Томас Майн Рид

Отважная охотница. Пропавшая Ленора. Голубой Дик

Отважная охотница

Глава I. Участок скваттера

Белоголовый орел, паря над одним из дремучих лесов штата Теннесси, смотрит вниз, на участок скваттера. Этот клочок земли, затерявшийся в необъятном зеленом море, отлично виден зоркому глазу птицы, так как резко выделяется из окружающей его растительности окраской своих деревьев. Они еще стоят, но давно мертвы: кольца содранной коры у самых корней преградили дорогу поднимающимся сокам, остальная кора осыпалась под клювами дятлов, листва давно уже облетела и остались лишь стволы да голые сучья. Словно руки скелетов, простираются они к небу, безмолвно взывая о мщении тому, кто так безжалостно их погубил.

Сухостой на участке скваттера не вырублен, уничтожен лишь подлесок. Молодая поросль срезана или вырвана, спутанный клубок растений-паразитов сорван с ветвей, заросли тростника выжжены, и кустарник, сваленный в кучи, исчез в пламени костров. Только несколько небольших пней указывают на то, что кое-какая работа была здесь сделана и топором.

Весь участок едва ли достигает двух акров, и примитивная ограда вокруг него свидетельствует, что его хозяин вполне удовлетворен размерами своих «полей». Нет ни свежих следов топора, ни новых колец на стволах — ничего, что указывало бы на желание скваттера расширить свои владения. Он охотник и не хочет тратить ни времени, ни труда на расчистку леса. Если стук топора дровосека приятен, как музыка, для слуха одинокого путника, то на скваттера он производит впечатление похоронного звона. По счастью, ему не часто приходится слышать этот звук, так как его жилище далеко от тех мест, где он раздается. Сосед — такой же скваттер — живет за милю от него, а ближайший поселок находится еще в шесть раз дальше от его хижины.

Участок имеет форму неправильного полукруга. Узкая глубокая река ограничивает его, как хорда, и пробивается дальше, в девственный лес. В изгибе дуги, в наиболее удаленном от ручья месте, стоит хижина — бревенчатая постройка с дощатой крышей. С одной стороны к ней примыкает кое-как сколоченная из досок конюшня, а с другой — маленький сарай из жердей для хранения кукурузы

Такая картина часто встречается в лесных дебрях Америки, и некоторым она может показаться банальной. Но я всегда с удовольствием смотрю на бедную усадьбу лесного жителя, и для меня она неизменно полна неуловимого очарования. Возможно, я связываю эту картину с рамой, в которую она заключена: с величественным дремучим лесом, где все тропинки окутаны дымкой романтики. Невольно вспоминаются охотничьи предания и легенды: о наводнениях и сражениях, о безумной отваге и героических подвигах, совершенных обитателями этих девственных лесов. Думаю я и об их отважных противниках — о стройных краснокожих воинах, так гордо ступавших по лесным тропинкам и исчезнувших ныне навсегда.

Возможно, именно эти мысли пробуждают у меня интерес к обиталищу скваттера. А может быть, мне на память приходят происшедшие на фоне такого же пейзажа события, определившие всю мою дальнейшую судьбу.

Если зимой этот пейзаж можно назвать однообразным и бесцветным, то с наступлением весны картина резко меняется. Природа, облекшись в свой зеленый наряд, смягчает краски и сообщает необычайную нежность всему, к чему она прикасается своим волшебным жезлом. Молодая кукуруза, посеянная в почву, тысячелетиями не знавшую плуга, пышно разрастается, выбрасывая вверх блестящие копьевидные листья, которые, грациозно изгибаясь, скрывают от взора темный лик земли. Буйно распускается листва на деревьях. Некоторые из них, как, например, кизил и магнолия, уже цветут. Нарушается и зимнее безмолвие леса. В тростнике щебечет алый кардинал, голубая сойка, испуганная скользящей в траве змеей, пронзительно кричит в зарослях папайи, а пересмешник, сидя на верхушке дерева и не обращая внимания на грозящую опасность, заливается своей неподражаемо звонкой песней. Иногда слышится тихое цоканье белки и нежное воркование каролинского голубя.

Ночь полна иных, менее приятных для слуха звуков: пронзительный неумолчный звон цикад и древесных жаб, настолько беспрерывный, что, лишь когда он стихает, можно догадаться об их существовании, глухое квакание огромной лягушки-быка, хриплые крики цапли и замогильное уханье рогатого филина. Еще неприятнее свирепое мяуканье красной пумы и вой тощего волка, но, конечно, не для ушей охотника, который, проснувшись, с жадной радостью прислушивается к ним в своей одинокой хижине.

Теперь эти устрашающие звуки стали уже необычны и редки даже в этих глухих дебрях, но не исчезли окончательно, как воинственный клич индейцев. Только в отдаленных речных долинах, где любят селиться скваттеры, раздаются эти звуки, но лишь ночью. После рассвета их сменяют звуки более нежные и ласкающие слух.

Теперь представьте себе прекрасное майское утро через полчаса после восхода солнца. Первые его лучи озарили стоящую на берегу реки хижину скваттера и превратили в золото все, к чему прикоснулись. Воздух напоен запахом лесных цветов, жужжание пчел и пение птиц сливаются в сладостную мелодию — такова картина, на фоне которой развертывается действие. Можно ли назвать банальным такой пейзаж? Нет, я бы сказал, что он восхитителен!

И вот на этой сцене вдруг появляются действующие лица, полные жизни и очарования. Теперь, чтобы сделать скромную усадьбу скваттера привлекательной, не надо больше ни яркого солнечного света, ни пения птиц в листве, ни аромата цветов. Все лесное великолепие с его гаммой красок — зеленых и золотых — отходит на задний план. Если бы вместо майского утра был самый мрачный декабрьский день, случилось бы то же самое, так как при одном виде этих очаровательных созданий все меняется, как по волшебству. Бедная хижина превращается в дворец, сухие стволы деревьев становятся мраморными коринфскими колоннами, и высохшие ветви венчают их, словно капители. Даже огороженная узкая полоса земли, где растет кукуруза, превращается в сказочный сад.

Но не волшебством объясняется такое превращение. Его совершают две молодые девушки — черноволосая и белокурая, — показавшиеся на пороге хижины скваттера. Они не похожи друг на друга, но все же между ними есть нечто общее — обе они прекрасны.

Кто же это? Две сестры? В их внешности нет ничего, что говорило бы о таком родстве. Одна из них высокая, стройная, с золотисто-смуглым цветом лица, свойственным брюнеткам. Чуть раскосые глаза, орлиный нос и все черты лица делают ее похожей на индианку племени чикасавы, некогда владевшего этим обширным лесом. Возможно, в жилах этой девушки течет их кровь, но кожа ее слишком светла для настоящей индианки. Индейское происхождение особенно подчеркивается ее одеждой. На ней полосатая желтая юбка из домотканой материи и зеленый корсаж из более тонкой ткани, имеющий почти нарядный вид. Блестящие браслеты, излюбленные индейскими красавицами, охватывают ее запястья, несколько рядов ярких бус украшают шею. Расшитые бисером мокасины изящно облегают ноги. Отсутствие головного убора довершает ее сходство с индианкой. Роскошные черные волосы, заплетенные в косу, уложены короной вокруг головы. Вместо гребня и золотых шпилек — алые перья из крыльев виргинского кардинала. Это украшение указывает на некоторое внимание, уделенное туалету, и вместе с необычной прической оно придает девушке, несмотря на простоту одежды, тот вид, который принято называть величественным. Однако в ней нет ничего неженственного, хотя, глядя на ее лицо, можно сразу угадать натуру незаурядную, характер скорее решительный, чем мягкий, и сердце, одаренное почти мужской храбростью. Это впечатление усиливается видом легкого ружья, которое она держит в руках, сумки с пулями и рога с порохом, висящими на левом плече. Впрочем, в этих местах многие девушки, подобно ей, носят при себе смертоносное оружие и владеют им с большим искусством.

Красавица, стоящая рядом, совсем на нее не похожа. У нее безупречно правильные черты лица, белоснежная кожа, ослепительный румянец и сияющие золотые волосы.

Девушка эта еще очень молода, почти ребенок.

Одета она еще проще, чем ее спутница: в свободное платье из той же домотканой материи, с вырезом на груди и длинными рукавами. Ее чудесные золотые волосы падают на плечи густыми, длинными локонами, заменяя ей и шаль и головной убор. Нитка жемчуга — конечно, фальшивого — ее единственное украшение. На ней нет ни туфелек, ни чулок, но самая дорогая обувь не могла бы сделать изящнее ее хорошенькие маленькие ножки.

Кто же они, эти прекрасные лесные цветы? Откроем тайну. Они сестры, но от разных матерей и единственные дети охотника, которому принадлежат хижина и участок.

Счастливец! Пусть он беден и дом его убог, но он никогда не будет одиноким. Самый гордый принц может позавидовать ему, обладателю двух сокровищ, бесценных и ни с чем не сравнимых!

Глава II. Мэриен и Лилиен

В дверях девушки останавливаются при виде огромной тощей собаки, которая выбегает из конюшни и, неуклюже виляя хвостом, направляется к ним. К ней чрезвычайно подходит ее кличка «Волк», так как, даже ласкаясь, она сохраняет мрачный и свирепый вид. Очевидно, она чего-то хочет и особенно ластится к старшей сестре — Мэриен.

— Здравствуй, Волк, — говорит девушка. — Я вижу, ты голоден, бедняга, и у тебя совсем подвело живот. Что бы дать ему, Лил?

— Не знаю, сестрица. У нас для бедного пса ничего нет.

— Кажется, есть немного оленины.

— Боюсь, отец не позволит отдать ее Волку. Он говорил, что ожидает кого-то к обеду. Ты не знаешь, кого?

Этот вопрос, заданный с лукавой улыбкой, неприятен старшей сестре. Ее лицо затуманивается.

— Знаю. Но со мной этот гость обедать не будет. Я нарочно захватила ружье, так как намерена пообедать в лесу. А скорей всего, обойдусь совсем без обеда. Но не бойся, Волк: буду я обедать или нет, ты свой завтрак получишь… Но в самом деле, Лил, я не представляю себе, чем мы накормим сейчас нашего пса. Я могла бы подстрелить одного из стервятников, которые сидят на том дереве, но даже собака не дотронется до этих мерзких птиц.

— Посмотри, сестрица, вон белка. Я знаю. Волк их ест с удовольствием, только как-то жаль убивать эту малютку.

— Ничуть. Эта малютка ловкая воровка. Она только что побывала в нашем амбаре. Убив ее, я сделаю два добрых дела: накажу воришку и вознагражу преданную собаку. Кш-ш, негодная!

Вспугнутая белка с молниеносной быстротой мчится к ближайшему дереву. Заметив ее, Волк стремглав бросается за нею, но собаке редко удается догнать этих юрких зверьков даже на земле. Белка мигом взбирается на дерево и, усевшись на высокий сук, с пренебрежением смотрит вниз на своего бессильного врага, по временам вызывающе помахивая хвостом. Самоуверенность глупого зверька губит его. Не сомневаясь в своей безопасности, белка не прячется в глубине листвы, а сидит на самом виду, в развилке сука, являясь прекрасной мишенью для охотницы. Девушка поднимает ружье к плечу, прицеливается и стреляет. Зверек, перевернувшись несколько раз в воздухе, падает прямо в пасть голодного пса, который тут же с жадностью его пожирает.

Мэриен ничуть не удивляется такому искусству, так же как ее сестра. Для них в этом нет ничего необычного.

— Ты должна научиться стрелять, Лил.

— Зачем, сестрица? Ты ведь знаешь, что у меня нет ни любви к стрельбе, ни твоей ловкости.

— Ловкость дается практикой. А уменье стрелять очень полезно. Оно может когда-нибудь пригодиться. Знаешь, отец рассказывал, что, когда в наших местах жили индейцы, каждая девушка умела обращаться с ружьем. Правда, здесь теперь живут только мирные индейцы, ну, а что, если бы ты повстречала в лесу медведя?

— Я бы, конечно, убежала от него.

— А вот я бы этого не сделала. Мне еще не приходилось встречаться в лесу с медведем, но я бы не прочь, чтобы это случилось.

— Ты пугаешь меня, милая Мэриен! Лучше не надо. Я всегда беспокоюсь, когда ты надолго уходишь в лес. Я боюсь, что какой-нибудь страшный зверь растерзает тебя. Скажи, зачем ты ходишь в эти дикие дебри? Не понимаю, что за удовольствие бродить по лесу совсем одной!

— Одной? Может быть, я не всегда одна.

Последние слова Мэриен произносит так тихо, что Лилиен не может их расслышать и видит лишь ее улыбку.

— Видишь ли, дорогая Лил, — продолжает Мэриен громче, — у нас с тобой разные вкусы. Ты еще очень молода и предпочитаешь читать оставшиеся после твоей матери книги и рассматривать в них картинки. Моя же мать не оставила мне ни книг, ни картинок. У нее их не было, да, я думаю, она ими и не интересовалась. Ты ведь знаешь, она была наполовину индианка, и я, наверное, пошла в нее, так как предпочитаю не картинки, а подлинную жизнь. Мне нравится бродить по лесу, а все те опасности, о которых ты говоришь, — просто вздор! Я не боюсь ни медведя, ни пантеры, ни какого бы то ни было другого четвероногого. Мне гораздо страшнее некое двуногое животное, а встреча с ним грозит мне как раз в том случае, если я останусь сегодня дома.

Мэриен умолкает и погружается в раздумье, не лишенное горечи. Легкое облако грусти ложится на ее лицо. Она начинает заряжать ружье, но делает это так рассеянно, что даже просыпает порох.

Последние слова сестры и ее задумчивый, опечаленный вид удивляют Лилиен. Но продолжить разговор ей не удается, так как внезапно мимо них с угрожающим рычанием проносится Волк. Какой-то всадник приближается к участку скваттера.

Это худощавый мужчина лет тридцати, который с первого же взгляда производит отталкивающее впечатление. При виде гостя Мэриен еще больше омрачается, сестра же ее остается равнодушной. Новоприбывший им знаком. Это Джошуа Стеббинс, школьный учитель из Суомпвилла. Он друг их отца, и, как известно Лилиен, именно он и ожидается сегодня к обеду. Ее внимание привлекает только то, что гость одет сегодня лучше, чем обычно, и что покрой его платья совсем иной.

— Посмотри, сестрица, — говорит она, весело смеясь, — как наряден сегодня мистер Джош! Черный сюртук и жилет! Стоячий воротничок! Он как две капли воды похож на методистского священника из Суомпвилла. Может быть, он тоже стал священником? Это, положим, неудивительно: говорят, он очень учен. Если это так, мы еще, пожалуй, услышим его проповедь на следующем молитвенном собрании. Вот будет интересно!

Прелестная девушка от души смеется своей забавной выдумке. Птицы, услышав ее звонкий, серебристый голосок, умолкают, словно прислушиваясь к музыке, более мелодичной, чем их пение. Пересмешник вторит ей, но Мэриен остается серьезной. Она тоже заметила, что Джош Стеббинс одет иначе, чем обычно, однако на нее это производит совсем иное впечатление. Она не только не улыбается при виде всадника, но лицо ее становится еще суровее.

Мэриен на несколько лет старше сестры и давно понимает, что на свете существует зло. Она достаточно хорошо знает Стеббинса, чтобы питать к нему неприязнь. Судя по его внешности, у нее есть для этого все основания. И Мэриен знает, зачем он сегодня приехал, — он приехал ради нее.

Она встречает гостя не очень любезно, едва скрывая свое отвращение. Даже не будучи проницательным, учитель мог бы его заметить, но он не обращает на это ни малейшего внимания. Держит он себя так не потому, что преисполнен чванства. Стеббинс — человек совсем иного склада. Но его саркастически-самоуверенный вид и невозмутимо-наглое поведение неприятнее всякого чванства. Черты эти проявляются решительно во всем: и в лаконической манере его приветствия «Здравствуйте, барышни! Отец дома?», и в том, что он без приглашения соскакивает с лошади и грубо толкает Волка, стоящего на его пути, когда ведет свою лошадь к конюшне, и, наконец, в том, как он перекидывает седельную сумку через руку и входит в дом так, словно он здесь хозяин.

В хижине его встречает сам скваттер. Даже случайный наблюдатель мог бы заметить странную разницу в их поведении при обмене приветствиями. Гость полон безразличия и циничной самоуверенности, хозяин взволнован и обеспокоен и ему как будто не по себе. Что-то многозначительное есть и в самом приветствии и в последующем маленьком эпизоде.

Не успели они обменяться несколькими словами, как учитель спокойно поворачивается и закрывает дверь хижины, причем скваттер не протестует ни словом, ни жестом. Его поступок может показаться несущественным, но для Мэриен он полон значения. Стоя около дома, она наблюдает за всем, не пропуская ни одного движения, ни одного слова.

Почему Джош Стеббинс закрыл дверь — эту грубо сколоченную дверь, которая день и ночь стоит открытая, болтаясь на петлях из сыромятной кожи? Ее закрывают лишь когда дует холодный ветер или с запада несется буря с дождем. Почему же он сейчас закрыл ее, и притом так бесцеремонно? Неудивительно, что Мэриен придает значение этому поступку.

Она заметила и то, как был взволнован отец, когда встречал гостя, — ее отец, который в чьем угодно присутствии всегда был смел и независим, — и сердце ее болезненно сжимается.

Для такого непонятного поведения должна быть причина, думает она, и причина серьезная.

Некоторое время девушка стоит на прежнем месте. Сестра ее отошла к речке, чтобы нарвать цветов, растущих на берегу, и Мэриен осталась одна. Не отрывая глаз, смотрит она на дверь хижины. Девушка колеблется. Ей хочется подойти и послушать. Подойти или нет? Она о многом догадывается, но ей хочется знать больше. Что учитель приехал ради нее, она уверена, но сейчас ее беспокоит другое. Предоставленная самой себе, она сумела бы решительно и быстро отделаться от подобного поклонника. Но почему отец готов сдаться на просьбы своего гостя? Вот что она хочет разгадать.

Может быть, причина — денежный долг? Вряд ли. В лесной глуши не очень считаются с законом, и власть кредитора — не та власть, которой покорился бы бесстрашный и своевольный Хикман Холт. Вот почему девушку мучат подозрения, что существует другая причина. Но какая? Она должна ее узнать.

Мэриен делает шаг по направлению к хижине, словно намереваясь подслушать разговор, и снова останавливается в нерешительности. Ее смущают просветы между бревнами и щели в двери. Невозможно подойти близко, не будучи замеченной, и всякая попытка подслушать будет немедленно обнаружена. Но эта ли мысль останавливает Мэриен и заставляет ее вернуться? Или ею руководят более благородные побуждения? Как бы там ни было, но девушка внезапно меняет свое решение. Она отходит от дома и некоторое время стоит, пристально глядя в лес, словно желая броситься в манящую глубь. Прощальный привет сестре, знак Волку следовать за нею — и Мэриен уходит.

Куда и зачем? Почему ей нравятся уединенные прогулки под сенью девственного леса? Любовь к романтическим прогулкам в лесу появилась у девушки лишь недавно, не более месяца назад.

Скваттер не препятствует увлечению дочери охотой. Больше того: он поощряет его и даже гордится смелой дочерью. Хотя он и белый, но, прожив столько времени бок о бок с индейцами, воспринял многие их взгляды и считает, что охота самое благородное занятие даже для женщины. Думает ли так же прекрасная Мэриен? Или по другой причине она так часто уходит из дома?

Последуем за нею в лес. Может быть, там мы найдем ответ на этот вопрос.

Глава III. Место свидания влюбленных

Взгляните на эту лесную поляну! Она расчищена не рукой человека — сама природа создала в лесу открытое место, на котором не растет ни одного дерева, а только кустарник, благоухающие травы и яркие цветы.

Поляна эта невелика, не больше того маленького участка, где скваттер выращивает свою кукурузу, и находится всего лишь в одной миле от его хижины. Она окружена лесными гигантами, среди которых выделяются тополя, магнолии и величественные дубы. По самому ее краю теснятся деревья более мелких пород, рядами возвышаясь друг за другом, как места в амфитеатре, словно лес склоняется, чтобы поцеловать пестреющие в траве цветы.

Из разновидностей этих более мелких пород здесь встречается сассафрас, широко известный своими целебными свойствами, благородный каролинский лавр с пахучими листьями, красная шелковица и особенное, единственное в своем роде, дерево маклюра, из которого индейцы выделывают свои луки. Тут растет и папайя, что доказывает необычайное плодородие здешней почвы.

Почему же скваттер не поставил свою хижину здесь, на готовой вырубке? Объяснение простое: поляна находится на расстоянии мили от речки, протекающей мимо хижины скваттера, а другой воды в окрестностях нет. Природа словно оберегает прелестный лесной уголок от осквернения его человеком.

Тем не менее люди посещают его.

В это прекрасное майское утро, с которого мы начинаем наше повествование, на поляну легким, упругим шагом вступает какой-то человек. Его гибкий стан и свежее лицо говорят о юности, а костюм и ружье — о том, что он охотник. В его безупречно стройной фигуре чувствуется сила, открытое и смелое лицо освещается мягкими карими глазами, а слегка выступающий вперед подбородок говорит о твердом характере и упорстве в достижении намеченной цели. Если добавить к этому каштановые кудри, крепкую округлую шею, дугообразные брови и небольшой рот с ровными белыми зубами, перед вами будет законченный портрет этого молодого человека — настоящее воплощение идеала мужской красоты.

Но заметно, что своей внешностью молодой человек занимается очень мало и не слишком часто прибегает к помощи гребня и щетки.

Костюм молодого охотника тоже в своем роде совершенство. На нем охотничья куртка из красновато-коричневой оленьей кожи, капюшон и края которой отделаны бахромой. На ногах зеленые суконные обмотки и пара крепких мокасин на толстой подошве. Высокая енотовая шапка сдвинута на правое ухо. Этот головной убор очень живописен — спереди красуется морда зверя, а сзади свисает хвост с поперечно чередующимися полосами. Пояс, короткий охотничий нож в ножнах, пороховой рог и сумка с пулями, висящие на правом боку, дополняют его наряд. Вот и все. Нет, не совсем: необходимо упомянуть о ружье.

Таков Френк Уингроув, отважный молодой житель лесной глуши, призвание которого — охота.

Выйдя на лужайку, молодой человек пересекает ее. Он идет медленно, но не той крадущейся походкой, которая свойственна охотникам Нового Света. Шаг его тверд, и он даже что-то напевает сквозь зубы. Несмотря на то что молодой красавец снаряжен для охоты, видно, что вышел он не за дичью. Сегодня утром Уингроув отправился в лес с другой целью, и, судя по его веселому виду, с целью весьма приятной. Даже птицы кажутся менее веселыми, чем он.

На открытой, пестреющей цветами поляне его радостное настроение достигает высшей точки, и он начинает громко петь известную песенку «Лесоруб, пощади это дерево».

Охотник выглядит, как человек, который пришел на свидание и уверен, что скоро встретится с возлюбленной. На противоположном краю лужайки лежит поваленное бурей дерево. Его ветви и кора давно уже исчезли, остался один побелевший ствол. Охотник направляется к нему и усаживается с видом человека, знающего, что ждать ему придется недолго.

Посреди лужайки, деля ее пополам, вьется едва заметная тропинка, идущая от ручья, на берегу которого стоит хижина скваттера Холта, к другому ручью, впадающему в ту же реку, — Обайон. Там, на его берегах, много участков скваттеров, и там же расположен большой поселок Суомпвилл, громко величаемый «городом». Френк Уингроув устремляет взор на то место, где тропинка выходит из леса, но не со стороны Суомпвилла, а от участка скваттера. По-видимому, та, кого он ожидает, должна прийти именно оттуда.

Проходит довольно много времени, но никто не появляется. Охотник начинает проявлять признаки нетерпения, встает, затем снова садится. Он поглядывает на солнце, которое служит часами для жителей лесов, и чем выше поднимается на небе сияющий диск, тем больше падает настроение молодого охотника. Веселость его пропала. Он давно перестал петь, и лишь изредка слышатся его нетерпеливые возгласы.

Вдруг его лицо снова проясняется. Как раз оттуда, куда устремлены его глаза, доносится легкий шум. Кто-то подходит к лужайке. Молодой охотник вскакивает и напряженно прислушивается. Вскоре до него доносятся голоса. Радость на его лице сменяется удивлением, а потом печальным разочарованием.

— Кто-то разговаривает, — бормочет он вполголоса, — значит, она идет не одна. Кто это может с ней быть?

Он умолкает и снова еще напряженней прислушивается. Шум приближается, голоса становятся громче, и можно уже различить, что разговаривают несколько человек. Некоторое время охотник стоит, угрюмо вглядываясь в то место, где тропинка выходит из леса. Но ждать приходится недолго. Расслышав голоса более отчетливо, он узнает гортанные звуки индейской речи, и печаль на его лице сменяется досадой.

— Эх! — восклицает он, снова опускаясь на бревно. — Это не она, а какая-то банда краснокожих. Какой черт принес их сюда как раз в такую минуту, когда они совсем не нужны! — после короткого раздумья он встает, продолжая бормотать: — Нужно спрятаться, иначе они остановятся поговорить. Это не годится, она уже, наверное, недалеко. Вот не везет! Будь они прокляты!

Закончив эту изысканную тираду, охотник поспешно обходит бревно, направляясь к ближайшим кустам, чтобы спрятаться за ними. Но он опоздал. Характерное гортанное восклицание «ак», раздавшееся на противоположном краю поляны, служит тому подтверждением и изменяет его намерения: он поворачивается и медленно направляется к своему прежнему месту.

Охотник не ошибся — на поляне появляются три индейца. Они одеты в пестрые рваные одеяла, высокие, до колен, гетры и мокасины. По индейскому обычаю, они, даже выйдя на открытую поляну, продолжают идти гуськом.

Присутствие индейцев в этих лесах требует объяснения. Их племя давно переселено на запад от Миссисипи, но некоторые семьи все-таки остались на той земле, где протекала их молодость. Они живут, подобно своим предкам, в шалашах или под открытым небом и поддерживают свое существование, торгуя всякой мелкой утварью собственного изготовления.

Совершенно очевидно, что трое людей, появившихся на поляне, составляют одну семью или часть семьи. Это отец, мать и дочь, еще очень молоденькая девушка. Впереди идет мужчина, за ним женщина, замыкает шествие девушка. Цель их путешествия ясна: в огромной корзине, которую тащит на спине мать семейства, лежат лисьи и енотовые шкуры и маленькие раскрашенные корзиночки, а в руках у дочери — вышитые бисером мокасины и пояса из мелких раковин. Зачем они направляются в Суомпвилл, догадаться нетрудно.

Верный обычаям своих отцов, индеец ничего не несет, если не считать болтающегося на плече заржавленного ружья и заткнутого за пояс маленького топорика, придающих этому шествующему на рынок человеку весьма грозный вид.

Глава IV. Злополучный поцелуй

Бревно, на которое сел молодой охотник, лежит в нескольких шагах от тропинки. Индейскую семью, проходящую мимо него, он немного знает и поэтому слегка кивает им головой, но не произносит ни слова. Он не желает вступать с ними в разговор по причине, нам известной.

Индеец проходит мимо не останавливаясь, за ним, сгибаясь под тяжестью корзины, следует его жена. Девушка же замедляет шаги, словно ей что-то внезапно приходит в голову. Она сворачивает с тропинки и подходит к охотнику.

Зачем? Может быть, это ее он ждет с таким нетерпением? Конечно, нет! Правда, девушку никто не назвал бы некрасивой. Ее блестящие, слегка раскосые глаза не лишены очарования, и яркий румянец, проступающий сквозь бронзовую кожу, очень красив, так же как и роскошные черные волосы. Так, может быть, это та, которую он ждет? Не раз случалось гордым бледнолицым класть свое сердце к ногам прекрасных индейских девушек! Но нет, охотник даже не встает, чтобы поздороваться с нею, и наблюдает за ее приближением равнодушно и даже с неудовольствием.

Вскоре становится ясно, зачем она подходит. На ее руке висит сумка для пуль из белой оленьей кожи, богато украшенная иглами дикобраза. Подойдя ближе, девушка протягивает ее охотнику, словно намереваясь сделать ему подарок. Можно подумать, что сумка представляет собой «залог любви»; но слово «доллар», произнесенное краснокожей красавицей, совершенно исключает возможность такого предположения. Индейская девушка просто предлагает бледнолицему купить сумку и имеет все основания рассчитывать на удачу, ибо вещица действительно красива и не может не вызвать восхищения. Френк Уингроув с восторгом смотрит на сумку — он знает, что девушка просит очень дешево. Охотник как раз собирался купить себе новую сумку для пуль, так как его старая, сделанная из меха дикой кошки, совсем износилась и засалилась. С некоторых пор он стал обращать внимание на свой костюм (не трудно догадаться, почему). Чудесная сумка так подойдет к его новой охотничьей куртке! Он как раз мечтал о такой! Ведь Мэриен… Он долго не раздумывает. По счастью, у него находится требуемый доллар, и в следующую минуту серебряная монета уже блестит на ладони индианки.

Но индианка не сразу отдает ему его покупку. Какая-то мысль внезапно приходит в голову прекрасной продавщице, и она на мгновение задерживает свой взгляд на красивом лице охотника. Что это — любопытство? Или нежное чувство, внезапно вспыхнувшее в ее сердце? Девушка колеблется лишь мгновение. С нерешительной улыбкой она приближается к молодому человеку, высоко подняв сумку, и расправляет на ней ремень, очевидно, собираясь сама надеть ее на плечо прекрасного охотника. И он не уклоняется от этой услуги. Он не был бы Френком Уингроувом, если бы сделал это. Наоборот, он наклоняется к девушке, чтобы помочь ей, причем их лица оказываются так близко друг к другу, что губы почти соприкасаются. Кажется, что индианка забыла, зачем она так близко подошла к охотнику. Девушка очень неловко надевает ему сумку на плечо через голову, причем ее пальцы запутываются в его каштановых кудрях, выбивающихся из-под шапки. Но индейская красавица ничего не замечает и пристально смотрит ему в глаза.

Сначала Уингроув делает слабую попытку отодвинуться, но легкая усмешка, появляющаяся на его губах, доказывает, что он отнюдь не считает свое положение неприятным. Однако какая-то мысль прогоняет улыбку с его уст.

«Черт возьми! — думает он. — Если бы Мэриен увидела меня сейчас, она решила бы, что я влюблен в эту молодую скво. Она уже ревновала меня к ней!»

Но мысль мелькнула и исчезла вместе с воспоминанием о Мэриен. Любезность индейской девушки должна быть вознаграждена поцелуем. Она не сопротивляется. Их губы почти встречаются… Но поцелуй тут же прерван. Раздается лай собаки и подавленный женский крик. В ужасе охотник отшатывается, но лицо индианки выражает лишь удивление. Оба смотрят на противоположную сторону поляны. Там стоит Мэриен Холт!

Щеки Уингроува пылают. На его лице испуг и смущение. В полном смятении он довольно грубо отстраняет от себя индианку.

— Уходи! — тихо говорит он. — Ради Бога, уходи! Ты погубила меня!

Пораженная такой неожиданной переменой, индианка сначала повинуется и, с упреком взглянув на него, неохотно направляется к тропинке, но, не дойдя до нее, внезапно поворачивается и быстро идет назад.

Уингроув изумлен и немного испуган. Прежде чем он успевает опомниться, индианка вплотную подходит к нему, срывает с его плеча ту самую сумку, которую только что надела, и швыряет серебряную монету ему под ноги. Громко и злобно бросив ему в лицо: «Бледнолицый лжец!» — она резко поворачивается и исчезает в лесу.

Все это происходит в течение нескольких мгновений. Мэриен стоит неподвижно и молчит, словно вырвавшийся из груди крик лишил ее дара речи. Стройная фигура девушки в яркой одежде, вырисовывающаяся на фоне зеленой листвы, уложенные короной блестящие волосы, рука, опирающаяся на ружье, и огромная собака рядом — в этой картине есть что-то величественное и в то же время грозное. Мэриен похожа на охотницу, которую Диана из зависти превратила в каменное изваяние. Но глаза ее, мечущие молнии гнева, и лицо, то вспыхивающее румянцем, то бледнеющее, говорят о том, что перед вами не статуя, а живая женщина, охваченная гневным возмущением.

Уингроув в отчаянии не знает, что делать, что сказать. В страшном смятении он бросается к девушке, зовет ее по имени. Но на полпути он останавливается, услышав ее гневный голос.

— Френк Уингроув! — кричит она. — Не подходи ко мне! Нам больше не по пути. Уходи! Отправляйся к своей индейской красотке. Ты найдешь ее в Суомпвилле, где она, наверное, продает свои дешевые поцелуи таким же бессердечным негодяям, как ты! Изменник! Между нами все кончено!

Не ожидая ответа, даже не интересуясь, какое впечатление произвели ее слова, Мэриен Холт скрывается в лесу. Молодой охотник слишком потрясен, чтобы идти за нею. В его ушах еще звучат слова «бледнолицый лжец» и «изменник». Наконец его взгляд случайно падает на бревно, он машинально возвращается к нему и садится, чтобы обдумать последствия своего злополучного легкомыслия.

Глава V. Скваттер и «Святой»

Теперь вернемся к хижине скваттера и войдем в нее. В ней нет ничего примечательного или достойного описания. Она состоит из одной комнаты с бревенчатыми стенами, один угол отгорожен занавеской из шкур черного медведя и лани. Это «спальня» Мэриен и Лилиен.

Как ни просто все в уголке за перегородкой, в нем можно найти несколько реликвий, сохранившихся от давно ушедших лучших дней, проведенных не здесь, а где-то далеко, в других местах. На маленькой полке лежат книги, оставшиеся Лилиен после ее матери, и тут же стоит кое-какая мебель, может быть, не очень дорогая, но вполне приличная. В таких глухих местах вещи подобного рода встречаются чрезвычайно редко даже у более зажиточных людей, чем скваттер Холт.

Вся остальная обстановка состоит из двух табуреток и стола, сколоченного из тополевых досок. Железный котелок, несколько кастрюль, сковородок и жестяных ведер, тарелки из того же материала, выдолбленная тыква, служащая ковшом, полдюжины простых ножей, вилок и ложек составляют всю домашнюю утварь.

На стене висит шкура недавно убитой пумы, а возле нее красуются другие меха: лисицы, енота, рыси, мускусной крысы и норки. Они украшают голые стены хижины, придавая ей жилой вид. У двери висит старое седло, и рядом, на деревянном колышке, — уздечка. Поводья стали черными от долгого употребления, а мундштук совсем заржавел.

Несколько светлых женских платьев виднеются на стене около занавески. Да, эта хижина представляет собой весьма примитивное жилище. Ее можно сравнить с грубой шкатулкой, в которую заключены два сверкающих бесценных бриллианта.

В данное время в доме находятся два человека, к которым такое сравнение никак не относится. Это уже упомянутые выше охотники Хикман Холт и его гость — Джошуа Стеббинс, школьный учитель из Суомпвилла. О внешности учителя уже было сказано несколько слов, но она заслуживает более подробного описания. Его тощая фигура и отталкивающая физиономия уже упоминались. Добавьте к этому маленький рост, землистый цвет кожи, срезанный подбородок, острый крючковатый нос и прямые жидкие черные волосы, падающие на лоб до маленьких, как у хорька, глубоко посаженных глаз. Придайте этому лицу зловещее выражение, и перед вами будет портрет Джошуа Стеббинса. Трудно сказать, почему облик учителя вызывает отвращение: черты его лица довольно правильны, и, если бы не землистый оттенок кожи, вряд ли можно было бы назвать Стеббинса некрасивым. Глаза его не косят, а тонкие губы сложены в благочестивую улыбку. Может быть, именно это напускное благочестие, столь очевидно не соответствующее внутренней сущности Джошуа Стеббинса, и производит отталкивающее впечатление. В юности лицо его было, по-видимому, более привлекательным, но с тех пор на него легла печать порока.

