творения могут создаваться как сознательно, путем медитации или исполнения определенных ритуалов, так и абсолютно бессознательно, когда автор творения и сам не знает, что создал его.

— А кто же тогда знает?

— Чаще всего никто. Автор остается неизвестным…

— Нет, нет, я имею в виду, кто, кроме него, может знать, что вообще создано творение, если оно иллюзорно?

— Знают те, кто видят его, Эми, — ни секунды не колеблясь, ответил Алекс. — При целенаправленном, а, порой, и невольном сверхсосредоточении мысли на данном объекте, мозг начинает излучать очень интенсивные биоэнергетические волны, понимаешь? И иногда их концентрация, в специфическом сочетании с множеством других факторов, достигает такой степени, что мысленно образованная форма этого объекта, который, может быть, давно и не существует, а, возможно, и не существовал реально, становится видимой для окружающих. Более того, оно, это «творение», может прочно закрепляться в пространстве и даже, в некотором смысле, оживать.

— До какой степени «некотором», Алекс?

— До такой, что может существовать даже после смерти своего создателя… если, время от времени, другие тоже фокусировали на нем свои мысли.

— Ну да, конечно… Похоже, однако, что такие чудеса происходят только на Тибете. Наш мир, видимо, слишком цивилизован для подобного, не так ли?

— Понимаешь, Эми, — заметил коротко Алекс, — извини, это, наверное, прозвучит нескромно, но все же ты должна знать… Я не невежа, изучал право в Гарварде, владею несколькими иностранными языками. Не маньяк, не какой-нибудь суеверный тип…

— Ну хватит! — прервала я его излияния. — Значит, насколько я понимаю, ты считаешь, что Йоно ничто иное, как иллюзорное творение капитана Ридли, которое, в силу специфического сочетания множества факторов здесь, в имении, ожило. И продолжает жить в течение вот уже двух веков, так как потомки его создателя, один за другим, невольно берут на себя функцию подпитки этого иллюзорного Йоно своими биоэнергетическими волнами. Так?

— Нет. По-моему, все это пока лишь надежда. Так как в противном случае… Но нет, нет! Слушай, нельзя не согласиться, что в этой теории есть своя логика. Да и почему ты так уверена, что в нашем «цивилизованном» мире, который всего лишь прагматичен, да и то на самом низком, материальном, уровне, не могут происходить подобные чудеса? И почему, в конце концов, это считается чудесами? Только потому, что они не материальны?

— Ясно. Намекаешь на призраков и вампиров.

— Да, — подтвердил Алекс. После чего счел уместным напомнить: — Как и на воскресающих мертвецов.

Я усмехнулась иронически:

— Ко всеобщей радости, однако, люди, которым они «являются», подозрительно малочисленны.

— Чем сложнее явление, Эми, тем сложнее комбинация необходимых объективных и субъективных факторов, или, иными словами, причин, которые могут его породить. Так что в перечисленных примерах не люди малочисленны, а моменты, в которые образуются соответствующие комбинации, крайне редки. Аналогичный случай с разными внеземными существами, зелеными человечками, чудовищами… А что касается божественных явлений, то при огромном количестве религиозных фанатиков, все это выглядит еще более правдоподобно.

— Может быть, в подобных случаях получается что-то вроде голограмм? — предположила я, явно заинтригованная.

— Прекрасно! — Лицо его неожиданно засветилось от радости. — Замечательно, что и ты пришла к такому же выводу. Голограммы! А они, каковым бы ни было их происхождение, сколь страшно порой ни выглядели бы, всего-навсего изображения, и ничего более. И именно поэтому я надеюсь, что моя теория верна. Теперь ты меня понимаешь?

Да, я его поняла.

— Ну, а если она неверна? — спросила я пониженным до шепота голосом.

— И если в этой легенде есть хотя бы доля правды, — продолжал он, как будто не слышал меня, — если у капитана Ридли действительно был брат-близнец, которого утопили, или убили и сбросили с борта…

— Кто? — грубовато прервала я его. — Сам капитан?

— Нет, нет!.. Не он лично… Но факт то, что ничего не известно о прошлом этого человека: ни о его происхождении, ни откуда он явился, ни что его привлекло или принудило остаться в этом захолустье. Нет никаких объяснений преждевременной смерти его жены; тебе, наверное, известно, что он прибыл сюда лишь с единственным сыном и… ее бренными останками. Почему бы ему было и не иметь брата, убитого… не имеет значения кем и из каких побуждений. А потом, естественно, он страдал, не говорю, что непременно от угрызений совести, и до самого конца жизни очень, очень часто думал о нем. Представлял себе, как его обезображенное тело вздымается там, на океанском дне, как он выходит на берег…

— Угу. Что-то типа библейского «Лазарь! Иди вон…»

— «Пусть идет!» — на этот раз голос Алекса прозвучал грубо. — Будем молить Бога, однако, чтобы в нашем случае воскрешение было только кажущимся. Потому что оно может быть и реальным, Эми! В том смысле, что появления Йоно не какие-то там причудливые голографические «проекции», а он… не совсем материализованный, но… Иллюзорно сотворенное существо, которое приобрело материальные качества и, следовательно, может вступать в контакт с другими материальными существами.

— Или, если сказать проще, могло бы и убить кого-нибудь.

— Нет, Эми. Человек, подсознание которого импульсивно управляет его действиями в данный конкретный момент, мог бы убить через него и одновременно не знать, что стал убийцей.

Алекс замолчал, испытующе глядя на меня. Я отпила глоток вина, в горле у меня пересохло, потом медленно произнесла:

— Этот, фактически второй вариант теории… ты его придумал сегодня, да?

— Ошибаешься. Он пришел мне в голову еще несколько месяцев назад, когда я увидел связь между первым и вторым пребыванием в имении няни, Фионы Гетфильд, и смертью двухлетней Глории. Потом в архивах я нашел следующее: тридцатью годами раньше, когда она тоже была здесь, в платежных документах записана серия гонораров, выплаченных разным врачам; кроме того, первый из них был выплачен на следующий день после того, как были произведены окончательные расчеты по строительству дороги, и этот год совпадает с годом написания портрета…

— Если я правильно тебя поняла, — прервала я его, проявляя смекалку, — ты считаешь, что когда дорога была построена, капитан приехал сюда со своим несовершеннолетним сыном и его няней для того, например, чтобы осмотреть место для строительства их будущего дома. И именно тогда Йоно появился в первый раз.

— Абсолютно верно! А на следующий день ребенок заболел. Заболел он и на следующий день после праздника по случаю окончания строительства дома, когда Йоно впервые увидели и другие. Эти болезни случались потом гораздо чаще, когда они уже жили в доме. Но после того как няню уволили, проблемы со здоровьем как рукой сняло.

— Значит, по-твоему, она… Она управляла действиями Йоно?

— Вероятней всего, да. Да, похоже, Эми, она являлась, кроме всего прочего, и субъективным фактором, необходимым для его появления. А именно эти появления и насылали на детей болезни.

— Подожди! Неужели и ты, как и Вал, считаешь, что Йоно превратился в вампира? Что пил их кровь… подстрекаемый ее подсознательной «жаждой»?

— Не знаю, но я убежден, что сентиментальное решение того, первого Валентина, вернуть в дом свою бывшую няню, стоило жизни его двухлетней дочери. И заметь: он начал строительство этого дома еще до того, как Глория заболела. Да, именно тогда он решил, что необходимо покинуть дом уже мертвого отца!

— Однако некоторое время спустя, довольно большое время, пастор, который, может быть, приходил в имение по разным поводам…

— Не «может быть», а действительно приходил, я проверял это и по церковным архивам. В первый раз он был здесь двадцать пятого июля тысяча восемьсот семьдесят четвертого года, крестил внука вышеупомянутого Валентина, и в тот же вечер некоторые из приглашенных видели Йоно. Видели те, кто не убежал, несмотря на кошмарное нашествие бабочек… Но как бы там ни было, пастор Ардис Берден был здесь и десятью годами позже, в тот день, когда Валентин умирал; оставался и на ночное бдение. А уже на следующий день после похорон, Эми, этот дом, в котором мы сейчас находимся, был брошен в такой спешке, словно тут вспыхнул пожар! Итак…

— Итак, — подхватила я нетерпеливо, — был построен третий дом, но, через не знаю сколько лет, покинули и его, переселившись в первый. То есть опять возникла нужда «переселяться», на этот раз из-за одной из сиделок уж и не знаю, какого Ридли…

— Джонатана Ридли Второго.

— …потому что она, так же как няня или пастор, послужила подспудным фактором, о чем никто и не догадывался, фактором очередного воскрешения, а, возможно, и управления этим горемыкой: иллюзорным творением капитана, мысленно получающим подпитку от его потомков, Утопленника.

— Точно, — однозначно подтвердил и эту нелепицу Алекс. — Вот только никак не могу узнать имя этой сиделки. Жаль, что именно в последнее время бухгалтерские книги велись очень неаккуратно, да и в городском архиве…

— Хорошо, к черту, ладно! В смысле, жаль, конечно. Но давай вернемся, наконец, в настоящее, Алекс. К нашему собственному и очень проблематичному настоящему. Ты говоришь, точнее, пишешь, что в последнее время появления Йоно участились. Что ты конкретно имеешь в виду?

— Именно это: что в последнее время они участились.

— Однако из-за кого?.. И почему вчера ты утверждал, что это «к счастью»?

— Потому что у меня повышаются шансы добраться до истины, Эми. До изначальной истины рода Ридли.

— Хм… Твое любопытство мне кажется не совсем здоровым. Да и, как печально известно, человек редко доходит туда, куда шел. И я не удивлюсь, что и с тобой произойдет нечто подобное, и ты придешь, например, всего лишь к какой-нибудь неизначальной истине о самом себе.

— К какой-нибудь? — улыбнулся он. — К той, что я сумасшедший?

— О, нет, нет… к сожалению. К моему сожалению, естественно. Ты знаешь, я уже почти поверила в твою вчерашнюю теорию о достаточной ненормальности, которая предохраняет от сумасшествия. Мне кажется, что все здесь… очень надежно защищены. Просто зацементированы! Да, увы, моя надежда на то, что вы окажетесь просто сумасшедшими, угасла насовсем.

— Твои слова меня не удивляют, Эми. И я пережил подобное разочарование вначале.

Алекс подался ко мне с другого конца стола, а его теплые золотисто-карие глаза исполнились сочувствия. Непритворного, хотя, может быть, лишь мимолетного сочувствия по отношению… к следующей намеченной жертве? Я вспомнила, с каким напряжением он наблюдал за мной утром, когда все мы, кроме Клифа, стояли там, возле трупа Тины. И как молчал, когда я отчаянно пыталась всех их убедить, что не далее как позавчера вечером видела ее беременной… А теперь? Теперь, наверное, во исполнение очередного пункта заговора, он решил заморочить мне голову тем, что по имению расхаживает… существо, «почти материальное» и способное на убийство.

Но ведь, как говорится: «В каждой шутке есть доля правды».

— И все же кто… кто в последнее время исполняет роль инициатора и регулировщика? — спросила я так серьезно, что даже сама удивилась. Неприятно удивилась. — Ты, Алекс, должен бы иметь мнение по этому особо важному вопросу.

— Не особо, а решающе важному, — поправил он меня, но этого показалось ему недостаточно, потому что он сразу же добавил с апломбом: — Судьбоносно важному вопросу. Только нет, пока мое мнение по этому вопросу еще не сформировалось. И вообще, настоящая ситуация не совсем аналогична предыдущим. Тогда здесь присутствовал ребенок в каждом из тех трех случаев, когда покидали один из домов, и я уверен, что происходило это именно из-за появлений Йоно. Присутствовал ребенок и в каждом из случаев, когда Йоно видели другие, посторонние лица. А в последнее время это не совсем так.

— Не совсем?.. Господи! — Я сделала резкий жест, едва не смахнув чашку. — Мариша! Ты связываешь ее смерть с тем, что она гостила в имении… Но, Алекс, она умерла совсем недавно, а гостила здесь два с половиной года назад. И к тому же она уже была больна…

— Да. Так говорят.

— Думаешь, лгут?

— Я думаю, что если Мариша в то время и страдала каким-нибудь недугом, это было совсем не то, что в дальнейшем привело к ее смерти.

Он свел брови и упрямо уставился в окно, где раскинул ветви вяз, лишь бы не встречаться со мной взглядом.

— Очевидно, субъективным фактором всегда был человек, не имеющий кровной связи с семьей Ридли, — промолвил он немного погодя. — Итак: Арнольд, Дензел, Тина и госпожа Ридли; вот люди, которые два с половиной года назад тоже жили тут.

— Ну а ты? — Я поджала саркастично губы. — Почему ты не включил в этот список себя?

— Я, слава богу, приехал в этот дом где-то через месяц после Рождества, когда Маришу уже отправили обратно в приют.

— Ну да, весьма уместно это твое «слава богу». При условии, что ты веришь в неголографический вариант своей теории, конечно.

— Человеку свойственно верить в лучшее, Эми, в желаемое. А я… боюсь, что тот вариант, который до сих пор казался мне какой-то зловещей фантасмагорией, в конечном счете, может оказаться единственно возможным.

Я глубоко вздохнула:

— Ну вот, наконец-то, пусть и обходными путями, мы подошли к убийству Тины.

— Наконец-то? — Алекс с недоумением захлопал глазами. — Да мы, фактически, все время только об этом и говорим. Оно, по всей вероятности, последнее звено в цепи событий, которая берет начало в далеком прошлом… Последнее пока.

Как всегда, мои нервы разыгрались так, что времени овладеть собой было недостаточно.

— Угууу! Пока, говоришь… Да, на этом вы не остановитесь! Но твоя теорийка, Алекс, она очень удобна: Утопленник, который приходит и выполняет чьи-то неосознанные, а, следовательно, и не поддающиеся разоблачению, преступные «заявки». Она могла бы стать очень удобной, если бы было кому отнестись к ней серьезно. Только вот… инспектор Станер показался мне довольно здравомыслящим человеком. У вас нет никакого шанса его одурачить! — Я перевела дух и, обессилевшая от только что выплеснутого «оптимизма», добавила:

— Заговорщики.

— Инспектор предложил тактичную версию, на основании которой убийцей был посторонний человек, и я предполагаю, что он будет строго ее придерживаться, — начал как-то назидательно объяснять Алекс. — Он старается отвести подозрения от нас. Из-за меня, понимаешь? Люди из городка, а особенно из мэрии, надеются, что, если я стану хозяином имения…

— Если ты станешь хозяином, Алекс, если!

— Ты права. Они надеются, что если я стану хозяином, то восстановлю и верфь, и доки; а если возродить и пристань, то благодаря этому оживет весь городок. Поэтому господин Станер вряд ли возьмет на себя риск наводить на меня даже малейшую тень подозрения.

— Пытаешься меня убедить, что мне вообще нет смысла давать показания? Что он уже решил не доводить дело до конца?

— Наоборот. Он доведет его до конца, причем очень быстро. Так что… просто не стоит на него рассчитывать, Эми, как и на то, что все мы тут какие-то элементарные убийцы-заговорщики… — Он посмотрел мне в глаза и ясно, отчетливо произнес: — Тина действительно не была беременна, и у нее не было длинных волос.

Он снова наполнил вином мой бокал и подал его мне. Я взяла его и аккуратно, пролив всего несколько капель, сделала два-три глотка, испытывая в этом просто жизненную необходимость, но слегка поперхнулась, и Алекс тут же взял у меня бокал, так что и на сей раз я не успела ничего разлить. Откинувшись назад, я устало закрыла глаза.

— Я вижу, ты мне поверила, — теперь его голос выражал непритворное сочувствие. — Но, Эми, я тоже верю тебе.

— В чем?

— В том, что ты видела Тину точно такой, какой описывала.

— Ох, Алекс, ведь ты же обещал, что будешь со мной откровенен… А я тебя не понимаю, ничего не понимаю… Ты считаешь, что там была не она, а чье-то иллюзорное творение? Иллюзорное, но полуматериализованное, так что ли?

Однако вместо ответа «по прямой» Алекс резко перешел на другую тему:

— Вчера вечером ты упоминала, якобы Тина рассказывала, что не выходила из дома последние пять месяцев. Но ты, наверное, и ее неправильно поняла, Эми. Она была тяжело больна, когда я перебрался сюда, и, насколько я помню, даже больше пяти месяцев не могла вообще выходить на улицу, я ни разу не видел ее за это время, наверное, она не вставала с постели. Предполагаю, что она тебе говорила именно о том периоде.

— Да, возможно. — Я кивнула, прекрасно понимая, что вовсе не о том времени она мне говорила, и что он тоже об этом знает. — А теперь…

Я поднялась со стула с несоответствующей ни моему весу, ни нраву тяжестью — голова у меня была чугунная, вряд ли только от вина.

— Спасибо за обед, Алекс. И не спасибо за беседу.

— Я и не ждал благодарности, — признался он. — Но было нужно… следовало это сделать. Очень скоро ты и сама…

Он не закончил реплику. Поднялся, обошел стол и подошел ко мне. Мы направились к двери, но перед тем, как выйти, откуда-то сверху… с мансарды над нами, внезапно грохнула музыка, в первый момент настолько потрясающе громкая, что заставила меня застыть на месте. Потом кто-то уменьшил звук, и только тогда я расслышала чистый динамичный ритм «Болеро» Равеля.

— Проигрыватель господина Ридли, — пояснил Алекс, явно в ответ на мою озадаченную гримасу. — Арнольд заводит ему пластинки, но, поскольку ничего не слышит, редко сразу ставит на нужную громкость.

— Проигрыватель, — пробормотала я, и по ассоциации мой взгляд упал на его магнитофон на тумбочке. — А у Валентина и Юлы есть магнитофон или что-нибудь в этом роде, чтобы делать, а самое главное, прослушивать записи?

— Нет. У них нет.

— А этот или другой магнитофон… ты не давал им в ближайшие дни?

— Нет.

То, что он не спросил меня о том, почему я задаю ему подобные вопросы, не показалось мне особенно странным. Мы вышли из кухни и молчаливо пошли по коридорам с протертыми — ногами давно мертвых людей — дорожками. Спустились по лестнице из вечно холодного гранита, прошли через холл, который подавлял своим сходством с погребом, и Алекс открыл тяжелую дубовую дверь с позеленевшим от старости и долгой ненадобности молоточком. Мы остановились на площадке двора, зажмурились от яркого солнца, и я вновь задалась вопросом, по каким все-таки скрытым причинам он остался жить здесь.

Одетый в белую рубашку, белые брюки и белые носки, последний Джонатан Ридли лежал у раскрытого окна, которое располагалось точно над широко раскрытым окном кухни, где мы с Алексом совсем недавно беседовали. Его тело было полуповернуто или, лучше сказать, положено (?) вполоборота, так, чтобы он мог смотреть на улицу; одна его рука лежала на подоконнике, а другая на бедре; лицо и полысевший затылок были цвета обожженой глины, а брови, два кусочка овечьей шерсти, были такими же белыми, как и подушка у него под головой. Вообще-то, если бы не эта подушка, иллюзия, что он лежит в воздухе, была бы абсолютной, потому что снизу, с аллеи, не было видно ни одного из элементов его инвалидной кровати. Бородки, похожей на вылезшую щетку, которая «украшала» его мертвецкий профиль в тот вечер, когда я приехала, уже не было. Уж не велел ли он Арнольду сбрить ее из-за меня?

Я остановилась. Никак не могла понять, куда же он смотрит — на меня или поверх меня, но на всякий случай улыбнулась и в знак приветствия помахала ему рукой. Моя любезность дошла до того, что я готова была крикнуть ему: «Как дела, господин Ридли, как вы себя чувствуете?» — словно было непонятно как, но он вряд ли бы услышал, потому что Арнольд, наверное, по просьбе хозяина опять включил проигрыватель на полную громкость. Темпераментное «Болеро» вылетало на улицу, как бесконечная стая быстрокрылых невидимых птиц, делая неподвижность его слушателя еще более конечной, безнадежной, если подобное определение вообще возможно.

И все-таки господин Ридли, при всей своей статичности, пытался хоть как-то развлекаться, что, с моей точки зрения, делало ему честь.

Интересно, однако, почему изо всех окон своего тройного чердачного владения он выбрал именно это? И случайно ли, что пластинку завели сразу же после окончания нашего с Алексом разговора? Неужели он подслушивал? Это было вполне возможно. Тем более что слух у паралитиков обостряется со временем. Нет, это, кажется, относится к слепым… или и к тем, и другим?

Еще не дойдя до конца Старого крыла, я снова подняла голову к мансарде. Теперь уже можно было с уверенностью сказать, что господин Ридли смотрел в мою сторону — его глаза как-то неестественно вывернулись; из чего можно было сделать вывод, что до этого он меня не замечал. Я снова остановилась, кивнула и помахала ему. Этот человек, по крайней мере, был вне всяких подозрений, подумала я с симпатией. А он прикрыл глаза, открыл их — моргнул… или подмигнул мне? Его голова чуть шелохнулась на подушке, мне показалось, что он делает знак зайти к нему. Но, с другой стороны, ведь он не немой, мог бы просто позвать? Может быть, он хочет, чтобы я пришла к нему втайне от всех? С такого расстояния я не могла хорошо рассмотреть черты его лица, поэтому мне трудно было угадать, чего он от меня хочет, да и вообще, хочет ли чего-нибудь? Мне стало страшно, когда я вспомнила его планы в отношении Святилища, и, казалось бы, уже исчезнувшая мысль о безумии здешних обитателей, в том числе и самого господина Ридли, снова бросили якорь в моем сознании. В замутненном всякими страхами, недоумениями, сомнениями и тому подобное сознании.

Я помахала ему рукой, но на сей раз на прощание, и заспешила домой, точнее, в Первый дом. Сквозь стекла одного из окон я увидела, что в столовой Юла и Валентин, и поэтому направилась прямо туда. Я хотела узнать у них, где Дони, так как после всех этих ужасающих историй с детьми, которые, как считал Алекс, заболевали от «появления Утопленника», мои тревоги по поводу здоровья мальчика заметно усилились, хотелось бы надеяться, что без оснований.

Едва я вошла, они замолчали и повернулись в мою сторону — она с неприязнью, он — со смущением, чему я нисколько не удивилась.

— Где Дони? — спросила я Юлу.

— Зачем он тебе? Чтобы подбить его еще на какую-нибудь глупость?

— Юла, перестань! — вмешался Валентин.

— Почему же? Утром она заставила его так забаррикадироваться, что мы с мамой едва смогли к нему войти! А потом он попытался от нас сбежать…

— Я бы на его месте сделала то же самое, — сказала я. — Ворвались к нему, как две фурии, перевернули все вверх дном. Если приручаешь котенка, то надо с ним поласковей обращаться.

— Да отстань ты от меня! Ребенок с мамой, и весь разговор.

— Он не хотел спать после обеда, и она взяла его с собой в город, — поспешил объяснить Валентин. — Прокатиться с ней за компанию, — добавил он, словно оправдываясь.

Я даже не взглянула в его сторону. Подошла к Юле и самым бесцеремонным образом принялась рассматривать ее пальцы и ногти на руках. Они были острижены так коротко, что это было слишком даже для такой зануды. Впрочем, вчера утром они были точно такие же… или тогда она их только что остригла? И если так, если царапины на лице у Тины были от ногтей… Я вышла, не промолвив больше ни слова. Валентин хотел было меня остановить, но я хлопнула дверью прямо перед его носом.

— Оставь ее, Вал, — услышала я все такой же голос Юлы. — Или ты не видишь, что она совсем рехнулась, смотрела на меня, как на убийцу!

Как! А как ты вчера за ужином пыталась подсыпать матери снотворного… Уж не для того ли, чтобы спокойно закончить «дело», начатое предыдущей ночью, а, Юла?

В коридоре я умерила шаг, размышляя, не пойти ли мне наверх, к господину Ридли, но очень скоро поняла, что мои раздумья подобного рода скорее для проформы. Я знала, что никуда не пойду. И направилась к себе в комнату. А там, впервые с того момента, как приехала сюда, меня ждал приятный сюрприз: в замочной скважине торчал ключ! Может, Арнольд и не такой уж мерзкий, каким мне показался, подумала я.

И закрыла дверь на ключ.

Потом, на всякий случай, для пущей надежности, обшарила каждый уголок комнаты — я была одна, да!.. Умылась над умывальником за ширмой, даже теплая вода была, надела ночную сорочку и легла. Может ли быть более подходящее время, чем вот так, среди бела дня, расслабиться и выспаться: здесь. Только уснуть мне не удалось. Потому что я начала строить планы спасения: сейчас около трех часов дня, я могу поспать до вечера, а ночью, когда будет действительно опасно, ложиться вообще не буду, и здесь меня не будет. Я дождусь утра в каком-нибудь укромном уголке, еще до рассвета проберусь в дом, заберу Дони и отвезу его в приют… А потом уеду.

Правда, к сожалению, нет никакой гарантии, что потом, когда все утрясется, госпожа Ридли не заберет его обратно — Дони или другого ребенка. Запретить ей этого никто не сможет, к тому же у нее есть предлог: «благотворительность». Именно так, «предлог», потому что берет она сюда детей из совсем иных побуждений. Иных, но каких?.. И еще одна проблема: если я уеду, то не стану ли автоматически главным подозреваемым? «Вот, инспектор, она сбежала…»

Сбежала! А может быть, именно эту цель они и преследуют? Похоже, во всем этом хаосе я нащупала какую-то логическую нить и сразу же за нее ухватилась. Хорошо, сказала я себе, но если они не сумасшедшие, значит, пытаются свести с ума меня. Любыми способами, в том числе придумывая небылицы об утопленнике-вампире, чтобы специально сбивать меня с толку, действовать на нервы, расстраивать… Готовят меня к какой-то предстоящей кошмарной инсценировке, реализация которой должна привести к моему окончательному психическому срыву… Да. Довольно правдоподобная выходила версия: явилась в наш спокойный, приличный дом какая-то шизофреничка, и уже на второй день совершила убийство. А потом не выдержала и сбежала.

Не выдержала.

Вот именно, может, все остальное и далеко от истины, но то, что я уже не выдерживаю, сомнению не подлежит. Я потянулась к табуретке сбоку от кровати, нащупала сумку — проклятая искусственнокожая страхолюдина! — и достала оттуда градусник. Стряхнула несколько раз и поставила под мышку. Ждать надо было три минуты, и я решила пока поплакать, говорят, слезы не только снимают напряжение, но и выводят яды. Решила, но потом передумала, слишком много понадобилось бы слез.

Температура была повышенная.

Не настолько, чтобы отражать мое истинное состояние, но повышенная. Я села на кровати и начала оглядываться по сторонам, словно это была не комната, причем довольно маленькая, а какая-нибудь бескрайняя пустошь. Пустошь, пустошь… но населенная мною самой, такой, какой я была сейчас, осунувшейся, бледной женщиной, одинокой и испуганной, сжимающей в руке градусник с чувством безысходности; и такой, какой была вчера вечером, обнимающей во мраке незнакомого, ужасно крепко спящего мальчугана. И такой, какой была когда-то давно, когда лежала во мраке с открытыми глазами — девочкой, не одинокой, не испуганной, с чувством защищенности, в объятиях матери, прислушивающейся к ее неровному дыханию… Она не спала спокойно.

Пустота поглотила мои тревожные мысли, ощущения. И мои воспоминания, вот эти, например: «Не копи воспоминаний, Эми», беглый взгляд мамы в мою сторону, пока она собирает свои вещи и укладывает их в чемодан. Ха! Словно Бог знает сколько этих воспоминаний предстояло мне копить. «Всегда может наступить день, когда даже самые прекрасные из них начинают тяготить». Да, мама, они меня и тяготят, потому что их слишком мало. До отчаяния мало, и ты виновата в этом!.. Да я и тебя-то плохо помню, помню лишь в те несколько дней, даже часов, когда мы были здесь, в этой комнате, единственном месте, где мы были с тобой одни, и нам никто не мешал. И, самое главное, здесь не было отца, не было…

Я схватила записную книжку и ручку с тумбочки:

«Папа!

Как она могла! Она ни разу даже не поинтересовалась, живы ли мы? Не позвонила, не написала ни единого письма. Уехала, оставив на прощание одну коротенькую, бессердечную записку, и вычеркнула нас из своей жизни, будто мы для нее не живые люди, а бледные мимолетные черточки… Ведь я же могла умереть от воспаления легких. А она не узнала бы и даже на похороны бы не приехала!

Ох, папа, что за человек, и человек ли вообще эта женщина?!..»

Я повернулась к окну, обрамленному траурно-темными занавесками, вглядываясь одновременно и в день сегодняшний, и в ту давнюю ночь, когда она долго-долго не могла заснуть, и ее прерывистое дыхание раздражало меня, я теряла терпение, потому что внизу меня ждал Вал, и мы собирались идти на болото… «Какая ты смелая, Эми!»

Но нет, перед тем, как выйти, я вовсе не была смелой. А мама — она не спала крепко. И значит, должна была все слышать, особенно, когда я открывала окно. Помню, что я отнюдь не старалась сделать это тихо… А правда в том, что я почти хотела, чтобы она проснулась и остановила меня, я колебалась, потому что мне было страшно, я боялась болота. И Йоно.

Она проснулась, я уверена, что проснулась! Однако не захотела меня удержать. Почему?

«Я была для нее обузой, папа. Даже здесь, здесь, где она казалась такой нежной, такой любящей — «мамой»! Она мечтала от меня избавиться, чтобы провести хотя бы один месяц со своим любовником. О чем она думала?..»

Я вздрогнула. Уж не поселила ли меня нарочно в эту комнату госпожа Ридли? Из вредности, чтобы разбередить мои старые раны? Да какие раны, ей-богу? Ведь именно тогда, только тогда я и была счастлива, ровно настолько, насколько несчастна сейчас, а это много. То есть было много… Будет много… Я почувствовала, как мои мысли о прошлом и будущем путаются, как размываются границы того и другого, если таковые вообще существуют. И снова и снова, как вчера, я спрашивала себя: а мое настоящее, оно — где? И есть ли оно вообще?.. Да, есть, оно, бедненькое, оно сейчас. Жалкое и трепыхающееся, зажатое прошлым и будущим, как двумя гигантскими челюстями. Они жуют его, как корова жвачку: назад, вперед, назад, вперед…

Назад.

«Я поняла! Теперь поняла, папа! Не детские воспоминания тяготят меня, а ее тень. Ее жизненные силы, ее яркость. Они давят на меня своим превосходством, убивают меня своим безразличием, потому что… я ее люблю…

Мою красивую, эгоистичную, искрящуюся, но неспокойно спящую…

Мою маму!»

Кроме того, сейчас мне тоже страшно, от болота в душе. И от Йоно, воскресшего утопленника.

«Воскресшего»? Это слово, которое в повседневной жизни используется чисто символически, почему-то поразило меня, заставило очнуться от воспоминаний и… может быть, от чего-то еще. Чего-то бездушного, аморфного, словно напирающего на самое сокровенное во мне и уже пробивающее в нем брешь. Я ощущала это «что-то», вдыхала его вместе с воздухом, но в то же время понимала, что оно лишь плод моего воображения. Понимал это и мой разум. Понимал он и то, что нет ни здесь, ни где бы то ни было в мире, никаких оживающих и убивающих воображаемых мертвецов. Но, похоже, я перестала опираться на него, да и что такое человеческий разум, если против него восстают Великие первичные страхи? Ничтожество, вот что.

«Папа!

Здесь кругом одни заговорщики, кроме одного миллионера, который совсем недавно предложил мне выйти за него замуж, но я ему категорически отказала, не из-за Стива, как ты мог бы подумать, нет. Хотя, откровенно говоря, он единственный, кто не участвует в заговоре, а пытается найти какие-то, к сожалению, слишком серьезно мною воспринимаемые объяснения происходящим здесь событиям, которые уже привели к гибели. Да, если убьют и меня, или если я, неосознанно поддавшись импульсу самоуничтожения, посланному мне кем-то, покончу с собой, ты будешь в этом виноват. И в этом тоже, потому что мама бросила нас из-за тебя».

Я вырвала из записной книжки исписанный лист, сложила его и убрала в сумку, где лежали другие письма. Успокоилась, расплакалась и уснула.

— Ааа… ааааааа… ауууууу…

Замолчи, кто бы ты ни был. Каким бы ни был. Замолчи! Оставь меня в покое, аууу… Эй, ты тоже плачешь? Бедный, маленький детеныш…

Дони?!

Я вскочила с постели, покачнулась и ударилась коленом о тумбочку, наверное. Темень. Усеянная яркими белыми пятнами, и луна за окном, острая, как серп — для косарей, наверное…

— Аууу!

Убивают!!! В эту самую минуту. Я пробралась почти вслепую к двери, нащупала ключ, повернула его. В коридоре было еще темней, а пятна — еще белей. Я шарила рукой по стене, нашла выключатель, включила свет, желтый, желтый… как лицо умершего от желтухи, на которое падают и не тают снежные хлопья. Добежала до кухни, сразу же нашла разделочный нож, и с ним — дальше по коридору. Вой отдавался в моей голове душераздирающим призывом: «Спаси меня, помоги мне!» У меня в голове? Да, на этом этаже царила полная тишина, то, что я слышала, происходило наверху, на втором этаже, и обычным слухом я это слышать не могла: ни из своей комнаты, ни с другого места. Я зажгла свет на лестнице, метнулась наверх, перескакивая через две-три ступеньки, ноги путались в сорочке, не хватало только упасть и нанизать себя на нож в собственной руке; у меня явно вновь открылось «третье ухо»; хотя не все ли равно, чем я слышу, но это страшно, ужасно, аууу…

Нет, это не Дони! Слава Богу… Малыш, о, Боже, это ребенок Тины, его пытают!

Однако ребенок начал смеяться. Его щекочут, но ведь это тоже своеобразная пытка, сердечко того и гляди может разорваться от смеха.

Я зажгла свет в коридоре наверху, в голове почему-то, ни к селу, ни к городу, возникла картинка: дом со стороны улицы, все такой же темный, угловатый силуэт, под небом и лунным серпом. Я дошла до комнаты госпожи Ридли, меня обдало запахом озона.

— Ну ладно, хватит, хватит, милая, — смеялась и Юла, я услышала ее голос.

Я ворвалась в комнату, если мне не отдадут ребенка добром, я припугну их ножом!

Они не услышали ни звука открывающейся двери, не заметили ни меня, ни… Словно на мне была шапка-невидимка. И никакого убийства, пыток или щекотки. Наоборот, на первый взгляд, если бы не столь поздний час, это была просто семейная идиллия, довольно причудливая, надо сказать, но все же идиллия. Рассмеялась и я… или, может быть, не совсем я. Но они и на сей раз не обратили на меня никакого внимания. Кроме малыша на руках Юлы. Он перестал смеяться, замотал головкой. Посмотрел на меня внимательно — глаза большущие, круглые и алмазно-голубые, с весьма своеобразным выражением. Следящим. Кроме того, он был на удивление крупным, совсем не похожим на родившегося два-три дня назад… что вообще-то не должно было бы меня удивить, ведь Тина была крупной дамой. Наряду с панической растерянностью, я испытала и облегчение: конец «шизофрении», я видела ее такой, какой она была на последнем месяце беременности.

— Ах вы, подлецы эдакие! — воскликнула я. — Вы убили ее, чтобы отнять у нее ребенка!

— А не пора ли спать? — Юла нажала, как мне показалась, слишком сильно, на кончик носа малыша. Потом начала расхаживать с ним туда-сюда, баюкая его и напевая какие-то песенки.

Между тем стенные часы показывали пятнадцать минут второго — то есть, давно пора было спать. В комнате, однако, никто не спал. В полулежачем состоянии в кровати, по пояс закрытая одеялом, госпожа Ридли таращилась на потолок широко открытыми от любопытства глазами. Закусив нижнюю губу, двигала бровями, сдвигала их, потом поднимала, морщила нос. И вообще, судя по ее богатой мимике, можно было подумать, что наверху показывают страшно интересный, но видимый только ею, фильм. Что же касается Валентина… он делал энергичные упражнения возле одного из плотно закрытых и, конечно же, занавешенных шторами окон. На голове у него был надет шлем, на руках — боксерские перчатки. И одет он был по-спортивному: шорты, футболка с коротким рукавом, шиповки, гетры. Браво, браво, ты в идеальной форме, Вал… Я опять рассмеялась, на этот раз уверенно.

— Какая она игривая, а? — воскликнула восторженно Юла.

Но так как никто ей не ответил, я предположила, что они и друг друга не слышат. И не видят… А было очень светло, несмотря на то, что свет шел только от ночника со ржаво-коричневым абажуром. У меня создалось впечатление, что даже нож в моей руке излучает какое-то особое сияние. Он стал абсолютно белым, хотя я не понимала — почему?

— Ваша вина неоспорима, — сказала я. — Вас приговорят к пожизненному заключению.

Впрочем, малыш выглядел очень большим не только из-за роста и веса. Лицо, тело, движения — все выдавало в нем, по крайней мере, двухмесячного… Мне пришлось сделать еще одно предположение: наверное, он развился сверх нормы еще в утробе матери. Честно говоря, он выглядел даже не совсем нормально для своего возраста. Ненормально, но как-то исключительно приятно, не вызывая ни малейшего беспокойства. Густые волнистые волосы, румяные щечки, красивая, здоровая девочка, как я поняла. В светло-розовых ползунках, совсем новеньких, обшитых кружевцами и с вышитой белой птичкой на груди… Ждали, когда она родится, чтобы убить ее мать, а между делом покупали приданое, готовились к «радостному» событию.

Их поступок в моем представлении казался настолько чудовищным, что трудно было поверить, что такое возможно. Как трудно было поверить и в то, что они меня не замечают. Вообще во все было трудно поверить.

Я прижалась спиной к стене и задумалась, что мне делать и вообще делать ли что-нибудь — пока. Все-таки девочка была вне опасности… Она льнула ко мне, улыбалась мне, моя чудесная синеглазая дочурка! На щечках ямочки, а сбоку на подбородке — миниатюрная светло-коричневая родинка, очень симпатичная. Красавицей будет… Но нет! Я не хочу, чтобы она вырастала, если бы было возможно, пусть остается такой, как сейчас. А я это могу, могу… Я сжала ее шейку, язычок выполз наружу, розовенький, в беззубом ротике… Эй, ты плачешь?

Радость, ликование накатывали на меня волнами, неописуемым чувством было материнство! Я чувствовала себя победителем, чемпионом. «Ты был потрясающим, дружок!»

— А ты сомневался? — произнесла я сдавленным голосом.

Мне было наплевать, что из моего носа течет кровь, никто и ничто не волновало меня в данную минуту.

— А не пора ли спать? — повторила я как-то неуверенно.

— А не пора ли спать? — повторила как-то неуверенно Юла. — А не пора ли спать? Какая она игривая, да?.. Да?.. Да?..

— А ты сомневался?

— Аууу…

Бедный, маленький детеныш.

Я посмотрела на свои руки, одной я держала за шейку ребенка, в другой сжимала нож. Запах озона стал нестерпимым, я задыхалась. Девочка опять засмеялась.

«Хорошо, хорошо, но уже настал час расплаты», — подумал кто-то, и я услышала его.

Юла бросила девочку, она шлепнулась на ковер, но, к счастью, не ушиблась, поползла быстро-быстро к двери, мимо меня…

— Подожди! — прикрикнула я строго, нагнулась, чтобы подхватить ее.

Но мне это не удалось, она выскользнула. Очутилась в коридоре, а я следом. Но, Господи, Господи… Я почувствовала, как у меня открылся рот, просто разверзся в нечеловеческом крике — она бежала… Я поперхнулась, не в силах издать никакого членораздельного звука, словно кто-то вставил мне в рот ватный кляп. А девочка остановилась только там, чуточку не добежав до поворота к лестнице, повернула и поползла, теперь совсем медленно, в обратную сторону. Она возвращалась. Я смогла перевести дух, жадно задышала, во рту, естественно, ничего не было. Сознание мое, однако, было перегружено: звуками, чувствами, мыслями, действиями. Ускоренными. Непонятными.

Рона Ридли — моя мать — встречает меня на пороге, целует меня с такой любовью в щеки, в лоб, а я хочу увернуться, на сей раз мне все это надоедает, к тому же, губы у нее влажные… Мы идем по аллее, она мне рассказывает что-то о себе, но я ее не слушаю. Ее боль перестала меня интересовать… Она украсила столовую, испекла торт на мой День рождения, и мне снова придется его есть, есть, есть. До тошноты!.. Она сшила мне новую юбочку, ждет, что я обрадуюсь, что она мне понравится, а она мне давно надоела, эта проклятая юбка!

И еще, еще… десятки мелких случаев, десятки мелочей, которые продолжают быть важными для нее. Для нее, но уже не для меня…

— Позволь мне, наконец, избавится от них! От твоих мелочей.

«А от ваших? От ваших… Это тоже мелочи. Для меня!»

Госпожа Ридли застонала, и я осознала, что опять очутилась в той же комнате, стояла у ее кровати. Наши взгляды встретились… Она резко откинула одеяло, тело ее вырисовалось почти бесстыдно под тонкой ночной сорочкой, костлявое, сухое, ноги с выпирающими под кожей синюшными узлами вен свела судорога, потом судорога прошла, она подняла руки, вцепилась в подушку. Ее всю трясло. Искусственные челюсти стучали, ударяясь друг о друга. Захныкала старуха.

Я попятилась к двери, Юла юркнула мимо меня, нагнулась и схватила ребенка. Прижала его к груди, взглянула на меня пристально, с ужасом и отвращением, потом побежала… Через несколько секунд я услышала, как хлопнула еще одна дверь, наверное, ее комнаты, услышала и отчетливый звук пощелкивающего в скважине ключа. Ребенок продолжал смеяться в моей голове, но все тише, все более вяло, звуки уплывали, да, да, пора спать.

Глубокий, противоестественный, по сути дела, припадок…

Валентин упал на колени возле кровати матери, он дрожал, и его шлем колотился о боковую перекладину кровати. Я оставила его. «Ты решила, что я неудачник, да?» Я пошла искать Дони, была уверена, что он спит. «Прямо сейчас, сейчас же, не медля ни секунды!» — повторяла я сама себе, правда, не зная, что конкретно имею в виду. Остановилась у двери соседней комнаты, и мне сразу же стало ясно, что он там: эти подлецы заперли его. Я открыла дверь и вошла, знакомая обстановка… вспомнила! — та же самая комната, в которой позапрошлой ночью была я… или все еще есть? и вот она я, блуждаю в объятиях Белой слепоты, а эхо звучит, звучит, распинает мой мозг — клубок повторяющихся чужих возгласов, чужого смеха, плача и колыбельной песенки — громогласного рефрена: «БАЮ-БАЮ, ДИТЯТКО МОЕ… ЗВЕЗДЫ ТЕБЕ РАДЫ, И МЕСЯЦ ЗАСИЯЛ… БАЮ-БАЮ…»

Нет, меня здесь не было, ночь уже другая, и в ней Дони спит на той же самой кровати. Я склонилась над его худенькой, смутно очерченной под одеялом фигуркой, свет, идущий из коридора, и моя искривленная тень выписывали на его лице причудливые меняющиеся узоры… Бедный, маленький детеныш. Сиротинка! Я протянула свободную руку и сдернула одеяло, бросив его на пол. Хватит, я помогу тебе, ни секунды не медля, прямо сейчас…

Чьи-то пальцы впились в мое плечо, я молниеносно обернулась — Валентин. Он ударил меня под локоть, я выронила нож, и он отшвырнул его пинком ноги в противоположный конец комнаты:

— Что ты делаешь, о, Боже! Что ты хотела сделать!?

Его лицо сияло, как серебряная маска, маска, изображающая потрясение, а глаза, словно и они были из металла, вглядывались в мои, и полумрак между нами вибрировал серебристыми отливами.

— Убийцы, — прошептала я устало.

— Мы… это мы-то! — Он аж начал заикаться от удивления. Или от возмущения. — Подожди… Не шевелись!

Он поднял с пола одеяло и заботливо укрыл им Дони.

— Но разве ты не видишь, как он спит? — продолжала шептать ему я. — Это даже не сон. Это обморок.

Он склонился над ребенком и заботливо положил руку ему на лоб. Постоял так несколько секунд, не сводя с меня странного взгляда, потом вытащил из-под одеяла его ручку, начал прощупывать пульс, прислушиваясь одновременно к его дыханию. Прислушалась и я — оно было спокойным и ровным. Неужели я ошиблась, спросила я себя с надеждой.

— Ничего страшного, — Валентин распрямился, повернулся ко мне. Ничего, ничего, все в порядке.

Только сейчас я обратила внимание, что он снял шлем и перчатки и переоделся. Он был в рубашке и брюках, а вместо шиповок надел тапочки. Даже носки сменил. Или я пробыла с Дони больше времени, чем мне показалось?

— Хорошо, — услышала я себя и поверила в это.

Валентин махнул рукой в сторону двери, вывел меня в коридор, а при свете я заметила, что у него под носом и на одной стороне подбородка была кровь, еще не высохшая и вроде бы красная, но тоже с металлическим отливом.

— Хорошо, хорошо, — улыбнулся он мне.

Но каким же худеньким, маленьким, побежденным выглядел он в этой одежде. Словно там, в дьявольской комнате своей матери, вместе со спортивным обмундированием, он снял и ту свою спортивную, чудесную фигуру… Я подошла поближе к нему, погладила его по щетинистой щеке, как гладят ребенка.

— Ты был моим единственным другом, Вал. Я тебя никогда, никогда не забуду.

Он обнял меня за плечи. Мы пошли по коридору и ни разу не оглянулись, чтобы посмотреть, не идет ли кто-нибудь за нами.

Глава шестая

Мрак, царивший вокруг, был не менее плотным, чем тот, что владел мною до того, как я открыла глаза. Нащупав ночник, я зажгла свет и, дав глазам возможность привыкнуть к свету, взглянула на часы — без десяти девять. И так как я абсолютно четко вспомнила, что заснула около четырех дня, значит, «произошедшее между часом и двумя ночи» было всего лишь нелепым сном!.. Если, конечно, сейчас не вечер, а утро. Увы, достаточно было повернуть голову к окну, чтобы убедиться, что, скорей всего, так оно и есть — просто шторы спущены. Я встала и отдернула их: да, утро, хмурое, дождливое. Это, однако, вовсе не означало, что я автоматически должна расстаться с надеждой на нелепость приснившегося. Я вернулась к кровати, чувствуя себя до смерти усталой, борясь с трудно преодолимым искушением снова лечь и заснуть, заснуть, на этот раз пусть даже навсегда… без каких бы то ни было сновидений. Потянулась по инерции за градусником на тумбочке, но в следующий миг лишь обреченно махнула рукой — даже если температура и повысилась, что я могу поделать? Уже ничего.

Ничего для себя. Но ведь вчера я решила во что бы то ни стало еще до рассвета увезти Дони отсюда… Меня взяло зло на самое себя. Я не должна была просыпаться так поздно! Сбросив наспех ночную рубашку, я быстро умылась, натянула джинсы, блузку и свитер, а для Дони взяла куртку. Сунула под мышку свой непрезентабельный зонтик, перекинула через плечо ремешок сумки и… не смогла выйти из комнаты. Комната была заперта снаружи. Я оторопела, но не надолго; ключ лежал на полу. Я впилась в него глазами, и затянувшийся на целых семь часов приступ ужаса вполз, отсосал до последней капли кровь с моего лица: конец, вот оно, конкретное доказательство, что все было наяву — ночью Валентин действительно провожал меня сюда. Я даже начала припоминать… он посидел со мной, кажется, я пыталась объяснять ему… что-то, но заснула. А он спустил шторы, запер меня и сунул ключ под дверь. Какая забота — после тех противоестественных картин и переживаний в комнате его матери…

Но хватит об этом! Сейчас у меня абсолютно не было времени на «приступы» и воспоминания. Я открыла дверь и поспешила на верхний этаж, как мне казалось, не без оснований надеясь, что уж сегодня-то остальные тоже встанут не слишком рано. Но я ошиблась. Госпожа Ридли окликнула меня именно в тот момент, когда я на цыпочках проходила мимо ее комнаты.

— Ты куда? — спросила она.

— Взять с собой Дони… на завтрак.

Ее давно увядшие губы сморщились в злой, сухой, как пергамент, насмешке:

— Уж не на лужайке ли вы решили позавтракать? Под этим вот зонтиком?

Она схватила меня за рукав и втолкнула в свою комнату. Притворила дверь. Прошедшая ночь умножила морщины на ее лице настолько, что все оно казалось затянутым густой сероватой паутиной. Однако в ее взгляде, позе, не было ни намека на усталость или переутомление. Наоборот, было видно, что она заряжена энергией, настроена весьма решительно.

— Присядь, Эмилия! Нам пора поговорить.

— Не хочу… Нет смысла, нет, нет… — Но когда она властно указала мне на один из стульев, я подчинилась, безвольно опустившись на сиденье.

— Прошлой ночью ты была здесь. Знаю, я почувствовала тебя, даже ждала тебя. Потому что еще вчера тебя разгадала: ты наша! — Паутинисто-серое лицо нависло над моим, извиваясь складками, которые скользили к ее, тянущейся в мою сторону, шее. — Да, да, наша! Я хорошо сделала, что приютила тебя в нашем доме, наверное, интуиция мне подсказала, что так надо. Я уже старая, и ты нужна будешь моим детям, особенно, когда я покину этот мир. Я их тебе завещаю, — хохотнула она как-то зловеще. — А может быть, мне удастся завещать тебе и самое себя?!

Она смотрела на меня пристально и в то же время с жалкой, чуть ли не нищенской мольбой, словно ожидая в ответ на свой вопрос получить от меня некое обещание.

— Не понимаю, — промолвила я неуверенно. — Чего ты от меня хочешь?

— Поймешь, — ответила мне она. — По тебе видно, что скоро поймешь. Но пока я лишь готовлю тебя, пока хочу лишь, чтобы ты расслабилась. Не сопротивляйся тому, что происходит, Эмилия. Ты должна отдаться этому всецело и безропотно, иначе оно тебя погубит. Уничтожит! А если примешь… О, если примешь, никогда ничего не потеряешь. Наоборот, выиграешь намного больше жизни, чем тебе полагается. И иногда… часто будешь счастлива!

В ее глазах появился дикий, ликующий блеск, который напугал меня гораздо сильнее ее слов — непонятных, но, несмотря на это, оказывающих безотчетный, грубый натиск на мою психику, — и от недвусмысленной угрозы, исходящей от них. Я привстала, зонтик упал, грохнулся на пол, как мне показалось, с таким оглушительным стуком, словно был свинцовым. Я подняла его, зажала в правой руке и попятилась к двери.

— Подожди, подожди! — прошипела мне вслед «тетя Рона». — Все забываю тебе передать… привет от твоего отца. Он звонил вчера. А может, позавчера?

Я застыла на месте, ее беспардонность привела меня в состояние шока.

— А почему ты меня не подозвала? — воскликнула я. — Почему не дала мне с ним поговорить? Я уже переживала, что он и думать обо мне забыл, корила его, проклинала, и все из-за тебя!

— Не знаю, где ты была в тот момент, может, спала, когда я с ним разговаривала…

— Когда он еще будет звонить?

— Не будет в ближайшие месяцы. — На этот раз ее ликование было каким-то более нормальным, чем прежде, но и более жестоким. — Он съехал с квартиры, распродал то, что у вас было, и уезжает. Куда-то далеко, за границу, «в турне», как он выразился. Его взяли в какую-то группу, или труппу, в качестве пианиста, «наконец-то», говорит. Да, «может быть, буду писать ей, потому что телефонные разговоры стали слишком дороги». И мы договорились, пока он не вернется, если вообще вернется, чтобы я позаботилась о тебе. Так что не будем ссориться…

Я выскочила из комнаты, чтобы не слышать, по крайней мере, ее следующих слов, но не тут-то было, она даже опередила меня, прошелестев развевающимися полами своего ядовито-зеленого халата, и остановилась точно посередине коридора, без сомнения, чтобы помешать мне пройти к Дони. Черт бы ее побрал!

— Ну прошу тебя, мне бы только взглянуть на него, — я сделала неуверенный шаг в ее сторону.

— На кого? На ребенка?

— Да!

— Ах, я такая рассеянная, — с театральным преувеличением упрекнула она себя. — Надо было сказать тебе сразу… Я с утра пораньше отвезла его в приют. Не надо ему было оставаться тут после смерти бедняжки Тины, дети такие впечатлительные…

Я испытала облегчение, но это было лишь переходное, промежуточное чувство, а потом меня словно бросило в состояние безнадежного и головокружительного падения в бездну. Будто бы с отъездом Дони эта демоническая старуха перерезала последнюю нить, удерживающую меня на поверхности… Я с трудом сдерживала слезы, ни в коем случае не хотела, чтобы она видела меня плачущей. Мы постояли друг против друга, сцепились взглядами в молчаливой схватке, потом я… сдалась, медленно повернулась и с понурой головой направилась к комнате Вала. Кроме него мне не к кому было идти, во всем мире не было никого… уже.

— Сына там нет, Эмилия! — услышала я за спиной ее грубый окрик. — Его вообще нет дома. Он тоже ушел с утра пораньше, куда — не знаю. А ты запомни, запомни, — ее голос зазвучал с напевными, глубоко впивающимися в мой мозг интонациями, запомни: смирись, расслабься, не ропщи, у тебя нет другого выхода, наша ты. Моя!

Я шла по коридору, не оглядываясь назад. «Папа, папа… ты действительно предал меня!» Теперь безудержные слезы лились из моих глаз, но они все еще не были слезами горя, отчаяния или нестерпимой обиды, а скорее слезами гнева. Умопомрачительного, в основном, из-за полного бессилия, ярости. И вместо того, чтобы спуститься вниз по лестнице, я свернула в северную часть этажа, туда, где, во всяком случае когда-то, была комната Юлы. Вела меня туда и смутная мысль, что, может быть, там я найду новую ниточку, за которую смогу уцепиться: да, та малышка из абсурда, бегающий младенец, нуждается в помощи. В моей помощи!

Я дошла до двери и без стука нажала дверную ручку, не заперто. Вошла. Юла спокойно лежала на постели, а возле нее, свернувшись калачиком, дремала толстая, просто опухшая от обжорства кошка — ага, «А то… к этим годам только и «достижений» в жизни, что забочусь о кошке», кажется, так она тогда выразилась, в порыве уничижительного откровения. Однако прошлой ночью я видела, что, между прочим, в числе ее «достижений» есть и еще одно живое существо.

— Воровка, — процедила я. — Воровка… материнства!

Она приподнялась, оперлась на локоть, лежащий на подушке, и посмотрела на меня с потрясающим равнодушием. Я огляделась… да нет! Вот хитрюги, осторожные. Это было не здесь. Лихорадочно обошла всю комнату, сопровождаемая все тем же удивительно равнодушным взглядом, открывая по очереди одну за другой, все три створки ее огромного, но полупустого гардероба, даже под кровать заглянула. Ничего. Ни детской колыбельки, ни коляски, хоть бы какая-нибудь забытая игрушка, одежка или бутылочка… Абсолютно ничего.

— Где вы ее прячете, где, где… — Я продолжала метаться туда-сюда по комнате, понимая, что это бессмысленно, и не имея сил остановиться.

— Что прячем? — Юла с заботливым вниманием отодвинула кошку, встала и шагнула мне навстречу.

Я тоже двинулась к ней. Я должна, непременно должна вырвать из ее уст хоть что-то правдивое, иначе можно просто свихнуться, окончательно сойти с ума! Но когда я вгляделась в каменную неподвижность ее лица, в ее сжатые губы, образовавшие бледную прямую черту, и особенно в ее глаза, такие холодные, алмазно-голубые глаза, то мгновенно поняла — совершенно бесполезно лезть со своими вопросами, взывать с мольбами. Она мне не ответит.

Да и было ли на что отвечать?

Алекс встретил меня на лестничной площадке между первым и вторым этажами.

— Эми! Я тебя искал!

Он повернулся, довольно крепко взял меня под руку, и мы пошли вместе вниз по лестнице. На нем был длинный, элегантно застегнутый черный дождевик, на котором, тоже как-то элегантно, поблескивали мелкие капельки воды. На его лице застыла широкая радостная улыбка, а глаза, до вчерашнего дня так приятно ласкающие своим сердечным золотисто-коричневым теплом, сейчас имели выражение, точнее сказать, невыразительность, закопченного до коричневого цвета стекла — словно он «приготовился» наблюдать через них предстоящее солнечное затмение.

— И ты не спросишь, зачем я тебя искал?

— Нет… Не спрошу.

Он, однако, продолжал, причем необъяснимо возбужденным голосом, то заговорщически понижающимся, то патетически повышающимся:

— Слушай! Есть одна очень пожилая женщина, самая старая в городке, живет с правнуком. Иду к ней! Я решил еще раз порасспрашивать ее о сиделке второго Джонатана Ридли. Тогда ей было пятнадцать лет. Только вот… ооох, только я ходил к ней уже три раза, и все три раза ее рассудок был не слишком ясным! Но говорят, у нее бывают периоды просветления, и… если ты пойдешь со мной, я уверен, что она сразу все вспомнит!

Я даже не поинтересовалось, откуда у него взялась эта «уверенность». Я молчала.

— Пошли, Эми, не отказывай мне. Пошли, пошли! — Мы дошли до вестибюля, и Алекс с весьма грубой настойчивостью потянул меня к въездным воротам. — Ну что тебе стоит. О, ты расшевелишь ее мозги! А стоит ей один раз вспомнить… Старикам легче вспомнить подробности из далекого прошлого, чем то, что произошло совсем недавно. Пошли!

— Отпусти, — попросила я его, при этом меня все сильней одолевала навязчивая мысль, что у него не все в порядке, что в данный момент у него самого, как у той женщины, а может, как и у меня, рассудок не совсем ясный.

Ну вот, он поморщился в ответ на мою просьбу, но уже в следующий момент радостная улыбка, в гротескном сочетании с закопченной невыразительностью глаз, опять вернулась на его лицо — словно кто-то приклеил к этому лицу клоунскую маску.

— Но Эми, после нашего вчерашнего разговора у меня создалось впечатление, что тебя заинтриговало мое расследование! А теперь необходимо его форсировать… особенно после прошлой белой и волшебной ночи!

— Отпусти, — повторила я.

Он неохотно отпустил мою руку, похоже, частица хорошего воспитания осталась у него даже и после так называемой «белой и волшебной» ночи, которая непонятным образом наложила глубокий отпечаток на его вид и поведение, и вообще на всю его личность.

— Я уезжаю, — сообщила я, больше самой себе, чем ему. — Сей же час, сию же минуту.

А он посмотрел на меня проникновенным взглядом и покачал головой, словно обнаружил нечто особенно важное, связанное со мной, какую-то мою тайну, о которой я и сама еще не подозреваю.

— Нет. Ты не можешь уехать, — сказал он мне.

— Почему ты так думаешь? — спросила я со страхом, так как… и сама думала, а точнее, чувствовала то же самое.

— Ты останешься в имении, Эми. И если мне удастся его купить, ты все равно останешься здесь. Ты будешь здесь всегда. До конца!

— Ооо! — вздохнула я, немного успокаиваясь, — ты думаешь, что мне некуда ехать? Наверное, узнал о моем отце…

— О твоем отце?

— Ну да, что он уехал…

— Нет, нет, я ничего о нем не знал… Сожалею. И, кажется, я выразился не достаточно ясно. Даже будь у тебя тысяча мест, куда ты можешь уехать, ты просто не смогла бы этого сделать. Имение не отпустит тебя. Капкан уже защелкнулся и для тебя, и для меня, и для остальных. В твоем же случае он, этот капкан, как бы… двойной. Да, так должно быть. И это совсем не плохо… Так будет лучше для всех, поверь!

Он выдал себя, сказала я себе вяло. Они сговорились с госпожой Ридли внушить мне, хотя и разными словами, одни и те же… свои желания. Все еще неизвестные мне, но без сомнения, патологические желания, осуществление которых — кто знает каким образом — зависит и от моего присутствия здесь.

— Впрочем, — заговорил снова Алекс, — я вчера забыл напомнить тебе еще один, не менее мистический факт: у капитана Ридли тоже был глухой слуга, имя которого тоже было Арнольд!

Он помолчал, глядя на меня выжидающе, видимо, думал, я спрошу его, что общего между «мистическим» фактом и всем тем, что он мне наговорил до этого. Потом разочарованно произнес «до свидания» и пошел. Его дождевик нарушал своим шуршанием тишину застывшего воздуха, черные мокасины поскрипывали… вызывающе, когда топтали потертый, обветшавший с незапамятных времен ковер. И хотя до ворот было всего несколько шагов, у меня возникла иллюзия, что блестящий черный силуэт мужчины идет, идет до них слишком долго, словно ворота отодвигаются от него все дальше и дальше. Но и от меня тоже… Наконец, на их месте возник серый прямоугольный кусок дождливого дня, втянув в себя и силуэт, и шуршание, и поскрипывание, а потом медленно сузился, исчез… или сам день превратился в дубово-коричневый?

Я бросила куртку, сумку и зонтик на первую попавшуюся мне в холле табуретку, подошла к бару, нашла там ту бутылку рома, из которой наливал мне Халдеман позавчера вечером, и прямо из горлышка отхлебнула два-три раза. Села с ватными коленями на пыльный диванчик. Чувство падения в бездну возрождалось, может быть, не с такой головокружительностью и безнадежностью, как раньше. Наоборот, теперь оно было плавным и легким, похожим на полет, но вниз я реяла, опускаясь к каким-то беззвучно зовущим, чужим пустотам, где мне предстояло… намного больше жизни, чем полагается. А если это правда? Почему бы мне не принять все таким, как есть? Ведь если я этого не сделаю, то происходящее в этом имении, погубит меня, уничтожит…

Убьет? Я задала себе этот вопрос без малейшего волнения, почти как во сне; на миг мне даже показалось, что все вокруг утонуло в объятиях мягкой глубинной темноты, словно прилив моей собственной апатии внезапно поглотил не только меня, но и весь холл. Потом яркое полуденное солнце ударило мне в глаза.

Яркое полуденное солнце бьет мне в глаза, и я продолжаю идти по аллее. Но перед тем, как обогнуть Старое крыло, я останавливаюсь, и поднимаю голову к мансарде. Господин Ридли лежит у широко раскрытого окна, который расположен точно над широко раскрытым окном кухни, где мы с Алексом беседовали несколько минут назад — минут, странно удлиненных в моем сознании, по протяженности равных часам, — и теперь, почти наверняка, смотрит на меня… Ну вот, хоть этот парализованный горемыка вне всяких подозрений, говорю я себе. А он мигает с трудом скошенными в мою сторону глазами и едва заметно кивает мне, не поднимая затылка от ослепительно белой подушки. Я понимаю его сразу: он подает мне знак зайти к нему втайне от всех…

Ну хорошо! Пускай втайне от всех…

Я неожиданно быстро очутилась в центре холла. Пересекла его, пробежала крадущимися шажками по лестнице. Добралась, пока никто меня не видел, до мансарды и без труда нашла то, что искала — дверь была единственной. Тихонько постучала, услышала громогласное «Входи!», что мгновенно нарушило нашу конспирацию, и раздражаясь от того, что все мои меры предосторожности оказались напрасными, с шумом перешагнула через порог.

Господин Ридли лежал на своей инвалидной кровати, только… у совсем другого, при том закрытого, окна, и понемножку, как в замедленной съемке, поворачивал голову ко мне.

— Добрый день, — промолвила я. — Я Эмилия…

— Знаю, знаю, я вижу тебя уже не в первый раз, — голос у него был низкий, глухой. — Помню тебя и много лет назад, но, конечно же, несравненно ярче помню твою мать. Она была… была… — Он не находил подходящего выражения, но его лицо озарило теплое ностальгическое восхищение.

— Да, она была прекрасна! — сказала я. — И уверена, что и сейчас все такая же… почти такая же. Однако в данный момент едва ли уместно говорить о ней.

— Жалко, — улыбнулся он, если слабую, образовавшуюся возле рта складку, можно было назвать улыбкой. — Эта тема была бы очень приятной, во всяком случае для меня.

— Для меня тоже, — поспешила заверить я, чтобы у него не создалось впечатления, что я озлобилась на мать, потому что… ну потому что она меня оставила. Бросила меня! — Но все же, господин Ридли…

— Подойди, — прервал меня он. — Садись поудобней, осмотрись без стеснения вокруг, посмотри внимательней и на меня. И давай помолчим, чтобы лучше познакомиться, прежде чем начать разговор.

Хотя и необычное по форме, его предложение не было лишено логики. Наверное, он пригласил меня, чтобы объяснить, что же происходит в его доме, подумала я с надеждой. Решил открыть мне всю, несомненно шокирующую, правду, и поэтому хочет подготовить меня психологически. Смягчить удар, так сказать… И вообще, было ясно, что я наконец попала к разумному и, может быть, достаточно честному человеку — если его намерения совпадут с теми, которые я себе вообразила. А также весьма деликатному; даже одно его присутствие приносит мне успокоение. Чрезвычайно сильное успокоение… только, почему-то, для него эти основания были не слишком убедительными. Ведь за короткое время, кроме убийства Тины, произошли и другие, в определенном смысле еще более кошмарные события, а я… как будто и забыла о них… Но это все мои фантасмагории, отравленные плоды моих расшатанных нервов.

Так что я охотно приняла разумное предложение господина Ридли: удобно расположилась в потертом кожаном кресле у его кровати и, не то, чтобы «без стеснения», начала рассматривать обстановку, среди которой он жил… среди которой лежал целых одиннадцать лет. На тумбочке напротив стоял довольно допотопный проигрыватель с автоматически сменяющимися пластинками, а сбоку от нас — торшер с давно посеревшим абажуром и раздвижной столик на колесах, на котором лежала только коробка шахмат. Странности же начинались за пределами этого маленького закутка, примыкающего к окну. Все, что дальше, трудно было охарактеризовать иначе как лабиринт. Лабиринт, у которого несколько входов, и составлен он целиком из вещей, плотно придвинутых одна к другой, но так, что между рядами оставалось достаточно пространства, чтобы могла пройти… например, эта инвалидная кровать с поставленными на тормоз колесами. А вещи? Это была обычная рухлядь, которую складывают на чердаке, то есть не годные для использования, сломанные, рассохшиеся, искореженные… одним словом, старые вещи, и я бы не удивилась, если бы оказалось, что они занимают почти всю площадь над тремя домами, превращенную в один огромный общий чердак.

Я повернулась к господину Ридли, чтобы спросить его… натолкнулась на его взгляд и моментально забыла свой вопрос. Его глаза под мохнатыми бровями показались мне пронизывающе, даже страшно знакомыми — синие, нестарые и вроде бы смотрящие на меня, но одновременно взирающие в какую-то существующую лишь для него одного даль… Конечно, я тоже помнила его в те годы, много лет назад. Тогда он напоминал мне великана, очень высокого, с широкими плечами и густой темной шевелюрой, от которой сейчас, к сожалению, почти ничего не осталось. Помнила его молчаливым, но излучающим доброту мужчиной с ленивой походкой, всегда немного сутулым, когда он двигался по дому, словно тот был ему низок и тесен; будто он постоянно боялся что-нибудь сломать. Ну а теперь, когда его во весь рост положили на кровать, его тело, облаченное в белые одежды, не казалось мне таким уж великаньим, да и сама я выросла, но было видно, что он все еще достаточно крупный мужчина… Юла похожа на него: у нее такая же фигура, такой же прямой нос, такая же массивная нижняя челюсть, такие же угловатые, словно высеченные из мрамора, черты…

И все же не совсем! Эти особые, бездонно-синие глаза не напоминали мне глаза Юлы, у нее они были светлее, с более поверхностным, земным выражением…

— Ну? Я готов выслушать тебя, — коротко пригласил меня к разговору господин Ридли, и я опять почувствовала его доброжелательный тон, который вызывал у меня симпатию и в те далекие времена.

Только почему он готов меня выслушать?

— Вы меня позвали, — начала я, стараясь придать своему тону шутливый оттенок, — и значит, я должна была бы первой выслушать вас.

— Я тебя позвал? — удивился он. — Да, верно, только это было вчера, Эми, так что момент для откровений с моей стороны упущен.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы уловить смысл сказанных им слов… Неужели вчера?! У меня потемнело в глазах: ну конечно же, это было вчера, вчера после обеда, когда на улице не было дождя, и сияло солнце; когда я была в Старом крыле с Алексом, который вел себя тогда еще более-менее нормально. И младенец еще не бегал… Вчера, когда я считала, что пусть кажущиеся мне зловещими, здешние события имеют свои «простые», житейские объяснения, и потому все еще не чувствовала, а может быть, и действительно еще не погрузилась в них так безнадежно глубоко.

— Похоже, ты начинаешь припоминать, — заговорил снова господин Ридли. — Восстанавливать один за другим временно утраченные часы.

— А вы… откуда знаете?..

— Могу сказать с каких пор. С прошлой ночи.

— Угууу, — закивала я по-дурацки. — С этой «белой и волшебной» ночи.

— Для меня она была… — В его взгляде появилось мечтательное выражение. — Была свободной и… быстрой!

«А для меня… уродливой. Ночь-уродка!» Я испытывала к ней ненависть, словно она была каким-то живым существом, страшным исчадием ада, которое нанесло мне глубокие, страшные раны. При этом только мне одной!

Я вцепилась в подлокотники кресла, сильно сжала их, почувствовав боль в пальцах, и сделала над собой усилие, чтобы «включиться» в настоящее. Господин Ридли покашлял несколько искусственно, наверное, чтобы привлечь к себе мое внимание.

— Сегодня я уже хочу, чтобы ты осталась у нас, Эми, — с ясно уловимым оттенком собственной вины признался он. — У меня.

— А вчера, вчера? — уточнила я.

— Ну, тогда я думал, что мой долг тебе помочь… и морально, и материально. Все же в имении было совершено убийство, да и до этого Арнольд все напевал мне, что было бы лучше… лучше для тебя, если бы ты уехала. Он вообще такой мнительный. Вдобавок еще и суеверный: давно вбил себе в голову, что в доме происходит что-то таинственное… Только я не верил в мистику.

— Я тоже!

— Не могу поверить и теперь, — добавил он, — после того, как прошлой ночью почувствовал, что все гораздо более реально.

— Происходящее или реально, или нет, — возразила я с уверенностью, какой отнюдь не испытывала. — А все эти «более» или «наиболее» полностью лишены содержания.

Но господин Ридли прикрыл свои желтоватые, похожие на клочки старой бумаги веки, и ничто в нем не выдавало, слышал ли он вообще мои возражения; слышал ли вообще хоть что-нибудь. Унесся куда-то, может быть, к тому, случайно оставшемуся не обустроенным Святилищу? Вспомнив о его плане, о фресках, канделябрах и прочем, я почувствовала, как моя душа сжалась от отчаяния. Да и чего можно было ожидать от этого парализованного, похоже, не только телесно, человека? К тому же сегодня, после этой ночи, которая поглотила, явно без остатка, его добрые вчерашние намерения помочь мне. Вот и все, увы. Я откликнулась на его приглашение, наверное, с роковым для себя опозданием почти в сутки…

А не опаздываю ли я роковым образом и сейчас? Какая-то темная, будто бы поднимающаяся со дна глубокой трясины интуиция нашептывала мне, настаивала, чтобы я убиралась отсюда как можно быстрее — из этого огромного чердачного помещения, заставленного давно лишенными предназначения вещами, все более агрессивно пахнущего старостью… и смертью. Я, однако же, продолжала сидеть, моя воля — настолько ослабевшая за последнее время — уже совсем меня покинула. Или кто-то ее у меня отнял.

— Эми, — по-старчески жалобно позвал господин Ридли. — Здесь по бокам кровати есть перекидные ремни. Прошу тебя, пристегни меня.

«Не делай этого! Опасно!» — не переставала нашептывать мне все та же интуиция со дна трясины, но… Как ему отказать? Да и что «опасного» может представлять собой такой неспособный даже на малейшее движение старик? Я встала и со странным, даже каким-то раболепным, сочувствием подошла к нему. Ремни были похожи на те, что в легковых машинах, я осторожно перекинула лямки через его широкую, но безвозвратно утратившую силу грудь и вдруг осознала, что напрасно пытаюсь уловить ее дыхание. Она была тиха, тиха…

— Крест на крест, — уточнил он.

И я, не знаю почему, вздрогнула — от самого слова. И быстро отпрянула.

— Застегни ремни крест накрест, Эми, так более надежно. А потом нажми коричневую педаль с правой стороны.

После некоторого колебания я сделала и то, и другое. Верхняя часть кровати плавно поплыла вверх, пока господин Ридли, все еще с плотно закрытыми веками, не оказался в сидячем положении. Его рука, та, что с моей стороны, тяжело повисшая вниз, закачалась, как маятник… будто стремилась коснуться моего колена. Я едва овладела собой, чтобы не отпрянуть снова, и с трудом преодолела внутреннее сопротивление, чтобы взять его руку, и когда клала ее ему на грудь, ощутила холодную безжизненность, атрофию некогда таких здоровых мышц. Так какова все же причина его паралича, впервые задала я себе вопрос. Вследствие какой болезни, удара, инсульта? Нет. Вероятно, это был несчастный случай…

Старик, наконец, открыл глаза, всматриваясь в меня, а может быть, в бесконечность, которая существовала только в его представлениях, и тогда мною — с гораздо большей навязчивостью, чем прежде, — завладело воспоминание, что некогда я уже встречала другого мужчину, но с таким же взглядом, дерзким, несломленным… несмотря ни на что…

— Йоно? — прошептала я внезапно пересохшими губами. — Йоно.

— Да. Он. Он, который приходит! — тихо произнес он, но его слова отпечатались в моем сознании, усиленные неожиданно торжествующим тоном, которым они были произнесены. — Я знал, что ты его обнаружишь, Эми, несмотря на то, что до сих пор видела только его портрет!

В этом его воодушевлении, в сочетании полной неподвижности тела с едва подрагивающими мышцами лица, было что-то болезненное, больное. Я почувствовала, как по моим нервам пробежал тревожный предупредительный звон. — А тебя не удивляет, Эми, что ты обнаруживаешь его только теперь?

— Ну, тогда я была совсем ребенком… И, наверное, не отличалась большой наблюдательностью.

— Нет! Это не имеет ничего общего с наблюдательностью. Истина заключается в том, что наша с Ним унификация началась после того, как вы с матерью уехали. Сразу же после того, как вы уехали!

Так уж и «сразу же», сказала я сама себе, правда, не с такой степенью иронии, с какой хотелось бы. И еще «унификация»… Просто какое-то отдаленное сходство, в основном, в глазах.

— По-моему, то, что вы похожи, совершенно естественно, — нашлась я. — Ведь капитан Ридли, чей образ был использован для написания портрета, доводится вам прапрадедушкой.

— Ну, прошу тебя! Неужели ты думаешь, что Йоно мне какой-то там дедушка?!

— Я, господин Ридли, ничего не думаю… стараюсь ничего не думать по этому поводу. Просто когда-то Валентин мне рассказывал…

— Когда-то! А как он, как Валентин сейчас? Я не видел его уже… — Брови, белые и мохнатые, сошлись к переносице в знак особой сосредоточенности. — Да, меньше, чем через месяц, будет ровно одиннадцать лет. Не виделся с ним, потому что с тех пор он ни разу не поднялся ко мне. Но вообще-то, мелькает иногда… там, внизу, когда я обозреваю кусочек настоящего через какой-нибудь из моих старых чердачных… ну, назовем их «окнами».

— Послушайте, — взмолилась я, — здесь происходит что-то неестественное, убийственное, что угрожает всем. В том числе и Валентину. Так что… даже если вы поссорились, даже если он вас жестоко обидел… вы его отец. Постарайтесь помочь хотя бы ему! Не может быть, чтобы вы ненавидели его до такой степени, что вам безразлична его жизнь!

— О, я никогда не испытывал к нему ненависти. Никогда! Только он, со своей стороны, никогда этому не поверит. На его месте я тоже не поверил бы… Но, конечно, я бы тогда мог видеться с ним. — Господин Ридли неожиданно засмеялся, почти без мимики. Опять видеться с ним! — В последнее время, однако, он, мой сын… похоже, стал труслив, может и сбежать, а если я припущусь за ним вдогонку, может и умереть от разрыва сердца…

Он умолк внезапно как человек, который наконец-то услышал или уловил нечто такое, появления чего давно ждал с напряжением всех своих чувств. А может быть, услышал самого себя и понял, в конце концов, что несет бессмыслицу, что ведет себя, как сумасшедший. Я воспользовалась этим предполагаемым просветлением, чтобы предпринять еще одну попытку:

— Хорошо, я понимаю, вы уже столько времени находитесь здесь в изоляции…

— Был. Был!

— И, вероятно, вам трудно себе представить, что в ваш дом, в души ваших детей… и особенно вашей жены… не знаю, с каких пор, начало проникать нечто пагубное… чуждое…

Уловила его и я — все тот же, ужасающе знакомый запах озона.

Запах усиливался. Проникал неудержимо в мои легкие, завладевал моим мозгом, приковывал меня к креслу десятками вонзающихся, как кинжалы ассоциаций, мучительных и мучительно блестящих… Сияние тоже будет — я уже знала! Но, Господи… что на этот раз принесет оно с собой?! На долю секунды передо мной мелькнуло лицо господина Ридли с застывшим на нем напряженным ожиданием, с глазами, потемневшими от долгого всматривания во что-то… И оно обрушилось, залило нас, подобно стихийной белой волне…

И дождливо-серый день превратился для нас в непроницаемую Слепоту.

— О, правда, оно разворачивается, распрямляется, набирает силы, — старческий голос удалялся. — Силы-ы-ы, раз уже способно овладевать не только ночами, но и днями, и днями-и-и-и-ми-и-и-и… — голос затихал, оставляя за собой дрожащее, прерывистое эхо.

Которое постепенно утонуло в звуке другого голоса, идущего из дальнего далека, из какого-то дальнего прошлого. Дребезжащий, как во время ломки, полумальчишеский, полумужской голос, устремленность которого — ко мне, ко мне! — сбрасывала один за другим годы, целых семнадцать… Но почему сейчас он звучал, как предупреждение?

«Потому что, Эми, и эта легенда мне совершенно не нравится!»

«Убедившись, что капитан окончательно предпочел сушу и покинет их навсегда, люди из команды, может быть, пираты, решили отомстить ему за «предательство». Без него они становились ничем, жалким беспорядочным сбродом, и очень хорошо осознавали это, понимаешь? Однажды мрачной, безлунной ночью, когда корабль с бешеным упорством стремился сорваться с якоря, они пробрались в его каюту, напали на него спящего, и, несмотря на то, что он сразу же проснулся и вступил в неравную сватку, им, в конце концов, удалось его связать. Они привязали к его шее тяжелый кусок свинца и бросили в свирепые волны океана.

Однако к их удивлению и ужасу уже на следующий вечер он, как и прежде, вернулся, чтобы заночевать там, в неспокойном заливе, на своем корабле, который, несмотря на поднятый к тому времени якорь, не захотел отплыть без своего капитана и держал его убийц в плену…

Да, Эми, в плену, потому что у всех спасательных лодок оказались пробитыми днища!»

Пробитыми днища. Пробитыми… Только это далеко не конец легенды. Так кто же или что оборвало ее? И зачем? Уж не затем ли, чтобы не дать мне услышать предупреждение?

Белая непроницаемость вокруг нас таяла, рассыпаясь на бесплотные рваные клочья. Я видела, как господин Ридли появляется среди них, как выплывает, тоже как-то клочками — фрагментарный старик, облаченный в белые одежды, с желтоватым от многолетней неподвижности лицом и с удивительно белыми бровями. Пристегнутый крест-накрест в сидячем положении к застланной белоснежными простынями кровати.

Да, я видела его, потому что сидела напротив, но… И без того маленькое расстояние между нами начинало сокращаться, мы ползли друг к другу, медлительные, как улитки, наши тела сближались, наши лица… соприкоснулись, и его глаза, изменившиеся, очень темные, алчные, медленно начали проникать в мои, завладевая моим взглядом. Моими глазами… о, я уже не могла смотреть ими! Я попыталась встать, оттолкнуть от себя этого отнюдь, отнюдь не излучающего сейчас доброту старика, который пытался украсть у меня глаза.

Который каким-то образом добрался до самой сокровенной моей сущности и мало-помалу извлекал оттуда мой поникший ослабевший дух. Чтобы выбросить его. Или просто раздавить, как какое-нибудь мелкое ползающее насекомое.

Но я не смогла ни встать, ни оттолкнуть его. Тогда я попыталась хотя бы размяться, пошевелить хотя бы кончиком пальца, и почувствовала… Я была парализована! А на собственной груди ощутила — с притупившимся за одиннадцать лет восприятием ощутила — широкие, застегнутые крест-накрест ремни, которые я сама застегнула, недавно или давно, неважно. Однако я застегнула их у него на груди, но она… эта тихая, словно бездыханная грудь, была теперь и моей.

— Нет, нет… — простонала я с ужасом, и слабая складка возле моих губ, наверное, означала подобие улыбки. — Это подло!

Старик, которым каким-то образом, в какой-то степени стала я сама, слегка подался назад. И я вновь увидела его, крепко пристегнутого к белой инвалидной кровати. Точно как я! Он едва заметно кивнул мне, прищурился с лукавым видом… уже не столь стариковского лица, а его руки… задрожали, затряслись, зашевелили пальцами с ненасытной, необузданной живостью. Ему потребовалось немало времени, чтобы совладать с ними. Потом он согнул их, потянувшись к пряжкам ремней, расстегнул обе по очереди ловкими, победоносными движениями. И начал подниматься… пока я неподвижно сидела напротив него, оставаясь по-прежнему в плену его усталой, атрофированной плоти. Он, однако, продолжал вставать, трудно, мучительно трудно. Но не отказываясь от начатого! Я смотрела на него потрясенная, неподвижная, и все же внутренне тоже напрягалась, упиралась вместе с ним, мне казалось, что так я помогаю ему, что так я поддерживаю и что-то свое.

Он выпрямился в полный рост, стоя на полу.

Склонился надо мной… Нет, нет, это я склонилась, отстегнула сдавливающие мою грудь ремни…

Он выпрямился в полный рост, стоя на полу.

Он меня обманул! Не знаю, как и в чем, но обманул. Заставил, чтобы я освободила его, и теперь… Я подняла голову — теперь он был великаном; я едва доставала ему до пояса. И волосы у него были густыми и темными, как и брови. Я наклонилась в сторону, чтобы взглянуть на старика, который, по моим смутным ощущениям, должен был быть где-то там. Но не увидела его… или мне почудилось, что не вижу; а его кровать просто белая — помято белая и пустая.

С высоты своего огромного роста господин Ридли следил за мной без всякого снисхождения, а когда я попыталась было отступить назад, протянул руку, тяжело опустил ее мне на плечо и потащил меня через проход между старыми, никому ненужными вещами. Все дальше и дальше. Он шел, слегка сутулясь, здесь ему было тесно, и явно старался не задеть ничего из вещей, потому что:

«Сначала капитан отдыхал на этом стуле в конце каждого проведенного на суше, утомительного дня.

А на этой кровати его сын зачал своего сына.

А эти кораблики в бутылках смастерил его внук, которого ему так и не довелось увидеть при жизни.

А деревянная колыбелька на том сундуке принадлежала Глории — его внучке, которая умерла совсем крошкой.

А эта арфа с порванными струнами принадлежала его жене Бианке. Он вез ее сюда через океан и хранил в память о ней и их любви…»

— Кто ты на самом деле, — прохныкала я, как ребенок.

И, может, быть действительно, некоторым образом, в какой-то степени, я и была ребенком.

«Кто ты? И зачем губишь себя в лабиринте этих давно обветшавших вещей?»

«Нет, они не обветшавшие. Ветшает только материальное».

«Ветшает, но остается. В то время, как другое… оно просто перестает существовать!»

Он застыл на месте, впился еще сильнее пальцами в мое плечо и издал вопль бесконечного, отчаянного изумления.

— Верно же! Господи, как верно! — его голос раздался из глубины, будто шел не от него самого, а из внезапно разверзшейся ямы. — Оно просто перестало существовать: музыка, любовь, надежды. Все, все, пережитое когда-то каждым из потомков моего старого рода без будущего. Его больше нет…

Он замолчал, осененный, похоже, какой-то неожиданной идеей. Прижал свободную руку к левой части своей груди, там, где должно было бы находится сердце, и замер… Тук-тук-тук уловила я вместе с ним его пульс… или, может быть, уловила пульс болота, когда…

Оно все светилось, излучало свое живое красноватое сияние, и то поднималось, вздуваясь, и тогда становилось как бы насыщено красным; то снова понижало уровень, немного опускаясь, и снова поднималось… тук-тук-тук — пульсировало… Гигантское, сотворенное из грязи сердце имения «Ридли»…

— Его больше нет, — произнес задумчиво мужчина с рукой на сердце, — но все же чуточку от него осталось во мне. И сейчас я, Я здесь! Только вот… что это, черт возьми, за идиотский, воняющий старьем, чердак?.. Эх, проклятье! Прррроклятье!

Он оттолкнул меня в сторону, я упала и притаилась возле какого-то безногого столика. А он бросился назад, его шаги гремели устрашающе, вот он поднял стул капитана, шарахнул его об пол, превратив в груду щепок. Пошел обратно: перевернул кровать, которая хранила жалкое воспоминание о чьем-то там зачатии, смел ладонью бутылки с корабликами внутри — они падали и разбивались, слышался звон пустого стекла, сломал стоявшую на сундуке колыбельку умершей полтора века назад девочки и растоптал ее ногами. Потянулся за арфой… которая была совсем рядом со мной, дернул ее за оборванные струны.

— Нееет! — вскрикнула я.

Он опустился на колено и заморгал немного удивленно, похоже, забыл, что я здесь. Поморщился, потом оставил арфу на полу… чтобы схватить меня обеими руками… Он меня уничтожит, для него я такая же вещь, вещь — тряпичная кукла! Склонил свою голову к моей, и его глаза…

— У тебя уже не глаза Йоно, — выпалила я с обреченным, тонущем в кошмаре презрением. — Твой взгляд жалок, ничего человеческого в нем не осталось.

— Да, да, но я быстр… быстр и свободен! — Смех его разнесся эхом по огромному помещению, он ударялся об изломы лабиринтов и возвращался, и теперь в нем улавливался ужас.

Господин Ридли поднялся, поднялась и я. И увидела, что он перестал быть великаном, в этот миг он был просто крупным, слегка сутуловатым мужчиной в обычной клетчатой рубашке и расклешенных брюках.

— Знаешь… Эми, ты знаешь, как сильно мне хотелось быть тем, ради кого твоя мать собиралась оставить тебя здесь. А потом… оказалось, что у нее вообще не было никого. Никого!

Он пошел нарочито быстрыми, якобы свободными шагами сквозь коридоры лабиринта, образованные из вещей, скрылся среди них, но я еще долго слышала, как он бродит, скитается в поисках какого-нибудь из своих старых чердачных, назовем их «окнами». И только, когда я почти забыла, чего жду, все и произошло, долетело до моего слуха с довольно небольшого расстояния: низвержение крупного и некогда, некогда такого сильного и здорового мужчины.

«Итак, капитан каждое утро исчезал, добирался, неизвестно как, до суши и продолжал там строительство своего первого дома. А вечером возвращался на ожидающий его корабль, к обезумевшим от суеверных кошмаров и осознания вины пленным убийцам. И лишь через сорок таких дней и ночей он пригнал большую яхту и приказал им пересесть на нее. Он якобы решил, что им тоже не мешает поприсутствовать на празднике по случаю окончания строительства дома, потому что… Именно здесь, убивая их окончательно своим презрением, он впервые раскрыл им свой истинный лик — лик Утопленника, того, Который приходит. И который был обречен Океаном на бессмертие… но не знаю, в качестве награды ли за верность в былые времена, или в качестве наказания за последовавшую измену. А может быть, за то и другое вместе? Да, это трудно сказать.

Важно, однако, то, что с тех пор капитан Ридли — Йоно, стал постоянным обитателем имения. Остается им и теперь. Я уверен в этом, хотя и не верю ни в эту, ни в какую бы то ни было другую легенду…»

«Истина, Эми, другая, должна быть совсем другой».

Или не «совсем», а немного другой — эта мысль вспыхнула в моем сознании не более, чем на миг. И погасла. Да и что бы не погасло сейчас в моем истерзанном сознании? Я провела ладонью по лицу, словно желая убедиться, что оно мне все еще знакомо. Потом пошла — пришлось пойти — к тому месту, где, как я знала, лежал сейчас беспомощный, парализованный старик. Я не могла бросить его здесь одного. Обходила с особой осторожностью уничтоженные, переломанные… кем?.. воспоминания-предметы, ни в коем случае не желая топтать их, а душа моя просто стонала, корчилась от страха…

Я почувствовала, что приближаюсь к нему. Между прогнившим салонным буфетом и какой-то, уже не подлежащей определению мебелью оставалась достаточно широкая щель. Я остановилась и посмотрела сквозь нее: да, с другой стороны, чуть правее, виднелось его распростертое на дощатом полу тело. Но едва я собралась подвинуть буфет вперед, чтобы пройти, как… Арнольд! Он неожиданно появился на противоположном краю лабиринта и я, с инстинктом жутко напуганного существа, тут же замерла там, за щелью.

— Боже, Боже, Боже… — Слуга упал на колени перед господином Ридли, уставился на его лицо, а потом перекрестился с трогательным облегчением. — Ты жив, жив… Ох, Джо, друг, кто же это мог сделать? Кто притащил тебя сюда?

— Я, — прохрипел в ответ господин Ридли. — Я сам! И никто меня не притаскивал. Я бежал, Арни, бежал, бежал…

Арнольд повернул голову и украдкой вытер глаза, похоже, прослезился.

— Ладно, Джо, подожди несколько секунд. Я подтащу кровать, положу тебя удобно, ты и успокоишься… И, если захочешь, сегодня мы можем отправиться на прогулку пораньше. Прямо сейчас! Я тебя прокачу, друг мой, мы опять пройдем вместе через годы, десятилетия, века…

— Нет! С этим покончено, мне уже опротивели эти выдуманные прогулки. Мы проходили день за днем не через прошлое, а через свалку вещей из прошлого. Но впредь… — Господин Ридли умолк, молчал он довольно долго, в наступившей тишине слышалось лишь его тяжелое дыхание, потом вдруг он вздохнул с неожиданной силой, раздался свистящий звук, как от только что включенного насоса. И закричал: — Где она? Найди мне ее! Я хочу, чтобы она была рядом, не давай ей уйти! Черт, Арни, она страшно мне необходима!

— Да кто, кто она? — Арнольд начал озираться вокруг. — Здесь есть еще кто-то, кто здесь?

Я тоже начала озираться по сторонам. По обеим сторонам от меня — всякая рухлядь, позади — проход, усеянный печальными останками бессмысленно-разрушительного бунта, а впереди — еще один рукав лабиринта. Я направилась туда, стараясь ступать бесшумно, и скоро очутилась у какой-то двери. Это был шанс сбежать отсюда, поскольку дверь несомненно вела вниз, на второй этаж Старого крыла, откуда можно без труда выбраться на улицу. Вперед! Я нажала ручку, нет, никаких шансов, она была заперта. Но едва я ее коснулась, меня словно током ударило, так неожиданно и сильно меня объяло предчувствие… чего-то ужасного… что должно проникнуть именно сквозь эту дверь! Но когда и что это могло быть? У меня не было ни малейшего представления.

— Ее нужно заковать! — вздрогнула я от собственного крика. — Даже замуровать. И покрепче!

— Ааа, так это вы, значит?! — гневно воскликнул Арнольд. — Идите сюда, больше вы нигде не сможете выйти. Идите и объяснитесь…

— Иду, иду, — отозвалась я хрипло, проклиная себя за безумный крик и вообще за врожденное отсутствие самоконтроля в самые неподходящие моменты. — Иду, и действительно все вам объясню…

Моя паника росла неудержимо — «Запри ее, свяжи ее!» Ооох! Я заблудилась среди теней искореженных, разбитых, рассохшихся столов, стульев, гардеробов, шкафов, кресел, сундуков, кроватей… До моих ушей доносились обрывки слов из разговора тех двоих — слова, вероятно, со зловещим подтекстом, в смысл которых я не хотела, боялась вникать… Но было и другое, еще более зловещее обстоятельство — в самом способе их произношения… Ну конечно же, конечно! Как я сразу не сообразила:

Арнольд слышал, притом очень хорошо.

Я проскользнула на подкашивающихся ногах на предыдущее место за щелью, через которую можно было следить за сатанинскими стариками. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как «глухой» пошел, без сомнения, за инвалидной кроватью. Я подождала, пока он отойдет подальше, и, когда звук его шагов затих — Теперь пора! Теперь или никогда! — толкнула буфет, раз, два, три раза… Он только шатался, проклятый! Пока истерика не дала мне такой мощный прилив сил, что я одним диким толчком просто разбила его. Он рухнул в нескольких сантиметрах от господина Ридли, едва его не задев! Я могла стать убийцей, но даже понимания этого было недостаточно, чтобы меня отрезвить. Я устремилась вперед, перепрыгнула через него, избегая его ужасного взгляда, и влетела, как сумасшедшая, в лабиринт. Туда-сюда, туда-сюда… все время упираясь в тупик или натыкаясь на какую-нибудь стену. Казалось, что мне никогда не выбраться на «белый свет», но вдруг, случайно, даже удивительно для самой себя, я промчалась мимо одного из боковых выходов. Увидела на миг изумленную физиономию Арнольда и ринулась прямо к двери. Хорошо еще, что ему не пришло в голову запереть и ее! Выскочила из их адского убежища и не умерила свой сумасшедший бег до тех пор, пока не очутилась на улице, под дождем.

Дождь усилился, но, шагая по аллее, я почти его не замечала, укрытая кронами вековых деревьев с обеих сторон. «Укрывало» меня и полное безразличие к собственному здоровью — страх нового воспаления легких, который день-другой назад поглощал все мое внимание, сейчас казался незначительным, мелким. Неужели обратишь внимание на камешек, когда вслед за ним, тебе навстречу, несется целая глыба? И особенно, если понимаешь, что тебе вряд ли удастся увернуться.

«У капитана Ридли тоже был глухой слуга, и его звали тоже Арнольд», — сообщил мне Алекс. И указал, что этот факт не менее мистичен, чем… не знаю что. Наверное, все остальное. О, даже очень, уникально мистичен: потому что слуга, там, в доме… тот же самый. Тот. В силу чего сейчас никак не мог быть глухим — так как давно, давно мертв! И воскрес. А если посмотреть объективно, воскрешение есть ни что иное, как всеобъемлющее, тотальное исцеление, верно?

Я дошла до тропинки, по которой вчера — неужели это было так недавно? — мы поднялись на скалу, с вершины которой увидели труп Тины. Преодолев колебание — идти или не идти дальше — я изменила направление, пошла наискосок через лес к северо-восточной части имения. Странным было то, что я сама не знала, куда иду. Будто кто-то управлял мною на расстоянии, двигал, словно детской игрушкой с дистанционным управлением.

«Двигал» ко все более опасным, мистическим, территориям и моим собственным мыслям: что касается капитана Ридли-Йоно, да, «с тех пор он был постоянным обитателем имения». Обитателем, но как бы в двух ипостасях: в образе утопленника, и вселяясь в тела своих потомков! Так что и там, в мансарде, это был он — в парализованном теле своего праправнука. А когда он завладевает телом, то оно, естественно, преодолевает парализацию, трансформируясь каким-то образом в такое, каким было много лет назад. «Я бежал, Арнольд, бежал!» Что было истинной правдой, ведь я сама это видела. Бежал и крушил, как бешеный. Демон!

Или, точнее, вампир, пьющий кровь детей… которыми в настоящее время его снабжает «жена»! Его, а также его верного слугу, неразлучных даже в смерти, разве не так?

Берегись самой себя, сказала я себе, потому что, хоть и смутно, но все же понимала, что «вампирская нить», которая проникла в мой ум, слишком банальна, чтобы оказаться чем-то большим, чем симптомом быстро растущей мании. И именно в тот момент, будто в подтверждение не столь тревожного в данной ситуации автодиагноза, я вдруг поняла, куда несут меня ноги — к склепу. Абсолютно бесполезный для меня вывод, потому что он нисколько не помог мне изменить направление, я неуклонно продолжала идти все дальше. Я поищу там и могилу Арнольда, а если найду, то вскрою, и если — вопреки нормальной, человеческой логике — не найду там, внутри, никакого скелета… Не знаю, кому и какие диагнозы поставлю после всего этого!

Лес постепенно редел, между деревьями начали проглядывать вершины отдельных более высоких скал, а также и часть горизонта, где создавалась иллюзия, будто океан сливается с небом. Я ускорила шаги и скоро оказалась на открытом месте.

Медленно плывущие там, наверху, в помрачневшей вышине, облака освобождались ливнями от своих крупных, бездушных до совершенства слез. Я слышала их хаотичный стук по каменистой земле, видела, как образуются заводи в ее расщелинах, как они стекают по темным телам скал, как океан поглощает их… Они были повсюду, затуманивали взгляд. Вызывали мои собственные слезы. И словно пласт за пластом смывали мои последние, самые милые заблуждения, вынуждали меня осознавать ясней, чем когда бы то ни было прежде, мое одиночество… другое название которому Беззащитность. А еще Невостребованность — никем. Да, даже собственный отец от меня отрекся, сбросил с плеч долой, исчерпав терпение, то бремя, которым я была для него в течение целых двадцати семи лет, и ему сразу же начало везти. Договор заключил «наконец-то», будет играть чужие, а может быть, и свои собственные мелодийки, на разных пианино, в разных залах огромного мира… «О, я хочу, очень хочу быть уверена, что желаю тебе счастья, папа!» Только…

Только что же мне делать с собой — с самой собой?

Склеп, устроенный в одной из естественных скальных пещер, находился неподалеку отсюда — где-то в трехстах метрах от маяка, который торчал здесь, давно никому не нужный, на глубоко врезающемся в океан краю плато, а по другую сторону от скалы виднелись очертания заброшенной каменоломни, купленной отцом Алекса двенадцать лет назад. Конечно, во время той давней недели мы с Валом наведывались и сюда. Поднимались наверх, в узкую, пропитанную соленой влагой кабинку маяка и, стоя рядом, смотрели на океан с высоты сквозь дырочки в разбитых стеклах. Один раз мы умудрились спуститься на самое дно каменоломни, помню, говорили о том, что фактически и все три дома, и каменная стена, и маяк, и даже дорога к имению были обязаны своим «появлением» именно ей. Но тогда мы ни разу не зашли в склеп, держались от него как можно дальше. Вообще, во всем имении это было единственное место, к которому, по молчаливому согласию, мы никогда не приближались. Думаю, потому, что инстинктивно мы понимали, там, среди гробов с истлевшими телами мужчин, женщин и детей, наша вера в бессмертие человеческого духа будет подвержена непосильному испытанию…

Но сейчас я и без того не верила в подобное бессмертие; а верила — ладно, если бы из-за мании — «только» в существование разных вампиров, так что мне нечего было терять в каком-то там склепе. Более того, там должно быть по крайней мере сухо, а с меня уже буквально стекала вода. При паническом бегстве от стариков я не догадалась прихватить ни зонтика, ни куртки, хотя, когда бежала через вестибюль, была от них в двух шагах.

Вход и передняя часть пещеры были расширены, стены спрямлены, таким образом получился продолговатый зал, с широким, как и сама пещера, арочным входом. Входом без портала — двери или перегородки не было, что символизировало гостеприимство, всегда проявляемое Смертью: «Доступ ко мне свободен для каждого. Для всего».

Я вошла. Внутри, в неиспользуемых глубинах пещеры, витал полумрак, который постепенно сгущался до черноты, такой черноты, что наводил на мысль о… безусловном, абсолютном завершении. О конце. Я с трудом отделалась от этого впечатления, пугающего, но одновременно притягательного, зовущего каким-то немым обещанием вечного покоя. Однако в склеп проникало довольно много света — ведь доступ туда был свободным и для него. Я с неохотой направила взгляд на каменные гробы, помещенные в выдолбленных стенных нишах. Они стояли ровно, в два ряда, и я, после бессмысленных колебаний, подошла к первому справа. «БИАНКА РИДЛИ. 20 января 1771 — 15 июня 1800» было выбито рельефом на надгробной плите под ним. Была и эпитафия: «ЖДИ МЕНЯ!», но выразил ли таким образом капитан Ридли свое отношение к потустороннему или просто, в силу ревности, попытался распространить свою власть даже на мертвую жену, этого уже никто никогда не узнает. Я пошла к следующему саркофагу, предполагая, что там похоронен капитан, но ошиблась. Это был гроб Глории — девочки, колыбельку которой разломали сегодня, через полтора века после ее смерти, причем сделал это ее «трансформировавшийся» праплемянник, который в настоящее время представлял собой парализованного одиннадцать лет назад старика… Господи, какой бред! И все-таки я задержалась у него дольше, чем у первого. Словно тот факт, что я видела уничтожение колыбельки, сделал мне более близкой ее обладательницу. Я вспомнила сказанные вчера слова Алекса: «Сентиментальное решение первого Валентина вернуть в дом свою бывшую няню стоило жизни его двухлетней дочери». А теперь… разве вполне несентиментальное решение госпожи Ридли приютить меня не стоило жизни Тине? На какой-то миг от этой мысли я просто окаменела — так и застыла, уставившись на каменную плиту под каменным, установленным в нише гробом. Потом замотала отчаянно головой: как вообще у меня могла зародиться подобная «мысль»… если, конечно, кто-то другой мне ее не внушил…

Дальше я пошла быстрее. На плитах под десятком следующих гробов были выбиты лаконично, без эпитафий и тому подобного, неизвестные мне женские имена. Женщины, все с фамилией Ридли — супруги, незамужние дочери, второстепенные фигуры, в отличие от первородных сыновей, которые, по упорному стечению обстоятельств, все время оказывались единственными.

Я дошла до конца второго ряда, здесь было гораздо темней, но несмотря на это, я без труда различала надписи — черные на серых плитах. Так или иначе, с правой стороны я так и не нашла то, что искала; мне попалось лишь одно мужское имя, но не Арнольда, а какого-то Линдзи, тоже Ридли, по всей вероятности, внебрачного сына похороненной перед ним «Джоаны Ридли. 9 сентября 1876 — 29 октября 1933».

Да, похоже, «чужих» мертвецов здесь не жаловали. Не было даже любимой няни Фионы Гетфильд, которая, по мнению Алекса, неосознанно сыграла роль субъективного фактора в появлениях Йоно, которые, в свою очередь, навлекали болезни на детей, а случалось, и убивали их… Только ведь Тина не была ребенком?

Я посмотрела в сторону входа, правда, сейчас он был для меня выходом, и несколько удивленно спросила себя, почему я до сих пор не ушла? Почему? Если с самого начала было более чем очевидно, что даже если бы я и нашла тот гроб, который искала, все равно не смогла бы его открыть, даже пошевелить бы не смогла. Да и наличие, или отсутствие, какого бы то ни было скелета внутри доказывало бы… что? Что теперешний Арнольд не тот, что предыдущий? Или что…

Уф! Но не эти, сами по себе безумные, вопросы задержали меня здесь, а нечто другое. Любопытство. А может быть, и некое нездоровое чувство успокоения среди такого множества мертвецов? Словно само их присутствие или, точнее, неприсутствие придавало мне смелости: да, верно, мне пришлось столкнуться, а может быть, придется и впредь, повстречаться с ужасными, кошмарными событиями, но я хотя бы существую. Я жива — сейчас!

Я не ушла. Пересекла широкую дорожку между двумя рядами надгробий и остановилась перед последним слева: «Джонатан Ридли» и все. Переступила в недоумении к соседнему: «Валентин Ридли», и снова — ни когда родился, ни когда умер. Действительно странно. Когда же я пошла дальше, стало совсем страшно: «Джонатан Ридли…», «Валентин Ридли…», «Джонатан Ридли…», «Валентин Ридли…» и так около дюжины в общей сложности. Гробы. Пустые! Мне стал ясен смысл этого бреда, только когда я дошла до «Валентин Ридли. 18 мая 1968 — …»

«Но это же для Вала, моего Вала!» — осенило меня, и сердце мое сжалось с такой невыносимой мукой, словно он действительно лежал там мертвый. Я протянула руку и с ожесточением прижала пальцы к оставленному свободным месту на памятной плите, где… увы, увы, рано или поздно будет выбита и другая, последняя дата. Или нет! Мы с ним уедем вместе!.. Но даже если она никогда не будет начертана, разве это имеет какое-нибудь значение? Она ведь все равно наступит, как и моя, и всех. И всего.

Да и что, в конце концов, представляет для меня это проклятое «сейчас»?

Утопленник. Долго влекомый течением, обкусываемый прожорливыми хищными рыбами, битый о прибрежные скалы, выброшенный…

Нет, нет! Вышедший, только что вышедший из океана.

Мертвее даже истинно мертвых.

Живее даже истинно живых…

Я отдернула руку от холодной, но все еще ничего не означающей плиты. Да. Что бы оно собой ни представляло, оно для меня единственное — мое трусливое, насыщенное таким яростным сопротивлением, поднимающееся, как утопленник из небытия, Сейчас. Только вот «…способна ли ты ощутить его величие в своем сердце? Веришь ли хотя бы чуточку в него?» Да не все ли равно? Раз нет другой живой возможности, кроме этой: вынести его. Несмотря ни на что.

Я пошла к выходу. «Джонатан Ридли. 6 декабря 1920 — …» — прочитала по дороге. Мелькнули одна за другой в хронологическом порядке, уже завершенные надписи: «Валентин Ридли. 3 июля 1874 — 31 марта 1948», «Джонатан Ридли. 13 ноября 1843 — 29 апреля 1921», «Валентин Ридли. 7 апреля 1799 — 16 августа 1884». И в начале, точно напротив надгробия Бианки:

«КАПИТАН ДЖОНАТАН РИДЛИ.

5 марта 1763 — 19 марта 1834.

БЕЗ ДРУЗЕЙ, НО С ОДНИМ ВРАГОМ.»

— А кто был его врагом?

Я подняла голову, почти не удивившись. Да, хотя в данный момент был виден лишь темно-серый силуэт фигуры, выделяющийся на фоне серого входа-выхода, я сразу его узнала: Валентин.

— Может быть, я? — Он прошел несколько метров, что разделяли нас, и остановился рядом. — Ну да. Если у меня не будет сына-наследника, то этот ряд навсегда останется незавершенным, а, как показано здесь, его завет был как раз обратным.

— Ты следил за мной, — заметила я спокойно.

— Нет. Увидел, как ты шла сюда. Я был наверху, в кабинке маяка. — Вал снял свой потрепанный плащ и завернул меня в него. — Ты промокла до костей, заболеешь. Давай-ка вернемся домой.

— «Домой»? — усмехнулась я с горечью. — Нет, Вал, даже с мертвыми мне лучше. Да я и без того, кажется больна… Душевно больна.

Ну вот я и сказала ему! Затаила дыхание и посмотрела на него выжидательно. Он должен был бы спросить, почему я так думаю, а я бы ему объяснила, насколько могла, и потом бы мы вместе… Но он медленно прошел вдоль надгробий, остановился возле того, на котором была высечена дата его рождения, и как-то ласково провел рукой по его грани.

— Вот мое место. Здесь меня положат.

— Ты тоже болен!

— Правда? — оживился он. — А как же иначе? И каким еще я мог быть? Пышущим энергией краснощеким силачом? — И он рассмеялся над собственными словами. — После такого начала…

— О чем ты? — прервала его я.

— Да все о том же. Ведь первое, что наш пресловутый родоначальник и капитан построил здесь после того, как купил землю, было не дом, и даже не дорога, а этот вот склеп: чтобы «приютить» бренные останки жены. Выкопал их где-то, поскольку она была мертва уже два или три года, привез их на своем любимом корабле и… «ЖДИ МЕНЯ!» Да и для нас, еще нерожденных его потомков, под конец жизни решил заказать все эти гробы, в комплекте с плитами и высеченными на них именами. «ЖДУ ВАС!», очевидно, таково его послание!

— Хорошо, даже если и так, почему ты придаешь этому такое большое значение? Какому-то безумию, которое нашло на него полтора века назад…

— Безумию? Ну да! Он был абсолютно в полном уме, прекрасно знал, на что нас обрекает. Он хотел, чтобы никто из нас никогда не покидал имения и сделал так, чтобы наши собственные гробы каким-то образом удерживали нас здесь, рядом с ним самим, ясно? — Валентин замолчал, поднял вопросительно брови, но не получив от меня подтверждения своим словам, решил, что следует продолжить «разъяснения»: — Именно поэтому, с тех самых пор, существует традиция в нашем роду, наша единственная традиция: как только рождается мальчик, его имя сразу же наносится на его надгробную плиту, чтобы потом, когда он вырастет и начнет кое в чем разбираться глубже, сразу бы понял, что ему не остается ничего другого, кроме как ждать. Ждать своего конца. Ох, Эми, мы все, и живые, и мертвые, ждем здесь!

— Угу… Стоите все как один в одной и той же позе, — бросила я с раздражением, — в позе раболепного реверанса перед Смертью и ее неизбежностью.

— Можно сказать и так, — пожал плечами Валентин. — Сам же он, сам Капитан, и это можно утверждать с уверенностью, не занимал никогда никакой «позы». Он бродит. Бродит где-то рядом и иногда «благоволит» появиться перед нами… в виде сияющего, хотя и разложившегося утопленника!

— Нууу, опять? — вздохнула я. — Опять будем говорить о нем?

— А о чем же еще? О звездах и цветах? И неужели до тебя все еще не дошло, зачем ему было надо, чтобы мы не покидали имения? Да для того, чтобы существовать через нас! Чтобы высасывать, кто знает каким образом, наши силы, и таким образом обеспечивать себе еще и еще продление «жизни».

Я отошла подальше, вроде бы невзначай, от гроба капитана. Перешла через дорожку и остановилась у правого ряда.

— Слушай, Вал, я в некоторой степени склонна поверить тебе по поводу Йоно, только вот…

— Значит, ты его видела?

— Нет! Слава Богу… не совсем… пока. Но боюсь, что здесь происходят и другие, не менее зловещие, чем его появление, события. Я имею в виду не только убийство Тины!

И снова, снова я затаила дыхание в ожидании хотя бы какого-нибудь отклика с его стороны. Напрасно. Сознание моего бывшего друга явно не располагало достаточно свободным пространством, чтобы вместить в себя еще и мои страхи и душевные терзания… Но мое-то собственное сознание разве не столь же неотзывчивое и занятое? Я попыталась отвергнуть это самообвинение, заговорив сердечным, но довольно фальшивым тоном:

— А что касается капитана, Вал, мне кажется, тебе будет легче принять версию, что этими пустыми гробами он выразил, слишком причудливо и дико, даже страшно, не отрицаю, но все же… Ну просто выразил надежду, что ваш род пребудет вовеки, будут рождаться сыновья, сыновья…

— И умирать.

— Ну, а как же иначе… друг мой. Не умирают только нерожденные, разве не так? Может быть, в этом и состоит сущность его послания: живите активно, полноценно… потому что жизнь коротка.

— Да, коротка, — прохныкал он, как маленький ребенок. — Мне она кажется слишком длинной. Целая вечность.

— О, да, конечно! Для тех, кто ждет, так оно и есть, — прищурила я глаза и нарочито взглянула на него с нескрываемой жалостью.

Впрочем, другого он и не заслуживал — только жалости, причем пассивной, потому что такому горемыке вряд ли можно помочь, да и особого желания не было. К тому же, если вспомнить, каким я его увидела прошлой ночью: напрочь лишенного нормальных человеческих реакций, утонувшего в беспамятстве какой-то психооргии вместе со своей матушкой, сестрицей и сверхразвитым, до патологии, младенцем убитой, вероятно, ими же самими, женщины… Но было ли это действительно беспамятством, это еще вопрос…

«…вытащи меня, прошу тебя, умоляю…»

— Что? Я?! — воскликнула я удивленно. — И откуда… если только не отсюда… тебя вытащить?

— Вытащить? — Валентин как будто меня не понял. — Нет, но тебе лучше отсюда уйти.

— Мы пойдем вместе. Сию же минуту!

— Я не могу, Эми, Он меня не пускает… «Темно, мне страшно…» Я чувствую, как Он вцепился в меня.

— Не он, а ты вцепился, причем не в него, а в эти несколько пустых гробов. Ты их отождествляешь с ним вместо того, чтобы задуматься о том, что этот давно мертвый мужчина созидал всю свою жизнь, а вы, его жалкие потомки, пустили все по ветру. — «…Спаси меня, иди, иди, умоляю…» — Да, да, вы никак не оставите в покое его дух. Ваши обезумевшие мозги вынуждают его бродить, они заставляют вас видеть его таким — «сияющим, хотя и разложившимся утопленником»! Иначе как ты мне объяснишь, что вы до сих пор не выкинули эти пустые гробы отсюда? И почему продолжаете писать даты рождения своих сыновей…

— Я, к сожалению, еще ничего не написал…

— …на каких-то там плитах, которые все еще не стали, не стали надгробными! Почему? Вы ни в коем случае не должны были превращать в фарс традицию, до смысла которой вам никогда не докопаться!

«…барышня, барышня, я здесь, в темноте…»

— «Барышня?» — уставилась я с недоумением на Валентина и тут же сообразила: тот странный шепот, который я улавливала во время нашего диалога… принадлежал не ему.

Он был детским.

«Мне холодно!»

О, господи, неужели опять… Нет, не сияние, а мрак начал сгущаться надо мной. Стал непроглядным. А я не могу вырваться из него, мои руки и ноги связаны. Мне ужасно страшно, холодно, темно, так темно, я слышу их, слышу ее, она совсем близко, я хочу ее позвать, но моим губам что-то мешает, я не могу, и только мысленно кричу…

«Барышня, это я! Я совсем рядом и мне нужна помощь! Помогите! Барышня Эмилия, Эмилия, Эмилия…»

Но чья… чья же была эта мучительная мольба? Я протерла глаза, и застилавший их мрак словно мгновенно рассеялся. Я прозрела. Огляделась вокруг, потом мой взгляд упал на надгробную плиту — ту, что была у подножия гроба, возле которого я стояла. «Глория Ридли, 8 февраля 1832 — 2 августа 1834». Двухлетний мертвый ребенок из прошлого… «Вытащи меня», «Я здесь, внутри, в темноте»?!

Шаг за шагом я начала пятиться назад, плащ съехал с плеч, упал, я не останавливаясь, наступила на него. Я двигалась к выходу, меня даже дрожь не брала. Двигалась скованно, как изваяние. Как мертвец. Валентин не последовал за мной. Лишь смотрел на меня, смотрел с каким-то особенным — похоронным выражением. Увы, пещера-склеп его старого и, наверное, действительно безбудущного рода уже поглотила его полностью — еще живого. Но она хотела, пыталась поглотить и меня…

— Подожди меня, — послышалось обращенное ко мне. Но я не была, не была в этом уверена.

«ЖДИ МЕНЯ!»

Глава седьмая

Я знаю, вижу абсолютно ясно, даже говорю вслух:

— Я нахожусь в своей комнате.

И несмотря на это, не могу освободиться от чувства, что я все еще в склепе. С Валом?.. О нет, нет, я оставила его там, и пещера поглотила его — еще живого. Я его предала… Она поглотила и меня!

— Но ведь я же здесь, еще живая…

В собственной комнате. Которая не моя. Которая мой гроб… А в дверь кто-то стучит, ага, наверное, заколачивают ее досками — это проще, чем замуровывать.

— Эми?

Клиф. Опять в черном.

Вошел.

— Ты бы лучше другую замуровал, — сказала я.

— Какую? — Он подошел к моей кровати.

— Чердачную, — объяснила я. — Что-то страшное может проникнуть через нее, я еще утром это почувствовала. Через ту дверь, которая ведет оттуда в Старое крыло.

Губы его под бархатно-черными густыми усами расплылись… Он улыбнулся, сначала немного смущенно, но потом шутливо, обнажая два ряда зубов, белых и крепких.

— Договорились, милая. Для меня твое желание — закон! Раз ты хочешь, чтобы я ее замуровал, значит, замурую, хотя это дело Валентина.

— Только он, он сам-то где?

— В данный момент, Эми, не знаю. Но недавно, как всегда, просто убивал время. Блуждал по темным коридорам, как слепой.

— Ладно. А ты зачем пришел?

— Решил пригласить тебя поужинать.

— Поужинать? — Меня объяла смутная подозрительность, но не столько по отношению к нему, сколько к себе самой. — Да ведь мы только что обедали.

— Ну, если для тебя пять-шесть часов назад только что, не будем спорить. — Он сел рядом со мной на кровать, подхватил мою руку и, сверля меня секунду-другую прищуренными глазами, воскликнул с каким-то даже облегчением: — Эге, а ты, похоже, все это время проспала. Признайся!

— Не могу признаться. В том смысле, что я не уверена, что проспала.

— А, встряхнись! И знаешь, что я тебе скажу, если погода разгуляется, завтра утром я возьму тебя с собой на пляж. Там немного развеешься. Плавать умеешь?

— Как Утопленник?.. Нет, к сожалению.

Я пригляделась к его легкомысленной, прямо сказать, безмятежной физиономии, и даже испытала облегчение. Да, сегодня только он, Клиф, не выглядел изменившимся.

— Слушай, — подхватила я осторожно, — ты все еще так ничего и не почувствовал? Особенно прошлой… — я прикрыла глаза, — «белой и волшебной», «свободной и быстрой», «уродливой» ночью.

— А что я должен был почувствовать? Ночь дается для того, чтобы спать, Эми, а не для разных там чувств.

— Хорошо, но… Просто ответь, как тебе спалось?

— Спасибо, прекрасно. Я вообще сплю крепко. И все-таки… — Он сделал многозначительную паузу. — Правда, уже перед тем, как заснуть, я почувствовал, да и сейчас продолжаю чувствовать… — Он умолк, еще более многозначительно.

— Давай, Клиф, — подбодрила его я. — Сколь невероятным ни оказалось бы то, что ты собираешься мне сказать, я тебя пойму.

— Да ничего невероятного. Совсем наоборот. Но тебе скажу. Я почувствовал, что ты мне нравишься, Эми. — Он засмеялся, достаточно самодовольно. — Я люблю именно таких женщин. Светленьких, хрупких, нежных, а внутри… огонь! Как ты вчера в Святилище чуть меня головы не лишила, запустив графином! Хотя, если выражаться образно, писательским языком, именно лишила! С той минуты я постоянно думаю о тебе.

Он нагнулся ко мне, пытаясь обнять. Я рассерженно оттолкнула его:

— Хочешь сократить себе дорожку к публичному дому, да?

Клиф неожиданно посерьезнел:

— Не надо так, Эми. Думаешь, мне доставляет великое удовольствие ходить туда? Ерунда! Но я же мужчина, что делать? Одинокий, преследуемый полицией, а может быть, и целой толпой частных сыщиков… Жизнь моя пошла наперекосяк. И все из-за чего? Из-за тех подлецов, которые заставили меня украсть свои собственные деньги! Поставь себя на мое место. Скрываться месяцами в этом Богом забытом имении…

— Но не Дьяволом, — вставила я уверенно. — Он-то его не забывает!

— Ну да, да, естественно, — поспешил согласиться Клиф, хотя было видно, что для него эти слова не более, чем плоская шутка. Шутка, которую он развил в не менее банальном направлении: — Однако, как известно, перед любовью и Дьявол пасует, так что…

Мне пришлось снова отвести его руку. Потом я встала и предпочла сесть на одну из табуреток, подальше от него. Какой он примитивный, одноклеточный, твердолобый, подумала я, однако, утверждение, что я ему нравлюсь, его психическая устойчивость, которая чаще всего свойственна именно твердолобым, придала мне решимости обратиться к нему с известной долей надежды:

— Если я действительно нравлюсь тебе, Клиф…

— Я просто влюблен в тебя.

— Помоги мне уехать отсюда!

— А кто тебе мешает это сделать?

— Имение меня держит… чем-то. Я, как в капкане… или под наркозом. Не хватает воли взять и уехать.

«Да и ехать мне некуда», — грустно добавила я про себя.

Явно озадаченный Клиф наморщил свой гладкий, не отягощенный усердной мыслительной работой лоб.

— Хм, держит, видите ли, — пробормотал он наконец. — Я лично ничего привлекательного здесь не нахожу… Но хорошо, хорошо, я увезу тебя куда захочешь, только пусть закончится расследование. Если мы уедем сейчас, меня могут заподозрить в убийстве Тины, а ты знаешь, что мое положение и без того отнюдь не розовое.

— Да, но потом будет поздно!

— Поздно для чего?

И я уже открыла было рот, чтобы ответить ему, но тотчас поняла, что в моей голове нет пока готового ответа. Оставалось или замолчать, и тем самым потерять последний шанс на поддержку, или начать импровизировать, рискуя… все равно проиграть. Я выбрала второе.

— Некоторым людям здесь мой приезд пришелся очень кстати, Клиф. Они сразу унюхали, что с моей помощью могут достичь… своих собственных целей. Таких целей, которые, я в этом уверена, не имеют ничего общего с человечностью. Сначала они решили мною завладеть. Даже совсем откровенно тебе скажу: они решили постепенно превратить меня в самих себя! То есть в таких, какими были раньше… много лет назад. Поэтому они начали загружать меня своими воспоминаниями, мыслями, чувствами. Они принуждают меня переживать эти их чувства сегодня!

— Что это за люди?

— Все, за исключением, пожалуй, тебя и в какой-то степени Арнольда, который, однако, совсем не глухой, а может быть, даже и не человек. Увы, даже Валентин меня не щадит, хотя когда-то был моим другом. Ну, он был когда-то чемпионом по боксу…

— В легчайшем весе, наверное.

— Ох, какая разница. Важно то, что когда я только сюда приехала, то слышала, телепатически, конечно, как ему кричали «победа, потрясающий удар» и так далее, а прошлой ночью… Их внедрение в мою психику настолько усилилось, что я начала идентифицировать себя с ним, с Валентином; я становилась как бы им в эти моменты. Но самым противным было то, что я была не только им, но и Юлой, причем испытывала почти одновременно и его, те, прежние чувства чемпиона, и ее нынешнюю материнскую тягу к ребенку…

— Подожди, подожди, — Клиф сделал нетерпеливый жест, словно стремясь закрыть мне рот на расстоянии. — Материнскую тягу, говоришь? У этой неприступной девственницы?

— Не перебивай! — взорвалась я. — Я тебе о том и толкую, что они меня подвергают ужасной, неслыханной агрессии, подменяют все чаще мою личность своими, а ты — девственница, видите ли! Как будто это имеет значение…

— О, конечно, имеет, так как доказывает, что даже если ты и испытывала ту тягу, о которых говорила, то она была не их, а твоя собственная. Приснился тебе чей-то ребенок, вот тебе и захотелось, чтобы он был твоим. Теперь мне ясно, голубушка, чего тебе не хватает!

Я устало покачала головой — мой гнев на него моментально испарился. Он просто меня не понимал, как, впрочем, я и сама себя не слишком понимала. А кроме того, даже если ему все было бы ясно, разве мне от этого стало бы легче? Нет. Нет, потому что тогда стало бы ясно, что он знает гораздо больше того, о чем я пыталась ему поведать в процессе своего невнятного бормотания. Зато теперь мои сомнения по поводу того, стоит ли ему доверять, практически исчезли.

Я сосредоточилась на новом усилии выразить как можно более понятным языком то Непонятное, что свалилось на мои плечи:

— Хорошо, Клиф, к черту и материнскую тягу, и боксерский дух! Но в отношении ребенка я хочу, чтобы ты мне поверил. Все, о чем я говорила, не только мне не приснилось, а, наоборот, разбудило меня. Его плач разбудил. Поэтому я и поднялась наверх, в комнату госпожи Ридли, однако ни она, ни Вал, ни Юла никак не отреагировали на мой приход, словно я вообще туда не входила. Они находились в состоянии, подобном трансу. Трансу, позволявшему им воскрешать какие-то события из прошлого, в которые они вовлекли и меня… «Если примешь безропотно происходящее в нашем доме, — сказала мне сегодня госпожа Ридли, — выиграешь намного больше жизни, чем тебе полагается». Да, но чужой жизни, Клиф! Вот чего она не сказала. Потому что той проклятой ночью… я была и Юлой, и Валом, но теряла самое себя. Теряла, и никак не могу понять, что они-то выиграют от того, что я себя потеряю, что они… меня погубят!

— Эми, — прервал меня сконфужено Клиф, — я не хочу тебя обидеть, намекая, что ты говоришь… хм, бессмыслицу, только для меня это именно так. Я ровно ничего не понял. Да, наверное, то, о чем ты говорила, имеет какое-то отношение к телепатии…

— Да, но той ночью телепатия присутствовала лишь на начальном этапе, когда в моем мозгу вдруг возник детский плач, и, может быть, в самом конце, перед тем как выйти из транса, когда я начала «слышать» разные обрывки мыслей госпожи Ридли и еще чьи-то… Юлы или Вала, понятия не имею, так как в те моменты эти мысли казались мне моими собственными, понимаешь?.. — Он не ответил. — И все это, Клиф, — продолжила я, — вся эта дикая история развивалась, пока ребенок, девочка, бегала туда-сюда перед нами, хотя ей было два дня отроду, а выглядела она как двухмесячная, хотя и в таком возрасте нормальные дети не бегают!

Клиф и на сей раз проигнорировал мои откровения о ребенке.

— Вчера Халдеман что-то говорил, что ты вроде недавно болела, — задумчиво произнес он.

— Было дело, — кивнула я. — Воспалением легких. Но Халдеман… О, Клиф, воспоминания Вала и Юлы были совсем обыденными: как мама испекла торт на его День рождения; как сшила ей новую юбочку… А сам этот тип, Халдеман, заставил меня переживать его чувства, те, которые он испытывал, когда искал труп своей сестренки! И я нашла ее… Или нет, нет! Я имею в виду его сестренку Джесси. Когда-то он заставлял ее прыгать через расщелину в скалах, и в тот раз она действительно сорвалась вниз, а он ее так и бросил, подумал, что она мертвая, а она всего лишь потеряла сознание. Можешь себе представить?

— Значит, он и нас обманывал? — проявил неожиданный интерес Клиф. — Значит то, что она пропала, а через две недели он случайно обнаружил ее…

— Чистая выдумка!

— Но почему? Он же мог просто молчать, никто бы из нас ничего не узнал…

— Есть такие люди, Клиф. В некоторые моменты даже мы все такие. Знаешь, повторяя много раз одну и ту же ложь, человек начинает верить в нее. Халдеман почти уверовал в свою выдумку, однако правда состоит в том, что именно из-за него его несчастная сестренка умирала там внизу несколько дней… что делает его уже убийцей!

— Ты права: убийцей! — словно обрадовавшись, повторил Клиф. — Эх, гнусный подлец!

— Подлец, бесспорно, — повторила в свою очередь и я. — Но я так и не поняла, со мной он поступил так нарочно или нечаянно. В то время, как господин Ридли… тот действовал с умыслом, и передал мне отнюдь не свои мысли, а свой паралич! После чего тоже начал бегать! Помолодел минимум на одиннадцать лет!!!

— Эми…

— И раз уж мы заговорили о подлецах, то скажу: с сегодняшнего дня я считаю, что несмотря на сильную конкуренцию, первенство среди них принадлежит Алексу. Он прячется за кулисами и тайком дергает за ниточки, подводя «представление» к выгодному для него самого финалу. Ну рассуди, по какой еще причине он бы жил здесь?

— Он потерял голову из-за Юлы, вот в чем причина. Круглый дурак!

— Ха! Два с половиной года с «потерянной головой»? При этом ради этой закомплексованной… старой девы? Нет, Клиф, его намерения неизмеримо более сложные. Он ведет расследование…

— Знаю, знаю. Он слегка не в себе, не отрицаю. Но и ты, Эми… — Клиф поднялся с кровати, медленно приблизился ко мне. Протянул руку и, не дожидаясь моей реакции, приложил ладонь к моему лбу. — Да. У тебя лихорадка, ты вся горишь. Давай-ка ложись, а я принесу тебе поесть. И лекарство поищу… может, лучше успокоительное?

Я подняла глаза и с благодарностью увидела, что в его взгляде нет и тени иронии. Наоборот, он показался мне сердечным, заботливым.

— Не надо мне ни еды, ни лекарств. Я хочу одного, чтобы ты выслушал меня до конца, — промолвила я умоляюще. — И ничем другим ты мне помочь не сможешь, мне нужно… нужна… ну хоть какое-то понимание! Я больше этого не вынесу, мое одиночество кошмарней всего происходящего здесь. А эти люди, Клиф, они… ополчились против меня. Ведут себя словно цепные псы, охотящиеся за раненой добычей. Я в смертельной опасности, и она совсем рядом, поверь!

Не поверил. Он молчал, переступая с ноги на ногу, явно пытаясь справиться с трудным положением, в которое попал.

— Хорошо, — вздохнула я, — это для меня опасно. Но, Клиф, ты ведь знаешь о том, что в имении происходят очень странные вещи? Не может же быть, чтобы ты не видел света… того ослепительного Белого сияния. Слышал, наверное, и о бабочках…

— Ого, и не только слышал, как-то вечером еле от них отбился. Оставил открытым окно…

— Чудесно! В том смысле, что ведь ты должен был сделать из этого какие-то выводы?

— Ну и какие, по-твоему, я должен был сделать выводы, Эми? Что этот выдуманный кем-то выродок Утопленник разводит их здесь? Или, что Святой дух приходит к нам сюда светить и сиять по ночам?.. Понятно! Ты дала каким-то двум-трем природным явлениям заморочить себе голову. А ведь в других местах мира происходят и гораздо более странные вещи.

— Но здешние явления не только странные, Клиф. Они, похоже, порождают и другие, ужасные. Ужасные!.. Сегодня в склепе одна девочка, которая умерла полтора века назад, начала разговаривать со мной… и даже заставила меня почувствовать, что это не она, а я, Я!.. лежу в ее гробу.

— Хватит, остановись! — Я поняла, что терпение у него кончилось, озабоченность в его взгляде сменилась досадой. — Я еще раз тебе повторяю, у тебя лихорадка и вообще… тебе лучше прилечь, Эми. Расслабься, не думай о… вообще ни о чем не думай. Просто постарайся снова уснуть, а я…

И писатель Клифорд Крейн, который не был ни писателем, ни Клифордом Крейном, без всяких колебаний направился к двери. И поспешил закрыть ее за собой. Я посидела, всматриваясь в пустое пространство, которое он занимал несколько секунд назад… которое, по сути дела, было пустым и тогда, когда он был здесь, только по-другому пустым, не столь явно. Потом легла с намерением действительно уснуть. У меня не было ни малейшего представления о том, что и когда меня разбудит; я даже допускала мысль, что могу вообще не проснуться — никогда. Но даже это сейчас мне было безразлично. Совершенно, пустынно безразлично.

Разбудил меня Халдеман. В полночь — час вампиров. В одной руке он держал включенный фонарь, светивший прямо в лицо, а другой тряс меня за плечо.

— Я постучался, но когда ты не ответила… я забеспокоился и вошел, — начал он оправдываться сразу, как только увидел мой испуганный взгляд.

Я откинула одеяло, оправила халат и встала. Вот так. Сколь невероятно это ни звучит, но я опять забыла запереть дверь. Недопустимая, просто непростительная глупость в здешних условиях, за что и была наказана появлением такого, крайне нежелательного посетителя.

Я вздохнула, а может быть, зевнула. А он внезапно бросился к моим ногам, бросил фонарь на кровать и молитвенно вскинул руки.

— О, Эми, верни мне ее! Умоляю тебя, Эми! — запричитал он возбужденно.

— Кого… оставь меня в покое, отстань… Кого?

— Джесси! Оживи ее, ты можешь, я знаю! Ох, оживи ее, хоть на несколько минут… — стрельнул он на меня снизу хитроватым взглядом идиота. — Или, если можешь, вызови ее дух? Все равно, сделай что-нибудь, смилуйся надо мной! Дай мне шанс объяснить, что я не хотел бросать ее, просто подумал, что она мертва!

— Но о чем ты говоришь, ей-богу?! Не могу я ни оживлять, ни вызывать…

— Не отказывай мне, не лги! Если, конечно… — Он схватил фонарь и снова направил его мне в лицо. — Да, вижу, ты не лжешь. Ты, кажется, и не понимаешь, какими… чудодейственными способностями обладаешь? Я еще вчера в этом убедился!

— Когда вчера? — Мысль о некоем заговоре опять вспыхнула в моем мозгу, потому что Халдеман буквально дословно повторил слова госпожи Ридли, которые она сказала мне утром. — В какое время?

— Хотя нет, это было позавчера, когда мы обнаружили труп Тины.

— Ну, и…

— И… пошли со мной. — Он вставал с трудом, пыхтя и отдуваясь, как старый больной пес. — Я кое-что покажу тебе, я тебе докажу, что раз ты смогла проделать это с Тиной, значит, можешь призвать и Джесси.

— Уж не намекаешь ли ты, что в ту субботу, когда я говорила с ней, она, Тина, уже была мертва?

— Нет, нет, но ребенок у нее в утробе… Пойдем, ты должна увидеть его собственными глазами, чтобы убедиться. А если убедишься… дашь мне шанс с Джесси, умоляю тебя! Обещай!

Я ничего не пообещала, конечно. Но без всяких колебаний решила пойти с ним куда угодно. Желание, болезненное стремление докопаться наконец-то до истины — о ребенке, об убийстве… обо всем здесь происходящем, а также о самой себе — сколь «чудодейственной» или чудовищной она бы ни была, в общем, это стремление уже овладело всем моим существом и стало сильнее разума. И даже страха.

Халдеман не зажигал света в коридоре и подал мне знак, чтобы и я этого не делала. Потом пошел на расстоянии шага впереди меня, освещая себе дорогу с помощью фонаря, который трясся в его руке, словно гигантский светлячок в предсмертной агонии. Мы миновали его комнату, прошли мимо гостиной, столовой, кухни, дошли до лестницы, но на второй этаж не пошли. Не пошли и в южную часть дома, где были комнаты Клифа… и Тины. Но куда же мы в таком случае шли? И только я собралась дернуть его за рукав, чтобы придать веса вопросу, который собиралась ему задать, как он свернул влево, и я, по инерции, за ним. Мы вошли в вестибюль. Неужели он хочет меня вывести — выманить на улицу?.. И точно. Он направился прямо к уличной двери, резко поднял щеколду. Однако перед тем, как открыть дверь, неожиданно погасил фонарь!

— Идем, Эми, — позвал он, приглашая меня шагнуть в окружающий мрак.

— Но… — заикнулась я, — зачем… зачем ты его погасил?

— Из-за бабочек. Ну пошли, иди же!

Я услышала его шаги. Он вцепился в мою руку. Вытолкал меня на улицу и тихо прикрыл дверь. Мы пересекли площадку и, спустившись вниз по ступенькам, свернули направо, двигаясь вдоль стен дома. Дошли до южного края, завернули. И только тогда я поняла, куда он меня ведет: к Новому крылу… А ведь там была заперта Тина в тот день, когда ее убили! Ну, на этот раз я резко вырвала руку, почувствовав, как его скользкие от пота пальцы, тщетно пытаются сжать мои еще сильней.

— Я возвращаюсь!

— Но как же ребенок, ребееенок? — зашептал почему-то протяжно он… точно призрак, в свете лунного серпа. — Он тааам внииизу, в подзееемелье. Или ты не хочешь его увииидеть?

— В подземелье?! — Я разозлилась. Так они, оказывается, не только убийцы, но и садисты!

— Дай сюда фонарь, — процедила я сквозь зубы, и, к моему удивлению, он тут же его отдал, Тяжелый, металлический фонарь с удобной ручкой. — А теперь иди, на три шага вперед. И запомни, если попытаешься сократить дистанцию, я раскрою тебе череп!

— Ээээ…

Мы шли друг за другом к гигантскому гранитному гробу, названному кем-то, не без юмора, Крылом, новым к тому же. Подошли к нему, но вместо того, чтобы направиться к центральному входу, пошли в обратную сторону, обогнули его и шли до тех пор, пока не очутились с тыльной стороны, где, как я вспомнила, была дверь, через которую можно попасть прямо в подземелье. Вспомнила и само подземелье…

— До сих пор я спускался вниз всего два раза, — прошептал мне через плечо Халдеман. — Только два раза, два раза, потому что там, Эми, отвратительно, протииивно, гааадко…

— Замолчи!

— Аааа…

Его призрачный, или вампирский, вой уже начал действовать мне на нервы, рвал, как когтями, их истончившиеся струны, скорей всего, он именно этого и добивался — ослабить меня психически, сделать более податливой к очередному прорыву в мое сознание. К очередному обезличиванию. Захвату… Ну, хорошо, пусть так, но почему бы ему не дождаться, когда мы войдем в подземелье? Почему он спешит, хотя я все еще могу отказаться от его затеи и вернуться домой. Или, к примеру, убежать — подальше от этого проклятого имения! Неужели он так уверен, что оно меня не «пустит»? Что сколько бы я ни сопротивлялась, «капкан уже защелкнулся», причем вдвойне для меня, как выразился Алекс…

Халдеман остановился и обернулся ко мне. Я тоже остановилась, хотя и соблюдая дистанцию. И именно тогда — в этот момент внезапно остановленного, убитого движения — я впервые ощутила ночь. Ощутила ее могучей, напоенной тяжелой океанской влагой, ее тишину и мертвенную статичность. Населенную препарированными ею самою деревьями, кустами, травой… и двумя человеческими телами, стоящими друг против друга за тыльной частью столетнего каменного дома-гроба. Препарированными, но не до такой степени, чтобы по крайней мере выглядеть живыми, а умышленно размытыми, превращенными постепенно в бесформенные, однообразно затушеванные муляжи — муляжи, сотворенные руками художника, озлобившегося на свой собственный несветлый дар.

И все-таки, все-таки… человеческое тело напротив меня ожило:

— Ооо, Эми, ооочень, ооочень страшнооо. — Он мотнул головой, и его глаза, две темные дырки во тьме, расширились в свете бледной половинчатой луны. — Страаашнооо…

Ожила и я. Сделала шаг в сторону, просто, чтобы возобновить движение, и мы с Халдеманом вновь превратились в людей — две одушевленные «фикции ночи». Меня охватило желание рассмеяться, но я воздержалась, зная, что смех легко перейдет в истерику, и одного на двоих, уже бьющегося в истерике, было достаточно — здесь и сейчас.

— Для меня, Эми, там внизу ааад, ааад, ааад…

Я молчала, наблюдая за ним исподлобья, но отнюдь не с ужасом, на что, может быть, он рассчитывал. По-моему, он уже хватил лишку, начал переигрывать. Так что резкая перемена в его поведении — перед тем, как выйти из дома, он просил, а теперь, когда мы очутились на улице, угрожал — эта перемена показалась мне вдруг совершенно объяснимой, даже… нормальной, хотя и выражалась таким ненормальным «воющим» образом. Ну да, он сам, вероятно, хочет вернуться обратно, и именно поэтому стремится меня напугать. Хочет, потому что сам испугался — ведь ему предстоит предать своих подельников.

— Если ты боишься, возвращайся обратно, — обронила я снисходительно; он выглядел так жалко, что на него было невозможно сердиться. — И без тебя обойдусь.

Я всматривалась в его неясную фигуру в ожидании ответа, объятая лихорадочным, как на старте, напряжением. Ну, конечно, думала я, для меня будет гораздо… гораздо надежнее, если он оставит меня одну! Фонарь я заберу, с ним мне будет легче ориентироваться.

— Нет. Без меня ты не найдешь, — ответил он после недолгой паузы, которая выдала его колебания.

Потом он прошел несколько метров до двери, ведущей в подземелье, и остановился перед ней спиной ко мне. Сунул руку в карман брюк, что-то достал оттуда, ключ от замка, видимо, и наклонился…

«Эми, все в порядке! Я достал ключ, мы можем спуститься туда прямо сейчас!» И мы с Валом…

— Сюдааа, иди, посвети мне, я не могу попааасть.

Я подошла, собралась включить фонарь. Но внезапно Халдеман выхватил его из моих рук, открыл резким пинком дверь и втолкнул меня в подземную темень.

— Я не убийца! — выдохнул он мне на ухо. — И ты мне нужна живая. Живааая! Давно пора это понять.

Он захлопнул дверь, включил фонарь, снова сунул его мне. И когда мои глаза адаптировались к свету… я увидела его. Бледный, как мертвец, с посиневшими губами… нет, он не играл. Его подбородок страшно дрожал, протяжное произношение слов было для него единственно возможным, иначе это были бы просто невнятные звуки, смешанные со стуком зубов. Никогда в жизни мне не приходилось видеть столь ужасно сбитого с толку человека; он выглядел так, словно его одолевали одновременно множество ужасов, и он никак не мог между ними выбрать.