Трудно себе представить, чтобы этот человек мог когда-нибудь предаваться греховным страстям, которые так не вяжутся с его теперешней профессией и поведением. Но Джошуа Стеббинс не всегда был школьным учителем. Кроме того, в такой глуши учителями могут стать самые разные люди. Стеббинс поселился здесь недавно и до сих пор проявлял себя с самой лучшей стороны. Вот почему, чтобы усилить впечатление добродетели и святости, он одевается, как священник: носит шляпу с загнутыми лодочкой полями, сюртук, жилет, брюки из дешевого черного сукна и белый галстук.

Джошуа Стеббинс не священник, хотя, как это будет видно дальше, не одной только одеждой ограничивается его причастность к духовному званию. В недавнем прошлом писец в конторе адвоката и школьный учитель Суомпвилла, он стал «апостолом» мормонов, или, как он себя называет, «святым последних дней».

События, о которых мы сейчас рассказываем, происходили в первое десятилетие после возникновения мормонской секты, и Холт еще не знал, что Джошуа стал ее последователем. Вот почему он с удивлением рассматривает необычный покрой одежды своего гостя.

Трудно себе представить больший контраст между двумя людьми, чем тот, что существует между Стеббинсом и скваттером. Если бы мы выбрали для них два соответствующих типа в мире зверей, то первого можно было бы сравнить с хитрой лисой, а второго, то есть скваттера, — с гризли.

Хикман Холт — человек огромного роста, с косматой седеющей бородой песочного цвета, достигающей второй пуговицы его куртки, с густыми, торчащими, как щетина кабана, бровями над серо-зелеными глазами и с широким синевато-багровым шрамом на левой щеке. Все вместе взятое придает его лицу выражение ничем не смягченной свирепости, вызывая у окружающих чувство невольной робости и даже страха. Выражение это подчеркивается красным бумажным платком, обвязанным вокруг головы и низко надвинутым на лоб. На нем длинная, свободная куртка из толстого зеленого сукна, поношенная и выцветшая, красная фланелевая рубашка, заменяющая ему жилет, и панталоны из синей кентуккийской бумазеи, которые едва видны из-под куртки, так как полы ее достигают высоких грубых сапог из лошадиной кожи.

Неужели это отец Мэриен и Лилиен? Возможно ли, что из столь грубого и корявого ствола могли вырасти такие грациозные ветви, такие пленительные цветы? В таком случае, их матери, вероятно, были исключительными красавицами? Да. Они были прекрасны — были, ибо обе уже умерли, и Хикман Холт — дважды вдовец. Давно похоронил он метиску, мать Мэриен, а затем, всего лишь несколько лет назад, ее нежная золотоволосая преемница также преждевременно сошла в могилу.

Случилось это в одном из поселков, расположенных ближе к цивилизованным районам. Соседи шептались по поводу второго вдовства Хикмана Холта, и разговоры их умолкли лишь после переезда его дальше на запад, в девственный лес, где мы и встречаемся с ним. Здесь никто ничего не знает о его прошлом, кроме человека, находящегося сейчас в его хижине.

* * *

Гость, казалось бы, должен испытывать почтение к грозному хозяину. Но происходит обратное: скваттер угодливо и смущенно, даже в некотором замешательстве, здоровается со школьным учителем. Тот же держится холодно и высокомерно, и насмешливая, полупрезрительная улыбка не сходит с его тонких губ. Даже поверхностный наблюдатель заметил бы, что подлинным хозяином является здесь не скваттер, а ничтожный, невзрачный человечек — Джошуа Стеббинс!

Глава VI. Апостол

Утро было теплое, но в очаге еще тлели угли от хвороста, на котором только что готовился завтрак.

По обе стороны очага скваттер поставил по табурету — для гостя и для себя, а между ними стол с двумя треснувшими чашками и бутылкой виски. Тут же лежали две трубки из кукурузных стеблей и немного черного табаку. Все было приготовлено заранее; поэтому Лилиен и сказала, что в этот день Хикман Холт ожидает гостя.

Пока гость и хозяин не сели за стол, они не обменялись ни единым словом, кроме обычного приветствия. Наконец скваттер заговорил.

— Вы, наверное, устали с дороги, Джош, и не прочь прополоскать себе глотку, — сказал он, протягивая руку за бутылкой. — Попробуйте-ка этой бурды. Напиток, конечно, не слишком изысканный и не совсем удобно предлагать его такому франту, как вы, но в наших дебрях приходится пить и не такую дрянь. Желаете разбавить — возьмите воду из кувшина.

— Не надо, — коротко ответил гость.

— Вы правы, так лучше. Я купил это пойло в Суомпвилле у Хэтчера. Прежде чем продать, он сам разбавляет его водой. Наверное, чтобы избавить нас от лишних хлопот.

Скваттер расхохотался над своей остротой не потому, что она ему очень понравилась, а просто стараясь развеселить своего молчаливого гостя. Вместо ответа на тонких губах Стеббинса промелькнула саркастическая, полупрезрительная улыбка.

Они молча выпили.

И снова Холту пришлось первому возобновить разговор. Он сразу заметил, что гость его одет не так, как обычно, и решил заговорить на эту тему.

— Послушайте, Джош, — начал он, пытаясь говорить шутливо, — по какому случаю вы так вырядились сегодня? Ведь на вас все с иголочки, новое, да и костюм точь-в-точь как у этих ханжей-проповедников, которые заходят в Суомпвилл. Черт возьми, я вижу, вы что-то задумали. Не стали же вы набожным!

— Нет, стал, — серьезно ответил Стеббинс.

— Ну? Ха-ха-ха! К какой же религии вы примкнули, Джош?

— К истинной, брат Холт.

— Стали методистом?

— Ничего подобного.

— Кем же? Ведь в Суомпвилле все методисты.

— Нет. Моя религия совсем другая и ничего общего не имеет с той, которую исповедуют суомпвиллские лавочники. Господь в своей неизреченной милости указал мне истинный путь к спасению. Полагаю, брат Холт, вы слышали о новом откровении?

— О новом откровении? Нет, не слышал. А что это такое?

— Я имею в виду учение мормонов.

— А-а, мормоны! Мне говорили, что они проповедовали не то в Миссури, не то в Иллинойсе, пока их оттуда не выгнали.

— Да, брат Холт, гнусные противники нашей веры злобно преследуют святых.

— Кажется, их главного святого убили. Фамилия его как будто была Смит?

— Увы! Это правда. Джозеф Смит принял мученический венец и сейчас находится на небесах, первый среди сонма ангелов.

— Но от кого вы услышали об этой религии, Джош Стеббинс? Кто надоумил вас стать мормоном?

— Вы помните человека, с которым я был у вас прошлой осенью?

— Конечно. Мне даже запомнилось его имя — Юнг… Бригхем Юнг — так, кажется, вы его называли?

— Он самый.

— Я помню его хорошо, но думаю, что Мэриен помнит еще лучше. Он пытался заигрывать с моей девчонкой, говорил ей всякие любезности, только ей они пришлись не по вкусу. Вы помните, какую шутку она с ним сыграла? А? Она расстегнула подпругу на его лошади как раз в ту минуту, когда ваш приятель на нее садился, и он полетел вверх тормашками на землю со всеми сумками и седлом. После его отъезда я так смеялся, что чуть не лопнул.

— Вы согрешили, Хикман Холт, поощряя дерзкие выходки вашей дочери. Если бы вы знали, кто посетил вас! В вашем доме, сэр, был пророк!

— Пророк!

— Да, величайший пророк, которого еще не видел мир, человек, находящийся в непосредственном общении с самим Всевышним!

— Черт! Но ведь это был не Джо Смит?

— Нет. Но он не менее велик, ибо унаследовал дух Джозефа Смита и теперь стоит во главе мормонов.

— Тот парень, что был здесь, — во главе мормонов? Да что вы, Джош Стеббинс!

— Вполне понятно, что вы удивлены. Я тоже в свое время был поражен, Хикман Холт. Это он указал мне верный путь к спасению. Лишь благодаря ему я понял свои заблуждения.

Скваттер недоверчиво посмотрел на Стеббинса, но ничего не ответил.

— Да, — продолжал гость, — тот самый человек, что однажды был в вашем убогом жилище, теперь первосвященник мормонов. Он возложил руки на мою недостойную голову и сделал меня одним из своих смиренных апостолов. Да, одним из двенадцати, тем, кому поручено распространять истинную веру святых по всему миру.

— Ого, Джош Стеббинс! — воскликнул скваттер. — Работа как раз для вас — вы же человек ученый.

— Несомненно, брат Холт. Я надеюсь, что с помощью Всевышнего я сумею применить с пользой свои скромные знания. Несмотря на то что только Бог может открыть нам, бедным грешникам, небесные ворота, он в своем бесконечном милосердии дозволит мне, своему недостойному слуге, указывать заблудшим узкий путь, ведущий в царство божье.

— Не потому ли вы явились сюда сегодня, что решили начать с меня и сделать из меня мормона?

До этой минуты разговор был натянутым и принужденным, потому что скваттер не мог скрыть тревогу, несмотря на все свои усилия казаться веселым. Стеббинс предупредил его о своем визите, и он знал, что учитель приехал по важному делу. Он задал Стеббинсу последний вопрос, чтобы заставить того объяснить наконец цель его приезда.

Как рад был бы скваттер, если бы учитель подтвердил его предположение! В сущности говоря, ему ничего не стоило примкнуть к секте мормонов или сделать вид, что он стал их последователем. В душе Холта затеплилась надежда, что именно это привело к нему Стеббинса, и лицо его немного просветлело. Но оно тут же снова затуманилось, поскольку «святой» не торопился с ответом.

— Имейте в виду, Джош, — продолжал Холт, стараясь говорить беззаботно, — меня будет трудно убедить. Вам предстоит нелегкая задача.

— Я так и думал, — сухо отозвался апостол, — вот почему я и не собираюсь убеждать вас. Не скрою, мне хотелось бы видеть вас среди верных, брат Холт. Наш первосвященник был бы доволен. Нам нужны такие люди, как вы, Хикман Холт, — сильные телом и духом, ибо Господь дал право своему пророку защищать истинную веру даже оружием, и горе тому, кто пойдет против нас! Да убоятся враги наши ангелов-мстителей!

— Ангелов-мстителей? А что это такое?

— Это даниты.

— Я все равно ничего не понимаю, Джош. Бросьте меня морочить. Кто такие даниты?

— Это вы можете узнать только после посвящения. Скажу одно: вы созданы быть данитом. И я не сомневаюсь, что вы станете одним из них, как только обратитесь в истинную веру.

Апостол замолчал, чтобы посмотреть, какое впечатление произвели его слова. Но охотник, казалось, их не слышал; в эту минуту он пытался отгадать, что же привело сюда Стеббинса, и его сердце сжималось от дурных предчувствий. У него было много оснований предполагать, что разговор коснется его дочерей. И действительно, после некоторого молчания мормон наконец произнес:

— Слушайте, Хикман Холт, дело, по которому я сегодня приехал, касается не вас… то есть, вернее, не совсем вас.

— А кого же?

— Вашей дочери.

Глава VII. Требование мормона

По огромному телу скваттера пробежала дрожь. Он напряг всю силу воли, чтобы скрыть охвативший его трепет, но учитель заметил этот страх и прекрасно понял, чем он был вызван. Бывший писец адвоката хорошо умел читать выражение человеческих лиц, и его трудно было обмануть.

— Моей дочери? — пробормотал Холт, машинально повторяя слова Стеббинса.

— Да, вашей дочери, — невозмутимо повторил мормон.

— Но которой? У меня их две.

— Вы прекрасно знаете, о ком я говорю, — о Мэриен.

— А что нужно вам от нее, Джош?

— Полно вам притворяться, брат Холт! Я с вами об этом уже говорил.

— Провалиться мне на этом месте, если я что-нибудь понимаю! Я помню, что вы говорили, но я думал, вы шутите.

— Я говорил совершенно серьезно, брат Холт. А сейчас говорю с вами еще серьезнее. Мне нужна жена, и я считаю, что Мэриен для этого подходит. Да, между прочим, известно ли вам, что святые не живут более в Иллинойсе, а поселились за Скалистыми горами?

— Я что-то об этом слышал.

— Ну, так вот, я собираюсь ехать к ним и должен привезти с собой жену. Мормону полагается быть женатым, иначе он не может рассчитывать на радушный прием.

— Д-да, — с горькой усмешкой процедил скваттер. — И, судя по тому, что я слышал о мормонах, тот, кто привезет их с полдюжины, будет принят еще радушнее.

— Вы говорите вздор, Хикман Холт! Я удивляюсь, как человек с вашим здравым смыслом может верить такой выдумке. Это сплетни, распространяемые кучкой священников и методистских проповедников. Они нам завидуют и не могут примириться с тем, что люди их паствы один за другим переходят к нам. Все это злобная клевета, в которой нет ни единого слова правды.

— Ну, этого я не знаю. Но зато уверен в другом: Мэриен никогда не даст согласия быть вашей женой.

— А мне не нужно ее согласия. С меня достаточно вашего.

— Моего?

— Ну да, вашего. И вы должны его дать. Послушайте, Хикман Холт! Мы слишком много говорим. У меня нет времени повторять одно и то же. Все уже подготовлено к отъезду. Я собираюсь выехать к Большому Соленому озеру через три дня. Из форта Смит на реке Арканзас отправляется туда караван. К тому времени, как я туда приеду, он как раз будет готов тронуться в путь. Я уже купил упряжку и фургон. Он нагружен всем необходимым, и в нем оставлено место специально для вашей дочери. Она должна ехать.

Тон учителя внезапно из елейно-благочестивого стал повелительным и наглым, а скваттер, несмотря на свой грозный вид, не осмеливался отвечать ему тем же. Он, очевидно, был чем-то сильно испуган.

— «Должна»! — машинально пробормотал он.

— Да, должна и поедет.

— Говорю вам еще раз, Джош Стеббинс, она ни за что не согласится.

— А я говорю вам, Хикман Холт, что мне не нужно ее согласия. Добиться его я предоставляю вам, а если она не захочет, вы должны принудить ее силой. Скажите, пожалуйста, чего лучшего ей еще желать? Хороший муж, хороший дом, вдоволь еды, питья и нарядов! Имейте в виду, что мы, мормоны, не похожи на лицемерных ханжей других вероучений, думающих, что угождают Богу тем, что умерщвляют свою плоть. Как раз наоборот, уверяю вас. Господь создал людей, чтобы они ели, пили и веселились. Посмотрите! — И с этими словами Стеббинс вынул из кармана горсть блестящих золотых монет. — Вот как живут апостолы нашей церкви. Вашей дочери со мной будет в тысячу раз лучше, чем с вами в этой жалкой лачуге. А может быть, она вовсе и не будет возражать против перемены жизни? Я знаю, что многие самые красивые девушки с радостью приняли бы мое предложение.

— Только не Мэриен, — снова возразил скваттер. — А кроме того, она не захочет, чтобы из нее сделали мормонку. Она терпеть не может этих ваших святых.

— А я говорю вам, что Мэриен должна покориться. В конце концов, совершенно не обязательно говорить ей, что я мормон. Пусть она думает, что мне просто хочется переехать дальше на запад — в Орегон, тем более что туда сейчас переселяется очень много почетных и уважаемых людей. Тогда мой отъезд не покажется ей подозрительным. А когда она окажется в Солт-Лейк-Сити, она скоро привыкнет к нашей жизни.

В течение нескольких минут скваттер молча сидел, опустив голову на могучую грудь. Он словно искал в глубине своей души ответа, как поступить и что сказать. В нем бушевали противоречивые чувства. Холт любил свою дочь и хотел предоставить ей право распоряжаться собой, но боялся этого святоши, ее поклонника, и не осмеливался противоречить ему. Власть этого плюгавого человечка над гигантом могла объясняться только какой-то страшной тайной или дьявольской хитростью.

Время шло, но скваттер по-прежнему молчал. Он все еще колебался и никак не мог решить, что ему ответить.

Несколько раз он украдкой взглядывал на своего гостя, но лицо Стеббинса оставалось неумолимым и беспощадным.

Вдруг скваттер поднял голову. Очевидно, он решил не уступать. Лицо его внезапно преобразилось и приняло угрожающее выражение. Торжествующий вид лжесвятого взбесил его даже больше, чем предъявленное требование. Скваттера охватил неукротимый гнев, который можно было сравнить лишь с яростью бизона, пронзенного стрелой индейца, или кита, доведенного до безумия острогой гарпунщика. Он словно очнулся от летаргического сна, вскочил на ноги и выпрямился перед своим мучителем во весь исполинский рост.

— Черт побери! — взревел он, топнув тяжелым сапогом. — Она никуда с вами не поедет!

— Не горячитесь, Хикман Холт, — невозмутимо ответил мормон, продолжая спокойно сидеть на своем месте. — Не горячитесь! Я так и знал, что вы вспылите. Но ведь ваши угрозы не стоят выеденного яйца. Повторяю: она должна ехать и поедет.

— Берегитесь, Джош Стеббинс, берегитесь! Вы не знаете, до чего вы можете довести меня…

— Но я знаю, к чему я могу вас привести, — перебил с насмешливой улыбкой апостол.

— К чему? — удивленно вырвалось у Холта.

— К виселице, — коротко ответил Стеббинс.

— Будьте вы трижды прокляты! — зарычал скваттер, скрежеща зубами, но одновременно на его лице промелькнули смятение и страх.

Угроза, очевидно, подействовала. Он присмирел.

— К чему ругань и крики, Холт? — продолжал мормон после короткого молчания, последовавшего за гневной вспышкой скваттера. — Я твердо решил, что девушка поедет со мной. Скажите: да или нет? Если да, то все будет хорошо и для вашей дочери и для вас. Я уйду с вашей дороги. Вы понимаете, что я имею в виду? Соленое озеро далеко отсюда, и поэтому вряд ли вы меня когда-нибудь опять увидите.

Апостол произнес последнюю фразу с особым ударением и замолчал, предоставляя скваттеру поразмыслить над ее значением. И его слова оказали свое действие. Услышав их, Холт просветлел. Предложение мормона как будто представилось ему в ином свете.

После некоторой паузы он заговорил, но уже без гнева, потому что его возмущение улеглось так же внезапно, как вспыхнуло.

— Ну, а если я скажу «нет»?

— В таком случае я уеду отсюда не так скоро, как предполагаю. Мне придется остаться в Суомпвилле, чтобы выполнить свой долг, которым я столь преступно и длительно пренебрегал.

— Какой долг вы имеете в виду?

— Долг перед обществом: предать убийцу в руки правосудия.

— Тс-с!.. Джош Стеббинс, ради бога, говорите тише! Вы знаете, что это неправда, но все же… тс-с… Девушки здесь рядом… они ничего не должны слышать…

— Возможно, убийца воображает, — продолжал Стеббинс, не обращая ни малейшего внимания на слова скваттера, — что ему удастся ускользнуть от наказания, но он очень ошибается, если так думает. Одно мое слово — и блюстители закона настигнут его. Но, даже скрывшись от них, он все равно не уйдет от меня. Вам уже известно, что я — апостол великой мормонской церкви, а избежать карающего меча наших ангелов-мстителей не может даже самый ловкий человек. Ну, Хикман Холт, что же вы скажете: да или нет?

Судьба бедной Мэриен была решена. После недолгого молчания скваттер произнес хриплым от волнения голосом:

— Да, да, она поедет с вами!

Глава VIII. Щедрое вознаграждение

После мирного договора, заключенного в Гуаделупе Идальго, большая часть наших войск была распущена по домам и много тысяч сабель со звоном вложено в ножны.

Многие из них, фигурально выражаясь, были перекованы в лопаты, и их хозяева отправились к далеким берегам Тихого океана добывать золото в Калифорнии. Большинству же клинков был предназначен печальный удел — висеть на стенах кабинетов или торговых контор и ржаветь в бесславном бездействии.

Трехлетняя кампания под знойным небом Мексики погасила воинственный пыл американской молодежи и удовлетворила честолюбие большей ее части. Только те, что пришли на поле брани слишком поздно и не успели отличиться, желали продолжения войны.

Я, Эдвард Уорфилд, бывший капитан конных стрелков, не принадлежал к последней категории.

Для меня, как и для многих других, мексиканская кампания была лишь продолжением мелких стычек, то и дело вспыхивавших на границе Техаса. Те скудные лавры, которые мы пожали в них, сплелись с более свежими и обильными, заслуженными на полях мексиканских сражений. Этот лавровый венок нас вполне удовлетворил. Я устал от тягот войны и страстно желал мира, хотя бы временного, чтобы немного отдохнуть и пожить на покое. Я вполне разделял чувства поэта, жаждавшего найти уединение «вдали от суеты людской, под сенью девственного леса», хотя, пожалуй, мне ближе было желание другого поэта, который не так стремился к одиночеству, но хотел «в пустыне жить с возлюбленной своей, служенью ей отдав себя всецело».

Сказать по правде, и мне хотелось претворить в жизнь его мечту, но, к сожалению, я был слишком беден, чтобы содержать жену. Каждому известно, что отсутствие средств является непреодолимой преградой на пути самых заветных желаний!

Я достаточно долго жил в глуши и знаю, что даже в пустыне жить без денег нельзя и что, как бы живителен там ни был воздух, никакая возлюбленная питаться им не может, а требует чего-то более существенного. Благоразумие подсказывало мне, что о женитьбе не может быть и речи.

Увольняя нас из армии, государство не дало нам пенсии. Взамен нее нам вручили свидетельство на право получения земельного участка, считая, что за проявленные доблести этого вполне достаточно. Такой участок мы имели право выбрать из государственных земельных фондов. Количество земли определялось сроком службы. На мою долю приходилось шестьсот сорок акров. В обычное время акр стоил доллар с четвертью, но ввиду того, что после войны рынок был завален подобными документами, цена упала вдвое.

Так щедро наградило меня правительство за годы службы в армии, и мне ничего больше не оставалось, как безропотно удовольствоваться его скромным даром. Мой верный конь, неоднократно выносивший меня из дыма кровавых сражений, да испытанное в боях ружье, с которым я никогда не расставался, составляли все мое имущество. К нему можно еще прибавить пару револьверов Кольта, толедский кинжал, взятый при штурме Чапультепека, и только что полученный документ. Кроме того, у меня из последнего жалованья оставалось немного денег, но на них нельзя было купить даже гражданского платья. Как я ни мечтал о нем, мне, к сожалению, пришлось остаться в своем старом мундире с золочеными пуговицами, на которых были изображены орлы с распростертыми крыльями. Когда-то я с гордостью носил его, охваченный честолюбивыми мечтами, но теперь это чувство поистерлось, как поистерся сам мундир. Однако большинство моих знакомых, не зная истинных причин, думали, что я ношу его из тщеславия. Как они ошибались!

Я старался избегать их, и, в отличие от большинства отставных офицеров, которые продали свои права на землю за бесценок и тут же прокутили деньги, сохранил свой документ. Я ни в коем случае не хотел отдавать его в руки жадных спекулянтов, так как у меня были совсем другие намерения. Этот документ сулил мне жизнь, о которой я мечтал: дом в девственном лесу, где я мог поселиться в одиночестве, ибо, к сожалению, у меня даже в перспективе не было никого, кто разделил бы его со мной.

В это время я гостил в Теннесси у своего сослуживца, с которым дружил еще до войны. Он был потомком одного из первых пионеров, поселившихся в этом штате и основавших город Нэшвилл.

От него я слышал так много волнующих рассказов о приключениях его деда, что Теннесси в моем воображении стал краем, овеянным романтикой. Я полюбил этот гостеприимный штат и твердо решил поселиться в нем.

Посещение земельного управления закончилось тем, что я выбрал участок № 9 в ***. Мне сказали, что местность эта очень плодородна и расположена на берегах прекрасного Обайона, недалеко от его впадения в Миссисипи. Чиновник управления, с которым я беседовал, сообщил мне, что мой участок уже расчищен каким-то скваттером, но живет ли этот скваттер там до сих пор, чиновник не знал.

— Во всяком случае, — сказал он, — этот человек, вероятно, слишком беден, чтобы воспользоваться преимущественным правом покупки обработанной им земли, и он должен будет передать участок вам.

Сообщение о том, что в моей будущей усадьбе имеется вырубка, чрезвычайно меня обрадовало. Несмотря на то, что в Техасе я привык к жизни в лесу, дровосеком я от этого не стал. Вырубка скваттера, как бы мала она ни была, могла послужить началом моей будущей плантации.

Считая, что в этом отношении мне очень повезло, я отдал чиновнику свой документ и взамен получил необходимые бумаги, удостоверявшие, что я отныне являюсь законным хозяином и владельцем участка № 9. Кроме того, чиновник сообщил мне, что будущее мое владение находится в лесной чаще и что ближайший от него поселок называется Суомпвилл, а участок известен под названием «Вырубка Холта», по-видимому, по имени поселившегося там скваттера.

Получив эти сведения и спрятав в карман выданные мне бумаги, я попрощался с любезным чиновником, а он пожелал мне удачи и счастливой жизни на моей будущей плантации.

Глава IX. Дружеский совет

Вернувшись из земельного управления, я сообщил моему другу о своем приобретении и с удовольствием услышал, что он одобряет мой выбор.

— Земля на Обайоне вас не подведет, — сказал он. — Это одна из плодороднейших местностей в Теннесси. Кроме того, должен порадовать вас как охотника: в тех лесах водится масса всякой дичи. В долине Обайона, как и вообще в лесах штата Теннесси, черный медведь и даже пантера — явление весьма обычное.

— Очень рад это слышать.

— Я уверен, — продолжал мой друг, улыбаясь, — что вы сможете стрелять оленей прямо из дверей вашего дома и ставить капканы на волков и диких кошек у самого курятника.

— Замечательно!

— Несомненно. Долина Обайона — истинный рай для охотника.

— В таком случае, — ответил я, — она привлекает меня еще сильнее. Судя по вашим словам, я нашел то, о чем мечтал.

— Между прочим, — прервал меня мой друг, и лицо его вдруг стало серьезным, — вы как будто сказали, что на вашем участке живет какой-то скваттер?

— Во всяком случае, он там жил — так сказал мне чиновник земельного управления. Но живет ли он там до сих пор, неизвестно.

— Если он еще там, вы можете попасть в неприятное и весьма затруднительное положение, — задумчиво ответил мой друг, энергично поглаживая бородку.

— В каком отношении затруднительное? Разве то, что он там живет, имеет какое-нибудь значение?

— Огромное. Скваттеры обычно люди грубые и неотесанные, и с ними не только трудно, но и небезопасно иметь дело. Особенно если вы к ним являетесь для того, чтобы выгнать с земли, которая, по их мнению, принадлежит им. Правда, у них есть преимущественное право покупки — другими словами, если бы он захотел купить этот участок, вам пришлось бы искать себе другой, но эти господа редко пользуются своим правом, потому что слишком бедны.

— Так в чем же дело?

— Их девиз: «Кто смел, тот и съел». Для скваттеров старая поговорка законников: «Держатель на девять десятых собственник» — не пустой звук.

— Вы хотите сказать, что скваттер может отказаться освободить землю?

— Видите ли, все будет зависеть от того, что он собой представляет. Они не все одинаковы. Если ваш скваттер окажется грубым и упрямым человеком, у вас, по всей вероятности, будет много неприятностей.

— Но ведь закон… — начал я.

— …поможет вам выселить его? — прервал меня мой друг. — Вы так хотите сказать?

— Разумеется. Во всяком случае, в Теннесси не может быть иначе.

— К сожалению, должен вас разочаровать. В любой другой части нашего штата вы могли бы рассчитывать на помощь властей, но боюсь, что в Суомпвилле вы встретите лишь людей, подобных тем, с которыми вам приходилось иметь дело в Техасе. Вы сами знаете, как мало там считаются с законом.

— В таком случае, я сам сумею с ним справиться! — с горячностью возразил я, так как меня охватило возмущение при мысли о подобном препятствии.

— Нет, Уорфилд, — спокойно ответил мой рассудительный друг, — не идите по этому пути. Я знаю, вы не из тех, кого можно запугать и заставить отказаться от своих прав, но в данном случае следует быть благоразумным. Будем надеяться, что ваш скваттер — такая же фикция, как многие наши города, существующие лишь на карте. Но если на вашей земле действительно окажется подобный субъект, у него несомненно есть с полдюжины соседей, таких же скваттеров, как он сам. Обычно эти господа не очень солидарны, но тут они будут единодушны в своих симпатиях и антипатиях, как при совместной охоте на медведя. Выгони вы одного силой, с помощью закона или без него, вы потревожите целое осиное гнездо. Если вашему скваттеру придется покинуть свою вырубку, вы окажетесь в кругу враждебно настроенных соседей, а между тем вам неминуемо придется иметь с ними дело. Все это я знаю по собственному опыту.

— Что же вы посоветуете делать?

— Поступить так, как поступали другие. Если на вашем участке действительно живет скваттер и если он заупрямится — а он несомненно заупрямится, — подойдите к нему осторожно и попробуйте уладить все мирным путем. Вы увидите, что самое правильное — это договориться с ним. Обычно они честные и нередко по-своему гордые люди. Поговорите об улучшениях, которые он произвел, и предложите ему компенсацию.

— Ах, дорогой Блаунт! — воскликнул я, обращаясь к моему доброму хозяину просто по имени. — Легче выслушать ваш совет, чем последовать ему!

— Вот что, дружище! — ответил он после небольшого молчания. — Я понимаю, что вы хотите сказать. Такие старые товарищи, как мы, могут говорить прямо. Пусть подобное затруднение не помешает вам действовать согласно моему совету. Я еще не окончательно растратил наследство деда, и, если вам понадобится сто-двести долларов, чтобы откупиться от скваттера, дайте мне знать, и я тотчас же вышлю их вам.

— Благодарю, Блаунт, благодарю! Я знал, что вы мне это предложите, но я не хочу из-за какого-то скваттера брать деньги в долг. Слишком много лет я жил в Техасе, чтобы меня мог запугать какой-то лесной охотник.

— Полно, Уорфилд! Бросьте горячиться и последуйте лучше моему совету. Прошу вас, не поступайте опрометчиво, а действуйте так, как я вам говорю.

— Все будет зависеть от обстоятельств. Если мистер Холт — так, кажется, его зовут — не будет упрямиться, я, пожалуй, воспользуюсь вашим любезным предложением и заплачу ему за расчистку участка. Если же он меня встретит в штыки, я с ним церемониться не буду, клянусь мадонной Гуаделупской, как мы говаривали в Мексике. Впрочем, может быть, мы совершенно напрасно так долго обсуждаем этот вопрос и пресловутый скваттер существует лишь в нашем воображении? Возможно, он давно отправился на тот свет, и тогда только его привидение будет бродить по этому старому участку. Вдруг он станет являться ко мне, чтобы скрашивать полночные часы моего одиночества? Приятное дополнение к волкам и диким кошкам. Ха-ха-ха!

— Послушайте, старина, — ответил мой друг, — боюсь, что соседство такого привидения будет приятнее, чем живой скваттер, у которого отнят его участок. Несмотря на ваши шутки, я надеюсь, что вы поступите рассудительно и будете всегда помнить, что можете рассчитывать на мою помощь, если она вам понадобится.

Блаунт горячо пожал мою руку, и я почувствовал, что расстаюсь с одним из немногих оставшихся у меня настоящих друзей.

* * *

Вещи мои были уже уложены. Все мое имущество уместилось в двух седельных сумках, пистолеты были на мне, саблю я приторочил к седлу. Попрощавшись с моим другом, я сел на своего благородного арабского скакуна и, выехав на дорогу, повернул на запад, туда, где лежала долина Обайона.

Глава Х. Край громких названий

Нэшвилл находится в ста милях от Суомпвилла, иными словами — в трех днях пути, если ехать верхом. Первые десять миль — до реки Харпет — дорога, по обеим сторонам которой тянулись изгороди плантаций, была великолепна. Вскоре я достиг Парижа, а еще через сорок миль очутился в Дрездене. Судя по названиям, можно было подумать, что я нахожусь в Европе. Если бы мой путь лежал немного правее, я попал бы в Азию, так как мне сказали, что в том направлении находятся Смирна и Троя, а если бы я свернул налево, то проехал бы через Данию и достиг Мемфиса. Иными словами, я совершил бы огромное путешествие, и всего в течение каких-нибудь трех дней.

Что за нелепые названия! Какой учитель приходской школы так беззастенчиво и щедро разбросал их по этим чудесным местам! Мемфис! Как будто древний Мемфис с его величественными статуями нуждается в увековечивании на берегах Миссисипи! На каждом перекрестке, спрашивая, в каком направлении мне следует продолжать путь, я слышал прославленные названия, пока в конце концов меня не охватило возмущение.

После Дрездена наименования стали менее претенциозными, но их в то же время становилось все меньше и меньше, так как я ехал по пустынной местности, где вообще было нечего называть. Многочисленные реки и ручьи, встречавшиеся на моем пути, видимо, были окрещены самими жителями лесов. Названия — Олений, Илистый, Енотовый, Кошачий, ручьи Малые и Большие излучины — свидетельствовали о том, что первые поселенцы, исследовавшие гидрографическую систему этого края, не были слишком эрудированными.

Как жаль, что часть этих простых и образных названий впоследствии была изменена! Но, к сожалению, такие переименования делаются и до сих пор.

На картах стираются нежные и благозвучные индейские и испанские наименования и еще более характерные и выразительные имена, данные первыми следопытами. Их подобострастно заменяют фамилиями местных воротил и видных чиновников.

«Нет никакого сомнения, что генерал Смит будет доволен, если я назову эту красивую реку его именем. Он, конечно, упомянет обо мне в следующем же донесении. А как будет улыбаться министр, увидев, что его фамилия увековечена на моей карте никогда не высыхающим озером, которое отныне будет элегантно называться Озером Джонса!»

* * *

После Дрездена дорога, по которой я ехал, уже не заслуживала этого названия. Она превратилась в едва заметную тропинку, вьющуюся по лесу. Кое-где на деревьях виднелись зарубки, указывающие направление. По мере того как я все ближе подъезжал к месту назначения, у меня, естественно, возрастало желание узнать что-нибудь о Суомпвилле, поскольку мне предстояло жить в непосредственном соседстве с ним.

Я бы, конечно, с удовольствием расспросил, что представляет собой этот поселок, но, к сожалению, спрашивать было некого, так как на расстоянии последующих десяти миль я не встретил ни одного живого существа, если не считать негра, везшего дрова в повозке, запряженной быками. Отчаявшись получить от него нужные сведения, я не стал его долго задерживать. Единственное, что мне удалось из него вытянуть, было следующее: «Да, масса, до Суомпвилла вниз по реке десять миль». Эти мили «вниз по реке» оказались очень длинными, и на всем их протяжении я не встретил ни одной души, пока не очутился совсем близко от поселка.

Мне было уже известно, что Суомпвилл основан совсем недавно. Даже в Нэшвилле о его существовании знало только земельное управление. Однако Суомпвилл оказался вовсе не таким уж захудалым местечком. Причина же того, что на своем пути я увидел так мало движения, заключалась в том, что я въехал в город, так сказать, «с задворок», так как главные улицы Суомпвилла выходили на реку.