Мое спокойствие было прямо пропорционально его ужасам, даже без преувеличения можно сказать, что именно этим ужасам я была обязана приливу спокойствия в моей душе. Не он представляет для меня опасность, а я для него с моими «чудодейственными способностями». Бедняжка! Неужели он действительно верит, что я способна призвать дух его сестренки? Или он пошел еще дальше, воображая, что раз мне дана власть возвращать мертвых в этот мир, значит, мне не составит особого труда отправить и его на тот свет… Да, я видела, что он совсем рехнулся, как тот воинствующий атеист, которого Господь вдруг похлопал по плечу своей всемогущей десницей.

— Ладно, пошли, — предложила я.

Он, однако, продолжал стоять у двери, на перепутье — рука еще держалась за ручку, а взгляд был устремлен на лестницу, ведущую к подземному коридору.

— Там, внизу мои грехи, — зашептал он словно самому себе. Или Господу. — Не самые большие, но растянутые надолго, дооолго…

Он замолчал как-то призывно, но ни время, ни место, ни мое одеяние — я выскочила в коротеньком халатике и матерчатых тапочках, не располагали к тому, чтобы я была готова взять на себя роль его исповедника. Особенно после его «исповеди» в тот вечер, когда он заставил меня пережить, как мой собственный, его грех в отношении Джесси… Осторожно, сказала я сама себе, может быть, и сейчас он добивается того же. Не расслабляйся! Иди, с ним или без него, выбирай куда: на улицу или вниз — и двигайся!

— Дооолго, дааа, — снова заверещал он, — потому что благодаря этим грехам я и живу в имении. Они уже одиннадцать лет помогают мне управлять ситуацией и забывать… о случившемся с Джесси… Помогали, пока не приехала ты! — закончил он, глядя на меня, выжидательно прищурившись.

И я, по крайней мере в тот момент, не могла никуда «двинуться» без него. Припомнив, случайно или нарочно, мимоходом число одиннадцать, он буквально подцепил меня, как крючком, на собственную удочку. Я тотчас вспомнила: господин Ридли парализован одиннадцать лет и столько же лет не виделся с сыном; отец Алекса пытался купить имение одиннадцать лет назад, и этот окаянный тип жил здесь, видите ли, с тех же самых пор… Так оно и есть: похоже, это ключевое число для разгадки многих тайн!

— Интересно, — подхватила я, — что же такого произошло одиннадцать лет тому назад, что ты уже столько лет здесь?

— Меня позвали, ведь я… был врачом. Джонатан упал и…

— Упал? Значит, его от этого парализовало, да?

Халдеман как будто поколебался, прежде чем ответить.

— Угу, — кивнул он, наконец. — Они были в гостиной и он… Да, да, там все и случилось. Он споткнулся о какой-то коврик и ударился головой об угол камина. Ну, я приехал и… остался, навсегда, надеюсь. Он ни в коем случае не хотел, чтобы его отправляли в больницу.

— Почему не соглашался?

— Нуууу… были на то причины… Да, и кроме всего прочего, ему нужен был не обычный врач, а психиатр.

— Ты хочешь сказать, что его паралич имеет не телесную, а психическую основу?

— Именно… Если примитивно, конечно.

— Но если это так, ты-то здесь причем? Что лечишь ты?

— Ничего я не лечу, — всхлипнул Халдеман. — Просто… живу, если это вообще жииизнь.

И вот теперь, если можно так выразиться, он бросился головой в омут: отпустил дверную ручку, обошел меня и начал спускаться твердыми шагами вниз по лестнице. Я пошла за ним. «Врач», называется…

— Стой! — позвала я. — Повернись ко мне.

Он подчинился, как автомат. Я стояла на несколько ступенек выше, направив луч света прямо ему в лицо:

— Где ты был прошлой ночью?

Он молчал, только мигал и мигал.

— Отвечай! — велела я, и мой голос разнесся и затих в подземелье, тоненький и писклявый… — Какой была для тебя прошлая ночь, а?!

— Как и любая другая, Эми, — тихо произнес он. — Ночами я… я умираю.

— Агааа, — пришел и мой черед завыть.

— Просто принимаю большие дозы снотворного и утопаю в забытьи… Однако этой ночью впервые решил не умирать, а жить ради Джесси. Я боюсь встречи с ней, не отрицаю, но все-таки… Еще больше боюсь, что эта встреча не состоится. Ведь ты попробуешь, да?! Ты ведь сделаешь все возможное…

— Ступай! — отрезала я. — Покажи мне ребенка, а там поговорим.

Третий дом был над нами. Он давил на низкие своды подземелья — многотонный и многолетний; бремя из гранита инертности, необитаемости и мертвых тайн. Тайн неразгаданных, вроде этой: зачем он вообще был построен, при наличии двух предыдущих? И почему под подвалом, винным погребом и угольным складом, такими же обычными, функциональными, как и под Первым и Вторым домами, его создатель — второй Джонатан Ридли — почувствовал настоятельную необходимость устроить здесь свое нетайное убежище, по которому мы сейчас шли?

Шли по длинному, спирально извивающемуся коридору, освещая дорогу одним лишь фонарем, потому что никто не позаботился провести сюда электричество. И вообще, после смерти упомянутого Джонатана, его убежище потеряло всякий смысл, а его потомки навеки утратили возможность узнать, каким же он сам был в действительности.

«Мы можем лишь гадать, Эми. Мой прадед никогда о нем не говорил. Он вообще был скрытным человеком».

Я почувствовала, что улыбаюсь, довольно кривой улыбкой, но… все-таки это была улыбка, хотя и обращенная назад, к моему прошлому, когда мне не казалось, что здесь «прооотивно» и «гряяязно». Мне даже не было особенно страшно, потому что тогда я шла рядом с Валом, а не с мнимым уже одиннадцать лет врачом, чьим поприщем в данный момент могло быть… все, что угодно. В том числе и нечто в корне отличное от врачевания.

Но, с другой стороны, если посмотреть объективно, пока, по крайней мере, я не замечала почти никаких перемен вокруг, только запущенность, может быть, больше приблизилась к понятию «разруха». Стены были сложены из грубых гранитных блоков, а пол — из гранитных плит, расшатавшихся, сместившихся там и тут и, как мне показалось, еще более потрескавшихся от непрестанно напиравшей снизу влаги: из-за скальной основы плато грунтовые воды стекали вглубь и весной целые ручейки после долгих стараний размывали все на своем пути, пробивая русло к океану. Именно эти грунтовые воды, в сочетании со временем, разумеется, и смоделировали этот странный и действительно вызывающий отвращение вид всего окружающего. Они мало-помалу просачивались через швы кладки и стекали вниз, отмечая свой путь кривыми красноватыми подтеками. Они расширяли миллиметр за миллиметром проделанные ими же трещины и заполняли их грязью: густой и липкой, как свернувшаяся кровь. Испарялись, несмотря на вечный холод гранита, и медленно-медленно наслаивались скользкими грязно-розовеющими наростами…

Да, все это подземелье, состоящее из убежища в центре и ведущего к нему длинного коридора, выглядело так, словно было помещено в какую-то недоразвитую, простершуюся слишком далеко артерию болота-«сердца». Та же грязь, тот же цвет обнаженной, слабо фосфоресцирующей плоти. И та же безжизненность, ибо и здесь не водились никакие насекомые, паразиты или гады — факт, который, вместо того, чтобы приносить облегчение, действовал еще более угнетающе. Особенно в сочетании с навязчивым запахом гнилья, тлена — за десятки лет никто не удосужился открыть отдушины и проветрить помещение — все это, вместе взятое, навевало хотя и воображаемое, но от этого не менее тягостное представление о том, как некогда, давным-давно, запертые во мраке этих стен, здесь влачили жалкое существование некие мягкие, бескостные существа, и как после смерти их ткани разлагались, смешивались с грязью, протекали сквозь трещины, размываемые то вздымающимися, то опускающимися грунтовыми водами. Пока не оставили после себя лишь этот старый зловонный дух. Дух чего-то уже несуществующего.

Да, под домом действительно было противно! Когда я или Халдеман нечаянно наступали на некоторые из трещин, они хлюпали под ногами, и меня посещало чувство, что мы топчем ногами некие туловища, покрытые открытыми гнойными ранами. Тут и там попадались и маленькие лужицы, они выпучивались снизу, как окровавленные глаза с вырезанными веками. Халдеман умудрялся наступать и на них, и они отвечали брызгами…

— Иди… ступай осторожней, — попросила я врача, но он не обернулся, шел по-прежнему. Наверное, не расслышал моих слов.

По прямой до убежища можно было дойти не больше, чем за полминуты, но коридор-спираль удлинял дорогу раз в десять, к тому же в некоторых местах он сужался, и в этих узких местах были вделаны тяжелые, окованные металлом двери, на каждой из которых было по два стальных засова. Сейчас, как и семнадцать лет назад, засовы были подняты, а сами двери широко распахнуты, да и вряд ли они могли использоваться по назначению: деревянные части были изъедены влагой, а металлические — заржавели. Однако более века назад тот Джонатан, внук капитана, наверняка закрывал их и запирал на засовы, одну за другой, по дороге в убежище. Только так он мог чувствовать себя там уверенно. Или менее неуверенно…

И все. Вот и все. Так ясно, очевидно даже.

Жалко. Меня опять постигло разочарование, как и везде в этом имении, на каждом шагу, повторяющем шаги тех двух детей, оставшихся в прошлом и словно посмеивающихся надо мной оттуда из принадлежащей им одним той чудесной недели. «Эхееей, нету здесь внизу никаких тайн! — прокричала бы я им во все горло, мстительно, если б был хоть малейший шанс, что они меня услышат. — Есть только страаах!..» И по сей день жив тот страх, наличие которого они не смогли «разгадать», потому что им самим нисколечки не было страшно тогда. Но придет время, когда этот страх проникнет в их сердца, и вся правда об этом, якобы таинственном, прадеде Вала станет прозрачной и разочарует.

Впрочем, это время пришло: оно — сейчас.

— Уже? — испуганно обернулся ко мне… нет, не Вал. Потому что этой ночью я шла вслед за Халдеманом. Опять, к сожалению. — Ты готова?

— Нет, — ответила я. — Дальше, иди.

Он покорно повернулся ко мне спиной и опять зашлепал вперед по лужам. А мог ведь и обойти, я освещала ему дорогу очень хорошо, фонарь был довольно мощным. Но к черту. Не о прошлом, а об этом, действительно таинственном типе должна была думать я в данный момент. На его присутствии должна была сосредоточить свое внимание. «Без меня ты не найдешь», — сказал он мне, имея в виду ребенка, когда мы были еще на улице, и я сразу поняла, что он лжет: здесь он не мог быть нигде, кроме как в убежище, а коридор ведет только туда, поэтому мне не пришлось бы искать… Но только сейчас, когда перед нами появилась последняя дверь, как и остальные, широко распахнутая, я окончательно убедилась, что его ложь была гораздо более скверной. Ребенок вообще не в подземелье. Потому что в таком случае его следовало по крайней мере запереть… Если, конечно, они не связали его там, в темнице…

Халдеман остановился в нескольких шагах от двери, а я в нескольких шагах от него.

— Он ведь не там… правда? — спросила я сипловато, сама толком не зная, какой ответ хотела бы получить.

Не получила никакого. Уставившись на меня немигающими глазами, Халдеман привалился спиной к стене и начал сползать вниз, звуки трения его одежды о шершавые и скользкие блоки гранитных стен долетали до меня, смешиваясь с каким-то едва уловимым гулом. В конце концов, он сполз… прямо в грязь.

— Я действительно любил ее, — зашептал он мне доверительно. — Она была моим единственным близким существом. Но однажды вечером я услышал, как Аурелия настаивала, чтобы дядя сдал ее в детский дом. Она ее больше не любила и решила от нее избавиться. Потому-то все и случилось…

— Перестань шептать, — прошептала я с мольбой.

Но он продолжал еще более приглушенным голосом:

— Да, я заставлял сестру бегать… прыгать! Не давал ей носить очки, когда мы оставались одни, забирал у нее еду и выбрасывал… Боже! Я тоже был тогда ребенком… И очень, очень хотел, чтобы она хорошо видела, чтобы была стройной, изящной… красивой, чтобы Аурелия снова ее полюбила, как тогда, когда она была маленькой… Иначе она могла нас разлучить!!

Я почувствовала спиной шершавое прикосновение стены, я сползала вниз просто потому, что ужасно устала и мне хотелось присесть… Кроме того, я помнила, что в подземелье довольно холодно, зябко, а это подспудно беспокоило… потому что мне самой холодно не было нисколько, хотя одета я была очень легко. Легко, легко…

Образ дурнушки и испуганной девочки подступал ко мне. Но я не хотела ее прогонять. Джесси… В тот вечер я приняла ее за собственную сестру; приняла ее с прекрасным, незнакомым мне прежде чувством, которое вряд ли смогу забыть… Да и зачем забывать? Ведь у меня же нет… другой сестренки. Никого нет…

— Они не оформляли опекунства официально, в законном порядке, и в любой момент могли отказаться от нас, понимаешь?

«Я не обязана заботиться о тебе, глупый, толстый ребенок!» — показывала на нее пальцем Аурелия.

«О, папа, папа…»

Мужчина, валявшийся словно груда лохмотьев там, у стены, хныкал, трясся на фоне яркого светового пятна, которое тоже дрожало… Пачкался в грязи… «Продолжаешь пачкаться», — должна была бы предупредить его я.

Но неужели это буду я?!

Располневший, с опущенными плечами и полысевшим теменем. Неужели я могу стать таким? Таким болезненно-разъедающе-грязно несчастным.

Я бессильно опустила голову: я тебя понимаю, мне жаль и тебя, и Джесси…

— Помоги мне объяснить ей! Призови ее!

— Но у меня нет такого дара…

— Врешь!

— Она же мертва, и никто, никто не может ее призвать.

— Лжешь… сама себе.

Я подняла голову, он уже встал, наклонился надо мной и смотрел на меня со страшной жестокой настойчивостью. Протянул мне руку, я взяла ее… как меня угораздило плюхнуться в эту липкую, свернувшуюся… грязь? Повел меня к последней двери. Но зачем, если того, что мы ищем, там нет?

Если они не связали его там.

Мы вошли в убежище другого, гораздо более древнего мертвеца. Я посветила: знакомая картина. И никаких детей. Но и никаких тайн тоже… Потому что теперь, Вал, мы с тобой знаем: не тот светящийся след у болота — словно какой-то огромный, необыкновенный человек! — шел широкими шагами, а это вот, подземное убежище было самой убийственной уликой существования Йоно. Только не того, с величавым Духом, из нашего детства. Увы, его давно нет — для нас. Его место безвозвратно занято другим, разложившимся Утопленником, который всегда обитал в этом имении… или в душах своих «потомков». И одного за другим доводил до сумасшествия. От страха.

— А ведь я здесь всего лишь полугостья, полужиличка, так?

— Ну и что? — процедил мне через плечо… опять, опять Халдеман.

Который в данный момент держал спичечный коробок и зажигал одну за другой какие-то свечи… Наши свечи? Я помню, мы их оставили тогда, кажется, на этом самом месте. И сейчас они плохо разгорались, да, да, старые, может быть, еще наши…

— Важно то, что ты живешь вместе с нами, — заявил он. — И можешь вызывать мертвых. Скоро ты сама в этом убедишься. Я же, ооох, лично мне ничего другого от тебя и не надо!

— Хватит, хватит, — пробормотала я рассеянно. — Хватит.

А дело было так: мы с Валом решили прийти сюда снова при первом же удобном случае, но на следующий день мы с мамой уехали. И вот теперь — те же свечи с таким же вялым, безжизненным пламенем. Нет движения воздуха, а лишь движение времени, и не хватает кислорода, наверное, поэтому у меня кружится голова. Не могу не признаться, однако, что есть и что-то приятное, что-то успокаивающее вокруг — действительно, как в убежище. А как должен чувствовать себя человек внутри такого помещения за семью закрытыми на засов прочными дверьми? Семикратно в безопасности, вот как… Но если здесь было действительно безопасно, значит, Йоно не может проходить сквозь материальные преграды. Так как он сам материален! И значит, сейчас здесь тоже небезопасно.

А я по-прежнему, как и тогда, тогда, не испытывала никакого страха… Только вот разумом, давно недетским, понимала, что именно это и страшно.

Я осмотрелась. Комната. Хотя и без окон, хотя и под землей, но все же комната. И она была бы самой обычной, если бы здесь не поселилась старость, овеществленная старость — та, которую видишь и вдыхаешь, которая рушит, разлагает и смердит… Ковры, пледы, обивка стульев, вообще любой кусочек ткани сгнили, мне было бы противно даже кончиком пальца прикоснуться к чему-либо столь грязному. Сами стулья, кровати, и особенно дощатый пол, все гниет, гниет; краны и умывальники — ржавеют, а подсвечники, стоит их только взять в руки — и они рассыпятся…

— Ну, хорошо, хорошо, — закивала я как-то отвлеченно. — Хорошо, что ребенка нет здесь.

— Не «здесь», Эми, а нигде нет, — Халдеман осторожно сделал шаг в мою сторону. — Нигде на этом свете, я имею в виду.

— Мне все равно, что ты имеешь в виду, — задышала я учащенно, и это несколько озадачило меня; я же, в конце концов, не бежала… А она бежала… То есть, мне не все равно, ведь прошлой ночью ребенок был жив и здоров. Слишком здоров, уточнила бы я.

— Угу! Значит, не только в утробе матери, а и после ее смерти ты опять его, ее… хм… опять видела, да?

— Да.

— Да, но… Сказать тебе правду, ты ведь этого хотела? Всю правду?

Я заколебалась, я уже не была уверена, хочу ли вообще, чтобы он говорил. Он, однако, не дожидаясь моего ответа, принял собственное решение.

— Тогда слушай! Слушай: верно, Тина была беременна. И даже не знала, от кого именно! И ей некуда было идти, в городе никого знакомых у нее не было. Рона потому ее и взяла. Случайно ее встретила, порасспрашивала и из жалости… или по другой причине, не знаю, но важно, что она привезла ее в имение. — Халдеман сделал еще один шаг в мою сторону. Его глаза были широко открыты и налиты кровью… они напоминали те лужицы в коридоре, в которые он наступал. — М-да, приютила бездомную, но с одним условием… еще до того, как ее состояние станет заметно, она притворится больной, а я, как врач, должен буду это подтвердить. А потом, пока не родит, чтобы из дома не выходила. И вообще, чтобы на глаза никому не попадалась, никто кроме нас не должен был знать об этом…

— Но почему… почему? — пробормотала я невнятно.

— Ну, по словам Роны, она просто не хотела компрометировать семейную честь, а уж так ли это было на самом деле… не знаю. И мы сказали об этом только Юле; ведь она нам помогала ухаживать за «больной». И теперь внимание: мы-то ухаживали, да все напрасно, потому что… ребенок умер!

— Вы убили его, и его тоже.

— Чепуха. Младенец родился слабеньким, сразу было видно не жилец, и уже через час умер. Так что все осталось в тайне, никому из нас не было выгоды ее разглашать, особенно Тине. Ее моментально бы выкинули отсюда.

— Ее и выкинули, скинули, да, с высоты…

— Слушай, что я тебе говорю! — прикрикнул он, выпучив глаза.

А глаза… Господи! Того и гляди лопнут и брызнут… прямо мне в лицо… Я уронила фонарь, плюхнулась на истлевший ковер, которым был застлан гнилой пол, закрыла лицо руками, меня тошнило. Но в то же время мне стало как-то легче, это была какая-то извращенная имитация облегчения… потому что наконец-то я начала дрожать от страха, от холода, от всего.

— Все осталось в тайне, а ты, Эми, невольно раскрыла мне через нее свою тайну. — Его пальцы проползли под моими волосами, словно он хотел меня приласкать, а потом так резко дернул, что я почувствовала — в руках у него остались целые пряди — и отняла руки от лица. — Я же, Эми, не закопал тельце. Обманул их, сказал, что закопал, а сам спрятал его здесь. Здесь. А вдруг пригодится, сказал я себе.

— Для чего… — Мысль о каком-то чудовищном извращении проникла в мой мозг, я уже с трудом сдерживала тошноту. — Для чего может пригодиться детский трупик?

— А вот для чего. С его помощью я выхлопочу у тебя для Джесси пропуск в этот мир! — Он отпустил мои волосы и растянул свои губы пальцами обеих рук… ему безумно хотелось рассмеяться. Наконец он издал какой-то хрюкающий звук, и по его подбородку потекла слюна.

Я попробовала сбежать, но он среагировал мгновенно, вцепился сзади мне в шею… своими слюнявыми пальцами. Я поперхнулась, закашлялась. Потом он ослабил хватку, и я с трудом перевела дух:

— Не надо, не… Ты поступал жестоко с Джесси… но тогда ты этого не понимал, ты был ребенком. А сейчас… ты жесток со мной и ты это прекрасно понимаешь…

— Ты вообще меня не интересуешь.

— И это тоже жестоко!

— Для меня ты… ты — инструмент. И я не отпущу тебя, пока ты мне ее не приведешь!

— Да как же я могу ее привести? — простонала я. — Ведь она же мертвая…

— А ребенок, та девочка? Ее ты как привела, а? Отвечай!

— Она была живая.

— Когда? Прошлой ночью?

— Да! Да! Я держала ее в руках… фактически Юла ее держала, но в тот момент я была ею и…

На этот раз ему удалось рассмеяться:

— Эй, ты так ничего и не поняла? Тина родила два года назад. Два!

Он поволок меня к кровати, откинул свободной рукой край одеяла, которое рвалось с мягким, сальным звуком, наклонился, принудил наклониться и меня. Внизу под кроватью лежал какой-то прямоугольный предмет, завернутый в прорезиненную ткань, и стояла довольно большая керамическая миска с крышкой. Халдеман вытащил миску. Наклонил мою голову еще ниже, чуть ли не ткнул носом в эту миску, отодвинув в сторону крышку носком своего грязного ботинка.

Скрученные толстым, невероятным жгутом, волосы Тины лежали внутри миски.

Они не блестели, давно остриженные. Я прикоснулась к ним рукой — настоящие. Вытащила жгут длинный, черный и гибкий, как змея. А под ним — тонкие белые косточки миниатюрного скелетика. Да, они были там, в керамической кухонной миске, положенные на дно, под волосами матери, которой посчастливилось обнимать свое дитя всего час.

— Видишь, хотя бы это мне удалось уберечь от червей, — прошептал Халдеман.

Я съежилась, прижала руки к ушам, мне не хотелось, ни в коем случае не хотелось слушать, как он уберег их… в этой кухонной миске! Но…

— Перед тем, как принести тельце сюда, я долго искал, — объявил он, — и, наконец, нашел муравейник…

Ноги у меня стали ватными, начали подгибаться, я падала, Халдеман не поддержал. Он меня отпустил, но прикосновение его пальцев продолжало пачкать мою шею и волосы. Грязный ковер принял мое тело в свои влажные, без ворса, объятия. Жгут из волос Тины прополз у меня под мышкой.

Халдеман лег рядом.

Обнял меня, немые рыдания сотрясали все его существо вновь лишившееся веры, студнеобразное, словно лишенное костей. Которое мучилось угрызениями совести сорок лет подряд… И каким же надо быть лицемером, чтобы утверждать, что страдания облагораживают человеческую душу.

— Ты же не нарочно это сделал, — начала я, пытаясь потихоньку выскользнуть из его объятий. — Не так уж ты и виноват. И, кроме того, теперь ты совсем другой… ты уже не тот мальчик. Ты должен его, себя того, простить, понимаешь? Иначе просто…

Разложишься… вытечешь вместе с грязью сквозь щели… Я откатилась в сторонку и толкнула миску плечом. Она не рассыпалась. Халдеман не пытался меня удержать, валяясь на полу, он уткнулся лицом в черный жгут из волос. И рыдания его стали отнюдь не немыми. Они были хрипловатыми, какими-то глухими, словно в груди его рвались гнилые тряпки.

Я поднялась.

Пламя свечей было все таким же вялым, застывшим в воздухе оранжевыми каплями. Фонарь по-прежнему светил, ярко светил на полу. Я взяла его и неуверенными шагами вышла из того, что когда-то было убежищем.

На этот раз я заперла дверь комнаты и даже подперла ее стулом, но как потом оказалось, все эти меры предосторожности были абсолютно излишними. У меня не было сил подняться с постели до четырех часов дня, и за все это время никто обо мне не вспомнил, ни для хорошего, ни для плохого. Будто я перестала существовать… нечто подобное не раз происходило со мной и в действительности. «Они заставляют меня переживать их воспоминания, мысли, чувства. И в такие моменты я теряю самое себя!» — сказала я вчера Клифу с напрасной надеждой, что он поверит мне и захочет помочь. А сегодня, к сожалению, я могла бы добавить и нечто гораздо более невероятное:

Они возвращали меня в прошлое.

С помощью какой-то силы, сконцентрированной в самом имении и, может быть, в том, кто научился ею управлять. Или с помощью всех? Или же это владеющий всеми «капкан», о котором говорил Алекс, невидимый, невещественный… Ох, не знаю! Однако доказательства налицо — в той отвратительной кухонной миске — и вот что мне стало ясно: в субботу вечером я была с Тиной… два года назад! Потому она и утверждала, что жильцов двое; Клифа еще не было в этом доме.

Но этот случай не единственный. За ним последовали и другие, только я их объясняла несколько иначе, если вообще объясняла. Позавчера, например, там, у болота, нас с Валом швыряло между прошлым и будущим, как потерпевших кораблекрушение в бурном море. А вчера утром? Сижу вроде бы в холле, и вдруг оказываюсь на аллее, смотрю, господин Ридли подает мне знак зайти к нему, а через несколько минут он «вспоминает», что все это произошло днем раньше. Потом, когда я была уже у него в комнате, спустя некоторое время, и при ужасных для меня обстоятельствах, я встречаю его самого, но уже таким, каким он был одиннадцать лет назад — ни паралича, ни лысины.

А часом позже, в склепе, меня явно «отправили» аж в тысяча восемьсот тридцать четвертый год, да так, что я слышала «тогдашние» вопли Глории, которую — сколь кошмарно бы это ни звучало! — похоже, положили в гроб заживо… Самое невероятное, однако, состоит в том, что я, когда это действительно я, а не захваченная кем-то — возвращаюсь, меня возвращают, или Нечто возвращает меня, назад во времени не только психически, но и телесно. Разговариваю, меня слышат, видят, прикасаются ко мне… наверное, могли бы меня и убить, если б захотели. Убить в прошлом, когда я еще не родилась! «Барышня Эмилия, Эмилия…», — шептала мне Глория, она меня знала… полтора века назад.

И все-таки, несмотря на исключительное многообразие этих парадоксов, остается один факт, который никак с ними не согласуется. А именно: ребенок Тины никогда в своем прошлом, равным всего одному часу, не был таким, каким в конечном счете был. Да, был… но я не хочу, уже не хочу думать ни о чем, с ним связанном!

Я уставилась с бессмысленным упорством на горящую над моей головой лампу, а потом на часы на тумбочке: вот, четыре часа дня уже миновали, дело идет к четырем пятнадцати… а через одну-две секунды для меня, того и гляди, может наступить полночь, скажем, сто лет назад… Я вздохнула и попыталась прикрыть глаза, но не смогла; поймав мой взгляд, часы ни в какую не хотели его отпускать. Сам их вид, округлый, стеклянный, остекленевший, тикающий, действовал на меня завораживающе — как действовал бы заколдованный дьявольский круг на человека, ступающего в него впервые… Эх, ну почему я не раздвинула занавески, по крайней мере сейчас не сомневалась бы, что за окном вторая половина дня?

Я напряглась и наконец-то смогла перевести взгляд в более нейтральном направлении, на стену напротив. Потом сделала усилие, пытаясь расслабиться, но сразу же бросила это дело. Мне никак не удавалось помочь собственному разуму. Он продолжал барахтаться среди волн нелогично-логичных мыслей, создаваемых им самим и, похоже, уже по привычке, подавал кричащие, доводящие до безумия сигналы о безвыходности положения. Но как-то подспудно все же не переставал искать выход… Выход?

Я начала понемногу отделяться от кровати, у меня было такое чувство, что я срослась с ней за все эти часы оцепенения. Суставы мои потрескивали, как сухие сучья, но так или иначе, я сдвинулась с места. Умылась и оделась в удобный спортивный костюм. Так мне будет легче, если придется убегать от Кого-то или Чего-то, сказала я себе, даже не задумываясь о том, сколько горькой иронии было в моей «предусмотрительности». Завязав хвостом свалявшиеся волосы, я отодвинула стул и, открыв дверь, вышла в коридор.

Конечно, ни о каком беге не могло быть и речи. Я едва передвигала ноги от недосыпа, недоедания и, прежде всего, от непосильной тяжести страха. Ужаса как от уже известных событий, так и от еще неизвестных, и у меня не было ни малейшего желания узнавать что-то новое. Прошлой ночью мое стремление узнать правду погасло, умерло там, в подземелье. И теперь меня не интересовала ни судьба чьего-то ребенка, ни убийца той несчастной… Насколько хватало сил, меня интересовала лишь я сама, моя дальнейшая будущая судьба. А как предупредил меня Арнольд, еще в день моего приезда: «У этого имения нет будущего, барышня. Не будет будущего и у вас». Жаль, очень жаль, что я не восприняла его слова буквально! «Здесь вам придется жить прошлым», — и это тоже он заявил, коротко и ясно. Да, даже мучительно ясно для меня, ясно теперь, но не тогда. А что, черт бы его побрал, мешало ему говорить конкретней? Или хотя бы намекнуть, что он выражается не аллегориями? И вообще, кто он такой: мой тайный доброжелатель или заклятый враг? Обычный, в смысле настоящий, человек? Или пришелец из далекого прошлого…

На этом этаже было два телефона, один — на стене у лестницы, а другой — в гостиной, там опасность, что меня могут подслушать или случайно услышать, была гораздо меньше. Я вошла туда, озираясь по сторонам, как преследуемый зверек, закрыла за собой дверь и, уже без всякой надобности крадучись, пошла к телефону. Он стоял на столике, сделанном задолго до того, когда на свете появился телефон, а рядом — тонюсенькая книжица, пять-шесть страничек малого формата: телефонный указатель городка. Я взяла его и, сев на стул, задумалась, кому же позвонить. Хотя, по сути дела, выбор был невелик. Со времени приезда единственными людьми вне имения, с которыми я познакомилась, были инспектор Станер, директор детского дома и воспитательница. Что, в силу ряда обстоятельств, предполагало, что я не могу позвонить никому, кроме воспитательницы.

Я нашла телефонный номер приюта и сняла трубку. Так, надо бы напрячь слух, если вдруг услышу, что кто-то взял трубку параллельного телефона, ведь я даже не знала, сколько их в доме. Набрала номер, моля судьбу — только бы ответила не директриса, и после нескольких гудков поняла, что мольбу услышали. Трубку взял мужчина, наверное, учитель по физкультуре, о котором говорил Дони.

— Извините, — произнесла я дрожащим голосом и почти шепотом, — госпожи Сантаны нет поблизости?

— А если она далеко, то не звать?

— О!.. На ваше усмотрение… Хотя нет, нет, прошу вас, лучше все же позовите!

— Хорошо. А что передать, кто ее спрашивает?

— …Глория!

— Минуточку.

Минуточка длилась довольно долго, а может быть, мне так показалось. Потом я услышала слегка запыхавшийся голос девушки:

— Алло?

— Здравствуйте, Кармен, я… я не Глория.

— Говорите, пожалуйста громче, я вас почти не слышу.

— Это Эмилия, — я стала говорить чуть громче. — Эмилия, племянница Роны Ридли.

— А, да… Как дела?

— Не очень. Но… скажите, у вас есть машина?

— Есть, правда, очень старая, но все еще… А зачем вам?

— Ох, умоляю вас, не спрашивайте меня ни о чем, Кармен! Просто отвечайте на мои вопросы «да» или «нет», и ни в коем случае не говорите никому, что я звонила! Вы меня понимаете?

— Но… да.

— Вы не могли бы приехать сюда, только не в имение? В смысле, что мы могли бы встретиться где-нибудь недалеко от ворот? Поверьте, нам непременно надо… поговорить!

— Что-то случилось? Какое-то несчастье…

— Умоляю, Кармен! — прервала я ее настойчивым полушепотом. — В любую минуту сюда может кто-нибудь войти. А наш разговор… пусть он останется тайной!

— Хорошо. Я приеду. Но только в половине восьмого. Я до семи на работе.

— Спасибо. Буду вас ждать!

— И все-таки…

— До свидания, Кармен. Все объясню при встрече. Все!

Я положила трубку и хотя едва дышала от напряжения, сразу же вскочила. На цыпочках дошла до двери, приоткрыла ее. Слава Богу, никого. Я летела по коридору, окрыленная надеждой, а дойдя до кухни, вдруг развернулась и, подталкиваемая отчаянной решимостью голодного, зашла туда. К сожалению, там были Арнольд с Юлой. Он, по обыкновению, в ослепительно белом халате и белых брюках тщательно мыл руки над раковиной с грязной посудой, а она, угловатая и хмурая, опять же как всегда, варила кофе. Оба, естественно, молчали. Я подошла, тоже молча, к холодильнику, открыла его и взяла два замороженных, фабричного приготовления, бутерброда, бутылку кока-колы и нераспечатанную баночку шоколадного крема. Потом включила духовку, слегка подвинув Юлу, поставила бутерброды разогреваться и села на стул, дожидаясь, когда они будут готовы. Между тем Арнольд тоже сел, по другую сторону стола, и теперь смотрел на меня как-то тревожно. «Зачем ты притворяешься глухим? — хотелось мне закричать ему. — И когда, когда ты родился? Ты был слугой капитана, а?»

К моему удивлению, немного спустя Юла поставила передо мной чашечку только что сваренного ею кофе. Я подняла голову, чтобы ее поблагодарить, но она меня опередила:

— С кем это ты говорила по телефону?

— Я? — с притворным удивлением. — А, да, да. Неправильно соединили. Кто-то позвонил, я взяла трубку, потому что очутилась рядом, но: «Извините, ошиблись номером».

Я положила несколько ложечек сахара в кофе, размешала и с нетерпением принялась отхлебывать из чашечки, хотя он был еще слишком горячим.

— Я слышала, как позвякивал телефон у лестницы, когда ты набирала номер, — уточнила Юла. — Зачем ты лжешь?

— Не знаю, — сказала я, на сей раз, кажется, правду.

— Ну-ка, Эмилия, отвечай! С кем ты говорила и зачем тебе надо было лгать?

— Не знаю. Не знаю, — ответила я немедленно на оба вопроса. — Раз природа заложила в человека склонность ко лжи и самообману, значит ей для чего-то это понадобилось, не так ли?

— Ха! — Юла презрительно пожала плечами, в смысле: «Да что толку с тобой разговаривать», и повернулась ко мне спиной, широкой, почти мужской. Крупная дама. Тина тоже была такой, два года назад.

Я быстро допила кофе и вынула бутерброды из духовки. Арнольд продолжал следить за мной с тревогой, даже с подчеркнутым состраданием, чуть ли не со слезами на глазах. Кто ты и какой ты, чтоб тебе пусто было! Я осторожненько взяла бутерброды, кока-колу, шоколад и пошла к двери.

— Слушай, Эмилия, — бросила мне вслед Юла, — а ты уверена, что не солгала и по поводу своего воспаления легких? А может, у тебя туберкулез, а? Уж очень ты какая-то желтая, точно, как… — Она не закончила реплику, да и так все было ясно.

Я постояла, уставившись на дверь, потом открыла ее локтем и вышла, не закрывая. Через несколько секунд послышалось, как кто-то захлопнул ее будто пинком.

— Убийцы, убийцы, — шептала я, — вы и меня убиваете, только медленно.

Да и не так уж медленно! Я снова заперлась в комнате, устроилась поудобней и начала есть, что заняло довольно много времени, ибо я сдерживала себя сознательно, боялась, как бы мне не стало плохо после слишком продолжительного голодания. Я старалась не смотреть на часы, но знала, что до половины восьмого еще далеко.

Наконец покончила с бутербродом и, отдохнув немного, потихоньку прибралась в комнате. Взяла тапочки и халат, мне не хотелось, чтобы они увидели их такими грязными, когда начнут рыться в моих вещах, и с отчаянной решимостью замарашки направилась в ванную. Искупалась, вымыла старательно голову, постирала. Пожелала себе никогда больше не переступать этого порога, как и ни какого другого в этих трех домах, и вернулась в комнату. Повесила мокрый халат на вешалку возле умывальника, а тапочки поставила вниз. Достала пляжную сумку, я еще ни разу ею не воспользовалась, а жаль! — и начала складывать в нее самые необходимые в дороге вещи. Потом занялась легкой и потому столь неприятной задачей пересчитывания денег. Да, действительно жалко, то есть печально жалкая сумма. Но все же хватит на поезд и какую-нибудь дешевую гостиницу на месяц при скромном питании, а за это время, может, подвернется какая-нибудь работа — снова в библиотеке или где-нибудь еще. Где угодно… Может, меня положат в городскую больницу! Опять воспаление легких? Туберкулез?! «Уж очень ты какая-то желтая…» Я быстро нашла флакончик с витамином C и проглотила несколько таблеток «всухомятку», потому что пить холодную воду из-под крана — чистое безрассудство. А после этого, с панически нарастающим стремлением позаботиться о себе, натянула толстый свитер и обернула еще мокрую голову махровым полотенцем.

Вот так, когда человеку требуется помощь, лучше всего надеяться на самого себя. И поскольку лично мне с того момента, как я себя помню, такая помощь требовалась всегда, значит, пора было начинать помогать себе самой, помогать себе самой… Особенно сейчас и особенно здесь! Решила поменять носки на более теплые. Только вот температуру измерить побоялась. Села на кровать и решила ждать, теперь уже дерзко глядя на часы. Дерзко, но с какой-то подспудной грустью. Ну вот, скоро я уеду, не сказав об этом даже Валентину. А он, как бы ни изменился за последние годы, в конце концов единственный, с кем мне хотелось бы попрощаться… Или, может, точнее было бы сказать «единственный, с кем мне не хотелось бы прощаться»?

Ровно в семь я привязала к сумке пояс от халата, открыла окно и бесшумно спустила ее вниз. Потом забралась на подоконник, села ногами наружу, прикрыла окно и потихоньку начала спускаться сама…

«Какая ты смелая, Эми!»

Конечно же я шла не по аллее, а в сторонке от нее, пробираясь среди кустов и деревьев, так что вышла из имения слегка поцарапанная и взъерошенная. Но и с огромным чувством облегчения, которое стало еще сильней, когда я увидела, что Сантана уже приехала, даже раньше условленного времени. Она стояла возле старенькой, миниатюрной, как и она сама, машины, и издалека было видно, что она всерьез обеспокоена. Я оглянулась в последний раз и бросилась к ней.

— Прошу вас, Кармен, быстро садимся в машину и едем!

Она исполнила мое желание, не вступая в прения, только на ее лице, помимо беспокойства, отразилось еще и недоумение. Так или иначе, за считанные секунды она уже была на дороге к городку. Я повернулась на сидении и прилипла к заднему стеклу. Перед тем как уйти из дома, я проверила: джип, машины Клифа и Алекса, а также «фольксваген» стояли на стоянке, значит, случайной встречи в дороге быть не могло. Погоня? Да, это было возможно. А Кармен ехала медленно, машина капризничала…

— Эмилия! — нервный тон подсказал мне, что я чересчур злоупотребила ее терпением. — Объясните мне все-таки, что случилось?

— О, ничего особенного, ничего. — Я повернулась наконец-то к ней. — Спасибо, что приехали, Кармен! Теперь уже… ничего не может случиться.

Я отметила, как ее профиль опять вытянулся от досады. В любую минуту она готова была засыпать меня вопросами, наверное, их у нее накопилось немало с того момента как я позвонила. Только я не хотела, да и вряд ли могла бы дать хоть сколько-нибудь вразумительные ответы.

— У меня к вам много вопросов, Кармен! — сказала я быстро. — Почему вы встревожились, когда госпожа Ридли забирала Дони? Что вы имели в виду, когда говорили, что он был не особенно этому рад? На какие подозрения вы намекали мне тогда? Вы должны рассказать мне обо всем, что знаете, или о чем, пусть смутно, но догадываетесь, сомневаетесь. Не упуская никаких, даже мельчайших, подробностей. Это важно, исключительно важно!

Я замолчала с надеждой, что мне удалось убедить воспитательницу, насколько ее объяснения важнее моих. К тому же хорошо известно, что люди предпочитают сначала высказаться сами, а уж потом выслушивать других, особенно, если на сердце лежит камень. А что на сердце Кармен или, может быть, на ее совести лежал тяжелый груз, мне стало ясно еще в приюте.

— Насколько я понимаю, — промолвила она задумчиво, еще больше сбавляя скорость, — вы решили как-то помешать вашей тете и госпоже Шустер.

— Шустер?.. Ааа, директрисе, «дорогой Моне»! Ну да, да, решила, и именно поэтому мне необходимо ваше содействие.

— Вот этого я больше всего и боялась, Эмилия! Я же говорила вам тогда, что если потеряю работу…

Я тут же ее оборвала:

— От вас мне нужна только информация, Кармен, причем «с глазу на глаз». Уверяю вас, никто не узнает о нашей встрече… И только, чтобы не подвести вас, я так говорила с вами по телефону.

— Но как вы собираетесь им помешать, как вы их разоблачите? Все так туманно, неопределенно, недоказуемо.

— Это мои заботы, — заявила я твердым, бескомпромиссным тоном.

«Не только разоблачать не собираюсь, — добавила я мысленно, — но удираю с твоей помощью, хотя ты еще об этом не догадываешься, Кармен, удираю вот в этот самый момент, чтобы спасти свою шкуру, свое Я в сущности!»

И пока воспитательница, очевидно раздираемая сомнениями, морщилась от колдобин старой каменистой дороги, лично меня занимало только одно: как бы мне свести дело к тому, чтобы она подвезла меня до соседнего города, что в пятидесяти километрах отсюда, и где уже завтра я смогу сесть на поезд, не дрожа, что эти типы выследят меня, и завладеют мною, прямо на вокзале…

— Хорошо! — внезапно махнула рукой Кармен. — Мне и так уже давно невмоготу, все молчу, молчу… Вот что я вам скажу, Эмилия: этой весной одна из наших девочек умерла! Два с половиной года назад ваша тетя брала ее в имение на рождественские каникулы, и после того, как привезла обратно, она начала… даже не болеть, а просто… как-то таять на глазах, вянуть. Правда, у нее и раньше не все было ладно со здоровьем, но за те десять дней ее состояние ухудшилось очень резко и, как оказалось, роковым образом… Боже, вы даже не можете себе представить, какую кошмарно долгую агонию пережил бедный ребенок! Но, по крайней мере, она не слишком мучилась, все время была какая-то потухшая, словно из нее ушла душа…

Кармен взглянула на меня со слезами на глазах. Я, несомненно, должна была как-то отреагировать. Однако у меня не было сил притворяться потрясенной, удивленной и тому подобное. Вот почему я предпочла дать ей понять, что мне известна эта история.

— Речь идет о Марише, да?

— Так вы знаете!

— Да, — кивнула я с мрачной миной, соответствующей моменту. — И когда я узнала об этом, это придало мне смелости начать… как-то действовать. В первую очередь, я собираюсь нанять частного детектива, мне тут посоветовали одного, говорят, очень способный, только вот живет далековато, километров пятьдесят отсюда…

— А я? Я должна буду с ним встречаться?

— Нет. Достаточно будет довезти туда меня.

Увы, похоже, мои последние слова вообще до нее не дошли.

— Скажите ему, в таком случае, — распаляясь, продолжала она, — скажите ему, что и двое других детей из приюта тают на глазах, а эти двое были вообще абсолютно здоровы. Были, в прошлом году, пока ваша тетя не забрала их в имение! Один побывал там на пасхальных каникулах, а второго… она брала летом и оставляла почти на два месяца. «Мы решили взять кого-нибудь из детей погостить у нас… Чтобы ребенок, да и мы, развеялись», так она говорила, но… С тех пор дети все время хотят только спать, спать… По утрам мы будим их с трудом, и потом они целыми днями еле ноги таскают, задыхаются… ни поиграют с другими детьми, не побегают, даже едят через силу…

— Неужели вы думаете, что и они могут умереть?

— Нет, нет! В последнее время они окрепли, особенно тот, который был в имении недолго. Но по всему видно, Эмилия, что они уже никогда не станут такими, какими были прежде. Понимаете?

— Отлично, — подтвердила я.

— Да и они сами рассказывали мне такие вещи, которые никак не вяжутся с представлениями об отдыхе. Редко выходили из дома, редко с кем-нибудь разговаривали, ни разу не сходили погулять или позагорать. По сути дела, они и там все больше спали. А госпожа каждое утро и вечер давала им какие-то «витамины»… но действительно ли это были витамины? Очень сомневаюсь, если иметь в виду их состояние!

Я вздохнула и кивнула, кивнула сочувственно, хотя на самом деле не испытывала особого волнения. Даже сама себе удивилась: уж не отлетела ли и моя душа куда-то очень далеко, раз все эти чудовищные факты ее не трогают? Но вчера, уж вчера-то они ее тронули, да еще как. О, до самой глубины потрясли эту мою «отлетевшую» душу! А сейчас почему-то… Я уловила удобный момент и на секунду оглянулась назад. Слава Богу, никто нас не преследовал. Пока.

— Но знаете, Эмилия, — не переставала делиться своим беспокойством Кармен, — самое странное, что ваша тетя выбрала первой Маришу именно потому, что была действительно обеспокоена ее здоровьем. Да и вообще, тогда она была совсем другой, отзывчивой, способной к состраданию. Я знала ее, она часто к нам приезжала; много, много хорошего сделала для сироток, причем, я уверена, без всяких корыстных целей. А то, что спровоцировало эту страшную перемену, произошло именно в рождественские дни, когда Мариша была в имении… с тех пор и началась ее долгая агония!

— Ну ладно, а почему вы ее не отправили в больницу или не вызвали, по крайней мере, врача?

— Врач, отвечающий за детский дом, осматривал ее регулярно, очень добросовестно, я бы сказала, но до самого конца так и не назначил стационарного лечения. Да и с другими двумя детьми было точно так же… по его мнению, ничего страшного у них не наблюдается, просто они по природе своей апатичны. Полная чушь! Но он давний знакомый госпожи Шустер, а она… Она очень близка с госпожой Ридли… в некотором смысле.

— В материальном смысле, — уточнила я.

Кармен отрывисто тряхнула головой в знак согласия. Она поджала губы и, видимо, в порыве возмущения в адрес двух «материально близких» дам, нажала на педаль газа, и машина поехала заметно быстрей. Скоро мы доедем до городка, а там: «Ну, где мне вас высадить, Эмилия?..» Да, пора было и с этим вопросом, наконец, разобраться. Я перевела дух, придется настаивать более категорично на срочной необходимости встретиться с выдуманным детективом, но несколько запоздала.

— И все-таки я немного успокоилась, — заговорила Кармен снова. — С конца позапрошлого лета ваша тетя больше не брала детей, она вообще не появлялась в приюте… Но в тот день вдруг неожиданно позвонила и теперь… Теперь с Дони может случиться то же самое!

— Почему? — на этот раз я заволновалась. — Ему плохо? Что с ним?.. Ему очень плохо? — И так как Кармен лишь сжимала руль, посматривая на меня как-то странно, я вспылила: — Черт возьми! Да скажите же, наконец, что с ним?

— Я? Я вам должна сказать?.. Но он же у вас, откуда я знаю…

— У нас? — медленно произнесла я, все еще не понимая смысла того, что она сказала. А потом: — Стой! Останови здесь!

Тормоза издали глухой стон, миниавто затряслось, как в предсмертных конвульсиях, и остановилось посреди дороги.

— Кармен, — впилась я в нее взглядом, мне никак не удавалось сфокусировать ее лицо, словно на меня внезапно напала близорукость. — Кармен, Кармен…

— Да?

— Вчера утром госпожа Ридли сказала, что отвезла Дони обратно в приют. С утра пораньше, очень рано отвезла… Господи! Она меня обманула. Он все еще в имении, она его где-то спрятала, заперла…

Кармен сидела неподвижно с вытянутым, побледневшим лицом. Она явно сразу же поняла, что на сей раз все гораздо страшнее, чем было прежде.

— Ты знаешь, — услышала я собственный голос, — ты знаешь, что в имении было совершено убийство…

— Нет! — Глаза ее округлились от изумления. — Когда?

— Позавчера. Но… ясно! Они постарались избежать огласки, чтобы не вызывать панику в городке. Потому что инспектор, Кармен, якобы считает, что убийца посторонний человек.

— А… он не… посторонний?

— Нет. И Дони, если он еще жив… едва ли проживет долго. Это вопрос нескольких дней. А может, и часов?.. О, точно: инспектор! На сей раз я заставлю его действовать. Мы должны немедленно поехать к нему! Только мне он вряд ли поверит, но если и ты ему расскажешь, притом официально, чтобы можно было запротоколировать все, что…

— Я уже предупреждала тебя, Эмилия, что не хочу вмешиваться в это дело!

— Но все изменилось… может измениться, и ты теперь прекрасно понимаешь, что с Дони…

— Нет, ничего я не понимаю. — Лицо Кармен как-то ожесточилось, подурнело. — И не хочу понимать. Работа у меня неплохая…

— Ну да, чудесная, спокойная, с этими спящими детьми…

— У меня есть жених, — продолжала она, словно и не слышала моего замечания. — Мы копим деньги, присмотрели себе хорошенький домик. В следующем году поженимся… и у меня будут свои дети!

— А как же Дони?! — воскликнула я.

— Видишь ли, Эмилия, я приняла решение, отвезу тебя к этому… к частному детективу. Бензин за мой счет.

— Ты должна пойти в полицию! Иначе… иначе ты тоже будешь виновата во всем том, что может произойти! Это на всю жизнь останется на твоей совести. Вечно будет тяготить… — Голос мой неожиданно сорвался, перешел в отчаянную мольбу нищенки: — Умоляю тебя, Кармен! Если ты откажешься дать показания, мне… даже нет смысла встречаться с инспектором…

— Конечно, нет! Но если ты даже передашь ему наш разговор, я буду все отрицать.

— А как же я?! — воскликнула я снова. — Как я могу уехать, как… при таком положении… Но, скажу тебе, там, в имении, они наверняка убьют и меня, медленно или быстро… Страшные, мерзкие вещи я пережила, да и чувствую себя плохо, опять со здоровьем нелады. Я не выдержу… Ты единственный человек, который может мне помочь!

Но она упорно смотрела вперед и лишь пожимала плечами. Она молчала, молчала так долго, почему бы не помолчать и сейчас, и потом… Привыкла уже. Что же еще ей надо было увидеть, чтобы, наконец, открыть рот? «Долгую агонию» другого ребенка, других детей? Нет. Похоже, ничто и никогда не заставит ее рисковать тем хорошеньким домиком, где она будет воспитывать своих, еще неродившихся детей… «Ну что вы за человек, госпожа Кармен Сантана?» — спросила бы я ее, вкладывая в эти слова все свое отчаяние, великое презрение. Но вместо этого я спросила самое себя: а что за человек ты сама?..

— Хорошо, — прошептала я наконец. — Ладно, стой в сторонке, если можешь. Только отвези меня обратно. В имение.

Но она упрямо смотрела вперед… и снова, снова пожала плечами.

— Я хочу, чтобы ты вышла сейчас, — сказала она холодно.

Пожала плечами и я — иногда у меня просыпается такой недостаток: невольно копировать некоторые мелкие чужие жесты. Взяла свою пляжную сумку и вышла из машины. А Кармен тотчас наклонилась, чтобы закрыть за мной дверцу. Потом поехала вниз. Я смотрела, как она удаляется — маленькая воспитательница в маленькой машине — и как постепенно сливается с серой полоской старой каменистой дороги.

Часть вторая

Глава восьмая

Вверх, вверх, по крутой дороге, вдоль вечного океана, к тяжелым старым воротам, единственным в длинной многокилометровой каменной стене. Без отдыха, прилагая все усилия, чтобы двигаться как можно быстрее. Но несмотря на все старания, я добралась до нее, когда солнце уже зашло, сумерки сгущались.

С востока наступал мрак.

Я остановилась, заглядевшись. Мне было приятно от мысли, что завтра утром оттуда придет восход. Мне было приятно и от мысли, что выбор все еще остается за мной. Стоит только захотеть, я разворачиваюсь и опять иду вниз. А нет, так иду дальше и… Я пошла дальше. Перебросила сумку через плечо, навалилась на ворота всей тяжестью, нажала ручку обеими руками, и та медленно подалась, со скрипом и неохотно, словно кто-то подпирал ее изнутри… Вошла в так называемый «парк», который в сущности был просто изрезанным оврагами нагорьем, и пошла по единственной проложенной через него аллее.

Я услышала, как ворота сами захлопнулись за мной.

Я удалялась, хрустя щебнем, от монотонной песни прибоя, от его дыхания, доносящего запах водорослей и переменчивых водных просторов. Погружалась в атмосферу вековой затхлости, и она окутывала меня все плотнее, не оставляя ни единого просвета, в густотой липкой болотной грязи… Нет. Йоно никогда не вышел бы добровольно из океана. Тем более для того, чтобы прийти сюда. И уж тем более, чтобы бродить по собственному желанию вокруг болота! Что-то его вынудило, вынуждает постоянно приходить, приходить сюда. Быть тем, Который приходит…

Я спотыкалась едва ли не на каждом шагу, словно кто-то периодически подставлял мне ножку. Мне казалось, что ледяные пальцы ощупывают мое лицо, цепляются за одежду. Мне мерещилось чье-то дыхание… я даже ощущала, как кто-то дышит мне в затылок. Но боялась обернуться. А откуда-то из стелющейся передо мной темноты долетал шепот множества голосов: «Иди, Эми, давай, иди, иди!», — кричали мне. И я шла, шла дальше… та, Которая приходит за ними.

Да, ни одно истинное возвращение в прошлое не вселило бы в меня такого панического чувства повторения прошедших действий, мыслей, ощущений, представлений. Повторения прошедших мгновений, одних и тех же, одних и тех же, напластовывающихся в моем сознании, заставляющих и само сознание повторяться, пробуксовывать на каком-то отрезке своего внутреннего времени, которое даже еще не стало прошлым. Оно и не настоящее. Но оно могло бы стать моим будущим, и именно от этого так страшно, потому что какой смысл жить, если и оно будет одним и тем же, одним и тем же: повторением.

И я шагаю, иду, прихожу за кем-то… Нечто… какая-то таинственная сила принуждает меня, но она вовсе не в имении. Никакого капкана там нет; ведь я же ушла сегодня, и никто меня не задержал. Значит, и теперь могу уйти. Могла бы… если бы не было капкана внутри меня самой. Он, однако, существовал, видимо, с тех пор, как существую я сама. Я носила его в себе всегда, этот широко раззинутый, поджидающий капкан, и вот тебе раз — когда? — всего час тому назад, там, в машине какой-то воспитательницы-невесты, в его пасть неожиданно попалась моя судьба. Он зажал ее «таинственной силой» своих неиспорченных, невещественных зубцов, и уже ничто не заставит их разжаться. Он так и будет держать меня, будет принуждать приходить, приходить за кем-то — пока не найду. Или до конца…

Но это, хотя тоже страшно, все же не есть повторение, этого никогда еще не было в моем прошлом. Это — Новое, рожденное наслоениями многих, многих прошлых повторений, моих и чужих. Это и Надежда, может быть, иллюзорная, что вечный, и потому банальный вопрос о смысле жизни не потащится за мной в будущее… пока оно у меня будет.

Интересно, а с Йоно так же? Если он все еще человек, если его дух все еще человеческий, то и он, наверное, носит в себе какой-нибудь капкан… который, впрочем, может оказаться совсем не таким, как мой. И даже совершенно для меня непонятным. Но за кем, в конце концов, или за чем вынуждает он его приходить — сейчас?

Я резко обернулась. Напрасно. Не видно ничего кроме темноты. Взглянула вверх, но низко, слишком низко над моей головой сплелись неподвижные ветки короткоствольных деревьев, лишая меня возможности видеть даже блеск бледных, безучастно далеких звезд… И все-таки что-то угадывалось там, что-то тонкое и длинное спускалось с ветки прямо надо мной… Змея?! Нет… Обмотали вокруг его шеи тяжелый кусок свинца и бросили в океан. Он утонул, но его собственный Дух вывел его на берег. Только петля вокруг его шеи… Боже! Он не утонул, его задушили, потому и язык у него такой распухший и сине-черный, торчащий изо рта, как кусок гнилого мяса…

Я бросила сумку и побежала вперед… или назад?.. Никуда. Я только представила себе, что бегу, и когда снова взглянула вверх она — петля — продолжала висеть все там же, прямо надо мной. Покачивалась при полном безветрии, зазывая. Кто-то шепотом подталкивал меня:

— Давай, давай!

И я…

Я наступаю на камень, протягиваю руки к петле. Как к спасению. Чувствую ее между пальцев, гибкую, словно живую, и чистую, чистую — пахнет мылом.

«Убил, я ее убил, я», — внезапно раздается у меня в голове.

А темноты уже нет, она трансформировалась в трепещущее серое желе… в громадную медузу. Внутри, у нее в сердцевине — единственно я. Но я продолжаю держаться за петлю. И тот, другой, тот, что вне меня, не перестает шептать:

— Давай же, кончай с собой, пора. И без того ты давно конченый человек.

Киваю, хотя вряд ли он меня видит — оттуда, извне. Или просто я не вижу его — отсюда изнутри? Потом осторожно надеваю петлю на шею… И именно в этот момент понимаю: это неправда! Я не хочу умирать, я обманывал себя и в этом, и в том! Скорее просто убеждал себя, что жить для меня — наказание. Но теперь все, конец обману. Потому что… как, как это меня не будет? А где же я буду?

Нигде.

Слово, которое наполняет не образами, но страхом. Нигде, меня не будет нигде, нигде, повторяю я ненасытно, пока страх разрастается, превращаясь в ужас. В ужас до беспамятства, и я уже ничего не помню, только чувствую, как мне становится все легче, легче. О, как прекрасно не помнить, забыть… Этого ужаса Нигде — его мне более чем достаточно, чтобы жить, он теперь станет моим целителем. В нем мое спасение, а не в петле! Я почти улыбаюсь, берусь за нее спокойно руками, сейчас сниму с шеи…

Но шепот жестоко возвращает мне память:

— Давай же, она, может быть, тебя ждет. Иди к ней, не раздумывай.

У меня кружится голова, я невольно посмотрел: Джесси внизу нет. А была там, возле того камня. Вот… Вот и ее очки.

— Иди, будьте вместе.

Иду, захожу за первый поворот… Нога Джесси, туфля с протертой подметкой. Приближаюсь…

Нет! Я конвульсивно перевожу дух, сейчас закричу… Но во рту что-то мешается. Его платок.

— Я предупредил тебя, тише! — шепчет мне он.

Да, предупредил, ну ладно, ладно, не буду кричать. Я подношу руку, чтобы вытащить кляп, я действительно не буду кричать, только скажу ему, что отказываюсь выполнять то, о чем мы договорились, что я лгал себе и ему, но на самом деле хочу жить и никогда ничего больше у него не попрошу!

Он, однако, продолжал, жестоко, жестоко:

— Ведь ты нашел ее там, в расщелине? — Она лежит на животе. — Нашел не просто мертвой, а мерзко, смердяще мертвой. Разложившейся, не так ли? — Хватаю ее за руку, мои пальцы проникают куда-то глубоко, и… под ними что-то мокрое. — А что еще ты увидел там? — Одним отчаянно резким движением переворачиваю ее. Глаза ее, уставившиеся на меня, начинают вытекать. — Что еще было там? У нее во рту?

И его рука медленно пробирается сквозь густую медузообразную серость. Подбирается ко мне. Я вижу, что в ней стакан — красный, неужели полный крови?! Нет, просто стекло красное.

— Пей, пей!

Мне действительно хочется пить! Я испытываю облегчение и благодарность: он понял, что все было обманом… даже игрой, безумной, но все-таки — просто игрой. Я снова тяну руку, чтобы вытащить кляп, снять петлю и, да, на сей раз он меня не останавливает. Лишь подносит стакан… но на этот раз не к губам, а к глазам… и там, на дне, что-то извивается…

Черви.

Я отталкиваю в сторону камень. Повисаю тяжело в воздухе, боль, режущая, невыносимая. Не выношу ее, корчусь, мои ноги брыкаются, брыкаются, ищут опору, не дышу, но не задыхаюсь, корчусь, и озноб бешеной, необузданной страсти раскалывает мой позвоночник… смерть овладевает мной… и в последнее мгновенье обостряет до предела мои ощущения. Дарит мне безбрежие ночного океана, его дальнюю встречу со звездным небом, и его близкий голос клокочет. Ревет… внизу.

Темно: я не нигде. В нигде нет ничего, даже темноты. А здесь есть. Я тоже есть. Делаю шаги. Вот, нога сгибается в колене, застывает в воздухе… но только, только на миг, пока другая нога остается на тверди, потом подается немного вперед, при этом вызывает движение… но только камешков, а не того камня, и шаг сделан. И я тут же начинаю следующий. Я… Да, слышу совсем ясно, что дышу. Слышу, как шуршит моя одежда… но нет, я не извиваюсь, как червь. Я двигаюсь совершенно по-человечески, и это самое важное, разве не так? Может быть. Прислушиваюсь еще более напряженно — улавливаю биение сердца. Поднимаю руки, хватаюсь за горло, ощупываю его осторожно. Мягкое, гладкое, целая кожа, и под ней хрящи, сухожилия, пульсирующие вены, артерии. Действительно, все во мне функционирует. Это не тело мертвеца… но я тоже прихожу за кем-то. Только не помню, за кем. Наверно, за самой собой. Потому что каждый, независимо к какой цели устремлен, в конечном счете приходит за самим собой. В том числе и Йоно. Который, возможно, вот в этот момент, тоже делает очередные шаги — труп утопленника, но с живым духом. Живым и, значит, постоянно испытывающим голод… Приходит сюда, чтобы насытиться. Чем? И как? Мне кажется, я догадываюсь.

Не хочу догадываться. Просто делаю свои очередные шаги — живое тело. Однако мой дух… остался висеть там. На ветке-виселице. Так что сейчас я не знаю, что я за человек. Если вообще такой человек возможен — без духа. Да нет, невозможен. Или… Путаюсь. Я? Не знаю к чему приду.

Стволы деревьев по обеим сторонам от меня черные, покривившиеся от старости существа в темноте, ветви их — черный покров над моей головой. С дырочками между листьев, сквозь которые темно проглядывают лишенные зениц небесные глаза. Кого вы видите? Или вы тоже слепые? Как и я — здесь, сейчас… Я начинаю торопливо прикасаться, прижимать, задерживать пальцы на лице, волосах, одежде; пытаюсь опознать себя с их помощью, только они… так быстро меняются. Хамелеоны. Пользуются моей слепотой, хотя почти полной, но временной. Эта слепота от обычного, внешнего отсутствия света. А когда прозрею… удастся ли мне их узнать? Увы, не знаю. И этого не знаю. Остается только одно утешение: верить в то, что завтра покров надо мною станет ярким, зеленым, и что небесные глаза, куда бы ни смотрели тогда, будут золотистыми, солнечно голубыми, несмотря на то, что все равно останутся слепыми…

Три дома неожиданно появляются передо мной. Неужели сюда я так стремилась? Смотрю на них, уже полузрячая — слившиеся в огромный многоугольный силуэт, прорезанный глубокими тенями, с одним-единственным светящимся окном под стрехой посередине, за которым опять он, третий Джонатан Ридли, лежащий на спине на высокой кровати. Лежит с парализованным телом и ждет, когда чужой, вечно голодный дух вновь поднимет его на ноги… через меня.

Что такое я?

Поднимаюсь на несколько ступенек к входной двери, вхожу… а ведь решила никогда больше не возвращаться в этот дом. И вроде бы в это время я должна быть уже нигде. Зажигаю лампу, и свет тоже меня слепит. Внешне и временно. Потом озираюсь, мне становится тяжело, горько и больно. Здесь, в вестибюле, мы встретились впервые, всего три дня назад. Но как ни странно, наше первое впечатление друг о друге было приятным. Миловидная молодая девушка, обеспокоенная своим здоровьем, и по-отечески заботливый доктор, который ее успокаивает, согревает ее своей сердечностью и несколькими глотками рома. «Пей, и дьявол тебя доведет до конца… Йо-хо-хо, и бутылка рома!» А теперь одного из нас уже нет. И вопрос, кто же именно из нас двоих, остался… во мне. Если, конечно, нет еще кого-то — третьего.

Прямиком направляюсь к гостиной, хотя понимаю: ответ не там. Там был только портрет, но и он уже… висит, перевешен в другое место. В гостиной никого нет. Однако старые сундукообразные часы продолжают все так же тикать, рассекая тишину. Чьи минутки отмериваешь сейчас, ты, давно прикованное к стене механическое творение? Ведь не Йоно же, правда? Он вне времени. Потому что в любую минуту может быть в ком-то другом. И пустой, четко обозначенный прямоугольник на стене, ровным счетом ничего не значит, ничего для него. Но до самого конца будет значить необыкновенно много для тех, кто когда-то видел его портрет там.

Приближаюсь, упираюсь лбом в эту твердую пустоту стены, медленно ощупываю ее… О, я помню, помню! Неважно Кто я или Что, я его помню. Стоящего, со внушающим страх реализмом, во весь свой огромный рост. С согнутой в колене для очередного шага ногой. Вот, точно на этом месте, где сейчас мой лоб, был его сапог. А чуть слева и много выше, докуда я сейчас едва достаю рукой, была его рука, страшно обгрызанная хищными рыбами, но сжатая в кулак. И в глубине, за его спиной, белела кромка океанского прибоя, подобно оскаленной челюсти гигантского чудовища. Он выходил оттуда. Тоже оскалившись. С гримасой бешеного, звериного, несокрушимого сопротивления. Преодолевающий любые рамки, внешние и внутренние. Не терпящий никаких ограничений. Необыкновенный.

Однако такие, не терпящие ограничений и необыкновенные не могут быть добрыми по отношению к другим. Они всегда смотрят вдаль, без обреченности, и у них нет ни малейшего повода снисходить до понимания мелочных, сиюминутных вожделений обыкновенных человечков. Они зачастую просто переступают через них, даже не замечая.

Он, может быть, просто нас не замечает. И просто переступает через нас.

Я нагибаюсь, его пальцы, то тонкие и длинные, то короткие и толстые… какие-то переменчивые, легонько царапают нижний правый угол прямоугольника, образовавшегося на месте страшно двойственного портрета. Да, вот здесь был написан год — 1803. Видимо, так же не имеющий для Йоно никакого значения, как и само понятие времени, но шокирующий факт для нас, кто еще не жил тогда на свете и кто не будет жить в не таком уж далеком будущем, когда он будет оставаться все таким же… но при условии, что в имении будут жить другие после нас.

Если будут жить, рождаться, зачинаться… Дети. Зачем я вернулась? Зачем… Дети. Ребенок. Младенец. Никаких капканов… Вот так, портрета нет, но он все равно помогает. Вспоминая о нем, я начинаю различать себя. Отделяться от… самого себя. А моя сестренка, она меня не ждет. В нигде никто никого не ждет. Поэтому я и вернулся… Нет! Я, я вернулась, а не ты. Ты висишь на ветке-виселице, я чувствую, что ты там. Ты действительно там. Мертвец!

Я припадаю на колени и молитвенно свожу свои пыльные ладони, которые по-прежнему остаются не только моими. «Помоги мне еще, еще!» — умоляю я безмолвную Пустоту напротив. Если поможешь, я дострою твое Святилище, теперь я поняла: идея о его создании родилась в точно такой же момент, пережитый кем-то другим, в момент такого же мучительного раздвоения. В точно такой же момент написан и сам портрет… Автопортрет. Боже, действительно все повторяется! Только произойдет что-то Новое, как тут же начинает распространяться, мультиплицироваться. Становится неоригинальной частицей расширяющегося круга повторений… в который теперь еще вписались и убийства. Два? Три? И еще — потому что что-то очень противное хлынет через то единственно светящееся окно. И начнет повторяться… Или нет, фактически это совершится через дверь. Они не забили ее, не замуровали. Они? Я резко оборачиваюсь…

Юла. Обнимая кошку, она идет ко мне. Когда она вошла? Я встаю ей навстречу. Она пялится на меня. Широко раскрывает рот, ее лицо искажает немой крик. Она роняет кошку, та плюхается мягко на ковер и бежит, потом стрелой влетает в приоткрытую дверь. Я следую за ней, а Юла за мной, мы оказываемся в коридоре. Следим за кошкой: она останавливается у одной из колонн и несколько секунд тоже смотрит на нас. Потом идет к нам, но медленно, недоверчиво, как бы ползком… Ох, я должна вспомнить, чувствую, как это важно… Поднимаю голову, перехватываю взгяд Юлы, и по новому ужасу в ее ярко-голубых глазах с холодным блеском бриллианта догадываюсь — она вдруг поняла, что именно напомнило ей самой… обычное в сущности поведение ее собственной кошки.

— Скажи мне, скажи, — шепчу я ей. И мой шепот словно такой же, как и тот: «Пей, пей!..»

Юла вскрикивает, на этот раз вслух. Она отступает назад к гостиной, споткнувшись о порог, влетает в комнату и захлопывает за собой дверь. Слышно, как кошка начинает там мяукать. Я хватаюсь за горло, сжимаю его, стараясь уберечь, ощупываю его алчно и иду по коридору. Вхожу в свою комнату. Включаю свет и на цыпочках, согнувшись пополам, закрывая руками лицо, подхожу к зеркалу. Стою перед ним долго, боясь на себя взглянуть. Задыхаюсь все сильней, легкие свистят, как рваные мехи. Кашляю хрипло, сухо. Кровь пульсирует в ушах, глазах, висках, заливает мозг горячими волнами. Живая, живая кровь… Я убираю руки с лица, но оно… Чья-то рассвирепевшая воля мнет его, месит, лепит…

Это вообще не лицо.

Я долго лежала в темноте, сотворяемой плотно закрытыми веками — это был шанс думать, не глядя на себя. Руки широко раскинуты, мне не хотелось ни прикасаться к чему-либо, ни осязать. В данный момент только так можно было сохранить расудок. Я Эмилия. Э-ми-ли-я, внушала я себе и, наверное, это была правда: правда в том, что он — Эмилия. Но человечекая личность состоит не только из рассудка. Она гораздо шире даже сознания, в котором рассудок занимает очень важную, но, увы, не очень значительную часть. В ней, в личности, с непостижимой сложностью переплетаются десятки переживаемых эмоций и десятки тысяч уже пережитых эмоций, порожденные десятками тысяч прошедших событий, случаев, инцидентов, действий и бездействия… В ней объединяются, противостоят, расходятся множество осуществленных и еще больше угасающих, или угасших, желаний, стремлений и отказа от них, ошибочных представлений о других и о себе — представлений хороших и плохих, всевозможных, в зависимости от самых разных предшествующих состояний, намерений и неосуществленных намерений, решений и уже выполненных решений, и невыполненных, и невыполняемых, уже невыполняемых, верований и безверия — старых и стареющих…

Да. Человеческая личность — это, прежде всего, память; то есть странная, безостановочно действующая зона, где лично переживаемое, пропускаемое через сознание настоящее трансформируется, миг за мигом, в лично пережитое и сохраняемое прошлое… А сколько же чужого настоящепрошлого может она вместить, чтобы не разрушиться?

Похоже, отнюдь не столько, сколько вместила моя личная память — действующая зона. Которая и сейчас продолжает разрушаться, двоиться, подобно какому-то фантастическому, воспроизводимому его зачинателями гибриду. И это при том, что рассудок мой все еще в состоянии производить самоидентификацию. В состоянии, но надолго ли его хватит. Значит, надо использовать эту возможность без промедления, сейчас же… только как? Нацеливая его на конкретные факты и их толкование, разумеется! Разве не в этом его наиболее сильная сторона?

Итак, факты: едва приехав в субботу вечером, я встречаю Тину такой, какой она была два года назад. Но, внимание! Ее тапочки испачканы угольной пылью, а груда угля насыпана под окном в тот же день, в субботу. И еще, я вижу, как она надевает халат, который, как я позже узнала, принадлежит Валентину. Его сегодняшний халат. Следует отметить, что и само поведение Тины никак нельзя назвать однозначным — или, может быть, лучше сказать не было «единовременным»? — ибо, хотя и в прошлом, с несомненно живым младенцем, шевелящимся в утробе, у нее тем не менее проскакивали какие-то «воспоминания» о его смерти, она даже искала способ ее предотвратить: утверждала, что как только родит, тут же покинет имение. Впрочем, я припоминаю, что та, тогдашняя Тина, уже в те времена знала о том, что ей предстоит, но не давала себе в этом ясного отчета. Да и во внешности ее проявлялись некоторые шокирующие странности: она ударила себя в живот, и ее кулак утонул в животе аж по кисть; обвила жгутом вокруг шеи на удивление сухие после мытья волосы, которые до самого конца ни капли не разлохматились, будто были невесомыми, нематериальными…

Весь образ Тины двухлетней давности был нематериальным! Но он не был галлюцинацией — присутствовал вполне реально. Точно так же, как и образ господина Ридли до паралича присутствовал реально там, на чердачном этаже, где, однако же, был и тот лабиринт из вещей, безумная идея о создании которого пришла ему в голову после того, как его парализовало.

К черту! Даже непростительно, что при наличии таких очевидных фактов, до меня так поздно доходит: не я возвращаюсь в прошлое этих людей, а оно приходит в настоящее!

Приходит и как-то сливается с самими людьми. То же самое происходило с Юлой, Валом, их матерью в часы их полуночных психооргий. Именно с этой целью они их и устраивают. Они обнаружили здесь… уникальный колодец во времени, и через него им удается доставать из него — видимо, на выбор! — свои прошлые образы. Они облачаются в них, как… в одежды. «Одежды», запечатлевшие в своих неовеществленных структурах формы, сотканные из некогда присущих им образов, сотканные из некогда присущих им восприятий — зрительных, слуховых… всяких, из некогда испытанных ими чувств — еще нетронутых разочарованиями, намерений — еще основательных, надежд — еще имеющих шанс на воплощение… С их помощью они превращаются в тех людей, которыми были когда-то; они могут переживать вновь и вновь… все, что угодно из той своей жизни, которая предшествовала нынешней. Господи! Кто же откажется от такого волшебного «гардероба»? Кто не сделает все, что угодно, лишь бы получить к нему доступ? Абсолютно все — даже убийство?

Убийства… «Ну давай же, кончай с собой, пора. И без того ты уже давно конченый человек». Я сжала веки еще плотней. Ни за что не открывать глаза! Стоит мне еще хоть раз увидеть себя в том ужасающем виде… в том ужасающе лишенном какого бы то ни было образа виде, я действительно буду конченый человек. Особенно в такие опасно призрачные моменты, когда я начинаю догадываться, что же происходит со мной, но все еще точно не знаю, можно ли этого как-то избежать. Да, именно так, мое спасение в данный момент в полной, изолирующей от всех и вся темноте. Она стабилизирует, она основная предпосылка спокойного, беспристрастного толкования фактов моим рассудком. Э-ми-ли-я. Но…

Спокойного? Беспристрастного?! Ведь я же только что пришла к выводу, что прошлое, которое вроде бы абстрактное понятие, по сути дела, есть нечто реальное. И что в нем, подобно некоему невообразимо многоклеточному организму, хранится вся предыдущая жизнь каждого человека. Моя тоже, и ничто из нее не утеряно безвозвратно! Все, что было, продолжает быть. Есть я, притом не единственно здесь-сейчас. Я существую в миллионах нетленных образов, находящихся в нетленных отражениях каждого земного уголка, где меня никогда не было, и в каждый миг моей прошлой жизни.

И там-тогда я остаюсь девочкой, восторженно смотрящей на излучающий бунтарское, несокрушимое сопротивление портрет; я верю в величие человеческого духа! И только что знакомлюсь с Валом, моим единственным другом. И мы с ним бродим по имению, тайком кружим возле Дома с тремя лицами; мы вместе в то далекое время, когда нам обоим они интересны, загадочны. И мы сидим на вершине скалы, нашей скалы, болтаем, беспечно свесив ноги над пропастью… где нет никакого трупа. И вечером я засыпаю в объятьях матери, которая любит меня… И Стив тоже любит, мы строим планы нашей женитьбы, мечтаем, как будем счастливы. И Джесси еще не выросла, она меня радует: такой милый ребенок, делающий первые шаги, пухленькая, переваливается, как утенок, смеется…

Настоящий калейдоскоп из моих цветных кусочков прошлого! Нужно только понять, как я добираюсь до них…

Я дрожала, меня трясло, но не от болезни или страха, а от какого-то незнакомого прежде чувства — голода, алчности, сильного желания? Понять, как добираться до них, доставать их оттуда-тогда и переживать их заново столько раз, сколько захочу. Эх, я буду их прокручивать… буду «надевать» одно за другим, пока не умру! А те, другие, бесцветные и слишком черные, попытаюсь вообще уничтожить! Или просто похороню их в самом дальнем уголке своего «гардероба», как в гробу.

И уже никогда не придется мне слушать, как в той жалкой квартирке что-то отчаянно наигрывает отец, пытаясь «извлечь» какую-то мелодию. Я не буду писать тупые неотправленные письма. И мама не будет небрежно махать мне рукой из какого-то такси, а потом я не прочту в ее записке, что она уехала навсегда. И не буду прощаться с Валом, и не буду стоять на коленях перед пустым прямоугольником на месте висевшего там портрета… Не буду ни искать свою сестренку, ни находить ее… в той расщелине. Вообще никогда не буду заставлять ее перепрыгивать через что бы то ни было! И я не буду больной, а это будет означать, что Стив не бросал меня в самый трудный момент моей жизни — таковых у меня просто не будет, отпадет и причина моего увольнения из библиотеки, где мне нравилось работать… Я не буду стоять в подземелье с давно отрезанными тиниными волосами в руке. И не буду… не буду… никогда…

Но «гардероб», «одежды»… легко приводить подобные сравнения. Легко и слишком неточно, нелепо. А в действительности? Да ведь эта моя реально существующая прежняя жизнь, именно эта клеточка гигантского организма общечеловеческого прошлого, в конце концов, не может быть нигде, кроме как в моей памяти. И если это так, то что же получается? Что она, моя память, сущность моей собственной личности, находится… вне меня! А это полный абсурд, так как «она» и «я» один и тот же человек.

Хотя почему абсурд? Все-таки в очень многих аспектах, человек — существо двойственное. А не уместно ли предположить, что эта двойственность проистекает из того факта, что он, человек, как бы раздвоен и во времени? В том смысле, что сознание его пребывает в настоящем, а память — в прошлом, к тому же эти две его «части» непрестанно заливают друг друга целыми потоками информации, иногда довольно противоречивой. И стоит этой связи прерваться происходит, как хорошо известно, потеря памяти, потеря личности. Да, пока ничего нового. Кроме, пожалуй…

Прошлое живо! И моя память, как память любого другого человека, населена нематериальными, но живыми образами. Или, может быть, оживающими, когда из памяти их вызывают в сознание… в чье-то сознание, которое наделено редкой способностью трансформировать эти образы из таких, какими они были когда-то, в настоящее время.

«Ты, Эми, похоже, не догадываешься о… своих чудодейственных способностях, а?»

«Запри ее, свяжи ее, она мне необходима!»

«Я еще вчера поняла: ты — наша!»

Я — мое сознание… обладает способностью связываться с чужой памятью. Оно достало и теперь трансформирует в настоящее предсмертный образ… висельника! Мертвеца, который висит всей своей тяжестью там, на той ветке, но его образ… или нет! — более правильно сказать, его тень — жива… ожила. И давит на меня, чтобы слиться со мной! Ее-то я и увидела в зеркале, она корчилась, меняла форму моих рук, лица, мяла их с такой невероятной силой… словно месила тесто. Она овладевает мало-помалу моей плотью, рвет связь между моими сознанием и памятью, овладевает моим рассудком. Лепит из них свои собственные… И, по крайней мере, я должна ее уничтожить, стереть! Или вернуть туда-куда, откуда-оттуда она пришла. Вернуть ее обратно в память мертвеца?! В сущность его личности, которая не умерла, ибо она действительно вне него… вне его тела. А это и есть та Тень, которая кружит возле меня… Во мне!!

Я застонала от всей этой путаницы, от желания чтобы это было моей ошибкой. От ужаса! Широко раскрыла глаза, и грязно-желтый свет лампы больно ударил мне в зрачки. Я снова застонала, мотая головой в разные стороны, шея тоже болит — затекла. Я пролежала уже несколько часов, поняла я, немало удивившись, когда увидела, как в окна с раздвинутыми занавесками вползают сероватые предутренние сумерки. И надежда, которая часто, но, к сожалению, без оснований, зарождалась здесь, снова возникла у меня в мозгу. «Может быть, это был лишь сон! И на самом деле нет никакого висельника… с ожившей тенью…»

Оконные занавески были не темно-синими, а темно-зелеными. Возле кровати не было тумбочки, а на столике — часов, но на нем лежали снотворные таблетки… его снотворное. И кровать… его кровать!

Я у него в комнате.

Но эта комната, в некотором смысле, и моя тоже. Такое ощущение, что мне знакомы эти предметы, обстановка, в которой я жил… жила очень давно — целых одиннадцать лет… Ощущения «мои» — его ощущения.

— Уходи!

— Кто? Я?

Ты — Дензел Халдеман.

Я отталкиваю камень, тело мое… корчится… боль… Смерть овладевает мною… И в последнее мгновенье…

Почему я в этой комнате? Почему! Но если не он, а я та Тень? И теперь хочу слиться с ним… Я прищурила глаза и медленно приподняла руки. Они словно в перчатках. Полупрозрачных перчатках, сделанных из какой-то до предела натянутой кожи… человеческой кожи с темными волосиками; с коротко подстриженными плоскими ногтями. Мои руки смутно проступают сквозь них, гораздо более маленькие и голубовато-белые, с тонкими, слишком тонкими пальцами, а ногти на руках — длинные, с перламутровым облупившимся лаком. Я сжала их в кулаки… однако «перчатки» не повторили движения моих рук. Они оставались как бы растопыренными.

— О, неужели? — процедила я в бешенстве. Умопомраченно.

Встала, прошла мимо зеркала, даже не взглянув в его сторону, выключила свет и вышла из комнаты. Из его комнаты. Я знаю, где тебя найти! Помню.

Все-таки я еще не была до такой степени «вне» себя, чтобы не сообразить, что мне следует уйти из дома как можно более тихо. Я понимала, что сейчас моя встреча с кем бы то ни было будет крайне опасной, и не только с психической точки зрения. Убийца где-то здесь, совсем рядом, предупреждала я себя, а ты внутри, в Тени того, кого он убил. Если он тебя увидит, убьет и тебя… пытаясь убрать двух свидетелей разом! Не слишком надежных свидетелей впрочем. Но откуда ему об этом знать… Я услышала, как усмехнулась вслух во мраке коридора и моментально закрыла рот; продолжала усмехаться молча. Интересно, это было признаком возрождающегося чувства юмора или зарождающегося сумасшедствия?.. Лучше оставить этот вопрос без ответа. Я мысленно отметила и то, что с легкостью ориентируюсь без света как человек, давно живущий здесь, однако, предпочла не слишком углубляться в эти мысли. Вообще любое углубление и расширение мысли принесло бы мне сейчас только вред.

Я уверенно прошла через не менее темный, чем коридор вестибюль, нащупала щеколду на входной двери и подняла ее. Очутилась на улице. Преодолела открытое пространство до аллеи и, оказавшись возле первых же деревьев, сразу свернула в сторону; спряталась за одним из них. Если кто-нибудь заметил меня из окна и решил выследить, вскоре должен выйти из дома.

Я ждала три минуты, никто не вышел. Явно в этом доме нет никого, чья совесть была бы настолько нечиста, чтобы держать ее обладателя в состоянии бодрости в столь ранний час. Но, видимо, это характерно для преступников, иначе все они, один за другим, уже умерли бы от хронического недосыпания. Я опять усмехнулась и вдруг поняла, почему на меня вдруг напало такое веселье: вроде бы я шла к какому-то висельнику, а теперь была уверена, что его вообще не существует! Это лишь сны, сны и грезы наяву… Ну правда, неужели не смешно идти, бежать, задыхаться, мерзнуть от холода или, другими словами, совершать разнообразнейшие действия, свойственные живым, и все для чего? Для того, чтобы пойти и найти свой собственный труп!

— Ха-ха-ха.

Однако я вернулась на аллею, и продолжила идти вперед. И продолжала смотреть только вперед. Это же тупость, приглядываться к собственным рукам, ногам, одежде, чтобы убедиться, что это ты и есть. Разве нельзя понять, кто ты такой по духу, сердцу, ну разве ты знаешь точно, во что именно одет и какова в действительности твоя внешность?

Я не прошла и пятидесяти метров и, надо же, наткнулась на свою пляжную сумку — дамскую, между прочим. Приостановилась, напрягла извилины и вспомнила, что вчера вечером бросила ее, как только увидела петлю. Подняла голову, но, естественно, ни с одной из веток не свисало… ничего не свисало. Прекрасно! Бросила сумку там, где она и валялась, и заспешила дальше, к…

…Безбрежию ночного океана, его дальней встрече со звездным небом и его близкому голосу — клокочет. Ревет… внизу.

Да, да, я помню, где тебя искать. Хотя уверена, что не найду тебя — там. Или, если быть до конца откровенной, я уверена, что должна быть уверена, так как без этой уверенности… ужас помешает мне дойти до места. Лишит меня смелости, обезличит, обезобразит, обесформит. Обезумит…

— Ооо!

Откровенной? Да кому это нужно? Только не мне! Я побежала по аллее, и хруст камешков под ногами придал мне смелости — мои шаги так… материальны, телесны. Но не слишком ли они тяжелы? Я закашлялась. И не слишком ли тяжел этот кашель? Как мужской!

Я бежала. Наперегонки с Ужасом. Гонки, в которых у меня нет никакого шанса на победу. Оставь, оставь это, повторяла я себе, кашляя и задыхаясь все мучительней. Только, что я должна оставить? Самое себя что ли?!

— Ни-ког-да!

Кроме того, у меня есть… свой собственный внутренний капкан. Он вернул меня в имение, а не ты. Я пришла помочь, спасти… кого? Кого? Уж, во всяком случае, не тебя! Добежала до тропинки, ведущей наверх, к некогда нашей скале, и дальше — вслепую, ноги сами понесли меня по ней. Кусты цеплялись за одежду, царапали… Агааа! Значит, ты не можешь защитить меня от них? Ничтожное, бесплотное подобие человека! Я веду тебя, несу тебя к твоему лобному месту. Почему ты не убегаешь от меня, а? Или не понимаешь, что я и есть твой Ужас…

Я остановилась. Мертвая Тина с подпухшим лицом будто бы встала у меня на дороге. А если и она бежала вот так, вслепую, по этой же самой тропинке? Если тоже «несла» на себе — и в себе — чью-то тень… которая заставляла ее спешить, бешено спешить наверх. И, в конце концов, сбросила ее в пропасть!

А может быть, и тень та же самая: Дензела Халдемана. И вовсе не тень, потому что он жив? Внушил мне свои собственные переживания с повешеньем и навязал мне свой образ. Чтобы убить меня через себя! Но за что? За то, что так неразумно, даже безумно раскрыл свою тайну в подземелье, разумеется! Тина, видимо, была убита по той же самой причине…

Господи, неужели теперь этот убийца во мне?!

Ведет меня к моей же смерти.

Я оцепенела. Больше ни шагу! И все же, как могло случиться, что эти шокирующие предположения обрушились на меня именно в тот момент, когда я подходила к самому концу тропинки, то есть к возможности узнать правду? Если именно их мне внушили, а не те?.. Значит, ни шагу! Я села на землю, собралась было инстинктивным жестом отчаяния закрыть лицо и увидела… увидела собственные руки. Без «перчаток». Просто они были как бы слегка в тумане, и не более того. Я осмотрела себя, все свое тело: свитер, джинсы, теплые носки, кроссовки — все как положено. А я здорово похудела, отметила я про себя. Стала похожа не на живую тень, а на рассеивающийся туман. Однако, вопреки ожиданиям, не почувствовала никакого облегчения: откуда мне знать, может быть и «рассеивание» всего лишь заблуждение? Или же своеобразная подготовка перед окончательным уплотнением — нагнетанием — с помощью чего мною завладеют окончательно и бесповоротно.

— Да, нет, нет спасения…

Для меня. Потому что мой рассудок, моя единственная опора, похоже, начинает мне изменять. Мною овладело такое ощущение, словно он пропихивает в мою голову какое-то божье творение… из глины, по которому сверху стучат молотком. Тук-тук… Я схожу с ума.

Я поняла, что карабкаюсь вверх, лишь когда серый предутренний горизонт предстал перед моими глазами, разорванный такими же синими и такими рваными облачками. У меня не было сил ни подняться, ни даже оглядеться вокруг. И, самое главное, я не смела даже взглянуть в сторону тех вязов там, слева, недалеко от края тропинки. Однако помнила их абсолютно ясно, притом не только такими, какими они были семнадцать лет назад и тем более три дня назад, когда мы были здесь и ждали Алекса и Вала, которые пошли за трупом Тины. Я помнила их… или, может быть, вспомнила сейчас, такими, какими видела их вчера вечером — напоминающими зловещие фигуры в сгущающемся мраке, старые, но низкие, от скудного питания скупой каменистой земли. «Удобные».

«Ты, правда, думаешь… что эта ветка выдержит?»

«Да, да. Выдержит. Давай!»

Я знала, что рано или поздно вспомню, чьим был этот шепот. Но одновременно была уверена, что вчера лично мне никто ничего не шептал и что тогда лично я не видела вязов. Потому что в то время меня здесь не было — лично. Телесно?..

— О, хватит, хватит!

Скоро все закончится, это я тоже знаю. Уверена в этом.

«Только неуверенные испытывают потребность непрерывно повторять, что они уверены, Эми», — говорила мне иногда мама. Иногда — когда-то.

Я сжала зубы и продолжала свой путь к скале, по-прежнему карабкаясь, со взглядом, неотрывно сосредоточенным на ее краю. Осталось совсем чуть-чуть, успокаивала я себя, и потом… Я останусь только в собственной памяти, ибо она нетленна: хранит мою прежнюю жизнь, мое живое прошлое. И, значит, я просто буду продолжать жить, но только там-тогда. С моей мамой! Или нет. Чуть позже для меня не может быть никакого прошлого, потому что у меня уже не будет ни настоящего, ни будущего, по отношению к которым могло бы быть прошлое… Точно! Так, должно быть, и происходит с мертвыми. Для них время не имеет границ. Для них оно объединено в вечность — я уверена! «ВЕЧНАЯ ИМ ПАМЯТЬ!» — пожелание, с которым еще живые опускают гробы в землю. Сколь уместное, но глубинно неосознанное пожелание, верно? Или, наоборот, прозрение, смысл которого утрачен давно, еще в древности. Может так быть?!

Я добралась до края скалы. Оперлась на локти и мрачно уставилась на океан… А может быть, Йоно выходит из него лишь для того, чтобы взглянуть на него сверху? Это стоит усилий ради чувства недосягаемости и ради кратких мгновений, когда человек, стоя здесь, может вообразить, что обладает некоторым превосходством над необозримым: «Вот ты какой, мечешься, бесишься и ревешь внизу, а я вижу, что ты представляешь из себя в действительности — ты всего лишь вода. Много, много воды, подвластной ветрам и разным там земным и лунным, то есть твердым притяжениям. Они играют тобой…» Играют, да, но он, со всем своим грандиозным объемом, не обладает ни душой, ни разумом, чтобы понять эту элементарную истину. И именно в этом его величие. В то время как человек, вроде бы пылинка, состоящая тоже преимущественно из воды, перегружен огромным пониманием, в том числе и собственного непонимания. И именно в этом его величие. Трагичное величие, впрочем.

Я смотрела на океан сверху и понимала, что мое сознание никогда не сможет вместить и осмыслить его бесчувственную, беспамятную, безвременную «вечность». А что же говорить о другой, истинной вечности? Как поверить в нее, если это столь непреодолимо, предрешенно не поддающееся пониманию… Да и о каком «моем» превосходстве идет речь? О воображаемом. И о какой недосягаемости? О невообразимой. Которая сейчас тоже где-то за гранью оценок, если мое воображение ясно улавливает, как океан… или вечность… сжимает вокруг меня свои влажные невидимые пальцы, протягиваемые из Бог знает каких темных глубин, и как ощупывает мои лицо, руки, одежду… Мою душу. Притягивает меня к себе, не осознавая даже, что я существую.

Я склонилась над пропастью. Мои волосы свесились вниз, длинные и густые, но какие-то сероватые. А как они красивы, когда их озаряет солнце — они становятся похожими на золотые…

«Я люблю себя!» — поняла я вдруг и это.

Только мне мало этого. Я хочу любить кого-то больше, чем себя. Например, своего ребенка… Однако ребенка у меня нет. Да и меня никто другой не любит — только я сама. Но этого никак, ну просто никак недостаточно! Я подвинулась чуть вперед, и несколько комков затвердевшей земли устремились ко дну. Проследила их путь, меня объяло чувство, что я среди них комок земли, который летит… пропадает. И бух! Рассыпается внизу. Разбивается о камни и исчезает в пенящихся океанскимх водах. И картинка осквернена, та же самая картинка, стихийную игру которой наблюдали когда-то два чудесных и смелых ребенка. Но и они подвержены изменениям…

Слишком сильным изменениям — до неузнаваемости.

Я начала подниматься. Встала на ноги и снова посмотрела вниз, на сей раз под аккомпанимент града крупных, осыпающихся под тяжестью моего тела обломков. Слегка пошатнулась, но не испугалась. Наверное, потому, что мои ощущения процеживались через сито воспоминаний о той, далекой детской дружбе. Любовь! Ощущения купались в ней, оставаясь где-то… за пределами изменившего меня за годы страха, страха от всякого вида высот.

И вместо страха, сейчас на меня надвигалась какая-то первичная, дикая ярость. Направленная против… почти всей моей Прежней жизни. И не только против нее. Я сделала шаг назад, резко обернулась — к вязам.

Он был там.

С остекленевшими глазами, высунутым языком, вытянувшийся. Он висел на самой низкой ветке ближайшего к океану вяза, а совсем, совсем чуточку в стороне от его застывших в воздухе ног виднелся… тот камень.

— Дурак! — злобно прошипела я.

Я подняла руки, осмотрела их — мутные, туманные: все еще. Бросилась к нему.

— Подлец!!

Тебя повесили твои воспоминания: мерзкие, смердящие, мертвецкие. Мне они известны! Но ты до сих пор продолжаешь их мне подсовывать, ведь так? Пытаешься лишить меня моих собственных, заменив их своими! Ох, жаль, жаль, что и я не могу тебя убить!

Я вцепилась в его ноги, начала трясти, он закачался. Труп. Его рот раскрылся шире, он взглянул на меня словно зевака… сверху. Нос тоже удлинился. Щеки лилово-красные и какие-то распухшие, а лоб белый, с редкими, кое-где прилипшими прядками волос; подбородок прижат к шее, а под ним — растегнутая почти до пояса рубашка, под ней — мясистая, волосатая, уже покрывшаяся пятнами грудь. И все! Вот как выглядит тот, кто осмеливается флиртовать со Смертью!

«…все было ложью… даже игра… но я хочу жить», — и это я помню. И это вбито в мою голову тобой. Весь этот мусор!

— Забери свою тень, возьми назад свои последние мгновения! Давай, втяни их своим разинутым, навеки онемевшим ртом!

Ветка над моей головой… нашими головами — затрещала. Я отпустила ноги висельника и отскочила назад. Нет, пока я не хочу, чтобы ты падал, лучше повиси!

«Каждый человек имеет право на могилу, каждыыый», — хныкала Аурелия.

— Каждый, но только не ты! — Я угрожающе потрясала кулаком в его сторону. — Если ты сию же минуту не отстанешь от меня, — обращалась я к нему, задыхаясь от ненависти, — тебе конец! Я тебя брошу… так.

Меня разобрал крикливый, напоминающий кошачий визг, смех. Вот именно, я его брошу. И пусть долго, как можно дольше, его никто не находит. Пусть гниет здесь, разлагается… и глаза у него пусть вытекают, вытаращенные и невидящие, обращенные то к ночному, то к дневному океану, то к мраку, то к восходу, то к звездам, то к солнцу… Много суток подряд. Пока веревка не перережет его гниющую плоть там, возле шеи, и не порвет позвонки и сухожилия; вены и артерии со свернувшейся в них кровью… И тогда тело-падаль плюхнется вниз, возле камня, а сверху упадет и полусгнившая голова!

Я скорчилась от боли, мне вдруг стало плохо от отвращения к этому жестокому… неизвестному существу во мне. Патологическое наслаждение, с которым оно вживалось в эти страшные картины чужой смерти, делало его еще более омерзительным, чем сами картины. И еще: у этого существа не было ничего общего с тенями — предсмертными образами. Оно принадлежало только мне! Это было другая — темная, до сих пор подспудно набирающая силу — сторона моего собственного Я. Эмилии.

— Я должна от этой силы избавиться, — пробормотала я неуверенно…

В первую очередь, от нее! Я подошла, склонив голову, к мертвецу, осторожно прикоснулась к его руке. Холодная, но и… отзывчивая, в моем воображении.

— Прости меня, — попросила я тихонько.

«Я понимаю тебя, помню тебя, ты был несчастным человеком. Да и сейчас… кто знает? Может быть, ты нигде, может быть, в вечности. И что лучше? Или это одно и то же — Ничто. Без прошлого, о котором можно вспомнить, без будущего, о котором можно помечтать… Но я знаю, что ты не хочешь «вечной памяти», поэтому я и не стану тебе ее желать. Но если какая-то частица тебя — образ, тень или что-то другое — слышит меня сейчас, то я говорю:

— Ты не виноват! Потому что… тогда, сорок лет назад, ты сам был ребенком».

Глава девятая

ПРОВАЛЫ в памяти были налицо. Я поняла это только после того, как выключила душ и встала перед зеркалом с расческой в руке. Именно тогда я вспомнила все, что произошло со мной прошлой ночью, и не вспомнила, как вернулась домой, как оказалась в ванной. Но в остальном я чувствовала себя достаточно хорошо, словно очищенной, причем не только телесно. Рассмотрела заботливо свое лицо: оно слегка порозовело от горячей воды, лишь на лбу и висках были едва заметные царапинки. Затуманенное, но это от запотевшего зеркала. Я смело улыбнулась ему, и оно мне ответило тем же — светлое, несомненно мое собственное лицо. Да, я должна оберегать его более тщательно. Оказалось, что его так легко затенить, омрачить, как посредством чужих образов, так и тех, которые во мне самой… Бедный, подумала я с некоторой натяжкой о Халдемане и почувствовала даже некоторую вину за то, что опоздала — ему уже не нужно сочувствие, а просто могила. Подожду пару часов, и если к тому времени его никто не обнаружит, притворюсь, что гуляла возле скалы и случайно набрела на него. Я не хочу, чтобы он слишком долго там оставался. Бедный, бедный.

Я наспех причесалась и, как была, в махровом халате, побежала в свою комнату. Моя пляжная сумка валялась на полу. Даже будучи, мягко говоря, не совсем в себе, я не забыла ее прихватить, как-никак, она была частью моего скудного имущества. Увы, бедность явно окопалась не только в моем быту и душе, но и в крови — я была заражена ею словно вирусом.

На часах десять минут первого, а на улице светло; значит, время обедать. Значит, я не могу вспомнить, что происходило со мной в течение последних шести-семи часов, из которых большую часть я проспала — это было видно по мятому постельному белью и по моему состоянию отдохнувшего и готового к борьбе человека. С рискованными, но ясными целями: похоронить мертвеца, разоблачить убийцу. И, самое важное, спасти ребенка… если он еще жив.

Я оделась, положила в карман джинсов упаковочку витамина C — на потом, потому что вредно принимать таблетки на голодный желудок, и отправилась на кухню. Не потому что у меня вдруг разыгрался аппетит, но мне было нужно набираться сил, энергии. И вообще, я дала себе зарок, насколько это зависит от меня, не злоупотреблять больше ни своим физическим, ни психическим здоровьем. Потому что такого рода злоупотребления перешли все границы, в том числе и растяжимые, входящие в понятие «нормальности».

Арнольд сидел у окна, опершись локтями на старый кухонный стол, и сейчас выглядел так, словно был его ровесником.

— Арнольд?

Он не обернулся в мою сторону, даже не пошевельнулся.

— Ладно, хватит притворяться, — я повысила голос. — Я же знаю, что ты не глухой.

— Глухой, — возразил он, так и не взглянув на меня. Потом помолчал, то ли для большего эффекта, то ли колеблясь, и, наконец, выпалил: — Да, я глухой. Только вот уж год, как надеваю иногда слуховой аппарат.

— Уф, вот, значит, как? — я вздохнула с облегчением: вот, наконец, совершенно простое объяснение! — Отлично, это просто замечательно…

— Ничего хорошего, — вновь возразил он. — Здесь вообще редко услышишь что-нибудь хорошее. Слишком редко, чтобы не сказать никогда. Вот и сейчас, барышня, деваться некуда… нам надо поговорить.

Я отрывисто кивнула, я тоже считала, что надо. Села на стул против него и уставилась на его руки. Однако, покидая меня, «тень» висельника унесла с собой и те, свои, недошедшие до моего сознания воспоминания, среди которых рука убийцы, держащая стакан… с червяками, обладала более ясными контурами, и среди которых — кроме шепота, долетающего сквозь серую пелену страшных, гораздо более давних воспоминаний о мертвой Джесси — фигурировал и его облик. Вот так, я упустила шанс «увидеть» его… но вряд ли стоит удивляться тому, что у меня не было ни малейшего желания воспользоваться этим шансом вторично. Я предпочитала дойти до истины, не прибегая к теням, независимо от их естества или сверхъестества.

— Утром, — тихо продолжал Арнольд, — я убрал комнату господина Халдемана. Застелил кровать, вытер везде пыль, протер даже выключатель. Вы понимаете, о чем я говорю?

Я не ответила, хотя прекрасно понимала.

— Я сделал это тайком, — добавил он, — так как уборка его комнаты никогда не входила в мои обязанности.

— Когда ты меня видел? — спросила я.

— Вечером, когда вы туда заходили. Промелькнули вдалеке и быстро, но… Но, честно говоря, и ваш вид, и ваше поведение были довольно странными. К тому же, я точно знал, что господин Халдеман еще не возвращался. А вы?

Я и на сей раз предпочла промолчать. Потом Арнольд снова заговорил:

— Впрочем, он вообще не вернулся. А часов в восемь утра инспектор Станер со своими людьми заехали сюда, но в дом они даже не зашли. Забрав Валентина и господина Трависа, поехали к той скале. Какие-то рыбаки сказали, что там кого-то убили; я только это и расслышал. Честно говоря, у меня сразу же мелькнула мысль, кто бы это мог быть, но я почему-то подумал, что его, как и Тину, тоже сбросили со скалы. Поэтому я пробрался в его комнату, чтобы замести ваши следы.

— Услуга, за которую надо платить?

— Нет, нет! Ничего подобного. — Его смущение, похоже, было искренним. — Я уверен, что на вас нет прямой вины за эти убийства, но все же… оба они произошли после того, как вы сюда приехали. И если оба убийства похожи, ваши отпечатки могут повести расследование по ложному пути.

— Прямой вины нет? А косвенной?

Арнольд уныло пожал плечами:

— Ох, даже не знаю. Уже не знаю… А что касается расследования, оно и так пошло не в том направлении. И фактически уже завершилось. Они нашли у него в кармане записку: «Я убил ее», и его подпись внизу. Им сразу все стало ясно: он убил Тину, и его совесть не выдержала. Он написал признание и повесился на том же самом месте, то есть, убийца возвращается на место преступления, в данном случае навсегда. Даже то, что я прибрал у него в комнате, только подтвердило их версию, потому что самоубийцы, дескать, предпочитают оставлять после себя чистоту и порядок.

— Хорошо, но раз он даже записку оставил, почему же ты сомневаешься в том, что они правы?

— Именно из-за записки, барышня. Если бы не она, может быть, и я тоже так подумал бы, потому что у господина Халдемана действительно были некоторые душевные проблемы. Но теперь я думаю, что эти проблемы сделали его самого жертвой искупления.

— Или, другими словами, ты не сомневаешься, что записка фальшивая, и ты знаешь, кто убил Тину?

— Фальшивая по содержанию, — уточнил он, обходя существенную часть моего вопроса. — В том смысле, что написал ее он сам и повесился тоже сам. Но под влиянием страшных мистических сил!

Я попыталась было что-то сказать, но не успела.

— Выслушайте меня, барышня! Я говорю не без оснований. На Тину тоже так влияли. Как-то вечером, месяца два-три назад, я застал ее на улице, она стояла на лестнице, приставленной к окну ее комнаты, и заглядывала внутрь. Стояла довольно долго. Ну, я, конечно, ушел, и она меня не заметила, но я все же решил рассказать ей об этом. А она призналась, что недавно заметила у меня слуховой аппарат, и… С того момента мы начали делиться друг с другом. Оказалось, что нас обоих одолевают похожие сомнения. Только ее положение здесь было гораздо хуже, чем мое. Почти каждую ночь ей было плохо. «Словно меня охватывают невидимые огни», — рассказывала она. Сначала думала, что ее пытаются отравить, но потом, предприняв соответствующие меры, призналась, что это не помогло, что ночные «поджоги» продолжаются, может быть, ей подсовывают что-то в постель? Поэтому порой она специально появлялась на людях, якобы шла погулять, а потом следила, не заходит ли кто-нибудь чужой в ее комнату и что он там делает.

— Ну и что? Заметила кого-нибудь?

— Нет, конечно. Такие мощные силы влияют на большом расстоянии, это не какие-то там мелочи, которые подсовывают, например, вам под матрас или зашивают в одежду. Поэтому я и посоветовал ей больше этого не делать, только навредит себе, если ее заметят. Она послушалась… Она очень меня уважала, барышня. Как дочь мне была!

Его голос как-то внезапно смолк, и я с удивлением заметила слезы на его на глазах. До сих пор я слушала его, как радио, только чтобы узнать информацию. Не думая о нем вообще, а ведь и у него были свои боли, тревоги, страхи…

— Я хочу, чтобы ее убийцу нашли! — воскликнул он, вытирая грубым жестом слезы. — Хочу, чтобы он получил по заслугам! Тина была хорошая и… очень измученная. Здесь ее измучили! До того, как приехать сюда, у нее был такой здоровый вид, стройная, красивая, энергичная. А всего через месяц разболелась так, что была прикована к постели почти полгода… Но в то время мы еще с ней не сошлись так близко, она меня не интересовала… и, может быть, это моя самая тяжкая вина. Потому что они уже тогда начали ее… ее околдовывать, а помочь ей было некому. Потом она вроде бы поправилась, но начала резко худеть, да и с нервами у нее было не все в порядке. Даже разумом… повредилась, то впадала в детство, то начинала плакать. Отрезала волосы, «Хочу, чтобы их тоже похоронили», — все повторяла мне, словно чувствовала себя уже похороненной… А вам кто сказал, что у нее были длинные волосы? Она сама?

— Да, Арнольд, сама.

— А то, что была беременна… Боже! Неужели в то время она ждала ребенка? Но они и его погубили, пока я… я… — Он со злобой ударил себя в грудь. — Боже милостивый! Эта мысль раз сто приходила мне в голову. Только я никак не решался спросить. Скажите мне, прошу вас, она сама вам сказала?

— Нет. Я выдумала. А она… болела, действительно болела. И ты не мог ей помочь.

— Ох, не знаю, не знаю…

Я прервала его муки раскаяния:

— А вот Дони ты еще можешь спасти.

— Как?

— Если скажешь мне, где он сейчас.

— О, он в детском доме, еще со вчерашнего утра. Я видел, как госпожа отвезла его… туда, предполагаю, потому что спустя час или два вернулась одна. Да, смерть Тины пошла… помогла ему. Иначе они наверняка оставили бы его здесь, пока…

— Пока что, Арнольд? Что они делают с детьми, кто делает и что?

— Ничего они с ними не делают, — был его ответ, после чего сразу же последовало дополнение: — Совершенно ничего в физическом плане. Я следил за ними, наблюдал, целыми ночами прятался, не выпуская из виду их комнаты, да и днем был все время начеку. Но ничего, ровным счетом ничего… кроме мистики на расстоянии. А если это мистика, то как их вывести на чистую воду, барышня?!

— Ну хорошо, — вздохнула я, — мне ясно, что эти твои впечатления не могут служить доводом для полиции. Только удивляюсь, почему ты мне обо всем этом рассказываешь? Что, по-твоему, я-то могу сделать?

— То же, что я уже не раз вам это предлагал: уехать отсюда. Я уже не раз вам это предлагал.

Он оглядел меня пронизывающим взглядом, тряхнул два-три раза головой, с выражением какого-то странного, ядовитого сочувствия, и его седые волосы слегка растрепались, в точности, как птичьи перышки от дуновенья ветра. Я едва не прыснула со смеху, теперь-то я знала, зачем он их отрастил — чтобы прикрыть свой драгоценный аппарат. Старик с контрабандным слухом! Однако, если взглянуть объективно, как в моем, так и в его положении вряд ли можно было найти даже самый смутный повод для смеха.

— Приготовлю-ка я вам что-нибудь поесть, — неожиданно заявил он, пыхтя поднимаясь из-за стола. — Только вы посматривайте в окно. Все уехали в город, у них там много дел накопилось: полиция, морг, похоронное бюро… И с минуты на минуту могут вернуться, а для нас обоих будет лучше, если они не узнают, что мы тут с вами разговаривали.

«Разговаривали», подумала я скептически. Верно, ты говорил, но о скольком умолчал?

— Было бы неплохо, если бы сегодня утром кто-нибудь догадался меня разбудить, — сказала я. — Или сам инспектор снова решил меня не допрашивать?

— Это госпожа не позволила вас беспокоить. «Она и без того плохо себя чувствует, господин Станер. С таким трудом восстанавливает силы после болезни». Только, правда, не уточнила, что это была за болезнь. А вы… можете сейчас мне сказать, что с вами было?

— Ну, душевной болезнью это не назовешь, — зажмурилась я, но он уже повернулся ко мне спиной, резал бекон не слишком подходящим для этого ножом. — Я тебе не верю, Арнольд! — вспылила я. — Для тебя не так важно, чтобы я уехала, здесь кроется что-то другое.

— Я сам себе не слишком верю, — его голос прозвучал как-то задушевно. — Но то, что я хочу хотеть, чтобы вы уехали, в этом у меня сомнений нет, потому что, знаю, в глубине души я неплохой человек. В той степени, в которой это можно сказать о семидесятилетием старике.

Он наклонился, схватил одну из висящих на стене сковородок и швырнул ее на конфорку. Высыпал туда кусочки бекона и принялся разбивать яйца в какую-то миску, но тут же измазал скатерть. Да, было видно, что он не родился слугой — для этого он был слишком неловким. И в его строптивом характере все еще чувствовалось неутраченное чувство собственного достоинства, которое, наверняка, не раз и не два попирали за его долгую жизнь.

— Зови меня Эмилией. — Он не услышал. — Зови меня Эмилией, или просто Эми, — повысила я голос. — И обращайся ко мне на «ты». Не стоит держатся так официально… со мной.

Он взглянул на меня через плечо, изобразил притворную озабоченность, вроде бы раздумывал, стоит или нет принимать «столь» важное предложение — и, наконец, театрально развел руками, в каждой их которых было по половинке яичной скорлупы..

— Нет, барышня, — отрезал он. — Сначала надо стать друзьями. Тогда мне будет легче переключиться.

Он улыбнулся, а мне вдруг захотелось заплакать: нет, мы не станем друзьями, для этого у нас просто нет времени. Я прогнала с возмущением это роковое предчувствие и тоже улыбнулась:

— Дружба предполагает прежде всего откровенность, Арнольд.

— Ну нет! Это не всегда. — Он решительно поставил передо мной пустую тарелку. — Бывают случаи, что откровенность может только навредить; а иногда она просто невозможна. Вот вы, например, можете мне объяснить, зачем вы «выдумали», что Тина была беременна? Ну, а вчера вечером, что действительно заставило вас войти и провести несколько часов в комнате Халдемана? А тогда утром, как получилось, что Джонатан в вашем присутствии очутился на полу среди мебели на чердаке, далеко от своей кровати? Или, если вернуться к первому вечеру, когда я приложил столько усилий, чтобы поселить вас в комнате рядом с вашей тетей: вы поняли что-нибудь из того, что там увидели и услышали?..

— Хватит, хватит! — Я почувствовала, что меня разбирает зло: не он, а я должна была задавать вопросы. — Более логично, если ты, вместо того, чтобы спрашивать меня, сам расскажешь, что слышал и видел в комнате тети.

— Ну да, только в том-то и проблема, что кроме отрывочных и совершенно непонятных мне реплик, я ничего другого не слышал. Да поймите вы, наконец, что не мог же я просто взять и ввалиться туда, чтобы посмотреть, что там происходит. — Последовала пауза, во время которой он с гневом разбил яйца, плеснул их на сковороду и начал перемешивать. — Но дело в том, барышня, что ваша тетя и ее сын с дочерью собираются там почти каждую ночь, начиная с позапрошлогоднего Рождества, когда она взяла сюда первого ребенка из детского дома. И с тех самых пор начало появляться Сияние! Белое, белое, как молоко… но дьявольское. Именно поэтому я и поселил вас в соседнюю с вашей тетушкой комнату. Я надеялся, что если оно снова появится, вас это озадачит настолько, что вы ринетесь в ее комнату, а я… вслед за вами, чтобы наконец понять, в чем же там дело… Эх, как вам объяснить? Я и сам толком не знал, что мне надо. А потом и сами события стали какими-то непонятными. Все происходило более шумно, чем обычно, быстрее, а потом как-то резко все оборвалось. Мне даже показалось, что именно ваше присутствие на них повлияло.

— В каком смысле?

— Понятия не имею, в каком точно, барышня, но уж точно не в положительном. То, что Тину буквально через несколько часов заперли в Новом крыле, вряд ли было случайностью.

— Ясно! Вы опять намекаете на мою «косвенную» вину.

— Нет! На свою собственную, — Арнольд печально наклонил голову. — Из-за меня вы в первую же ночь попали под влияние всей этой мистики. Я должен был это предусмотреть… Очень сожалею! И очень боюсь, что с вами теперь может произойти то же самое, что постепенно убивало Тину. Вот гляжу я, вы стали какая-то нервная, делаете не пойми что, худеете…

Он снял сковородку, быстро подошел к столу и выложил мне в тарелку ее содержимое, принес несколько кусочков хлеба, налил кофе в слишком большую для этого напитка чашку, засуетился возле, меня… Вообще, вел себя так, словно я худела с такой скоростью, что каждая минута была смерти подобна. Издевался надо мной? Или пусть неловко, но действительно заботился?

— В тот день после убийства… после первого убийства, ты оставил ключ у меня под дверью? — спросила я. Он кивнул как соучастник, и мои симпатиии к нему заметно возросли. — Нет, Арнольд, — произнесла я мягким, дружеским тоном, — я не уеду. Просто я пока не могу этого сделать. Так что если у тебя действительно есть желание помочь мне, расскажи без всяких утаек все, что знаешь. Я не понимаю, что тебе мешает, раз ты тоже хочешь, чтоб убийцу нашли. Или это ты для красного словца?

Его глаза, покрасневшие и слегка помутневшие от усталости, выразили безмолвный упрек, как-будто он только сейчас понял, что, несмотря на все его усилия, я так ничего и не поняла. Потом он поджал губы, опять же с упреком, сел на прежнее место у окна и, нахмурив брови, уставился в окно. К черту! Мне уже изрядно надоела таинственная, но, похоже, третьестепенная роль этого старика в нашей истории. Я взяла вилку и какое-то время ела в полном молчании: по крайней мере, для здоровья полезней. Даже увлеклась процессом еды — яичница с беконом, хоть и немного пригоревшая, оказалась приятной на вкус; кофе тоже был неплохой…

— Я знаю, кто убил Тину, — едва слышно промолвил Арнольд.

Я отложила вилку и уставилась на него. Подождала. Ждала довольно долго, если точнее.

— Знаю, — наконец повторил он. — Будь я проклят! Мотаюсь туда-сюда ночами, сон меня не берет, особенно после вашего приезда. Я видел их. Тину и… убийцу. Но тогда мне и в голову не приходило, что… всего через несколько минут он станет убийцей. Они шли вместе по аллее, я так и не понял, из этого дома они вышли или из Нового крыла. Кроме того, Тина шла совершенно спокойно… только потом я сообразил, что походка у нее была не столько спокойной, сколько одеревеневшей, наверное, даже бессознательной, словно… Словно ее заколдовали! Я бросился на улицу, последил за ними некоторое время, но когда они завернули и пошли вверх по тропинке… я ушел. Боялся, что подниму сильный шум, если, следя за ними, мне придется пробираться через кусты. Будь я проклят! Я вернулся сюда и прилип к окну. А примерно через час… появился и убийца. Один.

Арнольд сжал растопыренными пальцами виски. Его лицо, гораздо более морщинистое, чем тогда, когда я приехала — всего пять дней назад! — покрылось нездоровым румянцем, на котором кустами торчала щетина, видимо, он плохо побрился с утра. Неестественно заостренный нос торчал меж впалых, как у мумии, щек; подбородок, выдвинутый вперед, что обычно придает лицу волевое выражение, казался обычной костью, обтянутой истончавшей, износившейся кожей… Вообще, вид у него был трогательно жалок; в том смысле, что он должен был бы меня растрогать и вызвать у меня жалость. Однако, вместо этого, я почувствовала к нему неприязнь. А самым неприятным в этой неадекватной реакции было то, что мне стало совершенно ясно, на чем она основана: сейчас, когда настал момент услышать от этого жалкого человечка имя убийцы, я… Не хотела его слышать!

Он продолжал:

— Я едва дождался, когда рассветет. Взял бинокль, пошел к скалам и… мне не трудно было заметить труп внизу среди камней. Но если бы я запоздал буквально на час, барышня, прилив мог бы отнести его бог знает как далеко от имения. Да, по крайней мере, эту часть замысла мне удалось предотвратить! А дальше, как вам известно, я пришел, всех разбудил, заставил вас поторопиться, помните? И, конечно же, я специально обманул, сказав, что тело шевелится. Надеялся, что убийца запаникует и выдаст себя.

— А почему ты сам на него не указал? Почему не сделал этого сегодня, после того, как он совершил новое убийство?

— У меня нет доказательств, подтверждающих мои слова. — Арнольд бросил на меня взгляд и тяжело отвел глаза. — Но если бы и были… я все-равно сомневался бы. У меня нет другого жилья, кроме этого, барышня. Я живу здесь уже около семнадцати лет. У меня нет друзей, кроме Джонатана. Да и кто еще о нем позаботится? Он привык ко мне. Но если я выдам убийцу, то мне конец, мне навсегда придется уехать отсюда! Сам Джонатан, даже если поймет меня, даже если согласится, что я поступил правильно, все равно будет вынужден… отказать мне. И возникает вопрос, где мне жить или, точнее, где мне умирать после этого? В каком-нибудь приюте для бедняков, ведь у меня нет никаких сбережений. У Джонатана тоже нет, так что на помощь с его стороны мне рассчитывать не приходится. Мы вдвоем… с трудом скопили нужную сумму даже на слуховой аппарат, поэтому и решили никому об этом не говорить. Он, бедняга, даже не подозревает, что я настаивал на его покупке для того, чтобы подслушивать… его семейку. Вы ведь не скажете ему об этом, правда?

— Нет, не скажу, — пообещала я рассеянно.

— Пожалуйста, поймите меня правильно, барышня! Я никогда не думал, что могу пасть так низко, но что мне оставалось? Человек, который попадает на дьявольский шабаш, и сам начинает вести себя подобным образом, иначе как ему уцелеть? С помощью святой воды, креста и молитв, что ли? Ну да, как же!

Он замолчал, опустил совсем низко свою седовласую голову. Господи, ну почему он должен передо мной оправдываться? Я протянула руку через стол и осторожно положила ее поверх его руки, она была холодной… почти, как у висельника.

— Не надо оправдываться передо мной, Арнольд, — сказала я. — На твоем месте я бы совершила гораздо больше неверных поступков.

Он тут же оживился.

— Честно вам скажу, я делаю это… даже если и шпионю за ними, то совсем не потому, что боюсь за себя, — начал он объяснять, стремительно наклоняясь ко мне с желанием быть более убедительным. — Я чувствую свою ответственность! Беспомощный, парализованный человек целиком зависит от меня. А они вредят и ему. Он успокоился, состояние его нормализовалось, но с тех пор, как начало появляться это Сияние… «утопленник» снова засел у него в мозгах. Он вбил себе в голову, что одно связано с другим, и его уже не разубедить. «Он приходит! Йоно приходит за мной… в меня», — только от него и слышу. А в последнее время вообще решил, что по ночам ему лучше оставаться одному, я ему, видите ли, мешаю… Йоно мешаю! Трагедия!

— Да, да, трагедия, — повторила я сговорчиво. — И теперь ты хочешь сказать мне, кто этот убийца, чтобы я выдала его вместо тебя, так?

— Увы, не совсем так. Если вы просто сообщите полиции его имя, этого будет недостаточно для его ареста. Вот почему я пока не могу вам сказать, кто это, ведь вы понимаете, ваше состояние здесь не всегда… вы не всегда сами можете его контролировать. На вас оказывают воздействие. А в такие моменты, если вы будете знать, кто он, вы неминуемо себя выдадите и тогда… станете его следующей жертвой! Я не могу рисковать, барышня. Мне и так не дают покоя угрызения совести из-за Тины, да и… Я понимаю, вы вряд ли поверите, но я действительно желаю вам только добра.

— Я тоже, — вставила я.

— И все же не хочу отрицать, что для меня крайне важно, чтобы… чтобы, в конечном счете не я, а вы его выдали, — признался он с виноватым видом. — Только надо подождать. Мне сейчас пришла в голову одна мысль; думаю, я догадываюсь, где надо искать необходимые доказательства. А как только найду, немедленно сообщу вам, но при одном условии: вы тут же, в тот же миг идете в полицию. И больше сюда не возвращаетесь. Уезжаете и из городка, и из имения. Навсегда! Если же вы несогласны… я сам его разоблачу. Мне легче уйти в дом престарелых, но с чистой совестью, чем жить так.

— Не переживай. Я согласна. Только будь осторожен…

— О, они же почти меня не замечают. Для вас все гораздо опасней, я понимаю… Впрочем, я до сих пор говорил об убийце «он», но не думайте, что это непременно мужчина. Берегитесь всех!

«Ладно, — подумала я. — И тебя буду беречься, пусть даже то, что ты мне желаешь добра, правда».

— Арнольд, вспомни, пожалуйста, в ту субботу, когда я приехала, в котором часу они уехали на прием?

— В семь, было еще светло.

— А Алекс, Халдеман и Клиф? Они уехали вместе с ними?

— Нет. Господин Травис и господин Крейн уехали часом раньше, а господин Халдеман около девяти. Помню, он жаловался Тине, что его никто не пригласил, что о нем вечно забывают, что, к сожалению, было правдой.

— Ну да, к сожалению… Ну а Тина? Она не отлучалась в тот день, хотя бы ненадолго, после обеда или вечером?

— Нет. У нее было много дел по хозяйству. Только после того, как уехал господин Халдеман, она вышла посидеть немного на скамейке, воздухом подышать, она что-то неважно себя чувствовала. Я остался помочь ей закончить работу, я часто это делал, помогал ей… Но если вы сомневаетесь… хотя в чем бы вы ни сомневались, наверняка ошибаетесь. Ничего особенного она не могла сделать за это время. Ничего такого, что могло бы стать поводом для ее убийства. Она была на улице не больше получаса; посидела, посидела, замерзла, на ней был только легкий халатик… И вернулась в дом.

Она вышла в легком халатике и тапочках, добавила я про себя, а когда вернулась в дом, у нее на тапочках были следы угольной пыли. Но если исключить паралитика, вы тогда были с ней вдвоем, гнусный старикашка. И несмотря на это или, может быть, именно поэтому она взобралась на груду угля и заглядывала в собственную комнату, поджидая, не войдет ли туда кто-нибудь. Кто-нибудь? Да кто же это мог быть кроме тебя?

Но ему я, естественно, ничего не сказала. А он продолжал:

— Она пришла и сразу же легла. Поэтому на другой день я страшно удивился, когда вы сказали, что накануне вечером, буквально через считанные минуты после того, как приехали, встретили ее, причем в ванной на верхнем этаже, куда она никогда не ходила. Даже теперь… я все задаюсь вопросом: действительно ли все было так, как вы говорите?

Его взгляд стал тяжелым, полным, наверное, как и мой, мрачной мнительности. «А если вы, барышня, и есть главная колдунья? «Гастролирующая» служанка Сатаны, приехавшая удовлетворить жажду чужой смерти через своих родных-колдунов!» — может быть, нечто в таком духе думал он в этот момент. Или же нарочно пытался мне внушить, что так думает… потому что угадал, о чем думаю я?

Я вздохнула примирительно. Отхлебнула еще несколько глотков уже остывшего кофе, отодвинула в сторону тарелку с недоеденным и… просто вышла из кухни. Вот так, в этом доме, даже при большом желании, даже в случае крайней необходимости, никто никому не может верить.

Я притаилась за той колонной в коридоре, откуда открывался самый удобный «вид» на дверь кухни: было около часа дня, так что господину Ридли тоже было пора обедать, то есть пора было его кормить. И действительно, через несколько минут Арнольд появился на пороге с заставленным едой подносом. Огляделся мимоходом, скорее по привычке, и заковылял к лестнице. Я проследила взлядом, когда он исчезнет за углом, прислушалась как затихают его шаги по мере приближения к мансарде, он пробудет там не меньше получаса, потом пошла на кухню. Закатала рукава и опустилась на колени перед каменным очагом.

«Отец говорит, что его не разжигали уже полтора века, представляешь? А я непременно разожгу его в эти дни, я уже решил. Просто так, мне будет приятно сделать что-то впервые через столько времени!»

Но он его так и не разжег — было видно. По всему было видно.

Я нагнулась и пошарила рукой за внутренним бортиком. Отмычка все еще была там, утонувшая в слое пыли. Вал сделал ее на следующий день после того, как его чуть не застукали с ключом от подземелья. Я вытащила ее, взяла со стола салфетку и вытерла; не отмычка, а обыкновенный крючок, по моим теперешним представлениям. Но она по крайней мере не заржавела, а тогда, помню, довольно успешно выдержала пробные испытания. Я бросила ее в сумку. Подошла к умывальнику, вымыла руки, потом лицо, попила водички. Медлила. А остальные в любую минуту могли вернуться — из полиции, из морга, из похоронного бюро.

Я бросила беглый взгляд в окно: нет, пока никого не было видно. Вышла из кухни и направилась прямо на второй этаж. Дошла до двери чулана, где хранились одежда и белье, оглянулась, как и Арнольд, по привычке, потом нажала дверную ручку: закрыто не было. Вошла, темно, я включила свет. Охнула от удивления.

Помещение размером с небольшую комнату, было усеяно детскими вещами: игрушками, одежками, бутылочками, одеяльцами, пеленками… Раскиданные по полу, явно расшвыриваемые ногами, затоптанные, помятые, поломанные… Полиция? — было мое первое, вроде бы логичное, предположение. Только, насколько я поняла, она ни сегодня, ни в день после убийства Тины, никаких обысков не устраивала. Да если бы и делала обыск, то не настолько же по-идиотски. Ну? Так что же здесь происходило?

Один из гардеробов, слева, был пуст, створки его были широко распахнуты, ящики вытащены, а два других, напротив входной двери были заперты, но меня интересовали именно они. Я направилась к ним, аккуратно обходя разбросанные на полу вещи. Вонь нафталина, распространившаяся вокруг, просто душила, я чувствовала, как запах проникает в мои легкие, глаза. Он заставил меня поторопиться, и я тут же наступила на какую-то погремушку, и та хрустнула у меня под ногами, издав болезненный звук. Я добралась до гардеробов и открыла створки того, который ближе. Идеальный порядок: постельное белье, скатерти, занавески… Открыла другой, точно такой же порядок, с той лишь разницей, что там были преимущественно одеяла, зимние пальто, и одну его часть целиком занимала мужская одежда. Да, раскидано только то, что лежало в первом, теперь пустом гардеробе. Очевидно, там госпожа Ридли с сентиментальной заботливостью хранила детские вещички сына и дочери. А еще более вероятно, что кто-то панически искал что-то среди них. Но что? Может быть, тот самый матросский костюмчик, тот, из-за которого пришла сюда и я? Потому что, если он здесь, значит… Ну, значит, вероятно, только то, что в данный момент Дони одет в форму детского дома. И все же, когда я принялась его искать, от всего сердца желала его не найти.

Нашла.

Он был среди других вещей, тоже затоптанный. А неподалеку валялась и матросская фуражка с оторванными ленточками. Я подняла ее, подержала в руках, представила себе, как — Вал?! — сжимает ее, мнет, рвет… Оставила фуражку на полу и пошла в его комнату. Она тоже не была заперта: просто ему нечего в ней прятать, сказала я себе. Хотя мне было ясно, что правильней было бы сказать: ему нечего прятать здесь.

Вошла… «впервые через столько времени».

Ни плакатов, ни книг в потрепанных перплетах, ни портретов Джека Лондона и Эйнштейна. Не осталось даже воспоминания от того художественного, типичного для мальчишек беспорядка, где каждая вещь представляет исключительную ценность, без которых ну просто никак не обойтись — арбалет. «Видишь, Эми, я овладел им в совершенстве», пиратский кортик и шлем с надписью «Моя очередь!», кожаный ремень с «хитрой» латунной пряжкой из желтых переплетенных змей; глобус с начертанными на нем будущими маршрутами… Ничего-ничегошеньки не осталось с тех пор.

Да, это нормально, когда человек с возрастом меняет обстановку в своем жилище. Но Валентин не то чтобы сменил ее, он просто все выхолостил и обесцветил. Причем так, что теперь она была похожа… нет, даже не на монашескую келью или больничную палату, а скорее на какой-то пустой стерильный куб. Стены и потолок были покрашены в ровный белый цвет, паркет — белой масляной краской; стул и стол — тоже белые, стол покрыт белой скатертью. Кровать, словно убранная раз и навсегда, или в последний раз, была покрыта длинным белым полотном без единой морщинки. Сбоку, справа на полу, стояла бутылка минеральной воды… И точка. Ничего другого не было. Кроме раздвинутых сейчас оконных занавесок, которые, по неприятно резкому контрасту, были не просто темными, но черными, как деготь.

— Он сошел с ума! — подумала я с ужасом. — Иначе не мог бы жить так, здесь.

Но он и не живет… просто не живет «так, здесь». Его жизнь там, где почти каждую ночь ему являются любимые образы прошлого. Приходят и сливаются с ним, возвращают ему прошлые ощущения жизни, и тогда он вновь в совершенстве владеет арбалетом, затягивает с лукавой мальчишеской улыбкой кожаный пояс, превращается в героя одной из прочитанных книг, наносит на глобус тоненькие линии и стрелочки своих будущих маршрутов, становится чемпионом колледжа по боксу, колледжа, где сейчас учатся и становятся чемпионами совсем другие мальчишки… А потом образы уходят. И он начинает их ждать.

Ждет, запершись в этой безжизненной комнате, сидя на белом стуле, опершись локтями на белую скатерть белого стола; ждет их, когда спит, видит их на стерильно белой кровати одиночки; ждет, когда ходит по белому полу, думая, наверное, только о белом сиянии… Слепота.

Ослепленность. В таком состоянии он мог бы сделать все, что угодно — лишь бы дождаться, когда они придут снова. Они, самые светлые, самые чистые образы прошлого.

Я подошла к кровати в каком-то странном раздражении. Сдернула проклятое полотно-покрывало, швырнула его на пол. Резко схватила подушку, хотела было закинуть и ее куда-нибудь подальше, но… что-то тихонько звякнуло возле моих ног. Я нагнулась. Серебряное сердечко на цепочке, которое я подарила ему тогда на прощанье. На память.

Мое сердечко на цепочке! Но неужели он хранил его у себя, так близко к себе, все семнадцать лет? Или вспомнил о нем только, когда я приехала, после нашей новой встречи? И вытащил его из какой-нибудь запыленной коробки, полной старых мелочей…

Ну какая разница, раз оно здесь, сейчас.

Я начала застилать постель. Сердечко на простыню, подушку на сердечко, покрывало сверху и под нее, натянутое, без единой морщинки… Я с трудом контролировала свои движения. Это напоминало мне… словно готовишь в последний раз постель своему близкому-покойнику.

Выйдя в коридор, я открыла одно из окон и посмотрела на стоянку. Ни джипа, ни машин Алекса и Клифа там еще не было. Только старенький фольксваген Халдемана стоял на своем месте — он своему хозяину больше не понадобится. Я закрыла окно.

Пошла в комнату Юлы, и здесь отмычка не пригодилась, я с мрачной педантичностью начала осматривать и здесь каждый уголок. К сожалению, на сей раз, я не знала, что ищу; вполне возможно, что наткнусь на что-то очень важное, даже не подозревая об этом заранее. Я внимательно осмотрела одежду в гардеробе, ту, в которой видела Юлу в дни моего пребывания здесь. Это не заняло много времени, она не принадлежала к числу тех стареющих дамочек, которые слишком часто меняют туалеты. Проверила все карманы, но кроме носовых платков ничего другого не обнаружила. Я попыталась восстановить прежний порядок, точнее, беспорядок, в гардеробе, потом подошла к тумбочке, на ней стояла пустая бутылка из-под молока, открытая пачка шоколадного печенья с несколькими штучками на дне и четыре-пять книжек, любовные романы в ярких блестящих обложках. Ага, лакомится печеньицем, запивает молочком, читает — не брезгует настоящим, в отличие от братца. Я перелистала книжки, потрясла их над ковром, но, естественно, не нашла там никакой тайной записочки. Перерыла и оба ящика тумбочки: только туалетные принадлежности плюс упаковка анальгина и веронала, наверное, в воскресенье вечером именно их она пыталась подсыпать в стакан своей матери.

Кровать не убрана, на покрывале и простыне виднелись сероватые волосинки, ведь и кошка спала здесь. Я приподняла матрас, ничего. Заглянула под кровать: слежавшаяся пыль и все. Немного постояла, бесцельно озираясь вокруг. Потом мне пришло в голову проверить ее тапочки, может быть, они, как и Тинины, что-то подскажут, например, намекнут о каком-нибудь ее ночном похождении. Я подошла к стулу, под которым они стояли, взяла их и поднесла к окну, чтобы получше рассмотреть. Ничего интересного; и подметка и верх были абсолютно чистые. Поставила их на прежнее место под стул, на спинке которого была небрежно брошена ночная рубашка, а под ней халат. Я решила проверить карманы, отодвинула в сторону ночную рубашку… Кончик ее правого рукава был испачкан кровью.

Я расстелила ее на постели и начала исследовать чуть ли ни сантиметр за сантиметром, хотя, если бы там было что-то еще, на белом фоне сразу бы бросилось в глаза. Ничего. Ни с одной, ни с другой стороны. Я принялась за халат, ощупала его правый рукав у сгиба манжета. Ткань там затвердела. На полах в некоторых местах тоже. Темная расцветка халата не позволяла определить цвет пятен. Но в этом не было нужды: я была уверена, что это пятна крови…

Она его убила!!

Прошлой ночью. Во время их очередной психооргии. И он… все еще там, в комнате госпожи Ридли. Я бросилась туда, хотя понимала, что торопиться некуда. Потрясла дверную ручку — закрыто. Он там, определенно! Но может быть, может быть, только ранен? Я бросилась обратно в комнату Юлы, где оставила свою сумку. Схватила ее с кровати, по дороге открыла, вынула отмычку, остановилась опять перед закрытой дверью, сунула ее в замочную скважину… Ничего не получалось, слишком сильно дрожали руки. Я выпрямилась, сделала глубокий вдох, надо было прийти в себя.

Потом попробовала снова, уронила отмычку, она так зазвенела, что у меня сердце ушло в пятки. Я вытерла потные ладони о джинсы, подняла противный крючок-отмычку и на этот раз очень медленно, сосредоточенно, вставила его в скважину. Все напрасно…

— Дони? — Я тихонько постучала, а потом сильней, еще сильней. — Дони, ты там, деточка?! Ответь мне! Это я, Эми, Эмилия…

Я отошла на несколько шагов назад, прислонилась к противоположной стене коридора. Едва ли я смогу вышибить дверь, но мне не оставалось ничего другого, кроме как попытаться сделать это. Прежде чем осуществить свою попытку, я обратила внимание, что соседняя дверь слегка приоткрыта. Подбежав к ней, я толкнула ее, она широко распахнулась, и… я не посмела войти. По крайней мере, не сразу.

Нож, разделочный нож, который я сама сюда принесла прошлой ночью, когда девочка бежала… им кто-то воспользовался. И потом его бросили на пол. Он лежал рядом со мной, и я ясно видела, что острие его потемнело. От крови.

Но никаких других следов борьбы в комнате не было… Да и какая борьба, Господи! Она пронзила его, когда он спал. О, почему я не отвезла его тогда?! Или, может быть, если бы я догадалась забрать отсюда этот нож, если бы не пришел Валентин…

Мне не было видно отсюда всей кровати, мешала спинка, она была довольно высокой. Я пошла дальше, в голове пульсировала кровь, словно в ней открылась гнойная рана. Рана, он ранен. И всего лишь, просто без сознания! А кроме того, он, скорей всего, вообще не здесь, его куда-то отнесли, спрятали… Одеяло отброшено в сторону. Простыня вся в крови и скомкана, что-то в нее завернуто. Что-то маленькое. Гораздо более маленькое, чем восьмилетний ребенок.

Младенец?

Я испытала страшное облегчение. И огромное желание убежать! Едва удержалась. Двумя пальцами подхватила один конец простыни и начала его приподнимать, медленно, медленно. Никакой реакции. Разумеется. Я приподняла еще… Из-под нее высунулась волосатая мордочка кошки с мутными мертвыми глазами.

Я моментально отвела взгляд. Так и стояла, уставившись на спинку кровати. Прошло немало времени, прежде чем я осознала значение того, что увидела там: детские одежки, словно тряпки висевшие в изголовье, и среди них обшитые кружевцами розовенькие ползунки. Я протянула руки и взяла их. Да, те же самые, вот и вышивка на груди — птичка, правда, не белая, как на тех, а какая-то желтоватая, застиранная. Потому что ползунки старые. Я уловила идущий от них запах нафталина. А в ту ночь они были совсем новенькие…

Малыш, которого обнимала тогда Юла… была сама Юла!

Но и кошка; она, по сути дела, она-то и бежала… Это был образ Юлы, вызванный из ее далекого прошлого, слившийся каким-то образом с несчастным животным. И на кого из этих двоих она замахивалась ножом? Той ночью… О, значит, и в этой смерти есть моя вина — хоть и косвенная! Если бы вчера ночью она не увидела меня в таком раздвоенном виде, если бы мы не встретились взглядами после того, как кошка побежала, она, наверное, еще долго бы продолжала жить в мире своих иллюзий. Не рылась бы в чулане, объятая подозрениями о собственном помешательстве. И не находила бы там своих детских одежек, раскрывших ей, наконец, истину об ее надуманном полночном материнстве.

Я вышла на улицу, словно пьяная, отупевшая до полного спокойствия на грани безразличия.

— Ну, наконец-то! — воскликнул издалека, завидев меня, Алекс, и жестом позвал меня подойти. — Вчера вечером я несколько раз пытался тебя найти, — добавил он, когда я приблизилась. — Где ты была?

— Гуляла.

Мы немного прошли вместе, потом я села на скамейку напротив Старого крыла.

— Похоже, твоя прогулка была слишком долгой, — все же не удержался он. — Ты даже ужин пропустила. А в последний раз я стучался к тебе около десяти… Когда же ты вернулась?

— Еще девяти не было, — снова солгала я, надеясь, что при его воспитании, он вряд ли мог открыть дверь моей комнаты без разрешения. — Я приняла снотворное и просто не слышала.

Он не возразил, но, на сей раз, похоже, только в силу воспитанности.

— Я тебя искал, чтобы рассказть, что было во вторник, и особенно вчера, — начал он оживленно объяснять, расхаживая взад-вперед, заложив руки за спину. — Ты много потеряла, что не поехала со мной. Я нашел сиделок Джонатана Второго!

— Неужели?

— Да! И поскольку это были мать с дочерью, значит, возможно, не только одна, но обе они, исполняли, естественно, даже не подозревая об этом, роль субъективного фактора в появлениях Йоно. Его видимых появлениях или, говоря другими словами, его активизации.