Сначала мне встречались разбросанные бревенчатые постройки, которые по мере моего продвижения вперед становились все многочисленнее. Среди них начали попадаться вполне приличные дома. Перед одним из таких домов, самым большим, стоял высокий столб, вернее дерево со спиленными ветвями и верхушкой, на котором был установлен скворечник, а под ним приколочена широкая доска с надписью: «Гостиница». Эту доску украшал портрет генерала Джексона. Нельзя сказать, чтобы вывеска была очень уместна. Лицо старого генерала отнюдь не было радушным. Но ехать дальше не имело смысла. По-видимому, гостиница «Джексон» была лучшей, а может быть, и единственной в Суомпвилле, и я не раздумывая спешился у двери.

Хорошо зная обычаи Запада и поэтому не рассчитывая ни на услуги, ни на приветливое обращение, я сам расседлал своего арабского скакуна, тем более что боялся отдать его в чужие, неумелые руки. Почистить его мне помог полуголый негр, который все время улыбался и таращил глаза на мой мундир — очевидно, для него это было редкое зрелище.

Глава XI. Гостиница «Джексон»

Оказалось, что я прибыл как раз вовремя, так как, возвращаясь из конюшни и входя на веранду гостиницы, я услышал удары гонга, извещавшие постояльцев, что ужин подан. Никто не обратил на меня никакого внимания. Следуя за остальными постояльцами, прибывшими ранее меня, я сел за общий стол.

Если бы картину, представшую передо мною, я увидел впервые, многое удивило бы меня и дало бы пищу для размышлений. Но я давно уже привык к самым смешанным компаниям, вроде той разношерстной толпы, которая сидела теперь за столом суомпвиллской гостиницы. Тут были люди в одежде из бумазеи и даже из одеял, в красных фланелевых рубахах, в куртках из оленьей кожи и вовсе без курток. И все это не казалось мне странным, так же как и то, что среди этих фантастических нарядов там и сям виднелись модные костюмы из тончайшего сукна. И надо сказать, что люди, одетые в атласные и бархатные жилеты и элегантные черные сюртуки, составляли большинство. В новых поселениях гостиница является местом, где столуются и проводят свой досуг преуспевающие лавочники и мелкие чиновники, спать же они уходят в свои лавки и конторы.

Оглядев всех сидящих за столом, я увидел много знакомых типов, но ни одного знакомого лица. Тем не менее одно из них привлекло мое внимание, и я никак не мог оторвать от него взгляда. Не думайте, что оно принадлежало какой-нибудь красавице, хотя за столом были и женщины: супруга хозяина гостиницы восседала за кофейником, а рядом с ней сидели четыре молодые девушки — ее дочери и племянницы. Однако ни одна из них не обладала ни малейшей привлекательностью. Нет, лицо, столь заинтересовавшее меня, принадлежало не женщине, и ничего женственного в нем не было. Обладателем его был молодой человек лет двадцати четырех — двадцати пяти, одетый так, как обычно одеваются местные охотники: в куртку из оленьей кожи, кожаные брюки, суконные обмотки и мокасины. Через плечо у него висели сумка для пуль и пороховой рог, а на поясе — нож. На соседней стене висела его енотовая шапка — я увидел, как он снял ее перед тем, как сесть за стол.

Молодой человек был необыкновенно красив. С первого же взгляда меня поразила его великолепная фигура, благородное, одухотворенное лицо и прекрасные карие глаза с длинными ресницами. Тонкие дугообразные брови, густые каштановые кудри и небольшой, правильно очерченный рот с белыми, ровными зубами создавали поистине безупречный образец мужской красоты. Мне сразу бросилось в глаза, что молодой красавец весьма мало занимается своей наружностью. По-видимому, он и не подозревал о том, до какой степени хорош собой, и это делало его еще более привлекательным.

Трудно сказать, что именно в молодом охотнике остановило на себе мое внимание, так как костюм его для здешних мест был самым обычным. Пожалуй, меня заинтересовала не столько его живописная одежда или красота, сколько манера держать себя.

Мы оба сидели в самом конце стола, друг против друга, и поэтому у меня была полная возможность наблюдать за ним.

По взглядам, которые бросали на него сидевшие на противоположном конце стола дочери хозяина — мисс Альвина и мисс Каролина, — я понял, что обе барышни не остались нечувствительными к его красоте. Но молодой охотник не обращал на них никакого внимания. Он был задумчив и очень грустен. Не замечал он и нахмуренных лиц нескольких щеголей-лавочников, по-видимому ревновавших девиц, чьи томные взгляды не ускользнули от их внимания.

Молодого охотника здесь знали, но друзей среди присутствующих у него, по-видимому, не было. Я заметил, что большинство мужчин, особенно джентльмены в сюртуках, смотрели на него свысока. С ним много не разговаривали, да его сдержанность и не располагала к этому. Если же кто-нибудь из сидевших за столом и обращался к нему, то делал это с видом богатого человека, удостаивающего своим вниманием бедняка. Действительно, нетрудно было заметить, что охотничья куртка, когда-то красивая, сильно поношена, а зеленые суконные обмотки выцвели и стали почти бурыми. Все это в совокупности с другими мелочами указывало на то, что кошелек молодого охотника весьма легок; во всяком случае, легче, чем его настроение, которое, судя по выражению лица, было весьма грустным.

И все-таки он возбуждал всеобщий интерес, и к нему несомненно были бы прикованы все взоры, и дружелюбные и враждебные, если бы не мой мундир и золотые пуговицы с орлами. Они также требовали некоторой доли внимания со стороны жителей Суомпвилла. Вот почему любопытные взгляды присутствующих были устремлены не только на молодого красавца, но и на меня. Не знаю, что они думали обо мне, да, впрочем, это меня мало заботило, но, судя по взглядам мужчин, особенно богатых, мне показалось, что моя особа не вызывала в них ни восхищения, ни симпатии.

Я было самонадеянно решил, что мисс Альвина и ее визави мисс Каролина посматривают на меня довольно благосклонно, но, взглянув на красивое лицо и роскошные кудри молодого охотника, понял, что, имея такого соперника, нет смысла начинать сражение. Правда, мы друг другу не завидовали. Наоборот, он был со мною вежливее всех присутствующих и раза два пододвинул поближе некоторые наиболее соблазнительные на вид кушанья, стоявшие далеко от меня. Я почувствовал невольную симпатию к нему, и мне показалось, что он отвечает мне тем же.

Охотник видел, что я приезжий, и, несомненно, заметил, что мой «блестящий» мундир сильно поношен. Он догадался, что я так же беден, как и он сам, и его симпатия была скорее всего вызвана таким предположением.

Глава XII. Полковник Кипп

После ужина я подошел к хозяину гостиницы. Как я уже успел установить, фамилия этого почтенного джентльмена была Кипп. Постояльцы же называли его «полковник Кипп».

Мне хотелось получить некоторые сведения о местонахождении моей будущей усадьбы и узнать все, что было известно о ней в Суомпвилле. Я был уверен, что хозяин гостиницы сможет ответить на мои вопросы.

Я нашел его на веранде. Он сидел в кресле-качалке, и ноги его, покоившиеся на перилах веранды, находились дюймов на шесть выше уровня носа, а огромные сапоги из лошадиной кожи почти на полтора фута высовывались на улицу.

Внешность этого человека никак не гармонировала с громким званием «полковника». В ней не было ничего военного. Он был высок, кособок, постоянно жевал табак и каждые полминуты выплевывал густой коричневый сок, посылая его чрезвычайно ловко поверх своих сапог, не задевая их. Когда я подошел к полковнику, он был окружен только что окончившими ужин постояльцами, которые молча ковыряли в зубах зубочистками. Затем они стали расходиться, и я решил начать разговор, когда хозяин останется один. Сначала он не обратил на меня ни малейшего внимания, и, только когда я оказался настолько близко, что уже нельзя было сомневаться в моем намерении заговорить с ним, хозяин гостиницы оглянулся в мою сторону. Повернувшись вполоборота, он снял ноги с перил веранды, но попрежнему остался сидеть в кресле.

— Служите в армии, сэр, я полагаю? — спросил мистер Кипп.

— Нет, — ответил я столь же лаконично.

— Нет?

— Служил, но недавно вышел в отставку.

— А-а! Воевали в Мексике?

— Да.

— Дела в Суомпвилле?

— Да, мистер Кипп…

— Меня тут обычно зовут полковником… — перебил он, снисходительно улыбаясь и всем своим видом как бы протестуя против насильно навязанного ему звания. — Конечно, — продолжал он, — вы приезжий…

— Извините, полковник, я действительно только что прибыл в ваш город и, конечно, не знал, что…

— Чего там, сэр, — снова прервал он меня добродушно, очевидно, польщенный моим почтительным тоном и тем, что я вежливо назвал Суомпвилл городом.

— Так вы, значит, у нас по делам?

— Да, — ответил я, чувствуя, что он собирается начать расспросы об этих делах. Не желая посвящать его в них, я поспешно продолжал: — Не знаете ли вы случайно место, называемое вырубкой Холта?

— Место, называемое вырубкой Холта?

— Вот именно.

— Такое место есть.

— Это далеко отсюда?

— Если вы о Хике Холте говорите, так он живет милях в шести отсюда, на Илистой речке.

— Так, значит, там живет скваттер?

— На вырубке Холта? А как же!

— Его фамилия Холт?

— Ну да.

— Вы не знаете, может здесь кто-нибудь проводить меня туда?

— Отчего же? Видите того парня в енотовой шапке? — И полковник кивнул в сторону молодого человека в куртке из оленьей кожи, стоявшего недалеко от веранды возле тощей клячи.

Я ответил утвердительно.

— Ну, так вот он и может указать вам дорогу к вырубке Холта. Он сам скваттер с Илистой речки и как раз возвращается домой.

Я очень обрадовался его словам. Если молодой охотник жил около моего участка, он, по всей вероятности, мог дать мне о нем все необходимые сведения. И, судя по его честному, открытому лицу, на его слова можно было положиться. Поэтому я тотчас же решил изменить намеченный ранее план действий. Было еще рано — в лесной глуши ужинают в то время, когда в более цивилизованных местах еще пьют чай, — и солнце должно было сесть только часа через два. Моя лошадь была свежа, и ей ничего не стоило сделать еще шесть миль. Я отказался от намерения ночевать в гостинице и решил: если молодой охотник не будет возражать, ехать с ним до Илистой речки, не задумываясь, найду ли я там где переночевать. К задней луке моего седла был привьючен плащ; он неоднократно служил мне одеялом, а само седло — подушкой. Сколько раз мне приходилось ночевать под открытым небом в дождь и бурю, покрываясь этим плащом! А в тот день небо было безоблачно и ничто не предвещало непогоды. Я уже повернулся, чтобы подойти к молодому человеку, но меня остановил мистер Кипп.

— А ведь вы еще не сказали мне, зачем приехали в Суомпвилл, — как бы в шутку напомнил он.

— Нет, не сказал, — ответил я учтиво.

— Так зачем вы едете к Холту?

— Это, мистер Кипп… прошу прощения — полковник Кипп, мое личное дело.

— Личное и секретное?

— Весьма.

— Ну, тогда держите его при себе.

— Как раз таково мое намерение, — ответил я, поворачиваясь и спускаясь с веранды.

Молодой охотник уже затягивал подпругу. Подойдя к нему, я увидел по его улыбке, что он слышал конец нашего разговора, и, по-видимому, остался очень доволен тем, как я вежливо осадил «полковника», который, как я потом узнал, был самым хвастливым и заносчивым человеком в Суомпвилле.

Одного моего слова было достаточно, чтобы молодой охотник тотчас же разрешил мне ехать с ним. Он охотно, хотя и не в изысканно литературных выражениях, согласился показать мне дорогу к вырубке Холта.

Я вернулся в гостиницу, чтобы заплатить по счету и приказать оседлать своего коня. Было совершенно ясно, что хозяин обиделся на меня. Я это понял как по сумме счета, так и по тому, что мне пришлось самому седлать своего коня, так как даже негр не появился в конюшне.

Но мне так часто случалось это делать, что такая мелкая неприятность нисколько меня не задела и не раздосадовала. Через пять минут я уже был в седле и выехал на улицу, где меня ожидал мой спутник. Мы покинули негостеприимный кров гостиницы «Джексон» и оставили ее воинственного хозяина на веранде ломать голову, какое дело могло привести меня в Суомпвилл.

Глава XIII. Через лес

Когда мы ехали по улице, я заметил, что являюсь предметом оживленных толков и пересудов жителей Суомпвилла. Они с жадным любопытством рассматривали меня из окон или стоя кучками у дверей своих домов. Вряд ли мой спутник мог вызвать такой интерес. Охотничья куртка из оленьей кожи не была редкостью на улицах Суомпвилла, но зато военный в мундире с золотыми пуговицами и верхом на прекрасной лошади был необычайным зрелищем. Особенное восхищение вызывал мой конь, который гарцевал подо мной так, как будто не выходил из конюшни целую неделю.

Однако через пять минут и Суомпвилл и его жители остались позади. За этот короткий промежуток времени мы миновали окраину «города» и въехали в густой, темный лес. Его прохладный полумрак скрыл нас и от взглядов любопытных зевак, и от жгучих лучей солнца. Не знаю, как мой спутник, но я был этим очень доволен.

В течение нескольких минут мы ехали молча, молодой охотник впереди, а я за ним. Подобный способ передвижения объяснялся характером дороги. Это была попросту вьючная тропа, петляющая меж деревьев, зарубки на которых указывали направление пути. Ни одна повозка не оставила следа на мягкой грязи, в которой лошади вязли до самых бабок. Так как два всадника не могли здесь проехать рядом, мне пришлось держаться позади моего проводника.

Добрую милю, а может быть, и больше мы ехали по топкой низине, где росли влаголюбивые деревья — огромные тополя и сикоморы. Их стройные серые стволы, возвышаясь по обе стороны тропы густыми, порой совершенно правильными рядами, напоминали колонны величественного храма. Я с тайной радостью глядел на этих лесных великанов, с которыми мне предстояло делить мое одиночество. В то же время я невольно подумал о том, что, если мои новые владения заросли так же густо и такими же огромными деревьями, вряд ли мистер Холт мог расчистить большой участок.

Немного дальше начался подъем. Низина осталась позади — мы пересекали водораздел между Илистой речкой и рекой Обайон. Почва стала сухой, каменистой и менее плодородной. Тут рос редкий сосновый лес, и мы наконец смогли ехать рядом. Я был очень доволен, потому что хотел поговорить со своим новым знакомым.

Всю дорогу охотник хранил глубокое молчание, но все же мне казалось, что он тоже не прочь поболтать со мной.

Видимо, он из деликатности не решался заговорить первым. Я вывел его из этого затруднения, задав ему следующий вопрос:

— Что за человек этот мистер Холт?

— Как вам сказать, сэр. Он из тех, с кем, как говорится, лучше не связываться.

— Неужели?

— Да, с ним трудно иметь дело.

— Он беден?

— Уж куда бедней. У него только и есть, что старая кляча и акра два земли. Да и та не его.

— Так, значит, он не покупал участка, на котором живет?

— Покупать-то не покупал, сэр, да считает его своим, как будто платил за него наличными, как я за свой.

— Вот как!

— Да. Я бы не позавидовал тому, кто купит эту землю у него за спиной, — сказал он и многозначительно посмотрел на меня, словно спрашивая: «Не это ли дело привело вас сюда?»

— А семья у него есть? — продолжал я.

— Есть… дочка.

— И больше никого? — спросил я, увидев, что он замялся.

— Была еще одна дочь, немного постарше…

— И что с ней случилось?

— Она… она уехала.

— Вышла замуж, по-видимому?

— Здесь никто ничего не знает. Даже куда она уехала.

Голос молодого человека вдруг стал печальным. Я заметил, что лицо его омрачилось. Мне сразу стала понятна причина этой грусти: резкая перемена в настроении молодого охотника была несомненно вызвана разговором об уехавшей дочери скваттера. Из чувства деликатности я не расспрашивал его дальше, к тому же тропа снова сузилась и мы опять были вынуждены ехать гуськом. Охотник стал нетерпеливо понукать свою лошадь, и я почувствовал, что ему хочется прекратить разговор, по всей вероятности вызвавший горькие воспоминания. В течение получаса мы ехали в полном молчании. Мой спутник вновь погрузился в раздумье, а я старался представить себе встречу со скваттером. После разговора с охотником не приходилось сомневаться в том, что она будет чрезвычайно неприятной. Нечего было надеяться, что Холт примет меня приветливо и позволит переночевать в его хижине. По-видимому, мне предстоял малоприятный разговор и ночевка в лесу. Раза два я чуть было не рассказал моему спутнику о деле, приведшем меня в Суомпвилл, и не спросил у него совета, как мне поступить. Но, не зная, друг он или враг моего предполагаемого противника, я решил, что благоразумнее будет промолчать.

Вдруг молодой охотник снова заговорил, уже более веселым тоном. Он сказал, что скоро дорога улучшится, так как мы приближаемся к лесной поляне, за которой тропа достаточно широка, чтобы ехать рядом. Едва мой спутник кончил говорить, как мы выехали на эту поляну. Контраст между нею и оставшейся за нами темной тропинкой был разителен и производил самое приятное впечатление. К этому времени полная луна поднялась уже высоко над лесом и заливала своим сиянием все вокруг.

Осыпанные каплями росы цветы сверкали подобно драгоценным камням; их опьяняющий аромат доносился до нас, когда мы еще ехали лесом. Не было ни ветерка, и неподвижные листья отливали серебром. При ярком лунном свете я мог даже различить их оттенки: листву красного клена — от алого сумака и сассафраса и темную зелень Каролинского лавра — от серебряной магнолии.

Эта великолепная картина открылась мне еще с тропинки, и я на минуту придержал коня, чтобы насладиться созерцанием ее. Молодой охотник все еще ехал впереди меня. Я хотел было попросить его тоже остановиться, но не успел вымолвить и слова, как увидел, что он сделал это сам, причем настолько поспешно и неловко, что я невольно перестал любоваться поляной и посмотрел на него. Резким, словно непроизвольным движением охотник так сильно натянул поводья, что чуть было не поднял свою лошадь на дыбы. Побледнев, он застыл в седле, словно увидел что-то ужасное. Пришпорив лошадь я в одно мгновение поравнялся с ним и окинул взглядом поляну.

Несколько правее пересекающей ее тропинки, там, куда был устремлен взгляд охотника, я заметил на траве что-то белое. Это было упавшее дерево. Его лишенный коры ствол ярко блестел в лучах луны. В двух шагах от него виднелась темная фигура. На поляне было достаточно светло, и я без труда различил, что это женщина.

Глава XIV. Су-ва-ни

Да, это, без сомнения, была женщина, и, судя по легким и быстрым движениям, молодая. Ее костюм был необычен — коричневая рубаха из кожи лани, кожаные чулки и мокасины. Голова была непокрыта, руки и шея обнажены. Ее кожа казалась немного темнее одежды. Значит, перед нами была индианка. На это указывали и многочисленные браслеты на руках, блестящие бусы вокруг шеи и массивные, сверкающие при свете луны кольца в ушах.

Я остановил лошадь и увидел, что незнакомка быстро идет к нам. Кляча охотника и мой конь насторожили уши и испуганно захрапели. Вероятно, им передалось волнение всадников. Впрочем, то, что я испытывал, было скорее изумление. Появление женщины в таком месте и в такой час могло поразить кого угодно, но я видел, что моим спутником овладело совершенно иное чувство. На его лице был страх!

«Чего он испугался?» — подумал я, глядя на приближавшуюся женщину. На мой взгляд, в ней не было ничего, что могло бы напугать лошадь или человека, а тем более внушить ужас, так ясно написанный на лице моего спутника. Хотя, как уже говорилось, ее кожа была бронзового цвета, но черты лица, хотя и не безупречно правильные, могли скорее вызвать восхищение. Особенно хороши были большие глаза, блеск которых соперничал со сверканием ее позолоченных серег. Нет, по всей вероятности, не внешность девушки испугала моего проводника. Очевидно, он не впервые встречался с индианкой. Она была высока, сильна и могла бы внушить страх робкому человеку, если бы захотела. Но я не замечал ничего враждебного в ее поведении, да и мой спутник не казался трусом. Здесь, видимо, крылась какая-то тайна.

Шагах в шести от нас индианка остановилась, словно не решаясь подойти ближе. До сих пор она не проронила ни единого слова, так же как и охотник, если не считать его невольного восклицания, когда он ее заметил: она здесь, и в такое время? Теперь охотник спросил слегка дрожащим голосом:

— Су-ва-ни?

По-видимому, это было ее имя, но она ничего не ответила.

— Су-ва-ни! — повторил мой спутник громче. — Это ты?

— Разве Белый Орел лишился зрения, любуясь на бледнолицых красавиц Суомпвилла? На небе луна, и лицо Су-ва-ни повернуто к ней. Пусть Белый Орел взглянет на него. Оно не так красиво, как лицо метиски, но того лица Белый Орел никогда больше не увидит.

Я заметил, что слова ее произвели впечатление на молодого охотника. Он нахмурился и вздохнул; видно было, что ему хочется прекратить этот разговор.

— Уже поздно, — проговорил он после короткого молчания. — Зачем ты сюда пришла?

— Су-ва-ни пришла не зря. Она ждет Белого Орла уже много часов. Нежные руки бледнолицых девушек очень долго задержали его в Суомпвилле.

— Ты меня ждала? Что тебе надо?

— Пусть Белый Орел попросит незнакомца отъехать в сторону. Су-ва-ни хочет говорить с Белым Орлом наедине.

— Ты можешь говорить при нем. Это мой друг.

— Разве Белый Орел хочет, чтобы знали его тайны? Не все из них можно рассказать даже другу. Су-ва-ни может открыть Белому Орлу еще одну тайну. Когда он ее узнает, его щеки станут алыми, как цветы красного клена.

— У меня нет никаких тайн, которые надо скрывать от других.

— А метиска?

— Я не хочу слышать о ней.

— Белый Орел лжет. Он очень хочет знать, что стало с пропавшей Мэриен. Су-ва-ни может рассказать ему о ней.

При последних словах поведение охотника внезапно изменилось. Теперь он порывисто наклонился вперед, как будто страстно желал услышать то, что она собиралась сообщить. Заметив это, индианка вновь указала на меня и спросила:

— Должен ли бледнолицый незнакомец знать сердечные тайны Белого Орла?

Мне показалось, что мой спутник уже не хочет, чтобы при их разговоре кто-нибудь присутствовал. Не ожидая его ответа, я повернул лошадь, намереваясь отъехать назад, и увидел при этом его лицо, которое по-прежнему выражало испуг. Я не ошибся — когда я проезжал мимо, он наклонился и шепнул озабоченно:

— Не отъезжайте далеко, сэр. Я ей не доверяю. Она на все способна.

Я кивнул и, вернувшись на тропинку, остановился в тени огромного дерева.

Я находился шагах в десяти от охотника и хорошо видел его, но поросль белой магнолии заслоняла от меня индианку, в то же самое время скрывая от нее меня и мою лошадь. Стрекотание цикад заглушало разговор, но отдельные слова вполне отчетливо долетали до меня, и благодаря им я понял, о чем идет речь. Я хотел было отъехать дальше, но, вспомнив странную просьбу молодого охотника, остался на месте.

С первых же слов я догадался, что они говорят о Мэриен Холт, старшей дочери скваттера, о которой я уже слышал от моего спутника, и легко понял эту часть разговора, а также и то, что Мэриен — возлюбленная охотника, или, вернее, была его возлюбленной до того, как покинула этот край.

Несколько месяцев назад она не то уехала, не то кто-то ее увез, — словом, девушка исчезла самым таинственным образом, не оставив никаких следов. Кроме того, я узнал, что прекрасная Мэриен вышла замуж, причем за очень странного человека. Индианка говорила о нем с презрением. Его фамилия, насколько я мог разобрать, была не то Стивенс, не то Стеббинс, и прежде он был школьным учителем в Суомпвилле.

Пока индианка разговаривала с охотником, я не спускал с него глаз и заметил, что он ничего не знал об этом браке. Он побледнел и пошатнулся в седле. Но, очевидно, он все же что-то подозревал, потому что, услышав фамилию мужа, воскликнул сдавленным голосом:

— О боже! Я так и думал, что это он увез Мэриен! Бедняжка!..

Помолчав немного, охотник продолжал:

— Скажи мне, куда они уехали? Ты ведь сказала, что знаешь все.

Пронзительное стрекотание цикад заглушило ответ. До меня долетели лишь отдельные громко произнесенные слова «Юта» и «Большое Соленое озеро». Но этого было вполне достаточно.

— Еще одно, — нерешительно сказал отвергнутый возлюбленный. — Ты не знаешь… она поехала с ним добровольно или… или ее силой принудил отец… или кто-нибудь другой?

Я с нетерпением ждал ответа. Цикады умолкли, но молчала и индианка.

— Ответь мне, Су-ва-ни! — с мольбой в голосе повторил молодой охотник. — Скажи мне это, и я обещаю…

— Обещает ли мне Белый Орел забыть девушку, потерянную для него навеки?

— Нет, Су-ва-ни, этого я обещать не могу. Я никогда не забуду ее.

— Можно не забывать, но ненавидеть.

— Ненавидеть Мэриен? Нет, нет!

— Даже если она изменила своим клятвам?

— Откуда я знаю, что это так? Ты же не говоришь, сама она согласилась уехать или ее заставили?

— Белый Орел сейчас узнает все. Его кроткая лань добровольно пошла в логово волка. Повторяю тебе — добровольно. Су-ва-ни может доказать это.

Удар был настолько силен, что охотник вздрогнул и покачнулся в седле. Смертельная бледность покрыла его лицо, в глазах застыло отчаяние.

— Теперь, — продолжала индианка, словно желая воспользоваться его растерянностью, — обещает ли Белый Орел больше не вздыхать об изменнице? Обещает ли он любить ту, которая будет ему верна?

В голосе девушки вдруг прозвучала горячая мольба. Теперь наступила ее очередь ждать с нетерпением ответа. Но этот ответ глубоко ранил ее гордое сердце и развеял в прах сокровенные мечты.

— Нет, нет! — воскликнул охотник в смятении. — Невозможно ни забыть, ни разлюбить Мэриен. Пусть даже она мне изменила… Все равно слишком поздно! Я никогда не полюблю другую!

Послышался приглушенный, полный отчаяния крик, упреки и угрозы, произнесенные на индейском наречии и потому для меня непонятные. В тот же миг я увидел, что молодой охотник сильно натянул поводья и осадил лошадь, словно желая объехать индианку и двинуться дальше. Я решил, что мне пора вмешаться, пришпорил коня и рысью выехал на поляну. К моему величайшему удивлению, я увидел, что охотник один. Су-ва-ни исчезла!

Глава XV. Чистосердечное признание

— Где она? Ушла? — удивленно спросил я, оглядываясь.

— Да, ушла! Ушла! И с кем? С мормоном!

— С мормоном?

— Да, сэр. Прости ей бог! Мне было бы легче услышать о ее смерти, чем знать, что она вышла замуж за мормона, у которого, кроме нее, может оказаться еще двадцать жен.

— Разве с ней был какой-нибудь мужчина? Я никого не видел.

— Ах, сэр, извините меня. Вы имеете в виду эту индианку, а я говорил не о ней.

— О ком же?

Молодой охотник смутился. Не подозревая, что мне известна тайна его сердца, он понял, что я заметил его волнение, но сказать мне имя той, о ком он думал, значило открыть самые заветные тайны своей души. После короткого колебания он поборол смущение и ответил:

— Не знаю почему, сэр, но я чувствую к вам доверие. И отчего бы мне не рассказать вам все, что произошло? Глупо, конечно, влюбляться в красивую девушку, но если бы вы ее видели!

— Судя по вашим словам, она действительно красавица, — сказал я не совсем искренне. — Что же касается того, что глупо влюбляться в хорошеньких девушек, то никто из нас не застрахован от этой маленькой слабости.

— Приходится только пожалеть об этом, сэр. Но поздно! Какой смысл запирать конюшню, когда коня уже украли? Она уехала, и все кончено. Наверное, никогда в жизни я ее больше не увижу, — грустно сказал он.

Эти слова сопровождались тяжелым вздохом, и я понял, что передо мной человек, искренне любящий и сильно страдающий.

«Вероятно, — подумал я, — дело объясняется просто. Молодой охотник беден, а школьный учитель немного зажиточнее. Во всяком случае, настолько, чтобы практичная красотка предпочла его».

— Но вы еще не сказали мне, — обратился я к моему спутнику, — кто ваша возлюбленная. Раз это не индейская девица, с которой вы только что расстались…

— Нет, сэр, не она, хотя в той, кого я люблю, тоже есть индейская кровь, поэтому Су-ва-ни и назвала ее метиской. Но это неправда. У нее мать была метиска.

— Как же зовут вашу любимую?

— Ее звали Мэриен Холт. Теперь ее зовут Мэриен Стеббинс. Я только сейчас узнал, что она вышла замуж.

— Нельзя сказать, что ее новая фамилия благозвучнее, — заметил я.

— Она дочь скваттера Холта, — продолжал охотник, — того самого, к которому вы едете. У него есть еще одна дочь, помоложе, ее зовут Лилиен.

— Красивое имя. Так вы говорите, что старшая хороша собой?

— Я никогда никого красивее не видел.

— А младшая похожа на нее?

— Как белка на енота.

— Значит, младшая некрасива?

— Ну, это зависит от вкуса. Многим Лилиен нравится больше. Но не мне. Кроме того, Лил совсем девочка. Ей еще и семнадцати нет.

— Но, если она тоже хороша собой, почему бы вам не влюбиться в нее? В Мексике, где я недавно был, есть хорошая пословица: «Un clavo saca otro clava», что в переводе означает: «Клин клином вышибают». Иными словами, от любви есть лекарство: другая любовь.

— Ах, сэр, — вздохнул охотник, — это, может быть, годится для Мексики, в наших же лесах есть другая пословица, противоположная ей: «Два медведя в один капкан не попадают».

— Ха-ха-ха! — рассмеялся я. — Пословица ваших лесных дебрей, пожалуй, правильнее и больше мне по душе. Но вы не рассказали еще, что же случилось у вас с Мэриен. Вы говорите, она уехала отсюда?

— Сейчас все узнаете, сэр.

Охотник начал свой печальный рассказ, а я время от времени прерывал его вопросами, хотя многое уже знал, а об остальном догадывался. Он был влюблен в Мэриен Холт и думал, что она отвечает ему взаимностью. Они часто встречались в лесу, на той самой поляне, где мы теперь находились. Холт ничего не знал об их свиданиях. Он недолюбливал охотника, и, опасаясь его гнева, молодые люди скрывали от него свои чувства.

Таков был пролог рассказа моего спутника. Эпилог же я передаю его собственными словами.

— Это случилось как-то утром месяцев пять назад. Мэриен обещала встретиться здесь со мной, и я ожидал ее, сидя вон на том бревне. Через поляну прошли двое индейцев и с ними девушка, которую вы сейчас видели. Она несла продавать красивую сумку для пуль. Я ее купил. Индианка захотела сама надеть ее на меня, и тут черт меня дернул ее поцеловать. И как раз в эту минуту выходит на поляну Мэриен! Я поцеловал индианку шутя, а Мэриен приняла это всерьез. Она и раньше меня ею попрекала, потому что девчонка и правда недурна собой. Я хотел попросить у Мэриен прощенья, но она не стала меня слушать и ушла. Больше я ее не видел. А сейчас индианка сказала мне, что Мэриен вышла замуж и уехала к мормонам. Кто-то из индейцев видел ее в прерии и рассказал об этом Су-ва-ни.

— А что было дальше с индианкой?

— Ах, сэр! — снова вздохнул охотник. — Вот это еще одна беда, которую я навлек своим легкомыслием. С того самого дня, как я ее поцеловал, она пристает ко мне и всюду меня преследует. Я все время встречаю ее в лесу. Она пришла бы в мою хижину, если бы не собаки, которые могут разорвать ее на куски. Их она боится больше, чем меня, несмотря на все мои угрозы. Я сердился на нее за Мэриен, хотя сам был виноват больше, старался избегать ее и долго с ней не разговаривал. Она разозлилась и грозила отомстить. Однажды ночью я ехал из Суомпвилла, как раз в такое же время, как сейчас, — только тогда было темно, как в горшке с дегтем. Я выехал сюда, на поляну, как вдруг моя старая кляча рванулась вперед, и меня сзади что-то сильно кольнуло. Кто-то ударил меня ножом чуть повыше бедра, и кровь так и потекла ручьем. Я узнал, кто это сделал, только утром, когда вернулся и нашел здесь следы мокасин.

— Следы Су-ва-ни?

— Конечно. Мне они хорошо известны. Я не раз видел их на берегу Илистой речки.

— Вы приняли какие-нибудь меры, чтобы наказать ее?

— Нет… не принял.

— Почему же? Я думаю, было бы благоразумнее это сделать, хотя бы для того, чтобы подобные нападения больше не повторялись.

— Сказать по правде, мне было стыдно. Поступи так мужчина, я бы, конечно, отплатил ему. Но все говорят, что девушка влюблена в меня, — конечно, по-своему, на индейский лад, — и мне не хочется ей мстить. Да и, кроме того, я сам во всем виноват: не надо мне было шутить с ней.

— И вы полагаете, что она перестанет преследовать вас?

— Не знаю. Особенно после того, что случилось сейчас. Су-ва-ни опять грозила мне уходя. Я было решил, что она уже не думает о мести, ведь она знает, что мне все известно. Я сам сказал ей об этом при первой же встрече. Она вроде как бы обрадовалась, что я не донес на нее в полицию. Она сказала, что Белый Орел — так называют меня люди ее племени; их тут еще осталось несколько человек — великодушен. Она вроде как обещала, что не будет больше меня беспокоить, но я ей не очень верю. Вот почему, сэр, я просил вас не отъезжать далеко.

— По-моему, вам следует быть начеку. Видимо, эта индианка довольно вспыльчивая девица, и, судя по вашему рассказу, от нее можно всего ожидать. И, кроме того, она чрезвычайно странно проявляет свою любовь к вам. Конечно, вы дали ей повод.

— Что правда, то правда, сэр.

— Однако это недостаточное оправдание для ее поведения. Я вижу, вы несчастливы в любви. Одна любит вас чересчур пылко, а другая, по-видимому, недостаточно. Но как же вы не постарались увидеть ее еще раз? Я имею в виду Мэриен.

— Видите ли, я не в очень хороших отношениях с Хиком Холтом, и мне было неловко пойти к нему. Кроме того, я решил держаться подальше от Мэриен, пока она не успокоится и не поймет, что я только шутил с индианкой.

— Вполне естественно.

— А через две недели я узнал, что она уехала. Я ни от кого не мог добиться, почему. Никто не знал, зачем и куда. Это было известно только Холту, а он умеет держать язык за зубами. Теперь я это знаю, и мне легче было бы услышать, что она умерла.

Охотник тяжело вздохнул, и я понял, что его грустный рассказ окончен.

Я ничего не сказал, так как видел, что моему спутнику сейчас слишком тяжело продолжать этот разговор, и мы молча поехали по тропе через поляну.

Перед тем как снова углубиться в лес, охотник вдруг остановил свою лошадь и устремил пристальный взгляд на противоположную сторону поляны. На что он смотрел? Нигде не было ничего примечательного. Но последовавшие за тяжким вздохом слова объяснили мне его странное поведение.

— Там, — воскликнул он, указывая на место, где тропинка выходила из леса, — там я в последний раз видел Мэриен!

Глава XVI. Тревожные перспективы

На протяжении первой полумили после поляны тропинка была настолько широка, что мы снова могли ехать рядом. Но, несмотря на это, никто из нас не проронил ни слова. После встречи с индианкой мой спутник стал еще более печальным. Он ехал, опустив голову на грудь, и, казалось, не замечал, ни где он находится, ни куда он едет. Я молчал, зная, как бесполезны в таких случаях утешения.