Я слушала его с нейтральным выражением лица. Но внутренне была несколько озадачена. Он говорил о сиделках-«факторах» более чем семидесятилетней давности после того, как вернулся из полиции, морга и тому подобного. Интересно, до чего он договорится?

— Но слушай самое главное, Эми: внучка, то есть дочь дочери, оказалась жива и здорова! Вчера утром я виделся и с ней…

Он перестал вышагивать вдоль скамейки и прислушался, бросил взгляд в сторону спрятанной между деревьями аллеи, у меня создалось впечатление, что ему хотелось, чтобы остальные не слишком спешили с возвращением, потом сел рядом со мной. Я тут же использовала возможность рассмотреть вблизи его руки: изящные, ухоженные, с тонкими длинными пальцами… Не вызывающие у меня никаких ассоциаций.

— Ее имя Виола Райс, — выпалил он.

— Кого? Внучки дочки?

— Да. И вообще, Эми, со вчерашнего дня я твердо убежден, что ключ к этой двухвековой загадке кроется именно в жизни Джонатана Второго. А также в сопоставлении ее с жизнью нашего господина Ридли!

Алекс задрал голову к мансарде, которая сейчас объединяла три прижатые друг к другу дома. Потом быстро встал и, улыбаясь, сделал легкий грациозный поклон. Напомнив мне какого-то пажа, одетого в клубный пиджак лишь для маскировки. Взглянула туда и я — наш господин Ридли лежал возле одного из открытых окон. Следил за нами оттуда, конечно же, совершенно неподвижный; хотя ни к молчанию, ни к полному внешнему безучастию его паралич не имел ни малейшего отношения. Я подождала, когда Алекс снова сядет рядом со мной, и спросила его пониженным голосом:

— Как ты думаешь, он нас слышит. Ты говоришь довольно громко…

— Я бы хотел, чтобы слышал, Эми! — ответил он, опять довольно громко. — Хотя бы раз он согласился выслушать меня, помочь в расследовании! Это было бы в интересах всех нас, а ему лично не стоило бы никаких усилий. Было бы, наверное, достаточно, если бы он просто описал мне свои ощущения иногда… ночами. — Алекс задумчиво провел рукой по своим темно-русым, прекрасно подстриженным волосам. — Жалко, конечно, что мне самому придется всем этим заниматься. Заперся там наверху, кроме Арнольда никого к себе не подпускает. Даже Юлу! Мдааа, кто знает, к каким ужасающим выводам пришел он в результате собственного расследования. Саморасследования.

— А Валентин? Он тоже не изъявляет желания помочь?

— О, Валентин, — последовал пренебрежительный жест. — Он пока «безголосая единица», от него ничего не зависит. А с тех пор как мы вместе с ним видели Йоно, он совсем сник. Похоже, до того момента он еще надеялся, что у него просто галлюцинации. Так же как я до вчерашнего дня думал, что Йоно некая, хотя и довольно специфичная, голограмма.

— Ты не похож на человека с утраченными надеждами, — мрачно констатировала я. — Но голограмма или нет, он, единственный обитатель имения, который вне всяких подозрений. Версия, что подсознание какого-то злоумышленника подбивало его на убийство, провалилась.

— Не провалилась, а абсолютно противоположна случившемуся в действительности. Что еще более страшно, Эми. Увы, и со вчерашнего дня это тоже стало очевидным.

— Ты все твердишь «вчера», «вчера»… Ну и что же такого рассказала тебе та госпожа?

— Не слишком много, — с готовностью признался Алекс, — но сама встреча с ней заострила мое внимание на Джонатане Втором; заставила меня найти, наконец, толкование тех сухих данных, которые я давно собирал. Он родился через два года после смерти Фионы Гетфильд и, во всяком случае, насколько мне известно, в первый раз увидел Йоно, когда пастор Ардис Берден приехал крестить его сына…

— Подожди! Если именно появления Йоно были причиной каждого из «переселений», то почему он сразу же после этого не покинул отцовского дома?

— Он не покидал его, пока был жив отец. А объясняется это несколькими причинами. Во-первых, явление стихло, едва начавшись, просто потому, что пастор, как активизирующий его в то время фактор, вечером того же дня уехал. Во-вторых, у него, у Джонатана, в то время не было никакого другого жилья, куда бы он мог отправить жену и недавно родившегося сына. И третье, Эми, но главное, даже если бы он захотел уехать, отец вряд ли бы его отпустил, потому что, по всей видимости, уже понимал, что он сам из себя представляет.

— Но что, что же он из себя представлял? Давай же, Алекс, говори ясней!

— Я стараюсь, Эми, однако и ты… будь чуточку терпеливей. Так вот, я думаю, что он уже понимал, что Йоно не только «превратившееся в вампира второе Я» капитана, но и его собственное «второе Я». В том смысле, что он унаследовал его от отца и, что… должен передать его по наследству своему сыну, чтобы продолжать существование через него.

— Чье существование? Свое или Йоно?

— Обоих… Или нет, даже троих: потому что было бы нелепым исключать капитана. Да! Раз Йоно некое совместное творение мужчин этого дьявольского рода… извини за выражение! Но если это совместное творение, значит, еще при жизни каждый из них добавляет к нему часть самого себя. И, может быть, чем ближе их конец, тем больше Йоно начинает доминировать, управлять поступками каждого из них… Ну, теперь ты поняла, к чему это ведет?

«Ведет прямо к будущему нашего Валентина, когда и он, в свою очередь, «унаследует» Йоно», — явно такого ответа ждал от меня Алекс.

— Нет. Не поняла, — ответила я. — Твои выводы кажутся мне довольно туманными. И произвольными.

В его глазах, кто знает почему, мелькнула тень скрытого удовлетворения:

— Если тебе мои выводы кажутся туманными, нет смысла продолжать спор. Но они, Эми, отнюдь не произвольны, к таким выводам придет каждый, кто проанализирует более глубоко поступки Джонатана Второго. Итак, как тебе известно, смерть его отца стала злосчастным поводом для того, чтобы пригласить сюда пастора во второй раз и чтобы он остался здесь на ночное бдение. А уже на следующий день после похорон, вот этот дом, — Алекс с маниакальной гордостью указал на снятое им Старое крыло, — этот дом был покинут внезапно, причем тот Джонатан не позволил жене с сыном взять из него ни единого предмета, словно знал или подозревал, догадывался, что там все заражено.

По моей спине поползли ледяные мурашки! Именно об этом подозревала и я… везде, постоянно, с того момента, как появилась здесь.

— Вот именно, заражено. Даже отравлено! — энергично подтвердил Алекс, который не преминул заметить мою реакцию. — А теперь это относится ко всем трем домам, — обобщил он без колебаний. И поспешил вернуться снова на сто лет назад: — Но Джонатан Второй, в отличие от отца, покинул не только бывший дом, но и имение вообще. Отправил жену с сыном к ее родителям, сам переехал в городскую гостиницу, быстренько продал судоверфь деда и куда-то уехал. Потому что тогда он решил сбежать, Эми. Пытался сбежать от Йоно, но было уже поздно; это было уже, в известном смысле, попыткой убежать от самого себя, хотя он вряд ли тогда это осознавал. И, естественно, «бегство» не принесло желаемого результата, он не выдержал… Опять вернулся в городок, устроился в местной гостинице и начал строительство Третьего дома. Дома, похожего на крепость…

— На гроб, — подбросила я не удержавшись. — На огромный гранитный гроб!

— Верно, твое сравнение более подходящее, — «похвалил» меня Алекс. — Особенно, если иметь ввиду, что начало его строительства знаменует и начало его духовной гибели, его примирения с тем, кем он был, или же с непониманием им того, какой он, кто он есть. Да, жаль, что нам остается только гадать! Но ты же видишь: единственный, кто мог бы объяснить нам его переживания, исходя из своих собственных, предпочитает молчать.

Мы одновременно посмотрели наверх, в сторону господина Ридли, и мне стало как-то неловко, ведь мы так явно показывали, что говорили о нем. Алекс, однако, не проявлял никаких признаков неудобства. Спокойно закинул ногу на ногу, скрестил руки и, очевидно, собрался дальше разматывать нить своего странного расследования. О, он не случайно старался приобщить меня к нему с таким упорством! Он делал это с какой-то целью, в этом, по крайней мере, я нисколько не сомневалась. Но ведь, с другой стороны, у меня тоже были свои цели. Среди которых не на последнем месте было понять какую именно цель преследует он в данном конкретном случае.

— По-моему, Эми, Джонатан Второй был самой трагической фигурой рода. До него Йоно прежде всего вызывал ужас; а после него этот ужас каким-то образом трансформировался в культ, вот и нашему господину Ридли пришло в голову даже Святилище для него построить. А он, тот Джонатан, словно оказался посередине между ужасом и идолопоклонничеством. И постоянно метался, сомневался… По сути дела, его смирение представляло собой мучительный, продолжительный процесс, начавшийся бунтом-бегством и закончившийся лишь после смерти…

Алекс замолчал, неожиданно объятый сильным волнением. Казалось, будто до сих пор он говорил о своем любимом праотце; словно за два с половиной года, проведенные здесь, он сжился с историей рода Ридли настолько, что почувствовал себя его частицей. Одним из «творцов» уникального существа, которое живет уже два века — или, если точнее, оживает? — в этом, во всех остальных смыслах мертвецком, погруженном в прошлое, имении.

— Он покинул гостиницу лишь тогда, когда подземелье было готово, — задумчиво продолжал он, — и ночевал в своем убежище, запираясь на все засовы, пока дом не был окончательно готов, так, во всяком случае, говорили строители. А потом привез туда жену и недавно родившуюся дочку, а сына не взял, его он отправил учиться живописи в достаточно престижную в те времена школу и даже на каникулы старался увозить его подальше от имения. В бухгалтерских книгах отмечены довольно большие траты на содержание воспитателей, сопровождающих, на путешествия, в том числе зарубежные. Вообще, нет никаких сомнений, что он хотел дать сыну шанс, хотел спасти его от… да, да, от такого наследия, как Йоно, конечно же! Но это ему не удалось, он не смог выдержать идущего изнутри психического нажима. И когда сыну исполнилось двадцать лет, он велел ему вернуться сюда. Велеть-то велел, но по гроб жизни чувствовал себя перед ним виноватым…

— Ну, Алекс, то, что он чувствовал себя виноватым, вряд ли нашло отражение в бухгалтерских книгах, — заметила я с непонятным для себя раздражением. — Похоже, ты решил внести в эту повесть мелодраматическую нотку.

— Ты ошибаешься! — с запалом опроверг он. — Я узнал это от госпожи Райс. Ее мать и бабушка часто вспоминали этого человека, все же два года они были с ним рядом. Да он был к тому же довольно… неординарной личностью. Вот, например, в последние месяцы перед смертью снова стал ночевать только в убежище. Заставлял их запирать его там на все засовы, сами они спали на втором этаже, и велел им отпирать его только с восходом солнца. Но независимо от этого, обе они утверждают, что он не был сумасшедшим!

— Наверное, потому, что и сами видели то, чего боялся он, — предположила я.

— Да, наверняка! И хотя они никогда и ничего об этом не рассказывали, мы-то с тобой можем догадаться, что именно они могли видеть, правда?

— Что бы там ни было, — сказала я, — им это явно не казалось таким страшным. Иначе они давно бы оттуда уехали.

— Они собирались уезжать, и не раз. Но, по иронии судьбы, самому больному, которому и в голову не приходило, что с их отъездом эти явления прекратятся, всякий раз удавалось их удержать, порой даже с помощью угроз. Он категорически не соглашался заменять их другими. Но еще более не хотел, чтобы заботы о нем брал на себя его сын.

— Неужели ты находишь и в этом что-то странное?

— О, ради Бога! Ну как ты не понимаешь, Эми? Когда строился дом, он запирался в убежище на семь замков изнутри. А под конец жизни просил, чтобы его запирали снаружи. Между прочим, вчера, после разговора с госпожой Райс, я проверил — заметно, что наружние засовы сделаны позже. Вот именно! В последние ночи своей жизни Джонатан Второй боялся не того, что кто-то к нему войдет, а что он сам оттуда выйдет. И теперь внимание: этот новый вид страха начал у него проявляться сразу же после рождения внука, то есть нашего господина Ридли. Именно с тех пор он вновь перебрался ночевать в убежище! Так сказала мне госпожа Райс. От нее я узнал и о том, что он никогда не прикасался к нему, столь долгожданному внуку, и о том, что его сын, второй Валентин, никогда не покидал дома по собственному желанию. Он переехал в дом капитана по личному настоянию отца. Среди зимы, с недельным младенцем! Ну? Что скажешь?

Но он не дал мне выговорить ни слова. Резко задрал голову вверх и уставившись на господина Ридли, отчетливо произнес:

— Больной старик предпринимал все эти меры предосторожности против самого себя! — Он выдержал угнетающе долгую паузу, а под конец добавил намного тише: — Он пытался защитить сына и особенно внука от самого себя. И в известной степени ему это удалось. Этот ребенок не болел.

— Ты думаешь… утверждаешь, что он и Йоно уже стали одним и тем же человеком… существом, единым целым? И что сейчас, — прошептала я, — господин Ридли и Йоно… тоже единое целое!

Алекс с трудом отвел от него глаза.

— Чепуха! — воскликнул он, поворачиваясь ко мне. — Чепуха! — повторил он, потом, правда, извинился. — Прости, Эми. Наверное, я тоже мог бы заблуждаться подобно тебе, если бы во время появлений Йоно не удосужился проверить и убедиться, что все это время господин Ридли был в мансарде, на своей кровати. О, нет, нет! — Смех его был ликующим. — Они, мужчины из рода Ридли, может быть, только воображали, что в какие-то моменты сливаются Йоно, но в действительности это было не так. Он — нечто совершенно отдельное. Отдельное, хотя и отделяющееся от них.

— Или, другими словами, Алекс, ты продолжаешь развивать свою теорию об иллюзорном творении капитана Ридли, которое…

— Которое воскресает! — поспешил закончить он. — Которое вынуждает потомков капитана, одного за другим, воскрешать и запитывать его биоэнергетическим зарядом собственных расстроенных, умышленно травмируемых им мозгов. Именно так! Йоно — творение, существо, личность, приобретающая не только определенные материальные качества, но и собственную волю, собственные потребности и желания, очень часто отличные, даже противоположные тем, которые свойственны его создателю!

— Теория, — я пожала скептически плечами. — Ничем не подтвержденная.

— Ну да, увы. Пока человек не переживет лично это, вероятно, единственное в своем роде явление, он не может быть полностью уверен.

— Лично… А как надеешься пережить его ты?!

Он, разумеется, не ответил, но заговорил снова.

— Но, кроме самоизоляции под конец жизни, между поступками Джонатана Второго и нашего господина Ридли есть и другое существенное сходство, даже не одно. Много лет назад господин Ридли тоже покидал имение внезапно, без каких бы то ни было объяснений, месяцев на пять-шесть. А когда вернулся, привезя с собой сюда, между прочим, и Арнольда, то уже принял решение строить святилище. И только из-за отсутствия средств начал реализацию проекта позже, лишь после того, как продал моему отцу каменоломню. Но более важное сходство состоит в том, что в то время, когда он уезжал, его сын Валентин, тогда еще ребенок, тоже сильно болел. И на первый взгляд может показаться, что он бросил сына в самый тяжелый момент, не так ли? Но правда заключется в том, Эми, что он и уехал-то отсюда, чтобы его спасти: от себя самого. Ох, представляю себе, каких усилий ему это стоило! Потому что, Эми, именно в те дни Йоно завладевал им все сильнее и сильнее из-за присутствия не одного, но двух субъективных факторов. Или даже трех!

Алекс сдунул с борта пиджака какую-то пылинку, потом пригладил без всякой нужды волосы, проявляя признаки нетерпения, но напрасно, я не задала ему ни единого вопроса. А сам он не собирался ничего объяснять.

— Естественно, в отсутствие отца Валентин выздоровел довольно скоро. А сразу же после его возвращения был отослан учиться довольно далеко отсюда. Но когда ему исполнилось восемнадцать лет, господин Ридли или, точнее, Йоно, заставил его вернуться в имение.

Последовало долгое взаимное молчание — каждый из нас с «любезным» упорством предоставлял другому право высказываться. Наконец Алекс не устоял:

— Слушай, Эми, а ты никогда не задавалась вопросом, почему сын, а потом и внук капитана не построили себе дома где-нибудь в другом месте, пусть не за пределами имения, но, по крайней мере, где-то подальше от этого места?

— Я даже думала о том, зачем они вообще их строили, — призналась я, невольно заинтригованная таким поворотом в разговоре. — Раз уж, неважно по какой причине, они предпочитали жить именно здесь, остались бы в Первом доме и все. Неужели они были такими наивными, что не понимали, что с помощью этих перемещений, но все вокруг того же, первого дома, им вряд ли удасться избежать появления Йоно.

— Кто знает? Может быть, именно на это они и надеялись… сначала, когда еще хотели этого избежать. Ведь существует такое поверье, что призрак умершего навсегда остается связанным с тем домом, где его застала смерть. Да им и необходимо было что-то строить. Таким образом они заглушали ощущение собственной инертности, душевной скованности. Обманывали себя, пытаясь доказать, что и они, по-своему, созидательные личности. Выбор же места, насколько можно это назвать «выбором», до самого сегодняшнего утра вызывал у меня недоумение. Но теперь я все понял! Теперь я знаю, что источник всех аномальных событий, и прошлых, и настоящих, вот здесь, — он топнул ногой, указывая пальцем в землю. — Здесь, Эми, в болотной грязи! Она является постоянным, неизменным объективным фактором, превращающим в субъективные факторы детей, а также некоторых людей, попавших сюда на короткое или длительное время. Она — вещественный стимул сотворения Йоно! Она, вообще говоря, и есть тот самый яд, отрава…

Его пафос становился не просто чрезмерным, но даже пугающим. Я прервала его умиротворительным тоном:

— Ну, Алекс, если в начале нашего разговора, уверяя, что все три дома отравлены, ты имел ввиду ту «объективную», и тому подобное, грязь, то… Во-первых, это никакое не открытие: и невооруженным глазом видно, что в ней содержится очень много фосфора и на ней ничего не растет. И во-вторых, утверждение твое сильно преувеличено, потому что болото, слава Богу, находится отсюда довольно далеко.

— Далеко? Как бы не так! Глубинными пластами оно распространяется почти на всю территорию имения. Причиной тому скальная основа плато. Да и сами эти дома построены как бы на ковре из болотной грязи. Вчера, спускаясь в подземелье, чтобы проверить засовы, я снова обратил внимание, как она выпирает из-под плит. Конечно, слой ее там довольно тонкий, прочности фундамента это не угрожает, но испарения…

Он не закончил свою реплику. Снова нависло обоюдное ожидание, только на сей раз первой не выдержала я:

— Испарения? Неужели они до такой степени ядовиты, что способны вызывать… психопатологический эффект?

— Нет, сами по себе они не способны вызывать такой эффект, это и сбивало меня с толку до сих пор. Я несколько раз отдавал пробы грязи из подземелья и болота на анализ в две лучшие биохимические лаборатории, и результаты в этом смысле были отрицательными. И только сегодня утром меня осенило. Постоянное нагнетание здесь, только здесь, чего-то… не знаю, как лучше назвать — может быть, эмоциональной, душевной эманацией? — которую излучает человек под воздействием этих испарений, действительно оказывало и оказывает на психику патологический эффект. Причем патологический настолько, что пробуждает сверхъестественные силы у того субъекта, который провоцирует активизацию Йоно, причем сам субъект этого может и не осознавать. Похоже, именно это и происходит в последние дни.

Алекс опустил голову, чтобы с более близкого расстояния взглянуть мне в глаза, и несколько секунд мы молча смотрели друг на друга.

— И еще, Эми, я должен тебя предупредить: это место… это некогда совсем случайно выбранное капитаном место, но за двести лет перенасыщенное излучениями отравленных мозгов, оказывает отнюдь не одинаковый эффект на всех и каждого. Например, для тех, которые, в свою очередь, избрали его для строительства домов, оно уже было наркотиком, у них было неодолимое влечение быть только здесь, здесь… Для Йоно это единственное место, где он может воскресать. Для Тины и Халдемана оно было лобным местом, убийственным; для детей всегда было болезненным местом…

— А для тебя, Алекс? — спросила я холодно. — Что оно значит для тебя?

— Кто знает? — засмеялся он, объятый симпатией к самому себе. — Можеть быть, это страсть? Почти безумное желание обладать им… Но ты, Эми, лучше задумайся, чем оно является и чем будет для тебя. Это место.

Я постаралась, чтобы мой голос прозвучал как можно более равнодушно:

— Ну, вряд ли чем-то особенным… Впрочем, раз Йоно не убийца, даже не пойму, имеет ли вообще значение, через кого конкретно он активизируется сейчас?

— О, имеет, имеет! Сама связь между ним и субъектом имеет значение, притом огромное. Потому что, Эми, потребности Йоно не совпадают с человеческими один к одному. И если у него иногда возникает потребность отнять, поглотить чужую жизнь, и если лично он не настолько… материален, чтобы убивать самому, значит…

— Да? — подхватила я спокойно. — Что значит?

— Да то, что он использует для этой цели того, с кем связан.

— То есть, заставляет другого убивать вместо него?

— Нет, нет… вряд ли. Мне кажется, что в определенные моменты Йоно использует его подсознание, завладевает им, и таким образом реализует его сверхъестественные возможности в желательном для себя направлении.

— Завладевает им, — поворила я невольно. Потом поспешила изобразить Алексу довольно сносную имитацию улыбки. — И как ты мне недавно сказал, все эти… подозрения осенили тебя сегодня утром. Значит, поводом к этому послужило случившееся с Халдеманом, не так ли?

— Да. Хотя я уже давно был готов это признать.

— Угу. Как Ньютон с его яблоком.

— Шутки сейчас не совсем уместны, — с основанием отметил он. — А что касается случившегося с Халдеманом, это трагедия, которая не случилась бы, если бы… Если бы предыдущим вечером или ночью он не ходил, по неизвестным пока причинам, в подземелье. Увы, это так. Полиция не нашла ничего в его комнате, перед тем, как повеситься, он там прибрался… я бы даже сказал, с особой тщательностью, но в прачечной, в его корзине для грязного белья, нашлось довольно много вещей, перепачканных грязью. Между прочим, инспектор Станер, да и все остальные, пока ошибочно предполагают, что это грязь с болота. Понимаешь, я узнал правду чисто случайно, просто потому, что вчера тоже спускался в подземелье. И должен особо отметить: я вышел оттуда через две-три минуты, но и этого было достаточно, чтобы почувствовать себя не в своей тарелке. А Халдеман, может быть, пробыл там несколько часов. Дышал, дышал ядовитыми испарениями, концентрация которых там намного выше, чем возле болота… эманация становилась все интенсивней…

— Ты хочешь сказать, что он облучал себя сам? Притом настолько, что довел себя до психического срыва, а потом и до самоубийства?

— Вряд ли он был там один, Эми. Я считаю гораздо более вероятным, что там был еще кто-то. Скажем тот, через кого Йоно активизируется сейчас. Да, да, может быть, именно его пробудившиеся… возбудившиеся там сверхъестественные силы и подтолкнули беднягу к самоубийству.

— Ну а записка? Ее тоже заставил написать тот?

— А почему бы и нет? Такой паранормальный Субъект мог бы и не такое сделать, сам того не осознавая. Его личность в такие моменты, по всей вероятности, раздваивается; ведь частью ее завладевает Йоно. Так что если раньше, в какой-то момент, он кому-то внушил убить Тину… кому-то, кто очень важен для будущего самого Йоно, наверное, инстинкт подсказал ему, какова будет выгода от предсмертного «признания» Халдемана.

Я осознала, что с некоторых пор рассматриваю собственные руки — вспомнила насколько иными, мужскими, выглядели они в ту ночь… Да, Алекс не только обозначил свою цель, но был на пути к ее осуществлению: я теряла веру в себя! И начинала верить ему, этому пытающемуся все более грубо, и, надо сказать, не безрезультатно манипулировать мною человеку. Но хватит!

Я неискренне вздохнула:

— Ты прав, Алекс, вся эта исключительно сложная по конфигурации история очень печальна. И для тебя тоже.

— Для меня? — с глуповатым видом мигнул он.

— Ну да, да. Получается, что Валентин тоже вряд ли продаст тебе имение. Ты понимаешь: Йоно, притом сильно активизированный вышеупомянутым Субъектом, не даст ему сделать этого, причем гораздо более категорично, чем в случае с отцом. Но ты не переживай, все же шанс у тебя остается. Если мне удасться убедить Валентина уехать отсюда прямо сейчас и никогда больше не возвращаться, он в будущем унаследует только имение, но не Йоно…

— Нет! Он ни в коем случае не уедет… до смерти отца. Я знаю! А потом продаст имение мне и попробует уехать отсюда навсегда, но спустя некоторое время будет вынужден вернуться…

— И ты сразу же его приютишь, может быть, в этом гранитном гробу?

— Верно, я ему не откажу!

— О, какая сердечность! Хотя ты и мне обещал то же самое. «Ты, Эми, всегда будешь здесь. До конца!» — так ты, кажется, выразился. И детишек-факторов будешь регулярно поставлять, да?.. Потому что ты, Алекс, хочешь купить отнюдь не имение, а Йоно. Ты решил стать хозяином всего Уникального спектакля, вместе с его несчастными, болеющими, бессознательными творцами — человеческими существами!

— Ну! Даже если и так, что из этого?

— Что?! — Я поднялась. Его наглость богача меня просто взбесила! — Раз ты сам не понимаешь, значит, я должна тебя предупредить: твоя «страсть» к Этому месту может стать для тебя роковой. Особенно, если Субъект, чья связь с Йоно, скорей всего, обоюдная, в дальнейшем начнет действовать осознанно.

Я ждала его. В его белой комнате, сидя на белом стуле, опершись локтями на белую скатерть белого стола. Я ждала его таким, каким он был до того, как превратил свою комнату в стерильную, безжизненно белую. Я призывала его. Но без расчета на сверхъестественные силы. Если бы мне даже удалось вернуть его, то это произошло бы лишь благодаря моей слабости — странному недостатку моего сознания быть доступным, широко открытым для проникновения в него чужой памяти, подобно крутящейся дверце бара в каком-нибудь боевике: вошедший просто открывает ее ногой и вваливается туда с пистолетом в каждой руке. И стреляет. И после такой стрельбы всегда остаются трупы…

Сознание, которое здесь, в Этом месте, стало способно, или было приспособлено какой-то поистине сверхъестественной силой, трансформировать образы из человеческого прошлого в настоящее. Воскрешать их. Но если это так, то что же за «мертвецы» эти наши прежние образы? Со своими желаниями, потребностями, волей к жизни. Голодные.

Вампиры.

Я призывала их. Пыталась осознанно использовать свою сверхъестественную слабость. Пусть явятся сейчас! Пусть вернутся из небытия со своими старыми нераскрытыми истинами, которые станут и моими. Моя обыкновенная человеческая сила — понимание, мысль, — в зеркале которых они будут отражаться и возвращаться назад. Невоскресшие. Неголодные.

Обычные воспоминания.

…Застывшая от отсутствия ветра, над нами раскинулась гигантская корона Старого дуба. «Если мы сможем его обхватить, то опять встретимся с тобой, Эми». И мы с Валом тянули руки друг к другу, прижимаясь с двух сторон к темному стволу, упираясь, его древняя шершавая кора больно отпечатывалась на наших лицах… но нам так и не удалось тогда соединить руки, обхватив его ствол. Наверное, это и был последний момент нашего истинного детства; момент, после которого мы бессильно опустили руки, впервые поняв, что переоценили собственные возможности. Что никогда, никогда, даже когда вырастем, нам не удасться обхватить, охватить нечто столь большое и старое. Старое… как вечность, то, что существует до и будет существовать после нас.

«Возьми его, Вал. На память». — Я дала ему мое серебряное сердечко на цепочке. «Я буду писать тебе, Эми». — Ни единой строчки. Болел якобы. Тяжело больной ребенок. «Я знал, что ты принесешь мне удачу, Эми! Всего пять дней, как ты приехала в имение, и Йоно появился! Притом гораздо более осязаемо, чем когда бы то ни было прежде; его следы никогда не были такими яркими». «Удачу…»

Его отец уехал, чтобы спасти его же: от себя. А в то утро там, на чердаке… «Йоно?!» — я узнала его взгляд в глазах парализованного старика. «Да, Эмилия, это Он. Который приходит!.. Наша с ним унификация началась сразу же после того, как вы с матерью уехали». Нет. Она началась, пусть и незаметно для него, сразу же после того, как мы сюда приехали. «Потому что, Эми, именно в те дни Йоно завладевал им все сильнее и сильнее из-за присутствия не одного, но двух субъективных факторов. Или даже трех!»

Мы были — я, моя мама и кто-то еще. Рона Ридли.

Но сейчас? «Все же, барышня, убийства произошли после того, как вы сюда приехали». Да, это так. Только это вовсе не означает, что вина за них лежит на мне. Или что Йоно «завладел» моим подсознанием и… Нет! Умышленное лишение жизни другого человека всегда было настолько земным, человеческим деянием, что даже в такой мистической обстановке прежде следовало бы поискать земные, человеческие объяснения. Объяснения, логика которых, какой бы она ни была, не могла иметь ничего общего со мной… Да вот, например, одиннадцать лет назад, когда меня здесь не было, произошло несчастие, сравнимое с убийством. Может быть, даже покушение на убийство, которое находится в прямой связи с событиями последних дней. И так как, в свою очередь, они, вероятно, связаны с исчезновением Дони…

А что же в действительности случилось тогда?

«Джонатан упал… ударился головой о каминную полку». Что послужило причиной его паралича. Но он ни за что не хотел, чтобы его отправляли в больницу. Ему нужен был не обычный врач, а психиатр. «Обычный врач», однако, именно с тех пор остался жить в имении. Остался, хотя никогда никого и ничего не лечил. Ну и где здесь правда, и где ложь? И почему с тех самых пор господин Ридли не виделся с сыном? Что между ними произошло? И была ли здесь какая-то связь с Халдеманом? Скажем, какое-то злонамеренное вмешательство с его стороны, значение которого со временем становилось все более очевидным… пока, наконец, вчерашней ночью, не довело до убийства.

Это ты его убил, Вал?! Это твоя рука держала тот мерзкий стакан…

— …я не сержусь на тебя, папа. Твое право решать.

— Но ты жалеешь, что я его не продал, так ведь?

— Да. С такими деньгами мы могли начать… новую жизнь.

— С деньгами Эстебана Трависа, моего заклятого врага! И еще, сынок… ты все еще не понимаешь того, что мы с тобой, имея даже не один, а десятки миллионов, без имения… станем ничем, ничтожеством. Наше место здесь!

— Твое, может быть. Но не мое, папа. Я хочу…

«Хочу… хочу…» Голос Вала затухал в прошлом, но я еще долго видела его лицо залитое светом, льющимся когда-то через это же самое окно, совершенно не похожее на его теперешнее лицо и не только потому, что тогда он был намного моложе. Это было лицо с нерастраченными надеждами… Я видела сейчас то его лицо, мне казалось, что я различаю свет надежд в выражении его дерзких, почти мальчишеских черт, в глазах невероятного цвета платины. Я желала ему, желала себе, чтобы эти надежды оставались нерастраченными и теперь. Но лицо серело, менялось под воздействием каких-то, неизвестно откуда появившихся теней…

…теней пустых каменных гробов. Отец и сын стояли на дорожке неподалеку от них.

— Ты потому так настаивал, чтобы я пришел сюда? Чтобы сказать мне эти слова?

Джонатан свел в недоумении свои посеребренные брови: «Действительно, почему я настаивал? Почему был уверен, что он должен придти именно сюда?» Он повернул в сомнении голову, сожмурил глаза, глядя в сторону выхода; снаружи ярко светило солнце. Потом перевел взгляд назад, в глубину склепа, и встретился с глазами мрака, Который приходил… приходил напористо из холодных пещерных глубин.

— Ты не уедешь, — повторил он.

— Ладно, давай не будем ругаться на прощание, — Валентин отчаянно старался удержать любовь к тому, кто все больше отдалялся от него. Но она уходила… уходила. — Ты же знаешь, что я уеду. И ты не сможешь меня удержать!

«Да я и не хочу его удерживать! Ведь он мой сын, ведь я всегда надеялся, что придет день, когда он осуществит мои мечты. И теперь, может быть, этот день настал. Только… что это были за мечты?» — и Джонатан Ридли с каким-то усталым, словно застарелым ужасом понял, что он не помнит, что это были за мечты? Как это могло произойти? Он смотрел: «Джонатан Ридли», «Валентин Ридли», «Джонатан Ридли», «Валентин Ридли», «Джонатан Ридли»… — монотонно объясняли ему недописанные памятные плиты. — «Валентин Ридли. 18 мая 1968 — …»

— Уходи… Беги… сынок! — но в то же время вцепился руками в его плечи.

«Он сильней меня даже сейчас, в свои шестьдесят семь лет!» — Валентин испытал, в который раз, до боли знакомое чувство неполноценности. Сильнее, крупнее… гораздо больше мужчина! Он попытался вырваться, но тот держал крепко, уничтожая его своей железной хваткой и взглядом свысока.

— Отпусти, — не надо было этого говорить! Глупо как-то получилось, по-детски… бессильно.

«1968 — …» Нет, Джонатан не мог его отпустить — так было, так есть и так будет, звучал глубоко в его душе древний рефрен. И все же он сделал усилие хотя бы ослабить хватку, это дало бы Валу возможность вырваться… Не получалось. Потому что сейчас через его руки что-то другое вцепилось в плечи сына. И им уже завладевала страшная сила чьего-то чужого желания, которое неизбежно, как это часто случалось и раньше, превращалось в его собственное: «Я хочу, чтобы он остался здесь, со мной. Для меня!»

Сердце Вала учащенно билось от гнева. Он ведет себя со мной как со слабаком. Да и я веду себя как слабак. Но я не такой, не такой… «Чемпион! Потрясающий удар… Нокаут!»

— Предупреждаю тебя, папа, если ты меня… если ты меня не отпустишь… мы оба потом об этом пожалеем.

— Пожалеем, пожалеем, — Джонатан закивал в ответ. Ему хотелось плакать, но голос прозвучал в склепе мерзкой издевкой.

Тогда Валентин сделал резкое движение, и именно в этот момент руки отца, как нарочно, отпустили его. Он, однако, уже замахнулся, ему удалось лишь немного смягчить силу удара, но…

Джонатан покачнулся, ударился о гроб за спиной. Удержался на ногах, несмотря на то, что какая-то сила словно дергала его за ноги снизу. Засмеялся презрительно — неужели это он? — и увидел, как Вал еще больше побледнел от очередной обиды; как поворачивается к нему спиной…

— Прощай, — услышал он его слова.

Он смотрел на сына, видел, как тот удалялся, направляясь к выходу. А когда его фигура ступила в яркий круг солнца, ощутил в груди тепло какого-то прекрасного, светлого чувства. Перевел дух, чтобы прокричать «Удачи!».

— Дензуел, — произнес кто-то.

И каменные плиты вмиг покрылись белой паутиной трещин.

— Мние уочень жуаль егуо…

Звучащие протяжно, как на замедленных оборотах, слова раздавались где-то совсем рядом, и я сразу поняла: их произносил не господин Ридли, и не Вал, потому что они оба… окаменели. Один, подавшись вперед, со слегка приоткрытым застывшим ртом, другой — словно в арке скального проема, с поднятой в воздухе ногой, незавершившей шаг… Нечто похожее на стереофотографию. Голограмма?

— Мние стуолько рааз хотиелуось еуго уубить, а тиеперь… — продолжал… Кто? Я его не видела. Он спрятался где-то, не больше чем в метре-двух от меня!

Но здесь, в склепе, где здесь можно спрятаться? Где, кроме как… в каком-нибудь из гробов, белые трещины на котором мало-помалу расширяются, может быть, под напором мертвецов? Или ожидающей, потерявшей терпение пустоты…

— Мне действительно жаль. Он был очень несчастен, поэтому нуждался в семье, в людях. — «Обороты» пришли в норму, голос, правда, был какой-то глуховатый, неузнаваемый. — В близких людях, живя с которыми, мог бы рассказывать о сестренке. Только так он облегчал душу.

Замолчал. Замолчал, наверное, раскаявшись, что убил некоего Дензуела. Или… вот сейчас он нагнется надо мной! Надо мной, да, только я не видела себя. Неужели я тоже спряталась в узком гробовом мраке, подглядывая сквозь одну из расширяющихся трещин… И если он меня заметил, понял, что я его слышала. Он придет! Я затаилась. Другого выбора у меня не было: где бы я ни была, я тоже должна окаменеть, застыть. Как труп. Даже не дышать… притвориться. Но я не испытывала страха, наоборот, опускалась постепенно куда-то, в бездонную глубину белого мертвецкого покоя…

— Да и профессию свою он не любил, а здесь, у нас, находил от нее спасение, как и от одиночества. Этого ему было достаточно, в том смысле, что он не был алчным. Я, однако…

Узнала — говорил Вал! Но не тот, который застыл на выходе из склепа, а другой… Другой?! Значит, он не уехал, подумала я и как-то интуитивно уловила, что это, на первый взгляд, абсурдное объяснение его двойного присутствия, по сути дела, соответствует истине.

Истина — мелькнуло у меня в голове какое-то воспоминание. Какой она была тогда? Почему те двое… Щелк! Трещины гроба сомкнулись, исчезли словно молниеносно зарубцевавшиеся раны. Исчезала — как бы, как бы — и я…

…он перевел дух до конца, чтобы крикнуть «Удачи!» Но только простонал. Вал его не услышал, продолжая удаляться, теряясь из виду. Неужели навсегда?

Джонатан медленно приложил руку ко лбу. Он чувствовал, словно в силу какой-то телепатической связи, как там… непонятно где, то странное, наводящее на него ужас и одновременно притягивающее его существо вновь начинает подниматься. Ему даже казалось, что он уже внутри самой его сущности. Знакомой, ставшей нечеловеческой от человеческой боли из-за человеческих потерь. Нечеловечески освирепевшей от решимости освободиться от боли. И больше не терять. Никого из тех, через кого можно вернуть потерянное.

Понятной.

«Да, сейчас и я не человек — убеждал себя Джонатан, объятый опьяняющим чувством единения с Ним. — Я больше, чем человек. Дух мой вечен!»

Они поднимаются вместе из неизмеримых глубин. Тяжесть на них убийственная, но они превозмогают ее, сбрасывая инстинктивно… непонятно что, и только смутно улавливают — или, может быть, улавливает только Джонатан, что это в сущности что-то живое, чье-то человеческое сопротивление. Его собственное. О, оно для нас ничто!

Выше, все выше — просветление. Оба смотрят глазами Йоно и видят, уже пророчески, необреченно далеко. За пределами смерти, где опять носятся их корабли, белые, как птицы, с надутыми попутным ветром парусами…

Никаких потерь, значит!

Неспособный видеть вблизи, Джонатан идет на свет, к кораблям… Но тогда Дух, Который стал уже и его духом, со страшной решимостью отбрасывает его назад. Настолько более сильный — «без него я ничто, ничтожество!» Он ударился затылком о край того самого гроба, возле которого его оставил сын — бросил его — сполз медленно и даже как-то победоносно вниз. Сделал вдох, очень глубокий, изглубинный. И заревел:

— ВАААЛ!!!

И сын вернулся в склеп. Увидел его, беспомощно лежащего без движения, опустился на колени и несмотря на ужас, вызванный потрясением от того, что он натворил… ведь он думал, что тот упал от его удара, но потрясен был все же совсем другим.

Его лицо. Без кровинки, с оскаленной по-звериному верхней губой, оголенными зубами, почти впившимися в высунутый, посиневший до черноты язык, как будто эти зубы были готовы прокусить его насквозь и выплюнуть, чтобы растоптать… после того, как он встанет… Однако он не встал.

И Валентину, наверное, только казалось, что именно в эти протяжные, как вечность, мгновения его отец, пусть даже упавший здесь, возле этих гробов, по сути дела идет, делает свои очередные шаги. Неумолимо приходит к нему…

«О, не надо, оставь его… Оставьте его!»

Я уставилась… на Вала. Он стоял, прислонившись к противоположной стене. Оттолкнулся от нее, сделав усилие, и пошел по комнате. Двигался бесшумно, не оставляя даже следов, словно тень, упавшая случайно на мертвецки белый фон — покой. Дошел до окна, но не посмотрел на улицу. И на меня не посмотрел. Он никуда не смотрел.

— Он знал… что-то, — изрек он еле слышно. — Не спрашивай меня, что именно, Эми. Нечто ужасное… для меня. Мы не могли от него скрыть, и он… этим воспользовался. Его молчание стоило нам того, что мы одиннадцать лет прожили под одной крышей с ним… и его бесконечно повторяющейся кошмарной историей. А я… воображал себе, все это время был уверен, что ненавижу его, ни разу не удосужился дать ему… хотя бы чуточку того, в чем он так нуждался. Да, он не был алчным, он был не из тех, кто хочет все больше и больше. Но нельзя, шантажируя, домогаться сочувствия… Таким способом искреннего сочувствия не добиться никогда, разве не так?

Я безмолвно кивнула. У меня было такое чувство, что стоит мне только открыть рот и я закричу от чудовищного бессилия, от того, что уже ничего не поправить и не вернуть… «Весь его шантаж заключался в том, что вы оба думали, что это сделал ты! Но на самом деле совсем не твой дурацкий удар стал причиной паралича отца. Это было совсем не то, я знаю, я видела! И он, твой отец, тоже знает… должен был бы знать очень хорошо. Но он нарочно не назвал тебе истинной причины, чтобы все это время тебя мучило чувство вины, потому что своим параличом он в сущности парализовал и тебя. Сдерживал твои порывы, удерживал тебя здесь, на этом проклятом месте, чтобы Йоно, независимо от того, кто он или что — Дух, вампир, бред, ничто — мог получить тебя в наследство. Тебя самого, не он — твое, а ты — его наследство!»

Я вздрогнула. Мне было гораздо больше жаль Вала, его умышленно погубленных лет, надежд, чем жестокого конца висельника… шантажиста! Ну ладно, он у меня, положим, не вызывает сочувствия, но Тина? Она не похожа на шантажистку. Не говоря уже о Дони…

— Если бы речь тогда шла только обо мне, Эми, я бы не стал терпеть его шантажа изо дня в день. Но если бы то, о чем он знал, разнеслось по округе, это просто убило бы отца; он так дорожит общественным мнением, в отличие от меня. Его честолюбие не вынесло бы такого «семейного» компромата, особенно перед Трависами. Из-за него я мирился с этим столько лет подряд. Только теперь… Я думаю, что очень скоро меня могут арестовать, Эми.

Он сел на кровать, примостившись на краешке, стараясь не помять старательно натянутое покрывало. Скрестил руки на груди… Мужчине всего около тридцати, а манеры, да и, похоже, силы, старика. Но ведь вчера вечером все было совсем не так, а?! «Давай, кончай с собой… Иди к ней, она тебя ждет… Пей, пей!» Господи! Мои проклятые «чудодейственные способности», которые все это мне навязали! И которые я не могу, не хочу, использовать больше здесь, сейчас.

Что бы он тут сейчас ни говорил, я чувствую… я уверена, что убийца не он. И точка. Ему опять внушили чужую вину…

— В свое время Дензел передал своему адвокату некоторые доказательства моей вины, — делился он. — Запись моего рассказа, который я поведал ему… как врачу, и мое письмо отцу. Я написал его потому, что мы перестали видеться. Я послал его через Арнольда… Ответа, конечно же, не получил, но потом… Дензел его выкрал. Говорил, что были у него и другие доказательства, но какие именно, не сказал. Ну, как бы там ни было, они у адвоката, и наверное, днями выплывут на белый свет. Мотив убийства! Или, точнее, подстрекательства к самоубийству. В его состоянии он легко мог этому поддаться, он же постоянно повторял, что ему не хочется жить… Не исключено, что меня могут обвинить и в том, что я подбил его написать записку. Поэтому я и хотел тебе объяснить, сказать, пока еще есть такая возможность… Для меня это очень важно, я хочу, чтобы ты мне поверила, Эми: я не имею никакого отношения ни к чьей смерти!

Я прикрыла глаза, но долгожданное облегчение не наступало. Словно какая-то пружина затянулось до крайнего предела в моей груди и ее там заклинило. Ее заклинило сомнение, которое я с такой «уверенностью» отвергала до сих пор. Ведь я же совсем не знаю этого человека, как же я могу ему верить? И как могу доверять? Он давно, уже очень давно совсем не тот мальчик, в дружбе которого я была когда-то так уверена, наивно, по-детски уверена; только ребенок может себе вообразить, что человек остался верным другом только потому, что когда-то, всего одну неделю, они вместе играли и фантазировали.

«Если нам удастся обхватить его, мы снова встретимся с тобой, Эми». Но мы не смогли «обхватить» его. И мы действительно не встретились. Ведь я здесь уже почти неделю, а мы все время как-то расходимся — в мыслях, в словах… даже во времени! И похоже, так будет и дальше. Весь вопрос в том, сколько еще будет продолжаться — мое «дальше»?

Я резко открыла глаза. Валентин сидел все в той же позе, со скрещенными на груди руками, на кровати, даже не подозревая о том, что я ее разбирала, а потом опять убирала — час-два назад, когда приходила осмотреть его комнату. Не подозревал и о том, что я нашла у него под подушкой…

Я состроила несоответствующую раздираемым меня чувствам мину — то ли улыбки, то ли плача. Вал поднял голову, и наконец-то мы с ним встретились глазами… «Меня не интересует, убивал ты Халдемана или нет, меня даже не интересует, убивал ли ты Тину! Даже если это сделал ты, я как-нибудь постараюсь понять, оправдать тебя — перед собой, в силу нашей старой… Но Дони?! Дони, Дони, ДОНИ…»

— Подожди! Оставь ребенка! Куда ты его потащил…

Подожди!.. ребенок… потащил…

Оставь ребенка!.. ты его потащил… Куда…

Это говорила — говорила ему — его мать. Правда, сейчас ее голос, врезавшийся так грубо в мое сознание, то звучал громче, то тише, исчезал совсем… Не удавалось его задержать! Как и вызвать образы: ее, его. И Дони! Воспоминание Валентина, совсем недавнее, трехдневной давности, убегало, уползало назад во времени, как коварное живое существо. И это был, наверное, мой последний шанс услышать, увидеть. Понять…

— Куда ты его потащил…

Куда?! Пытаясь сосредоточиться за счет мучительной потери сил, я, непонятно почему, теряла равновесие, комната плыла перед глазами, белая, как корабль. А Валентин, странно удаленный, продолжал смотреть на меня с нарастающим беспокойством. Может быть, он почувствовал… что я пытаюсь копаться в его памяти… Стул как будто тоже поплыл, я с трудом на нем удержалась, схватившись руками за стол.

Валентин встал и направился ко мне…

— …подожди! Оставь ребенка! Куда ты его потащил в такую рань?

— Отвезу обратно в детский дом. Здесь у нас ему не слишком радостно.

— Я его взяла, мне и решать, когда его везти обратно!

— Ну уж нет! На сей раз решать не тебе, мама. Ладно, отпусти его! Разве ты сама не видишь, что он…

— Да, ты прав, Вал. Но, понимаешь, я лично должна передать его Моне.

— Хорошо, но я хочу, чтобы вы уехали сейчас же…

Уехали сейчас же. Но не в детский дом.

Вал нагнулся ко мне, коснулся моего плеча. И тогда я его увидела!

Он нагнулся к Дони. «Ну, до свидания, дружок, — говорил он мальчику. — Знаешь, тебя ждут очень приятные вещи. Приключения!» Дони, ужасно бледный и какой-то маленький в своей синей форме, серьезно кивнул: «Я надеюсь, господин». Он прижимал к груди тот чудный шлем из детства Вала, надпись «Моя очередь» сверкала между его пальцев, как новенькая! Вал улыбнулся, потрепал его по коротким, торчащим ежиком, волосам. И Рона Ридли повела его по коридору…

Я улыбнулась. Протянула подрагивающую руку, потрепала его по волосам. Встала с «успокоившегося» стула и неуверенно пошла к двери. Перед тем, как выйти, обернулась.

— Для меня, Вал, — прошептала я ему, — тоже очень важно… что я тебе верю.

Он поднял голову, по его лицу пробегало что-то едва уловимое, похожее на мимолетное озарение. Или, может быть, это был свет возрождающейся надежды, которая пробивала себе дорогу?

Несмотря на то, что я спускалась по лестнице медленно, ступенька за ступенькой, держась за перила, все равно несколько раз чуть не упала, так сильно кружилась голова. Я нуждалась в отдыхе, прежде всего психическом, но, к сожалению, не могла себе этого позволить. Дошла до кухни. Вошла и, слава Богу, там никого не было. Я сварила себе кофе, выпила его почти горячим, прижимая ко лбу салфетку, смоченную холодной водой. Но ни то, ни другое мне не помогло. Тогда я пошла в вестибюль. Вынула из барчика ту, уже хорошо знакомую, бутылку рома, и сделала два-три больших глотка. Вроде бы стало чуточку полегче, впрочем, возможно, мне это только показалось. Неохотно поставила бутылку на место. Потом пошла к Клифу, надеясь, что и там никого не будет. Приблизившись к двери, я остановилась, прислушалась, но шума слышно не было. Постучалась.

— Войдите!

Мне не оставалось ничего другого, кроме как войти.

— Ты как раз вовремя, — приветствовал меня Клиф, стоявший в ленивой позе у открытого окна. — Я только что собирался идти к тебе.

— Зачем?

— Надо пошевеливаться, Эми! Собирай багаж, потому что часа через два мы должны быть уже в пути.

Я огляделась: комната похожа на дешевенький номер в гостинице, со скромной обстановкой и без каких бы то ни было личных вещей. Я заметила краешек какого-то чемодана, стоящего за кроватью.

— А почему так… вдруг?

— Ничего не вдруг, — возразил Клиф. — Понимаешь, я решил уехать еще до того, как убили Тину. Это меня и задержало. К счастью, ее убийца теперь известен, так что я не считаю нужным откладывать…

— Откладывать?

— Разве ты сама не просила, чтобы я увез тебя отсюда. Или передумала?

— Нет, нет. Не передумала. Только вот… а куда мы поедем?

— Куда хочешь, дорогая. Выбор целиком и полностью за нами! — Он подошел ко мне, расставив руки, словно решил меня обнять… или задушить. Я инстинктивно отпрянула. — Ну, а на сей раз что с тобой? Опять ты какая-то не такая.

— Я расстроилась из-за… последних событий, — поспешила ответить я. — Но как только мы уедем, дорога меня отвлечет. Пока, Клиф!

И я торопливо вышла от него до того, как он задаст еще какой-нибудь неуместный вопрос типа: зачем я вообще к нему приходила. Я ушла к себе в комнату и там закрылась на ключ. Взяла табуретку, поднесла ее к окну, села так, чтобы меня не было видно с улицы, и приковала свой взгляд к аллее.

Клиф появился минут через десять. Шел энергичной, целеустремленной походкой, не оглядываясь, не оборачиваясь на дом, и скоро исчез за деревьями. Значит, я правильно предположила: он пошел откапывать последнюю часть «своего» романа, а также саквояж с деньгами, потом он пойдет в Святилище, чтобы забрать багаж оттуда… Другими словами, у меня гораздо больше времени, чем это было необходимо.

Я вынула из сумки отмычку, надеясь, что она мне больше не понадобится, взяла на всякий случай ключ от комнаты — при таких примитивных замках я не удивлюсь, если он подойдет к двери того помещения, куда я собиралась пойти, надела куртку с карманами, чтобы положить все это туда, и вышла.

Начало было хорошее: в коридоре я никого не встретила, а Клиф комнату не запер — он был уверен, что там нет никаких улик против него. Я вошла. Подошла к чемодану, положила его на пол, открыла и села, точнее, просто плюхнулась рядом с ним на пол. Хорошо, что я знала, что в нем искать, да и уложен он был не особо тщательно; это тоже упрощало мою задачу. Итак: одежда, немного и преимущественно спортивная, две пары обуви, нащупала их сквозь бумагу, в которую они были завернуты, несессер с туалетными принадлежностями, бритва, транзистор, фонарик, гантели и эспандер, несколько книг о восточных боевых искусствах, белье, упаковка презервативов. И все.

Я со вздохом закрыла чемодан, с огромным трудом вылезла из-за кровати…

Прислонившись к косяку открытой двери и скрестив руки, Клиф смотрел на меня почти задумчиво.

— А я и не слышала, как ты вошел! — пробормотала я, представ пред ним в довольно нелепой ситуации, после чего сообразила, что ситуация не просто нелепая.

Клиф закрыл дверь.

— Сядь, — приказал он.

Я села.

— Что ты там искала?.. Отвечай!

Я не ответила.

— Давай, не бойся. — Он подошел и сел рядом. — Я тебе не сделаю ничего плохого. Просто хочу знать. — Он придвинул свое лицо к моему… — Но Эми, ты выпила! — воскликнул он удивленно.

Я тут же сменила мимику, хватаясь за голову и стараясь изобразить пьяную развязность в сочетании с тем, что мне внезапно стало плохо. Я думала, что мне удастся разыграть сценку, но по выражению лица Клифа поняла, что это не совсем так, в том смысле, что у меня действительно не все в порядке, причем, в полном смысле этого слова, с головой. Я только сейчас ощутила ту боль, которая звенела в ней с назойливостью колокола, может быть, именно из-за этой боли я и не услышала, как он вошел.

— Соберись, — встряхнул он меня. — Я не хочу, чтобы ты бухнулась в обморок… прямо сейчас!

Он поднялся. Подошел к умывальнику, полузакрытому ширмой, похожей на ту, что была в моей комнате, следя за мной через плечо, налил в стакан воды и торопливо подал его мне. Я взяла стакан, поднесла ко рту… «Пей, пей!» Уставилась на него — дешевый. Темно-красный. Посмотрела его на свет: да, он стал кроваво-красным! Припомнила фонарик в чемодане; в одной руке он держал его, а в другой — вот этот самый стакан. С червяками на дне.

Я могла уйти, так и не найдя его здесь. Теперь вот нашла… но не могла уйти. Отдала его Клифу, как и был, полный, он машинально взял его… Узнала руку. Точнее вспомнила ее — большую, грубую, с не слишком длинными пальцами, один из которых был слегка деформирован.

— Стакан, — оторопел Клиф. — Ты искала его! — Он поставил стакан на пол возле кровати. — Так ты все видела… Ты следила за нами? — зашептал он гнусаво, словно шипел… точно так же, как шептал вчера ночью. — Только это ничего не доказывает, Эми. Он стоял тут и раньше, возле умывальника, когда я въехал, и на кухне наверняка есть такие. И вообще… чего ты от меня хочешь?

Я открыла рот, все-таки надо было хоть что-то сказать, но он моментально схватил меня за шею:

— Потише! Если раскричишься…

— Порешишь меня одним махом, — закончила я фразу вместо него. — А если ничего не скажу сейчас, то убьешь меня позже.

Скорость, с которой я овладела собой, была для меня неожиданной, а его, похоже, обеспокоила. Но ненадлго.

— Никто не знает, что ты здесь, — заявил он уверенно. — Иначе ты не пришла бы одна. Пока еще никто не знает, что ты видела прошлой ночью; если бы ты хотела, чтобы об этом кто-нибудь узнал, утром не притворялась бы спящей, когда в доме была полиция. И так как я сказал Станеру, что мы с тобой сегодня уезжаем…

— И так как ты большой специалист по закапыванию…

— А, может, лучше договориться. Чего ты от меня хочешь? Деньги?

— Нет! — Я посмотрела на него с отвращением. — Убийца!

Он отдернул руку от моей шеи, словно ошпаренный.

— Ты неправа, — прорычал он. — И не надо называть меня… — Его тон внезапно смягчился, в нем прозвучали нотки укоризны: — Эми, Эми, твое спокойствие не может ввести меня в заблуждение. Ты и вправду думаешь, что я тебя убью! — Он отошел от меня, ушел в дальний конец комнаты. — Ну, давай, беги. Я тебя отпускаю.

Я встала, медленно подошла к двери, открыла ее… Клиф не тронулся с места. Стоял, опустив руки, со слегка прикрытыми глазами и горестно-насмешливой улыбкой под черными усами. Улыбкой, которая скорее была адресована не мне, а ему самому.

Я закрыла дверь, подошла к умывальнику и попила водички — прямо из под крана, разумеется. Потом села, на этот раз на один из стульев.

— И все-таки, — прервал молчание Клиф, — я ждал, что ты попытаешься меня шантажировать. Убежит, думал я, а потом, находясь в безопасности, предъявит претензии.

— У меня нет никакого желания тебя шантажировать, — подчеркнула я. — В отличие от Халдемана, не так ли?

— Да.

— Я только сегодня, не больше часа назад поняла… Он подслушивал нас с тобой тогда, в Святилище. И все из-за меня! Особенно под конец… я довольно громко говорила.

— Ты права, он все слышал: и что за мной следят, что у меня чужое имя, что я спрятал деньги. «Или делим деньги пополам, или я сдаю тебя властям», это если коротко пересказать те два варианта, которые он мне предлагал… не думая о том, что подобным поведением толкает меня выбрать третий.

Клиф тоже сел на стул, но снова подальше от меня. Этим он как бы подчеркивал, что я могу уйти в любую минуту.

— Я не понимаю тебя, Клиф. Но ведь теперь я тоже могу тебя выдать.

— Верно. — В знак примирения он поднял вверх свои голиафовские руки. — Можешь.

— Ты, однако, уверен, что я этого не сделаю?

— Наоборот, совсем не уверен. Но если бы даже был уверен, что ты меня выдашь… Я не убийца, Эми.

— Нет?.. А как… — От удивления я начала заикаться. — А прошлой ночью?

— Я уже сказал тебе, Дензел пытался меня шантажировать.

— Значит, если бы я попыталась…

— Да, — без колебаний подтвердил он. — При таком раскладе да, я принял бы сответствующие меры. Причем не из-за денег. Меня трудно чем-нибудь удивить, я многое могу выдержать, дорогая, но чтобы из меня вили веревки, это уж простите: какой-то подлец будет из меня веревки вить. Дудки! Этого я не потерплю, скорее тресну… Да и не убийца тот, кто убивает в целях самозащиты.

— Только твоя самозащита, Клиф, была предварительно спланирована и отличалась чрезмерной… отвратительной жестокостью.

— А куда было деваться, пришлось. Но ты представляешь, Дензелу все же удалась попытка шантажа! Вчера на него снова напал очередной приступ депрессии, я, во всяком случае, никогда еще не видел его таким взведенным… ну, кроме как под конец, естественно. Он просто совсем рехнулся и решил изменить условия ультиматума: «Или ты помогаешь положить конец моим мучениям, или я прямиком отправляю тебя в тюрьму». Честно говоря, я и сам уже подумывал ему «помочь», но… сама понимаешь, этот его новый заскок был для меня просто сюрпризом. Будто само Провидение решило мне помочь!

«Не Провидение, а я помогла тебе, — подумала я грустно. — Не спустись я с этим бедолагой в подземелье, не дай я ему повод, пусть невольно, повод к… не совсем безосновательной надежде, что могу устроить ему «встречу» с сестренкой, он вряд ли потерял бы разум до такой степени. Или, по крайней мере, это случилось бы не обязательно вчера».

— Да наш Дензел, Эми, уже не раз пытался повеситься, только смелости не хватало, — продолжал свой красочный рассказ Клиф. — Поэтому ему взбрело в голову воспользоваться моими услугами. «Забито, я к твоим услугам», — пообещал я ему и лично выбрал наиболее подходящее для этого место. Мы условились встретиться там в девять вечера. Ты можешь себе представить? Как в кино собрались! Впрочем, я сильно сомневался, что он придет, а если придет, то наверняка передумает, начнет цепляться за жизнь. Вот зачем я взял этот проклятущий стакан, по дороге накопал червяков; ты, наверное, знаешь, какое отвращение он к ним испытывал.

— Знаю, Клиф. Знаю.

Я присмотрелась к его лицу — ни капли сожаления или чувства вины. Оно, как всегда, было ясным, даже безмятежным. Но и глаза, как обычно, были непроницаемы — черные и блестящие, как антрацит.

— Ну, он пришел точно в назначенный час. Даже веревку прихватил, причем намыленную; прочитал где-то, что так положено. Сумасшедший! Приволок камень под то дерево… Но ты, Эми, наверное, нас выследила, так что знаешь как развивались события дальше. Только вот удивляюсь… раз ты все это видела, почему же не вмешалась.

— Ни за кем я не следила, Клиф. Просто случайно оказалась поблизости, причем за несколько секунд до… развязки. Даже среагировать не успела.

— Случайно? Да ладно тебе! Настолько поблизости, что заметила стакан?

— По сути дела, только его я и видела довольно ясно, потому что ты светил на него фонариком. Смутно мелькнула картина, как Халдеман… отталкивает камень, а потом побежала. Поэтому и пришла к тебе; я не была уверена, что это был ты, со стаканом, вот и решила его поискать…

— Проклятие! А я взял и сам сунул его тебе под нос.

— Вот видишь, еще одна случайность, — закивала я в подтверждение его слов. — Как и вчерашний случай. Я приехала в имение только ради свежего воздуха, Клиф, и вчера просто гуляла у скал, чтобы подышать йодистыми испарениями…

— Да брось ты! — с нажимом проговорил он. — Молодая девушка гуляет и дышит, видите ли, в темноте, несмотря на то, что всего три дня назад именно там убили человека.

— Во-первых, когда я выходила из дома, было еще светло, и во-вторых, тогда еще ни у кого не было причины убивать меня.

— И в-третьих, Эми, давай сравним твое поведение с моим. Я рассказываю тебе все совершенно откровенно, ничего не скрывая. Даже не считаю нужным притворяться, что жалею или страдаю, хотя мне прекрасно известно, что вы, женщины, легко ловитесь на эту удочку и уже готовы на всякое там сострадание, участие… Другими словами, даю тебе возможность самой оценить, сделать выбор, так сказать, по совести, а что получаю в ответ… Ты врешь мне самым наглым образом! Ну что ж, делать нечего, придется тебя предупредить раз и навсегда: я умею давать отпор подлецам, дорогая, и если…

— Хватит, — оборвала я его резко. — Не надо меня пугать. В конце концов, для тебя не имеет никакого значения, соврала я тебе или нет. Гораздо важнее, что ты можешь ехать совершенно спокойно, без каких-либо препятствий с моей стороны. Я просто… не хочу тебя выдавать.

— Почему?

— Потому что ненавижу подлецов, особенно шантажистов. И прежде всего потому, что если бы я была мужчиной, то, скорее всего, поступила бы… вряд ли по-другому. Впрочем, не исключено, что очень скоро действительно поступлю… точно так же.

Удивление, с которым Клиф воспринял мои последние слова, было не без доли восхищения.

— Ты мне нравишься, да, — проговорил он. — И мое предложение остается в силе: давай уедем вместе!

— Не могу. К сожалению, я должна остаться здесь.

— Должна? Слушай, Эми, я вообще не могу понять, в какую игру ты ввязалась, но если ты действительно проявишь неблагоразумие и останешься, имей в виду, что игрок из тебя никудышный. Например, когда ты появилась в моей комнате в первый раз, было яснее ясного, что непременно заявишься и во второй, причем сразу же после того, как я уйду. Да и врешь ты, как я уже говорил, довольно неумело. А здесь… правда состоит в том, что даже после моего отъезда ты не будешь здесь в безопасности. — Клиф поморщился, помолчал, явно одолеваемый какими-то внутренними противоречиями, и, наконец, оголил зубы в кривой усмешке: — Ну хорошо, я дурак, что скажу тебе об этом, но все же скажу… Будь очень осторожна, дорогая, потому что… это не психопат Дензел убил Тину! В записке он имел в виду совсем не ее, а свою сестру…

— Да знаю я, знаю. — Я опять почувствовала приступ головной боли. — Я же рассказывала тебе, он подумал, что Джесси мертва и бросил ее… Он понял, что я вижу, как на ладони, всю его историю, знаю, что он преподносил ее совсем не так, что все его рассказы были ложью. Если бы я молчала, может быть…

— О, не вини себя. В любом случае я бы его ликвидировал. Но так… решил, что если мне удастся подвести его к мысли оставить предсмертную записку, и он повесится возле той скалы, с которой была сброшена Тина, расследование его убийства быстро прекратится. Иначе копы начнут разнюхивать что да как, будут проверять каждого из нас с особым пристрастием, а моя личность… да что тут говорить.

Мне становилось все хуже от этой непринужденной дружеской беседы. Мы вели себя, как соучастники, по сути, так оно и было, и совершенно спокойно обсуждали, как удачно во всех отношениях получилось с самоубийством «душевно больного» человека.

— Эми? Ты, похоже, опять куда-то унеслась… Надеюсь, ты не думаешь, что это я убил Тину, правда?

— Нет, Клиф, — ответила я. — Даже теперь, после того, как ты сказал, что в записке имелась в виду не Тина, а Джесси. Однако думаю, что настоящий убийца Тины может быть не найден никогда, из-за тебя… Из-за нас.

— Как знать? Возможно, это будет справедливо. Может быть, она это заслужила из-за своего образа жизни…

— Прекрати! Ты с этими своими взглядами дошел… возвратился чуть ли не в первобытные времена. Рассчитывать только на самосуд, не испытывая при этом никаких угрызений совести… Дикарь! Который лопочет еще что-то насчет справедливости!

— Ну, опять тебя понесло, — с досадой отметил он. — Сплошной туман у тебя в голове. Слишком ты неуравновешена, Эми. Я, конечно, не святой, но, по крайней мере, точно знаю, до чего могу дойти и куда возвратиться. Для меня существуют границы, и я уверен, что не переступлю через них ни при каких обстоятельствах. И это хоть какая-то, но все же мораль, ведь так? В то время как у тебя, да и вообще у вас, неуравновешенных, дорогая, фактически нет никакой морали. Хорошая или плохая, но моя все же прочна и стабильна, а такие, как ты, никогда не знают, чего ожидать от самих себя, до чего они могут дойти и куда возвратиться. Вами движут обстоятельства, кидают вас из стороны в сторону… Ты и сейчас злишься на меня не из-за того, что я помог кому-то повеситься, а потому что не помогаю тебе.

— И какой же, по-твоему, помощи я от тебя жду? Чтобы ты и мне нашел подходящее дерево, так что ли?

— Может и так. Или, скажем, чтобы я со слезами раскаяния уверял тебя, что остекленевший взгляд мертвеца будет преследовать меня по гроб жизни.

— Но в действительности это не так.

— Нет, не так! Он был подлецом. Подлецом, понимаешь? И точка. А теперь… уходи.

Мы смотрели друг на друга с максимально далекого расстояния, насколько позволяла комната, так сильно напоминающая комнаты в дешевых гостиницах. И для него, думала я; она едва ли стала чем-то большим в течение тех месяцев, которые он здесь прожил. Он уедет и, наверное, не захватит с собой никаких связанных с ней воспоминаний… Или, может быть, захватит на память эту встречу наших, пусть удаленных, взглядов в эту самую минуту?

— Он был подлецом, — тихо проговорил он. — Разве не так?

В моем сознании мелькнул детский скелетик, засунутый Халдеманом в ту кухонную миску: «Может быть, для чего-нибудь и пригодится, сказал я себе». И еще: его грязные пальцы, вцепившиеся в мои волосы. «Ты вообще меня не интересуешь. Ты для меня просто инструмент!» И безнадежное выражение в глазах Вала: «Он что-то знал. Что-то ужасное… для меня…» Но я не забыла и его рыданий, звучащих там, в стенах столетнего подземного убежища, его неугасимой, преследующей его в течение всей жизни муки из-за той некрасивой девочки, его любимой сестренки. О его предсмертных минутах… «Как это меня не будет? Где же я буду?.. Нигде!»

— Да, — сказала я вполне уравновешенно. — Он, бедняга, был большим подлецом.

Мы простились с Клифом, не обменявшись больше ни единым словом, только кивнув друг другу, что все же было намеком на взаимную симпатию. Потом я ушла, чтобы не встретиться с ним больше никогда.

Глава десятая

Я не могла найти фонарь, не могла воспользоваться и фонарем Халдемана, потому что его комната была закрыта и опечатана полицией. В конце концов, я сунула в карман куртки тонкую матерчатую сумку, две-три свечи и коробок спичек, которые нашла в одном из чуланов, и вышла на улицу. Солнце уже клонилось к закату, надо было торопиться. Я обошла Новое крыло с надеждой проникнуть внутрь через одно из окон погреба, но вскоре убедилась, что все они, как и окна первого этажа, наглухо закрыты деревянными ставнями. Потом попробовала открыть отмычкой навесной замок двери, ведущей прямо в подземелье, но не смогла. Столь же напрасными могли оказаться попытки проделать это и с центральной входной дверью, во-первых, я была почти уверена, что это вряд ли получится, а во-вторых, она располагалась точно напротив аллеи, откуда меня могли заметить.

Я вернулась домой, достала из того же чулана длинную ножовку, ее можно будет использовать в качестве рычага, и направилась к двери между домом и Новым крылом. Оказалось, что доски, которую я собиралась отдирать, вообще не было — наверное, сразу после убийства Тины полицейские забрали ее в качестве вещественного доказательства. Я начала медленно-медленно открывать дверь, которая, как и следовало ожидать, оглушительно скрипела. Но, с другой стороны, поблизости не было никого, кто бы мог услышать этот скрип; эта часть этажа стала уже необитаемой: комната Тины тоже опечатана, а по-соседству с ней: комната Клифа, который уехал полчаса назад.

Я перешагнула через высокий порог, оставила ножовку на полу, зажгла свечу и только тогда закрыла дверь. Пошла по пахнущему плесенью коридору, но, подумав, вернулась обратно. Взяла на всякий случай ножовку, прочно зажала ее в правой руке и снова пошла по коридору. Здесь было не менее темно, чем в подземелье, и почти так же влажно, холодно, тревожно. Я решила не обращать внимания на эти мелочи и, самое главное: не поддваваться воображению. В конце концов, это всего лишь старый запустелый дом, и ничего больше. Дошла до лестницы и пошла прямо на второй этаж — окна там были без ставень, даже без занавесок, так что я могла воспользоваться и дневным освещением. И действительно, по мере того как я поднималась, в глазах у меня светлело. На верхней площадке я задула свечу. Огляделась — знакомая обстановка. Однако все выглядело совсем иначе, не было тех таинственных нюансов, которыми наделяло ее наше воображение тогда… Я поставила перед собой цель не поддаваться и воспоминаниям. Вообще говоря, в них не было ничего особенного, за исключением одного: в то время мы с Валом были детьми.

Я пошла дальше — просто, чтобы начать обследование сверху вниз — по узкой винтовой лестнице, которая раньше вела к мансарде. Теперь, однако, она была частью владений господина Ридли; изолирована дополнительно построенной стеной и с дверью наподобие той, что в Старом крыле. Я бесшумно нажала дверную ручку, да, она была закрыта. Вернулась на второй этаж, свернула сначала к северному коридору и по видневшимся световым прямоугольникам поняла, что двери всех помещений здесь оставлены, видимо, полицией, открытыми; это несколько разочаровало меня, потому что исключало вероятность того, что Дони может быть где-то здесь. И все же я проверила каждую, это не заняло много времени — комнаты были большие и поэтому их было немного, кроме того, они были совершенно пустые. Наверняка поломанная мебель и вообще все те вещи семнадцатилетней давности, которые я помнила, были перенесены в мансарду и пошли на оборудование того идиотского ретролабиринта. Аналогичная ситуация и с чуланами, ванной, подсобкой для хранения одежды.

Я направилась к южному крылу «Крыла» и только сейчас сообразила, что было бы логичней начать именно оттуда, потому что оно не соседствовало с домом. Впрочем, и здесь все двери были нараспашку… За исключением последней! Я заторопилась, чуть ли ни бегом побежала туда, но, увы, опять наткнулась на пресловутые перекрещенные полоски бумаги с печатью полиции. Значит, в тот день накануне убийства Тина была именно в этой, наиболее удаленной от дома комнате. Я внимательно осмотрела бумажные полоски, даже свечу зажгла, чтобы лучше было видно, но никаких признаков того, что к ним кто-то прикасался, не заметила. Плюс к этому, со стороны госпожи Ридли было бы абсурдом запирать Дони в той же самой комнате…

Я совершенно бесцеремонно сорвала ленты, не имея ни малейшего желания потом их наклеивать снова, только воспользовалась ножовкой, чтобы не оставлять следов. Нажала локтем на ручку, но, конечно же, эта дверь была закрыта. Я задула свечу, сунула ее в карман и вытащила, в который уж раз за сегодняшний день, отмычку. Если я умудрялась управляться с ней, когда мне было десять лет, то уж в двадцать-то семь было бы просто стыдно не справиться. Кроме того, в этот момент я была совершенно спокойна: видеть меня никто не мог, да, похоже, и особой нужды заходить туда не было. Я просто не могла пройти мимо.

Я возилась с замком довольно долго, но не настолько, как можно было бы предположить. Под конец расстегнула куртку, пот лил с меня градом, толкнула дверь плечом пару раз, пошевелила опять отмычкой и, то ли в силу ловкости, то ли потому что отмычка попала в нужное положение, когда я толкала дверь, та открылась. Я схватила ножовку, сама не зная зачем, и вошла.

Неожидания мои полностью сбылись: я ничего здесь не обнаружила, ну, кроме разве что старого грязного матраса, брошенного на пол. И все же мои старания проникнуть сюда не были напрасными — сама атмосфера комнаты, где Тина провела последний день своей жизни, связав в голове разрозненные факты, помогла мне прийти к выводу, что теперь я знаю как и почему она была убита. А также то, что убийца был не один…

Убийство ее было начато — мною! — еще тем субботним вечером, спустя несколько минут после моего приезда, когда мои разбуженные или приобретенные здесь, в Этом месте, паранормальные способности спонтанно отозвались на ее самое сокровенное желание: заменить ее тягостное настоящее тем прежним образом, когда она еще носила живого ребенка в утробе. Да, я преподнесла ей, сама того не осознавая, этот ценный подарок, но она, принимая его тоже неосознанно, заплатила за него слишком высокую цену. Сначала «будто невидимые огни» охватили ее, и ей пришлось «гасить» их в ванной, а потом, покидая ее, этот столь желанный образ отнял у нее неимоверно много жизненных сил. Сделал ее немощной, «околдованной», и, может быть, именно поэтому тот сеанс, который был начат спустя несколько часов, не удалось довести до конца…

А убийство ее продолжалось — Юлой. Ведь именно она выскочила тогда из комнаты матери, столкнулась со мной и… нет, мне это не показалось: она действительно уронила что-то. Что действительно напоминало бесформенный узел — «ее ребенок»! Меняющийся на глазах ужасающим образом. Недооформившийся. Побежавший сразу же по почти темному коридору, вот почему я его потом не видела. И вот почему Юла побежала за ним, как безумная… Она знала, не в состоянии объяснить, просто в силу интуиции, где его искать. У Тины. Увы, так оно и было, в те моменты они обе дергали друг друга и дрались из-за туманного — уродливого — образа, словно облаченной в лохмотья, ничего из себя не представляющей, обычной кошки. Потому что каждая из них видела в этом образе того своего ребенка, которого другая пыталась у нее отнять. Но Юла очень скоро справилась с ней, подпухлости на лице Тины были от нанесенных ею ударов. Она нанесла их изнуренной, почти полностью обессилившей женщине. А наутро, когда мы завтракали, стало ясно, что она ничего этого не помнит.

Между тем, в свою очередь, уже госпожа Ридли решает заняться убийством Тины, неосознанно начатым мной и в беспамятстве продолженным ее дочерью, но, в отличие от нас, совершенно сознательно. Сначала озадаченная тем, что Тина не выполнила своих утренних обязанностей, она идет разбираться в ее комнату. Находит ее там, по всей вероятности, в полуобморочном состоянии, полумертвой, и сразу же соображает, что же, по сути дела, произошло ночью, после чего, разумеется, решает замести следы. Запирает ее в комнате, но вовсе не потому, что Тина может собраться с силами и выйти из комнаты, а чтобы не позволить кому-то другому, например Арнольду, войти к ней. Потом идет и отдает ключ Юле, и они договариваются как действовать дальше. Впрочем, о том, что Юла действительно ничего не помнила и узнала обо всем от матери, было заметно по ее резко изменившемуся поведению где-то спустя час после завтрака, когда она сидела на ступеньках дома и выглядела оцепеневшей от страха. А реплики, которыми они обменялись с госпожой Ридли, без всякого сомнения относились к Тине, только я, дурочка, тогда об этом не подумала, несмотря на то, что слышала тот ее сдавленный возглас, когда стучала в ее дверь, и несмотря на то, что видела с кучи угля, как те — ее — пальцы цепляются за низ занавески…

Я с опущенной головой подошла к ее последнему ложу — все тому же матрасу, провалявшемуся, должно быть, десятилетия в каком-нибудь из чуланов необитаемого дома и настолько ветхому, что его вряд ли бросили бы даже собаке. Однако Юла, после того, как ее мать постаралась подготовить для нее почву, забрав меня и Арнольда с собой в город, притащила сюда этот матрас, но вовсе не потому, что ей было жалко бросить жертву на голый пол, а просто потому, что надо же было ее к чему-то привязать — следы от веревок все еще были заметны на влажной ветхой ткани.

Итак, в ночь с воскресенья на понедельник убийство Тины было, наконец, завершено. Или Юлой, или госпожой Ридли. Именно поэтому Арнольд уверен, что если он выдаст убийцу, то должен будет покинуть имение. Да, одна из двух. Но которая?

Я села на пол, опершись ладонями на грязный матрас, всматриваясь в него упрямо, даже вопросительно, словно это было нечто живое — с памятью, которая может мне рассказать, показать свои воспоминания. О, давай же, все-таки они еще совсем свежие, к тому же такие яркие, их трудно забыть, не прячь их от меня, передай их мне, ну давай же… Медленно отняла руки от матраса, глаза постепенно начали затуманиваться от напряженного взгляда. И от жалости. Мне казалось, что я вижу здесь Тину, стянутую какой-то веревкой, как животное перед закланием, а день, так же как сейчас, меркнет, гаснет за толстыми пыльными стеклами окон, и ночь, прелюдия смерти, начинает подступать, заливая ее все более густыми темными волнами… Потом открывается эта дверь, убийца приближается, чтобы посветить ей в лицо фонарем: «Ага, она пришла в себя, — говорит, — и, слава Богу, потому что так мне будет гораздо легче». Наклоняется, развязывает ее. «Вставай, пошли, я отведу тебя к твоему ребенку, он действительно жив…» И бедняжка поднимается, загипнотизированная собственными грезами, идет с ней… с кем? С кем?!

Нет. Мне не удалось проникнуть в чью-либо память. Это были всего лишь мои собственные представления — нормальные, человеческие, порожденные единственно состраданием, и лику убийцы вовсе не обязательно было появляться среди них. Пока он оставался в тени неизвестности. Но в тени оставались и сами воспроизводящие прошлое сеансы, провал одного из которых и стал в конечном счете мотивом для убийства. Я все еще не понимала механизма их осуществления, не понимала и того, посредством чего именно — или как? — Тина спровоцировала этот провал. Да, скорей всего это случилось потому, что она потеряла много энергии во время того быстротечного спонтанного сеанса со мной в ванной, только это тоже мало что объясняет. Например, почему Юла и Вал после того, как расстаются со своими прежними образами, не теряют так много сил? В чем разница между ними и Тиной? Может быть, в наших паранормальных способностях, моих и госпожи Ридли, которая явно научилась использовать свои совершенно сознательно и в течение многих лет? Или в способе применения своих способностей, при помощи которых она подчиняла себе, «использовала» Тину? Хорошо, но тогда встает вопрос о том, что же это за способ? Ведь Тина вообще не присутствовала на их сеансах и даже понятия о них не имела. Она думала, что кто-то пытается ее отравить; что используют против нее какую-то магию другими словами она была очень далека от истины… Или не так уж далека?

Я встала, еще раз осмотрела комнату, которую инспектор Станер охарактеризовал, как ту, «в которой в последние дни жил посторонний человек». Версия-небылица, сфабрикованная в угоду покупателю господину Травису — Спектакль должен продолжаться! — и замененная сегодня еще более удобной: о самоубийце убийцы.

Я взяла ножовку, вышла в коридор и закрыла за собой дверь. Направилась на первый этаж и спускаясь по лестнице, зажгла одну из свечей…

Внизу кто-то включил свет!

Я моментально загасила свечу и застыла на краю площадки между этажами. Прислушивалась где-то с минуту — ни звука. В подобной ситуации, однако, такая тишина была несравнимо более тревожной, чем любой шум. С трудом я все же заставила себя сдвинуться с места. На цыпочках спустилась на несколько ступенек вниз, взялась за перила справа и свесилась над угловой нишей, образуемой нижней площадкой лестницы и западной стеной «Крыла». Я помнила, что там находится единственная дверь в погреб, через который можно пройти в подземелье, но отсюда мне не было видно, открыта она или нет. Я пошла дальше, дошла до последней ступеньки, не без основания полагая, что, как говорится, сейчас любой бери меня и стреляй — тот, кто зажег свет, мог следить за мной, спрятавшись за какой-нибудь из опорных колонн обширного преддверия. Я постояла немного, озираясь по сторонам, присматриваясь, не замечу ли кого-нибудь, кто случайно выглянет из-за колонны, но так никого и не заметив, набралась смелости и двинулась дальше. Резко свернула вправо и очутилась возле той самой двери. Да, она была лишь прикрыта, а сквозь щель пробивался электрический свет. Картина, которая насколько успокаивала — он или в погребе или, что более вероятно, еще ниже, в подземелье — настолько и злила меня. Я догадывалась, с чем он оттуда вернется. Он меня опередил!

Но, с другой стороны, может быть, это было для меня и к лучшему. Все-таки лучше уж так, чем если бы мы столкнулись нос к носу, скажем, в самом убежище или в коридоре-спирали. И еще: сейчас я оказывалась в более выгодной позиции, чем он, потому что я знала о его присутствии здесь, в то время как он явно даже не подозревал о моем, иначе не стал бы зажигать свет или, по крайней мере, закрыл бы за собой дверь, чтобы не выдавать своих намерений.

Я колебалась. Проще всего и сравнительно безопасно было бы дождаться его, спрятавшись за одной из вышеупомянутых колонн. Так я бы увидела кто это, когда он поднимется сюда. Но если их двое, то есть две, Юла и ее мать, искушение спуститься вслед за ними и послушать, о чем они говорят, было очень большим. Да и действительно ли они пошли туда только для того, чтобы покопаться в убежище? Мне нетрудно было предположить, что они, с их представлениями, могли бы счесть, что погреб вполне подходящее место для «содержания» восьмилетнего ребенка. И пока я здесь раздумываю, они могут его вывести — или вынести — через другую дверь в подземелье!

Я приоткрыла дверь еще чуть-чуть и так осторожно, что скрипа почти не было слышно. Проскользнула внутрь, прислушалась — ни звука. Спустилась вниз по узкой винтовой лестнице, точной копии той, что в мансарде, и не сворачивая к коридору, который вел когда-то к подсобным помещениям и складам, двинулась прямо к той двери, которая вела от погреба в подземелье. Открыто. А дальше постепенный переход от света к мраку; ведь электричество было проведено совсем недалеко. Прислушалась: снова — ничего, потом, готовая к быстрому и своевременному отступлению, бесшумно пошла вниз. Но недалеко ушла…

Дверь за моей спиной с треском захлопнулась, а спустя секунду-другую, послышалось и отчетливое пощелкивание замка.

В моем сознании мгновенно пронесся проклятый коридор, в который я решила не сворачивать. Он был там, ждал, когда я войду в подземелье и вот… Я слышала его неторопливые удаляющиеся шаги, слышала, как хлопнула другая дверь наверху. И все. Кто-то хотел меня убить, но не собственноручно, а вот так, жаждой, голодом и мраком, а я активно поддержала его замысел собственной глупостью. И вообще, он правильно рассчитал: не только эта, но и уличная дверь, ведущая в подземелье и запертая на висячий замок, находится в таком месте, что ни крики и стук не услышат ни в комнатах, ни на аллее. Да и насколько мне хватит сил, чтобы кричать и стучать? Самое большее на два-три дня, а потом останется только поскуливать да царапать стены…

А вдруг мои предположения ошибочны? Да, может быть. Я вернулась вслепую к только что закрывшейся двери, положила на пол ножовку, зажгла свечу и прилепила ее к ножовке так, чтобы была освещена замочная скважина. Сняла куртку, бросила ее на пол, потом распрямилась, отводя плечи назад, задышала глубоко, равномерно, одновременно шевеля пальцами как делают хирурги перед операцией. Потом нагнулась и медленно, как можно более спокойными движениями вытащила отмычку из кармана куртки. Встала перед замочной скважиной в такую позу, чтобы не заслонять свечи, посмотрела на руки, они не дрожали, и начала процедуру, исходя из уже имеющегося положительного опыта.

Я открыла ее так легко и быстро, что даже не успела испытать крайне уместного в данном случае облегчения. В моей душе сразу же затеплилась надежда, что еще не поздно застать того, кто это был, и выяснить кто именно. Я задрожала от нетерпения. Схватила с пола вещи и с закачавшейся, чуть не погасшей от моего порыва свечкой, бросилась к темной лестнице. Взлетела по ней за считанные секунды, остановилась перед дверью — хорошо бы ее не догадались запереть!..

Она была не заперта — и я ее открыла. Свет на этаже был погашен, может быть, с минуту назад или чуть больше, но, может быть, и буквально за миг до того, как я вышла из погреба. Я побежала к промежуточной двери; вероятнее всего, тот, кто был внизу, воспользовался ею. Свеча погасла, я отбросила ее в сторону, дальше пошла вслепую, вошла в коридор другого дома и вот… Вот она!

Госпожа Ридли. Моя тетя Рона только что прошла мимо бывшей комнаты Клифа. Она несла большую сумку, с которой ходят на рынок, и испуганная моим шумным появлением, обернулась через плечо в мою сторону. Неприятная неожиданность сильно портила ее побледневшее лицо. Но несмотря на это, она не останавливалась, даже наоборот, ускоряла шаг. Я со скоростью спринтера настигла ее, бросив по дороге куртку и ножовку. Вцепилась в ручку ее сумки.

— Давай я тебе помогу, «тетя».

— Не надо, — процедила она. — Знаешь ведь, что не тяжело.

Я попыталась выдернуть у нее из рук сумку, старуха, однако, оказалось очень цепкой, держала сумку очень крепко и даже умудрялась продвигаться вперед. Желание ударить ее быстро перерастало в решение — она покачнется и расцепит свои ястребиные пальцы… Я подняла правую руку, продолжая левой рукой дергать и трясти сумку — Господи, как же там растряслось зловещее содержание той миски! — и было замахнулась, но в последний момент меня осенило: мы как раз дошли до кухни, где наша перепалка могла бы протекать более изолированно. Я потянулась и открыла дверь кухни… жаль, Арнольд был там, стоя возле умывальника, он наблюдал за нами с живым интересом.

— Ну давай, — приказала я госпоже, которую мне все же удалось втащить на кухню, — разве ты не собираешься разгрузить сумку здесь, где стоит и другая посуда?

— Ты сошла с ума! — воскликнула она. — Оставь меня в покое или я закричу!

Арнольд застыл перед нами, расставив руки.

— Да, да, конечно, все готово и все… остальные ждут только вас, — запричитал он очень громким голосом, вытолкал нас обратно в коридор и достаточно энергичными толчками направил в столовую, — на куриные окорочка с рисом. Все остывает! Быстро, быстренько, уважаемые дамы! Я начал их готовить сразу после обеда, а вы…

Мы обе были до такой степени ошарашены его поведением, что не оказали почти никакого сопротивления. Позволили ему втолкнуть нас в столовую, где остальные — Алекс, Вал и Юла действительно ждали нас, усевшись за столом. Хотя и с некоторым опозданием, я попыталась отойти от стола, увлекая за собой и госпожу Ридли вместе с ее сумкой, но она, почувствовав себя среди своих, не дала мне осуществить задуманное.

— Спасибо, спасибо, дорогая, — закивала она, — но теперь я и сама справлюсь. Слышишь? Отпусти меня, говорю!

Я посмотрела на Вала и мне сразу стало ясно, что на его поддержку рассчитывать нечего. Он, очевидно, опять погрузился в привычную для него апатию — клевал носом, подперев рукой подбородок, и, похоже, вообще не обращал внимания на происходящее между мной и его матерью. В отличие от Юлы и Алекса… Я отпустила сумку. Госпожа Ридли быстро зашагала с ней к столу, поставила под стул рядом с дочерью и сама уселась на этот стул.

— Садитесь и вы, барышня, устраивайтесь поудобней! — крикнул мне на ухо Арнольд, повернулся кругом и проворными шагами вышел из столовой, видимо, в направлении кухни.

Ну, что мне оставалось делать? Я устроилась поудобней, то есть как можно ближе к насколько желанной, настолько же и противной сумке. Я не оставляла надежды как-нибудь до нее добраться, хотя не представляла, как мне с ней убежать, где спрятать — Алекс и Юла вряд ли это допустят. А тот миниатюрный скелетик, по-видимому, оставался чуть ли не единственной разменной «монетой», чтобы сохранить жизнь мальчика по имени Дони…

Мало найдется женщин, которые хорошо выглядят после долгих слез, и Юла к ним не относилась. Ее лицо напоминало ожившую трагическую маску: одутловатое, с красноватыми пятнами, опущенными вниз уголками губ и едва заметными за припухшими веками щелочками глаз. О, мне ничуть не было ее жалко! Я знала, что плакала она не из-за Халдемана или Тины, даже не из-за убитой лично ею кошки, а только потому, что ей открылась голая правда о ней самой и о «ее» ребеночке.

— Жалкая история! — сама того не желая, произнесла я вслух.

— «Жалкая» — не то слово, — пробормотал Вал.

— Ну это как посмотреть, — заявила госпожа Ридли, — все зависит от того, чья история имеется в виду. Уж не твоя ли, Эмилия?

— Нет, — гнусаво отрезала Юла. — У нее вообще нет истории. Никакой. Потому-то она и сует нос в чужие дела.

— В ваши, — уточнила я. — Не очень-то хотелось. Я и без того учуяла, что они дурно пахнут.

— Извините, — учтиво вмешался Алекс, — но я не понимаю, о чем вы говорите.

— Мы говорим о разных вещах, — ответила я. — А ты, Алекс, понимаешь и это.

Мы замолчали, прислушиваясь в нарастающие дребезжание и скрип, раздающиеся со стороны коридора. Вошел Арнольд, толкая перед собой сервировочный столик. Он остановился точно за спинкой стула госпожи Ридли и с этой, очень неудобной позиции, начал подавать тарелки с ранее упомянутыми куриными окорочками. Таким же образом он «сервировал» хлеб, салаты и напитки, потом бросил столик там же, где тот стоял, и пошел. Сделал буквально шаг-другой, потом вдруг внезапно вернулся. Оттолкнул столик в сторону, наклонился и… ловко вытащил из-под стула сумку.

— Отнесу ее в вашу комнату, госпожа.

Она ошарашено повернула голову.

— Арнольд! Подожди! — крикнула ему вслед, но он ее «не услышал», потому что уже был к ней спиной, торопливо покидая столовую.

Госпожа Ридли встала, встала и я. Мы мрачно переглянулись, услышав как за Арнольдом захлопнулась дверь, потом она вцепилась своими пальцами в мою руку и опять села, принуждая сесть и меня. Мы продолжали смотреть друг на друга, исполненные самых разных, но уж никак не дружеских чувств, среди которых, впрочем, наиболее яркой была ее глубокая, как пропасть, ненависть.

— А что там в сумке, мама? — наконец поинтересовался Вал.

— Да… грязная обувь. Кроссовки твоей любимой… подруги детства. Эмилии.

— А! — ничего другого я сказать не смогла, приподняла скатерть и заглянула под стол: ее туфли были совершенно чистые…

— И еще кое-какие вещи, — невозмутимо добавила она. — Твои вещи, сынок, которые Дензел когда-то давно спрятал в подземелье.

— Ооо, так значит они были там, а не… — У какого-то адвоката, таким могло бы быть продолжение, но Вал все же догадался не произносить этого вслух. Потом с отчаянием на лице повернулся ко мне: — Ты знала! Сегодня, когда я… как последний дурак откровенничал с тобой, ты знала где они. Но ничего не сказала! А потом сама пошла туда, чтобы их взять…

— Нет, неправда! — воскликнула я.

Но он бросил на меня такой взгляд, что я сразу же отказалась от мысли объяснять ему что угодно. Какой смысл? Любая моя попытка разоблачить его мать только сильнее оттолкнет его от меня. Да и к чему делать это в присутствии других?

— А что же правда, Эми? — не сдержал любопытства Алекс. — Давай, рассказывай!

— Неужели ты рассчитываешь услышать от нее правду? — притворилась удивленной Юла. — Это от нее-то?

— Ну, нет, нет… — Теперь, в свою очередь, Алекс изобразил замешательство. — То есть, мне все равно от кого я ее услышу… если вообще услышу. Так о каких вещах идет речь? Дензел их прятал…

— Эх, дети, дети, — прервала их госпожа Ридли, одновременно сводя ладони лодочкой, словно собралась обратиться к Богу, — оказывается, мы одиннадцать лет жили рядом с психом! Это объясняет… все, в том числе и убийство несчастной Тины. Да, он сделал это просто так, просто из-за своей извращенной жестокости, без каких-либо причин… Знаете, она была такой безобидной, простодушной, наивной, как ребенок, мухи не обидит… Но прошу вас, умоляю, давайте не будем говорить об этих ужасах… хотя бы сейчас!

Ей не нужно было прилагать особых усилий, чтобы поставить в неловкое положение любого из нас, кто не прислушается к ее просьбе. Достаточно было обратить внимание на ее изможденный старческий вид, а именно такой она и прикинулась: опустила свои костлявые старушечьи плечи, опустила седовласую голову, коснулась дрожащей рукой морщинистого лба… А ведь какую демонстрировала энергию и выносливость всего несколько минут назад!

— Дочка, — промолвила она упавшим голосом, — поднимись наверх и принеси мне лекарство. Заодно проверь, отнес ли Арнольд сумку. Потом закрой дверь и возьми ключ себе.

Юла вздохнула, встала — минимум сантиметров на двадцать выше меня и килограммов на тридцать тяжелее… Я не последовала за ней. У меня все еще теплилась надежда, что Арнольд отнес сумку не туда.

— Между прочим, ты искала еще что-то в Новом крыле, — дернула меня за рукав госпожа Ридли. — Ну и как? Нашла?

Да, она не спросила, что именно я искала, а только нашла ли, при этом с такой насмешливой интонацией, что я сразу поняла: Дони там нет, а она прекрасно знала, что искала я именно его. Я сцепила зубы и упрямо посмотрела ей в глаза. «Где он, где, где?» — мысленно повторяла я, обращаясь к ней.

— Ого! Это вызов? — прошептала она угрожающим тоном, после чего добавила высоким приказным тоном: — Ешьте, мальчики. Не ждите Юлу.

Я с удивлением услышала позвякивание приборов — те двое немедленно подчинились. Я попыталась было повернуться к ним… и не смогла. Наши взгляды, мой и госпожи Ридли, схлестнулись как две петли, и петли, похоже, начинали затягиваться. Меня объяло такое чувство, будто какой-то невидимый паук снует между нами, оплетает нас прочными, неразрывными нитями… которые становятся все короче… И вот, ее затаившиеся грязно-голубые глаза придвигаются все ближе к моим, становясь все больше… Через них, через них моя дорога, вглубь через них, или вне их, в какое-то другое измерение — в измерение ее памяти, в сумрачных закоулках которой ответ на мой вопрос… Где он? И почему ты его прячешь? Зачем тебе этот ребенок…

«Как ты его используешь?»

— Шшш, — не сводя с меня глаз, госпожа Ридли коснулась пальцем своих синюшных губ. — Шшш… Ты все еще не поняла: я буду использовать и тебя.

Огромные, близкие глаза — непреодолимо таинственные. А их серость сейчас не только цвет, но и стена, толстая, мягкая, живая стена, которая мало-помалу всасывает… встраивает меня в себя, и я уже чувствую, что какие бы усилия мне ни пришлось приложить, она не пропустит меня туда, по другую ее сторону. Я останусь… что-то от меня останется в ней навсегда…

— Если только захочу…

«И когда захочу! — ее мысль вползла в мое сознание. — Но пока… МАРШ ОТСЮДА!»

Она меня выплюнула.

Я ударилась спиной о спинку стула, руки мои обвисли, закачались — обмякшие, я посмотрела на них — серые, открыла было рот, но язык забивал мне рот, чтобы я не могла закричать.

— Надо бы и тебе поесть, Эмилия! — громкий приказной тон.

Я тут же ожила, мой порыв подчиниться ей моментально вернул меня в нормальное телесное состояние. Для душевного же, похоже, времени требовалось больше.

— Эми, тебе плохо? — Вал подал мне бокал с вином.

Я взяла его, но не сделала ни глотка. Поставила рядом с собой на стол.

— Тебе нехорошо? — настаивал он.

Я не могла ответить: жевала, жевала и глотала, клала очередную порцию в рот и снова жевала, жевала…

— Разве ты не видишь, что ей совсем не плохо, — вмешалась госпожа Ридли. — Она просто голодна. Очень голодна!

Я сжала вилку в руке и начала класть ее рядом с полуопорожненной тарелкой, наблюдая за абсурдно медленным движением собственной руки, это было похоже на отдельные кадры из рисованного мультика… Конец.

— Вал… Вал…

Но что я могла ему сказать? Что его мать ведьма? Но он наверняка знает это — должен был бы знать. И что я тоже ведьма? Ну, я не хотела бы, чтобы он знал и это. Надеюсь, что никогда и не узнает!

«Где он, где он?..» — этот вопрос продолжал крутиться у меня в голове, но сейчас лишь по инерции, как припев наивной, бессмысленной песенки. «Тина была наивна, как ребенок». Фраза. «Даже разумом повредилась… впадала в детство». «Она была инфантильна, — подумала я, — инфантильна, а это страшно важно! Только для чего, для кого!.. Где он, где…»

— Хочешь еще? Еще окорочков. — Госпожа Ридли, сидевшая так, что ни Вал, ни Алекс не могли видеть ее лица, усмехалась.

Ведьма, да! Как и я. Хотя она меня победила, и будет побеждать, потому что гораздо опытней меня. Я чувствовала, как в мою кровь проникает тот вид усталости, который является, как правило, явным предвестником отчаяния. И все же…

— Не спеши ликовать, — произнесла я. — Я не откажусь. Ни от чего!

— Конечно, тебе и отказываться не от чего. У тебя нет ничего!

Довольная своим очередным ударом по моему самолюбию — если таковое у меня еще оставалось — госпожа Ридли потерла свои костлявые руки и принялась за еду. А когда Юла вернулась и подала ей ключ, утвердительно кивнув, совсем оживилась, и прекратила строить из себя бедную больную старуху.

— Ты, кажется, забыла принести ей лекарство, Юла, — заметила я с вялой иронией.

— Да нет. Я специально его не принесла. Сегодня, да и вообще с того момента, как ты, Эмилия, появилась здесь, она слишком часто перебирает необходимую дозу.

— Действительно, Эми, — иезуитски подхватил Алекс, — мы все не только встревожены, но и озадачены твоим поведением. Хорошо, что Дензел оставил записку, в которой признался, иначе… — Не надо было заканчивать фразу, жест, который он сделал, был более чем красноречив. После этого он элегантным движением поднес ко рту бокал с вином, сделал несколько глотков и снова обратился ко мне, на этот раз, однако, понижая тон до необъяснимо заговорщического: — Вчера после разговора с госпожой Райс я поехал в мэрию, Эми. Просмотрел архивные реестры. И теперь будь внимательна: я установил, что между Фионой Гетфильд, пастором Ардисом Берденом и теми сиделками существовала кровная связь! По материнской линии. Что скажешь, а?

Естественно, у меня не нашлось, что сказать, да я и желания не испытывала говорить о чем бы то ни было. Другие тоже молчали. Но уловили ли они смысл этого преднамеренно дурацкого поворота в его болтовне, а если нет, то удивило ли их это, или для них это было что-то необычное, я так и не смогла понять. Госпожа Ридли и Юла поспешили придать своим физиономиям почти одинаковое выражение, непроницаемости которых мог бы позавидовать даже сфинкс, а что касается Вала, он, похоже, присутствовал здесь только физически.

— Конечно, — продолжал Алекс, ничуть не смущаясь отсутствием ответной реакции, — ты, Эми, можешь возразить: «В таких маленьких закрытых городках кровные связи — абсолютно нормальное явление. Да и в нашем, по большому счету, мы все родные по какой-нибудь линии…»

— Достаточно! — встала я. — Вал, пойдем со мной. Слышишь, Вал? — Мне пришлось подойти к нему и похлопать его по плечу, чтобы обратить на себя внимание. Вот так, совсем унесся куда-то в мыслях. — Пошли со мной, — повторила я. — Нам надо поговорить. Наедине.

Он заколебался, посмотрел вопросительно и как-то виновато на свою мать.

— Иди, иди, сынок, — великодушно разрешила ему та, уверенная в непоколебимости собственных позиций. — Проводи ее, выслушай…

Вал с неохотой поднялся из-за стола и пошел за мной. Мы вышли в коридор, помолчали, стоя друг против друга.

— Ну, — равнодушно спросил он.

Я схватила его за руку и повела к телефону, который висел на стене возле лестницы.

— Стой здесь, — приказала я ему, — и когда услышишь, что я набрала номер с другого телефона, подними трубку. Слушай внимательно!

Я побежала в гостиную, схватила телефонный указатель и нашла там номер детского дома. Набрала его. После пятого или шестого звонка трубку сняли, и кто-то ответил недовольным женским голосом.

— Это детский дом? — спросила я, чтобы слышал Вал, дождалась ответа «Да» и дальше начала говорить обычным любезным тоном: — Извините за беспокойство. Я подруга госпожи Сантаны. Я только что приехала в городок, но оказалось, что забыла номер ее домашнего телефона. Вы не могли бы мне его подсказать?

— Сегодня вечером госпожа Сантана здесь, она дежурит, — ответила женщина. — Сейчас я ее позову.

Я услышала, как она отложила трубку. Последовала тишина, и я уловила дыхание Вала.

— Алло? Алло, кто говорит? — узнала я голос Кармен Сантаны.

— Это я, Эмилия…

— О, замечательно! Прекрасно, что вы позвонили!

Я ожидала всего чего угодно, даже что она может бросить трубку, только не такой радостной реакции.

— Почему… прекрасно? — пробормотала я.

— Да я целый день сегодня собиралась вам позвонить, но все время что-то отвлекало. Вы знаете, наши… точнее, ваши подозрения оказались совершенно напрасными! Ваша тетя действительно привозила Дони сюда, причем именно во вторник утром, привела его прямо в кабинет госпожи Шустер, поэтому я его и не видела, а потом… Потом госпожа Шустер пошла проводить вашу тетю, а в это время Дони сбежал! Ему не впервой…

Я перебила ее:

— А кроме нее кто-нибудь еще видел, как госпожа Ридли его привозила? Или только директор?

— Видите ли, Эмилия, — прервала меня, в свою очередь, Кармен, — она, наш директор, госпожа Шустер, тогда, во вторник, подумала, что Дони пошел в свою группу и не обратила внимания на то, что он исчез. Потом она уехала по делам, а вчера не была на работе, приболела… И фактически только сегодня утром, когда делала обход, обратила внимание, что Дони нигде нет. Конечно, она тут же вызвала полицию, и теперь его ищут. Еще раз подчеркиваю, что он убегает из приюта не в первый раз.

— А я вас спрашиваю: кто-нибудь, кроме директора, видел как госпожа Ридли привозила ребенка?

— Ну, это уже слишком, Эмилия. Даже полиция таких вопросов не задавала. Мне кажется, ваша мнительность переходит все допустимые границы…

Я положила трубку. Вышла в коридор, но Вала там уже не было — он поднимался вверх по лестнице. Уйдет сейчас в свою комнату и ляжет там, окруженный стерильно белыми стенами. Будет ждать и надеяться, что и этой ночью мать пригласит его на их очередной «волшебный» сеанс.

Я нашла куртку и ножовку там же, где и бросила. Взяла их и отнесла в комнату. Просмотрела быстренько весь свой багаж — второй пары кроссовок действительно не было. Я надела самый толстый свитер и куртку, обмотала шею шарфом и проглотила три таблетки витамина C. Потом сунула в замочную скважину кусочек ваты, едва заметно приоткрыла окно, вышла из комнаты и заперла дверь. Сквозь щель под дверью было видно, что в комнате горит ночник, а кусочек ваты в замочной скважине создавал иллюзию, что туда вставлен ключ, так что если кому-нибудь понадобиться проверить, здесь ли я, то не трудно будет его провести. Если же кто-нибудь придет не только с проверкой, наверняка будет разочарован.

Я пошла к двери между домом и Старым крылом и очень внимательно осмотрела доску, которой она была забита. Похоже, ее, в отличие от той, что вела в Новое крыло, никто никогда не трогал. Значит, не было смысла и мне этим заниматься: я помнила, что когда-то и с другой ее стороны была точно такая же доска. Есть она, по всей вероятности, и теперь.

Я вернулась и быстрыми тихими шагами пересекла коридор. Прошла мимо кухни, но не зашла туда, хотя, скорей всего, Арнольд был там. Раз он занес сумку в комнату госпожи Ридли, причем — я в этом не сомневалась — прежде всего проверив, что в ней, значит его желание разоблачить убийцу Тины было не более чем просто блефом. Я прошла и мимо столовой, троица все еще сидела там, и двинулась дальше по направлению к вестибюлю. Входная дверь не была заперта и щеколда была поднята, что дало мне возможность потихоньку выйти на улицу. Алекс вряд ли об этом догадается, когда соберется уходить.

На улице совсем стемнело, но все окна в доме были темны. Кроме, конечно же, верхнего, за которым господин Ридли лежал, как обычно, без движения. Оттуда приглушенно доносились отрывочные аккорды опять же обычной для него классической музыки. Я впервые спросила себя, почему вечерами он так лежит, с раздвинутыми занавесками, если из-за света в его комнате не видно ничего, что делается на улице, и тут же пришла к единственному логическому выводу: он делает это для того, чтобы было видно его самого. Йоно?

Или самому себе, когда он сливается Йоно? Кто его знает…

Я добежала, не стараясь сделать это незаметно, до входа в Старое крыло и попыталась открыть дверь. Алекс ее запер; обстоятельство, которое лишь усилило мое подозрение, что Дони, если он еще жив, спрятан именно там.

Я перешла на другую сторону аллеи и притаилась за одним из деревьев. Заслушалась незаметно для себя едва долетающей до меня музыкой. В этот вечер господин Ридли выбрал Чайковского, шестую «Патетическую» симфонию, она звучала таким резким контрастом по отношению ко всему и всем в этом ретроградном имении, что подействовала на меня еще более угнетающе. Не добавляли настроения и неудачи, которые я потерпела с чертовой старухой, да и с Валом тоже. Я рассуждала так: ведь у меня уже накопилось столько фактов, а я, видимо, только потому, что не могу их правильно выстроить, все еще продолжаю задаваться такими вопросами, ответы на которые мне давно пора бы знать…

Вскоре Алекс и Юла вышли из дома и остановились на краю площадки перед домом. Он держал ее за руку, что-то говорил ей, я не слышала что именно, их лиц тоже не видела: сумерки опустились слишком быстро. Юла все чаще мотала головой, в ответ на это Алекс все более настойчиво притягивал ее к себе. Наконец, она довольно резко выдернула у него свою руку, повернулась к нему спиной и вошла в дом. Он еще немного постоял, видимо, рассчитывая, что она вернется, потом отрывисто пожал плечами и пошел. Прошел по аллее, буквально в двух-трех шагах от меня, по походке и силуэту было видно, что он чем-то весьма разочарован. Дошел до входной двери «своего» дома-Крыла, открыл дверь и вошел. Напрасно я прислушивалась, щелкнул ли замок, я так и не поняла, запер он за собой дверь или нет. Проследить его путь внутри дома по включаемому свету я тоже не могла, окна были темными — он предусмотрительно опустил шторы еще до того, как пошел ужинать.

Я подождала несколько минут и подошла к двери, опять напрягая слух. У меня было такое чувство, что Алекс стоит точно за ней, что он может внезапно открыть ее и втащить меня в дом… И все-таки, преодолев страх, я осторожно нажала ручку, но нет, он не забыл ее запереть. Следовательно, этой ночью — хорошо это или плохо? — мне не удастся проникнуть в его Крыло.

Я осторожно отошла назад и вернулась к дому. Музыка, доносившаяся сверху, уже начинала действовать на нервы — она мешала расслышать возможные посторонние звуки. Я была вынуждена постоянно озираться по сторонам. Я подошла к площадке перед входной дверью. С одной стороны от нее, а также по бокам лестницы, были довольно высокие парапеты, а с другой стороны — между площадкой и стеной дома получался угол, утопавший сейчас в глубокой, черной тени. Я скрылась там, присела, опираясь спиной о стену, и сразу почувствовала себя гораздо спокойней. Теперь опасность могла появиться только непосредственно передо мной, как говорится, лицом к лицу. Я взглянула на небо — луна, хотя и не полная, светила довольно ярко, ей помогали звезды, на небе ни облачка. Да, наступала очень, даже слишком ясная ночь. А для меня она могла стать и невыносимо долгой. Но выбора не было, я должна была остаться здесь ждать и надеяться, что в какой-то момент госпожа Ридли, или Юла, вынесут скелетик и пойдут искать, где бы его закопать…

Мы нервничаем, следим друг за другом из-за косточек бедного ребенка, словно гиены! А он, наверняка, и по сей день был бы жив и здоров, если бы его не угораздило родиться здесь, в этом проклятом месте. В котором дети, похоже, и вправду превращаются лишь в «необходимые факторы» для активизации того Утопленника. И потом от этого заболевают, а некоторые даже умирают… Ну хорошо, но ведь в последнее время его появления вроде бы участились, а в имении с прошлого года и до недавнего времени не было никаких детей. Если, конечно…

Тина! Именно она, с ослабленным после смерти ребенка иммунитетом и неустойчивой, инфантильной психикой, сыграла роль этого самого фактора.

Фактора, который был необходим и для проведения их паранормальных сеансов! Да, да, вот почему в воскресенье утром, увидев Тину полуживой, госпожа Ридли сразу же бросилась в детский дом. Она спешила заменить ее «новым» ребенком… Я почувствовала легкое дуновение, на мгновение мне показалось, что кто-то где-то совсем рядом махнул мне рукой. Йоно?! Я совсем сжалась в комок в своем тенистом, сыром углу, вглядываясь в окружающую темноту — все вокруг менялось. Причем безостановочно: тьма из плотной становилась более разреженной, а потом снова сгущалась… Я подняла глаза к небу — да, странно, оно выглядело так, словно между небом и землей натянули… кружевную сеть. Черные кружева, а луна и звезды то видны сквозь дырочки, то нет… Ну да, они движутся. Словно кто-то стоит наверху, на крыше дома, и оттуда быстро тянет сеть на себя… Эх, опять «кто-то»!

Я встала, сидеть на камне было холодно, я просто вся заледенела. Размялась, чтобы восстановить кровообращение, вышла из глубокой тени и опять почувствовала нечто напоминающее легкое дуновение ветерка, потом еще раз. Вокруг летали ночные бабочки. Но, слава Богу, их было немного. Лишь единичные особи, отделившиеся от… роя наверху! Я моментально скрылась в спасительной тени угла. Замерла там, не смея взглянуть на небо. «Кружева»? Из бабочек! Теперь я знаю, почему появилась здесь эта кружевная сеть. Даже слышу. Музыка доносится сюда с мансарды какой-то приглушенной — от порхания тысяч быстрых крылышек, от непрерывного столкновения телец, бьющихся в одно-единственное освещенное окно. За которым — господин Ридли… Но его вряд ли могла удивить эта картина. При его привычке лежать вечерами с незадернутыми занавесками, он наверняка не впервые видит подобную картину. Возможно, это лишь часть того представления, которое служит ему развлечением после долгого, томительного дня.

Мой испуг постепенно прошел. Здесь, внизу, под покровом мрака, я чувствовала себя почти в полной безопасности. Кроме какой-нибудь другой заблудшей — то есть не клюнувшей на свет в окошке — твари, нашествия бабочек опасаться мне было нечего. Да, верно, неприятно, противно, но мне приходилось сталкиваться с таким количеством настолько более мерзких явлений, проявлений и особенно поведения, что моя, существующая до недавнего времени фобия по отношению ко всякого рода насекомым, просто меркла на их фоне. Я сняла куртку, свернула ее и подложила под себя, потом сняла с шеи шарф и повязала его на голову в виде платка, убрав волосы. Циферблата часов не видно, но, по моим прикидкам, вряд ли сейчас больше десяти. И так как преступные деяния совершаются обычно ближе к полуночи, значит, мне еще предстояло довольно долгое ожидание, если, конечно, то, чего я ждала, вообще произойдет.

Следующие несколько минут мне удалось вообще ни о чем не думать. Я сидела на мягком, в темноте, берегла эмоции, не глядя на небо, дышала свежим воздухом или, говоря другими словами, жила в собственное удовольствие, имея в виду, в основном, биологический смысл этого выражения. Пока, в конце концов, не оказалось, что именно такая, с трудом обретенная простота, была необходима моим чувствам, чтобы уловить то напряжение в окружающей меня атмосфере, которое, в противном случае, просто слилось бы с моим собственным.

«Сбывается, сбывается», — раздалось в моем опустевшем мозгу. В такт с усилившейся музыкой. «Но что сбывается?» — подумала я. И забеспокоилась. Испугалась. Вскочила на ноги. Почему музыка стала громче?

Окно! Оно было открыто, вот почему… Я выбежала на середину аллеи, уставилась на него. Оно напомнило мне огромный рот. Широко разинутый, и бабочки текут в него сгустком в виде вибрирующей черной воронки. «Что-то страшное проникнет…» Проникает! Мое предчувствие сбывается… сбылось… А он лежит там, беспомощный живой труп!

— Арнольд, Арнольд! — закричала я. — Помоги мне…

«…старый друг». Не могу кричать, сжимаю зубы, сжимаю губы, надо дышать только носом, но я уже задыхаюсь. И слепну. На мое лицо сыпется черная пыльца, липнет, смешиваясь с моим липким потом, и их лапки ползут по нему, ползут везде, по всему моему бьющемуся в конвульсиях голому лицу…

Я лежала, живой труп на огромной черной кровати. Острые грани щебня впивались мне в щеку, а мрак передо мной медленно заполнялся прямыми серыми контурами… Контурами дома — я напротив, лежу на аллее. Лежу довольно низко, под взбесившимся роем бабочек. Я вдохнула глубоко, свободно: останусь здесь, и без того я парализована. Прикрыла глаза. Нет, сказала я себе, они летят не на этот, не особенно яркий прямоугольник света. Их привлекает именно напряжение или, точнее, возбуждение, которое со все большей силой нагнетается вокруг. Которое исходит будто бы от самого дома…

Где в данный момент умирает человек! Я оперлась на локоть, потрясла головой — никакого паралича. Приподнялась, но с большим трудом — чувствовалась все же некоторая скованность… Его скованность.

— Арнольд, Арнольд! Помоги… ему!

Я доплелась до входной двери, все зря, Юла заперла ее. Заколотила по ней кулаками. Все напрасно, все зря: они мне не откроют, даже не услышат! Однако силы возвращались ко мне. Или возвращался разум? Лениво, неохотно… Я пошла, словно во сне, вдоль дома, дошла до окна своей комнаты. Увы, вчера мне было легко вылезать через него, но сегодня влезть было совсем не так просто. Подоконник был слишком высоко. Я подпрыгнула несколько раз, чтобы окончательно убедиться, что мне не удастся уцепиться настолько прочно за его край, чтобы потом подтянуться, потом я оперлась спиной о стену и начала думать, что же делать. Словно у меня был выбор… Да я не в состоянии была даже дышать…

…и жадно, отчаянно хватаю ртом воздух, хватаю ртом бабочек, они порхают там, у меня во рту…

Шевелятся… черви — черви?!

— Ааа!!!

Крик. Тонкий и пронзительный, женский. Мой крик. Я бросилась к скамейке, ударилась о нее коленкой, не почувствовала никакой боли. Почему? Я схватила скамейку за край, начала ее расшатывать — вытащу ножки из земли, дальше будет легче. Земля здесь песчаная, грязевой слой залегает гораздо глубже. Должно получиться. Только он уже тонет… в бабочках. Утопленник!.. Утопленник может поднять его на ноги, мелькает у меня в уме, пока я дергаю туда-сюда проклятую скамейку. Может, но только через меня. Но я и сама могу…

— Джонатан! Иди вон!

Могла бы, если его вернуть на одиннадцать лет назад. На этот раз, однако, делая это осознанно…

— Пусть идет! Приказываю. Я…

«Я»? Смятенная человеческая душа, которая вживается в роль БОГА. Душонка, искушаемая проникшими в нее демонами. Они, по сути дела, приказывают: «Возьми, Джонатан, бери то, что тебе не положено. Давай, бери же…»

— Но у кого?

«Беги!»

…ползу. Выплевываю бабочек, извергаю со рвотой раздавленные черные тельца, их крылышки прилипают к небу, сладковатые на вкус, это вызывает еще более сильную рвоту, и я снова хватаю ртом воздух… и снова бабочки, ползу среди черной каши…

Ползет — он. Там наверху. Наверное, спасется… Ох, должна ли я сожалеть, неужели я опять виновата? А если я беру сейчас что-то у Дони для этого старика… Да и что вообще происходит здесь, со мной? И сколько времени тому назад — всего несколько секунд, не больше — через мою грудь, через самое мое сердце словно дул ветерок. Я даже почувствовала, как он усиливается. И все-таки я не переставала расшатывать скамейку, ножки ее уже почти можно вытащить. Еще чуть-чуть…

Ураганный ветер через мое сердце. И полный штиль вокруг! Откуда же он идет? С его запахом озона… Со стороны океана? Нет. Он идет со стороны склепа, я чувствую… я просто знаю, что оттуда. Духи мертвых проходят сквозь меня и уходят… встречать своего умирающего потомка. Джонатана Ридли Третьего.

— Вернитесь назад!

Я не хочу, чтобы здесь кто-нибудь умирал. Хватит смертей. Хватит! Я его спасу. Но с помощью нормального, человеческого во мне… Я поволокла скамейку к окну своей комнаты гораздо медленнее, чем мне бы хотелось. Тяжело. Мне все было тяжело. Даже музыка. Теперь звучала какая-то пьеса для клавира, которая была мне совершенно незнакома, но у меня было такое чувство, что я слышала ее сотни раз. И слушала ее, что было совершенно невозможно, стоя здесь, на этом самом месте. Наконец-то я доволокла скамейку до стены. Взобралась на нее, подтянулась и села на подоконник. Начала торопливо расталкивать створки едва приоткрытого окна. Толстая занавеска мешала, но все-таки хорошо, что она была, потому что иначе свет ночника мог бы привлечь этих тварей. Я перекинула ноги через узкую щель раздвинутых створок внутрь комнаты, и в этой неудобной позе начала спускаться на пол, причем кромка подоконника пересчитала каждый мой позвонок. Наконец втянула и голову, шарф слез с головы, обвившись вокруг шеи… Как веревка!

Неужели мне так и придется умереть?!..

Повешенным. Утопленным.

Я ступила на пол. Захлопнула окно. Не придется умереть… так. Я стремительно прошла через комнату, попробовала открыть дверь. Заперта, и эта тоже! Да, да, ведь я же сама ее заперла. Я достала ключ из джинсов, а если бы я его потеряла? Вынула ватку из замочной скважины и через несколько секунд очутилась в коридоре. Зажгла свет…

«Арнольд уже наверху, с ним!» — осенило меня вдруг… Когда он выключил там свет. Или здесь? Я теряла ориентиры, не знала, где нахожусь. В глазах то темнело, то светлело. Я шла по коридору, но в то же время ползла к невидимой чердачной двери, и прорывалась к Джонатану сквозь густой порхающий мрак, наталкиваясь на шкаф, проигрыватель взвыл, потом смолк, и я почувствовала, как руки Арнольда вцепились в меня, и дошла до лестницы, и услышала его — он говорил мне…

— …я вызволю тебя, Джо…

Я беру платок в рот, снимаю через голову рубашку, обматываю ею на ощупь его голову. Он обматывает что-то вокруг моей головы, но много бабочек остаются внутри. И несмотря на платок во рту, я тоже начинаю задыхаться, мне не хватает воздуха, только насекомые, насекомые, я волоку Джонатана, с трудом преодолевая их мягкое, пыльное сопротивление… Жизнь покидает меня, уходит туда, где я верну себе все потерянное, мои корабли опять будут лететь, лететь… как птицы… Я допустил ошибку! Не надо было гасить свет, они и не собираются улетать, а я уже не уверен… где дверь…

— Хватит, хватит, хватит, — цедила я сквозь зубы, пока, спотыкаясь, поднималась по лестнице. — Это происходит не со мной, это происходит с ними. С ними!

Но мое плечо упирается во что-то твердое… Я успел! Дотащил его прямо до двери… Я протягиваю руку и чувствую, как попавшие под нее бабочки… лопаются, когда я нажимаю ручку. Опускаю ее вниз… Она не поддается?! Дергаю ее, дергаю… Не могу открыть… а Джонатан уже… я опускаюсь к нему…

Я остановилась, так и не дойдя до конца лестницы. Нет, не происходит… Произошло с ними. Пусть всего несколько минут назад, но все же… теперь это уже прошлое. Свершившееся. Живое осталось лишь в потустороннем — в их памяти.

Ужас, который охватил меня вместе с осознанием этой Истины, возможно, был не так осязаем, как предыдущий, но был несравненно глубже. Мой дух утонул в нем, лишенный смысла любых дальнейших усилий, преодолений…

Они оба уже мертвы.

А их смерть от мерзких насекомых будоражит мои чувства, она приходит из вечности, чтобы быть пережитой вновь — и мною тоже. Но вместе с ней до моего сознания доходит и нечто прекрасное, чистое… Я получаю как подарок, предназначенный другому от трогательного длинноволосого старика — получаю его нетленное чувство привязанности, готовности к самопожертвованию, и это чувство льется, перетекая в мою память. Чтобы остаться в ней. Навсегда…

Мне нужно было время, не знаю сколько, может быть, много, чтобы я начала осознавать, что двигаюсь. Я шла, да, но невероятно медленно, с плотно закрытыми веками, с протянутой вперед левой рукой и отставленной в сторону правой, скользила почти бесчувственными пальцами по стене… «Два?» — сказала я себе, когда мне показалось, что касаюсь косяка какой-то двери. Я остановилась, получше ощупала тело пальцами, потом нащупала другое — действительно два, удостоверилась. Потом пошла дальше, к угнездившейся в моем подсознании цели. Я не сомневалась ни на секунду в том, что мое такое медленное движение может вообще лишить его смысла. Но у меня не было сил идти быстрее. Я была истощена до смерти… от чужой смерти.

— Три, три, — прошептала я, проходя все так же на ощупь мимо следующей двери.

Впрочем, я видела абсолютно ясно, почему не могу открыть глаза: болезненно-белое Сияние проникало даже сквозь закрытые веки. Странно, какова причина такой сверхинтенсивности? Она может быть только… той же, по которой я должна дойти куда-то. До кого-то.

Та же, по которой я не могу опаздывать.

Я сосредоточилась на единственном усилии — идти быстрей, это заняло немало времени, пока я, наконец, не спросила себя, есть ли в этом хоть какой-нибудь смысл. Оказалось, что на сей раз я и на этот вопрос ответить не могу. Да, что бы со мной ни случалось, оно не проходило. Наоборот: оно разрасталось, захватывало меня все сильней. И вот результат: я утратила ощущение собственной тяжести, твердости пола под ногами, воздуха, которым дышала… И вообще, я иду или нет? Но как, как это понять, если я уже и не слышу ничего: ни шагов, ни шуршания одежды или, как это было раньше, царапанья ногтей по шершавой стене. Ничего, ни малейшего звука. И тишина меня взяла в плен. Держит в своей толстой ватной горсти, и я начинаю тонуть в ней: слепая, глухая, неспособная осязать…

Но с целью.

И не отрекусь от нее. Я верю в тот момет, когда разумом ли, чувством ли — сделала для себя выбор. И не верю в такое, как сейчас, когда я даже не могу вспомнить, что это была за цель. Не верю! Я резко открыла глаза, Сияние пронзило зрачки. Прошло глубже — до самой сердцевины мозга. Осветило его той болью, которую ему нанесло…

— ВАААЛ!

Я не выдержала, снова сжала веки. Меня занесло, я ударилась о какой-то угол. Ощупала — стол. Покрытый накрахмаленной скатертью. Значит, я все же двигалась. Дошла, может быть. Обошла стол, опираясь на него, да, вот, вот он, тот самый, его единственный стул. Я действительно в его комнате. Но сам-то он где? И кто он — сейчас! Я поспешила пересечь пустое пространство слева, пока страхи окончательно мной не завладели, и вскоре моя нога наткнулась на угол кровати. Затаив дыхание, я нагнулась…

Он здесь! Я лихорадочно начала его ощупывать. Он лежал на спине, прямо поверх накрахмаленного покрывала. В ботинках, рубашке и брюках. Руки — лед, вытянутые по швам, лицо — тоже какое-то окаменевшее. И широко раскрытые глаза. Которые не реагировали на мое прикосновение. Он не спал. Но и не бодрствовал. Ни мертвый. Ни живой.

Никакой. Никто? Просто дышал. Дышал тихо.

Я малодушно отпрянула назад.

— Вал, услышь меня. Услышь меня! У тебя совершенно нет времени… Только сейчас еще не поздно. Ты должен встать. Должен сию минуту, сейчас же уйти отсюда. Покинуть имение. Вал!

Покинуть его, пока Сияние не рассеялось. Пока тот, Кто приходит, еще не пришел.

— Опомнись, Вал! Ты можешь, можешь…

Пришлось снова подойти к нему, хотя инстинкт толкал меня в обратном направлении. Я нащупала его руку, потом другую, приподняла их, приложив немалое усилие, мне казалось, что он набит песком. Попыталась его расшевелить, чувствуя, представляя себе, как его тело трясется, мотаясь туда-сюда на белой кровати в Белом… мраке.

— Твой отец мертв!

Его руки дрогнули — он услышал! Я продолжала его тянуть, трясти. Дыхание стало более ровным. А вот я уже едва дышала. Я отпустила его и присела на край кровати. Кровь неритмично пульсировала у меня в ушах, висках, окрашивая Сияние, проникающее сквозь веки, в искрящийся красноватый цвет.

— Отец твой… мертв, — повторила я сдавленным от сухого кашля голосом. — Он мертв и теперь… Утопленник… Он переселится… В тебя! Если ты не уедешь…

Мои слова нисколько на него не подействовали, однако подействовали на меня — дали мне силы снова встать. Я возобновила жалкие опыты поднять его. Потом переместила его ноги так, чтобы они свешивались вниз: если мне удастся усадить его, может быть, он быстрее очнется. Одну руку я просунула ему под голову, другой взялась за плечо, начала притягивать его к себе, словно пытаясь в отчаянии обнять, не рассчитывая на взаимность — в данный момент Вал был просто предметом, манекеном.

А между тем вокруг, кажется, что-то изменилось.

Я замерла, наклонившись над своим неотзывчивым грузом, осторожно открыла глаза. Но нет, той предыдущей режущей боли уже не было. Сияние смягчилось… Начало рассеиваться!

Я стащила несколькими панически резкими движениями тело… Валентина на пол, сумев все же уберечь его голову от слишком сильного удара. Оставила его лежать, как и прежде, без движения, сама передвинулась в молочном тумане к изголовью кровати и нашла там бутылку с водой. Отвинтила пробку и, вернувшись назад, нащупала то ужасное — окаменевшее — лицо и начала поливать его водой. Он захлебнется и придет в себя. Он должен захлебнуться, утонуть…

— Иди вон! — выкрикнула я в той бессильной злобе, которая была порождена исключительно страхом. — Иди вон… и ты!

Ступай на дно, сделай шаг, выйди на какой-нибудь песчаный берег… Ооо, проклятый горемыка!

Он не захлебнулся. Перестал дышать.

Но я знала, что он не мертв — не навсегда. Поставила пустую бутылку возле него. Сделала несколько шагов в направлении, где, по моим предположениям, была дверь, а потом… Обернулась и пошла назад, очень медленно. Здесь не было уже никого, из-за кого следовало бы торопиться. Я села на мокрый пол, приподняла осторожно голову своего прежнего друга, положила ее себе на колени. Закрыла вслепую его глаза, холодные капельки, увлажнившие мои пальцы, лишь напоминали слезы. Сняла шарф с шеи, вытерла им заботливо его лицо и волосы. Ничего, ничего страшного… для тебя, Вал. Наоборот, тебе предстоит… не быть горемыкой.

Ты преодолеешь вместе с Йоно сопротивление тех, наверное, уже твоих? — гнетущих глубин. И будешь смотреть поверх них его глазами, необреченно вдаль. За пределы земных горизонтов, за пределы этого мира… туда, где есть все то, что когда-то уже было, и все те, кто когда-то уже жили. Где тебя ждет тот славный Капитан, и те белые корабли, вечная свобода его духа, станут и твоими. Потому что тогда ты сам уже станешь… тем, Который приходит.

Который уходит сейчас.

За грань, за грань. Где нет ничего, что потеряно безвозвратно. Ничего, кроме твоего настоящего, Вал. И этого моего поцелуя…

Глава одиннадцатая

Я сидела на полу и придерживала голову Вала на своих коленях. Смотрела как проявляется его лицо, сначала, как туманное пятно в темном ореоле волос, потом две темных дуги бровей, затененные углубления возле глаз и едва угадываемые изгибы губ… Словно Белое сияние творило его сейчас, ваяло его черты в процессе собственного исчезновения. Именно в силу исчезновения. Но какое выражение лица оставит оно ему после того, как пропадет совсем? Его собственное? Или Йоно?

Оставило его без выражения.

А в комнате кто-то вздохнул.

— Сияние никогда прежде не было таким плотным, — сказал он.

…Было. Каждый раз, когда умирал мужчина из рода Ридли…

Высокая черная фигура, стоявшая на фоне черных занавесей окна, задвигалась. Пошла медленно к нам, сняла черные очки. Алекс — одетый в тот же черный дождевик. Прошел под лампой, потом его тень начала растягиваться на белом полу, дошла до меня, проползла по нам. Он наклонился и впился острым взглядом в лицо Вала.

— Он в коме, да? Или, может быть, побывал в состоянии клинической смерти?

Он протянул руку, начал ощупывать его оголенную шею, а я продолжала сидеть. Не могла преодолеть охватившее меня оцепенение.

— Пульс у него и сейчас очень слабый, — пробормотал Алекс. Выпрямился, все так же уставившись на Вала, и постучал по его плечу носком своего шикарного черного ботинка.

— Не трогай его! — вырвалось наконец из меня.

Алекс цинично скривил губы.

— Чего не трогать! Вот этого? — Он снова его пнул. — Да оно же ничего не чувствует, оно сейчас почти труп. Но ты, Эми… Пока я смотрел, как ты его целуешь… Уххх! Мне прямо противно стало. У меня было такое ощущение, что я присутствую на каком-то акте некрофилии! — засмеялся он.

Я стиснула зубы. Потянулась к кровати и стащила подушку на пол, возле лужиц с водой. Положила на нее голову Вала, отодвинулась в сторонку и потихоньку начала вставать. Скрестив руки на груди, Алекс наблюдал за мной свысока, будто я была каким-то насекомым или пресмыкающимся…

— Мдаа, нет твоего «Вала». Нет его здесь. И вряд ли он скоро вернется. Этой, первой, ночью, Эми, он, тот, который уже… не есть только он, долго-долго будет бродить. Однако мы с тобой знаем точно, где именно!

Он повернулся ко мне спиной и вышел из комнаты. Я потащилась за ним. Перешагнула через порог и пока, не без колебаний, закрывала дверь, мне казалось, что ее кромка как-то рассекает простертое на полу тело — располовинила его на моих глазах, потом дошла до груди… потом от него осталась одна голова, словно брошенная на помятую подушку…

Алекс зажег в коридоре свет. Подождал меня немного, а теперь поднимался по лестнице умышленно замедленными шагами. Я последовала за ним.

— Поздно, поздно для вас обоих, — заговорил он, поглядывая на меня из-за плеча. — Ты устала, тебе плохо, ты больна. Тебе давно пора было лечь в постель, заснуть…

Он отогнал ленивым жестом какую-то бабочку, она метнулась тяжело в сторону, сделала, снижаясь, круг-другой в воздухе и обессиленная упала на линолеум. Стены и потолок облепили, причем в довольно большом количестве, им подобные: большие, черные, широко распахнувшие свои зубчатые крылья, словно приколотые булавками в гербарии.

— Глубоко, беспробудно, без снов, аааж до утра…

Он подался к комнате Юлы и открыл дверь. Даже не пытался сохранить тишину, а когда я приблизилась к нему, обнял меня за плечи. Я вздрогнула от неприязни, но не попыталась отстраниться. Позволила ему ввести меня туда. Мы подошли к кровати. Освещенная ночником, Юла спала — «глубоко, беспробудно». Ее волосы стелились по наволочке, как блестящий коричневый шелк; обрамленное ими лицо выглядело почти красивым со спокойными, излучающими полное удовлетворение чертами.

— Ей жарко, — Алекс показал на мелкие капельки пота над ее верхней губой. Он наклонился и провел по ним кончиком языка, потом поцеловал ее во влажные полураскрытые губы. Когда распрямился, на его лице играла странная полуулыбка. — Ну, и эта ничего не чувствует, но она хотя бы не труп, правда?

Он взял двумя пальцами одеяло и откинул его в сторону. Тело спящей угадывалось под тонкой ночной рубашкой: стройное, с крепкими даже во сне мышцами; плоским животом и крупными овальными грудями, которые поднимались и опускались в такт с равномерным дыханием. Взгляд Алекса остановился на них. Он не в первый раз приходит сюда ночью — мелькнуло у меня в уме, и только тогда я осознала всю мерзость его поведения, да и своего собственного тоже. Я отступила назад… что-то путалось у меня в ногах, издав тоненький детский писк. Я застыла на месте. Опустила глаза — котенок, тощенький и паршивенький, непонятного желто-серого цвета. Алекс присел возле меня на корточки, поднял его и швырнул ей в ноги, а оттуда котенок прополз по кровати и свернулся клубочком под мышкой у Юлы.

— Она взяла его еще тогда, сразу после обеда, — пояснил он с абсолютной уверенностью, что я пойму гораздо больше того, о чем он говорит. — Хорошо, что сезон такой плодотворный: на подросших беспризорных котят. И теперь успокоилась, спит… Вот так же должна спать и ты. Точно, как она.

Он вывел меня из комнаты и нарочно хлопнул дверью. Однако, когда мы подошли к коридору, он начал ступать тише, прислушиваться, повернув голову к лестнице, ведущей на мансарду. Свет наверху тоже горел; бабочек, облепивших парапет или упавших прямо на ступеньки, было так много, что они образовывали в некоторых местах большие черные пятна. Противоположный коридор, где была комната госпожи Ридли, был темный, как и лестница на первый этаж. Мы продолжали спускаться, я покачнулась, Алекс подхватил меня за локоть и опять забормотал в мою сторону:

— Да, да, ты допустила большую ошибку, что осталась бодрствовать. Делать нечего, придется ее исправлять. Да и я… здесь, из-за этого перенасыщенного Сияния, не успел увидеть переселение… или «вселение»… Ничего не видел, но там, там…

Его голос постепенно переходил на шепот, под конец стал таким тихим, что я перестала различать отдельные слова. Они слились с шорохом его дождевика, с едва уловимым поскрипыванием его туфель при каждом последующем шаге вниз по лестнице… И при каждом следующем шаге вперед через темный холл… Мы остановились у входной двери, я услышала, как Алекс ее открыл и поднял щеколду. «А откуда же он вошел?» — спросила я себя и с каким-то анемичным ужасом поняла, что не знаю ответа. Как и много других ответов, связанных с ним.

Мы вышли на улицу.

— Интересно, Эми, как ты думаешь, из-за кого ты сейчас куда-то идешь?

Мы дошли до аллеи, наши шаги, мои и его, несинхронно царапали тишину под уже совсем чистым небом. Я посмотрела на то окно наверху — оно продолжало зиять черной прямоугольной дырой в фасаде дома. Но вскоре луна заглянет в нее.

— Думаешь из-за Валентина? О, нет! Ты поняла, что не можешь ему помочь. Ты даже не уверена, нужна ли ему помощь?

— Я иду не для того, чтобы ему помочь.

Алекс немного ускорил шаги, и я тут же начала отставать. Начала задыхаться в попытке его догнать:

— Я буду смотреть на тебя… пока ты будешь смотреть на него. Вот как это будет… Ты тоже станешь зрелищем.

Он остановился. Подождал, пока я поравняюсь с ним.

— Опять ошибаешься, — сказал он тихо, задумчиво. — На сей раз я не буду только смотреть.

Он схватил меня за руку, меня неприятно удивило, что рука у него какая-то слишком гладкая, скользкая, перепончатая… Он повел меня к Старому крылу. К Дони? Может быть хочет и его повести туда? Ведь он тоже «фактор»… Мы прошли мимо окна моей комнаты, между занавесками осталась щель, было видно, что в комнате горит свет; вырисовывались и очертания скамейки у окна, но Алекс старался ничего не замечать — шел размеренной походкой, глядя только вперед. Расслабился, только когда мы повернули к Крылу. Вынул из дождевика ключ и как только мы дошли до входной двери, быстро ее открыл.

Мы вошли. Каменные стены встретили нас знакомым духом влаги и холода, словно дышали через трещины в штукатурке. Алекс включил свет. Точно так же, как и в тот день, когда мы здесь обедали через несколько часов после того, как был обнаружен труп Тины, так и теперь у меня появилось чувство, что я попала прямо в подвал этого взятого в наем дома с его столь старательно охраняемой запущенностью. Я думала, что мы сразу же поднимемся на второй этаж, но очень скоро поняла, куда мы, по сути дела, направляемся.

Салон показался мне еще более большим, чем в детстве, наверное, оттого, что теперь он был почти пустым. Вся мебель, несколько картин и тот огромный престарелый ковер были вынесены отсюда — вероятно, тоже стали частью лабиринта в мансарде. Портрет Йоно — я не сомневалась, что это был он, несмотря на длинный пурпурный занавес, которым он был закрыт — занимал центральное место возле одной из стен, облицованной, явно для того, чтобы служить фоном портрету, особыми полупрозрачными панелями. Точно такие же панели были вмонтированы и на потолке над ним, а также с обеих сторон от него, а напротив стояло большое, обитое красной кожей кресло, возле которого, в свою очередь, стоял низенький мраморный столик с пультом дистанционного управления.

— Ты должна его посмотреть, — сказал мне Алекс. — Думаю, что это настроит тебя… еще более основательно.

Он подвел меня к креслу, заставил меня сесть в него. Взял дистанционку и, немного поколебавшись, начал нажимать в определенной последовательности какие-то кнопки. Салон наполнился квадрофоническим звучанием океанского прибоя, криками чаек. Лампы в центре погасли, но откуда-то из-за панелей засветили другие, сфокусированные под разными углами по отношению к портрету, занавес на котором начал подниматься. Я отвернулась точно перед тем, как он должен был появиться у меня перед глазами.

— Ну, даже если и не будешь на него смотреть, он все равно окажет на тебя воздействие, — заметил Алекс. — Даже сильнее, потому что в таком случае, будет воздействовать прямо на твое воображение. Ты просто посиди здесь, а я скоро вернусь. — Он прошел через салон и перед тем, как выйти, добавил небрежно: — Впрочем, если хочешь, можешь уйти прямо сейчас.

Он оставил дверь открытой, но из-за звукового фона я не могла слышать, удаляются ли его шаги, потому выждала, может быть, больше, чем это было необходимо. Потом поднялась, все также отвернувшись от портрета, и тоже вышла из салона. Прошла мимо соседнего помещения — в давние времена столовая того, первого, Валентина, — прошла и мимо бывшей кухни, и мимо малого, некогда служившего гостиной, салона… Из-под обшарпанных, пропитанных влагой дверей доносился тяжелый запах плесени, окончательной повсеместной разрухи. Я чувствовала, как он обволакивает меня, как проникает и в меня тоже: не имеет смысла, ничто никогда не имеет никакого смысла.

Я начала подниматься по лестнице, опираясь на парапет. Со второго этажа долетал шум текущей воды, который не походил на звук воды от душа, где купаются. Струи били слишком сильно, словно попадали на твердый материал. Когда я наконец добралась до верхнего этажа, то направилась прямо в ванную комнату, но засомневалась, увидев открытую дверь, стоит ли заглядывать туда. Меня вдруг охватило предчувствие, что я увижу там нечто отвратительное. И это было действительно так, хотя внешне выглядело всего лишь странным.