У меня самого мысли были невеселые. Правда, сердце мое было свободно и я не терзался любовными муками, но будущее рисовалось мне в довольно мрачных красках. То, что я узнал о скваттере Холте, не могло не обеспокоить меня. Несколько раз я порывался рассказать охотнику о своем деле.

«Почему бы мне этого не сделать? — думал я. — Как искренне и честно он доверил мне свою печальную и самую сокровенную сердечную тайну! Почему бы мне не ответить ему доверием на доверие, тем более что моя тайна далеко не так важна?»

Я уже упоминал, почему я не сделал этого раньше. Теперь я уже не сомневался, что он будет скорее моим союзником. Во всяком случае, я был уверен, что могу рассчитывать хотя бы на дружеский совет, который был бы для меня очень ценен. Я уже собрался сказать ему о цели моего приезда и просить его помощи, когда он вдруг остановил лошадь и повернулся ко мне. Я тоже придержал коня.

— Дорога здесь разветвляется, — сказал он. — Левая тропинка ведет к вырубке Холта, а правая — к моей хижине.

— В таком случае, позвольте мне поблагодарить вас за любезную услугу и попрощаться с вами, — ответил я.

— Нет, сэр, погодите прощаться. Я провожу вас до места, откуда видна хижина Холта. Проводить вас до самого дома мне неудобно — я уже говорил вам, что мы с ним не в ладах.

— Но я не могу допустить, чтобы вы делали крюк, особенно в столь поздний час. Я сам немного следопыт и как-нибудь найду дорогу.

— Нет, сэр! Тут есть места, где тропинка прерывается. Вы можете заблудиться. Она проходит в такой глухой чаще, что туда не проникает даже свет луны. Кроме того, это место опасное, потому что рядом большое болото. А поздний час меня не пугает — я, бывает, ложусь еще позднее. От хижины скваттера есть другая дорога — вдоль ручья, — по которой можно проехать к моему дому. Но я остановился не для того, чтобы попрощаться с вами.

«Для чего же?» — подумал я, стараясь понять, с какой целью он начал разговор.

— Вы не обидитесь, — продолжал охотник другим тоном, — если я вам задам один вопрос?

— Конечно, нет.

— Вы уверены, что сможете переночевать у Холта?

— Сказать по правде, нет. Но это неважно. Со мной мой старый плащ и седло. Спать под открытым небом мне приходилось сотни раз, так что это будет не впервые.

— Я вас спрашиваю вот почему. Если вас не приютит Холт, то в моей хижине для вас найдется медвежья шкура, если вы ею не побрезгаете.

— Вы очень добры, и, возможно, мне придется воспользоваться вашей любезностью. Должен сказать, я не очень рассчитываю на ласковый прием у вашего соседа.

— Да?… Но…

Тут мой спутник замялся, как бы размышляя и словно не решаясь меня о чем-то спросить.

— Мне очень неудобно, — продолжал он после небольшой паузы, — но я хотел бы задать вам еще один вопрос, который все время вертится у меня на языке.

— Я буду рад ответить на любой вопрос, который вы найдете нужным мне задать.

— Если бы не ваше разрешение, я никогда не осмелился бы на это. Вас об этом уже спрашивали сегодня вечером, и я слышал, как вы ответили.

— Что за вопрос вы имеете в виду?

— По какому делу вы хотите видеть Хика Холта? Можете быть уверены, сэр, что я спрашиваю не из любопытства.

— Расскажу вам все с удовольствием. Более того: я сам собирался посвятить вас в свои дела, прежде чем расстаться, и хотел заодно просить вашего совета.

И без дальнейших предисловий я рассказал охотнику, зачем еду на Илистую речку. Он выслушал меня, ни разу не перебив. По выражению его лица я понял, что у меня очень мало шансов на миролюбивое соглашение со скваттером.

— Знаете, — сказал он, когда я кончил свой рассказ, — я догадывался, что вы приехали сюда за этим. Вот почему я и сказал вам, что я не стал бы покупать эту землю у него за спиной.

— Почему? — возразил я не без некоторого беспокойства, вспомнив, что говорил мой нэшвиллский друг о щекотливом «праве первой покупки».

— Видите ли, сэр, я уже говорил вам, что с Холтом лучше не связываться, особенно в таком деле.

— Вы имеете в виду его право первой покупки?

— Нет, я говорю не о том. Холт не собирается ни предъявлять свои права, ни покупать землю по той причине, что у него нет за душой ни гроша.

— На что же он живет?

— На то же, на что и я. В наших местах очень много медведей, оленей и другой дичи. Леса полны белок, опоссумов и диких индеек. А если надоест дичь — чего со мной никогда не случается, — можно ловить рыбу. Кроме того, на своей вырубке он выращивает кукурузу.

— Ну, а как же одежда и другие необходимые вещи, которых нельзя найти в лесу?

— Одежду можно достать в Суомпвилле — выменять на шкуры или оленину. Так же и порох, свинец, кофе и табак. Ну, и виски, конечно. Его-то Холт больше всего и любит… Но скажите, сэр, — продолжал охотник, внезапно меняя тон и предмет разговора, — неужели вы поедете к скваттеру по вашему делу сейчас, ночью?

— По-видимому, я действительно выбрал неподходящий час. Об этом я и не подумал.

— Кроме того, — прибавил мой спутник, — есть еще одно обстоятельство. Если Холт не изменил своей привычке, вряд ли он будет любезен с вами в такое позднее время. Я его давно не видел, но думаю, что он так же любит выпить, как и раньше. Ведь Хик не ляжет, не приложившись к бутылке. Десять против одного, что вы его сейчас найдете вдребезги пьяным.

— Действительно, я могу оказаться в весьма неловком положении.

— Вам не следует ехать сейчас к Холту, — продолжал убеждать меня охотник. — Вы можете переночевать у меня, а с восходом солнца отправиться к нему. Утром вам будет легче с ним объясниться. Я, конечно, не могу предоставить вам большие удобства и хороший ужин, но в моем доме всегда есть кусок оленины, найдется и кофе на заварку, и ломоть-другой хлеба. И ваш конь тоже голодным не останется.

— Благодарю вас! — воскликнул я, крепко пожимая его руку. — Я принимаю ваше приглашение.

— Ну, так едем.

Мы свернули направо и, проехав около двух миль, приблизились к поляне, на которой стояла бревенчатая хижина. Это было жилище охотника.

Как оказалось, он жил совершенно один, и шесть огромных собак были единственными живыми существами, разделявшими его одиночество. Они встретили нас радостным лаем. Примитивная конюшня, рассчитанная на одну лошадь, стояла рядом с хижиной. Она была предоставлена моему скакуну. Свою клячу хозяин пустил в лес ночевать среди деревьев, к чему она уже была приучена.

Эту ночь я провел в маленькой хижине, на медвежьей шкуре. На ужин была холодная оленина, кукурузный хлеб и кофе, а после него — трубка. Но вся эта незатейливая простота более чем скрашивалась искренним радушием моего хозяина — молодого охотника Френка Уингроува.

Глава XVII. Индейское лето

Когда утром, покинув хижину моего гостеприимного хозяина, я отправился дальше по долине Илистой речки, передо мной развернулась восхитительная картина.

Был октябрь, время года, называемое индейским летом, та чудесная пора, когда солнце в последний раз бросает на землю прощальные лучи и деревья, словно вспыхивая от них, загораются красной и желтой листвой.

Но в это время года дремучий лес становится жертвой губительных ураганов. Они проносятся над ним, вырывая деревья с корнями, и на своем пути ломают и сметают все. После них не найти ни ствола, ни пня, ни молодой поросли. Даже могучие лесные исполины не могут устоять против их напора. Безжалостно вырванные из родной почвы, они лежат бесконечными рядами, и земля еще льнет к их обнажившимся корням, а зеленеющие вершины медленно увядают и гибнут. Печальное зрелище представляет собой поверженный лес! Он напоминает громадное поле сражения, на котором сомкнутые ряды солдат все разом полегли от смертоносного залпа картечи, и ни один из них не остался в живых, чтобы позаботиться о телах убитых, похоронить или убрать их. Подобно полю сражения, он становится приютом для волков и других диких зверей. Тут они находят надежное убежище от преследования охотника и его собак. Здесь черная медведица учит своих косолапых детенышей взбираться на древесные стволы. Здесь прячутся рысь и пума и бродит по протоптанной им тропинке енот. Хитрый опоссум осторожно крадется по рухнувшему дереву или спит под перепутанными сухими корнями, а тощий бурый волк надрывно воет или хрипло лает на полночную луну.

Но проходит несколько лет, и эта мрачная картина становится отраднее. Нежный подлесок скрывает скелеты мертвых деревьев, разрастаются кусты и появляются травы, часто совсем иные, чем те, что были здесь прежде. И на месте недавнего запустения все пышно зеленеет и цветет, услаждая и радуя взор. Молодые деревья и кусты, покрывающие теперь землю, выделяются на более темном фоне окружающего леса. Так долго царившее здесь зловещее безмолвие нарушается. Хотя и слышатся еще иногда дикие, пронзительные крики пумы или отдаленный вой волков, но они заглушаются непрерывным пением иволги и алого кардинала, трелью зяблика и звонкоголосых дроздов, слетающихся сюда, словно сговорившись, чтобы давать концерты в этом восхитительном лесном уголке.

* * *

Именно такой уголок предстал передо мной, когда я, покинув хижину охотника, поехал по тропинке, вившейся в тени мрачных раскидистых деревьев, до того места, где она внезапно оборвалась. Для меня это не было неожиданностью. Молодой охотник предупреждал меня, что тропинка, ведущая к хижине Холта, жившего в двух милях вниз по реке, идет через бурелом, и я ожидал увидеть ряды поваленных бурей засохших деревьев. Каково же было мое удивление, когда при выезде из лесного мрака передо мной раскинулась великолепная, ласкающая взор панорама!

Как я уже говорил, было то время года, когда американский лес одевается в свой самый роскошный наряд и краски его настолько разнообразны и ослепительны, что даже листья кажутся цветами. Сквозь бледно-золотистую листву молодых буков просвечивает солнце, увядающий клен становится багряным, сумах — темно-алым, а сассафрас — ярко-красным. Лиловые гроздья дикого винограда, золотые ягоды персимоны — виргинского лотоса — и плоды маклюры отягощают ветви. Неудивительно, что я был так потрясен восхитительным и неожиданным зрелищем, неудивительно, что я остановился и долго не мог оторвать глаз от окружавшей меня красоты. Сердце билось от восторга, я слушал жужжание пчел и радостный хор птиц, поднимавшийся к небесам, и душу охватывала радость при мысли, что в этом прекрасном краю я обрету свой дом.

Глава XVIII. Красавица лесной глуши

В течение некоторого времени я предавался мечтательному созерцанию окружавшей меня природы, затем тронул поводья и поехал дальше. Молодой охотник предупредил меня, что путь будет извилистый и трудный. По его словам, ураганом была захвачена полоса в триста ярдов шириной, но, чтобы пересечь ее, мне придется проехать расстояние вдвое большее. Направление ветра было перпендикулярно тропе, и поэтому рухнувшие деревья упали поперек ее. Наваленные друг на друга, они загромождали дорогу, словно барьеры для скачек с препятствиями. Через некоторые из них лошадь могла перешагнуть, через другие — перепрыгнуть, но местами встречались такие груды стволов, что высота их достигала моему коню по грудь. Прыжок с разгона через барьер с пятью брусьями был бы пустяком по сравнению с преодолением такого чудовищного препятствия. Должен сказать, что прыгать верхом через толстые бревна вообще довольно опасно, особенно когда нет места для разгона. Если лошадь заденет бревно подковой, она упадет и сломает шею либо себе, либо всаднику.

Так как торопиться мне было некуда, я начал медленным шагом пробираться сквозь этот запутанный лабиринт рухнувших деревьев.

Мне оставалось не более пятидесяти ярдов до леса, но даже на таком небольшом расстоянии глаз безуспешно пытался проникнуть в его мрачную глубину. Я собирался поздравить себя с тем, что все препятствия остались позади, как вдруг заметил, что между мною и лесом лежит еще один огромный ствол. Приблизившись к нему, я увидел, что дорога разветвляется на две боковые тропинки. Одна огибала вершину дерева, а другая — огромные корни. Земля еще не осыпалась с них, и они вздымались на добрых десять футов. Примерная же толщина ствола была не более пяти. Мне предстояло выбрать, по какой тропинке ехать, что, в сущности, не имело значения, так как обе они вновь сходились по ту сторону дерева. Подумав, я решил не ехать ни по одной из них. Надо сказать, что одной из причин, побудивших меня поселиться в лесу, была страсть к охоте. Я считал, что чем скорее мой конь научится брать барьеры, тем успешнее и интереснее будет моя охота. Дело это являлось для него совершенно новым, и ему необходима была некоторая тренировка. Лежавшее поперек моего пути дерево свалилось далеко от других, и с каждой его стороны имелось большое свободное пространство, достаточное для разгона. Таким образом, я имел полную возможность дать моему арабу первый урок. Я уже собрался пришпорить коня, как вдруг услышал топот копыт, доносившийся из леса, и, пристально вглядевшись в его чащу, увидел, что кто-то едет по тропинке. Это обстоятельство заставило меня отказаться от моего намерения или, вернее, отложить его, пока всадник не проедет. Если бы я попробовал перепрыгнуть через дерево, мой конь на полном галопе столкнулся бы с лошадью этого всадника.

Я остановился и начал поджидать его, как вдруг, присмотревшись, увидел, что ошибся и ко мне приближается не всадник, а всадница — юная девушка необычайной красоты!

Что-то невыразимо нежное, бесконечно прелестное было в ней, в гармоничном сочетании безупречно правильных черт лица и белоснежной кожи, озаренной отблеском золотых волос, которые, казалось, сияли даже в глубокой тени деревьев. Возможно, читатель улыбнется такому восторженному описанию и подумает, что оно явилось плодом романтического воображения. Но, если бы он сам взглянул в оттененную темнотой зрачков лазурную глубину ее влажных глаз, на щеки, словно окрашенные первыми лучами утренней зари, на алые губы, цвет которых пристыдил бы любую розу, на шею, будто выточенную из слоновой кости, на золото волос, он не усомнился бы в том, что видит перед собой лицо богини.

И это волшебное создание было одето не только просто, но даже бедно. Свободное платье из желтой полосатой домотканой материи с большим вырезом и скромный чепчик составляли весь ее наряд. Золотые волосы падали густыми локонами на спину и плечи, заменяя шаль, а нитка жемчуга, конечно фальшивого, была ее единственным украшением. На ней не было ни туфелек, ни чулок, но самая дорогая обувь не могла бы сделать изящней видневшиеся из-под юбки хорошенькие маленькие ножки, покоившиеся без стремян на боку лошади.

Еще более убогим, чем ее домотканое платье, был конь, на котором она сидела. Он не мог не возбуждать жалости, так как походил не на живое существо, а на обтянутый кожей скелет. Вместо седла у него на спине лежал кусок медвежьей шкуры, подвязанный ремнем. Девушка сохраняла равновесие, держась одной рукой за истертые поводья, а другой — за высокий костистый загривок, вздымавшийся, как верблюжий горб, под жесткой гривой, в которой не могли спрятаться ее тонкие пальчики.

Контраст между старым конем и юной всадницей был поистине разителен. Первый казался карикатурой на прекраснейшее из четвероногих, а вторая — воплощением самой богини красоты.

Глава XIX. Ряд неудач

При виде прекрасной всадницы я тотчас отказался от мысли перескочить через дерево и решил его обогнуть. Придержав своего коня, я приблизился к лежащему исполину как раз в то время, когда девушка подъезжала к нему с другой стороны. Таким образом, мы оказались лицом к лицу, разделенные лишь его стволом. Мне хотелось заговорить с ней, но я никак не мог придумать подходящие слова. Избитая фраза «доброе утро, мисс» была бы слишком банальной и, наверное, уронила бы меня в ее прекрасных глазах. В этом я не сомневался и потому промолчал.

Однако вежливость требовала, чтобы я с ней поздоровался. С легким поклоном я приподнял свою фуражку, может быть несколько живее, чем полагалось, но все же не выходя из рамок приличия. В ответ она кивнула головкой и, как мне показалось, улыбнулась. Но была ли улыбка приветливой или насмешливой, я не понял. Я решил поклониться ей еще раз, когда мы вновь встретимся, объезжая дерево, и обязательно заговорить с ней.

Повернув коня, я стал обдумывать, как это сделать. Я выбрал правую тропинку. Она вела вокруг корней дерева и показалась мне более короткой и протоптанной. Но каково же было мое разочарование, когда, обернувшись, я увидел, что непростительно ошибся: девушка поехала в противоположном направлении! Да, она предпочла ехать по тропинке, огибавшей вершину дерева, — выбрала более длинный путь. Было ли это случайно или преднамеренно? Конечно, преднамеренно. Во всяком случае, мне так показалось, и я сразу упал в собственных глазах. Выбрав этот путь, она дала мне понять, что не желает еще раз встречаться со мной. Правда, мы должны были вновь съехаться у середины бревна, но лишь для того, чтобы немедленно разъехаться.

Чтобы доставить себе хоть это удовольствие, я быстро объехал огромные корни дерева, на мгновение потеряв всадницу из виду. Я так торопился и был так поглощен мыслью еще раз любезно поклониться ей, что не заметил страшного зверя, который, греясь на солнце, лежал у самого ствола. Обогнув дерево, я увидел, что меня постигла еще одна неудача, почти столь же досадная, как и предыдущая: я прибыл слишком рано! Золотоволосая девушка еще не объехала вершину, и ее лицо мелькало за ветвями.

Мне показалось, что она нарочно едет медленно, чтобы не встречаться со мной, и я почувствовал себя еще более несчастным.

А между тем я был уже на тропинке, ведущей в лес, и у меня не было никакого предлога, чтобы остановиться. Я в последний раз оглянулся, но не увидел всадницы, так как она по-прежнему была скрыта огромными ветвями дерева.

«Лучше бы я никогда не видел ее!» — подумал я, въезжая под угрюмые своды деревьев, менее мрачные, впрочем, чем мое настроение.

Теперь я уже раскаивался в том, что был так застенчив с этой лесной красавицей. «Вот поэтому-то, — думал я, — она так равнодушно и проехала мимо. Отчего я с ней не заговорил, не обратился к ней даже с самым банальным приветствием? Если бы я сказал ей «доброе утро, мисс», она несомненно что-нибудь ответила бы. Во всяком случае, хуже не было бы. Почему, черт возьми, я не сказал ей «доброе утро»? Я хоть услышал бы ее голос, безусловно такой же очаровательный, как она сама. Почему я проехал молча? Она, конечно, сочла меня каким-нибудь деревенским увальнем. Может быть, и улыбнулась она только потому, что ее рассмешила моя робость! Черт возьми, какой же я был глупец!..» Но что я слышу? Женский голос… крик, полный ужаса! Опять! Отчаянный зов: «На помощь!» Неужели это зовет она? Да, да! Конечно!

Круто повернув коня, я поскакал назад к поваленному дереву. Выехав на опушку, я остановился, чтобы осмотреться и узнать, откуда доносятся призывы о помощи. Сцена, открывшаяся моим глазам, была ужасна.

Девушка уже объехала дерево и находилась по другую его сторону, совсем близко от поворота на тропу. Но, вместо того чтобы ехать вперед, она стояла на месте. Лицо всадницы выражало беспредельный ужас. Кляча ее тоже была чем-то страшно испугана. Она храпела и фыркала, закинув голову и вытянув шею. Девушка машинально дергала поводья, словно желая повернуть ее. Но это было невозможно: рядом с поваленным деревом лежал еще один ствол, и ее лошадь, попав между ними, не могла повернуться в этом узком проходе. Мое удивление при виде этой картины длилось всего лишь одно мгновение, так как я сразу понял, чем был вызван столь панический страх. На рухнувшем дереве я увидел пуму.

Припав к стволу, она медленно приближалась к девушке — не прыжками и не шагами, а ползком, как кошка. Ее длинное рыжее тело распласталось по бревну. Зверь полз так, что не видно было движения его лап, и он скорее походил на гигантскую гусеницу, чем на четвероногое. Только его огромный, не менее трех футов длины, хвост хлестал по дереву. Я не видел морды зверя, она была обращена в противоположную от меня сторону, к его жертве.

По счастью, хищник не заметил моего приближения. Он несколько раз приостанавливался, готовясь к прыжку, но старая кляча снова отступала, и он продолжал красться все дальше по стволу. Как всегда, мое ружье было со мной. В одно мгновение оно оказалось у меня в руках. Прикосновение ствола к уху моего араба было для него сигналом, что я готовлюсь стрелять, и он остановился как вкопанный. Я выстрелил. Рыжее тело скатилось с дерева на землю, и, когда дым рассеялся, я увидел, что хищник бьется в предсмертных конвульсиях. Пуля перебила ему позвоночник. Я вытащил револьвер и тремя выстрелами прикончил пуму.

* * *

Что случилось дальше, я предоставляю воображению моего читателя. Достаточно сказать, что это происшествие оказалось для меня счастливым. Лед равнодушия был сломан, и за смелость и ловкость меня наградили не только улыбками, но словами благодарности, звучавшими в моих ушах, как музыка.

Я поехал проводить девушку по тропе, заваленной буреломом, и мне казалось, что я мог бы ехать так с ней на край света! Узкая тропа не давала возможности много разговаривать, но все же время от времени мы обменивались несколькими словами. Я не помню, о чем мы говорили. Для меня было достаточно смотреть на нее и слушать нежный голосок. Мое сердце трепетало от любви, и я не спросил мою спутницу, откуда она едет и как ее имя. Лишь случайно, в разговоре, я узнал, куда она направляется. Она ехала навестить живущих за рекой друзей ее отца. Как мне хотелось быть другом ее отца, родственником, сыном!

Наконец мы подъехали к броду. На противоположном берегу неподалеку находился дом, куда она направлялась. Тут мы должны были попрощаться. Старая кляча спустилась с берега — и мы расстались.

Я смотрел, как девушка пересекала реку. Капли воды сверкали на ее босых ножках, как жемчужины.

Я провожал ее глазами, пока она не скрылась за деревьями.

Глава XX. Мечты и действительность

Неохотно отправился я в обратный путь и вскоре вновь очутился среди поваленных ураганом деревьев. Цветы, росшие вдоль озаренной солнцем тропинки, казались еще ярче и свежее. Из их чашечек струились пряные благоухания, наполнявшие воздух сладким ароматом.

Я ехал медленно. Передо мной витал образ прекрасной девушки. Мое сердце, охваченное любовью, трепетало от радости. Прошлое казалось светлым, настоящее — подлинным счастьем, будущее — полным надежд. Я нашел то, к чему так страстно стремился: уединение среди дикой, первобытной природы и возлюбленную, о которой столь долго мечтал. Впереди все казалось безоблачным и таким же солнечным и ярким, как небо над моей головой. Мне улыбался весь мир!

Но недолго длились эти упоительные мечты. Всего лишь пока я пересекал заваленную буреломом поляну, по которой только что проезжал с прелестной незнакомкой. Подъехав к дереву, где была убита пума, я вдруг очнулся от своих грез.

Труп хищника лежал поперек тропинки, уходившей в лес. Его великолепной шкурой нельзя было пренебречь, и, спрыгнув с седла, я снял ее при помощи охотничьего ножа.

С гордостью рассматривал я свой первый добытый в этих лесах трофей, с которым были связаны столь сладостные воспоминания. Через несколько минут шкура была свернута, приторочена к седлу, и с этим дополнительным грузом мой конь вновь углубился в чащу.

Проехав около мили, я оказался на тропинке, пролегающей через болотистую низину, похожую на ту, которую мы пересекли, когда выехали с молодым охотником из Суомпвилла.

Под копытами лошадей и скота черный перегной тропинки превратился в грязь. Местами встречались трясины — ответвления огромного болота, простиравшегося параллельно реке. Мой конь, непривычный к такой почве, проваливался в вязкую тину по самое брюхо.

Несмотря на полуденный час, в глубине леса царил густой сумрак, более похожий на ночь, чем на день. Впечатление это усиливалось от многократно повторявшихся лесным эхом зловещего уханья совы и унылого крика выпи — звуков, неразрывно связанных с ночным мраком. По временам на тропинку падали причудливые световые блики, указывавшие, что где-то поблизости находится открытое место. Однако источником этого света оказывалась не гостеприимная поляна, а мрачная заводь, у неподвижных вод которой не растет даже кипарис. Это было обиталище черных водяных змей, болотных черепах, а также журавлей и цапель. Я видел сотни этих птиц. Одни сидели на сгнивших, полузатопленных корягах и на стволах, подобно бурым обелискам, стоявших у берегов заводи, другие медленно кружились над водой, оглашая воздух пронзительными криками.

По обе стороны тропы возвышались исполинские деревья, над корнями которых поднимались огромные отростки, похожие на зубчатые стены крепости. Местами они были значительно выше моей лошади и совершенно преграждали путь, так что мне приходилось объезжать их. В этом глубоком сумраке было бы легко сбиться с тропинки, если бы не зарубки на гладкой коре сикимор.

Все это отнюдь не могло вызвать приятные размышления, тем более что, судя по словам моего вчерашнего спутника, такова была большая часть участка № 9. «Вряд ли на нем найдется пригодное для жилья место, кроме уже занятого скваттером. Это похуже всякой закладной», — думал я. В эту минуту я с удовольствием уступил бы весь свой лес «по самой сходной цене». Но я не обольщался этой мыслью. На берегах Мерсея или Темзы такой лес был бы целым богатством, но на берегах Илистой речки его никто не взял бы и даром!

По мере того как я продвигался вперед, настроение мое все больше падало. Это было вызвано отчасти мрачным болотом, через которое я проезжал, а отчасти естественной реакцией, всегда наступающей после сильной радости. Кроме того, мной все более овладевали неприятные предчувствия.

До этой минуты я почти не думал ни о своем деле, ни о скваттере, так как сначала яркие краски утра, а затем романтическая встреча занимали мои мысли и мешали сосредоточиться на будущем. Но теперь, приближаясь к жилищу Холта, я вдруг почувствовал, что наступает решительный час.

Глава XXI. Негостеприимная хижина

Участок величиной примерно в два акра, обнесенный забором из жердей, концы которого спускались к ручью, трудно было назвать вырубкой — всюду на нем торчали сухие деревья с содранной корой. Среди них виднелась бревенчатая хижина с дощатой крышей. С одной стороны к ней была пристроена кое-как сколоченная из досок конюшня, а с другой — покривившийся сарай. Около дома, рядом с чурбаном, на котором лежал топор, была навалена большая куча дров, а возле конюшни и сарая — груды кукурузной шелухи и ободранных початков. Перед самой хижиной среди сухостоя торчали стебли кукурузы с обломанными верхушками.

Вот какая картина открылась передо мной, когда я добрался до вырубки скваттера Холта.

«Значит, это и есть мой участок», — подумал я.

Оказавшись у самой изгороди, я все же не увидел ворот. Их заменяли несколько съемных жердей, опиравшихся на два толстых столба. Верхняя перекладина была снята. Не имея никакого желания спешиваться, я верхом перепрыгнул остальные и рысью подъехал к хижине. Дверь ее была широко открыта. Я надеялся, что на топот копыт моего коня оттуда кто-нибудь выглянет, но никто не появился. Может быть, в хижине никого нет? Я подождал минуты две, прислушиваясь. Но в хижине царила мертвая тишина. Значит, она пуста? Или совсем покинута? Но нет — через дверь я видел самодельную мебель и кухонную утварь. Значит, ее обитатели отлучились на время и находятся где-нибудь неподалеку в лесу.

Я окинул взглядом весь участок, посмотрел за забор в лес, но никого не увидел. Только десятка два черных грифов, таких же зловонных, как их пища, сидело на голых сучьях сухих деревьев. Несмотря на то что омерзительные птицы были на расстоянии выстрела, они не обращали на меня никакого внимания, а сидели спокойно, лениво распустив крылья, словно греясь на солнце. Порой одна из них бесшумно поднималась в воздух, и на смену ей так же бесшумно прилетала другая. Их тени лениво скользили по земле среди увядших стеблей кукурузы.

Я не хотел быть невежей и уже стал жалеть о том, что заставил своего коня перепрыгнуть через ограду. Я покашлял, но безрезультатно: или меня действительно не слышали, или просто не желали отзываться.

«Конечно, — думал я, — если в доме есть люди, они должны меня заметить».

В хижине, хотя и лишенной окон, были такие широкие щели, что из нее можно было видеть весь участок. Более того: я даже снаружи различал если не всю внутренность жилища, то, во всяком случае, большую ее часть. Вдруг мне показалось, что через просветы между бревнами виднеются очертания человеческой фигуры, и, вглядевшись пристальнее, я убедился, что это был мужчина. Странно, что он меня не слышал! Может быть, он спал? Судя по его позе — нет. Человек сидел на стуле совершенно прямо, высоко подняв голову. Вряд ли он мог спать в подобном положении. Придя к такому заключению, я снова кашлянул, громче, чем прежде, но результат был тот же. Внезапно мне показалось, что человек пошевелился. Да, я не ошибся — он сделал движение, но, очевидно, не собирался вставать.

«Какая наглость! — подумал я. — Чего он хочет этим добиться?»

Я начинал терять терпение. Непонятная сонливость владельца хижины вывела меня из себя.

— Есть кто-нибудь в доме? — крикнул я. — Эй! Кто там?

Человек снова пошевелился, но не встал. Я повторил свой окрик, но уже более громко и повелительно, и на этот раз услышал ответ.

— Кто вы такой, черт вас возьми, и какого дьявола вам тут нужно? — донесся до меня голос, более похожий на рычание медведя, чем на человеческую речь.

Я увидел, что человек поднялся со стула, но ничего не ответил ему на этот грубый оклик — мне было достаточно того, что меня заметили.

Деревянные половицы заскрипели под тяжелой поступью, и я понял, что обитатель хижины направляется к двери. Через мгновение он появился на пороге, заполнив дверной проем. Передо мной стоял гигантского роста мужчина с бородой, достигавшей второй пуговицы куртки. На его лицо нельзя было смотреть без страха: оно выражало решительность и отвагу, но вместе с тем свирепую жестокость.

Было совершенно излишне спрашивать, кто он. Вспомнив рассказ молодого охотника, я сразу догадался, что передо мной стоит скваттер Хикман Холт.

Глава XXII. Грубый прием

Из вежливости я чуть было не произнес общепринятую фразу: «Полагаю, что вижу перед собой мистера Холта?», но не успел этого сделать, так как скваттер, едва появившись на пороге, разразился потоком брани:

— Кто ты такой, и какого дьявола тебе нужно?

— Я желал бы видеть мистера Холта, — ответил я, едва сдерживаясь.

— Ты хочешь видеть мистера Холта? Никакого мистера Холта здесь нет.

— Нет?

— Нет, черт тебя подери! Ты что, оглох?

— Вы хотите сказать, что Хикман Холт здесь не живет?

— Ничего подобного я не говорю. Если тебе нужен Хик Холт, то такой здесь есть.

— Да, я спрашиваю о Хике Холте.

— Ну, и что из того, если он тут живет?

— Мне хотелось бы повидать его.

— Вот что, незнакомец, — сказал скваттер, и глаза его злобно сверкнули, — если ты шериф, то Хика Холта дома нет. Понятно? Его нет дома.

Последняя фраза была произнесена весьма многозначительно, и он выразительно приподнял полу своей куртки, показав торчавший за поясом огромный охотничий нож.

Я прекрасно понял его намек и невозмутимо ответил:

— Я не шериф.

Я надеялся успокоить его, полагая, что оказанный мне прием — следствие какого-то недоразумения.

— Я не шериф, — снова повторил я еще более убедительным тоном.

— Не шериф? А кто же? Один из его подручных?

— Ни то и ни другое, — ответил я, снова сдерживаясь.

— А зачем нацепил золоченые пуговицы и брюхо перетянул, как заяц на вертеле? Кто ты такой?

Мое терпение истощилось, но, помня наставления моего нэшвиллского друга и совет, данный мне накануне охотником, я, хотя и с трудом, подавил закипавший во мне гнев.

— Моя фамилия… — начал я.

— Плевал я на твою фамилию! — перебил меня великан. — Она мне нужна, как дохлая собака! По какому делу ты сюда явился, вот что я хочу знать!

— Я уже сказал вам причину моего приезда: мне нужно видеть мистера Холта — Хика Холта, если вам так больше нравится.

— Видеть Холта? Ну, если в этом заключается все твое дело, то ты его уже увидел. А теперь убирайся отсюда.

Это слишком буквальное толкование моих слов не сбило меня, и я спокойно продолжал:

— Так это вы Хик Холт?

— А кто тебе сказал, что нет? Что ты ко мне привязался? Иди ко всем чертям!

Эти угрозы и оскорбления, которыми великан скваттер, очевидно, рассчитывал запугать меня, произвели совсем иное действие. Не знаю, можно это назвать храбростью или нет, но я так же мало ценил свою жизнь, как и он. Мне слишком часто приходилось рисковать ею и на поединках, и на поле брани, чтобы я мог испугаться такого грубияна. Я не собирался больше терпеть возмутительный тон и, отбросив все соображения благоразумия, решил положить конец подобному обращению. Отвечать ему тоже руганью было бесцельно.

«Возможно, — подумал я, — надо говорить с ним более решительно». Однако, раньше чем я успел ответить на последний вопрос, он раздраженно и нетерпеливо повторил его:

— Ну, мистер Болтун, выкладывай, да поскорее. Чего тебе от меня нужно?

— Во-первых, мистер Хикман Холт, мне нужно, чтобы со мной обходились вежливо. Во-вторых…

Скваттер снова перебил меня грубым ругательством.

— Еще чего! — рявкнул он. — Говоришь о вежливости, а сам прыгаешь на лошади через чужую ограду и въезжаешь во всю прыть чуть ли не в самый дом! Запомни, мистер Золотые Пуговицы, что я не позволю ни одному человеку — будь то белый, черный или индеец — врываться на мой участок без разрешения. Понял?

— На ваш участок? А вы уверены, что он ваш?

Скваттер побагровел — может быть, от ярости, но к ней явно примешивалось еще какое-то чувство.

— Не мой участок! — загремел он, уснащая свои слова проклятием. — Не мой участок! Покажите мне человека, который так говорит! Покажите его мне, и, клянусь всевышним, он больше этого не скажет!

— Вы его купили?

— А тебе какое дело? Я его обработал, и этого вполне достаточно. Лопни мои глаза, если он не останется моим навсегда. А какое тебе дело до моего участка?

— Вот какое, — сказал я, вынимая из седельной сумки документы и стараясь быть спокойным. — Видите ли, мистер Холт, ваш дом стоит на участке № 9, который я купил у правительства Соединенных Штатов. Поэтому вы должны мне сообщить, собираетесь ли вы использовать преимущественное право покупки занятой вами земли или же передадите ее мне. Вот документы. Можете с ними ознакомиться.

— Я так и думал, что ты явился сюда по этому делу! — зарычал он. — Так и думал! Зря старался — ни черта ты не получишь. Плевал я на твои документы! Плевал я на всякие преимущественные права! Все они не стоят вон того пустого початка. У меня есть свои «преимущественные права» на землю. Я сейчас покажу их тебе и посмотрю, как они тебе понравятся.

С этими словами Холт повернулся и исчез в хижине.

«Так, значит, у него есть документы и он является законным владельцем этой земли? — подумал я. — Неужели он купил ее? Если это так…»

Тут мои размышления были прерваны появлением скваттера. Но вместо бумаг, которые я ожидал увидеть, он держал в руках длинное ружье.

— Ну-с, мистер Выгоняло, — проговорил он победоносно и полным сарказма тоном, угрожающе приподняв свое оружие, — вот мои документы. Мое «преимущественное право» — это право ружья. Думаю, тебе достаточно ясно, что я имею в виду, а?

— Нет, не ясно, — ответил я решительно.

— Не ясно? Вот что, незнакомец! Я говорю совершенно серьезно. Посмотри мне в глаза, и ты увидишь, что я не шучу. Если ты не уберешься немедленно, ты живым отсюда не уйдешь. Видишь этот пень? Тень от него идет к дому. В ту минуту, когда она доползет до стены, я застрелю тебя, не будь я Хик Холт. Помни, я тебя предупредил!

— А я предупреждаю вас, мистер Холт, что буду защищаться. Если вы промахнетесь…

— Промахнусь? — прервал он меня и презрительно повел плечом. — Промахнусь, дурень? Ну, об этом я не беспокоюсь!

— Если вы промахнетесь, — продолжал я, не обращая внимания на его слова, — я вас не пощажу. Вы собираетесь подло, как трус, воспользоваться первым выстрелом, но имейте в виду, что в случае промаха я сам вас застрелю, и суд меня оправдает, так как я сделаю это, защищая свою жизнь. Если вы выстрелите, я выстрелю тоже. Берегитесь — я не щажу трусов.

— Трусов? — взревел гигант. — А если я не промахнусь? — продолжал он с многозначительной, полной презрения усмешкой, означавшей, что он всегда попадает в цель. — А что, если я не промахнусь, мистер Хлопушка?

— А вдруг промахнетесь? Не будьте слишком уверены в том, что попадете наверняка. В меня не раз уже стреляли.

— После моего выстрела никому не придется стрелять в тебя.

— И все-таки я рискну остаться здесь. Если даже вы меня убьете, вы ничего этим не выиграете. Имейте в виду, любезнейший, мы с вами не деремся на дуэли. Если вы меня застрелите, вас покарает закон.

Мне показалось, что мои слова произвели некоторое впечатление на скваттера. Видя, что он молчит, я продолжал тем же решительным тоном:

— Если мне суждено погибнуть от вашей руки, помните, что у меня есть друзья, которые заинтересуются обстоятельствами моей смерти и начнут расследовать их. Если я убью вас, защищаясь, суд меня оправдает. Если же вы убьете меня, ваш поступок расценят иначе. Это будет преднамеренное убийство!

Последнее слово я произнес особенно многозначительно. На лице скваттера отразилось некоторое волнение, и мне даже показалось, что он задрожал и слегка побледнел. Дрогнувшим голосом он ответил:

— Преднамеренное убийство? Нет, нет! Я же тебя предостерег. У тебя еще есть время спасти свою шкуру. Убирайся с моей вырубки, и я тебя не трону.

— Я не уйду отсюда до тех пор, пока вы не признаете моих прав на этот участок.

— В таком случае, ты отсюда живым не уйдешь.

— Значит, вы решили стать убийцей?

Я снова подчеркнул последнее слово и увидел, что оно произвело необычайное впечатление. Испугался ли он последствий или в его душе еще тлела искра человечности, а может быть — что, впрочем, было мало вероятно, — он устыдился своего недостойного поведения? Трудно сказать, почему, но после моих слов скваттер, казалось, немного присмирел.

— Убийца! — повторил он после небольшого раздумья. — Нет, нет, я не убийца! И без того уже плохо, когда тебя обвиняют в преступлении, в котором ты не повинен. Я не собираюсь совершать убийство, но теперь я тебе уже не позволю уйти отсюда. Минуту назад я этого хотел, но ты сам потерял шанс на спасение, назвав меня трусом. Нет, ты должен умереть. Готовься к смерти. Я тебе покажу труса!

— Конечно, трус!

— В чем же моя трусость?

— В вашем ничем не оправданном нападении на меня, особенно поскольку оно дает вам возможность стрелять первому. А что, если я сейчас сам застрелю вас? Вы видите револьвер в моей кобуре? Прежде чем вы вскинете свое ружье к плечу и прицелитесь в меня, я успею всадить в вас все шесть пуль. Если бы я так сделал, как бы вы это назвали? Не трусостью и не преднамеренным убийством?

Глава XXIII. Дуэль без секундантов

Говоря это, я видел, как выражение лица моего великана-противника постепенно менялось. Казалось, в мозгу его созревало новое решение, вытеснявшее ранее намеченный план действий. Неужели я сумел пробудить его честь? Именно к этому я и стремился и теперь продолжал разговор в том же духе, ибо только это могло подействовать на человека такого склада.

— Вы не отваживаетесь действовать открыто? — насмешливо сказал я. — Вы хотите подло убить меня, а для этого нужно, чтобы ваш выстрел был первым.

— Это ложь! — крикнул гигант, выпрямившись во весь рост с такой величественной осанкой, какой я от него не ожидал. — Я не собираюсь убивать исподтишка, и первый выстрел мне вовсе не нужен. Не такой уж Хик Холт плохой стрелок, чтобы опасаться тебя и твоей хлопушки. И не так он дорожит жизнью, чтобы бояться ею рискнуть! Хоть ты и надутый индюк, но в подлости ты меня обвинить не сможешь! Однако ты, кажется, парень, не трус, поэтому я, пожалуй, сделаю по-другому.

— Как? — воскликнул я, пораженный этими словами и полагая, что они означают конец нашего столкновения. — Значит, вы хотите поступить по справедливости?

— Я хочу честно биться с тобой!

— Ого, дуэль?

— Дуэль, если это так по-вашему называется, мистер.

— Я согласен. Но ведь у нас нет секундантов?

— А ты думаешь, что два человека не способны честно драться без секундантов? Видишь пень у изгороди?

— Вижу.

— Так вот, мистер, становись перед ним или позади него, как тебе больше нравится. Здесь, у сарая, тоже есть пень — это будет мое место. Между ними ярдов двадцать. Годится тебе такое расстояние?

— Такое или другое — мне все равно, — ответил я машинально, все еще охваченный изумлением, не лишенным некоторой доли восхищения.

— Ну, так слезай с лошади и забирай с собой ружье. Мое при мне, как видишь. Думаю, что больше одного раза стрелять мне не придется, но, если бы я промахнулся, берегись: я заряжаю ружье быстро! И помни, мистер: один из нас не уйдет отсюда живым.

— А кто же подаст нам сигнал для первого выстрела?

— Это я уже обдумал. Не беспокойся.

— Как же вы это устроите?

— А вот как: у меня есть дома кусок оленины. Я принесу его сюда и брошу вон там, на середине поляны. Видишь стервятников на тех сухих деревьях?

Я кивнул головой.

— Ну так вот: нам не долго придется ждать, пока какой-нибудь из них бросится вниз на это мясо. Как только первая птица коснется его, это и будет сигналом. Так будет по-честному?

— Конечно, — все еще машинально отвечал я, так как именно честность его предложения не давала мне опомниться от изумления.

Этот человек не только изумлял — он просто обезоруживал меня, и его неожиданно изменившееся поведение совсем укротило мой гнев. Не задумываясь о возможных последствиях, я уже чувствовал, что совсем не склонен драться. Может быть, еще не поздно остановить эту бессмысленную дуэль? Такова была моя мысль, и, подавив свою гордость, я высказал ее вслух. Однако в ответ на такое миролюбивое предложение я услышал:

— Опоздал, мистер. Теперь уж это не выйдет!

— Но почему же? — настаивал я, сознавая с сожалением всю бесполезность этой попытки.

— Ты меня разозлил, и теперь, черт возьми, ты будешь драться со мной.

— Но, право же…

— Брось эту болтовню, а то, клянусь светопреставлением, я буду считать тебя трусом. Да я и раньше знал, что ты запросишь пощады!

— Довольно! — крикнул я, уязвленный этой насмешкой. — Я готов. Начнем!

Скваттер вошел в хижину и сейчас же вернулся, неся в руках кусок оленины.

— Ступай на место, — скомандовал он, — и помни: не стрелять, пока первая птица не слетит на землю. После этого можешь палить.

— Постойте, — сказал я, — надо сделать еще кое-что. Вы поступаете благородно, чего я, признаюсь, не ожидал, и этим заслуживаете право на жизнь. А ведь она окажется в опасности, если мне не повезет. Вас сочтут убийцей, а этого не должно быть.

— Что ты там еще выдумываешь? — буркнул мой противник, очевидно не поняв меня.

Не отвечая на его вопрос, я вынул записную книжку, открыл чистый листок и написал на нем: «Я был убит в честном поединке». Потом поставил число и подпись и, вырвав листок, протянул его скваттеру. С минуту он рассматривал написанное с озадаченным видом, потом, судя по его мрачной улыбке, я понял, что ему стало ясно мое намерение.

— Ты, пожалуй, прав, — протянул он, помолчав, — об этом я не подумал. Полагаю, что и мое имя на этой бумажке будет не лишним. Если подливка годна для гусыни, она подойдет и для гуся. Дай-ка мне карандаш. Я не больно учен, но подписаться, пожалуй, сумею. Ну-ка!

Положив бумажку на пень, он медленно нацарапал свое имя под моим, потом поднял листок и молча указал пальцем на подпись. После этого он снова положил документ на прежнее место и пригвоздил его ножом к пню с такой силой, что рукоятка задрожала. Все это он проделал совершенно хладнокровно, словно готовясь к самому обычному делу.

— Я думаю, — по-прежнему невозмутимо сказал он, — что теперь ветер не сдует бумажку, пока не станет ясно, кому ею владеть. Ну, а теперь начали. Сейчас я брошу мясо.

Я еще раньше сошел с лошади и теперь стоял возле нее, держа в руке ружье. Не сказав ни слова и даже не оглянувшись, я покорно направился к указанному мне пню. Я не опасался выстрела в спину. Поведение этого человека убедило меня, что я могу не опасаться предательства с его стороны. Я уже не считал его и трусом. Мое мнение о нем давно изменилось.

Должен признаться, что никогда еще я не готовился к схватке с такой неохотой. Я готов был не только взять назад свои слова о трусости моего противника, но даже отказаться от прав на участок, хотя и сознавал, что это может мне стоить чести и доброго имени. Ведь поступи я так, мне невозможно было бы появиться ни в Соумпвилле, ни вообще где бы то ни было. Даже среди моих светских друзей меня обвинили бы в малодушии, назвали бы трусом. Неотесанность моего противника не послужила бы мне оправданием, особенно после того, как он предложил мне честный бой. «Испугался», — был бы общий приговор. Кроме того, хотя скваттер и держал себя внешне спокойно, можно даже сказать — вежливо, я знал, что его решение непоколебимо. Выбора не было: я принужден был драться!

Дойдя до пня, я повернулся и стал лицом к моему противнику. Он тоже стоял у своего пня, держа в одной руке кусок оленины, а в другой — свое длинное ружье. Приближался миг, когда одному из нас предстояло покинуть этот мир! По лицу моего противника я видел, что поединок неизбежен, и решил покориться судьбе.

— Ну, мистер, — громко и внятно сказал Холт, — я бросаю мясо. Смотри же! Не начинать, пока какая-нибудь из птиц не слетит на землю. После этого можешь стрелять, как дьявол!

Я видел, как кусок мяса завертелся в воздухе и как он падал, падал, пока не шлепнулся на землю. Это было страшное мгновение!

Глава XXIV. В ожидании сигнала

Да, такое испытание могло потрясти человека с самыми крепкими нервами и самым отважным сердцем. Для меня оно было гораздо тяжелее обычной дуэли. Ведь у меня не было никаких оснований желать этого поединка. Мне, конечно, было нанесено оскорбление, но не настолько тяжелое, чтобы жаждать мести и тем более кровопролития! Если минуту назад я был охвачен гневом и подобная мысль не остановила бы меня, то теперь кровь уже спокойно текла в моих жилах. Неожиданная перемена в поведении Холта усмирила мою ярость, как масло, вылитое на воду, усмиряет бушующие волны.

Я стоял перед моим противником в тяжелом раздумье. Драться без секундантов и умереть, не имея рядом друга, которому можно сказать последнее прости! Убить человека, когда некому даже засвидетельствовать честность поединка. Ведь не было ни одного живого существа возле нас, кроме черных грифов, как будто созданных для того, чтобы подать роковой сигнал! Нельзя сказать, чтобы я не испытывал страха, но это была скорей не трусость, а досада, что приходится рисковать жизнью так бессмысленно. Какая нелепость — подставлять себя под выстрел из-за прихоти чудака скваттера, и столь же нелепо самому стрелять в него!

Будь я посторонним зрителем или даже секундантом, ситуация показалась бы мне просто смешной. Но, к сожалению, я был одним из действующих лиц этого поединка, и мне было не до смеха. Как ни забавны казались обстоятельства, но само дело было слишком серьезно, чтобы вызывать веселость. Позволить просто убить себя равнялось бы самоубийству, а самому застрелить скваттера — очень уж смахивало на убийство! Однако третьего исхода у нашей дуэли, казалось, быть не могло. Об этом ясно говорил решительный вид моего противника. Он стоял совершенно неподвижно, приложив свое длинное ружье к плечу и направив дуло на меня. Глаза его выражали непреклонную решимость. Только эти серо-зеленые глаза и казались живыми. Фигура и черты лица скваттера были неподвижны, как пень, у которого он стоял, но взгляд его быстро перебегал от приманки, лежавшей на земле, к черным птицам на дереве и ко мне — главному объекту его наблюдения.

«Боже милостивый! — думал я. — Неужели непременно надо убить этого гиганта или быть самому убитым? Неужели нельзя избежать этой страшной судьбы? Нельзя ли как-нибудь договориться?»

Я решил в последний раз предложить скваттеру кончить дело миром, зная, что, если он откажется, мое положение не станет хуже. Наоборот — тогда, по крайней мере, я почувствую, что я вправе защищаться. Поэтому я крикнул:

— Холт! Вы храбрый человек, я убедился в этом. Зачем нам драться? Еще не поздно…

— Зато вы трус! — прервал он меня. — Подлый трус, хоть и носишь военный мундир! Я в этом тоже убедился. Заткни глотку, а то спугнешь птиц. Если ты, черт тебя возьми, сделаешь это, я выстрелю, как только первая из них взлетит!

— Ах, так! — крикнул я, выведенный из терпения новым оскорблением. — Хорошо! Пусть тогда это и будет нашим сигналом.

— Ладно! — последовал быстрый и решительный ответ.

Мои колебания кончились. У меня не оставалось выбора, и я понял, что дальнейшее миролюбие не только бесполезно, но и опасно. Глупо было подставлять свой лоб под пулю! Пусть лучше он падет жертвой своего кровожадного безрассудства, чем я! Я поднял ружье с твердым намерением пустить его в ход. Настороженно следя за движениями птиц, я мысленно прикидывал расстояние, отделявшее меня от противника. Но, несмотря на весь свой гнев, я все еще испытывал некоторую жалость к противнику. Зачем убивать этого человека? Может быть, достаточно ранить его? Я не боялся, что он успеет выстрелить первым. Благодаря длительной практике я владел своим оружием с быстротой и ловкостью фокусника. Не боялся я и промаха, так как был уверен в своей меткости. Да и как я мог промахнуться по такому великану? В этом отношении у меня оказывалось некоторое преимущество, и на таком коротком расстоянии мне ничего не стоило бы уложить моего противника наповал. Но я этого не хотел. Я собирался только ранить его, и не смертельно, а только чтобы положить конец нашему поединку. Я надеялся, что скваттер сочтет себя удовлетворенным.

Были ли у него такие же мысли, я не могу сказать. Во всяком случае, на его каменном лице они не отражались. Оставалось только стрелять, и стрелять без промаха. Разумеется, я предпочел бы попасть ему в руку, но в эту минуту, по правде говоря, мне приходилось больше думать о спасении собственной жизни. Дело могло решиться первым же обменом выстрелами, и преимущество было на стороне того, кто сумеет быстрее спустить курок. Поэтому я внимательно следил за птицами на дереве. Мой противник тоже не сводил с них глаз.

Глава XXV. Прерванная дуэль

Прошло не менее пяти минут томительного и страшного ожидания, а птицы всё не шевелились. Как ни странно, они не бросились сразу же на приманку, лежавшую на видном месте, под самым деревом, на котором они сидели. На голых сучьях их было не меньше двадцати, и каждая обладала зоркостью орла и могла бы увидеть мясо на расстоянии мили. Почему же они не обращали на него внимания? Это настолько противоречило их привычкам и природному инстинкту, что даже в такую страшную минуту я обратил на это внимание. Причина, однако, была проста: грифы уже насытились в другом месте. Труп какого-нибудь зверя или заблудившегося быка, павшего от болезни или летнего зноя, послужил им завтраком. Это видно было по их окровавленным клювам, переполненным зобам и ленивым позам. Некоторые из них дремали, другие время от времени вытягивали шеи или приподнимали крылья, но лишь для того, чтобы дать прохладу телу. Ни одна из этих сонных птиц не проявляла желания взлететь. Высоко в воздухе парило еще несколько грифов. Два-три из них присоединились к сидевшим на дереве, как раз когда мы стали по местам. За ними то и дело подлетали другие. Но ведь мы условились, что не прилетевшая на дерево, а вспорхнувшая с него птица должна была послужить сигналом к началу поединка.

Эти короткие минуты показались мне целым часом, потому что в голове моей пронеслась целая вереница мыслей. Воспоминания о доме, о родных и друзьях, которых мне, быть может, не суждено более увидеть, сожаление о том, что мне так недолго пришлось носить недавно заслуженные знаки отличия, сознание близости бесславной и безвестной смерти беспорядочно проносились в моем мозгу. Ближайшее прошлое тоже имело свою долю в моих размышлениях. Златоволосое создание, час назад завладевшее моим сердцем, все еще царило в нем. Неужели я никогда больше не увижу этот лучезарный облик, это божественно прекрасное лицо, не услышу этот мелодичный голос? Никогда! Как горько звучало для меня это слово!

А грифы все не взлетали. Только время от времени они чистили перья своими грязными клювами или расправляли широкие крылья, защищаясь от солнечных лучей. Был полдень, и солнце в зените наполняло воздух палящим зноем. Птицы замерли в таком равнодушном оцепенении, что даже падаль вряд ли заставила бы их спуститься. Прошло еще пять минут. Я уже не мог более выносить это напряжение, особенно страшное из-за царившей вокруг зловещей тишины. За все это время мы с Холтом не обменялись ни единым словом и в угрюмом молчании поглядывали друг на друга, ожидая сигнала.

Мне хотелось, чтобы скорее уже все кончилось, и противник мой тоже проявлял признаки нетерпения. Он уже не сохранял свою монументальную неподвижность, а покачивался из стороны в сторону, то и дело постукивая по земле тяжелым каблуком. Видя, что взгляд его становится все более гневным, я ждал взрыва, который наконец и последовал.

— Проклятые птицы! — крикнул скваттер, резко взмахнув рукой. — Из-за них мы, того и гляди, простоим здесь до вечера! Нечего больше ждать! А ну, давай…

Фраза осталась недосказанной. Во всяком случае, я не слышал ее конца и до сих пор не знаю, что мне предлагалось. Голос Холта был заглушен ржанием моей лошади, видимо, испуганной каким-то шумом в лесу. Почти в ту же секунду позади меня, как эхо, раздалось ответное ржание. Но мне было не до него, — я заметил, что птицы очнулись от своего оцепенения и некоторые из них пригнулись, словно собираясь взлететь. Роковое мгновение настало!

Уже подняв ружье, я быстро взглянул на скваттера. Он тоже поднял свое, но, к моему удивлению, держал его как-то рассеянно, словно не решаясь прицелиться. Его пристальный взгляд был устремлен не на меня и не на птиц, а на что-то находившееся за моей спиной. Обернувшись, я услышал совсем рядом топот лошади и серебристый женский голос. Затем последовал громкий крик, и через забор перескочила девушка. Я сразу узнал в ней мою лесную незнакомку и не успел очнуться от изумления, как она промелькнула мимо меня, добежала до скваттера и бросилась к нему на шею с криком, полным страстной мольбы:

— Отец! Милый отец! Что он сделал? Пощади его!

Я был потрясен: Хик Холт — ее отец!

— Прочь, Лил! — крикнул он повелительно, отталкивая ее. — Убирайся отсюда!

— Нет, отец, нет! Ты этого не сделаешь! Что случилось? В чем он виноват? За что ты рассердился на него?

— В чем виноват, дочка? Он обозвал меня трусом и хочет выгнать нас с участка… Уходи, я говорю! Иди в дом!

— Пощади его, отец! Не убивай! Он такой смелый, такой красивый… Если бы ты знал…

— Смелый? Красивый? Ты бредишь, Лил! Что ты можешь знать о нем, если никогда раньше его не видела?

— Нет, видела! Всего час назад. Ты не знаешь — ведь он спас меня! Если бы не он… Отец! Ты не можешь… ты его не убьешь!

— Спас тебя? Это еще что значит?…

— Эй! Что здесь происходит?

Услышав это восклицание и последовавший за ним вопрос, я понял, что на сцене появилось новое действующее лицо. Оглянувшись, я увидел всадника, который подъехал к самой изгороди и смотрел поверх нее. Лицо его выражали удивление и некоторую иронию.

Глава XXVI. Миротворец

Не знаю почему, но появление незнакомца меня обрадовало. Я подумал, что в его присутствии скваттер скорее уступит мольбам дочери и кровопролитие будет предотвращено. Сам я, во всяком случае, твердо решил не стрелять, какими бы последствиями мне это ни грозило. Ружья были опущены. Зловещие птицы покинули дерево и уже почти исчезли в голубой вышине, но ни я, ни мой противник уже не смотрели на них. Взглянув мельком на незнакомца, я тотчас же снова повернулся к более интересной сцене передо мной. Ружья уже не было в руках скваттера — девушка унесла его в хижину. Холт не протестовал. Он, очевидно, сам отдал ей оружие — видимо, наша дуэль была закончена или, по крайней мере, отложена. Меня поразила такая внезапная перемена в настроении моего противника, происшедшая буквально в те несколько секунд, когда мое внимание было занято вновь прибывшим. Больше всего меня удивило то, что такую перемену произвело именно появление незнакомца. Я уже убедился, что просьбы дочери Холта, которые он так грубо и решительно оборвал, не могли меня спасти и только незнакомцу мы были обязаны этим внезапным перемирием.

Холт стал совсем другим — было заметно, что он уже больше не чувствует себя хозяином положения. Выражение удивления на его лице сменилось быстро растущим беспокойством. Встречая прибывшего и приглашая его подъехать к дому, он выглядел притихшим и испуганным. Это было особенно заметно по тому, как он поспешно вынул жерди, закрывавшие ворота, и взял под уздцы лошадь, а также по долетевшим до меня словам приветствия, которые он произнес.

Я теперь интересовал его не больше, чем любое из сухих деревьев, стоявших вокруг участка. Он прошел мимо, даже не поглядев на меня, все его внимание было поглощено гостем. Я тоже с вполне естественным любопытством смотрел на человека, появление которого произвело такой неожиданный эффект, и мой пристальный взгляд мог показаться даже невежливым. Нельзя сказать, чтобы незнакомец мне понравился. Наоборот: его наружность производила самое неприятное впечатление. Я почувствовал к нему инстинктивное отвращение, хотя для этого, казалось бы, не было никаких видимых причин.

Это был человек лет тридцати, худощавый, ниже среднего роста, с безбородым лицом землистого цвета, острым носом и покатым лбом. Его маленькие глазки сверкали, как у хорька, а длинные и прямые черные волосы падали жидкими прядями на лоб и щеки. Его брюки, жилет и сюртук со стоячим воротником были сшиты из довольно дешевой материи и покроем и цветом напоминали одежду методистского или католического священника. Белый, не первой свежести воротничок и шляпа с загнутыми лодочкой полями усиливали это впечатление.

Я решил, что передо мной — методистский священник из Суомпвилла. Это могло бы объяснить заискивающую услужливость скваттера. Однако в ней было нечто большее, чем почтительное внимание, с которым встречают священнослужителя его скромные прихожане. Судя по тому, что я слышал о Холте и видел сам, такое подобострастие было не в его характере. Поэтому его поведение показалось мне загадочным. Человек, похожий на священника, был скуп на слова и жесты. Проходя мимо, он даже не удостоил меня поклоном, а только окинул таким бесцеремонным взглядом, что у меня, несмотря на его одежду, зачесались руки. Но я удовлетворился тем, что посмотрел на него не менее презрительно, и мы тут же отвернулись друг от друга. Не обращая больше внимания ни на скваттера, ни на приезжего, я уселся на пень и, поставив ружье меж ног, решил ждать, чем все это кончится. Одно я знал твердо: дуэли не будет. Я согласился бы скорее застрелиться, чем использовать свое оружие против Холта. Ведь он был ее отцом! Я ждал только случая предложить какой-нибудь мирный выход из положения.

Наблюдать за действиями скваттера и его гостя мне было очень легко, так как, вместо того чтобы войти в хижину, они остановились у дверей и сейчас же вступили в беседу. Вначале я был уверен, что разговор идет обо мне, но я скоро понял, что ошибся. Судя по серьезности обоих и еще более по жестикуляции и восклицаниям Холта, они обсуждали что-то гораздо более интересное. Скваттер вдруг просиял, точно ему сообщили радостную весть; лицо гостя выражало удовлетворение, словно он добился своего. Ко мне этот разговор явно не имел отношения, но о чем шла речь, догадаться было трудно. Может быть, прислушавшись повнимательней, я и понял бы что-нибудь, так как некоторые слова произносились довольно громко, но я больше смотрел, чем слушал, а мысли мои были очень далеки от скваттера и его гостя.

Я с восхищением смотрел сквозь щели в темную хижину, где, словно освещая ее, мелькало золотисто-розовое видение. И вдруг — о счастье! — оно скользнуло к двери! Лишь мгновение девушка молча стояла на пороге, потом улыбнулась мне и исчезла в хижине. Но улыбка ее осталась со мной, надолго скрывшись в глубине трепетного сердца!

Глава XXVII. «Да… Да!»

Я продолжал смотреть внутрь хижины, которую присутствие прекрасной девушки делало для меня священной, но искоса следил и за поведением мужчин. По их взглядам и жестам было ясно, что они уже кончили обсуждать столь волновавший их вопрос и говорили теперь обо мне и моем деле. Заметив, что я наблюдаю за ними, они ушли за хижину, где я не мог ни слышать, ни видеть их, но я нисколько не жалел об этом, ибо имел теперь возможность целиком отдаться более приятным наблюдениям.

Я начал все смелее всматриваться в темноту хижины. С какой радостью подошел бы я к дверям, с каким восторгом вошел бы, если бы нечто большее, чем простая деликатность, не удерживало бы меня на месте! Следя за светлым силуэтом девушки, двигавшейся по хижине, я увидел, как она осторожно, на цыпочках, приблизилась к задней стене и стала около нее. За этой самой стеной совещались скваттер и его гость. Может быть, она подошла, чтобы подслушать их разговор? Ей легко было это сделать, так как даже до меня долетали не только голоса, но и отдельные слова. Девушка стояла неподвижно, слегка наклонившись вперед, опустив голову и, видимо, внимательно прислушиваясь. Я пытался угадать, зачем она это делает, когда она вдруг отошла от стены и через секунду снова показалась в дверях.

На пороге она остановилась вполоборота ко мне, поглядывая на заднюю стену хижины. Убедившись, что за ней не следят, она обернулась и вдруг побежала ко мне. Удивленный и обрадованный, я вскочил на ноги и молча, почтительно ждал ее приближения. Из осторожности я не решался заговорить, догадываясь, что она опасается, как бы отец и его гость не заметили ее поступка. К тому же ее пальчик, прижатый к губам, призывал меня к молчанию. Поняв этот милый знак, я повиновался, и через мгновение девушка оказалась так близко, что я расслышал произнесенные почти шепотом слова. Прежде чем заговорить, она еще раз беспокойно оглянулась, опасаясь, очевидно, что нам помешают.

— Храбрый незнакомец! — быстро сказала она вполголоса. — Я знаю, вы не боитесь моего отца. Но ради всего святого умоляю вас, сэр, не драться с ним!

— Ради вас, прекрасная Лилиен, — тихо, но выразительно произнес я. — Ради вас я не буду драться с ним. Доверьтесь мне и ничего не бойтесь. Я скорее вынесу что угодно, чем…

— Тс-с-с… — прошептала она, снова прижимая палец к губам и пугливо оглядываясь назад. — Они могут услышать нас! Я знаю, зачем вы здесь, и вышла, чтобы что-то сказать вам.

— Я слушаю.

— Отец больше не хочет ссориться с вами — я только что слышала их разговор. Он хочет сделать вам одно предложение. Пожалуйста, сэр, согласитесь на него! Тогда все будет хорошо.

— Ради вас, прекрасная Лилиен, я соглашусь, каковы бы ни были условия. Но вы можете сказать, что ваш отец собирается предложить мне?

— Я слышала, как он говорил, что продаст… о боже!.. идут! Если меня увидят…

Ее шепот был заглушен голосами мужчин, приближавшихся к углу хижины. По счастью, девушка успела скользнуть в дверь, прежде чем они появились, и у них не возникло подозрения, что она только что подбегала ко мне. Выйдя из-за угла, незнакомец остановился у хижины, а скваттер подошел ко мне. Выпрямившись во весь свой исполинский рост, он с минуту молчал. Я заметил, что все следы гнева исчезли с его лица, на котором теперь выражалось не то сожаление, не то раскаяние.

— Послушайте! — сказал он наконец. — Я хочу предложить вам две вещи. Если вы согласитесь, тогда нам незачем больше ссориться, а тем более всаживать друг в друга пули, как мы только что собирались делать.

— Скажите ваши условия, — ответил я, — если это окажется возможным, обещаю вам согласиться.

На какие только условия не согласился бы я ради Лилиен!

— Ничего невозможного. Условия самые справедливые.

— В таком случае, могу вас уверить, Хикман Холт, что я их приму.

— Ну, так вот: во-первых, вы назвали меня трусом, — берете вы обратно эти слова?

— Охотно!

— Хорошо. Теперь второе дело. Я не признаю вашего права на этот участок. Я его расчистил, и он мой. Мне плевать на преимущественное право покупки, и я никому не позволю согнать меня с земли, которую сам обработал. Но, в конце концов, я не держусь непременно за этот участок. Для моего дела и другой будет не хуже, а может быть, и лучше. Поэтому, если вы согласитесь оплатить мои расходы и работу, забирайте без лишних слов и участок и хижину, и кончим это дело.

— Сколько же вы хотите получить?

Я с волнением ждал ответа, так как кошелек мой был далеко не полон. Во всяком случае, по весу он не мог сравниться с тяжестью, давившей мое сердце. Впрочем, последняя тоже стала меньше, чем час назад. У меня было около двухсот долларов, и я боялся, что такая сумма не удовлетворит скваттера.

— Ну, — ответил он после паузы, — конечно, участок и все, что на нем сделано, стоит немало, но я не берусь оценивать сам. Это надо поручить кому-нибудь третьему, хотя бы моему другу, который стоит вон там. Он человек подходящий, потому что разбирается в законах и может правильно нас рассудить. Так ведь, Джош?

Я был несколько удивлен, что Холт так фамильярно обращается к своему другу, столь похожему на священника, но промолчал.

— О да! — сказал тот. — Я готов оценить ваше имущество, разумеется, с согласия этого джентльмена.

— Какая же ему цена, как вы думаете? — спросил я в нетерпении.

— Я бы сказал, что за все сделанное здесь мистером Холтом достаточной платой можно считать сто долларов.

— Сто долларов?

— Да. Наличными, конечно.

— Вас удовлетворит такая сумма? — обратился я к Холту.

— Если наличными, то да.

— В таком случае, я согласен.

— Отлично! Значит, по рукам! Платите деньги, а я передам вам имущество в присутствии этого джентльмена. Он же может выдать вам и расписку.

— Не надо. Я верю вам на слово.

Я не льстил скваттеру. Как ни груб он был в своих действиях, я чувствовал, что на его слово можно положиться. Поэтому я без колебания отсчитал деньги и положил их на пень рядом с тем оригинальным документом, который был пригвожден к нему ножом.

— Когда вы сюда переедете? — спросил Холт.

— Когда вам удобно, — ответил я, желая быть как можно любезнее.

— Мне выехать недолго — вещи не громоздкие. Я мог бы вас впустить сюда хоть завтра, если бы не одно дельце вот с этим моим другом. Может быть, послезавтра? Тогда уж я смогу совсем освободить место. Подходит это вам?

— Вполне.

— Ну, вот и хорошо. Я пригласил бы вас зайти, да угощать нечем. Разве что этим куском оленины, да она сырая. Кроме того, у меня как раз сейчас важное дело, которым я должен заняться!

— Ничего. Я перекушу в Суомпвилле.

— Ну, тогда до свидания. Желаю удачи с этим участком.

— Благодарю. До свидания.

Я вскочил в седло и повернул лошадь к воротам. Вероятно, я сделал бы это довольно неохотно, если бы не заметил, что прекрасная Лилиен выскользнула из хижины и поспешила в том же направлении. Две или три жерди были положены на прежнее место, и она подошла, чтобы снова их снять. Что это — простая любезность или предлог, чтобы поговорить со мной? Мое сердце исполнилось радости при мысли, что последнее предположение может оказаться правильным. Когда я приблизился к воротам, жерди были уже сняты, а девушка стояла, прислонившись к столбу, обняв его своей белоснежной рукой. Как я позавидовал этому куску дерева!

— Обещайте, что мы увидимся, — прошептал я наклонившись.

Она робко оглянулась в сторону хижины. Нас никто не видел, так как скваттер и его гость ушли в конюшню. Я заметил у нее в руке цветок бегонии, который она вынула из своих золотых волос. Щеки ее вспыхнули румянцем, едва ли менее ярким, чем венчик этого цветка, в тот момент, когда она вдруг бросила его на мое седло.

— Обещайте! — настойчиво повторил я.

— Да… Да! — прошептала она и быстро отошла, услышав шум возле дома.

«Да-да!» — кричал пересмешник, когда я проезжал под высокими магнолиями. «Да-да!» — повторяли за ним тысячи голосов его соперников — других лесных певцов. Или это было только эхо ее голоса, все еще звучавшего в моем счастливом сердце?

Глава XXVIII. По зову любви

Уплата ста долларов за участок поставила меня перед необходимостью связаться с моим нэшвиллским другом. По счастью, в Суомпвилле была почта, и я немедленно направился туда. Приехав в городок, я нашел его, фигурально выражаясь, в горячке. За время моего короткого отсутствия произошло важное событие. Утренняя почта принесла волнующее сообщение об открытии золотых россыпей в Калифорнии. Слухи об этом доходили до меня и раньше, но я им не верил. Теперь же стало известно, что переселенцы, возвратившиеся из Калифорнии, появились в Сент-Луисе и других пограничных городах и привезли не только самые точные сведения о найденном золоте, но также большие куски золотоносного кварца и мешочки с золотым песком. Никто больше не сомневался в чудесном открытии. В газетах из Нового Орлеана и Сент-Луиса подробно описывалось, как бывшие солдаты, копая канаву, случайно наткнулись на золото, как оползень открыл невиданные золотые россыпи. Описывалось возбуждение, охватившее население этих многолюдных городов. Суомпвилл не отставал от них. Весь городок был охвачен волнением. Необычайное сообщение увлекло не только бездельников — самые серьезные дельцы теряли способность трезво рассуждать. Уже организовалась компания, в которую вошло много состоятельных людей. Даже полковник Кипп поговаривал о перенесении вывески своей гостиницы к берегам Тихого океана, Суомпвилл был настолько охвачен золотой лихорадкой, что ему грозило полное обезлюдение.