Алекс, с черным капюшоном на голове и голыми, сунутыми во вьетнамки ногами, старательно мылся под душем или, точнее, мыл свой дождевик, который сейчас был на нем застегнутый доверху, с вывернутыми карманами. Пока я наблюдала за ним, он даже поднял воротник, потер рукой его обратную сторону, и вода смыла несколько черных кусочков от бабочек. Они завертелись возле сливного отверстия и вода увлекла их за собой. На полке возле умывальника лежали темные очки, наверное, уже тщательно вымытые; пара тонких целлофановых перчаток и мобильный телефон, который в этом доме был, вероятно, единственным средством связи… скажем, с полицией.

Я ретировалась и пошла в спальню. Кровать была убрана, на ней в беспорядке валялись белье, футболка, носки, а внизу на ковре — туфли и брюки, которые были на Алексе недавно. Возле одного из кресел стояла спортивная сумка; а на подлокотниках лежала странная черная одежда похожая на комбинезон с длинными рукавами. Я подошла, пощупала ее, оказалось, что это водолазный костюм, явно очень дорогой, сделанный из удивительно тонкой водоотталкивающей ткани.

Я расстегнула молнию сумки: гарпун для крупной рыбы в кожаном чехле; пакет с еще одними перчатками внутри; два флакона со спреем без надписи, о содержании которых можно было только гадать, ласты, рыбацкая сеть и еще какие-то вещи под ней, которые я не успела рассмотреть, поскольку в душе выключили воду. Я застегнула молнию и вышла из спальни. Воспользовавшись тем, что было слышно, как Алекс довольно шумно стряхивает с дождевика воду, я прошла по коридору и спустилась вниз по лестнице.

Внизу я вначале решила проверить, открыта ли уличная дверь и действительно ли я могу выйти отсюда прямо сейчас, как утверждал Алекс. Она была заперта, а ключа в ней не было; факт, который заставил меня вспомнить, что окна на этом этаже были забраны в решетки. Я вернулась в салон, стараясь опять же не смотреть на портрет, вряд ли он мог на меня «подействовать» после всего, что я пережила здесь в последние дни, но… Мне не хотелось видеть его именно здесь и именно этой ночью.

Я села в кресло и принялась ждать. Или я задремала? Не знаю.

— Ого, ты все же не ушла! — голос Алекса заставил меня вздрогнуть, главное, из-за его фальшивой приветливости. — Ты предпочитаешь встретиться с Утопленником живьем, а? Теперь, когда он поглотил и дух последнего потомка из рода Ридли, он, наверное, влечет тебя к себе со страшной силой. Неудержимо. Сейчас де факто он просто твой любимый!

Вместо дождевика на нем была надета полотняная куртка; брюки и туфли были те же самые. Он уронил сумку рядом с собой на пол, а в руках держал термос и две чашки. Наклонился, поставил все это на столик, при этом из-под манжет куртки мелькнула черная полоска от рукавов водолазного костюма. Тем временем он открыл термос и разлил кофе в чашки. Подал одну из них мне с вдохновляющей улыбкой и поспешил отпить из своей, дабы я убедилась, что он не отравлен. Я одним махом выпила свой, Алекс налил мне еще, я выпила и вторую порцию.

— Между прочим, — продолжил он, — по-моему, ваша встреча будет гораздо более полноценной, если мы прихватим с собой и ребенка, туда, на место вашей встречи. А ты как думаешь, какое у тебя предчувствие? Более короткое расстояние будет иметь какое-нибудь значение?

— Будет, да. Большое значение… будет иметь.

Не следовало так торопиться с ответом. Он, правда, кажется, не уловил лжи — если сказанное мною действительно было ложью.

— Раз так, хорошо, — кивнул он сговорчиво. — Возьмем его с собой. Я знаю, где его прячет твоя тетя, это нам как раз по пути.

По пути? Может быть, после отъезда Клифа она посадила его в святилище… Я поднялась с кресла, и Алекс тут же поставил свою чашку с недопитым кофе на столик. Выключил с помощью дистанционного управления аудиоаппаратуру и лампы, которые до их пор освещали портрет Йоно; нажал еще на какую-то кнопку, и я услышала, как пурпурный занавес опускается вниз. Потом он взял с пола сумку.

Мы пошли.

Он не забыл открыть запертую на ключ уличную дверь до того, как вернулся в салон.

Мы удалялись молча от Дома с тремя лицами. «Давай, Эми, пошли! Вероятней всего, мы встретим его именно там.» И той ночью, которая ничем не отличалась от теперешней, но была совсем другой для нас, мы с Валом пошли дальше вместе. Пошли к одной из бесконечных тайн будущего — к той самой, к которой через семнадцать лет я вновь буду идти ночью по той же дороге. Потому что вероятней всего встречу его именно там. Его самого, последнего потомка рода Ридли…

Впервые бросив якорь в этом заливе, где два века назад не было пристани, капитан Ридли еще не был обычным земным человеком. У него был двойник — собрат, мужчина, сотворенный океаном, с которым он мог сливаться телом и душой. И тогда глубины принимали его к себе без сопротивления, и он вольно носился среди них. Тогда они были его истинным домом.

В тот день, однако, когда строительство дома было закончено, капитан покинул своего двойника-собрата, навсегда отделился от него там, у зыбкой кромки между волнами и берегом. Отправился по своей каменистой дороге к своему имению наверх, на высокое плато, наполовину окруженное высокими зубчатыми скалами.

А тот, другой, остался один. Ведь он был единственным человеческим существом среди необъятного океана. И он ужаснулся своему одиночеству, и разозлился от такой измены. Но у него была надежда. Надежда и сила — последовать за своим двойником, вернуть его назад, к глубинам. И к себе самому. Он ступил крепко на дно и шаг за шагом, впервые выпрямившись, пошел по направлению к суше…

Впереди забрезжило пятнышко света. Совсем робкое, сжатое в тонюсенький лучик, но все же достаточное, чтобы превратить неясную тень, за которой я сейчас следовала, просто в Александра Трависа. С маленьким фонариком в руке. Он направил его на секунду-другую в мою сторону, подождал меня, и когда я подошла ближе, свернул к деревьям по правую сторону аллеи. Мы прошли вглубь деревьев. Смяли доходящую до щиколоток прошлогоднюю листву. И, может быть, навязали свое присутствие множеству присутствующих здесь мертвецов.

— Кровная связь, да? — отозвался… один из них. — И ты — одно из ее звеньев.

Алекс опять остановился. На этот раз он дождался не просто, когда я приближусь к нему, но поравняюсь с ним. Он наклонил свое лицо к моему.

— Звено! — повторил он с ликующими нотками в голосе. — Потому что оказалось, что те четверо, Эми, были вашими дальними родственниками. Твоей тети, твоей матери, а значит и твоими! Субъективными факторами…

— Людьми, — оборвала я его. — Людьми, Алекс. Человеками.

Я попыталась пойти дальше, но он преградил мне дорогу.

— Медиумами. По сути дела, ими вы являетесь для меня. И делают вас таковыми испарения болотной грязи… О, да, да! — восклицание его прозвучало, как крик в этом безветренном, каком-то скорбном лесу. — Я догадался о твоих способностях гораздо раньше, чем ты сама. По многим признакам, по тем изменениям, которые происходят здесь после твоего приезда. Но только вчера все в отношении тебя мне стало окончательно ясно!

— Окончательно? — Я покачала головой.

— Ну, насколько это вообще поддается пониманию нормального человека. А остальное… я надеюсь узнать от тебя. Чтобы ты мне это показала. Там!

Он нетерпеливым жестом подтолкнул меня вперед и плотно, след в след, пошел за мной, прерывисто дыша мне в шею. Я сделала безуспешную попытку пойти быстрей, чтобы оторваться от него хотя бы немного. Теперь, когда не я, а он следовал за мной, даже вновь установившееся молчание как бы приобретало значительно более тесные, ограничительные рамки недосказанности.

Мы шли так довольно долго, сопровождаемые непрестанным шуршанием листвы, потрескиванием сухих веток под ногами и моего, усилившегося от быстрой ходьбы, кашля. Надо сказать, что и маршрут наш сейчас отличался от того, по которому вел меня тогда Вал. Нынешний довольно сильно петлял; но таким образом мы, выйдя из леса, избегали необходимости продираться сквозь самые густые заросли кустарника. Тропинка, которую протопал когда-то Вал, наверное, давно уже не существовала нигде, кроме как в наших общих воспоминаниях, где мы вдвоем всегда будем идти только по ней. И где он всегда будет продолжать рассказывать мне только эту легенду…

Но когда Йоно впервые вышел из океана, он, конечно, еще не был утопленником.

Его утопила суша.

Утопила в своем тленном прахе, в прахе миллиардов мертвых земных существ: растений, животных, людей — наслаивающемся непрерывно в течение тысячелетий… И при каждом его падении, опять же она, эта смертоносная суша, разъедала его лицо и тело своей негибкой каменистой твердью, пила жадно его кровь. Душила его своим воздухом, в котором копила дыхание людей, людей, людей, земных и ожидающих того момента, когда они тоже превратятся в прах. Но он вновь поднимался и делал свой очередной шаг — Тот, Кто приходит. А его глаза из-под мертвецки полопавшихся век продолжали смотреть без обреченности, прямо вперед. И в их взгляде уже не было ни ужаса одиночества, ни зла от измены. Через эти глаза сейчас смотрел его дух, дух мужчины, дерзко восставшего против необъятной суши.

И он будет приходить, будет приходить…

— Посредник между живыми и мертвыми. По-сред-ник, Эми. То есть тот, кто посередине, через него они встречаются. Вот это и означает «медиум». — Я почувствовала, как Алекс касается моей спины пальцем. Указывает на меня? И кому? Мне самой. — Ну и какой вывод из всего сказанного? — спросил он громко. — Какой он, если не тот, что часть… души каждого медиума, в том числе и твоей, Эми, уже там, среди мертвых. И значит, она тоже мертва! Иначе упомянутое посредничество было бы просто невозможно, не так ли?

— Не так ли? — я услышала, как повторяю его слова словно эхо.

— Да! — ответил он в сущности сам себе. — Не исключительно редкий дар, а исключительно редкая наследственная болезнь. Душевный некроз или, если хочешь, психогангрена; таков диагноз для таких, как вы с вашей тетушкой. Но так как Юлии и Валентина это не коснулось, можно предположить, что болезнь передается через поколение или два. Или что «вирус» проявляется лишь при наличии и каких-то других психических отклонений. А твои отклонения, Эми… Что это такое?

— Что?

— Скоро пойму!

Скоро, скоро. Деревья уже начали редеть и становились все ниже и все уродливей. Теряли свои позиции перед кустами, которые, подобно безмолвно окружающей нас стае монстров, словно выползали из темноты. Я прищурилась, чтобы видеть их более отчетливо. Наблюдала, как они становятся все плотней по мере моего приближения, как сплетаются их силуэты, образуя причудливые графические фигуры, пока Алекс не усилил свет фонаря. Он указал мне лучом на тропинку. Его тропинку. Подтолкнул, чтобы я пошла вперед, и пошел следом за мной на расстоянии не больше шага.

— Тебе не понять, — сказала я ему, не оборачиваясь. — В этом имении обреченный — ты: тот, Кто никогда ничего не поймет. Таково твое отклонение. Оно в том, что ты способен искать «изначальные истины» только там, где их нет. В мелководье.

— Ого! Твои мысли, хотя и неверные, все еще причесаны. Ты вынослива. Слишком вынослива. Но, Эми, Эми, — мне показалось, что я улавливаю в его тоне и мольбу, и угрозу одновременно, — именно эта выносливость, или назовем ее «сопротивлением», сейчас, мне кажется, для тебя опаснее всего. Единственный твой шанс — отчаяние, ты должна его обрести, даже прилагая некоторые волевые усилия… Я знаю, что это звучит абсурдно, и все же… Поверь мне, это действительно так!

— А может быть, мое отчаяние это твой единственный шанс?

— Нет, — ответил Алекс. — У меня есть другой.

Я приподняла безразлично плечи — знак, предназначенный для него, не имеющий для меня ровно никакого значения. Я была не в состоянии оценить, что мне безразлично и что нет. Я лишь понимала, что впредь ничего безразличного для меня уже не будет. Мы приближались. Кусты по бокам постепенно уменьшали рост, превращаясь в хромых полумертвых лилипутов, и тропинка заканчивалась там, в расширенном диапазоне луча, где несколькими кривыми скелетами смиренно заканчивались и они. Начинался первый растительный пояс вокруг болота — травяной, корни травы были неглубокие, а потому недосягаемы для ядов подземной глины.

Свет внезапно замер, и в следующий момент за моей спиной послышалось какое-то странное дребезжание. Я обернулась: присев в неудобной позе, Алекс шарил руками в последних живых кустах, подсвечивая их снизу фонариком. Потом выключил его и, положив в карман, встал с длинным металлическим прутом в руке. Просунул его через ручки сумки, взвалил вместе с сумкой на плечо и энергично направился ко мне.

Мы пошли дальше, на сей раз рядом, и скоро ступили в траву. Болота все еще не было видно, но оно присутствовало уже совсем близко — в метре или двух под нами и вокруг нас, в воздухе, несущем его микроскопические частицы. Вскоре я увидела святилище, своей полусферической формой оно напоминало огромный гриб, белеющий среди поля в ясную ночь. Я сразу же завернула туда…

— Ха-ха-ха! — смех Алекса ударил мне в затылок. Вызывающий, самодовольный. — Неужели ты вообразила, что твоя тетя спрятала ребенка там? Если учесть, что мы даем постоянные поводы для визитов к нам полиции.

Я остановилась и мрачно взглянула на него:

— Хорошо, и где же она его прячет?

— Где, где, — не переставал усмехаться он. — В последнее время у меня были дела поважней, так что мне некогда было за этим следить. Но, честно говоря, теперь я об этом жалею. Непосредственная близость другого вида фактора, по-видимому, могла бы стать полезной для моего эксперимента.

Его последние слова, похоже, навели его на какую-то мысль. Он опустил прут и сумку на траву, быстро сунул руку в карман, вынул оттуда маленький пакетик, встряхнул, чтобы развернуть… — марля. Повязал ее аккуратно поверх носа и рта. Проверил, удобно ли ему, шумно вдохнув и выдохнув несколько раз, подтянул немного вверх. Потом взял сумку и прут, кивнул мне, приглашая двинуться прямо к тому, некогда нашему холмику — тому самому, с которого я впервые увидела болото ночью.

«О, Вал, как это ужасно! — проговорила я с восхищением. — Словно рождено в каком-то адском кошмаре!»

— Появился? Но почему он?! Он не должен, ты слышишь!

Вонзив пальцы мне в плечо, Алекс озирался вокруг. Я оттолкнула его:

— Кто?

— Валентин!

— Где?

— Где, говоришь? — Алекс посмотрел на меня внимательно, и то, что ему удалось увидеть в бледном свете луны, явно моментально его успокоило. Он закивал: — Хорошо, хорошо.

Я тоже взглянула на него внимательно. Потом достала носовой платок из кармана своих джинсов и прижала его к лицу так, чтобы дышать через него.

— Ааа, нет! — Алекс выхватил платок из моей руки. Замахнулся, чтобы выбросить, но подумав, смял его и ткнул обратно мне в карман.

Я села на траву.

— Отдохну… немножко, — пояснила. Прикрыла глаза, почувствовав, как осторожно он присаживается рядом.

— Жаль, мне хотелось, чтобы твое включение происходило постепенно, без особых сотрясений, — начал говорить он с какой-то злобой. — Я даже надеялся на твое добровольное содействие за щедрое, очень щедрое вознаграждение, конечно. Да, если бы ты мне предоставила возможность, я бы сделал все для того, чтобы даже несмотря на свое нетерпение, готовить тебя неделями…

— Пока я не превратилась бы, тебе в угоду, в «психо-гангренную» марионетку. Или, говоря проще, пока ты не забил бы мой мозг своими мерзкими внушениями. Особенно тем, что Утопленник убивал через меня.

— Через твое подсознание, — не растерялся поправить меня Алекс. — Ну ладно, признаюсь, что, в отличие от всего остального, о чем я тебе рассказывал, это действительно была лишь попытка внушения… Но стопроцентной уверенности в том, так или не так это происходит в действительности, у нас не будет никогда. Все-таки, Эми, согласись, никто не может точно знать, что происходит в его подсознании, а ты тем более.

— Интересно, — заулыбалась я. — А я так просто уверена, что никто не может знать этого лучше, чем я сама.

— Вот как?! — Моя фраза, абсолютно бессмысленная с моей точки зрения, вызвала у него довольно сильное волнение. — И на чем же основывается эта твоя уверенность?.. Отвечай, слышишь!

Я продолжала сидеть с закрытыми глазами, не переставая улыбаться. Это мне было нетрудно.

— Кроме того, — начала я очередную фразу, — теперь я уверена и в другом: Йоно не нужна ни чья-то смерть, и ни чье-то подсознание. Его потребности касаются совсем другой, гораздо более высокой категории.

— В смысле?.. Давай, Эми, скажи же мне наконец, что ты имеешь в виду! Опиши мне все… подробно. Прошу тебя!

Я медленно подняла веки, посмотрела на него. В сумерках его лицо, разделенное на две части марлевой повязкой, выглядело темно-серым в верхней части — с глубокими глазными впадинами, а в нижней — безносым и безротым, словно лицо мумии, которое кто-то размотал только до половины, а потом потерял интерес да так и бросил. Алекс.

— Но и дух твой тоже мумифицировался, — заявила я. — Иначе ты давно бы понял, что смысл Йоно невозможно «описать». Как невозможно о нем «прочитать» в бухгалтерских книгах или в архивах мэрии, даже если потратить на это целую жизнь… Не «увидеть» этого и в портрете, хоть ста лампами освещай. Его, Алекс, можно только почувствовать, но для этого необходимы очень специфичные или, если хочешь, дефективные ощущения. Такие, как мои, например.

— И все же моя теория в целом… ну, за некоторыми незначительными исключениями, верна! Состояние Валентина тоже служит тому доказательством!

— Да, да, — отозвалась я, — я тоже думаю, что в общих чертах она верна. Однако теория твоя поверхностна, потому что и сам ты, как я тебе уже говорила, тоже на поверхности. Там ты и останешься. До конца.

— Вот в этом-то ты ошибаешься! — выдохнул он через марлю. — Потому что, как я тебе уже говорил, сегодня ночью я намерен не только смотреть. Я буду участвовать, Эмилия!!! Даже больше того: я буду управлять вами, вами… и живыми и мертвыми! Направлять вас, как и куда захочу! А в конце концов и в самые глубины!

Он выплескивал все эти реплики, делая акцент на отдельных словах, не переставая с ожесточением обрывать возле себя траву. Не перестал это делать и когда замолчал. Звуки, которые доносились до меня, были крайне неприятны, словно какое-то животное, пасущееся рядом со мной, никак не могло удовлетворить свой аппетит. Я повернулась к нему, чтобы предупредить:

— Отравишься.

Встала. Оставила его пребывать в недоумении, расширившем его зрачки, и пошла к холмику. Что бы там внутри меня ни скрывалось — дар, болезнь, сила, слабость — я чувствовала, что несмотря на истощение, смогу с этим справиться! Только сейчас я поняла это. Но интуиция, подпитываемая какими-то не до конца осмысленными фактами, все это время подсказывала мне, что в эту ночь двух человеческих смертей только таким образом мне, возможно, удастся помочь Валу и себе. А может быть, и Дони?

Когда я дошла доверху, то была уже готова смотреть на болото сегодняшним взглядом двадцатисемилетней женщины — впускать его в свое сознание таким, каким оно было в действительности, а не таким, каким осталось в моих воспоминаниях, окрашенных жадным до необычных зрелищ и верований давним детским воображением. Да вот же оно, на несколько метров ниже того места, где я стою: обычная впадина, заполненная густой красноватой грязью. Светится, действительно, но просто потому, что в нем очень много фосфора. И очертания его действительно довольно странные, но кроме сердца, в них можно увидеть овал или вообще отсутствие конкретных форм. А что касается «пульса», мне давно понятно, что непрестанно сотрясающие его движения не более чем результат химических реакций, которые по какой-то, скорей всего тоже тривиальной причине, усиливаются к ночи. И еще, что особенно важно в данный момент, его испарения вряд ли очень ядовиты, если Клиф в продолжение шести месяцев целыми днями пропадал в святилище, а здоровье его при этом, как физическое, так и психическое, оставалось прекрасным.

Вот и все. Не в болоте должна я «искать» своего врага. И даже не в себе самой… Алекс незаметно настигал меня. Я увидела боковым зрением, как он замахивается… втыкает рядом в мягкую землю металлический прут, который приволок сюда.

— Огромное самообладание! Браво! — Он пригнулся и обдал мое лицо очищенным марлей дыханием. — Но раз ты так спокойна, думаю, вынесешь и еще одну неприятную весть. Я не хотел лишний раз тебя тревожить, но, похоже, ты в такой заботе не нуждаешься. А?

— Я не нуждаюсь ни в чем, что связано с тобой.

— Ну хорошооо, — протянул он, и его рука тяжело обхватила мои плечи. — Слушай, раз так: ты меня недавно спрашивала где ребенок… Сейчас я тебе покажу где! — Он ткнул вниз указательный палец, потом отвел его вправо, потом влево… — Нет, я не стану утверждать, что знаю точное место, но… Он где-то там, Эми. Внутри трясины.

…Глубоко в пульсирующей, красноватой, как безкожая плоть… грязи.

Эта картина… обрушилась на меня — у меня не хватило сил вынести ее. Отвращение, потрясение. Отчаяние… опоздала, провалилась. Опять провал. Фатальный.

— Твоя тетя зззагнала его туда вот этим прутом. Я видел, как она его туда зззагоняет, — в его голос словно вплеталось змеиное шипение. — Она связала ему ручки, чтобы он не цеплялся за прут, и толкала его полегоньку, все дальше вглубь…

Мои легкие заполнились зловонными запахами, но зловоние слов было гораздо страшней. Невыносимо! Я попыталась убежать от него, все равно куда, даже вниз к болоту… Но рука, которая держала меня за плечи, совсем отяжелела…

— А он, Эми, бедный ребенок, был еще жив, хотя силенки его были уже на исходе. Он долго оставался живым, довольно долго, я бы сказал. Скулил, плевался, глотал тину. Захлебывался ею медленно-медленно. Впрочем, его имя, кажется, было Дони? Дони, Дони, Дони…

И все же я бегу, дезертирую, подумала я, ощущая, как мало-помалу обращаю взгляд внутрь себя. Мои глаза — две выпуклости под бровями, с радужками, синеющими на фоне мозга, и зрачками, приколотыми к нему черными иглами. Я вижу. Вижу себя. Миниатюрная фигурка, эфиром выплывающая из бездны, безликая и словно лишенная костей, белая до боли в душе. Устремляется вверх сквозь колодец, который я сама и есть. Вечность выдыхает ее, выдыхает ее бессознательно, из бесконечности через меня же. Мою фигурку. Я ее жду, даже допускаю, что она потемнеет, но нет, не сильно, а только чтобы вернулось мое лицо — гладкое, живое, заинтригованное. Детское. И волосы — настолько светлые, что напоминают нимб своими серебристыми переливами. Я себе нравлюсь, я хочу быть только такой. Сливаюсь — я с я. О, ничто не может сравниться с этим! Это, наверное, и есть Верховная любовь. Я замыкаюсь в ней.

Дезертирую в себя. Вечная мне память!

Я перевела заинтригованно взгляд во вне. Я ощущала себя такой защищенной, неуязвимой — здесь, сейчас — словно находилась в самом надежном убежище и просто выглядывала из него, без малейшего риска. Да и… Вал был рядом. Я схватила его за руку, и лишь на краткий миг через мою грудь пробежал холодок — легкий укол, как при встрече с чем-то незнакомым. Мы начали спускаться вниз по прерывистой световой дорожке, которую оставил после себя, широко шагая, Йоно. Надо было торопиться, потому что становилось все светлее, и вскоре дорожка могла совсем раствориться на общем фоне.

Мы идем дальше, но… мои глаза по-прежнему смотрят с холмика. Они следят за нами. И видят, что я на самом деле ухожу одна. И с силой направляет это открытие мне. Оно меня настигает. Я останавливаюсь. Стройная русая девочка в дешевеньком платьице в цветочек и белых гольфах. Держу руку немножко в сторону и все еще чувствую сплетение наших с Валом пальцев. Иллюзия. Потому что я вижу, что его нет.

— Боже! — промямлил кто-то рядом. — Вон там тоже ты! Ты?!

Я поднимаю голову к холмику — нет, Вала нет и на нем. Там стоят какие-то совершенно чужие люди. Откуда они взялись? От коих пор? Мужчина и женщина, взявшись за руки. Я бросила, словно ошпаренная, чужую холодную руку. «Мы с тобой не знакомы!» — сказала я удивленно, удивившись потом собственному удивлению. Конечно же, и не должны быть знакомы. Да разве я ожидала, что стану такой. Смотрю на себя издали. Худощавая женщина со смертельно-бледным лицом, лохматая, в расстегнутой кофте и дешевых, поношенных джинсах. А глаза — безумные от алчности, впиваются в меня взглядом, поглощают меня… И точно в тот момент, когда наши взгляды встречаются, эта очаровательная девочка внезапно выскальзывает из той моей далекой руки и перестает быть мной. Перестает навсегда, я знаю! Если, конечно…

Я побежала по склону, протянув руку к другой, более близкой руке. Или протянув ее для прощального объятия? Девочка всего в шаге от меня. Смотрит на меня настойчиво и повторяет тоненьким голоском: «Вал, Вал…» Я опускаюсь перед ней на колени, касаюсь рукой краешка ее платьица, мои пальцы закрывают цветочки. «Вал, Вал…»

— Но зачем тебе он, раз я, Я с тобой?

Она слышит меня? Да! Она тоже протягивает руки… Отталкивает меня с недетской силой. Я отлетаю в сторону, остаюсь смиренно лежать на короткой влажной траве. Чувствую, как что-то противное проползает… по мне, и не могу остановить, не могу вернуть обратно. Господи! Будто я порождаю это нечто, без боли, без усилия, без желания, без предварительного зачатия. Оно выпирает из-под моей кожи, проходит сквозь поры, отделяется, закрывает мне лицо, раздувает одежду, растет… И, наконец, выползает наружу.

Встает в полный рост, подминая меня.

Невообразимое, абсурдное… набухшее. Раздутое. Существо, которое было, но уже не есть человек. Пытается заговорить, открывает рот, закрывает, снова открывает, кожа около рта лопается, и на лице прорезаются глубокие бескровные борозды. А его туловище все усеяно огромными, напоминающими мышцы вздутиями. Они лениво шевелятся под вспученной до предела тенниской, словно какие-то паразиты, давно вершащие пир во плоти этого… ожившего трупа.

Он пошатывался, стоя на своих распухших ногах. Задвигался к девочке! Которая была уже не я…

— Не верю, — процедила я со злобой. — Все, все это просто галлюцинация…

Словно сотворено в чьем-то адском кошмаре!

«Но почему… отчего оно светится?» — спросила его девочка.

«Оно фосфоресцирует» — ответил он, явно необыкновенно довольный эффектом столь старательно подготовленной неожиданности.

Потом они оба сделали утвердительный жест, словно только что обменялись давнишним, им одним известным паролем. И он продолжал приближаться к ней…

— Стой! Беги… Эми!

Она, однако, даже не пошевельнулась. Стояла лицом к нему, ждала его и улыбалась. А глаза у нее — белые. Не видят его… смотрят в себя. Я сделала отчаянную попытку встать, но не смогла. Я потащилась к нему, подползаю, под-пол-заю. Вцепилась сзади в икры его ноги, рука утонула аж по кисть. Исчезла как в студне. Я выдернула ее — она дрогнула, влажно блестящая. Но он остановился. Медленно повернулся ко мне. Начал наклоняться, сконцентрировав свысока на мне свой взгляд, едва проникающий сквозь щели гипертрофированных век. О, исчезни, вернись в свою могилу, проклятый, противный…

— Труп? — бросила я ему.

«Эми?» — вернулся мне возглас.

Лицо его расплывалось над моим, словно гигантская маска. Отражающая, подобно какому-то неописуемо кривому, потрескавшемуся зеркалу, одно-единственное чувство. Отчаяние.

Не знаю, сколько времени мы так смотрели друг на друга. Наконец он попятился назад, а я осталась смотреть на него со своей низкой перспективы. И видела, как его телеса качаются, перекатываются, трясутся под ветхими, туго перепоясанными ремнем, брюками. Пряжка на этом ремне была мне хорошо знакома: грубовато сделанная из латуни в виде желтых переплетающихся змей.

— Вал.

Он опять двинулся к девочке, которая ждала его там с обращенным внутрь себя взглядом. И в меня. Добрался до нее. Она поднялась на цыпочки, он нагнулся. Они впились губами друг в друга. Целовались дико, отчаянно. Словно в память о чем-то… предстоящем. Руки чудовища ласкали ее так, как нельзя, не должно ласкать ребенка.

Не надо, это извращение… сейчас я должна была их предупредить. Или нет? Это было бы извращением… тогда.

Но скоротечное, только лишь мое воспоминание о чем-то, о каком-то подлом и якобы неисполнимом желании, подтолкнуло меня к другому.

— Эхееей, — крикнула я им во все горло, мстительно, потому что у меня все же оставался некий минимальный шанс быть ими услышанной. — Никаких тайн нет здесь внизу! Есть только страаах! Страаах!!

А они продолжали целоваться на фоне замирающего сияния. И девочка росла… раздувалась. И их лица вливались одно в другое, и тела смешивались, как-то полувтекая одно в другое. И сознание меня покидало, покидало… Покинуло.

…потому что он будет приходить, будет приходить. Пока не вырвет у этого кусочка Суши дух своего двойника-собрата, того мертвого в течение полутора веков капитана, с которым, он верит, они опять сольются. Чтобы войти вместе в глубокие, вечно живые воды и носиться среди них, как когда-то, вольно и бесстрашно.

— А этот кусочек Суши, Эми, может быть, есть я. Да, я! Потому что я верю, что Дух капитана сейчас именно во мне.

— О, Вал, но если это так… значит, ты говоришь о своей смерти!..

— Говоришь о своей смерти!

— Нет. Я, Эми, говорю о твоей смерти.

Рука, с натянутой на нее тонкой резиновой перчаткой, опять нажала на колпачок флакона, направив струю мне в нос. Опять? Я задохнулась, пытаясь хотя бы отвернуть лицо. Алекс не дал. Распростерся надо мной, зажал мою голову между своих коленей, а левой рукой схватил меня за волосы.

— Спокойно, спокойно, — забормотал он, продолжая душить меня спреем. — Это другой. Чтобы привести тебя в чувство. Я не стану тебя убивать… так быстро.

Он отпустил меня, и я с трудом задержала тело в сидячем положении. Подняла голову — он стоял совсем близко от меня, как в тумане, словно закутанный в смешанную с сумраком красную дымку. Картина не изменилась, и когда он отошел назад, чтобы спрятать флакончик в сумку. Я протерла глаза, предполагая, что у меня что-то со зрением. Но это было не так.

Дымчато-красный свет шел со стороны болота. Я обернулась и увидела его всего в нескольких шагах от нас.

— Да, это наша последняя остановка, — подтвердил мою мысль Алекс. — Этот недавний маленький эпизод был хотя и забавным, но слишком коротким. Да и интересует меня лишь Йоно, а ты… Я понял, что твое подсознание все еще тормозит процесс внедрения! Если бы оно осуществилось до конца, он был бы уже здесь… Но он будет здесь, Эми! Он придет во время твоей агонии. Я позабочусь о том, чтобы она была достаточно долгой!

Он расстегнул куртку, снял ее, бросил в траву. Снял туфли и носки, а потом и брюки. Остался в одном водолазном костюме. Затем достал из сумки специальные эластичные сапоги, которые больше были похожи на гольфы с подметками, надел их и позаботился как следует затянуть под коленями. Поднял руки, внимательно осмотрел их в болотном свете и явно остался доволен состоянием перчаток. Присел на корточки, чтобы достать из сумки еще кое-какие вещи: портативную камеру, складной штатив, веревку и флакон, только не тот для «приведения в чувство», а другой, содержащий, как я уже убедилась, какое-то психотропное вещество. Поплотней закрыл колпачок и положил в сумочку, которая была прикреплена к ремню.

Занялся камерой, выбрал после довольно долгих колебаний подходящее место, установил ее на штативе, но не включил. Подошел с веревкой в руках ко мне. Сначала связал мне ноги, обвязав их вокруг лодыжек так, как это делают со скотиной, чтоб ходила по пастбищу и далеко не забредала. Потом руки, но их плотно вместе за спиной.

— Предполагаю, что когда я окончательно прижму тебя прутом, твой труп никогда не всплывет, — сказал он мне с непритворной деловитостью. — Но, конечно, перед этим, на всякий случай, сниму веревки. А потом отправлюсь прямо на яхту, хорошенько искупаюсь в океане, чтобы смыть с себя все следы, и вернусь с рыбалки только к вечеру, чтобы с изумлением узнать последнюю печальную новость: о несчастье, случившемся с нашими стариками. И о том, что ты, сомнительно тайным образом куда-то уехала. Да, я предусмотрел все!

— Почти все, — поправила я.

Но он не обратил внимания на мои слова. Пошел взять уже упомянутый прут и опять подошел ко мне. Подхватил меня под мышки и дергал кверху, пока я не встала на ноги, потом обхватил рукой за талию и с некоторой церемониальностью повел к болоту. Веревка ограничивала мои шаги сантиметров до двадцати, я семенила, пошатывалась, меня заносило, и я с притупленным, почти бессознательным упрямством держала голову в сторону. Смотрела через плечо на широкую линию травы, на кусты, оторачивающие ее по краю своими безлистными сплетениями; на кривые силуэты деревьев, поднимающихся за ними. И на Старый дуб, одиноко раскинувшийся там, куда лес не доходил…

Мы ступили в болото.

Я развернулась к нему, и оно мгновенно и целиком мною завладело. Огромное, хлипкое, зыбкое… сердце из грязи, которое хаотично извергает из своих недр темные сгустки. Извергает и вновь поглощает, будто съедает. Самосъедает. Голодное… Хлюпающее под нашими ногами. Здесь еще совсем мелкое, но Алекс, втыкая прут перед каждым следующим шагом, равным моим двум или трем, неумолимо заводил меня все глубже. Я, стиснув зубы, молчала. Уцепилась за единственно возможную для меня в данном положении цель: сохранить — или, может быть, теперь, под конец, наконец обрести истинное достоинство; то, о котором я всегда лишь мечтала… Но когда, когда мне удавалось достигать своих целей и когда случалось осуществлять свои мечты? Никогда. Мне, провалившемуся по всем статьям… «субъекту».

Я больше не могла стискивать зубы, я задыхалась и потому открыла рот. То же самое произойдет и чуть позже, когда этот убийца сунет мою голову вниз, а мне захочется дышать, и я снова открою рот… «Скулил, плевался, глотал тину. Захлебывался ею медленно-медленоо… Дони…»

— Как вы посмели?! Ведь он же ребенок, малыш…

Не знаю, я уже плакала или кричала. Ревела. А он — улыбался из-под марлевой маски. Я ловко вывернулась, впилась зубами ему в плечо. Он вскрикнул. Бросил прут, осыпал меня ударами по голове, по спине, по пояснице. Начал отбиваться, как от бешеной собаки, я, однако, сжимала, сжимала зубы все сильней, ощущая челюстями его плоть, податливую под прочной водоотталкивающей тканью. Разорвать ее, прокусить до костей… Не успела. Его пальцы дотянулись до моего горла. А я — я по-прежнему хотела дышать.

Он оттолкнул меня, я потеряла равновесие, но удержалась на ногах. Он подтянул вверх марлю, которая сползла к шее, и начал растирать плечо, злобно щурясь в мой адрес. Так мы постояли, где-то в метре друг от друга, запыхавшиеся, разгоряченные, потные. Болото освещало нас снизу, озаряло наши лица своим дрожащим, каким-то старым, даже древним, светом; и этот свет постепенно меня расслаблял. Действовал на меня, вероятно, гипнотически. Я всматривалась сквозь это марево в бурлящую поверхность грязи и видела, как оттуда безостановочно вылетают фонтанчики темных частичек и как они уносятся потом водоворотом неосязаемых течений. Вокруг нас танцевали, распаляясь, тысячи красноватых, словно только что оживших искорок. Я втягивала их вместе с тяжелым воздухом. Интересно, а будут они так же искриться во мне?

Гипнотически. Я затрясла головой, переключив внимание на Алекса. Он наклонился и неохотно поднимал прут; брезгливо смотрел на него, ведь теперь он грязный, а его придется держать руками, хотя они и в перчатках.

— Ну да, да, — изрекла я вслух.

Он взглянул на меня как-то удивленно, потом к нему вернулась прежняя деловитость, он встал за моей спиной и решительно подтолкнул меня вперед. Воздух у меня в горле свистел так, словно чьи-то пальцы продолжали меня душить. Кроссовки стали пудовыми, штанины джинсов тоже набухли, а руки за спиной висели словно чужие — я их не чувствовала, из-за тугих веревок кровь в них практически не поступала.

Болото становилось все глубже, и меня заносило все чаще. Я не падала только потому, что Алекс держал меня сзади за воротник свитера. Однако когда грязь дошла мне до колен, мое дальнейшее движение вперед стало невозможным. Мы остановились. Я оглянулась назад и с удивлением отметила, что берег находится всего метрах в десяти от нас. А в моем представлении мы удалялись, удалялись…

Алекс повернулся лицом к берегу и задумчиво начал клонить голову попеременно то в одну, то в другую сторону, явно что-то оценивая. Но остался недоволен. Сделал три-четыре шага влево, перед каждым из которых измерял прутом глубину, дабы не ошибиться, потом опять повернулся лицом к берегу… Теперь понятно: он выбирал наиболее подходящий ракурс для видеокамеры. Посуетился — еще немного влево, потом чуть вправо и немного вглубь — теперь, похоже, он выбирал наиболее подходящую для себя глубину. Наконец нащупал местечко, где уровень грязи был выше колен и с силой воткнул туда прут. Пошел обратно ко мне, стараясь в точности до мелочей повторить свой короткий маршрут, и только теперь я со всей ясностью осознала, как далеко зашел он в своей маниакальной предусмотрительности — он боялся, что если не свяжет мне ноги, в какой-нибудь удобный момент, такой, как сейчас, например, я могу нырнуть и… Моя быстрая смерть сорвет его «эксперимент».

Но он никак не мог предусмотреть, что мне-то тоже не хочется быстрой смерти, но это уже из-за моего собственного эксперимента.

Встав опять у меня за спиной, он схватил меня под мышки и медленно, осторожно, доволок до прута — грязь в этом месте доходила мне до середины бедра — потом, с уже известной мне брезгливостью, вытер перчатки о мой свитер. Вынул из сумки черную купальную шапочку, натянул ее на голову и начал осторожно растягивать книзу, пока она не закрыла все лицо и шею — маска. Постарался, чтобы отверстия для глаз, носа и рта оказались точно на положенных местах, потом просунул под нее пальцы, чтобы поправить съехавшую марлю, и под конец оттянул воротник водолазного костюма так, чтобы засунуть под него маску. Алекс. Александр Травис.

Обезличенная черная фигура. Палач.

Он посмотрел в камеру, чтобы лишний раз убедиться, что мы в центре объектива, и опять полез в сумку, на этот раз достав оттуда какую-то продолговатую плоскую коробочку. Дистанционное управление. Собрался нажать на кнопку, но что-то, может быть, выражение моего лица, его остановило.

— Мне жаль, поверь мне! — зашептал он сдавленно. — Я не хочу тебя убивать. Не хочу… особенно таким способом.

Его глаза, резко окантованные щелями черной маски, сверлили мои со странным, красноватым из-за подсветки болота, милосердием. Он придвинулся еще ближе. Протянул руку, погладил меня медленно по щеке. И вместе с этой синтетической лаской между нами начало проползать некое специфичное подобие взаимности — извращенно-интимное понимание, которое, по-видимому, может зародиться только между жертвой и палачом.

— Но не сделать этого я просто не могу, Эми, — наши вдохи смешались, вызванные одновременно почти одинаковым бессилием. — Ты только подумай! У меня больше не будет такой возможности. Я должен тебя использовать. Должен же я поучаствовать, в конце-то концов! Я уже все равно… свидетель, ты меня застала на месте преступления. И хотя твои показания вряд ли грозят мне тюрьмой, все же… К чему рисковать?

— Ничтожество, — сказала я устало. — Жалкий, тупой убийца стариков. Я тебя там не видела.

— Нееет… Ты начала звать на помощь Арнольда всего через несколько секунд после того, как…

— После того, как ты открыл окно, — договорила я за него. — Вот именно: потому что я взглянула наверх через несколько секунд после этого. И там уже не было видно ничего, кроме хлынувших потоком бабочек.

— Да, ну а потом? Не может быть, чтобы ты меня не видела… когда я запирал там дверь.

— Потом, Алекс, я вообще не дошла до конца лестницы.

— Хочешь сказать…

— Что ты сам себя выдал. Когда появился в комнате Валентина. И тем самым обрек себя. Здесь, в эту ночь.

Он мне не поверил. Слова разрушили наше «взаимопонимание».

— Арнольд не погиб бы, если бы ты не вмешалась, — сказал он. — И старый Ридли был бы еще жив, если бы вчера ты не испугала меня, сказав, что заставишь Валентина покинуть имение. Чтобы не наследовать Йоно! Да, это ты превратила меня в убийцу. Да и не только меня… Однако пришло время расплаты. Способом, который выбрал я!

Испарилось без остатка болотно-красноватое милосердие в глазах — его глазах. И в моих тоже. Алекс направил пульт дистанционного управления к камере, решительно нажал на две кнопки. Сбоку от объектива загорелся огонек. Он убрал дистанционку в сумочку на поясе и деликатно прикоснулся кончиками пальцев к моей шее. Хотел проверить как бьется мое сердце. Но сделать это было очень трудно, тем более здесь, где мы были подвластны еще и другому, общему для нас обоих сердечному ритму — ритму болота, могучие глубинные пульсации которого напористо пронизывали нас насквозь.

— Ты сумасшедший… Мы уже сумасшедшие.

Я увидела, как он кивнул мне, словно подбадривая, потом положил руки мне на плечи, и под их нажимом я начала пригибаться вниз. Опустилась на колени в теплые, влажные объятия грязи.

Грязь, грязь…

Она дошла до подбородка, я закрыла глаза, перестала дышать. Но нажим ослаб, он решил, что хватит. Пока. Чтобы я полностью осознала, чтобы поверила наконец всем своим существом — вот на этом месте я умру. Очень грязно, очень страшно, очень медленно…

Достаточно медленно.

Глава двенадцатая

Грязь, грязь…

Уже и у меня на лице. Ядовитая, фосфоресцирующая, липкая грязь.

— Я принял решение, Эмилия. Напрасно ты сопротивляешься! — Он дернул меня за волосы, вынуждая поднять голову. Хотел, чтобы я смотрела на него снизу…

Высокая черная фигура. Я вижу, как она возвышается надо мной в двухмерном измерении, словно вырезанная из звездного неба. Вижу ее как дыру с человеческими очертаниями, открывающую окончательный, вечный Мрак запределья:

— Я приказываю тебе! Раскрой, наконец, свою полумертвую душу! Пусть он пройдет через нее. Придет сюда. Сейчас же. Йоно! Йоно! Йоно!

Я плевалась, захлебывалась, корчилась, обезумев в его руках, я — связанное слабое животное, вместилище всех первобытных страхов… Господи, а как же мое достоинство?! Но что, что общего имеет оно с грязью на твоем лице? Или с этими инстинктивными движениями? Ничего. И все же… мне послышалось, как я вою сквозь зубы, как молю о пощаде… О, это мне только послышалось… я уверена, потому что…

Я была, была совсем обычной. Всю свою жизнь. Но умирая, я перестану быть такой! Я буду самым совершенным медиумом — непоколебимой волей, которая этой ночью состыкует настоящее с прошлым; жизнь со смертью. И не беспристрастно вмешается в отношения между ними.

Да! Давай, поднимайся. Поднимись… и ты! Оттолкнись от этой выпачканной в грязи дрожащей плоти, вырвись из щупальцев ее примитивных инстинктов. Брось ее одну корчиться в своей собственной скулящей нейтральности.

Давай, разруби этот узел двойственности!

И вот, действительно, человекообразная «дыра» во Мраке вроде бы начала уменьшаться, мельчать. Превратилась просто в Алекса. В богача Александра Трависа, ставшего убийцей, чтобы купить себе Дух…

Я внизу, да, на самом дне, но какая-то невообразимая, опустошительная сила поднимается вихрем из ада через меня.

Ярость.

Укрощенная, целенаправленная.

А теперь давайте и вы! Все упокоенные здесь мертвецы!

Фырчит, появляется со стороны склепа. Ураганный ветер, пронизывающий мое сердце. И опять полный штиль вокруг. Но не на болоте. Его тоже пронзило — сердце. Оно начинает клокотать, покрывается пурпурной пеной, кипит… а становится все холоднее. Его энергия беспрепятственно входит в меня, объединившаяся и продолжающая объединяться с этим «ветром». Я тоже не разогреваюсь, а наоборот, чувствую, что моя внутренняя температура быстро падает… Потому что энергия прилива уже освобождена — клубится очищенно-белая над укрощающейся поверхностью грязи; насыщает воздух острым запахом озона. Ваяет из самой себя все более различимые белые фантомы… которые помнят. Вспоминают себя такими, какими они были:

Тина, Дензел, Джонатан, Арнольд…

Дони нет!.. Пока?

Я подала, насколько смогла, одно колено вперед, напрягла все свои человеческие силы и, несмотря на веревки, поднялась. Именно так! В этот момент обо мне никак нельзя было сказать, что я встала на колени. Раскрыла пошире глаза, не обращая внимания на боль, которую причиняла мне засохшая грязь, лопающаяся на веках. Посмотрела из-под бровей, нахмурившись, на Алекса, опустившего руки, застывшего, как каменное изваяние. А мертвецы, среди которых, в известной степени, находилась и я сама, возвышались, поджидая, немного в сторонке. Ступившие на поверхность болота, нетонущие. Фантомы, образованные концентрацией энергии, но с пробуждающимися прежними инстинктами — инстинктами плоти.

— Тина!

Она медленно повернулась ко мне. Она была точно такой же, как тогда, когда я в первый и последний раз видела ее живой. Ее лицо, все еще лишенное мимики, казалось абсолютно пустынным в овале черной рамы волос. Отяжелевшие от беременности груди слегка колыхались, словно дышали, а по молочно-белой коже ее огромного живота пробегала мелкая дрожь — ребенок шевелился. Она сложила руки на утробе, словно хотела защитить его там, и потом вдруг внезапно отступила к Алексу. Ошеломленный, он едва успел отскочить в сторону. Но она снова двинулась к нему, опять же задом, все так же глядя мне в глаза — она, по видимому, видела его через них. Алекс сделал еще один шаг в сторону, попытался сделать другой, но оступился, чуть не упал. И явно понял, что ему все равно от нее не скрыться. Что он или утонет в болоте, или Тина его настигнет.

Он обогнул ее, возвращаясь на прежнее место, и взялся за прут. Вытащил его из грязи, замахнулся на Тину. Заостренный конец прута глубоко вонзился в ее живот… но через миг, словно вытолкнутый оттуда пружиной, выскочил оттуда, чуть не угодив в него самого. Он, однако, очень быстро восстановил равновесие, потом схватил прут уже обеими руками и снова замахнулся — на сей раз на меня, прут был устремлен прямо мне в грудь… И тот опять отскочил. От тела Дензела Халдемана! Нетленный, неуязвимый, этот человек уже мог позволить себе быть человечным. Он неожиданно возник передо мной. Алекс начал обходить и его, но был встречен. Арнольдом! Стариком в белой одежде, которую, теперь и навсегда, невозможно запятнать никакой грязью. Только Джонатан Ридли продолжал стоять неподвижно, взирая вдаль перед собой. Ждал, теперь, по-видимому, совершенно конкретно того, кто до конца так и остался утопленником в своей лишенной простора жизни.

Ждала его, несмотря ни на что, и я.

Пыхтение и чавкающие шаги напомнили мне, что Алекс возобновил усилия отойти к берегу. Потом Арнольд и Дензел отошли от меня, и тогда я перехватила его взгляд. Его глаза, остекленевшие в прорезях маски, были похожи на янтарные шарики с впечатанными в них, словно застывшие в янтарной смоле насекомые, паникой и ужасом. Он беспорядочно размахивал прутом, его качало из стороны в сторону среди грязи, все еще доходившей ему до колен, а Тина с легкостью шла по поверхности, следила за ним, наклонив голову, и вовсе не спешила к нему приближаться. Она просто следила… пока он не выдержал, отшвырнул прут, стащил маску вместе с обслюнявленной марлей, отбросив и их, задышал жадно, широко открыв рот. Зашагал с заметной тяжестью, причем, почему-то, обратно ко мне.

Тогда Тина его настигла. Наступила на него… почти так же, как он переступал в болоте. Я услышала, как он приглушенно воскликнул, но скоро его голос совсем исчез. Тина топила его тело с кошмарной медлительностью, обволакивая его снаружи… да, она надевала поверх его водолазного костюма самое себя — абсурдная живая одежда! Ее кожа растягивалась, уже натянутая до прозрачности, и в какой-то ужасающий миг я увидела сквозь нее голову Алекса, там внутри, где-то между ее животом и грудью; его лицо с то сдувающимися, то раздувающимися щеками, сжимающееся и разжимающееся, как чудовищная диафрагма. Мне стало плохо, но… я увидела ребенка у нее в утробе! Миниатюрный, но неуязвимый человечек, заново сотворенный из чистейшего, сияюще-белого Света. И в этот миг я почувствовала… что улыбаюсь, грязь возле моего рта стала осыпаться в виде пыли и красноватых чешуек…

Потом Тина — по существу ее образ из прошлого, опять уплотнился, скрыв в себе ребенка. И Алекса. Вместо него, сейчас передо мной стояла она, утонувшая по колено в болоте. Она отняла у него его плоть. А я знала, что постепенно полностью отнимет и его жалкое, давно деградировавшее сознание… Эта женщина уже не фантом! — поняла я и вдруг задрожала. Она из плоти и крови, а Алекс… он почти не существует в данный момент, его нет как отдельно взятой личности. И значит… может быть…

— Тина! — воскликнула я, поперхнулась, закашлялась, даже в глазах у меня потемнело; иногда надежда тоже оказывается трудно выносимой. — Тина… Тина… Иди и освободи меня! Развяжи эти веревки… прошу тебя, Тина!

Она кивнула… но не мне, не старикам или Дензелу, которые время от времени двигались за ее спиной. Кивнула, словно в знак приветствия… пустому пространству сбоку от меня.

— Мое имя Тина, — произнесла она грудным голосом и шлепая тяжело-тяжело по грязи, пошла дальше. — Прошу тебя, скажи мне «Тебе больно, Тина?» Или нет! Лучше так: «Тебе очень больно, милая Тина?»

Она остановилась, наклонясь в ожидании, и я… поняла, что не существую для нее — сейчас. Что она видит меня и разговаривает со мной, но… тогда, во время нашей единственной встречи. Потому что, несмотря на «свое» живое тело, Тина была мертвой. И могла существовать в настоящем только как фантом…

— Нет! — «ответила она мне», и ее лицо вмиг озарилось, перестало быть пустынным. — Абсолютно не больно! Ну, ты вряд ли поверишь, но я хочу этого ребенка…

Я заметила, что оба старика опять придвигаются к ней… Фантомы, образы, призванные с того света — из Вечной им памяти, где хранится вся их законченная жизнь. Они пришли оттуда и принесли с собой мечты о безвозвратном прошлом. Которое для них уже не безвозвратно. Но непоправимо… только этого они сейчас еще не знают.

— …Только мне некуда с ним идти, — взволнованно повторяла свои старые реплики Тина. — Он родится самое позднее через неделю-две и конец; мне нельзя оставаться в этом доме…

Старики застыли по обеим сторонам от нее — два бесплотных, невесомых силуэта, облаченные в белые нерукотворные одежды.

А Дензел Халдеман встал передо мной. «Надеваю петлю на шею… И только в этот момент понимаю: это было неправдой! Я не хочу умирать, я лгал себе и в этом, и в том…»

— Назад! — крикнула я ему.

— Ни на одну ночь! — закончила Тина.

— Назад!! — хрипло проревел… Алекс.

— Назад, назад! — Я не сводила глаз с Халдемана. И он медленно начал отступать. Или отступала та частица меня, которая живет в его памяти!.. О, не все ли равно!

Очередной, уже животный крик Алекса заставил меня повернуть голову. Но в первые секунды я вообще не поняла, что увидела, хотя оно резко проступало на фоне красноватой фосфоресценции. Что-то облитое прозрачно-белым сиянием, которое струилось от него самого. Меняющееся с медлительной непоследовательностью, словно невидимый исполин рассеянно мял его в своей горсти. Бесформенность, состоящая из множества… человеческих деталей. Охающее, шепчущее, стонущее на все голоса:

— Ооох, бедный мой ребеночееек, бедный мой малыыыш…

— …я вызволю тебя, Джо…

— Нет, нет… оставьте меня, уйдите отсюда!

— Но когда он родится и вырастет…

— Эмиииии… останови иииих…

Перед моими глазами мелькнула часть лица Алекса с противно разинутыми ртом и ноздрями, над которыми открывался и закрывался другой рот. Потом я разглядела и его тело, темное, странно исхудавшее, извивающееся, словно червь, среди полупрозрачного столпотворения напирающих на него снаружи и изнутри рук, ног, голов… Старики, подвластные исключительно неистовому инстинкту самосохранения, чтобы воскреснуть — боролись с Тиной и друг с другом; домогались со свирепой остервенелостью его живой плоти. И его сознания. Чтобы через него вернуться в те последние мгновения своей жизни, с безвозвратной потерей которой они готовы были смириться, только пережив эти мгновения заново. До конца.

Мне стало жаль, но не Алекса, а их.

— Жаль, жаль, жаль… — словно в подтверждение моих мыслей раздался голос Тины.

И в это время руки Алекса высунулись… наружу, вцепились скрюченными, как грабли, пальцами, в грязь, загребли порцию и опять утонули в чьих-то других руках, которые, в свою очередь, мяли, дергали… ничто.

«Я вызволю тебя, Джо!»

Я сжалась, потрясенная и самой этой картиной, и собственными воспоминаниями.

— Я пережила смерть этих людей! — крикнула я Алексу, хотя в тот момент он вряд ли мог меня слышать. — А теперь переживи и ты! Ты, их убийца!

Я подождала еще немного, пока не убедилась, что Халдеман тоже начал вовлекаться в призрачный хаос. Потом поспешила направить всю свою волю на единственного покойника, который все еще мог вмешаться в настоящее. И изменить… хотя бы собственное будущее.

Валентин!

— …но Арнольд, подлец, спрятал их тут, у него под кроватью! Ох, хорошо еще, что когда я села на пол, возле твоего несчастного братца, случайно заглянула туда!

— И они были в той кухонной миске?!

— Потише, дочка! Положи их обратно… А почему ты так долго задержалась?

— С трудом связалась…

— С кем?.. Отвечай!

— С полицией, конечно же.

— Господи!! И что ты им сказала?

— То, что ты мне велела: что она убила папу и Арнольда, а может быть, уже и Алекса…

— Понятно! Иди!

— Куда?.. А Вал?

— Хватит, Юла! Он в безопасности… Ты же видишь, я его лишь усыпила.

— Да, но… Мама, подожди!.. Идем?..

Их голоса стихли. Но я знала почему они торопились. Знала и о том, что они собираются делать — потому что Дони нет среди мертвецов! Все еще нет.

Я не имела ни малейшего представления ни о том, когда, сколько времени назад они ушли, ни о том, в чью память я проникла, чтобы услышать их диалог. Я могла лишь надеяться, что это была память Вала. Что он, хотя и «усыпленный», тоже слышал их, но…

«Не верь им! Очнись! Останови их!» — умоляла я его мысленно, пока с трудом «припомнила» то, что видела в данный момент.

Берег был намного дальше!

Останови их!

Я резко открываю глаза, разбуженный собственными стонами. Незнакомая обстановка… или нет, это же моя комната. Я лежу на полу. Словно прибитый гвоздями, глубоко вонзающимися мне в затылок, а оттуда боль распространяется по всей голове, напирая так, словно хочет пробиться сквозь виски… Невыносимая!

Я посмотрела вниз и окончательно вернулась в настоящее — грязь доходила мне уже отнюдь не до середины бедра. Она заливала меня почти по пояс. «Спокойно!» — сказала я себе, а потом… вдруг поняла, что постоянно продвигаюсь на несколько сантиметров вглубь. Оказывается, это происходило незаметно — подспудные пульсации болота мало-помалу засасывали меня, как только я поднималась.

Я обуздала панику и попробовала точно так же, сантиметр за сантиметром, двигаться по направлению к суше… Тяжелая, густая, свернувшаяся грязь, которая затягивает вглубь. Мне стоило немалого труда преодолевать ее сопротивление с веревками на ногах и связанными за спиной руками. Мне никак не удавалось сохранить равновесие, я зашаталась и опять… Остановилась, оцепенев от ужаса. Меня вдруг пронзила мысль о том, что если я сейчас упаду или просто согну колени, моя голова уже не останется на поверхности. И конец, со мной будет кончено! Так как при такой глубине мне едва ли удастся снова подняться…

И все же, когда я вновь опомнился, то был уже в коридоре. Я закрываю за собой дверь. Темно. Собираюсь зажечь свет… и, наверное, зажег — где-то там, далеко-далеко… в коридоре — за мгновение до того, как я очутился в совершенно другом месте… которое в прямом смысле нельзя назвать «местом», потому что оно вне пространства, вне времени… монотонно-серая спираль без начала и конца, замкнутая наподобие кольца вокруг… ничего.

Я нахожусь…

…в себе самой — факт, сколь абсурдный, столь и тривиальный, сопутствующий неизменно каждому живому существу.

Да, со мной кончено.

Я поняла и то, что неразборчивые звуки, доносящиеся со стороны битвы фантомов за Алекса, прекратились. Их сменило ленивое, ритмичное причмокивание… Словно мертвецы начали его есть! Я едва заставила повернуть голову в ту сторону. Нет, они… или, точнее, «оно» просто направилось к берегу. Уходило! Многоглавое, многорукое чудовище со статью, словно вылепленное из плохо вымешанного, с комками, теста… а та черная коса, свисавшая сбоку, напоминала какую-то пресловуто длинную густую бакенбарду на смертельно-бледном полулице… Но чье это полулицо? Уж не миллионера ли Трависа, а?

Я разразилась смехом, сумасшедший всплеск которого вернулся обратно в мой мозг, поразив его словно бумерангом…

Я нахожусь в самой себе. Факт. Который все же никогда не следует полностью осознавать или, по крайней мере, он не должен представать таким, каким я его вижу сейчас. Меня трясет как при клаустрофобии! Перескочившей границу своего верхнего предела, разросшуюся до ужаса от отсутствия пространства… От отсутствия какого бы то ни было другого измерения, кроме Я.

Я, Я — в каждой серой точечке этой спирали-кольца. Я, который есть все здесь. А кружу вокруг ничего.

Угууу! — закивала я с глубоким, донным прозрением: чудовище-мертвецы-Алекс все же выберется на сушу, изживет там несколько умираний. И переживет их. А я останусь здесь — обычный труп с забитыми грязью внутренностями, который будет колыхаться на дне в такт с этими непрестанными «сердечными» пульсациями. Законсервированный на вечные времена в этой, без паразитов, нейтрализуемых ее собственным ядом, трясине.

Трясина.

Но наши личности — моя и Вала — продолжали вливаться одна в другую, смешиваться… какие-то полувтекшие. Перепачканные?

А тот очищающий, дерзновенный дух начинал выплывать, прибывать, приходить к нам. ЙОНО! И он уже тоже в каждой точечке этого единственного измерения. И он тоже есть все здесь, и тоже кружит…

Но в направлении, обратном нашему. Встает у нас на пути…

Но и переходит в нас, преодолевает наше сопротивление, преодолевает его…

Но все более несветлый. Обессиленный, раздираемый. Растерзанный. И одновременно нас обходит, приходит, встает на пути, переходит в нас.

Разделяет нас безнадежно в тюрьме этой запущенной в разные стороны… одномерности.

Так было, так есть, так будет, будет…

Так будет, пока твое направление такое — ошибочное, Вал.

Я смотрела на берег, который, всего метрах в двадцати, был непостижимо далек от меня. И отсюда камера, это прелестное человеческое творение, была похожа на какое-то внеземное насекомое, принявшее страшную треного-раскоряченную позу, бескрылое, смотрящее своим равнодушным глазом на Сердце старого-старого имения, в границах которого по стечению многих-многих неслучайных обстоятельств скоро-скоро произойдет… нечто. Нечто, что станет событием — страшным, исключительным — лишь для меня. Моя смерть.

Но на что похожа я сама, если смотреть на меня с берега? Где немного в стороне от радиуса обозрения того насекомого и сейчас продолжает происходить «нечто»? То самое «нечто», которое страшное, исключительное событие — для кого-то иного. И вот, я уже смотрю на него равнодушными глазами, а оно вовсе не какое-то фантомное чудовище. Оно… люди. Воскрешенные, но не божественным милосердием, а единственно с тем, чтобы пережить заново собственную смерть. Жертвы моего паранормального порыва наказать убийцу…

— Уходите! — велела я им, и они не услышали. Валялись, агонизируя, в низкой болотной траве.

«Уходи с миром! — пожелала я каждому. — Или самой себе. И не бойся! Слушай, я знаю: это не конец. Просто не может быть концом, раз ты есть и по ту сторону — в том Океане, который не только прошлое, но и будущее. Который есть вечность. О, да, ты есть! Там твоя память, частица его самого, и пусть миниатюрная, но хранящая все, все твое. Удивительная потусторонняя утроба, зачавшая всю человеческую жизнь. И пусть твой последний земной образ войдет в нее. Чтобы было совершено величайшее из таинств — Возрождение человеческого духа».

— Верю! Воистину верю, что будет так!

Ибо наша жизнь здесь не «сон», не «спектакль» или «каприз природы». Она — АКТ САМОСОТВОРЕНИЯ. И именно в этом ее смысл. И именно поэтому Бог есть в каждом из нас!

Они ушли. На берегу осталась лишь черная груда лохмотьев. Алекс. Не имеющий для меня никакого значения, как и все остальное — теперешнее. Я стояла, слегка пошатываясь, или, может быть, все еще затягиваемая вглубь, в теплых объятиях болота, и дышала его испарениями. Вдыхала их как-то ненасытно, «эманацию, которая провоцирует излучать каждого человека…». Да, теперь я понимаю, что в сущности она из себя представляет. Я ее ощущаю, она действительно струится, выплескивается из меня. Втекает в низкую атмосферу, нависшую над имением Ридли, насыщенная за двести лет подобным человеческим излучением.

Ностальгия.

Неугасающая тоска по прошлому, агрессивная, как наркотический голод. Сделавшая возможным прорыв в сам этот голод. А сейчас и моя тоска втекает туда, пробивает собственную, похоже, единственную дорожку — все к той же, нашей неделе «всего» семнадцать лет назад. К нашему детству, которое — пусть и неоднократно извлекаемое, переживаемое снова и снова — давно стало чужим, даже непонятным для нас. В силу того, что тогда наше направление было другим. Совсем другим — к будущему.

Увы, это так, здесь даже мертвые «крутились» в ошибочном, обратном направлении…

Но почему они пришли со стороны склепа? Ведь они еще даже не похоронены, да и за исключением Джонатана Третьего не будут похоронены в ней. Или…

…вытащи меня, умоляю… мне холодно… темно…

Господи!! Как мне в голову не пришло: это вовсе не Глория, мертвая девочка, которая умерла полтора века, «говорила» тогда со мной.

Это был Дони.

Я пошатнулась — даже не заметила, когда начала едва заметно двигаться вперед. Остановилась, прикрыла глаза… темно, я слышу их, слышу ее… хочу ее позвать, но звук во рту не рождается, я не могу и только мысленно кричу… Это я… На помощь… Барышня Эмилия, Эмилия… Она там прятала его все это время! Причем не в самом склепе, а в глубине пещеры. В непроглядном мраке, влаге, холоде! А сейчас она и ее дочь торопятся, спешат туда… или уже пришли?! Уже, но не тогда, несколько минут назад, когда он, наверняка, был еще жив. И не только потому, что его не было среди мертвецов. Доказательством служит то, что они появились.

Я попробовала двинуться или хотя бы пошевелить руками за спиной. Я вся дрожала, зубы постукивали, ударяясь друг о друга. «Как ты его используешь?» Она использовала его точно так же, как и я. Каждый раз, когда вольно или невольно я превращала какие-то образы из прошлого в настоящих… вампиров. Действительно в вампиров, которые — (через меня!) — сосали, пили.

Энергетический донор.

Предназначенный для того, чтобы заменить предыдущего, уже использованного — Тину. Восьмилетний мальчик, купленный, словно какая-то вещь на моих глазах там, в приюте. Обреченный, в свою очередь, быть также использованным. Да, это его жизненные силы шли из склепа-пещеры, это они были тем «ветром», который пронизывал мое сердце.

Колени у меня подогнулись, как подсеченные, и болото очутилось рядом с моим лицом.

— Да хватит тебе! — процедила я ему.

Инстинкты вернули меня в предыдущую, почти стоячую позу. Позу ожидания. Я закрепила ее. И задышала как можно глубже. Свистящими легкими впитывала я и испарения, и темные частички, и искорки, вспыхивающие красноватым… Нет, с ностальгией было покончено. Проклятое Сейчас опять поглотило меня, сдавливало сильно, поглощенное, в свою очередь, прошлым, ближайшим прошлым: я убивала ребенка, которого хотела спасти!.. В том числе от будущего: а они его добьют окончательно! В будущем, которое наступит через какие-то секунды… вот оно, наступает, становится Сейчас, течет, течет и заливает меня, гораздо более мерзкое, чем грязь, в объятиях которой я тонула.

Добивают его, может быть, вот в этот самый момент… или в этот?.. этот?

Ох, почему я не умерла с ложью Алекса? Почему не осталась с убеждением, что мальчик мертв, утонул в этом… невинном в сущности болоте. Неодушевленном, а я… Как мне теперь обрести покой?

И почему я все еще стою — снова оцепеневшая, снова от первичного страха. Потому что если я здесь упаду — конец. Но пока стою… Чего я жду? Чего, кроме коротенького, коротенького невзрачного фильма о моей жизни, который, может быть, «продемонстрируют» мне предсмертно. Моя жизнь, которая и была моим «Актом самосотворения…» Но ничего, ничего особенного я не сотворила.

Я сжала зубы, их непрестанный стук просто меня бесил. Устремилась вперед: дело, в конце концов, было в каких-нибудь двух-трех метрах, самое большое в четырех. Потом, даже если я упаду, уже не страшно… ну, не так страшно. По крайней мере голова останется на поверхности. Я постояла еще немного, продолжая разминать руки, они все еще дрожали, но не так, как раньше. Я их уже чувствовала, хотя боль в них была еще очень слабой, безликой, не способной притупить ту, настоящую боль. Внетелесную. Которая уже не шептала, а кричала: «Настало время испытать тебе и иной, верховный страх — страх за свою душу!»

Я двинулась вперед.

Улитка. А восприятия — человеческие. Но как с их помощью понять, продвигаюсь я хоть чуточку или нет? Или моих усилий хватает лишь на то, чтобы нейтрализовать притяжение болота? И как мне вынести это непонимание — кроме как через нечеловеческое терпение. Но мое время истекает — сколько времени прошло с тех пор, как они ушли из дома — а берег все так же далек от меня. Алекс по-прежнему всхлипывает едва слышно… Всхлипывает… Он приходит в себя, мне надо поторапливаться, это настолько же важно, насколько и невозможно.

Невозможно? Ха! Едва подумала, как очутилась тут. Сухо, суша. Я подхожу к сумке, сажусь к ней спиной и достаю из нее гарпун. Перерезаю им веревки, стягивающие кисти рук, а потом и на ногах. Встаю и подхожу к Алексу.

— Я пришла сюда, чтобы воспользоваться своим даром-болезнью-силой-слабостью, — говорю я ему, — потому что в эту ночь человеческой смерти только так я могла бы кому-то помочь. Но ты мне помешал. Растоптал меня своей ложью, и поэтому тебе удалось затащить меня в грязь. Напрасно! Вот она я, я снова пришла. Я буду приходить!!

Я вижу его лежащим внизу гораздо ясней, чем можно было бы видеть в таком тумане. Он какой-то увеличенный, словно я смотрю на него через лупу. Губы побелели, сведенные в прямую полоску, а морщинки на фантомно-белом лице — почти черные, словно процарапанные карандашом. Голова накренилась, часть шеи оголилась, и там, под покрытой мурашками кожей, усиленно пульсируют вены, вздуваются набухшие от напряжения сухожилия. Я сжала в руке гарпун, и направила острие прямо в него.

— Выродок. Выродок ждет тебя и по ту сторону. — Я нагнулась.

Чтобы посмотреть ему в глаза. А они увеличиваются, увеличиваются… (от страха?) приближаются ко мне. Наливаются кровью. Глаз. Гигантский, красный, его раздирают темные сгустки, он трясется в глубине и цедит мне в лицо какую-то гнусную, липкую имитацию света… И все же я не хочу отступить.

Я не могу отступить. Сжалась, опять с согнутыми коленями, поверхность болота почти касается моих губ. О, вот как? Это было лишь в моем воображении, было желаемое! Я начала распрямляться, мне казалось, что я слышу, как поскрипывает мой позвоночник. Потом немного передохнула, одновременно шевеля руками за спиной. Алекс все еще лежал там, но перестал всхлипывать. Надо было «поторапливаться».

Я пошла. Продолжать свою битву — за два-три метра продвижения вперед, за жизнь ребенка, за спасение души… Да, человеку всегда есть что еще терять. И несмотря на то, что уже понятно — я не двигаюсь вперед, мне не выйти на берег… — продолжаю двигаться. Ползу, как улитка. По крайней мере, нейтрализую притяжение болота.

И в одно из таких же кратких и протяжных мгновений в очередной раз тронулся в путь и он. Который всегда, всегда приходил за своими потомками, нескончаемо прибывал из глубин их родовой памяти. Но ни разу, ни через кого ему так и не удалось продлить себя.