Многие из моих товарищей по мексиканской компании нашли применение своей энергии на новом поле деятельности, но меня оно совсем не привлекало. Я не сдавался на уговоры суомпвиллцев вступить в компанию, хотя мне и предлагался в ней какой-то почетный пост. В тот день я за все золото Калифорнии не отдал бы мой новый дом в лесу, под густой сенью которого скрывалось более привлекательное для меня сокровище. Я мечтал не о поездке к далеким берегам Тихого океана, а о возвращении на берег Илистой речки, и вынужденная задержка, мешавшая исполнению моего желания, крайне меня раздражала. Ни радушное гостеприимство полковника Киппа, которого мечты о золоте сделали особенно любезным, ни улыбки сюсюкающей Альвины, ни более откровенное кокетство Каролины, очарованной моими золотыми пуговицами, не могли рассеять мое дурное настроение. Я появлялся в гостинице только к столу, а остальное время бродил по лесу, стараясь найти успокоение своим пылким чувствам. Но куда бы я ни шел, я всякий раз незаметно для себя оказывался на дороге, ведущей к Илистой речке. Я прислушивался к звукам леса — к пению птиц, жужжанию пчел, которые ассоциировались в моей памяти с мелодичным голосом Лилиен. Мне доставляло неизъяснимое блаженство смотреть на лесные цветы, особенно на пунцовые бегонии, ставшие для меня символом моей любви. Ту, которая была для меня дороже всех, я бережно хранил, поставив в стакан с водой на туалетном столике. Увы, именно эта заботливость и погубила цветок. Вернувшись однажды из леса, я нашел его на полу, растоптанным чьим-то злобным каблуком. Не был ли это твой каблук, Каролина Кипп? Вместо бегонии на столе стоял букет величиной с капустный кочан, из каких-то ужасных желтых цветов. Это было, очевидно, сделано, чтобы досадить мне, а может быть, чтобы доставить мне удовольствие. Во всяком случае, я решил отомстить. Поврежденная бегония пахла еще нежнее, чем раньше. Хотя исправить прелестный колокольчик ее цветка было невозможно, я все-таки целый день носил его в петлице, и это, кажется, мучило Каролину. За те два дня, что я не видел Лилиен Холт, моя любовь к ней превратилась в страсть, которую разлука только увеличивала. Добавьте к этому то окружение, в котором я нашел Лилиен, как жемчужину в дешевом футляре, добавьте романтичность нашей первой встречи и исключительные обстоятельства второго, последнего свидания. Вот почему я был весь во власти волшебных чар, которым, вероятно, суждено было определить всю мою дальнейшую жизнь. Поэтому на утро третьего дня, когда я вскочил на лошадь и направился к участку Холта, я не думал о выселении скваттера. В моих мечтах не было места для грубой действительности. Я не строил планов о том, как вступлю во владение участком, как буду хозяйничать там и какие введу улучшения. Земля была куплена и оплачена, но как охотно готов я был предложить скваттеру остаться по-прежнему в хижине и владеть спорным участком пополам со мной! Для этого нужно было только одно условие: пусть я буду его гостем — постоянным или временным, — лишь бы иметь возможность наслаждаться присутствием его очаровательной дочери и открыть ей свои чувства. Вот о чем я думал по дороге к Илистой речке. Я ехал, собственно говоря, для того, чтобы вступить во владение и выселить прежнего хозяина. Но не этого жаждало мое сердце. Его влекло совсем другое чувство — его влекла любовь.

Глава XXIX. Краснокожая прорицательница

Ни единого звука не раздавалось в лесу, и ничто не нарушало мои мечты в этот теплый день золотой осени; небо было ясно, дул чуть заметный, напоенный ароматом ветерок. Деревья словно отдыхали, неподвижно вытянув свои раскидистые ветви. Даже листья осин не дрожали. Только временами слышался шорох крыльев в густой листве или с шуршанием проносилась белка, прыгая с сучка на сучок. Но эти звуки хорошо гармонировали со всей картиной.

Я наполовину пробудился от своих мечтаний, когда выехал из леса на яркий свет поляны, но окончательно пришел в себя, только заметив там женщину; я сразу узнал индианку, которую уже видел здесь. Она сидела или, вернее, полулежала, прислонившись к бревну с ободранной корой, положив руку на торчавший сук и небрежно закинув ногу на ногу. Рядом с ней стояла ивовая корзинка с безделушками индейской работы.

Хотя я подъехал почти вплотную, она как будто не заметила моего присутствия, не пошевельнулась, даже не подняла глаз, упорно устремленных в землю. Она сидела так неподвижно, что ее можно было принять за бронзовую статую благороднейших пропорций. Поза ее была полна грации. Красивая рука, закинутая за сук, и крупное тело, отчетливо выделявшиеся на фоне белого ствола, могли бы послужить моделью для скульптора. Но даже неискушенный в искусстве взор не мог не остановиться на этой картине с восхищением.

Не знаю почему, я невольно придержал лошадь, хотя индианка ни словом, ни жестом не пригласила меня остановиться. Наоборот, я заметил, что мой поступок был ей неприятен. Девушка не изменила позы и не подняла глаз, но брови ее сдвинулись. После такого приема мне, конечно, следовало уехать и я сделал бы это, если бы не чувствовал себя неловко. Остановившись так близко от девушки и позволив себе ее разглядывать, я, несомненно, проявил невоспитанность и отлично это сознавал. Правда, это была индианка, но не совсем обычная скво. В ней было много благородных черт, которым позавидовала бы не одна белая девушка. К тому же я знал, что она жертва любви столь же страстной, сколь и безнадежной, и это облагораживало ее в моих глазах.

В то время мне не приходилось опасаться, что моя любовь останется неразделенной, поэтому я был полон сочувствия к чужому страданию. Именно эта смутная жалость и заставила меня остановиться, чтобы попробовать утешить девушку. Однако ее неприветливость поставила меня в затруднительное положение. Что было делать? Промолчать и отъехать? Но это значило признаться в бестактности, что очень тяжело для мужского самолюбия. Я все-таки решил заговорить.

«Может быть, она не узнала меня, — подумал я. — Ей стоит только поднять глаза, и она вспомнит, что я друг Белого Орла. Это поможет завязать разговор, и мой поступок уже не покажется ей таким грубым. Ну, будь что будет!»

— Су-ва-ни!

Индианка посмотрела на меня, и ее глаза гневно сверкнули, но ответа не последовало.

— Су-ва-ни! — повторил я самым ласковым тоном. — Разве ты не помнишь меня? Я друг Белого Орла.

— А какое дело до этого Су-ва-ни? У нее нет слов для тебя, можешь ехать дальше!

Такой решительный отпор усложнял положение, и я продолжал с некоторым смущением:

— Я как раз собираюсь навестить Белого Орла. Может быть, у тебя… может быть, ты хочешь что-нибудь передать ему?

— Су-ва-ни ничего не хочет передавать Белому Орлу! — с негодованием воскликнула она, презрительно вскинув голову. — А если бы и хотела, то не выбрала бы для этого такого же бледнолицего лжеца, как он сам. Ты думаешь, что если ты белый, так можешь оскорблять индианку, как тебе нравится? Со своими ты так себя не ведешь!

— Поверь мне, я не хотел тебя обидеть! Я знаю, что произошло в тот вечер между тобой и моим другом Уингроувом, только поэтому я и решился заговорить. Ведь я был рядом и не мог не слышать вашего разговора.

Она опять прервала меня презрительным восклицанием, и взгляд ее при этом был полон злобы и насмешки.

— Ты знаешь слишком много, а может быть — слишком мало, мой храбрый победитель пумы! Су-ва-ни не просит тебя вмешиваться в ее дела. Хватит у тебя хлопот и со своими! Ступай-ка, займись ими скорей!

— В чем дело? Что ты говоришь? — испуганно спросил я, заметив многозначительность ее слов и взгляда и внезапно ощутив беспокойство. — Что-нибудь случилось?

— Поезжай и посмотри сам, вместо того чтобы терять время на разговор со скво, как вы нас называете. Поторопись, а то твой колокольчик будет сорван и растоптан, как тот, что ты так гордо носишь на груди. Волк ночевал в логовище оленя, и его жертвой будет желтая лань. Су-ва-ни очень рада! Не одно ее сердце будет страдать из-за подлого бледнолицего обманщика. Ха-ха-ха! Торопись, отважный убийца пумы! Поезжай, но тебя ждет только горе, потому что ты опоздал, опоздал, опоздал!

Еще раз расхохотавшись полубезумным смехом, она схватила корзинку, вскинула ее на плечо и поспешно удалилась. Ее слова, мало понятные, но пугающие, на минуту лишили меня способности говорить и действовать, иначе я остановил бы ее, чтобы выяснить их подлинный смысл. Но она исчезла в кустах, прежде чем я очнулся от изумления.

Глава XXX. Гроза в лесу и в сердцея

Я повернул лошадь на дорогу и покинул поляну совсем не в том настроении, в каком выехал на нее. Зловещие слова индианки наполнили мое сердце самыми мрачными предчувствиями. Своим грозным пророчеством она не просто хотела досадить мне. Для этого у нее не было причин. Вместе с тем ее осведомленность о прошлом доказывала, что она говорит правду.

«Убийца пумы. Поезжай, но тебя ждет только горе. Твой колокольчик будет сорван и растоптан, как и тот, что ты так гордо носишь на груди»…

Нет! Такие намеки не могли быть только догадкой! «Желтая лань» — конечно, это относилось к Лилиен Холт. Но чьей жертвой должна она стать и каким образом? Кто тот волк, что ночевал в логовище оленя? Я лихорадочно задавал себе эти вопросы и не находил ответа. Но достаточно было того, что Лилиен Холт в опасности. Я вспомнил последние слова индианки, все еще звучавшие у меня в ушах: «Ты опоздал, опоздал, опоздал!»

Я пришпорил коня и помчался вперед со всей быстротой, какую позволяла лесная тропа. Меня терзали сомнения и страх. Легче было бы встретить несчастье лицом к лицу, чем терзаться ужасными подозрениями и предположениями! Волк? В каком образе? Грозящая Лилиен опасность? Какая?

Сама природа, казалось, прониклась моим настроением, словно и ее смутили прорицания индианки. Грозовая туча, черная, как крылья грифа, внезапно заслонила солнце. Огненные стрелы пересекали небо, едва не задевая верхушки деревьев, над которыми непрерывно раскатывался гром. Редкий, крупный дождь, словно капли крови, застучал по листьям и вдруг превратился в ливень. Но что значила для меня буря? Какое дело было мне до дождя, молний, грома или поверженных деревьев? «Волк ночевал в жилище оленя… Желтая лань будет его жертвой… Ты опоздал…» — вот это было страшней молний и туч, и не вспышки, озарявшие небо, а адское пламя, бушевавшее в моей груди, гнало меня вперед.

Жерди ворот были сняты, но это не имело значения — я все равно перескочил бы через изгородь. Подскакав галопом к хижине, я натянул поводья у входа. Дверь, по обыкновению, была распахнута настежь, и я мог заглянуть внутрь. Там никого не было! Никто не вышел мне навстречу. Несколько грубо сколоченных стульев и такой же стол, которые я видел в первый мой приезд, стояли на прежних местах. Это меня немного успокоило: значит, скваттер и его дочь еще здесь.

«Странно, — подумал я, — что никто не слышал топота моего коня, что никто не выходит встретить меня. Ведь они меня ждут. Ведь сам Холт назначил этот день и час. Может быть, к нему опять вернулось мрачное настроение, и я стал нежеланным гостем?»

Дело выглядело именно так, тем более что я стоял под проливным дождем и нуждался в приюте. Правда, не это беспокоило меня. Гораздо тяжелее был мучительный вопрос: где Лилиен? Что означает этот холодный прием? Неужели я ошибся и она просто хитрая кокетка? Неужели она бросила этот цветок только для того, чтобы посмеяться надо мной? Я взглянул на его смятый венчик. Как я надеялся, что она узнает свою бегонию, и как радовался, что это увеличит ее расположение ко мне! Мокрый колокольчик совсем поник; из ярко-алого он стал красно-коричневым — это был цвет запекшейся крови!

Нет! Я больше не мог выносить неизвестность. Я окликнул бы обитателей хижины, но к этому времени уже понял, что она пуста. Шкуры, закрывавшие просветы между бревнами, были убраны, через щели можно было увидеть, что там никого нет. Подъехав вплотную к двери и заглянув внутрь, я убедился, что это действительно так. Только стол, стулья и еще два-три предмета «обстановки» остались на месте, остальное все было увезено. На полу валялся всякий ненужный хлам, ясно указывавший, что хозяева больше не вернутся. Нечего надеяться найти их где-нибудь на участке. Проливной дождь исключал эту возможность. Конюшня была единственным местом, где они могли укрыться от него, но там их тоже не оказалось. Не было там и старой клячи, седла и уздечки. Сомнений не оставалось — обитатели покинули этот дом навсегда!

С тяжелым сердцем я спрыгнул с коня, завел его в конюшню и прошел в опустевшую хижину. Гулко отдавались мои шаги по дощатому полу, когда я осматривал мое будущее жилище. В другое время его странный вид и плачевное состояние вызвали бы у меня веселое удивление, но в ту минуту мне было не до дома и не до его обстановки. Опустившись на один из расшатанных стульев, я предался мрачному раздумью. Увидев меня тогда, всякий подумал бы, что перед ним человек, изгоняемый из своей усадьбы, а вовсе не ее новый хозяин!

Глава XXXI. Нежное послание

— Уехали! Куда же? — вслух размышлял я, но мне отвечало лишь эхо, отдававшееся в пустых стенах.

Случилось что-то совершенно непредвиденное. Никак не ожидая, что скваттер покинет свое жилище до моего возвращения, я даже не спросил, куда он намерен направиться, и не знал его дальнейших планов. Если бы не слова индианки, меня не встревожил бы такой преждевременный отъезд. Я, конечно, был бы огорчен, что не увиделся с Лилиен, о чем я так пылко мечтал, но вряд ли испытывал бы какое-нибудь беспокойство. Я считал бы, что обитатели хижины перебрались к кому-нибудь из соседей, не далее чем миль за пять. Может быть, за речку, к «другу отца Лилиен», — вероятно, к тому святоше, которого я видел у него. Да если бы они поселились и в десяти милях от участка, что значило для меня такое расстояние? Дважды в день по десять миль — только хорошая разминка для моего арабского скакуна. Я быстро разыскал бы мою нежную розу. Все леса Теннесси не скрыли бы от меня этот прелестный цветок! Так мог бы я рассуждать, если бы не злобное предупреждение индианки.

«Поезжай, но тебя ждет только горе: ты опоздал!» Хотя она говорила загадками, теперь я начал понимать смысл ее слов. Скваттер, конечно, не переехал к кому-нибудь из соседей, а переселился в какую-то отдаленную местность. Обстоятельства подтверждали это. Как ни грубо были сделаны стол и стулья, оставшиеся в хижине, они все-таки представляли собой известную ценность, особенно для такого бедняка, как Холт. Предполагая поселиться поблизости, он несомненно взял бы их с собой, тогда как для дальнего пути они, конечно, были тяжелы. Но, может быть, он еще вернется за ними?

В таком случае… Нет! Всякая надежда опровергалась предсказанием индианки. И все же я еще раз оглядел хижину в поисках чего-нибудь, что подтвердило бы мои заключения. И вдруг мой взор упал на небрежно сложенный клочок бумаги на краю стола, среди хлебных крошек и обломков курительной трубки. Я сразу узнал в нем листок из моей записной книжки с «завещанием», подписанным сообща мною и скваттером. В первую минуту мне не пришло в голову, что он оставлен намеренно. Я подумал, что скваттер взял его с пня и принес в хижину, чтобы показать своему гостю, и что они, наверное, от души посмеялись над этой памяткой нелепого происшествия. Решив сохранить забавный документ, я взял его со стола и уже собирался положить в записную книжку, когда заметил, что на нем написано что-то еще. Я сразу определил, что почерк женский. Чей же, если не Лилиен? Несомненно, это ее рука водила карандашом с искусством, изумившим и восхитившим меня. И как было не удивляться, что дочь простого скваттера пишет таким красивым почерком и умеет так хорошо и просто выразить в письме столько волнующих чувств! О милые, нежные слова! Руки мои дрожали, я был как в бреду, охваченный горем и восторгом. В письме были причины и для того и для другого. Оно открыло мне, что я любим, и вместе с тем поведало, что моя любимая потеряна для меня навсегда. Слова привета и слова скорбного расставания. Вот они перед вами, читатель:

«Эдварду Уорфилду

Незнакомец, мы должны проститься, как ни тяжело мне об этом писать. Когда вы просили меня еще раз встретиться с вами, я была счастлива и сказала «да». Но, увы, сэр, этого никогда не будет. Я больше вас не увижу, так как, вернувшись сюда, вы уже не застанете нас. Мы отправляемся куда-то далеко. Я не знаю, как называется это место, потому что это не в Теннесси и даже не в Соединенных Штатах, а где-то на западе, за Миссисипи и прериями. Это место, где добывают золотой песок. Может быть, вы слышали о нем? Я пыталась узнать название у отца, но он не хочет сказать, так как сердит на меня за то, что я говорила с вами. Наш друг, которого вы видели, едет вместе с нами, и тоже ничего мне не хочет сказать. Я думаю все-таки, что скоро узнаю это, и тогда напишу вам. Я очень рада, что моя мать научила меня писать. Конечно, я пишу нескладно, но, если позволите, я пришлю вам письмо в Суомпвилл, как только мы остановимся где-нибудь, и сообщу название того места, куда мы едем. Ваше имя я узнала, потому что оно написано на этом листке. Рядом с ним я поставила свое. Вы на меня за это не рассердитесь? О сэр! Как грустно, что я вас больше не увижу, — ведь отец, конечно, сюда не вернется! Я готова плакать день и ночь и уже очень много плакала. Боюсь, что отец или его друг видели это, потому что оба бранили меня и очень нехорошо говорили о вас. Это мне очень неприятно, и поэтому я стараюсь не показывать, как мне тяжело, что я никогда не встречусь с вами. Отважный незнакомец! Вы спасли мне жизнь, но не это главное. Вы совсем не такой, как все, кого я до сих пор знала. Ваши слова были такими нежными, что я могла бы слушать их вечно. Я помню их все до одного. Они тоже не похожи ни на что слышанное мною раньше. Я очень обрадовалась, когда вы взяли мой цветок и поднесли его к губам. Я подумала, что, может быть, вы станете моим другом. Я ведь очень одинока с тех пор, как уехала моя сестра Мэриен. Человек, которого вы видели у нас, увез ее в те места, куда мы сейчас едем. Может быть, я скоро увижу ее, но это меня не утешит. Я не могу быть счастливой вдали от вас. Извините, сэр, что я решилась все это написать, но мне показалось, что после того, что вы мне сказали, вы не рассердитесь на меня. Слезы застилают мне глаза — надо кончать письмо. Как мне хочется, чтобы вы не сожгли его, а сохранили на память о

Лилиен Холт».

Да, Лилиен! До конца жизни буду я хранить этот скромный дар любви — священные строки первых признаний твоего сердца! Снова и снова перечитывал я милое послание, взволновавшее меня больше, чем самый трогательный роман. Я был счастлив и вместе с тем опечален. Скоро, очень скоро грусть победила радость, и, обессиленный волнением, я устало опустился на стул.

Глава XXXII. Несколько слов о мормонах

Однако нельзя было понапрасну терять время, и я скоро поборол горестное оцепенение. Надежда шептала: «Очнись и действуй», а полученная мною записка указывала, что мне следует предпринять. Я решил не падать духом, как ни тяжело было у меня на сердце. Письмо, подарившее мне столько радости, одновременно принесло невыразимую душевную боль. Оно сказало мне больше, чем знала сама Лилиен, потому что она и не подозревала ни о своих настоящих чувствах, ни о грозящей ей опасности. Я же, как раскрытую книгу, читал ее сердце и был бы безмерно счастлив, если бы не страх за любимую. Только теперь стал мне ясен дьявольский смысл зловещих слов, только теперь понял я, кто был волк, чьей жертвой должна была стать желтая лань, волк, прикрывавшийся овечьей шкурой. Для этого не требовалось особой проницательности: в письме говорилось обо всем — обо всем, кроме его имени. Но и его было нетрудно угадать. Человек, с которым уехала Мэриен, и тот, кого я видел здесь в одежде священника, и был этим волком. Это был не кто иной, как мормон Стеббинс. И он увез Лилиен!

При одной мысли об этом я пришел в ужас. Чтобы понять его причину, читателю надо кое-что узнать о секте, известной под именем «Святые последних дней». Это секта мормонов. Я имел случай познакомиться не с догмами религии мормонов — потому что их не существует, — но с воззрениями как ее самых выдающихся апостолов, так и самых скромных последователей. Это два совершенно разных сорта «святых». Напрасно было бы искать прототип их отношений в мире животных. Такие примеры, как волк и ягненок, ястреб и голубка, кошка и мышь даже приблизительно им не соответствуют. Все эти создания наделены хоть какими-нибудь чертами благородства или красоты. Но ни в характере, ни в образе жизни мормона — будь то исполненный искренней веры новообращенный или лицемерный апостол — их нет. Может быть, аналогией для социальных и религиозных отношений мормонов могут служить лиса и гусь, да и то, пожалуй, такое сравнение окажется оскорбительным для лисы. Она все-таки обладает некоторыми свойствами, позволяющими отнестись к ней с меньшим отвращением, чем к мормонским «старейшинам».

Невежество, хитрость и жестокость — вот характерные черты, присущие этим последним, носящим названия «двенадцати» и «семидесяти». Что касается главы секты, то любое самое грубое определение будет слишком мягким. Особенно поражает в учении мормонов неприкрытое лицемерие. Эти фанатики даже не пытаются скрывать того, что они обманщики. Впрочем, слово «фанатик» в приложении к мормону можно отнести, пожалуй, только к «гусям», то есть к невежественным, одураченным простакам. Старейшин же никак нельзя назвать фанатиками. Лицемерные самозванцы — вот подходящее для них определение.

В первые годы существования этой секты находились люди, отрицавшие, что религия мормонов разрешает многоженство. До своего «исхода» к Соленому озеру «святые» и сами старались скрывать наличие у них многоженства, но, поселившись в своей колонии, сочли это излишним. Оно стало проповедоваться совершенно открыто. Защитникам мормонского учения пришлось сложить оружие. В этой секте многоженство приняло еще более уродливые формы, чем в магометанстве, где «жизнь гарема» окружена хоть какой-то романтикой. Жены «Святых последнего дня» обречены на тяжелый рабский труд.

И Лилиен уехала с мормоном. Неудивительно, что в сердце моем бушевало пламя!

Я вскочил со стула и бросился в конюшню за лошадью. Гроза продолжалась с той же силой. Ливень не утихал, но меня не пугала ярость бури. Даже если бы снова начался всемирный потоп, это не остановило бы меня.

Глава XXXIII. Клятва мести

Вскочив в седло и покинув участок, я помчался через мокрый от дождя и окутанный испарениями болот лес. Путь мой лежал вверх по речке, к жилищу Френка Уингроува, которого я в такую погоду рассчитывал застать дома. К молодому охотнику меня влекла надежда получить какой-нибудь совет и дружескую помощь. Правда, он сам страдал так же, как я, и был так же не в силах помочь своему горю. Но, по крайней мере, я мог рассчитывать на его сочувствие. Соболезнование друга всегда смягчает, если и не излечивает, печаль, а мне так нужно было излить кому-нибудь душу и поведать свои сокровенные чувства! Молодой охотник был вполне подходящим для этого человеком. Не так давно я был поверенным его сердечных тайн, но мне тогда и в голову не приходило, что я так скоро обращусь к нему с тем же. Судьба мне благоприятствовала — я застал Уингроува дома. Мой приезд не вывел его из обычного теперь для него состояния уныния, причина которого была мне известна. Однако, боясь показаться негостеприимным, он изо всех сил старался скрыть свое угнетенное настроение. Было что-то удивительно трогательное в этой борьбе долга вежливости с исполненным тоски сердцем, и я почувствовал, что без колебаний могу открыть свою душу этому человеку, под оленьей курткой которого билось поистине благородное сердце. Начав с того часа, когда мы виделись с ним в последний раз, я поведал ему всю историю моей любви. Рассказ мой, особенно о первой встрече с Лилиен и об убийстве пумы сильно заинтересовал Уингроува, и не только как охотника. Он пробудил в нем воспоминания о подобном же происшествии, благодаря которому он завоевал любовь Мэриен. Волнение моего собеседника достигло предела в тот момент, когда я, рассказывая о дуэли, упомянул о приезде незнакомца. Не успел я даже в нескольких словах описать его наружность, как молодой охотник вскочил с места с криком:

— Джошуа Стеббинс!

— Да, это был он. Теперь я это знаю, — сказал я и продолжал мое повествование, но скоро заметил, что Уингроув слушает меня как-то рассеянно.

Он нервно и порывисто шагал по хижине, то и дело поглядывая на ружье, висевшее над очагом, и глаза его гневно сверкали. Похоже было, что он что-то замышляет. Когда я дошел до завершения дуэли и моего отъезда из Суомпвилла, Уингроув снова прервал меня, но не словами, а действием, причем действием весьма многозначительным. Охотник вдруг быстро снял ружье и, повернув прикладом вниз, начал его заряжать. По тому, что это делалось так поспешно и в такое время, мне стало ясно намерение Уингроува: не для белки или молодого оленя, не для енота или медведя и даже не для пантеры готовил он этот заряд!

— Куда вы? — спросил я, когда он взял шапку и надел через плечо сумку с пулями и пороховой рог.

— Так, немного пройтись вниз по реке. Простите, что оставляю вас одного, но я сейчас вернусь. Если захотите поесть, вот тут кусок холодной оленины, и вон в той бутылке тоже кое-что для вас найдется. Через час я вернусь — то есть, наверное, вернусь.

В последних словах мне послышалась какая-то нерешительность.

— Нельзя ли мне вас сопровождать? — спросил я. — Погода прояснилась, и, пожалуй, приятнее проехаться, чем сидеть здесь одному. Или, может быть, у вас секретное дело?

— Секретов никаких нет, да не хотелось бы вас впутывать. У вас и своих забот довольно!

— Можно вас спросить, по какому делу вы идете?

— Конечно. Собираюсь убить Джошуа Стеббинса.

— Что? — воскликнул я, пораженный холодной решимостью, с которой было высказано это намерение. — Убить Стеббинса?

— Да. Или я его — или он меня. Я поклялся это сделать и сделаю. У нас с ним старые счеты, более давние, чем те, о которых вы знаете. Я уже много раз собирался с ним драться, но подлец старается не попадаться мне на глаза. Но теперь он уж больше не отвертится! Если эта гадюка опять появилась в наших краях…

— Его здесь нет.

— Как — нет? — воскликнул с досадой охотник. — Вы что шутите? Вы же сами видели его позавчера!

— Да, но у меня есть основания думать, что он уже уехал.

— Почему вы так думаете? Вы уверены?

— Именно эта уверенность и заставила меня так поспешно приехать к вам.

Я подробно рассказал Уингроуву об утренних событиях: о разговоре с индианкой, о ее сбывшихся предсказаниях. Я описал опустевшее жилище скваттера и, наконец, прочел ему письмо Лилиен. Он слушал внимательно, хотя, видимо, досадовал на задержку.

— Бедная малютка Лилиен! — вздохнул он, когда я кончил читать. — Значит, и ее он увез так же, как шесть месяцев назад увез Мэриен! Впрочем… нет! — И в голосе его послышалось страдание. — Нет, тогда было совсем другое дело: Мэриен ведь добровольно уехала с ним.

— Почему вы так думаете? — спросил я, пытаясь его утешить.

— Не только думаю, но уверен. Мне сказала об этом Су-ва-ни.

— Это ровно ничего не значит. Она могла все выдумать из ревности и злобы. А на самом деле может быть как раз наоборот: Мэриен заставили выйти замуж за этого человека. Вполне возможно, что она сделала это под влиянием отца, который, кажется, побаивается мормона.

— Спасибо! — воскликнул охотник, крепко пожимая мне руку. — Это первое слово утешения после ухода Мэриен. Я сам думаю, что Холт боится Стеббинса. Наверное, эта подколодная змея что-то про него знает. Сказать по правде, я все удивлялся, что Мэриен так приняла к сердцу какой-то случайный поцелуй. Да не подставь мне эта индианка губы, разве стал бы я ее целовать? Боже милостивый! Чего бы я не дал, чтобы знать, что сказанное вами — правда!

— Я в этом не сомневаюсь: я видел вашего соперника и считаю совершенно неправдоподобным, чтобы она добровольно предпочла его вам.

— Спасибо! Она теперь замужем и уехала, но, если бы я знал, что ее принудили силой, я бы давно сделал то, что собираюсь сделать сейчас.

— Что же именно?

— Я последую за ним на край света, выслежу его и найду всюду, где бы он ни вздумал спрятаться, хотя бы на дне шахты в Калифорнии. Богом клянусь, он кровью заплатит мне и за старые и за новые обиды, или нога моя никогда больше не ступит на землю Теннесси!

— Так вы твердо решили найти его?

— Твердо!

— Тогда говорить больше не о чем: наши дороги сходятся!

Глава XXXIV. Отъезд в челноке

Нам нетрудно было договориться, что следует предпринять, — ведь у нас был один враг. Правда, конечная цель у каждого из нас была своя. В то время как меня вела любовь, Уингроувом руководила жажда мести! Я стремился спасти Лилиен, он же мечтал выследить и наказать обидчика. Но, как ни различны были руководившие нами чувства, оба мы жаждали перейти к решительным действиям. Я с самого начала решил отправиться в погоню за Холтом и явился к охотнику, потому что надеялся найти в нем помощника и спутника. Его решимость вполне соответствовала моим желаниям. Оставалось только наметить план действий. Хотя я был ненамного старше моего товарища, у меня было некоторое преимущество перед ним — большой жизненный опыт. Признавая это, он готов был следовать моим советам. Участие в стычках с мексиканцами или индейцами — отличная школа для выработки хладнокровия и привычки полагаться только на себя. Эти стычки меня многому научили, и я хорошо знал цену поговорке: «Тише едешь — дальше будешь». Поэтому, вместо того чтобы очертя голову ринуться в погоню неизвестно куда, я предложил действовать осторожно, согласно определенному плану. Этого требовал разум. Послушавшись голоса сердца, я давно уже скакал бы на запад, и, весьма вероятно, разочарование, ожидавшее меня в конце пути, подтвердило бы правильность приведенной поговорки. Мой новый друг, человек достаточно хладнокровный для своего возраста, был вполне согласен со мной.

Прежде всего надо было узнать, куда они направились. Мы знали, что Холт с дочерью покинули свою хижину и, как написала мне Лилиен, уехали в сопровождении мормона. Нужно было прежде всего удостовериться, не находятся ли они до сих пор где-нибудь по соседству. В этом случае оставалась еще возможность догнать их в ближайшее время. А если нет? Об этом я боялся думать, не осмеливаясь даже мысленно заглянуть в будущее, — слишком уж мрачным казалось оно! Прежде всего необходимо было узнать, в каком направлении и по какой дороге уехал скваттер. Единственным местом, где мы могли бы найти ответ на этот вопрос, был участок скваттера. Туда мы и поспешили, приготовившись на всякий случай к более далекому путешествию. Въехав в ограду, мы спешились и начали изучать следы. Мой товарищ рыскал по всему участку, как пойнтер в поисках куропатки. Но надежда найти следы оказалась тщетной из-за недавнего ливня. Даже отпечатки копыт моей лошади, оставленные всего час назад, заплыли грязью и были едва заметны.

Нам казалось маловероятным, что обитатели хижины покинули участок верхом: слишком трудно было увезти таким образом всю домашнюю утварь. Не могли они уехать и в фургоне, так как никаких колесных дорог вблизи не было. Даже та, что вела в Соумпвилл, была просто вьючной тропой. Это довольно быстро привело нас к единственно возможному заключению: они уехали на лодке. Уингроув хорошо знал ее. Это был челнок, на котором Холт иногда перевозил через реку случайных путников. Лодка вмещала несколько человек и могла поднять все имущество Холта. Это было большой неудачей для нас. Проследить путь человека по дороге еще можно, но на воде не остается следов.

Глава XXXV. Опасная красавица

Итак, мы знали теперь, как уехали Холт и его спутники. Они поплыли вниз по течению, потому что их путь лежал как раз в ту сторону. Придя к этому решению, мы некоторое время стояли на берегу речки и смотрели на воду, охваченные самыми мрачными мыслями. После недавнего ливня речка вздулась, ее воды потеряли свою кристальную чистоту и приобрели грязно-бурый цвет, вполне подходивший к ее названию. Они неслись мутным, бешеным потоком вровень с берегами. Течение влекло за собой вырванные с корнями деревья. Их стволы с поломанными ветвями крутились и бились в воде, напоминая тонущих великанов. В шуме ревущего потока словно слышались их жалобные стоны. Вся эта картина вполне гармонировала с нашим настроением. В дополнение ко всему сзади, из леса, вдруг раздался чей-то громкий и дикий смех. Мы оба невольно вздрогнули. Голос был женский, но, услышав его, Уингроув побледнел и как будто испугался.

Взглянув в сторону леса, я увидел мелькнувшую среди деревьев женскую фигуру.

— Боже милостивый! Опять эта индианка! — воскликнул мой спутник. — С того вечера она следит за мной и грозится убить. Берегитесь! У нее есть пистолеты!

— Ну, я думаю, сейчас нам нечего особенно опасаться. Она, кажется, в веселом настроении.

— Вот этот-то смех мне и не нравится. Хуже всего, когда она такая.

Тем временем индианка подошла к границе участка, вскарабкалась на изгородь, словно собираясь перелезть через нее. Однако она не сделала этого, а только стала во весь рост на верхней перекладине. Схватившись рукой за ближайшее дерево, чтобы удержаться, она снова разразилась тем же хохотом, но теперь в нем звучала насмешка.

Мы молчали, ожидая, чтобы она заговорила.

— Белый Орел и гордый убийца пумы! — раздался ее голос. — Я вижу, что сердца ваши так же неспокойны, как поток, на который устремлены ваши глаза. Су-ва-ни знает ваше горе. Она пришла вас утешить!

— Так говори же! — воскликнул я с внезапным проблеском надежды.

— Вы слышите что-нибудь в лесу?

Мы слышали только плеск воды у наших ног.

— Не слышите? Ха-ха-ха! Оглохли? А вот я весь день слышу этот крик. Он так и звенит у меня в ушах.

— Она насмехается над нами, — пробормотал Уингроув. — Нигде ничего не слышно!

— Да, — сказал я, — ты, наверно, шутишь, Су-ва-ни?

— Ха-ха-ха! Это не я шучу, а птица насмехается над вами. Да, птица, хотя и не та, что зовется пересмешником. Это не голубка воркует и не сова кричит — это кукушка! Ха-ха-ха! Слышишь, Белый Орел, и ты, убийца пумы, кукушка смеется над вами обоими!

— Перестань! — с досадой сказал Уингроув. — Что за чушь ты несешь!

— Я говорю правду, Белый Орел, правду, правду! Черный змей заполз в твое гнездо и в твое тоже, убийца пумы. Он обвился своими кольцами вокруг ваших птичек и утащил их далеко-далеко, через прерии, к Большому Соленому озеру! Он утопит их в нем! Ха-ха-ха!

— И это ты называешь утешением, проклятая? — закричал охотник, взбешенный ее словами. — Мы не желаем слушать твое карканье. Убирайся, или… — Он не кончил свою угрозу.

Девушка вдруг спрыгнула с изгороди, спряталась за дерево, и тут же у ствола сверкнуло что-то похожее на молнию и раздался треск, в котором легко было узнать звук выстрела. Я кинулся к дереву, чтобы схватить индианку, но голубоватый дым, медленно расплывшийся в воздухе, скрыл ее. Я добежал до забора, перескочил через него и, очутившись позади облака дыма, огляделся по сторонам. Кругом не было никого. Лишь вдали слышался злобный хохот.

Глава XXXVI. Мертвая лошадь

Полный тревоги, я оглянулся туда, где остался мой друг, и с радостью увидел, что он не упал, а идет ко мне. С пальцев его капала кровь, и на рукаве оленьей куртки багровело пятно. Но он улыбался. Поглядывая на него, и я успокоился, поняв, что рана не опасна. Пуля прошла сквозь мышцы предплечья, не задев кости, так что вмешательство врача не требовалось. У меня был некоторый опыт в наложении повязок, и я знал, что нужно только остановить кровь и для скорейшего заживления подержать руку некоторое время на перевязи.

Как ни неприятно было это происшествие, но оно, кажется, подействовало на молодого охотника меньше, чем бессвязные речи индианки. Хотя они немного прибавили к тому, что нам уже было известно, но и этого оказалось достаточно, чтобы усилить наше мрачное настроение. Обстоятельства складывались хуже, чем я думал. В письме Лилиен говорилось о какой-то далекой местности, в которой добывают золото, то есть о Калифорнии. Но там ни слова не было о Соленом озере или переселении в город мормонов. Но из слов Су-ва-ни стало ясно, что именно туда направились скваттер и его спутники. Откуда и как получила она эти сведения, было непонятно, но я не мог отделаться от мысли, что они правильны.

Встреча с индианкой заставила нас поторопиться с приведением в исполнение нашего плана. Мы снова стали думать о погоне за уехавшими и прежде всего решили установить время их отъезда.

— Если бы не дождь, — заметил охотник, — я бы по следам определил, когда они ушли. Ведь они топтались здесь, когда носили вещи в лодку, но проклятый ливень начисто все смыл!

— А где же лошади? Ведь не увезли же их в лодке!

— Я уже думал об этом. У Стеббинса была не своя лошадь. Он, наверное, взял ее у Киппа и, скорее всего, вернул в тот же вечер, а сам потом пришел сюда пешком. А может быть, Кипп прислал за ней какого-нибудь негра.

— А лошадь Холта?

— Вот об этом стоит подумать. Он, конечно, оставил ее где-то здесь. В лодке ее не увезешь, да и не к чему брать с собой такую старую клячу. Ей и цена-то — мешок мякины. Что же он с ней сделал?

Охотник посмотрел вокруг, словно ища ответа на свой вопрос.

— Эге! — вдруг указал он на что-то привлекшее его внимание. — Вон она где. Посмотрите-ка на стервятников. Там она небось и лежит.

Он был прав. Чуть в стороне от изгороди на нижних ветках деревьев сидело несколько грифов, привлеченных каким-то предметом, лежащим на земле.

При нашем приближении они неохотно улетели. В траве под гигантской смоковницей лежала старая лошадь. Она была мертва, но птицы еще не тронули ее. На земле, как раз под зиявшей на шее лошади раной, натекла лужа крови. Видимо, животное было убито на этом самом месте.

— Убил-таки, — задумчиво проговорил мой спутник. — Это похоже на Холта. Мог бы ведь оставить лошадь кому-нибудь из соседей — так нет! Он, правда, ни с кем особенно не дружил, и меньше всего со мной. Я раз на празднике победил его в стрельбе. Он, должно быть, разозлился и с тех пор невзлюбил меня.

Я почти не слушал его. У меня явилась мысль — нельзя ли по этой лошади угадать время отъезда скваттера. На некотором пространстве вокруг трупа, защищенном раскидистыми ветвями смоковницы, земля была суха, а ручеек крови и образованная им лужа только слегка размазаны грифами, следы которых виднелись вокруг. Глаза животного были уже выклеваны. Все эти признаки мне, участнику походов в прериях, нетрудно было понять, так же как и опытному охотнику Уингроуву.

— Когда ее убили, по-вашему? — спросил я, указывая на лошадь.

Он тотчас понял мою мысль.

— А ведь правильно! Мне это сразу в голову не пришло. Сейчас выясним!

Охотник наклонился к самой шее лошади и, сунув пальцы в рану, подержал их там несколько секунд. Он молчал и, склонив голову набок, внимательно что-то обдумывал, потом сразу выпрямился, видимо удовлетворенный осмотром.

— Разрази меня гром, если эта лошадь не убита часа два, самое большее четыре назад! Взгляните-ка — кровь еще свежая и труп, по-моему, даже не совсем остыл.

— Значит, вы уверены, что ее убили сегодня утром?

— Совершенно уверен. Вот посмотрите, — продолжал он, приподняв и снова уронив одну из ног животного: — ноги еще совсем гибкие, а ведь они бы уже окостенели, если бы лошадь была убита вчера.

Таким образом, мы твердо установили день отъезда Холта, а час не имел такого значения, хотя и его можно было установить с достаточной точностью. По-видимому, лошадь была убита перед самым уходом. Теперь оставалось только одно сомнение: сам ли скваттер убил лошадь? Я вдруг подумал, не сделала ли это Су-ва-ни, и высказал его вслух.

— Ну нет! Это, конечно, сделал Холт, — ответил охотник: — девушке не к чему убивать лошадь, она просто взяла бы ее себе. Хоть это и старая кляча, но индейцам еще пригодилась бы для перевозки всяких их пожитков. Нет, это Холт!

— В таком случае, еще не все потеряно. Выходит, что они опередили нас не больше чем на четыре часа. Вы говорите, что русло Илистой речки извилисто?

— Да, она течет, изгибаясь, как задняя нога енота.

— А Обайон?

— Тоже крутится, как хвост дворняжки, а поближе к Миссисипи ползет со скоростью улитки. Его течение не очень-то им поможет. Придется им порядком погрести, пока они доберутся до Миссисипи. Пусть-ка этот проклятый мормон натрет мозоли на своих грязных лапах!

— От всего сердца желаю ему этого, — ответил я. И мы оба кинулись к лошадям, чтобы не упустить возможности воспользоваться благоприятным обстоятельством. Вскочив в седла, мы поскакали к устью Обайона.

Глава XXXVII. Наблюдение сверху

Это была утомительная почти двенадцатичасовая скачка, большей частью по лесным дорогам и вьючным тропам, а временами через болота, где лошади проваливались по брюхо. Мы ехали почти непрерывно и только раз остановились покормить коней у одной из тех харчевен, которые попадаются на дорогах, соединяющих разбросанные в лесах поселения. На всем пути нам встретилась всего одна такая харчевня, но и там мы задержались не дольше, чем это было необходимо, чтобы дать отдохнуть усталым лошадям. Нам во что бы то ни стало надо было перехватить лодку скваттера в устье Обайона. Если бы это не удалось, все наши усилия оказались бы напрасными и осталось бы только ехать назад ни с чем.

В дороге имелось достаточно времени для обсуждения наших шансов на успех. Водный путь, которым шла лодка, был очень извилист, а кроме того, и Илистая речка и Обайон текли обычно довольно медленно. Но после недавнего дождя они вздулись и несли лодку достаточно быстро, во всяком случае быстрее, чем двигались мы.

Наши лошади не выдержали бы скачки по трудным лесным дорогам, да еще на такое большое расстояние. Я на моем арабском коне мог бы поторопиться, но мне приходилось то и дело сдерживать его, поджидая отстававшую лошадь Уингроува. Таким образом, единственным нашим шансом на успех было то, что мы ехали напрямик и что беглецы выехали только часа на четыре раньше нас. Но и при таких обстоятельствах исход был сомнителен, потому что в лучшем случае мы едва-едва могли поспеть вовремя. А это как раз было очень важно, потому что, если бы лодка опередила нас, мы не знали бы, вверх или вниз по Миссисипи она направилась и дальнейшее преследование стало бы невозможным. Если до устья Обайона они никуда свернуть не могли и мы знали, куда нам ехать, то на Миссисипи мы легко могли ошибиться и, выбрав неверное направление, погубить все дело. Если бы мы увидели, куда поплывет лодка, выйдя из Обайона, наша главнейшая цель была бы достигнута.

Никакого дальнейшего плана действий у меня не было. Я знал только, что, куда бы они ни направились — хотя бы к самому Тихому океану — и где бы ни поселились, я последую за ними всюду, чтобы быть вблизи моей Лилиен.

У моего спутника цель была несколько иная, чем моя, и более определенная. Он стремился посчитаться со Стеббинсом за те давние обиды, о которых уже успел подробно рассказать мне. Они, несомненно, требовали отмщения, и я видел, что Уингроув так же нетерпеливо подгоняет своего коня, как и я. По его собственным словам, он собирался «заставить подлеца драться», что, по-видимому, должно было сильно повлиять на дальнейшие планы уехавших.

После долгого и трудного путешествия мы наконец достигли в полночь устья Обайона. Берег едва возвышался над водой. Он весь порос тополями и другими влаголюбивыми деревьями. Этот лес заслонял от нас и Обайон и Миссисипи. Чтобы иметь возможность наблюдать за устьем, необходимо было влезть на дерево. Это пришлось сделать мне, так как моему спутнику мешала раненая рука. Сойдя с лошади, я выбрал подходящее дерево, вскарабкался как можно выше, уселся на развилине и принялся наблюдать. Нельзя было бы выбрать место удачнее. Я прекрасно видел не только устье Обайона, но и широкие просторы Миссисипи, которую, если бы не быстрое течение, можно было бы принять здесь за озеро.

Все было залито лунным светом, и серебристая рябь играла мелкими блестками, которые с трудом можно было отличить от мириад светляков на прибрежных болотах. Оба берега Обайона до самой воды заросли сплошной стеной тополей, вершины которых не колебал даже легкий ветерок. Бурные воды Обайона катились почти вровень с берегами.

Я поздравил себя с удачно выбранной позицией. Все было бы очень хорошо, если бы я мог быть уверен, что мы не опоздали. Время покажет, решил я и, устремив взгляд на реку, стал ждать.

Глава XXXVIII. Белый туман

Я ждал напрасно. Мы бодрствовали до рассвета, потом выбрали в лесу место поудобнее и продолжали наблюдение по очереди, чтобы хоть немного поспать. Так прошел день, наступил второй, и, видя бесполезность нашего занятия, мы решили его прекратить, хотя и были уверены, что приехали к устью реки вовремя и лодка не могла нас опередить. Если бы не одно обстоятельство, мы задержались бы еще на день, считая, что лодка скваттера еще плывет по Обайону. Дело в том, что в первую же ночь, через несколько часов после того, как я занял свою позицию на дереве, обе реки затянуло туманом. Это был так называемый «белый туман», нередкий на Миссисипи. Его страшной завесы, простирающейся по временам над «Отцом вод», опасаются даже самые опытные лоцманы. В ту памятную ночь туман висел так низко, что, сидя на дереве, я оказался над ним. Сверху мне было видно, как он медленно клубится над водой, серебрясь в лучах луны, ярко озарявшей небо и окрестные леса. И только река, интересовавшая меня больше всего, была скрыта, словно какой-то завистливый водяной дух протянул над ней завесу. И вдруг — туман еще не успел сгуститься — мне послышались удары весел по воде. Я стал пристально всматриваться в тонкую белую дымку и увидел, что по реке движется какой-то длинный темный предмет, а над ним вырисовываются силуэты людей. Это было похоже на лодку с пассажирами, и я даже насчитал, что их в ней как раз трое. Я взволнованно окликнул лодку, но ответа не последовало. Наоборот, плеск как будто затих, и, прежде чем эхо моего голоса замерло, темный предмет исчез, скрывшись в густом, колеблющемся тумане. Я еще несколько раз окликнул их, но безуспешно. Единственным ответом был крик вспугнутой мною голубой цапли. Появившись из тумана, она захлопала крыльями у самой ветки, на которой я сидел. Я не мог решить, действительно ли я что-нибудь видел или это было только плодом моего воображения. Но с этой минуты меня и моего спутника охватило сомнение. Стоило ли ждать лодку или она в самом деле прошла в тумане мимо нас и ее пассажиры теперь давно уже плыли по Миссисипи, пересев со своего хрупкого суденышка на один из многочисленных пароходов, днем и ночью проходивших в обоих направлениях мимо устья Обайона? Если так, то они уже покинули пределы Теннесси, и перед нами вставал другой вопрос: на север или на юг они направились — к Миссури или к Арканзасу? В такое время года более вероятным казалось южное направление, но оставалось неясным, решит ли скваттер сразу двинуться через прерии или будет ждать весны. Мне было известно, что у мормонов есть свои собственные караванные пути. Таким образом, нам оставалось только возвратиться в Суомпвилл и ожидать там письма от моей любимой. Ведь я не забыл простодушного и милого обещания: «Если позволите, я пришлю вам письмо в Суомпвилл и сообщу название того места, куда мы едем». О, если бы я мог сказать ей, как я хочу это знать и как охотно даю ей разрешение писать мне! Увы! Это было невозможно, но меня не покидала уверенность в том, что Лилиен мне все равно напишет. Я сообщил о моих надеждах Уингроуву, и мы отправились назад, в Суомпвилл, с намерением ждать там желанного письма.

Глава XXXIX. Обещанное письмо

Возвращение в Суомпвилл при всех обстоятельствах являлось необходимым, так как у меня были в этом поселке кое-какие дела. Всякая поездка, даже по пустыне, требует денег, а после уплаты ста долларов Холту, расчета в гостинице и разных непредвиденных расходов в моем кошельке осталось их немного. Чтобы приобрести самое необходимое снаряжение для путешествия через прерии, потребовалось бы втрое больше. Мой спутник был рад отдать все, что имел, и охотно расстался бы со своим участком, так же как я с моим. Но в это время все свободные деньги местных дельцов были вложены в «Калифорнийскую компанию», и мы не могли бы получить за нашу землю ни доллара наличными. Продавать же в кредит нам не было никакого смысла, и мы вынуждены были сохранять нашу собственность, которую нельзя было даже заложить! Никогда еще я так не нуждался в помощи моего нэшвиллского друга. Как я и ожидал, он быстро откликнулся на мою просьбу. Уже на третий день пришел чек на сумму, достаточную для путешествия не только через весь континент, но если бы понадобилось, то и обратно. Теперь мы были готовы отправиться в путь и ждали только письма, которое указало бы нам, куда ехать. Нет нужды подробно рассказывать, чем мы занимались все это время. Мы жили в гостинице «Джексон», но старались избегать общества чересчур кокетливых дочерей хозяина и большую часть времени охотились на оленей, бродя по окрестным лесам, но ни разу не побывав в наших владениях на Илистой речке. Мой товарищ имел свои причины избегать эти места, а для меня были слишком тяжелы связанные с ними воспоминания. Кроме того, почтальон приезжал в Суомпвилл нерегулярно и не в определенное время, и я старался не удаляться надолго от почтовой конторы.

Прошло шесть томительных дней; надежда в наших сердцах то и дело сменялась сомнениями, порой такими мучительными, что даже охота не отвлекала меня от них. Не раз мы с Уингроувом почти теряли терпение и готовы были кинуться в океан прерий, предоставив случаю привести нас к цели. Вечером шестого дня мы окончательно решили отправиться в путь на следующее утро, как только придет почта. Седьмой день оказался днем радости: долгожданное письмо рассеяло все наши сомнения. Как дрожали мои пальцы, когда я брал его у почтмейстера! Вероятно, он заметил мое волнение, хотя я не стал распечатывать письмо при нем. По адресу на конверте я сразу понял, от кого оно — я так долго изучал этот милый почерк, что мог узнать его с первого взгляда. Я не стал вскрывать письма, пока не тронулись в путь.

Почтовый штемпель «Ван-Бюрен, Арканзас» с достаточной точностью указывал нам направление, и, только выехав из Суомпвилла на дорогу в Мемфис, я с наслаждением принялся за чтение самого письма.

Адрес был тот же, что и на первой записке: «Эдварду Уорфилду», и письмо начиналось тем же обращением. «Незнакомец».

Мне хотелось бы, конечно, какого-нибудь более нежного слова, но я был удовлетворен и этим — Лилиен узнала горечь разлуки прежде, чем успела научиться языку любви. Вот ее послание:

«Незнакомец! Надеюсь, что вы получили мою записку и смогли прочесть ее. У меня не было ни бумаги, ни пера, ни чернил, чтобы написать лучше, — только обломок карандаша, который остался мне от мамы, и листок, который, как сказал отец, вы вырвали из своей записной книжки. И все-таки я написала бы лучше, если бы не боялась, что они заметят, чем я занята, и будут меня бранить. Пришлось писать очень быстро, пока никого не было в доме, и оставить письмо на столе, когда отец и его друг ушли к реке, чтобы садиться в лодку. Я подумала, что раньше вас в хижину никто не придет, и все утро надеялась, что вы еще застанете нас. Чего бы я не дала, чтобы еще раз увидеть вас! Отец, наверное, дождался бы вашего приезда, но его друг очень торопил нас. Я надеюсь, что вы нашли письмо и не будете сердиться за то, что я без разрешения посылаю вам второе. Я обещала написать вам откуда-нибудь, чтобы сообщить вам, куда мы едем, но забыла, что вы не сможете мне дать разрешение на это: ведь мы не увидимся и вы не знаете, куда мне писать. Как называется место, мне теперь известно, потому что все кругом толкуют о нем. Говорят, что там золото лежит прямо на земле, кусками величиной с орех. Это место называется «Калифорния». Она находится у огромного моря или океана, как его все называют. Но это не тот океан, что в Филадельфии или Нью-Йорке; он гораздо больше и шире, чем Миссисипи, Обайон и все реки вместе взятые. Какое это должно быть огромное море, если оно больше Миссисипи! Впрочем, я уверена, что вы все это знаете, потому что слышала, как отец и его друг говорили, что вы офицер и сражались в этих местах с мексиканцами. Я так рада, что вы не были убиты и смогли вернуться в Теннесси, потому что иначе я бы никогда не встретилась с вами. Правда, теперь это все равно, так как я вас больше не увижу. О сэр! Я бы написала вам из тех мест, где мы поселимся, но боюсь, что до тех пор вы меня забудете и известия о нас вам будут неинтересны. Мне жаль покидать милый Теннесси, и я никогда его не забуду, потому что не могу быть счастливой в Калифорнии, несмотря на все ее золото. Зачем оно мне? Мне хотелось бы хоть изредка узнавать что-нибудь о нашем старом доме, но у отца нет друзей, которые могли бы нам написать. Единственный его приятель уехал вместе с ним. Может быть, вас не затруднит иногда писать мне о том, как идут дела у вас на участке, насколько вы расширили его и построили ли там большой дом. Отец говорит, что вы собираетесь это сделать. Я всегда буду рада узнать, что вы здоровы и счастливы.

Мне надо еще рассказать вам об одном происшествии, случившемся с нами в устье Обайона. Мы плыли там на лодке ночью, и вдруг кто-то окликнул нас. О сэр! Голос был так похож на ваш, что я вся задрожала, услышав его. Казалось, что он прозвучал прямо с облаков! В то время был густой туман, и мы никого не видели, но я все-таки крикнула бы что-нибудь в ответ, если бы отец не приказал мне молчать. Он сказал, что это кричит какой-нибудь дровосек, забравшийся на дерево. Наверное, это так и было, но голос был совсем как ваш! Меня это очень удивило, потому что я знала, что вы никак не могли быть там.

Мы сейчас в большом городе на реке Арканзасе; мы приехали сюда на пароходе только вчера. Дальше мы поедем в фургоне и с нами еще много-много людей. Это называется «караван». Говорят, что нам придется ехать много месяцев, так что я теперь не скоро смогу написать вам, потому что за Ван-Бюреном нет ни городов, ни почты. Но я помню слова, которые вы говорили мне, и я буду думать о них каждую минуту, как думаю и теперь. В одной из книг моей мамы есть очень хорошие стихи. Они так похожи на то, что я думаю о вас, что я выучила их наизусть. Может быть, вы тоже захотите прочитать эти стихи? Мне кажется, они вам понравятся, и потому я помещаю их в конце письма, и без того, кажется, слишком длинного! Но я надеюсь, что у вас хватит терпения прочесть его до конца, а потом и стихи.

Мечтаю о тебе, когда

Под сводом бирюзовым утро

Летит, как пташка из гнезда

На крыльях роз и перламутра.

Когда в час полдня упоенно

Деревьев шепчутся листы

И птичий хор звенит влюбленно,

Лишь о тебе мои мечты.

Мечтаю о тебе в часы,

Когда заря, потупив очи,

В венце из жемчугов росы

Краснеет, встретив сумрак ночи.

Когда, лелея сон природы,

Льет свет свой месяц с высоты

И звезд кружатся хороводы,

Лишь о тебе мои мечты.

О сэр! Это так верно! Я все время мечтаю о вас и до самой смерти вас не забуду!

Лилиен Холт».

Ах, Лилиен! Я тоже думаю о тебе и твоем прелестном стихотворении. Какие в нем простые, но многозначительные слова! Если бы я знал, куда послать мой ответ, ты поняла бы, какой отклик они нашли в моем сердце!

Глава XL. Караван

Путь до Мемфиса мы проделали со всей скоростью, на которую были способны наши кони, но она казалась нам недостаточной. Дальше мы пароходом добрались до Литл-Рока, а оттуда на другом пароходе отправились в Ван-Бюрен. И того и другого мы ожидали по многу дней и, прибыв в Ван-Бюрен, узнали, что караван ушел оттуда две недели назад. Сведения о его предполагавшемся пути удалось получить без особых затруднений. Он должен был идти вверх по Арканзасу до Скалистых гор, потом — по долине реки Уэрфано через перевалы Робидо и Кучетопо к верховьям Колорадо и, наконец, по старой испанской дороге в Калифорнию. Караван этот состоял главным образом из жаждавших золота авантюристов самых различных национальностей. В нем были даже индейцы из полуцивилизованных племен, живших поблизости от границы. В караване было больше вьючных лошадей, чем фургонов, и, следовательно, он должен был двигаться очень быстро. Только какая-нибудь случайная задержка могла бы помочь нам догнать его.

Я был очень раздосадован и, вероятно, не так покорно подчинился бы обстоятельствам, если бы меня не успокаивало содержание письма Лилиен. Я склонен был думать, что его спутники просто-напросто стремились в Калифорнию, заразившись золотой лихорадкой. По-видимому, и мормон был уж не так тверд в своей новой религии, чтобы устоять против этого соблазна. Он и скваттера-то взял с собой потому, что ему нужен был компаньон, в чьих мускулистых руках лопата и лоток принесли бы наибольшую пользу.

В том, что они ушли с караваном, мы удостоверились очень скоро. Холт был очень заметной фигурой даже в толпе таких же переселенцев. Еще большее внимание привлекала его красавица дочь. Мне даже незачем было расспрашивать о ней — в городе только и говорили, что о золотоволосой Лилиен. Меньше чем через сутки после приезда мы покинули Ван-Бюрен, направившись в сторону почти безграничных просторов Запада. Я пытался найти каких-нибудь попутчиков, но безуспешно. Все, кто хотел уйти, уже ушли с караваном, а кроме того, наша экспедиция казалась слишком трудной и опасной даже нищим бездельникам. Несомненно, она и была довольно рискованной, но мною и моим товарищем руководили чувства, гораздо более мощные, чем жажда золота, и поэтому мы не думали об ожидавших нас опасностях.

Перед отъездом мы купили двух вьючных мулов для перевозки провизии и снаряжения и заменили лошадь Уингроува более надежным конем.

Не стоит особенно останавливаться на подробностях нашего путешествия по прериям. Оно мало чем отличалось от сотни других, уже описанных раньше. Единственной особенностью было то, что, приблизившись к бизоньим пастбищам, мы стали передвигаться по ночам. Такая предосторожность являлась совершенно необходимой, иначе мы рисковали лишиться наших скальпов, а вместе с ними и жизни.

Весь район, расположенный по берегам Арканзаса, населен воинственными индейскими племенами. В то время, о котором идет речь, они были особенно настроены против «бледнолицых» из-за враждебного поведения проходивших через их владения переселенцев. Эти места считались опасными, и мы это прекрасно знали, наслушавшись в Ван-Бюрене всяких рассказов.

Встреча с охотничьим или военным отрядом индейцев, может быть, и не грозила неминуемой смертью, но такой отряд, несомненно, отнял бы у нас оружие и лошадей, что в необъятных просторах прерий было равносильно гибели. Вот почему мы ехали по ночам, а днем обычно скрывались в какой-нибудь рощице или среди скал, иногда покидая свое убежище и поднимаясь на близлежащий холм, чтобы осторожно осмотреть дорогу и составить план пути на следующую ночь. Мы покидали нашу укромную стоянку обыкновенно за час или два до заката, потому что к этому времени индейские охотники возвращались в свой лагерь. Дым от их костров был виден издалека, так что такой лагерь легко было объехать. Мы часто видели костры и даже самих индейцев, но благодаря нашей крайней осторожности ни разу не попались им на глаза.

Так пробирались мы через прерии и даже довольно быстро. Указателем пути нам служили следы фургонов. Когда ночи были лунные, можно было ехать почти с такой же скоростью, как и днем, и только при очень сильной темноте продвижение замедлялось. И все же мы знали, что догоняем караван: след становился все более свежим, а кроме того, счет стоянок показывал, что караван затратил на этот путь больше дней, чем мы. Мы уже рассчитывали нагнать караван до первого перевала, где путешествовать было еще опаснее, чем в прериях: в это время года на горных тропах хозяйничали банды индейских грабителей. Поэтому мы торопились изо всех сил. Неожиданно однообразие нашего пути было нарушено странным происшествием.

Глава XLI. Непредвиденная встреча

Это случилось в верховьях Арканзаса, неподалеку от знаменитого Большого леса. Мы выехали часа за два до захода солнца, направляясь по холмистой прерии на Запад. Дорога все время шла то вверх, то вниз. Это нас не беспокоило бы, но дело в том, что всякий раз, как мы переваливали через гребень, нас легко было заметить издали, и потому приходилось все время быть настороже. Мы уже подумывали, не подождать ли где-нибудь, пока зайдет солнце, так как понимали, что играем с огнем, но, поскольку никаких признаков индейцев поблизости не было, решили продолжать путь. Двигаться вперед следовало осторожно, поднимаясь на каждый холм в полном молчании и заглядывая за его гребень, чтобы осмотреть лежащую впереди долину. После этого мы пересекали ее рысью, чтобы наверстать потерянное время. Мы проехали таким образом миль десять и край солнца уже касался горизонта, когда на склоне одного из холмов, в полумиле впереди, мы заметили две темные фигуры. Сперва мы приняли их за индейцев, но, присмотревшись, убедились в своей ошибке. Они шли пешком, тогда как индейцы, конечно, ехали бы на лошадях, и костюмы путников не походили на свободно развевающуюся одежду краснокожих. Они были до смешного не похожи друг на друга. Один казался по крайней мере на фут выше другого, зато второй был раза в два толще.

— Что за черт! Кто они такие? — спросил Уингроув, но этот вопрос был чисто риторическим, так как охотник прекрасно знал, что и я удивлен не менее его. — Не можете ли вы разглядеть их в вашу трубку, сэр?

Со мной была маленькая подзорная труба. Я вынул ее, навел на путников и увидел странную картину: это были двое мужчин, оба одетые в короткие куртки и брюки. На голове у маленького была черная фуражка, тогда как рост второго казался еще больше из-за высокого головного убора — не то цилиндра, не то бобровой шапки. Покрой их костюмов был почти одинаков, но цвет совершенно различен. Высокий был с ног до головы в бутылочно-зеленом, а маленький — в небесно-голубом. Но, несмотря на яркость их одежды, в ней не было ничего индейского. Она вообще не походила ни на одно из одеяний, которые могут встретиться в прериях. Фасон ее я не мог хорошо разглядеть, так как солнце слепило мне глаза. Кроме того, меня не так интересовала внешность этих людей, как их действия. Они шли в том же направлении, что и мы, и поэтому я видел только их спины. Высокий шагал впереди, неся два ружья: одно на левом плече, а другое в правой руке. Он двигался медленными, неровными шагами, слегка согнувшись и вытянув шею, словно стараясь заглянуть за гребень холма, к которому приближался. Маленький, отстававший от него на несколько шагов, двигался совсем иначе. Он шел, низко наклонившись, часто переступая короткими толстыми ногами, точно вертя ножную мельницу, и толкая перед собой какой-то предмет. Какой именно, я не мог разглядеть, потому что он был закрыт его круглой фигурой. Только когда толстяк добрался до вершины и повернул вдоль гребня, я понял, что это такое.

— Черт возьми! — раздался удивленный возглас Уингроува. — Посмотрите, капитан! Провалиться мне на месте, если это не тачка!

Да, тут не могло быть никакой ошибки. Это, несомненно, была тачка! Появление среди диких прерий такого знакомого домашнего предмета было столь неожиданно и нелепо, что мы чуть было не разразились громким хохотом, однако осторожность одержала верх. Мой спутник все же засмеялся так громко, что мне пришлось сделать ему замечание. В эту секунду высокий вдруг оглянулся и, видимо, заметил нас. Быстро сделав своему спутнику какой-то знак, он кинулся вперед, как испуганный олень, и мгновенно скрылся за гребнем. Маленький бегом помчался за ним со своей тачкой. Через секунду и люди и тачка исчезли так внезапно, точно их поглотила земля. Все это было так комично, что удержаться от смеха было невозможно. Мы оба разразились хохотом и, не думая больше ни о какой опасности, в самом веселом настроении направились к тому месту, где исчезли странные путешественники. Дорога была очень неровной, и, пока мы добирались туда, прошло довольно много времени. Поднявшись на холм, мы никого за ним не обнаружили. Только след тачки на траве указывал на недавнее присутствие здесь людей, но они, видимо, скрылись в лесу, которым поросла долина. Их бегство было легко объяснить: увидев со своего холма только наши головы, они попросту приняли нас за индейцев!

Глава XLII. Ступня длиной в тринадцать дюймов

Тачка этих незнакомцев разъяснила нам одно недоумение. Не раз замечая во время нашего пути ее след, мы считали, что он оставлен двуколкой, но тщетно искали след второго колеса. Отсутствие его казалось нам загадочным, и в конце концов мы решили, что одна из легких повозок каравана нагружена так неравномерно, что вся тяжесть падает на одно колесо, а другое почти не касается земли. Поскольку след пролегал по сухой траве, такое объяснение казалось правдоподобным, и ни одному из нас не приходила в голову мысль о тачке.

— Да кто же это, черт побери? — снова спросил Уингроув, когда мы оказались на том месте, где только что видели незнакомцев.

— У меня есть одно подозрение, — ответил я, думая о покрое и цвете костюмов этих странных путников: — по-моему, эти поспешно упорхнувшие птички — орлы из славной американской армии.

— Солдаты, что ли?

— Вероятно, и, по-видимому, не новички.

— Но что же они здесь делают?

— Направляются в Калифорнию, так же, как и мы.

— А может быть, это дезертиры?

— Я сам так думаю. Эта парочка, очевидно, бежала из какого-то пограничного форта и, не имея подходящего транспорта, решила обойтись тачкой. Смешно, но вполне правдоподобно. В армии встречаются всякие люди.

— Ха-ха-ха! А не поймать ли нам их, капитан?

— Это, друг мой, легче сказать, чем сделать. Если они солдаты, да еще дезертиры, их так просто не поймаешь. С караваном они не пошли, потому что его сопровождает отряд. Если эти молодчики разглядели мой мундир, они уж постарались спрятаться.

— Они видели только наши головы и, наверное, решили, что мы индейцы.

— В таком случае, они спрятались еще лучше.

— А что же эти умники не догадались скрыть след своей тачки? Я думаю, что сумею выследить их, если они болтаются здесь в лесу. Кажется, я еще не забыл, как это делается, хотя проклятые прерии совсем задурили мне голову. Ах! Что значит лес, капитан! Взглянешь на него — и делается как-то легче!

Глаза молодого охотника заблестели от радости. Перед нами был настоящий лес — обширное пространство, заросшее огромными тополями, первый лес на всем нашем многодневном пути. Этот лес напомнил Уингроуву родные леса Теннесси и вызвал мысли о прежних счастливых днях. Но скоро его лицо снова омрачилось.

— Надо все-таки постараться их догнать, — сказал я, делая вид, что не замечаю его волнения, — это было бы очень полезно. Пусть даже это дезертиры, но все-таки белые, а в прериях все белые — друзья. У них два ружья, а если они действительно те, за кого мы их принимаем, то обращаться с оружием умеют. Пойдем по их следам, не будем терять время.

— Вы правы, капитан. Надвигается ночь, и я боюсь, что в темноте да еще в лесу трудно будет разглядеть следы. Если мы хотим нагнать их сегодня, медлить нельзя.

— Ну, тогда вперед!

Мы быстро спустились с холма, идя по следу тачки, прямой линией уходившему в лес. Было ясно, что она катилась под гору с предельной скоростью, — ее железное колесо кое-где сорвало со склона дерн. Идти по такому следу было нетрудно; он довел нас до леса и даже немного в глубь его и вдруг, к нашему великому изумлению, сразу исчез, хотя земля здесь не была ни сухой, ни каменистой. Даже пустая, тачка оставила бы на этой мягкой почве достаточно заметный след. Мы осмотрели все кругом на расстоянии ста ярдов, но напасть снова на след нам не удалось. Стало ясно, что дальше этого места тачка не прошла. Глаза наши инстинктивно устремились вверх, так как нам обоим пришла в голову мысль, что беглецы спрятались на дереве, втащив за собой и тачку. Но с первого же взгляда мы убедились, что это невозможно: в редкой листве тополей с трудом могла бы укрыться даже белка.

— Понял! — воскликнул вдруг охотник, продолжавший внимательно осматривать землю. — Вот их следы. Теперь ясно, как они нас надули! Черт возьми, хитрые парни, кто бы они ни были!

— Но что же они сделали?

— Подняли свою тачку на плечи и так потащили ее дальше. Вот следы их ног между двумя деревьями, видите?

— Правильно! По-видимому, они так и сделали, а потом пошли вон туда.

— Да. Если бы не лошади, я бы легко опять нашел след колеса. Не могут же они долго идти с таким горбом за плечами!

— Конечно, нет.

— А как вы думаете, капитан, если бы нам оставить здесь лошадей, а самим пойти пешком и нагнать этих молодцов с их тачкой?

Я согласился, и, привязав лошадей, мы углубились в лес. Но следы недолго указывали нам путь, так как беглецы предпочитали идти по сухой траве. В одном месте, где земля была обнажена, отчетливые отпечатки сразу подтвердили мое предположение, что эти люди — дезертиры. Форма солдатского башмака достаточно крепко засела в моей памяти, чтобы я мог сразу безошибочно узнать ее.

Оба путника носили эту дешевую казенную обувь. Разница — и притом огромная! — была только в размере. След меньшей ноги равнялся всего двум третям большей, а в последней было не меньше тринадцати дюймов! Обнаружив это, мой спутник был поражен.

— Вот нога, так нога! — воскликнул он. — Если бы я не видел этого человека, я бы решил, что здесь водятся великаны.

Я ничего не ответил, хотя был удивлен не меньше, чем он. Но удивление мое было другого рода: я понял, что уже видел этот след раньше.