Он был вынужден опять возвращаться к болоту. И к прошлому…

Он прошел по коридору с заклеенными черной бумагой окнами. Спустился по лестнице, слыша отзвуки своих прежних шагов, вышел из своего Первого земного дома и пошел по той же единственной во всем имении аллее. Шел вразвалочку, все той же привычной для него два века назад морской походкой, а щебень жестко хрустел у него под ногами, обутыми в нерукотворные отражения старомодных сапог. И когда он сделал поворот, чтобы войти в тихий, какой-то скорбный сейчас лес, он видел деревья такими, какими они были тогда, тогда — молодыми и даже еще не ожидающими подстерегающую их старость.

Дошел до кустов, но хотя уже совсем забыл о будущей, самой свежей тропинке, инстинкт столь легко ранимой плоти заставил его пойти именно по ней. И пригибать плечи, и заботливо оберегать лицо, застывшее без выражения в его нетленном образе.

Он приближался. Расстояние между нами уменьшалось, достигая постепенно границы видимости…

Он появился со стороны тропинки и ступил широким шагом в траву. Яркая мужская фигура, рассекающая своим присутствием сгустившийся предутренний мрак. Он шел и оставлял после себя светящиеся следы.

КАПИТАН ДЖОНАТАН РИДЛИ.

Я стою на самом краю пирса, а он — на самом краю палубы, все еще так близко ко мне. Смотрит на меня оттуда, пока матросы поднимают тяжелый якорь. И его молчаливая мужская любовь обнимает меня, я это чувствую. Знаю, что она вечна.

Жди меня!

Потом его корабль медленно отчаливает. Отдаляется, его относит…

Он шел прямо ко мне.

Вокруг него летали ночные бабочки, вторгались в ореол его сияния и начинали медленно снижаться, падали вниз, словно черные листья.

— Я буду ждать тебя. Жду тебя! — шептала я… шептала она ему вслед.

Но он остановился.

Мой взгляд встретился с его взглядом. Но его взгляд не встретился с моим — увы, для этого мужчины я никогда не существовала. И было непостижимо, чтобы существовала теперь, когда он мог быть только в своем давнем настоящем, которое, однако, продолжало трансформироваться и в мое. В наше!

Жди меня!

Я киваю ему, мечтательно вглядываясь в его бунтарские синие глаза — кусочки океана, необъятность которого скоро разлучит нас, — и… О, да! Вижу в них свои светлые, зеркальные отражения. Я уверена, что сейчас, именно сейчас, для него существую только я. Бианка…

БИАНКА РИДЛИ

20 января 1771 — 15 июня 1800

ЖДИ МЕНЯ!

Только вот в этом настоящем я, к сожалению, остаюсь Эмилией. А он от меня так близко, стоит на самом краю… болотного берега, но не видит меня, не слышит. Не спасет меня. Потому что времена нас разлучили — мы разлучены. Действительно двухвековой разлукой.

И все же, все же его любовь каким-то образом дотягивается до меня. Или я продолжаю дотягиваться до нее. Чувствую ее всем своим столь болезненно нелюбимым… до сих пор существом. Она — единственный настоящий, драгоценнейший подарок в этой моей нищенской жизни, она делает меня счастливой…

Молодая женщина с развевающимися на ветру каштановыми волосами, в белом платье и нежной белой рукой, машущая в знак непоследнего прощания высокому красивому мужчине, который любит ее. И который вернется на своем белом корабле. Он будет возвращаться к ней всегда.

К ней. А не к этому жалкому, несчастному созданию, барахтающемуся в грязи и одиночестве. Вцепившемуся в фантастический шанс — хотя бы под конец не быть самой собой… Нет! К черту этот «шанс». Я не стану умирать похитительницей чужой любви. И не отрекусь от того, другого мужчины, чье живое сердце стучит сейчас в не его ритме в груди какого-то фантома, влюбленного не его чувствами в давно мертвую женщину…

— Вернись и ты, Вал! В наше с тобой настоящее… ко мне!

Я всматривалась в яркую стройную фигуру, в сияюще красивый образ мужчины передо мной и отчаянно пыталась увидеть в них худощавое тело, изнуренное бледное лицо своего давнего друга и глаза, его глаза, которые меня не видят… А, может быть, какая-то его частица все же меня заметила. Иначе почему он стоит так близко… ко мне?

Или к тому, что за мной.

Чье-то присутствие. Неужели Алекса… Нет, он продолжал лежать неподвижный там, на берегу. Однако присутствие — я улавливаю его как бы не своими чувствами — начинает неудержимо нарастать. Взрывается, рассыпается в призрачном беззвучном взрыве… Присутствие множества! И уже не только за моей спиной. Они окружают меня. Бесформенные осколки серости, которые каким-то мерзким образом становятся похожими на птиц. На стервятников… И я не знаю, сверху ли они спустились или вылетели из болота, но в данный момент они низко кружат над поверхностью. Рассекают напряженный воздух, набирают скорость, все живее… Дони! Сейчас все они пьют через меня его, наверное, угасающую уже жизнь, а я не могу их остановить, не могу уничтожить. Наблюдаю за ними с притупленным от бессилия рассудком — вот они собираются в огромную стаю, центр которой я сама.

Я была их трассой. Мое сознание — колодец, достигающий до самого ада вечности. До места, откуда они прилетели…

Чтобы обрушиться на меня! Стая невероятно сгустившаяся, преобразующаяся прямо на глазах в драную серую мантию, которая окутывает меня. И словно тысячи клювов вонзаются, отщипывают… От меня?! Но в миг, может быть, последней, единственно моей мысли, я понимаю, что они, по сути, отщипывают от нас… обоих? Троих? Боже! Да мы же в течение всего этого безвременья были единым целым…

«Не падай, Эми! Что бы ни произошло, не падай в грязь!»

Одно-единственное духовное измерение — постепенно обездвиженное, взаимно погашенное противоположными направлениями.

А «они» продолжают его общипывать, все глубже, проникают до самой сокровенной его сущности, кружатся, осколки… изголодавшиеся носатые лохмотья! Напластовываются, душат его, он захлебывается ими… Захлебывается пластами убийственно тяжкой вины: «Я ударил его, своего родного отца, парализованного из-за меня», и предательскими в отношении самого себя грезами о собственной смерти: «Вот сюда, в этот гроб меня положат», и всепоглощающей апатией: «Я не помню, не помню, о чем мечтал, так… оцепенел от ужаса, понимаешь? Для меня он просто чудовище, разложившееся, превратившееся в вампира…»

УТОПЛЕННИК.

Ты сам превращаешь его в «утопленника»! Потому что это не он, а ты, ты — тот, кто вселился в него, который завладел им сейчас!

Но так было и прежде: с ним «унифицировалось» поколение за поколением, с единственной настоящей личностью во всем вашем действительно безбудущном роду. Ваши предки обменивали свое настоящее на его прошлое. И после каждого такого навязанного ему обмена, он становился тем, кем был сейчас — мужчиной с живым телом, но без духа.

И вот он, в который уж раз, опять не красив, не сиятелен. Не дерзновенен. Стоит там, безвольно опустив плечи, без движения, с лицом, на котором застыла не его мертвецкая маска… И никакого очередного шага, и никакой необреченности…

Он не Йоно.

Я не «самый совершенный медиум».

Я, в конечном счете, не более чем какой-то там фактор, который сделал видимой пренебрежительно краткую частицу повторений этого противоестественного двухвекового обмена. Или, иными словами, «активизировал» ее, невольно и неосознанно запитав энергией, жизнью того упрятанного в склеп малыша.

— Очнись, Вал!.. Выйди! Пошли!!!

Я приложила неимоверные усилия, чтобы прокричать это, но мне удалось выдавить из своих немощных легких лишь сдавленный хриплый шепот. Это, однако, не имело никакого значения — не криками преодолевала я время между нами. Если вообще существовал какой-то способ его преодолеть.

Я сделала глубокий вдох в попытке нормализовать хотя бы частично собственное дыхание… Закашлялась. Обычный приступ, но такой несвоевременный. Смертоносный? Я никак не могла с ним справиться, горло душили спазмы. Я шаталась! Руки корчились сзади, плескаясь, как умирающая в грязи рыба. Из глаз текли слезы, слепили, но не настолько, чтобы не видеть скованную, бездушную фигуру, которую являл собой Вал, словно он был в гробу. Будто и он, подобно мертвецам, мог существовать в настоящем только без плоти, только… как фантом!

Кашель внезапно прошел. Я затихла в почти хищном желании выследить, выудить догадку, мелькнувшую на миг… Фантом. Наши фантомы — нас, бывших когда-то Эмилии и Вала… Целовались дико, отчаянно. Словно в память о чем-то… не непременно предстоящем. Они пребывали в настоящем не больше, чем час назад, и если все еще… Я знаю где их искать!

Я начала медленно поворачивать голову… И их лица вливались одно в другое, их тела смешивались, как-то полувтекая одно в другое… Набравшись решимости, я взглянула — на холмик…

Оно замерло там, наверху.

Огромное серое… Нечто. Памятник нашему детству — раздутый до потрясающих размеров нашей гипертрофированной ностальгией по нему. Неузнаваемый. Но все же памятно — личностно связанный со мной. С нами! И если сейчас я смогу передать ему свои мысли, свои чувства… Я мобилизовала все оставшиеся психические силы и невольно затаила дыхание в предвкушении испытать чувство полета, подъема. В действительности же, как мне показалось, я проваливалась, падала вниз с головокружительной скоростью. Я инстинктивно закрыла глаза, а когда овладела собой и открыла их…

На холме вспыхнул пожар.

Это горят они, Эми и Вал! И подожгла их — я!!! Я должна сейчас же их потушить, погасить… Они поднимались все выше — ослепительно белые языки пламени, танцующие с тенями уходящей ночи. Они уйдут и… а они мне нужны, какие угодно, сейчас, нужны больше, чем когда бы то ни было прежде… Но у меня уже не было власти над ними. И я могла лишь смотреть на них… смотреть, как языки закручиваются, вытягиваются в лучистую белую ленту, и та выстреливает далеко ввысь. Очерчивает в небе дугу, которая связывает холм… со склепом, невидимым отсюда, невидимым для меня. И эта белая-белая дуга постепенно становится все тоньше, бледнеет…

Наступил мрак.

Я плакала, утонувшая по грудь в болоте. Плакала, но не о себе, и не о мужчине, стоявшем рядом, а о том огромном, невероятном НЕЧТО, которое смогло меня понять. И сделать гораздо, гораздо больше, чем могла бы сделать я. Потому что, пусть и неузнаваемое, искаженное нами самими, это было все-таки наше детство. Самая светлая часть наших душ, и именно поэтому оно ушло — возвращая жизнь другому ребенку, ребенку сейчас.

И конец. Его уже нет… Но почему… от чего оно светится?.. светится?.. светится?.. Мне казалось, что я не слышу этого своего странно резонирующего вопроса семнадцатилетней давности. Мужчина, однако, пришел в движение — как будто тоже услышал. Повернул голову в сторону холма.

Где, несмотря ни на что, словно воскресающие из незримого, невещественного пепелища, опять поднимались они!

Наши давнишние образы. Но точно такие же, какими мы были тогда. Два необыкновенных, как и все остальные, ребенка. Озаренные лишь своими собственными чистыми, неуничтожимыми энергиями. И все еще не опороченной верой в будущее… Отчего оно светится? «Оно фосфоресцирует», — ответил мне Вал. Но теперь уже так не ответит. «Что с нами сталось… Эми? Что происходит с нами… что…» Они взялись за руки и начали спускаться с холма. Спускались молча вниз, к нам — к своему страшному, неожиданному будущему.

Они подошли к Алексу, он заскулил, попытался отползти подальше от них. Они прошли мимо него, даже не заметив, и остановились у самого края болотного берега. Возле мужчины, чей дух начал опять прибывать. Сиятельный! Разрубающий — в который раз в течение веков — мертвую хватку собственного прошлого. Да, пусть мучительно трудно, он все же поднимался…

Но так было и прежде. Было и здесь, на берегу болота, и в его Первом земном доме, и в том ненужном Втором доме с зарешеченными окнами. Было и в подземном, с двойными запорами, убежище Третьего дома, и в тройном чердачном помещении — среди вещевой свалки прошлого. Поднимался, превозмогая инертность, оцепенение, паралич всех своих потомков…

Ценой нечеловеческих усилий. Как сейчас. Он избавлялся от тела своего последнего потомка, а оно тянуло его назад, цеплялось за него — живая плоть, подчиняющаяся старому инстинкту: ограничивать, препятствовать бесплотному. Душить его порывы… Завладевать им! Духом, который плоть тащит за собой по дорогам своих болячек, терзает своими капканами-потребностями, своими страхами. Духом, который сопротивляется, когда плоть стремится его урезать, чтобы втиснуть в рамки самосохранения…

ОН СДЕЛАЛ СВОЙ ШАГ — СТУПИЛ В НАСТОЯЩЕЕ.

Фантом. Но теперь ужасающий. С лицом трупа, только что выкопанного из земли, где его глодали черви, черви и влажное могильное тление. Будто откуда-то таящаяся, в сущности, всегда и повсюду в него смотрелась сейчас Неизбежная плотская разруха.

Задрав головы вверх, дети смотрели на него без страха.

Они помнили. Помнили о том, что здесь, в этих тесных, как в гробу, земных измерениях, он не может не быть таким… Утопила его Суша… обезображенным… Но он боец! Чей немеркнущий дух и на сей раз держал его глаза открытыми под мертвецки растрескавшимися веками. Чтобы смотреть сквозь них куда-то вдаль. Необреченно. Он давно прозрел и знал, что ничья победа не вечна. В том числе и победа смерти.

Дети помнили о своей самой дерзкой вере-мечте. Которая сбылась. Здесь, сейчас.

«О, мы действительно, действительно его встретили! Бессмертного — ЙОНО!!»

— Встретили, — прошептала и я.

Но как встретиться нам?! С тобой…

«Валентин Ридли. 18 мая 1968 — …» — неоконченная надпись там, на памятной плите пустого каменного гроба. И окаменевший силуэт здесь — тоже пустой, без собственного «сейчас». Стоял на берегу и не излучал ничего другого, кроме бесформенной тьмы собственного отсутствия. Стоял, лишь внешне заштрихованный светловатой, потусторонней тенью Йоно.

Который ушел.

Вошел в который раз в болото. Вперед, вперед. Все по той же… пульсирующей, красноватой, как лишенная кожи плоть, грязи. Чье древнее притяжение, однако, никогда его не поглотит. Он нетонущий.

Он уходил все дальше от своего последнего потомка. Но в эту ночь он был не один. Рядом с ним шли те, прежние, Эми и Вал. Две хрупкие светящиеся фигурки, почти невидимые в его ярком сиянии… По-моему, Эми, Он до сих пор остается единственной настоящей личностью в нашем роду. Надеюсь, что я буду второй!..

«Надеялся… надеялся».

«Мне тоже жаль, Вал. Мне очень жаль, что все теперь не так, как раньше».

«Но все так, как прежде, Эми! Только мы стали… другими».

«И видишь… видишь… где я умру…»

Я умру, а ты даже не заметишь моей агонии, подумала я, тонущая уже и в кошмаре примирения…

И тогда, в новый миг этого безнадежного, безбудущного кружения вокруг «ничто», Валентин Ридли Третий протянул руку:

— ЙОНО!!

Он его остановил. Когда-то точно так же его остановил капитан Джонатан Ридли! И, может быть, так же, как и тогда, Йоно медленно повернул назад. А я, словно чужими глазами увидела… как черты страшного, обезображенного лица постепенно смягчаются от странной, потусторонней улыбки. Потом он тоже протянул руку… Протягивает ее СЕЙЧАС, через четыре поколения малодушия, ущербной духовной нищеты. И несмотря на расстояние, Валентин принял ее как… эстафету.

Вперед, вперед…

Он двинулся ко мне. Шаг за шагом, заходя все дальше в глубь болота. Но одновременно и выходил… выбирался из ада лет, лет самозабвения. Шел, спешил, позабыв об осторожности, без страха. И несмотря на то, что сейчас протягивал руки только ко мне, я знала, что именно в эти и краткие и протяжные мгновения, он ведет битву за что-то еще — за осуществление самого трудного, самого мучительного человеческого контакта.

КОНТАКТА С САМИМ СОБОЙ.

Я надеюсь… надеюсь, что я… что я буду… Собой!

И вот, фантома больше не было. Потому что Йоно наконец-то остался в настоящем, в единственно возможной, божественно предопределенной ипостаси — в единении с духом своего потомка. А дети… те дети из далекого прошлого, мы оба — здесь, сейчас.

— Жду тебя, жду тебя, — шепчу я. — Я ждала только тебя…

Да, он приближается! И хотя он не Йоно, не тот Валентин, что был несколько часов или дней тому назад, не мальчик из моего детства… все же я вижу в нем каждого из них. Он пробирается непоколебимо, с риском для себя, сквозь густую грязь…

Мужчина, Который приходит за мной.

Глава тринадцатая

— В склепе, в склепе…

— Нет, нет, мы на берегу, Эми, успокойся…

— Мы должны идти туда немедленно! Поверь мне!!

Даже если бы у меня было время для объяснений, после всего пережитого я вряд ли смогла бы сделать это достаточно осмысленно, и Вал, слава Богу, понял это — не стал задавать лишних вопросов. Бросил гарпун, с помощью которого перерезал веревки, растер быстренько мои затекшие щиколотки и, все так же молча, помог мне встать. Я едва держалась на ногах, у меня кружилась голова, земля подо мной словно дрожала, пульсировала. Я ухватилась, насколько это было возможно дрожащими, словно чужими пальцами, за его плечо, мы подождали, пока мое равновесие хоть немного придет в норму, отряхнулись практически безрезультатно от грязи и пошли. Он крепко держал меня за талию; ему приходилось поддерживать меня все чаще при каждом новом шаге. Мы двигались досадно медленно, обувь издавала отвратительные чавкающие звуки, одежда была в струпьях болотной слизи, глаза болезненно слезились, я задыхалась, кашляла. Мои попытки ускорить шаг пока были совершенно безрезультатны — кошмар моего улиточного движения продолжался…

— Ты мертва! Я всегда буду тебя убивать!

Мы испуганно обернулись — Алекс добрался до гарпуна. Схватил его и, положив указательный палец на спуск, целился прямо в нас. Вал моментально заслонил меня собой.

— Ооо, защищаешь, значит… Ха-ха-ха… — страшно кривя рот, Алекс забился в конвульсиях, словно его тошнило от собственного смеха. Гарпун трясся в его руках, не слишком меняя свое направление.

— Ложись, — прошептал мне Вал.

Я отпустила его плечо и бессильно рухнула на землю. Он взглянул на меня, потом отскочил в сторону и бросился к Алексу, чей смех прекратился столь же внезапно, как и зазвучал. Я услышала щелчок, видела, как гарпун полетел в сторону Вала… просвистел мимо него!

— Йоно, Йоно в тебе! — заорал почти женским голосом Алекс. — Ты скрыл его в себе ради нее, но он снова появится, свободный… если она умрет!

Он отступал перед Валом, размахивая пустым древком от гарпуна, после чего внезапно нагнулся и бросил его ему под ноги. Вал пошатнулся, похоже, ремешок спутал ему ноги, а Алекс, воспользовавшись моментом, сделал несколько прыжков и оказался рядом со мной. Наклонился, я заглянула на секунду в его глаза — они сверкнули в предутренних сумерках. Глаза безумца! Потянулся к моему горлу, но в тот же миг завалился набок вместе с Валом, который вцепился в него руками. Они катались туда-сюда по траве, Алекс метался, как бешеный. Ему удалось вырваться из рук Вала — он был к тому же скользкий, изворотливый в своем тонком водолазном костюме — замахнуться и нанести ему удар по шее ребром руки. Вскочил на ноги и изо всей силы пнул Вала в грудь. Приглушенный звук был ужасающим. Алекс собирался ударить во второй раз, но Вал схватил его за ноги, резко дернул на себя и тот упал на спину. Они вставали одновременно, уставившись друг на друга, тяжело дыша.

За это время я тоже успела подняться. Начала лихорадочно оглядываться — в любую секунду они готовы были сцепиться опять, а Вал был настолько истощен, да и в отяжелевшей от грязи одежде… Тут я заметила неподалеку от них гарпун и поплелась туда. Не выпуская Вала из вида, Алекс снова попытался добраться до меня. Но на этот раз…

Вдруг замер на месте — вначале я даже не поняла почему. Но потом… тоже замерла. Того слабого, пошатывающегося мужчины, который с трудом переводил дух, больше не было. Вмиг он преобразился в какого-то другого, совсем незнакомого мне Валентина. Без малейшего намека на прежнее, несколько уязвимое изящество в лице. Со звериным оскалом, с леденящей кровожадностью в глазах… Йоно?! Он сделал выпад, и его повадка скорее напомнила повадку не человека, а хищника. Он замахнулся, его кулак казался огромным. Он направил его прямо в челюсть Алексу, я услышала хруст сломанной кости, потом последовал короткий стон, с которым тот рухнул к моим ногам. Он потерял сознание, но то особое выражение — внезапного бешенства — осталось как отпечаток на его окровавленной, до недавнего времени аристократичной физиономии. Я не могла удержаться и легонько пнула его ногой.

— Вставай! — прорычал Валентин… или фантом, или тень в нем? И снова подошел к Алексу.

Нагнулся, схватил его одной рукой за волосы, другой — за воротник водолазного костюма, приподнял его. Начал трясти. Я стояла и смотрела, как загипнотизированная, вспоминая… сама себя. Как я трясла повесившегося Халдемана. А потом — тот мучительный момент осознания… Похожий шок я испытала и сейчас — от ожесточенного, неизвестного существа в Валентине. Я уже понимала, что оно не имеет ничего общего ни с фантомами, ни с тенями. Что оно только внутри него. Другое — его темное Я… И все же кроме шока в этот момент я испытывала что-то еще. Может быть, нетерпение, дикое ликование: Валентин приводит Алекса в чувство, чтобы тот почувствовал и его следующий удар!

Алекс оклемался, поднял медленно веки, замямлил что-то невнятное. Мотал туда-сюда головой, словно кивая в знак согласия, при этом его нижняя челюсть то отвисала, то стучала о верхнюю… Он выглядел одновременно и сумасшедшим, и жалким. И окончательно поверженным. А Валентин грубо подпер коленом его все еще совершенно ватное тело, засунул руки ему под мышки — наделенный той чрезвычайной силой, которая, похоже, пробуждается в нас только вместе со злостью — одним-единственным усилием поставил его на ноги… Нет, у него не было намерения просто ударить. У него был взгляд убийцы!

— Остановись! — бросилась я к нему.

Обняла его. Он пошевелил плечами, чтобы сбросить мои руки, но… перехватил мой взгляд. Поколебался секунду-другую, потом криво улыбнулся мне и отпустил Алекса, который тотчас рухнул на землю.

— Пошли, — сказала я. — Нам надо идти.

Рона Ридли стояла у входа в склеп.

Мы первыми увидели ее, а через секунду заметила нас и она. Всполошилась, попыталась было скрыться внутри, но сообразила, что уже поздно, осталась на том же месте, резко отвернув голову — выражение ее лица в этот момент было не для посторонних глаз.

— Что… что ты сделала… — прохрипела я, когда мы подошли ближе.

А она, не поворачиваясь к нам, лишь легонько взмахнула рукой и этим, неподлежащим толкованию жестом, как по волшебству, лишила меня всей моей смелости. Мы остановились, мои догадки о том, что мы можем обнаружить там, внутри, вдруг сразу стали слишком реалистичными — Дони задушен, задавлен, зарезан… Вал прошел мимо меня, вошел в склеп и зашагал по дорожке между гробами. Я пошла за ним, уставясь прямо ему в спину, пока ничего другого мне видеть не хотелось…

— О, нет!! — Его восклицание вонзилось мне прямо в сердце. «Нет-нет, нет…»

Он опустился на колени возле последнего из закрытых пустых гробов, наклонился…

В полумраке темно-синяя форма детского дома выглядела траурно-черной, а тельце в ней… страшно уменьшилось. Брошенный лицом вниз на шершавый каменный пол. Руки и ноги — связаны. И тот шлем, подарок Вала — криво наброшен на головку… Дрожа, Вал смахнул его в сторону, тот покатился с пустым звуком вдоль гроба, и надпись «Моя очередь!», столь зловеще ироничная в этой обстановке, мелькнула белым пятном перед нашими глазами.

— Дони… Дони?! — Вал коснулся оголенной шейки. — Холодный… но… да, да! Он дышит!

Мы начали развязывать его с лихорадочной поспешностью, у обоих это получалось медленно, хотя узлы были завязаны не слишком туго — у ребенка ведь и сил не было, чтобы сопротивляться… Наконец, сняли веревки, и Вал осторожно перевернул его на спину. Тогда мы увидели его лицо… без рта. Без глаз! Оно смутно мерцало внизу, в наших собственных тенях, как незавершенная восковая маска… мальчика. Я впилась ногтями в собственную ладонь…

— Спокойно! Это всего лишь лейкопластырь. Слышишь, Эми!

Продолговатые ленточки пластыря сливались — подло, гадко — с цветом кожи. Вал начал их отлеплять.

— Но зачем… зачем… — зашептала я хрипло. — Зачем же и глаза?!

«Затем, что детские, затем! Она не хотела, чтобы они смотрели, когда она будет его убивать». Я не произнесла этих слов вслух, но Вал словно услышал их — руки у него затряслись еще сильнее. И все же он продолжал снимать пластырь осторожно, сантиметр за сантиметром. Это было ужасно. Мы видели, как растягиваются его веки каждый раз, когда мы их дергали, а из-под них белесо поблескивают глаза. И как появляется рот, словно какая-то темная прорезь… Под конец наши надежды не оправдались: Дони не начал дышать чаще, не шевельнулся, не открыл глаза.

Все еще стоя на коленях, Вал приподнял его обмякшее тельце, прижал его к своей груди и встал. Мы пошли к выходу, к серости раннего утра.

— В это время дети спят. Просто спят! — Я схватила руку Дони, пыталась ее согреть, но только испачкала грязным потом.

Старуха на выходе преградила нам дорогу, простерла к нам, словно желая обнять, свои костлявые руки — меня обожгло прозрение, что я до конца своих дней именно такой буду представлять себе Смерть! Открыла рот, чтобы что-то сказать, но увидев вблизи лицо Вала, предпочла промолчать. Мы прошли мимо нее. Метрах в десяти от склепа была маленькая полянка, мы дошли до нее, и Вал положил Дони на траву. Нам обоим было ясно, что надо как можно быстрее привести его в чувство после этого, неизвестно когда начавшегося припадка. Мы начали энергично растирать ему руки и ноги, легонько похлопывать по щекам. Впрочем здесь, на свежем воздухе, он не выглядел так плохо… Нет, нет, это была не иллюзия, нет — начала я убеждать себя, вспоминая о той яркой, белой дуге. «Они» действительно вдохнули в него какие-то силы, энергию! Иначе он вообще бы не выжил… А теперь — вот, даже бледность начала исчезать; кровообращение восстанавливалось. Но самым мучительным оставался вопрос о том, каким будет его душевное состояние, когда он очнется. Может быть, он все еще в шоке… или это что-то гораздо, гораздо более страшное?

Вскоре он вяло шевельнулся. Мы затаили дыхание, склонившись над ним. Его веки с уродливо выдранными лейкопластырем ресницами, задрожали, поднимаясь медленно-медленно. Он посмотрел вверх, на нас, но глаза его оставались мутными, рассредоточенными — интересно, узнал он нас? И вообще, помнил ли…

— Шлем, — пробормотал он, едва шевеля потрескавшимися губами. — Мой шлем…

Мы глупо заморгали, а потом рассмеялись от облегчения.

— Конечно, конечно! — закивала я. — Шлем! Он здесь…

— Сейчас я тебе его принесу! — закивал и Вал.

— О, неужели он жив! — заставил нас вздрогнуть голос старухи, которая незаметно подошла к нам. — Жив! Слава Богу! Боже мой…

— Мама… замолчи!!

— А я-то думала, что он умер, бедный милый ребенок! Потому и бросила его там, не выдержала, убежала, признаюсь…

— Замолчи, — повторил Вал, но уже без такого, как прежде, раздражения. Он поднялся и пошел к склепу. Плечи его опять опустились.

— Потерялся, — вздохнул огорченно Дони, опять закрывая глаза. Он засыпал, но уже как нормальный, выздоравливающий человечек… или, по крайней мере, мне хотелось на это надеяться.

Старуха подождала, пока Вал отойдет немного подальше, и подсела к нам.

— Спит! — усмехнулась она, указывая на Дони. — Спит!

— Отдохнет и проснется, — ответила я спокойно, несмотря на то, что ненависть к ней чуть ли не душила меня. — Да, если ты решила врать, то нет смысла. Он все расскажет.

— Хммм… Посмотрим, еще ничего не известно…

Не известно, не известно, не известно — продолжало стучать безмолвно в моем мозгу. Может он и не проснется, не так ли? Не так ли? Не так ли? Вдруг на меня напала необъяснимая чесотка, словно я попала в муравейник. Да, конечно, кожа воспалилась от длительного стояния в болоте, но это была отнюдь не единственная причина. Мысли, внушения старухи заползали… в меня. Я потрясла головой, придвинулась еще ближе к Дони. При малейшем движении я уже ощущала и какую-то особую, режущую боль. У меня было такое чувство, словно одежда, затвердевшая, как картон от засохшей на ней грязи, при малейшем касании вскрывает раны по всему телу. Я сняла свитер, оставшись в одной футболке, и мне стало чуть получше.

— Ты отвратительно выглядишь, Эмилия.

— Искупаюсь и все пройдет.

— Убийца! Как ты могла… какая жестокость… — Она внезапно ударилась в слезы.

Я посмотрела через плечо — Вал был на подходе.

— Ясно, — оборвала я ее. — Начинаешь, значит…

— Не оправдывайся, Эмилия! Тебе нет никаких оправданий!

Он же мой сын, он любит меня, он мне поверит. А ребенок… жаль его, но делать нечего, делать нечего…

Я не выдержала, подняла панику:

— Вал, быстро! Бери Дони и…

— Что? — он моментально очутился рядом с нами. — Обморок? Опять…

— Нет, нет, все хорошо, спит, но… пошли отсюда…

— Агааа! — вскричала старуха. — Испугалась, что я расскажу ему всю правду? О, сынок, сколько же она тебе всего наврала, что ты так ведешь себя со мной!

— Вал, она все еще не отказалась от своих гнусных планов! Она убьет его или поразит его мозг, если мы…

— Убью его? Я?! Да ведь я пришла сюда именно для того, чтобы спасти его… Слушай, Вал, это Алекс выкрал его из приюта в то же утро, когда я привезла! Но поздно, слишком поздно я узнала об этом. Мы с Моной думали, что он опять удрал…

— Хватит! — прервала ее я. — Ты вообще его туда не возила!

— Прошу тебя, Эми, — Вал отошел немного назад, неловко вертя шлем в руках. Было видно, что он в довольно сильном смятении… и надеждах. — Стоит выслушать ее. Может быть… ты ошиблась…

— Ошиблась? — Старуха тут же воодушевилась. — О, нет! Твоя Эми действует исключительно с умыслом. Ты знаешь, например, откуда я узнала, где ребенок? Прошлой ночью услышала, как они говорили о нем, она и Алекс! Видела, как они выходили из нашего дома. Сначала пошли в Старое крыло, а потом еще куда-то, опять вместе, плечом к плечу… Скажи, Эмилия, ведь так было дело?

— Да, но… Нет, нет!

— Достаточно! Ты все это время знала, где ребенок! Увы, сынок, это правда. Они прятали его в глубине самой пещеры, оттуда я его и вынесла. Там бедный сиротка провел трое суток подряд! Ночью они носили туда пищу и воду. Выжидали…

— Это ты выжидала! — закричала я в бешенстве. — Чтобы после того, как расследование убийств Тины и Дензела закончиться, забрать его в Новое крыло…

— Чтобы забрать его потом в Старое крыло и проводить там эксперименты маньяка Алекса. Он даже обещал тебе за них заплатить…

— Мама! — воскликнул умоляюще Вал. — Между вами обеими какое-то ужасное недоразумение. Он, Алекс, собирался ее убить!

— Собирался, но почему? Потому что понял, что она его подведет… Ох, сынок… папа твой мертв!

Вал сел рядом с ней, опустил голову:

— Да… И Арнольд тоже… Я слышал, как вы разговаривали с Юлой у меня в комнате, но…

— Мы не смогли тебя разбудить, наверное, ты принял снотворное? А папа… какая ужасная смерть! Она, она… — отчаянно всхлипывая, старуха показала на меня пальцем. — Это она открыла окно, и бабочки…

— Ты ошибаешься, мама. Это Алекс. Ты знаешь, он давно вообразил себе, что я, в отличие от отца, продам ему имение…

— Вот видишь! Какая прекрасная для нее версия на будущее. Она толкает тебя, чтобы ты давал показания в ее пользу. Она и притащила тебя сюда только для того, чтобы предстать перед тобой в роли спасительницы ребенка!

Я холодно повернулась к Валу:

— Тебе не кажется, что «выслушивание» может слишком надолго затянуться? Ты хочешь ей поверить, ведь так?

— Да, хочу, — тихо подтвердил он. — Но я полностью верю и тебе, Эми. Я… все еще надеюсь, что это фокусы Алекса ввели вас в заблуждение, обеих…

— Эх, сынок, сынок, — с печальным выражением лица она погладила его по щеке, — и мне бы хотелось всего лишь заблуждаться, да только вот… Алекс уже несколько лет живет в имении, у него были десятки возможностей инсценировать несчастный случай: «просто Арнольд не закрыл хорошенько окно и все тут». Однако нет! Он сделал это именно этой ночью… А убийство Тины? А Дензела? Столкнул ее со скалы, а потом пожалел об этом, написал признание и… А так ли это было на самом деле? И вообще, четыре человека находят свою смерть меньше чем за неделю и сразу после того, как здесь появилась Эмилия, а она, по-твоему, не при чем?

Старуха вопросительно подняла брови и уставилась на меня: ты грязная, жалкая, ненасытная, изможденная. Ты виновата, виновата, виновата — во всем… Я заклевала носом, голова моя отяжелела от ее мыслей, я не могла поставить им никакого заслона. Ощущала такое же полное бессилие, как в трясине.

— Ну? Что ты молчишь, Эмилия? Давай, объясни нам…

— Перестань! — Вал посмотрел на нее каким-то особым, ядовито усталым взглядом. — Что, по-твоему, она должна объяснять? Кто может дать объяснение твоим нелепицам! Ну зачем ей надо кого-то убивать?

— Как зачем? Чтобы ты стал богатым. Ты! — Она «по-матерински» накрыла его руку своей. — Не надо, не давай ей заманить тебя в свои сети. Да, ты одинок, я знаю, что ты привязан к ней еще с детства… Но все дело в том, Вал, что сейчас она прочит тебя себе в мужья, да чтоб с имением, эта хворая нищенка…

Он вздрогнул, словно ошпаренный, оттолкнул грубо ее руку. Встал и перевел взгляд на меня. Глаза его были полны слез от болезненного из-за чувства вины.

— Пошли, Эми… Пора.

— Нееет! — воскликнула старуха и обхватила его ноги. — Выслушай меня до конца, по крайней мере в этом ты не можешь мне отказать… — Он попытался вывернуться, но она вцепилась крепко, потащилась вслед за ним. — Слушай! У нее была цель убрать твоего отца, а Тину она убила, чтобы эту цель скрыть. Но когда поняла, что можно просто открыть окно, решила использовать слабость Дензела… Эмилия, Эми… скажи ему, что ты была с Дензелом в подземелье!

— Да, была.

— Они были там за ночь то того, как он повесился! — затараторила она скороговоркой. — Ох, я поняла это по его испачканной одежде, а потом, Вал… Вхожу в ее комнату и вижу: она выстирала халатик и тапочки. «Он повел ее вниз, чтобы там показать ей что-то», говорю я себе и поэтому тоже иду… Я ее опередила! Вал, она собиралась забрать оттуда те улики! И в случае нужды стала бы тебя шантажировать точно так же, как и Дензел…

Останови меня, говори, несчастная! Оправдывайся!

— О, сынок, видел бы ты, как она меня преследовала! Хорошо, что мне удалось запереть ее в подземелье, иначе… Но она быстренько открыла дверь, у нее была отмычка. Отмычка! А в столовой… ты заметил, с каким остервенением она вырывала у меня из рук сумку?

Оправдывайся, защищайся, спорь со мной. Разоблачай меня…

Я перевела дух — надо хотя бы попытаться ее разоблачить, — но, пусть и не совсем отчетливо, чувство новой опасности в последний миг остановило меня. Заставило меня как-то затаиться, я даже не шевельнулась…

Ну, хорошо, раз так! Еще немножко, и этот ребенок станет трупом! Хватай его и беги, беги…

Но я знала, что расстояние его не спасет — ее убийственные способности простирались довольно далеко. Я знала это, и все же желание действительно убежать куда-нибудь со спящим ребенком охватывало меня, почти неодолимое… Я вздрогнула, под коркой засохшей грязи по коже побежали мурашки. Я поняла, чего в сущности она добивалась! Измотать до конца мои и без того скудные психические и физические силы. Лишить Дони полностью последней защиты, которую могла ему обеспечить только я одна…

— Оставь меня! — Вал склонился над ней, с вынужденной деликатностью отцепляя ее пальцы от штанин брюк. — Все, что ты здесь сейчас говорила, ложь. Ты испугалась, когда Юла сказала тебе о том, что вызвала полицию!

— Испугалась, потому что собиралась еще до того, как они приедут, закопать где-нибудь улики Дензела против тебя! Арнольд, кто его знает почему, вынул их из сумки и спрятал под твою кровать.

Спрятал там и кости младенца и волосы Тины, их-то вы и собирались закопать, подумала я, только какой смысл было произносить их вслух? Она с легкостью опровергла бы и это, ведь Арнольд уже мертв.

Вал наконец-то отделался от ее пальцев, с отвращением отпрянул назад.

— Нет, мама! Не об «уликах» против меня ты тревожилась. Ты боялась, что на этот раз полицейские перероют все имение и найдут ребенка. А это действительно серьезная улика против тебя самой! Как ты собиралась от него избавляться, а? Что ты собиралась сделать?!

И словно в ответ на этот вопрос, на тропинке показалась Юла. С домкратом в руке.

Мы молча уставились на него — самый обычный инструмент, но я уверена, что и Вал, так же как и я в данный момент разглядели в нем совсем, совсем иное: почти случайно не ставшую реальной сцену. Где они обе, мать и дочь, приподнимают с его помощью крышку того последнего пустого гроба и слаженными движениями засовывают туда связанного, невидящего ребенка. Хоронят его заживо — так им проще…

— Боже! Что это? — быстро справившись с шоком, старуха бросилась к Юле. — Зачем ты это притащила? Почему ты просто меня не догнала? Я не говорила, чтобы ты… это приносила! Не говорила!

— Не говорила, но я… — остановившаяся против нее Юла смотрела на нее в тупом замешательстве. — Я подумала… ведь мы собирались открывать какой-то гроб…

— Нет, нет! — Старуха стремительно повернулась к нам. — Я не собиралась его убивать. Мы бы оставили ему щелку, чтобы он мог дышать. Я только хотела его спрятать.

— Его?! — только теперь Юла заметила ребенка. — Как он сюда попал? И от кого ты его прячешь?

— От полиции, доченька. Алекс его выкрал, но я забоялась, что могут обвинить меня. Впрочем, твой братец уже меня обвинил. Поверил Эмилии!

— О, Вал! — Юла бросила домкрат и быстро подошла к нам. — Ты ничего не знаешь. В ту ночь…

— Подожди! — оборвал ее Вал. — Сначала посмотри на нас.

И действительно, по выражению ее лица было видно, что она только сейчас начала что-то соображать, глядя на наш перепачканный вид.

— А он… — произнесла она задумчиво, — он был в водолазном костюме. И та камера… он едва ее не разбил, но полицейские ему помешали. Они были там, на болоте, с собакой. Я видела, как они его уводили… — Юла сморщила лоб и посмотрела на меня со все возрастающим удивлением: — Это ты предложила ему так одеться! Подстроила ему какую-то гадость…

— Юла, — снова оборвал ее Вал, — неужели тебе все еще не ясно? Алекс, действительно Алекс и есть убийца…

— Это невозможно! — отрезала она. — Вчера вечером я лично его проводила и заперла за ним дверь, даже щеколду опустила. Ну как он мог потом войти?

— Он вошел к отцу прямо из «своего» дома, — сказала я. — У него, наверное, давно был ключ от промежуточной верхней двери.

— Она врет, она все врет! — не преминула завести старую песню старуха. — Это она ему открыла, они сговорились!

Все это время было совершенно очевидно, что наш спор не имеет никакого смысла. Да и Вал вскоре это понял — помог мне подняться, подал мне шлем и взял на руки все так же глубоко спящего Дони. Пошел по направлению к домам, где нас ждала полиция, где нам предстоял допрос…

— Вал, — остановила его я, — давай не будем спешить. Пройдем вдоль океана.

Он меня не понял, но послушал, вернулся, мы пересекли полянку и пошли вниз. Я коснулась лба Дони, температура показалась мне нормальной, но это меня не успокоило. Я знала, что наша битва за него с Роной Ридли еще впереди — живой, он действительно был единственной бесспорной уликой против нее. А его смерть делала недоказуемым все, что она с ним сотворила.

Как были недоказуемы и прежние ее преступления.

Какой-то шум, словно кто-то поскользнулся, заставил меня повернуть голову. Юла поднялась на обломок гранита, оставшийся там, вероятно, еще с тех времен, когда преддверие пещеры было превращено в склеп, смотрела на нас сверху, и ее лицо, даже ее поза, каждый изгиб ее тела не выражали ничего, кроме колебания. Я продолжала идти за Валом, но очень скоро сомнения загрызли и меня. Я не задавала себе никаких вопросов, связанных с этой женщиной, во всяком случае не сейчас, и все же ответы шли сами собой, нежелательные, опасно отвлекающие мое внимание… В воскресенье вечером настроение у нее было неестественно радостным, она вела себя так, словно только что разминулась со страшной бедой — потому что уже была уверена в том, что Тина очнется после тех побоев, которые она нанесла ей в состоянии беспамятства. А утром… слишком старательно демонстрировала, что даже не догадывается о том, чей труп может лежать под скалой. И потом: она ни на миг не поверила в «признание» Халдемана!

Я опять обернулась в ее сторону. Вход в склеп за ее спиной ассоциировался с началом туннеля без малейшей надежды на свет в его конце.

Иди, иди, подстегнула я себя, так как Вал с ребенком был уже шагах в десяти впереди меня. Я отстала. Иди!

Но остановилась. Поколебалась еще немного и вернулась назад. Подняла глаза на Юлу:

— Пошли с нами! Ты все еще не виновата… ни перед кем. Понимаешь?

Она не ответила. Лишь пожала с подчеркнутой незаинтересованностью плечами.

— Слушай, — повысила я голос, — в воскресенье вечером твоя мать не выпила снотворное!

Мое утверждение, возможно, самое для нее неожиданное, совсем лишило красок ее лицо, и оно словно слилось с серо-черными тонами едва зарождающегося дня.

— О чем… ты говоришь? — пробормотала она.

— Юла, у нас нет времени притворяться! Я знаю, ты думаешь, что опять же в каком-то беспамятстве отвела Тину к скале и сбросила ее оттуда. Но ты ошибаешься! Это сделала твоя мать. Впрочем, накануне она настаивала на том, чтобы вы вместе от нее избавились, и именно поэтому ты решила подсыпать ей снотворное. Жаль! Если бы я тогда вмешалась, может быть ты смогла бы предотвратить убийство каким-нибудь другим способом…

— Да! Я хотела, действительно хотела защитить Тину! Но мне надо было защищать ее от себя же, мне самой надо было выпить по крайней мере пять таблеток снотворного! Потому что она, мама… выпила вино, Эми, она выпила его!

— Но из бокала Дони, который подменила, а ты и не заметила.

— Но… зачем, зачем ей надо было ее убивать? Тина была лучше…

— Ясно! Она убеждала тебя в том, что если та умрет, причем вся в подтеках, то обвинят в этом тебя. Якобы она могла умереть от того, что ты избила ее…

— Да, такие же опасения были и у меня. А я даже и не знаю… почему обошлась с ней так жестоко.

Я вздохнула. «Почему? Из-за вашего несостоявшегося сеанса, и безумства, в котором не был удовлетворен твой материнский порыв. К ребенку, который в действительности был просто кошкой, «одетой» в твой собственный образ сорокалетней давности». Ну не могла же я ей этого сказать!

— Твоя кошка иногда, случалось, убегала от тебя к Тине. Я думаю, что и в субботу ночью произошло что-то в этом роде.

— Ты хочешь сказать…

— Говорю тебе, Юла, в воскресенье утром Тина была полумертвой от истощения, а не из-за тебя. И что у твоей матери был совсем иной мотив для убийства. Тина больше не стала бы молчать! Она бы рассказала все о своем истинном ребенке, косточки которого, впрочем, ты закопала этой ночью, самое большое час тому назад.

— А как я ждала этого ребеночка, как я его хотела! — простонала она. — Он был бы моим, Тина уже почти согласилась, поэтому мы и решили скрыть ее беременность. Мой! Но… он умер…

— Он умирал медленно-медленно еще у нее в утробе, вы выпили из него все жизненные соки во время ваших психооргий! Так же, как и маришины, и двух других детей из детского дома, которые все еще продолжают «таять на глазах». Умрет и этот ребенок! Твоя мать его убьет! Но убьет его через тебя! Только через тебя одну она может его убить, пойми! Если ты не избавишься добровольно от идеи своего надуманного материнства, если не пойдешь с нами!

Больше мне сказать было нечего.

Я повернула обратно. Вал остановился, ждал меня с Дони на руках. Мне казалось, что они далеко, непостижимо далеко. Их фигуры темнели, такие маленькие вдали, напрасно я пыталась добраться до них как можно быстрее. Мои силы, мои возможности двигаться доползли до крайнего предела.

Остановись, остановись опять, отдохни…

— Не останавливайся, иди!

Вал кивнул мне утвердительно, хотя и с недоумением, после чего повернулся и пошел вперед. «Нет, нет! Это я не тебе!» — хотелось мне ему крикнуть, но я не проронила ни звука, словно кто-то только что заткнул мне рот… Кто-то?

Старуха! Она стояла там, где мы ее и оставили — на той полянке — но если бы я обернулась назад, то не увидела бы ее; само место уже довольно давно было вне нашего поля зрения. Я, однако, видела ее: перед собой! Все более ясно. Она стояла как-то между мной и удаляющимся Валом. Затуманивала детскую головку, опустившуюся, покачивающуюся на его плече… У меня галлюцинация, предположила я, что и следовало ожидать в моем состоянии. Я закрыла глаза и — да — продолжала наблюдать двойную картину.

В рамке одной из которых постепенно, как сгущающаяся тень, начала вырисовываться Юла.

Я снова посмотрела — они не исчезали. Исчез Вал!

— Вал, Вал!

Я услышала свой голос, а потом… увидела его рядом с собой — он все же решил меня подождать — и, может быть, с неуместным облегчением я поняла, что в сущности только теперь открываю глаза.

— Хочешь передохнуть? — заботливо спросил он. — Ты ведь сама сказала, что не стоит торопиться.

— Не стоит. Но и отдыхать не стоит.

Возможно, расстояние все же имеет какое-то значение, подумала я… или нарочно подумала она? О, я уже ни в чем не была уверена! Сжала руку Дони. Не слишком ли крепко он спит, или это нормально после того кошмара, который пережил? Не лучше ли его разбудить, может быть, так будет для него безопасней, или…

Разбуди его, разбуди!

— Эми…

— Все в порядке. Давай просто идти. Идти.

Я не отпустила руку Дони — так я почувствую, когда она начнет согреваться. Если я вообще способна хоть что-то почувствовать здесь. Здесь, где старуха все еще пытается меня «тянуть», навязывать мне потихоньку ту картину, которая царит возле нее и Юлы. А они в данный момент — нет, в какой-то момент до этого, который долетел до меня только сейчас — шли к склепу. Вошли внутрь… Зачем?

Я широко открыла глаза, уставилась на маяк перед нами. Мы приближались к нему, но так медленно, что я даже засомневалась, уже не галлюцинация ли и это. И не будет ли разумней попросить Вала пойти побыстрей? Хотя я и считала, что нам уже не следует разлучаться, но если я не в силах идти быстрей, то может лучше…

К черту! Перебираю всякие мелочи, которые, скорей всего, и значения не имеют. Никакого, ноль, в смысле, абсолютно никакого…

Мы дошли наконец до маяка. Старый, давно не освещавший ничей путь к берегу. Но уцелевший, возвышающийся здесь и сегодня. Словно ненужный, но на самом деле… Я помню, из его кабинки с разбитыми во время штормовых дней и ночей стеклами был виден весь городок, и даже почти вся равнина к западу. И огромное пространство океана. Да, стоя наверху, человек может быть уверен, что встретит восход первым среди всех обитателей суши в радиусе многих, многих километров. Уверены в этом были и мы с Валом тогда, тем ранним утром семнадцать лет назад. А раз так, значит этот маяк был нужен. Нам.

И каким-то необъяснимым образом продолжает быть нам нужным — именно благодаря ему мы сейчас остановились. Чтобы сказать друг другу:

— Когда Дони станет лучше… мы снова приведем его сюда, правда, Эми?

— Да. Непременно!

Мы переглянулись, почти улыбаясь, объединенные нашими общими воспоминаниями, и общим желанием на будущее. Потом начали спускаться вниз по скалистому крутому обрыву. К океану, окаймленному сейчас сероватой песчанной кромкой, которая уже через несколько минут превратится в золотистую…

Залив. Только бы добраться до этих спокойных, тихих вод, и я тут же брошусь в них, хотя наверняка они еще довольно холодные.

— Жалко Арнольда. — Вал печально покачал головой.

А как только смою грязь, и сознание мое станет чище, я стряхну с себя воздействие той демонической старухи…

— Очень жалко! — продолжал ее сын. — Особенно как подумаю, что он до конца сохранил верность человеку, для которого никогда не был больше, чем слугой. Да и взяли-то его только из-за болезни; потому что в свое время у капитана Ридли тоже был глухой слуга. Отец приклеил ему имя «Арнольд», словно какой-то ярлык. И теперь я даже не помню как в сущности его звали. Уильям? Уолтер?

— Старик, — брякнула я. — Он хотел быть хорошим, и ему это удавалось, хотя в его возрасте и при здешних обстоятельствах это было нелегко. Однако, пусть даже не хороша, имеем ли мы право винить ее за это?

— Эми, ты… о ком говоришь?

— О твоей матери, Вал, о твоей родной матери, которая, в конечном счете, не бросила вас, чтобы уехать куда-нибудь, ведь так? Так?

— Да, — коротко подтвердил он и замолчал, наверное, ожидая, что я скажу дальше.

— А дальше не скажу ничего! — отрезала я. — А то, что сказала только что… забудь об этом! Сейчас нам надо просто дойти до воды. Молча!

Но крутой склон вдруг оказался слишком труден для меня — у меня подкосились ноги, и я села на первый попавшийся камень. Запыхавшийся Вал охотно сел напротив, удобно поправив Дони, которого он держал на руках и… Я не могла больше хранить молчание:

— Я думаю о начале, Вал, о самом начале. Представляю себе, как оно подползало к вам годами, упрямое и липкое, и как добралось до вашей жизни. Вошло в нее как… спасение…

Когда два с половиной года назад, в тот переломный вечер накануне Рождества, она украсила елку с такой же заботой, как раньше. Поставила на стол любимые лакомства сына и дочки, как раньше. Приготовила для них прекрасные, полезные подарки, как раньше. И вообще…

— Она была, Вал, просто стареющей, усталой женщиной с вечной головной болью и отекающими ногами, которая поставила перед собой непосильную задачу создать вам праздничное настроение. Она до болезненности привязана к вам. Несчастная от навязчивой мысли, что вы несчастны.

— Несчастны, да, — услышала я уничижительное признание Вала. — Горемыки!

— Верно, — услышала я словно издалека и свое унижающее его подтверждение. После чего добавила: — А над тобой, Вал, помимо полного отсутствия перспективы существования здесь, с давних пор висела и та твоя… роковая вина… по отношению к отцу… Господи!!!

Нет! Никакой вины не было!

— Слушай, Вал, никакой… никакой…

Я не смогла говорить дальше, а мне хотелось, надо было сказать ему что-то очень важное — о нем, Вале, о нас. Только что? Я начала ждать подсказки, как тот актер, который забыл текст и прислушивается к шепоту суфлера…

— Да… с тех пор… с тех пор, как вашего отца парализовало, вы втроем всегда проводили праздники одни, подчиняясь какому-то меланхолическому стереотипу. Но тогда, в тот самый предрождественский вечер, она, ваша мать, решила приготовить вам еще один, по ее мнению, очень волнующий сюрприз: девочку, которая не только праздник, но и целую неделю каникул проведет вместе с вами. Мариша! Помнишь ее, а?

— Помню.

— Она была не совсем здорова, но приятное, интересное общение помогло бы ей немного развеяться, вдохнуло бы в нее силы. — Я говорила уже не спотыкаясь, словно наизусть. — И потому-то ваша мать выбрала именно ее. Она искренне любила детей, дарила детскому дому подарки, абсолютно бескорыстно. И вот у вас в доме появляется девочка-«сюрприз». Неудачница. Потому что надежды вашей матери на то, что милосердие, которое помогало ей в ее жизни, на этот раз поможет и вам, оказались иллюзией. Увы. Бледненькая, забитая сиротинка не стала центром вашего внимания, вы не пленились желанием сделать так, чтобы пусть раз в жизни она почувствовала бы себя счастливой. Наоборот, «из-за нее» вы погрузились еще глубже в пучину жалости к самим себе, и тогда ваша мать…

— Эми! Эми! — Вал дергал меня за руку и встревоженно присматривался ко мне. — Это верно, все это верно, но… мне кажется, что на этом тебе пора остановиться.

Я кивнула ему и закрыла ладонью рот. Монотонный плеск волн, доносившийся снизу, зазвучал у меня в ушах неприглушенно — не было никаких препятствий между ним и нами. Да, вот еще один совсем близкий, но недосягаемый для меня берег. До каких пор? До каких пор?! Я сосредоточилась и — улавливая смутно, что сопровождаю свои усилия чрезмерной мимикой — попыталась встать, мне это почти удалось, после этого, однако, я опять опустилась на остроугольный камень. Вот так! Мой рот, мой голос… они мне не принадлежали. Старуха снова завладела ими. Продолжала свою песню через меня, где мне отводилась роль рупора:

— «Как я могла поступить так по-дурацки, нетактично, — начала она упрекать себя. — И жестоко, особенно в отношении к Юлии! Да я в сущности открыла в ее сердце рану этим чужим ребенком. О, почему у нее нет своего, как были у меня они с Валом. Боже! Я бы все отдала, только бы увидеть их хоть ненадолго счастливыми!» Она так и думала, Вал: что отдает всю себя, когда той ночью абсолютно неожиданно для себя она действительно увидела вас счастливыми. В образах вашего прошлого.

Мой голос иссяк, я сглотнула слезы. Этой своей правдой о Начале старуха растопила мою ненависть к ней, заставила меня понять ее.

— Мы измотали ее, — уныло промолвил Вал. — Измотали собственную мать.

Если хочешь сразить кого-нибудь, заставь его тебя пожалеть.

— Нет! Потому что после того первого, спонтанного «волшебства», она не могла не заметить, что Мариша — чужой, неприкаянный ребенок — сползла на пол и спит, спииит…

Как Дони сейчас?

На сей раз мне удалось подняться. Я подошла к Валу:

— Дай мне его! Теперь я его понесу!

Я схватила ребенка и прижала его к груди — слава Богу, никаких признаков горячки. Но, кажется, цвет его лица изменился, вроде бы приобрел какой-то синюшный оттенок. Я начала спускаться с ним вниз по камням, Вал тут же меня догнал и схватил за локоть. Явно испугался, что я могу упасть вместе с ребенком, или уронить его. Чепуха. Я чувствовала невероятный прилив сил. Да и вода, вода поможет нам, подстегивала я себя еще больше, она испытанное средство для того, чтобы взбодриться. А мы, все трое, нуждаемся в этом. В очищающем, холодном, соленом средстве!

Хотя лично я и без того уже в полном порядке. Ты слышишь, госпожа «тетя» Рона? Я в полном порядке! Жалеть тебя? Спустя столько времени после начала? Да тебе давно уже наплевать, какова цена этих сеансов. Плевать тебе и на сына, и на дочь. Ты заморозила их жизни. Ради того, чтобы совершать свои прогулки по их детским годам, как по какому-нибудь музею.

Я прижала к себе Дони еще крепче. Нет, ей до него не добраться! Ей не удастся меня переиграть, конец, конец…

Конец?

Я дала ей клятву, когда она была на смертном одре, что никогда не раскрою ее тайну. Но теперь, из-за тебя, я нарушу ее!

Я напряглась в ожидании — почувствовала, что она «скажет» мне нечто страшное. Она однако молчала. А ее молчание я воспринимала, как гробовую тишину. Я уже не слышала ни плеска волн, ни наших шагов — ни моих, ни Вала. Не слышала, как он мне что-то сказал, после чего поморщился и забрал, по существу, выхватил Дони у меня из рук. Потом мы сделали еще два-три шага вперед и ступили на песок, пошли по нему снова… как персонажи в заторможенном немом фильме.

Я оглохла. Ко всему, что здесь происходило. И шуршащие, подобные суховею, сквозь эту тишину начали проникать слова, слова, произносимые незнакомым, или неузнаваемым, мучительно хрипящим голосом:

«Я не хотела, чтобы видели… как я умираю. — Голос сошел на шепот. — Я знала, что это будет продолжаться долго… и превратит меня… в это…»

Вот во что:

Существо… Без бровей, без ресниц, без волос. Химиотерапия. С черепом — серо-белым, как застарелые кости, покрытым местами коричневатыми, едва заметно шевелящимися прожилками. Прежняя красавица с копной волос! Женщина? Но потрясающе, невозможно тощая. Обтянутый кожей скелет. Словно обглоданная изнутри. Рак. Она лежит на спине на бедняцкой, узкой, как гроб, кровати и с явно обреченными потугами сопротивляться этой съедающей ее боли мнет, дергает за край пожелтевшую от пота простыню…

«Позаботься о ней, Рона… — Она мертва. Уже пятнадцать лет. — Не бросай ее, если когда-нибудь… она будет нуждаться в помощи…»

Любовник? Выдумки!

И глаза ее вблизи — погасшие… А были такие теплые, искрящиеся…

— МАМА?!

Она ушла от вас, чтобы умереть…

«…в помощи… доченька моя… Эми, Эми…» — Она, словно смотрела на меня, словно протягивала мне свою до ломкости исхудавшую руку, которая никогда, никогда больше не погладит меня.

…в этой больнице для последних бедняков…

И мука раздирала, разрывала мне душу. На куски…

— Мама!!

Я видела, как она умирала! Я опустилась на колени… перед ней.

— Дони, что с тобой?.. Что с ним? Эми, посмотри!

И никуда она не уезжала, «любительница развлечений». Умирала страшно-страшно! — и потом гнила в своем мелком гробу…

— Я сейчас… я видела ее, ОНА мне ее показала, Вал, Вааал…

— Ну, Дони, очнись, мальчик мой! Слышишь?.. Тебя ждут путешествия и… посмотри-ка, прочитай вот тут: «Моя очередь!» Ну да, да, твоя…

— Твоя очередь быть ребенком! — простонала я, и только после этого смысл произнесенного врезался в мое сознание.

Мальчик. Чужой. Ничей. Вал положил его на песок и так же, как я, опустился на колени. Дони лежал между нами. Уже не спал. Глаза его выглядели не просто открытыми, а словно раздвинутыми чьими-то невидимыми руками и невыносимо похожими — погасшими — на глаза моей матери! Кожа его была трупно синюшной, тельце — каким-то вытянутым, словно смерть поспешила зафиксировать его в таком окоченевшем состоянии еще до того как отнять у него жизнь… окончательно.

Я схватила его за руку — леденяще холодная, но кончики пальцев теплились. Она начала! И на сей раз вряд ли остановится на том, чтобы только его использовать…

— Она его уничтожит! Я не могу ее остановить, уже не могу, не могу…

Вал поднял на меня глаза. Непонимание, отчаяние, смятение, паника… Мне показалось, что я увидела как все эти чувства тенью пробегают по его побледневшему лицу. И как за одно мгновение усилием воли он отогнал их:

— Но мы можем. Мы остановим ее, Эми!

Он крепко сжал мою руку в своей, а другой взял за руку Дони. Странный круг: три человеческие фигуры на песке. И берег рядом с нами, и океан — гигантское безразличие…

И живая стихия — старуха, которая хочет!

Хочет, чтобы все для нее осталось таким же, как и раньше.

Она быстро брала надо мной верх. Выуживала мои чувства, затирала в них Дони и Вала, и так… в сущности разрывала наш круг! Я оставалась в нем всего лишь как слепое, глухое и не осязающее физического присутствия…

Я в склепе, и старуха смотрит прямо на меня, кивает с торжествующим видом. Словно видит меня. Потом поднимает руки с растопыренными пальцами, они напоминают мне пауков, когда она накладывает их на голову Юле… которая уже в трансе. С лицом, лишенным выражения, с белыми глазами — знаю, она смотрит внутрь себя. Сползает медленно вниз. Ложится в ноги матери и тогда…

Вокруг начинает стелиться прозрачный красноватый туман, напоминающий мне болотный, почти такой же. Я с трудом преодолеваю отвращение от чувства, что все еще не вылезла из той грязи. А туман… о, он исходит от самой старухи! Он струится из тела, бьет изо рта, ноздрей, ушей, глаз, лениво уплотняется вокруг нее, и совсем редко его пронизывают белесые нити — никакого сияния не предвидится.

На этом сеансе все будет не так. Будет смертоносно!

Но где-то там, на песке, мужчина продолжает держать крепко наши руки, мою и Дони. Я его не чувствую и все же уверена в нем — ведь он в единении с Йоно — сейчас. Но где-то там, там…

Пока я бестелесно пребываю здесь. Я даже не тень, а просто какое-то невещественное присутствие, которое не может сделать абсолютно ничего, а лишь смотреть, смотреть. Вынужденно смотреть, потому что и глаз нет, которые можно закрыть… И вот, старуха, силуэт которой резко очерчен несмотря на туман, снова поднимает руки — одинокие руки, и в то же время агрессивные, загребущие — делает ими ускоряющиеся, может быть, ритуальные движения. Начинает вертеться… но как бы против своей воли. Волосы срываются со шпилек, развеваются серыми прядями, обвиваются как змеи вокруг ее шеи и лица с раздувающимися тонкокожими щеками… Ветер?! О, Дони, Дони… И юбка ее полощется, обматывается вокруг тела, оголяет ноги высоко над узловатыми, подгибающимися коленями…

Нет, нет, этот ветер дует не с берега! Он исходит от нее, она его источник:

Она невольно взяла на себя роль донора!

А это… это означает, что там я тоже продолжаю держать крепко детскую руку. Я ее не отпустила, нет! Пока…

Потому что старуха не хочет отказаться от преследуемой цели, и туман, который она напускает… не просто туман. Он клубится, превращается в своеобразный кокон, плотный, но и какой-то волосатый. Кроваво-красный.

Она нарочно не останавливается, или уже не может остановиться?

По кокону пробегают зигзагообразные молнии, и он содрогается от электрических разрядов. Старуха высовывается изнутри, вяло шевелится — ну, точно сероватая куколка! Выходит и отряхивается от разжиревших, похожих на кровавые куски, полипов… которые мгновенно расползаются по дорожке между гробами. И из них вырастают ножки, ручки… и миниатюрные головки с алыми пухленькими ротиками.

Дети! Некоторым несколько месяцев от роду, другие годовалые, полуторагодовалые, двухлетние… Всякие. Ползают, делают первые шаги, пошатываются неуверенно на своих пухленьких ножках, подпрыгивают… Девочки — Юла, Юла, Юла — в ползунках, в платьицах, в фартучках… и они все красные, словно облитые кровью.

Юла среди них с какой-то рассеянно блаженной улыбкой протягивает руки:

— Ну иди, миленькая, иди ко мне!

Но глаза ее постепенно возвращаются в нормальные орбиты, и она начинает видеть, что происходит вокруг. Видит эти… создания, и уже знает, что они и есть она сама. Зажимает рот, сотрясаемая невообразимой брезгливостью. Встает и бежит к выходу, топча их, утопая в них по колено.

— Стой! Юла, Юла, доченька! Помоги мне! Не бросай меня! — Старуха, шатаясь как пьяная, пытается ее догнать.

Дети прижимают ее к одному из гробов, она начинает вопить, но ее дочь даже не удосуживается обернуться…

— Вааал, иди сюда, помоги мнеее! — завопила… неужели я?!

Дети-фантомы совсем как настоящие — синеглазые, с каштановыми волосиками, в цветастых одежках. Но с окровавленными личиками, ножками… тот красный цвет уже не заливает их целиком. Он локализовался, и теперь они похожи на раненных, будто одного садист порезал чем-то острым, с другого наполовину содрали кожу; обглоданные чьими-то зубами… И в таком наводящем ужас виде все они движутся, движутся, движутся…

Чудовищно живучие! Напирают на прижатую к гробу старуху. Словно узнают в ней свою мать, несмотря на прошедшие сорок лет, несмотря на огромные потери, нанесенные ей старостью. Тянут к ней ручонки… но не для того, чтобы обнять. Хотят ее повалить, разорвать, заряженные ее энергией, отравленные ее стремлением убить, уничтожить…

Однако бесы внутри нее еще придают ей сил, да и решимости. Она отталкивается спиной от гроба, начинает шаг за шагом продвигаться к выходу, пробивать себе дорогу сквозь массу этих своих… трагичных по сути творений. Она топчет их, впивается скрюченными пальцами в их тельца, дергает, разрывает их… Все зря. Они остаются такими же.

Валят ее! Набрасываются на нее сверху, открывают свои беззубые и молочнозубые рты, присасываются плотно ко всему ее телу, словно медицинские банки. Как бы пытаясь сосать… и в некотором, неописуемо скверном смысле, действительно делают это…

— Отпусти ребенка! Отпусти его! — Ей снова удалось закричать через меня. Но на этот раз СВОИМ ГОЛОСОМ! — Если ты его не отпустишь, я умру! Сынок! Я умираю!!

Вал смотрел на меня, оцепенев. Он несколько раз глотнул воздух прежде чем выдавить из себя:

— Это правда? Эми?

Я кивнула ему утвердительно. Не смогла обмануть. Не хотела. Он должен был сам, с ясным сознанием, сделать свой самый трудный, самый мучительный выбор. Я ждала, сосредоточив взгляд на лежащем между нами ребенке. Его состояние не ухудшилось, но не было заметно и улучшения. Оно было таким же как и раньше, словно на грани, где его жизнь держалась благодаря какой-то непонятной для нас мистике… А, может быть, любви? Справедливости?.. Или просто человечности?

Я почувствовала как рука Вала ослабила хватку, заметила, что он готов бросить и другую. Он весь дрожал, его знобило от внутреннего холода, а по лицу ручейками струился пот. Его пальцы, колеблясь, начали выскальзывать из моих… но я не сжала свои крепче, не пыталась задержать их. И не знаю, никогда не узнаю, неужели я рассчитывала на то, что в этот кошмарный момент он даст умереть родной матери ради этого, увы, действительно ничейного мальчика…

— Твоя очередь, твоя! — услышала я шепот его слов, которые сейчас приобретали судьбоносное значение… не только для Дони.

Я подняла голову, посмотрела несмело ему в глаза — они были мутными от слез, от невыносимого страдания. Но сомнения в них уже не было.

И его руки снова окрепли, стянули до боли наш спасательный круг.

Эпилог

Я помню, помню.

Теперь, когда мы с Валом вместе, «пока смерть не разлучит нас», а Дони — наш первый ребенок и уже действительно чувствует себя хорошо; или, другими словами, теперь, когда у нас все в порядке и даже можно сказать, что мы счастливы, я по-прежнему помню те кошмары так ясно, словно все происходило не год назад, а буквально вчера. И надеюсь, буду помнить так же отчетливо всегда. Потому что это помогает мне помнить и себя саму, противостоять тому странному самозабвению, которое, похоже, слишком часто становится спутником любого человека.

Самозабвение, другое имя которому, может быть, просто Повседневность. Течет себе, и если вообще оставляет какие-то воспоминания, то все о каких-то мелочных, незначительных вещичках; течет себе и несет тебя, несет — вроде бы медленный поток, а оглянешься назад: о, Боже, ведь это же моя жизнь… и как быстро, просто молниеносно уходит! И какой пустой, напрасной кажется. Словно она ничто.

Словно. А на самом деле, неужели она ничто? Я задаю себе иногда этот вопрос. И тогда, вместо ответа, вновь воскресают старые кошмары. Я улавливаю их, особенно ночью, в тяжелом запахе, который доносится до нас с болота, слышу их шепот в ветвях старых деревьев, вижу, как они переплетаются с тенями, выглядывающими из темных углов нашего дома — бывшего Первого земного дома капитана Ридли. Они повсюду, эти чудовища, пришедшие из дальнего далека — из моей потусторонней памяти. Откуда, однако, в такие вот моменты прихожу и я. Такая, когда была, когда не удрала от них, несмотря на весь ужас, когда не предала никого, несмотря на отчаяние, когда не остановилась там, в грязи, несмотря на бессилие.

И эти кошмары меня, в сущности, успокаивают. Да ведь если бы не они, я, наверное, так никогда бы и не узнала, что я не слабовольное, безликое существо, как думала о себе прежде. Что я могу, имею основания рассчитывать на себя. А раз так, значит, моя жизнь не может в будущем быть ничем, потому что Я не собираюсь из нее дезертировать. Я буду продолжать ее и в повседневности, делая тысячи и тысячи незначительных, незапоминающихся мелочей, и она будет течь, но это будет поток, а не какое-то болото…

Не останавливайся, не останавливайся!

Потому что кроме медленной, упорной борьбы со знанием об обреченности, Будущее все же предлагает нам кое-что еще. Надежду, что где-то там — за пределами наших, всегда тесных, земных горизонтов — действительно есть Кто-то. Кто нас ждет. Такой, каким мы его творим. СЕЙЧАС.

Content

Нина Ненова
Контакты с утопленником

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Часть вторая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Эпилог