Глава XLIII. По следу тачки

Да, я видел раньше этот след или, во всяком случае, очень похожий. Впрочем, нет! Оставить подобный след мог только один человек в мире. Сперва мои воспоминания были несколько смутны. Я знал, что нога, оставившая его, была связана с каким-то забавным происшествием, но где и когда оно случилось и что именно это было, вспомнить не мог. Тем не менее никакой неприятной ассоциации след ее у меня не вызывал, и мне тем более хотелось скорее догнать ее гигантского обладателя.

По мере того как мы шли, отпечатки башмаков становились все более неясными, и мы чуть было не сбились со следа, как вдруг в одном месте снова увидели их. На этот раз они были еще более четкими, чем раньше. И тогда я снова вспомнил эту огромную ногу, на этот раз более живо. Как будто совсем недавно видел я ее в стремени, с огромной мексиканской шпорой на каблуке, а собственника ее — верхом на лошади, такой же худой и костлявой, как он сам. Я уже не сомневался, что преследуемый нами высокий человек служил когда-то под моим начальством. Угловатая фигура и длинные руки и ноги, которые я видел в подзорную трубу, также подтверждали мое предположение, что высокий солдат — это Джеф Байглоу, или Верный Глаз, как недаром прозвали его в полку. Действительно, он был на редкость метким стрелком. Кто был сопровождавший его маленький человечек, я еще не знал, хотя его фигура тоже показалась мне знакомой. Он напоминал мне некоего Патрика, тоже служившего в моем отряде. Теперь мое желание догнать беглецов неизмеримо возросло. Если бы высокий оказался действительно Верным Глазом, мы получили бы в свое распоряжение ружье, которое одно стоило двенадцати. А это было очень важно — ведь мы ежечасно рисковали нашими скальпами. Поэтому Уингроув призвал на помощь весь свой лесной опыт, и мы принялись за поиски с удвоенным рвением. Хотя мы почти немедленно снова потеряли след, он все же указал нам, в каком направлении двигались наши беглецы. Другим важным указанием служили деревья. Они росли очень густо, и протащить такой широкий предмет, как тачка, было возможно далеко не везде. Ее владельцы могли пройти только по более открытым участкам. И действительно, мы время от времени снова обнаруживали следы ног, и это помогало нам увереннее выбирать дорогу. Мой товарищ уверял меня, что и тачку долго на плечах не протащишь, Так оно и оказалось. Выйдя на старую бизонью тропу, мы с радостью увидели в грязи след колеса.

Теперь мы могли не тратить времени на поиски следов и пошли по тропе со всей быстротой, на которую были способны каши ноги. Даже когда в лесу стало совсем темно, мы продолжали идти, изредка останавливаясь, чтобы проверить, есть ли под ногами след колеса. Так мы прошли около мили от того места, где оставили лошадей, когда вдруг след колеса исчез. Очевидно, тачка свернула в сторону или ее опять понесли на плечах. Последнее, однако, казалось маловероятным, и мы решили, что беглецы свернули на какую-нибудь не замеченную нами тропинку.

Вдруг до нас долетели звуки, похожие на шум далекого водопада. Прислушавшись и пробравшись ближе к тому месту, откуда они доносились, мы поняли, что это были человеческие голоса. Тут же мы заметили на деревьях отблеск огня, указывавший на то, что неподалеку горит костер. Мы пошли на свет, прячась за кустами, и очень скоро увидели и костер и тех, кто его разжег. Сомневаться, в том, что мы настигли именно наших беглецов, не приходилось — у костра, ярко освещенная его пламенем, стояла тачка.

Глава XLIV. Два «ветерана»

Да, именно тачка стояла перед нами, и надпись на ее боку: «Артиллерийское управление» — хорошо видная при свете костра, выдавала ее происхождение. Очевидно, форт Гибсон или форт Смит лишились одной из своих тачек, изъятой из инвентаря без особых формальностей. Здесь же, у огня, сидели и ее похитители. Они так же мало походили друг на друга, как борзая на таксу, и даже сидели по-разному. Маленький поджал под себя ноги, как это делают портные. Ноги его товарища были слишком длинны для такой позы: он сидел, обхватив руками колени, которые приходились как раз на уровне плеч, и вся его фигура сбоку чрезвычайно напоминала латинскую букву N. За торчащими кверху коленями можно было разглядеть быстрые, блестящие глаза, чуть вздернутый нос, рыжеватую бородку и редкие косицы волос, свисавшие из-под старой черной шляпы. Это лицо, правда, несколько насмешливое и плутоватое, никак нельзя было назвать лицом закоренелого преступника. Костюм долговязого человека, за исключением шляпы, был чисто военным. Я хорошо знал эту форму конных стрелков: темно-зеленая куртка из грубого сукна с рядом маленьких медных пуговиц от ворота до пояса и брюки из того же материала, едва доходившие до лодыжек. Куртка также была явно мала. Между ее нижним краем и поясом брюк оставалось пространство по крайней мере в шесть дюймов шириной, прикрытое только грязновато-желтой рубашкой. Воротничка у рубашки не было и голая шея торчала дюйма на три из черного кожаного воротничка куртки. Грубые шерстяные носки и простые казенные башмаки дополняли костюм Верного Глаза, поскольку это несомненно был он.

На его товарище был костюм того же покроя, только другого цвета и, кроме того, суконная солдатская фуражка. Куртка и брюки были небесно-голубые, выцветшие за время долгой носки, пуговицы оловянные, а нашивки — из белой шерстяной тесьмы. Эта форма сидела на своем владельце лучше, чем зеленое одеяние на Верном Глазе. Толстяк, видимо, даже старался следить за своей наружностью, так как его куртка была аккуратно застегнута на все пуговицы, а фуражка лихо сдвинута набекрень. Куртка туго, без единой морщины, обтягивала его тело, придавая маленькому солдату щеголеватый вид. Черты его круглого добродушного лица были довольно правильными, хотя нос казался еще более курносым, чем у его товарища. Красный цвет этого носа показывал, что его обладатель питает склонность к крепким напиткам. Бороды у него не было, но на подбородке виднелась недавно отросшая щетина. Выбивающиеся из-под фуражки темные кудри были тщательно напомажены.

Я не ошибся: передо мной сидел еще один старый знакомый — неустрашимый пехотинец Патрик О'Тигг, истинный сын Ирландии.

Приятели были заняты одним и тем же делом — приготовлением ужина. У каждого в руках был длинный прут с насаженным на конце куском сырого мяса, которое они медленно поворачивали над огнем. Такое же мясо — по-видимому, бизонье — виднелось в тачке, где, кроме этого, находились какие-то засаленные мешки, два ранца, ящик с патронами и две саперные лопатки. Поверх всего были положены армейское ружье и мушкет. Вид этой клади ясно говорил о том, что перед нами дезертиры, экипировавшиеся за счет казны. Может быть, им задержали жалование и они решили таким простым способом получить свое. Меня удивило, что эти молодцы не прихватили пару казенных лошадей! По-видимому, в ночь их бегства конюшню охранял добросовестный часовой.

Удостоверившись, что люди у костра действительно мои знакомые, я хотел сейчас же окликнуть их, но мне вдруг пришла фантазия еще с минуту послушать их разговор и, если можно, узнать, куда и откуда они идут. Оба были так заняты своими вертелами, что не видели и даже не слышали нас, хотя сидели теперь молча, а мы находились всего в нескольких шагах от них. Я ожидал от Верного Глаза большей осторожности, но, вероятно, они оба надеялись на густоту зарослей, в которых расположились, были утомлены и голодны и потому на время забыли о бдительности.

Мы стояли так близко, что могли расслышать даже шепот и рассмотреть выражение лиц. Я сделал знак моему спутнику и, пригнувшись за кустом, стал ждать продолжения прерванной беседы.

Глава XLV. Спор о тачке

Приятели недолго испытывали наше терпение. О'Тигг был не такой человек, чтобы долго молчать, да и Верный Глаз любил поболтать. На этот раз первым заговорил пехотинец:

— Знаешь, дружище, я все думаю — какие мы дураки, что идем пешком, как двое бродяг, когда могли бы так просто заполучить пару хороших лошадей! Что стоило увести их из форта?

— Да, Патрик, ты, пожалуй, прав. Это мы не сообразили.

— И, в конце концов, семь бед — один ответ. Ведь если нас поймают, то все равно выпорют за ружья, ранцы и тачку, чтоб ее черт подрал!

— Нет, Патрик, ты тачку не ругай, она нам очень пригодилась! Разве мы могли бы обойтись без нее? Как бы мы увезли ружья? А мясо, а мешок с мукой? Без них мы давно бы сдохли с голоду. Нет, тачку ругать нечего!

— Ох! У меня от нее так ломит плечи, точно какой-то подлец колотил по ним дубинкой.

— Ну ничего! Выспишься, и пройдут твои плечи. Черт возьми, а ловко мы провели этих индейцев! Они, конечно, потеряли наш след, а то давно уже были бы здесь.

— Это верно, мы их здорово надули!

Мясо к этому времени достаточно прожарилось, и солдаты так усердно занялись едой, что даже прекратили разговор. Но и того, что они уже сказали, было для меня вполне достаточно.

Оба солдата служили в Мексике в моем отряде, а после его расформирования завербовались в регулярную армию. О'Тигг на этот раз предпочел голубой мундир пехоты, янки же, как и следовало ожидать, стал конным стрелком, тем более что при его «выправке» пехотинец из него получился бы никуда не годный, а в конно-стрелковых войсках наружность не имеет большого значения. Охотников вступать в американскую армию, особенно в мирное время, немного, и при такой нехватке рекрутов даже такой нескладный верзила, как Верный Глаз, мог считаться находкой.

Очевидно, обоим надоела их служба. Жизнь в пограничных фортах убийственно скучна, а новости о калифорнийском золоте сделали ее невыносимой. Искушение оказалось слишком сильным, и они дезертировали из форта.

Приятели, несомненно, следовали за караваном, а это доказывало, что бежали они из форта Смит, расположенного на берегу Арканзаса, напротив Ван-Бюрена. Они решили идти за караваном, вероятно, чтобы не заблудиться, а кроме того, в случае крайней необходимости можно было бы к нему присоединиться или хотя бы пополнить там свои припасы. Сразу они к нему не присоединились потому, что опасались конвоя, о котором они упомянули в своем разговоре.

По-видимому, им до сих пор везло так же, как и нам, и дезертиры ни разу не столкнулись с индейцами. Этим они скорее всего были обязаны каравану, который отвлекал внимание краснокожих.

Несмотря на свой нелепый вид. Верный Глаз отнюдь не был дураком. Мысль взять с собой тачку, конечно, принадлежала ему, и он сумел также переложить на плечи ирландца обязанность катить ее всю дорогу от форта Смит до Большого леса. Несомненно, такое распределение работы должно было сохраняться и дальше. Однако Патрику это, очевидно, уже надоело, потому что, поев, он снова вернулся к вопросу о тачке.

— Слушай-ка! Ведь мы могли бы теперь обойтись без тачки, раз дошли до места, где водятся бизоны. Их же стрелять не труднее, чем корову. Уж наверно мы не будем без мяса, пока у нас есть порох!

— Дурак! Как раз наоборот: дальше пойдут места, где не найдешь ни одного зверя больше крысы. По ту сторону гор нет никакой дичи, вот там-то мука нам и понадобится. Если мы ее не возьмем, так наверняка погибнем от голода!

— О господи! Лучше уж я потащу этот мешок на спине. В нем осталось не так много, и я справлюсь, если ты возьмешь лопаты и остальное. А ранцы и ящик из-под патронов можно бросить: на что они нам в Калифорнии? По ним ведь сразу видно, что мы дезертиры.

— Об этом не беспокойся! Если в Калифорнии есть солдаты, у них хватит дела и без нас. Не мы одни явимся туда без разрешения на добычу золота. Там, наверное, набралось дезертиров, как мясных мух на падали. А кроме того, Патрик, нам и не придется тащить до Калифорнии ни ранцы, ни тачки.

— Как так? — озадаченно спросил ирландец.

— Мы все это оставим в городе мормонов.

— Да разве караван пойдет туда?

— Конечно, пойдет. В нем половина народу — мормоны, которые пробираются к Соленому озеру. Мы можем пойти за караваном и там сменять нашу форму на что-нибудь другое и тачку тоже. А на ранцах и патронном ящике можно неплохо заработать.

— На солдатских ранцах и старом патронном ящике? Да за них ничего не дадут!

— Ошибаетесь, мистер Тигг! А что, если я выменяю за них пару лошадей или мулов? Я не собираюсь тащиться пешком до самой Калифорнии. Нет! Из города мормонов я выеду верхом!

— Черт возьми, это здорово! Только как это устроить?

— Ну, так и быть, Патрик, я тебе открою мой план. Правда, я еще не все обдумал, но к тому времени, когда мы перевалим через горы и уж, во всяком случае, когда придем в город мормонов, все будет в порядке.

— Что же это за план?

Янки ответил не сразу. Обгладывая кость, он, видимо, что-то обдумывал, может быть, как раз то, что собирался сообщить приятелю.

Глава XLVI. Невероятная история

В течение нескольких секунд собеседники молчали, пережевывая мясо. Слышалось только громкое чавканье. Нам с Уингроувом было очень интересно узнать, что скажет Верный Глаз, и мы, сдерживая нетерпение, продолжали прятаться в кустах. Кое-что из его предыдущего рассказа было мне очень неприятно. Я испугался, узнав, что Лилиен может оказаться в городе мормонов. Правда, раньше у меня было такое подозрение, но после ее письма оно совсем рассеялось.

Размышления мои были прерваны голосом стрелка, приступившего к обещанному объяснению.

— Видишь ли, дружище, эти мормоны всерьез занялись военным делом. Но доставать солдатское обмундирование им очень трудно, и они его очень ценят. Я собираюсь сбыть им наши ранцы под видом новейших, улучшенных образцов. У нас в форте говорили, что у мормонского генерала — ихнего пророка — денег полные бочки! Он даст нам за эти ранцы любую цену. Понимаешь, мистер Тигг?

— Понимать-то понимаю, да разве их так легко надуть?

— Проще простого. Недаром я пять лет торговал и кое-чему выучился.

— Это верно. Ты ловко тогда подсунул поленья вместо окороков этим балтиморцам — помнишь, ты рассказывал нам в Мексике?

— Конечно, помню. Только однажды я сыграл еще лучшую штуку в Новом Орлеане. Это было лет пять назад, как раз перед тем, как я пошел воевать.

— Какую штуку? Расскажи!

— Видишь ли, я не всегда был таким бедняком, как сейчас. Одно время у меня была доля в шхуне, ходившей из Бостона в Новый Орлеан. Мы грузили ее всякой всячиной для продажи орлеанцам. Они ведь все дураки, эти французишки. Им можно продать мускатный орех из дерева или кирпичную пыль вместо кайенского перца. Мы на этом кое-что заработали. А однажды им взбрело в голову, что можно делать башмаки из кожи аллигаторов и продавать их неграм. Железные гвозди были дороги, и они пустили в ход деревянные, которые на юге не делаются, а доставляются с севера. Мы с моим компаньоном решили подзаработать на этом. Нагрузили полную шхуну деревянных гвоздей, отправились из Бостона в Новый Орлеан и уже думали, что мы богачи.

— Ну, и что же? Разбогатели?

— Ничего подобного — чуть совсем не разорились.

— Как же так?

— А вот как. В Новом Орлеане мы узнали, что из затеи с башмаками ничего не вышло. Оказалось, что кожа аллигаторов для них не годится и, кроме того, этих тварей быстро почти всех перебили. Ну, конечно, и деревянные гвозди сразу упали в цене, и куда мы с ними ни совались, нигде не могли получить больше двадцати пяти центов за бушель.

— Мать пресвятая! Только двадцать пять центов!

— Но мы были не такие дураки, чтобы отдать их по такой цене, когда на месте, в Бостоне, они обошлись нам дороже.

— Еще бы! И что же вы с ними сделали?

— Сперва, мистер Тигг, мы были совсем убиты — и я и мой компаньон — и не знали, что предпринять. Но я подумал хорошенько и нашел выход, сообразив, как нам получить за эти гвозди по пятьдесят центов за бушель.

— Как же это?

— Ты видел когда-нибудь башмачные гвозди?

— Я думаю! Разве не ими подбиты наши сапожищи, чтобы им пропасть!

— Вот-вот, только новые они бывают белее.

— Да, я, помню, видел один раз в Нью-Йорке целую бочку таких гвоздей.

— Их обычно держат в бочках. А на что, по-твоему, они похожи?

— Как сказать… Пожалуй, больше всего они напоминают овес. Да, овес, конечно.

— А если бы у них оба кончика были острые, они бы на него еще больше были похожи, а?

— Да, пожалуй.

— Так вот именно это и пришло мне тогда в голову.

— И что же вы сделали?

— Заострили вторые концы у всех гвоздей и продали их вместо овса!

Ирландец совсем онемел от удивления и несколько секунд молча глядел на янки, не зная, верить ему или это просто очередная шутка приятеля, который уже не раз водил его за нос.

Тот глядел на него с невозмутимой серьезностью. Картина была чрезвычайно комичная.

Нам стоило немалого труда не расхохотаться, глядя на эту пару, но желание услышать, что будет дальше, заставило нас сдержаться.

— Врешь! — выдохнул, наконец, ирландец.

— Я говорю чистую правду, Патрик. Понимаешь ли, в то время овес как раз продавался по пятьдесят центов за бушель, и это покрывало наши расходы и даже давало некоторую прибыль.

— Но как же вы умудрились заострить кончики всех гвоздей?

— Это было нетрудно. Я придумал специальную машину и быстро провернул их через нее. После этого я сам не мог отличить гвозди от овса.

— Да-а, теперь я понимаю. Вот это штука! Ха-ха-ха!

Ни Уингроув, ни я не могли больше сдерживаться, и наш дружный хохот ответил, как эхо, на смех ирландца.

С громким криком: «Индейцы!» — оба солдата вскочили на ноги и бросились в кусты, как испуганные кролики, побросав и вертелы и недоеденное мясо. В одну секунду они скрылись из виду, и я тут же пожалел о нашей неосторожности, боясь, что теперь нам не удастся их догнать. Но в этот критический момент мне пришло в голову подать им наш старый мексиканский сигнал, и я с радостью услышал двойной отклик на него. Вскоре из листвы высунулись две курносые физиономии и послышались два удивленных возгласа:

— Да это капитан!

Долгих объяснений не потребовалось. Солдаты и не пытались скрывать, что они дезертировали, так как в мирное время дезертирство не считается таким уж страшным преступлением. В конце концов, это вообще было не наше дело, и я был только очень рад, что нашел попутчиков, в преданности которых мог не сомневаться. Силы нашего отряда удвоились, и особенно ценным приобретением был замечательный стрелок Верный Глаз. Теперь мы могли быстрее и свободнее двигаться вперед, вместо того чтобы тайком красться по ночам. Содержимое тачки можно было поделить на две части и навьючить на наших мулов, потому что к тому времени наши мешки с провизией наполовину опустели и животным нетрудно было нести этот новый груз. Тачку мы бросили в лесу на удивление какого-нибудь будущего краснокожего археолога из племени шайенов или арапахо.

Глава XLVII. Горные парки

Мы продвигались теперь более уверенно, но все-таки не без предварительной разведки. Хотя наша четверка могла справиться с дюжиной индейцев, соблюдать осторожность было необходимо, так как в этих местах рыскали военные отряды краснокожих. Река Арканзас берет свое начало именно в этой области Скалистых гор, известной под названием «Парки» и славящейся обилием дичи и пушного зверя.

Пожалуй, ни одна местность в мире не была ареной стольких приключений. Тут Скалистые горы расходятся несколькими отдельными хребтами, или сьеррами, над которыми вздымаются покрытые вечными снегами вершины Пайкс-Пик, Лонгс-Пик, и Вато-йа, или Камбрес Эспаньола. Между ними, окруженные голыми скалами или темными лесами, лежат вечнозеленые долины, орошаемые прозрачными потоками, защищенные от бурь и отрезанные от всего мира.

Здесь на речках строят свои плотины бобры, по лугам бродят стада бизонов, а в лесах пасутся бесчисленные лоси, антилопы и чернохвостые олени. На окрестных скалах можно порой увидеть горного барана. В ущельях встречается серый медведь — гризли, самый свирепый из американских хищников. Рыжая пума и бурая росомаха, крадучись, скользят по лесным опушкам, порой отнимая добычу у волков и койотов. А черные грифы, парящие в небе, дожидаются исхода этой схватки. Но и другие, более красивые птицы мелькают над этими долинами. То пролетит, сверкая блестящим оперением, дикий индюк, обещая охотнику лакомый ужин. То тетерев или его более крупный собрат глухарь вспорхнут у края тропы. Реки и озера тоже имеют своих обитателей: белогрудого и серого канадского гуся, уток разнообразных пород, глупых пеликанов, чаек, бакланов и благородных лебедей. В лесах звенит пение многочисленных пестрокрылых певцов, вряд ли известных даже орнитологам.

При всем этом прекрасные Скалистые горы — далеко не спокойная страна. В ней есть парки, но нет дворцов, есть плодородная земля, но ее некому обрабатывать, потому что днем ходить по ней опасно. Траппер осторожно крадется там вдоль ручья, боясь даже шептаться со своим спутником, и опасливо оглядывается, кладя новую приманку в капкан. Охотник неслышными шагами проходит по опушке, испуганно вздрагивая от собственного выстрела. Даже индейцы приходят сюда только большими отрядами, потому что земля эта никому не принадлежит, хотя на нее претендуют многие индейские племена. Это место охоты и войны, но там никто не живет. С севера туда приходят кроу и сиу, с юга — кайова, команчи, апачи, хикариллы, с востока — шайены, пауни и арапахо, а с запада стремятся в этот охотничий рай воинственные племена ютов и шошонов. Некоторые из этих племен дружат между собой, другие враждуют. Особенно сильна вражда между кроу и шошонами, пауни и команчами, ютами и арапахо. Юты и кроу относятся к белым дружески, а шайены, кайова и арапахо смертельно их ненавидят. Правда, и юты после частых стычек с охотниками и трапперами утратили к ним доверие и стали их врагами, тем более опасными, что они уже научились пользоваться огнестрельным оружием.

В то время, о котором я пишу, юты, по слухам, были довольно мирно настроены. Мормоны постарались сделать все, чтобы завоевать их дружбу, и поэтому по их территории можно было путешествовать спокойно, но зато дорога до нее была очень опасна.

Мы не были уверены, каким путем пойдет караван через Скалистые горы. За Большим лесом он мог выбрать одно из трех направлений. Южная дорога идет через горный хребет Ратон на Санта-Фе и в Новой Мексике она известна под названием «путь на Санта-Фе». Но если бы караван собирался идти в Санта-Фе, то, покинув форт Смит, он отправился бы вверх по реке Канейдиан, обогнув с севера плоскогорье Льяно Эстакадо, а потом в Калифорнию долиной реки Хила.

Вторая дорога — «дорога Чироки» — ведет от верховьев Арканзаса вдоль восточного склона Скалистых гор, через перевалы Шайени и Бриджерс в центральную долину Большого Бассейна. Я считал, что в это время года караван вряд ли изберет «дорогу Чироки». По всей вероятности, он направился по средней из трех дорог, а именно — от Арканзаса вверх по реке Уэрфано, через перевалы Робидо или Сангре-де-Кристо. Любым из них можно было спуститься в долину Рио-Гранде-дель-Норте, а оттуда через знаменитый перевал Кучетопо — Бизоньи ворота — выйти к верховьям Колорадо. Этот путь, давно известный трапперам и охотникам за бизонами, только недавно стал дорогой к Тихому океану. Будучи самым прямым, он оказался наиболее удобным.

Интересовавший нас караван покинул Ван-Бюрен с намерением идти по этой дороге, но я знал, что простая случайность может заставить его выбрать другой путь. Но в любом случае дальнейшее путешествие было несомненно связано с большим риском. Нам предстояло идти через области, где белые и краснокожие встречаются только как враги, где стреляют без предупреждения, где, как ни дико это звучит, белые тоже скальпируют своих противников. Неудивительно поэтому, что мы стремились нагнать караван, пока он еще не вступил в опасные горные ущелья. Наши новые спутники сперва не очень охотно соглашались на это. Их тревожила встреча с конвоем. Но, когда мы объяснили им, какой опасностью грозит нам встреча с индейцами, они согласились на наш план с величайшей охотой, тем более что я обещал дать им другую одежду, прежде чем они предстанут перед солдатами конвоя.

Мы по-прежнему старались продвигаться под покровом ночи, иногда при свете луны, а днем лишь в том случае, если поблизости не было видно индейцев. Верхом мы ехали поочередно, но это не очень замедляло наше путешествие. Наши мулы доставляли нам мало хлопот, потому что они уже приучились сами следовать за лошадьми. Мы разжигали костер только где-нибудь в чаще леса или в глубине ущелья и гасили его, как только кончалась наша несложная стряпня. Для такого маленького отряда, как наш, подобные предосторожности при путешествии по прериям были необходимы. Если бы мы и дальше поступали так же, нам, возможно, удалось бы избежать несчастья, о котором будет рассказано ниже.

Глава XLVIII. Брошенный букет

Когда мы приблизились к устью реки Уэрфано, то, как и ожидали, увидели, что след каравана повернул вверх по ее долине. Мы проехали около семи миль от устья Уэрфано, через заросли ив и тополей, и добрались туда, где караван переправился на левый берег реки. С нашего берега видно было место его ночевки. По-видимому, он ушел отсюда только этим утром — следы были совсем свежие, а костры еще дымились. Здесь реку можно было переехать вброд, и, сделав это, мы оказались в покинутом караваном лагере. С волнением бродил я среди дымившихся костров, стараясь угадать, у какого из них провела ночь моя Лилиен и о чем она думала. Может быть, она снова шептала нежные слова стихов? Как приятно было и мне повторять их! Давно уже я помнил их наизусть: «К тебе летят мои мечты…»

Но не все мои мысли были столь светлы. Любви всегда сопутствуют страдания, страхи и ревность. Как мог я надеяться, что один час, проведенный со мной, пробудил в сердце девушки чувство, способное длиться всю жизнь? Скорее всего, это было лишь легкое увлечение. Может быть, я уже забыт или меня вспоминают с улыбкой, а совсем не со вздохом? Хотя мы расстались совсем недавно, с тех пор произошло столько событий, что всякие воспоминания обо мне могли изгладиться из ее памяти. Она встретила столько новых людей, и разве не мог кто-нибудь из них завладеть ее сердцем? С караваном шли не только грубые скваттеры, но и образованные, можно даже сказать — светские люди, которым было отлично знакомо тонкое искусство ухаживания. А кроме того, в сопровождавшем караван конвое были офицеры. Их красивые мундиры и шпоры, а также обаяние власти делают их всегда и везде опасными для девичьих сердец.

Разве могли они не заметить такую очаровательную попутчицу, как Лилиен? Нет, конечно, нет! И она — как могла она остаться нечувствительной к их вниманию?

Вот почему я с грустным чувством бродил по оставленной стоянке. У опушки рощи, в некотором отдалении от других костров, я обнаружил место, где накануне, очевидно, отдыхала какая-то семья. На эту мысль меня навели разбросанные цветы, которые, как мне казалось, говорили о присутствии женщины. Я подошел ближе. По краям поляны рос шиповник, а трава под деревьями пестрела голубыми лупинусами и алыми пеларгониями. У самых кустов на земле лежал букет, видимо, очень тщательно подобранный. Я поднял и осмотрел его. Руки у меня дрожали — даже этот пустяк показался мне частью какого-то хитрого плана. Цветы были очень красивы: по-видимому, их собрали в другом месте, так как поблизости таких я не видел. Кто-то, значит, не пожалел времени и труда, составляя этот букет. Кто именно, трудно было бы угадать, если бы не одно обстоятельство, которое я отметил не без горечи. Стебли цветов были обмотаны желтым шелковым шнуром. Я без труда узнал в нем шнурок из кисти от офицерского пояса. По-видимому, эту золотую нить выдернул из своего пояса какой-то драгун!

«Кому же и кем был подарен этот букет?» — размышлял я, мучимый тяжелыми подозрениями, не оставившими меня и после того, как я с досадой швырнул цветы на землю. Но одно соображение успокоило меня. Если букет и был преподнесен Лилиен, то она вряд ли очень дорожила им. Иначе почему бы он валялся здесь? Забыла ли она его или нарочно оставила, не имело значения. И то и другое предположение было мне равно приятно, а третьего объяснения быть не могло. Вскочив в седло, я уже в более бодром настроении поскакал дальше.

Глава XLIX. Неожиданное появление

После находки букета мое желание догнать караван еще более возросло. Меня давно уже тревожил рассказ Верного Глаза о том, что большую часть каравана составляют не золотоискатели, направляющиеся в Калифорнию, а мормоны, которые собираются присоединиться к своим единоверцам, живущим у Соленого озера.

В караване находилась довольно большая группа «новообращенных», которых вез туда один из мормонских апостолов. Так, по крайней мере, утверждал Верный Глаз, но самого вождя он не видел и не знал, как его зовут. Может быть, это был Джошуа Стеббинс? Такое предположение меня очень беспокоило. До встречи с дезертирами я был уверен, что этот «святой» и его приятель скваттер стремятся в Калифорнию, хотя по временам с тревогой вспоминал слова Су-ва-ни. Теперь же я пришел к убеждению, что Стеббинс был «лисой», сопровождающей стадо «гусей» в город мормонов. Неужели и скваттер поддался отвратительному обману и собрался вступить в их секту и поселиться на Соленом озере? В таком случае, его дочери грозила ужасная судьба — насильственный брак с каким-нибудь из мормонских старейшин.

Казалось бы, у меня было достаточно причин для того, чтобы торопиться, и все-таки теперь, подхлестываемый ревностью после находки букета, я был готов пустить своего коня вскачь, если бы наши лошади не нуждались в отдыхе. Мы ведь ехали всю ночь и все утро, и теперь и нам и животным нужна была передышка. Отыскав безопасное место вблизи от покинутого лагеря, мы развели костер и расположились вокруг него.

Мы знали, что караван еще не успел отойти далеко, так как время от времени до нас доносились ружейные выстрелы, раздававшиеся в дальнем конце долины. Это, очевидно, стреляли по какой-нибудь дичи охотники каравана, поскольку местность, где мы находились, изобиловала антилопами и лосями. Утром, проезжая через лес, мы видели целые стада этих животных на расстоянии ружейного выстрела. Даже теперь, когда мы сидели у костра, несколько красавиц антилоп появилось на лужайке совсем недалеко от нас. С любопытством посмотрев на наш лагерь, они через минуту скрылись в кустах. Молодой охотник не выдержал. Схватив ружье, он последовал за ними, пообещав нам вкусный завтрак вместо сухого бизоньего мяса, которое мы жарили.

Вскоре послышался выстрел, и вслед за тем Уингроув вышел из леса с убитой антилопой на плече. Когда он приблизился к костру, я сразу заметил, что он чем-то встревожен. Я спросил его, в чем дело, но он, не ответив, отвел меня в сторону и, в свою очередь, осведомился шепотом, не видел ли я кого-нибудь, пока его тут не было.

— Нет, — ответил я. — А почему вы об этом спрашиваете?

— Если бы это не было совершенно невозможно, я бы поклялся, что только что видел ее.

— Кого? — воскликнул я, вздрогнув, так как сейчас же подумал о Лилиен.

— Да эту проклятую индианку.

— Как, Су-ва-ни?

— Да.

— Не может быть, это не она!

— Я сам бы, наверное, так думал, но только эта краснокожая точь-в-точь она.

— Что же вы видели?

— Только я успел убить козу и собрался взвалить ее на плечо, как заметил, что в кустах промелькнула индианка — вылитая Су-ва-ни. Мне показалось, что она подошла с этой стороны, и я подумал, что вы тоже ее видели.

— А вы рассмотрели ее лицо?

— Нет, я видел только спину. Одета она так же, как Су-ва-ни, и сложением такая же. Провалиться мне на этом месте, если это не она или не ее призрак!

Я не мог поверить, что Уингроув действительно видел Су-ва-ни, но он упрямо твердил свое. Мы знали, что с караваном следуют какие-то индейцы, но трудно было предположить, чтобы среди них была Су-ва-ни. Вокруг нас в прериях тоже всюду были краснокожие, мы даже видели их следы в покинутом караваном лагере, и женщина, которую встретил Уингроув, могла быть одной из них. Так или иначе, ее появление говорило о том, что индейцы совсем близко и что нам следует быть особенно осторожными. Мы сейчас же погасили костер и удовольствовались куском полусырого бизоньего мяса, решив зажарить антилопу, когда отойдем подальше и отыщем более укромную «кухню». Забравшись в самую чащу, мы снова зажгли костер, поджарили грудинку антилопы и хорошо закусили. Потом, отдохнув часок, мы отправились в путь, твердо надеясь, что догоним караван еще до захода солнца.

Глава L. Вверх по каньону

Скоро лес кончился. Дальше дорога шла по открытой равнине, на которой кое-где были разбросаны рощицы и небольшие группы деревьев. Мы осторожно двинулись вперед, стараясь держаться под их укрытием, и скоро оказались у входа в один из каньонов Уэрфано. Там река стиснута отвесными скалистыми берегами, поднимающимися на головокружительную высоту. Обходя тесное, недоступное для повозок ущелье, дорога у входа в него круто сворачивает вправо и только через десять миль снова возвращается к реке. Я знал из отчета военно-топографического управления и о существовании этого объезда и о том, что он проходит по совершенно безлесному нагорью. Для нашего маленького отряда было слишком опасно ехать там днем. Если какие-нибудь враждебно настроенные индейцы рыскали вблизи каравана, мы неминуемо должны были попасться им на глаза и подвергнуться нападению. А то, что краснокожие бродят в этой местности, было ясно хотя бы по следам, оставленным ими в лагере каравана, не говоря уж о том, что видел утром Уингроув. У них могло и не быть враждебных намерений, но риск был слишком велик, и мы не решались пересечь открытое пространство днем. Нам оставалось либо переждать в лесу и двинуться дальше после захода солнца, либо сразу углубиться в каньон и попытаться пройти вдоль русла реки. Начиналась самая опасная часть пути, так как в этих местах часто кочуют воинственные индейские племена, совершающие отсюда набеги. Опасность увеличивалась близостью каравана, находившегося, по нашим расчетам, милях в десяти впереди нас. Для него самого риск был невелик, потому что даже без конвоя он был достаточно силен, чтобы отразить нападение индейцев. Но вслед за ним, по всей вероятности, двигался какой-нибудь индейский отряд. Подобно волкам, преследующим стадо бизонов, он намечал себе в жертву не караван, а тех, кто мог случайно отстать от него.

Отсрочка ещё на одну ночь приводила всех нас в уныние, а меня в особенности. Нам пришло в голову, что, пробравшись вверх по каньону, мы, может быть, увидим впереди караван. Эта надежда подбодрила нас, и мы без дальнейших колебаний вступили в каньон. Отвесные скалистые стены мрачной расселины уходили ввысь на несколько сот футов, небо вверху казалось узкой голубой полоской, а вокруг стоял глубокий сумрак. У наших ног ревела и пенилась река, и тропа шла местами по воде. Да, как мы скоро обнаружили, там вилась тропа и главное — тропа со свежими следами! Не так давно по ней прошел большой табун лошадей. Возможно, это был драгунский конвой или какие-нибудь всадники, отделившиеся от каравана. Вскоре, однако, мы убедились, что и то и другое предположение неверно. По четким следам на полосе ила мы установили одно обстоятельство: лошади были неподкованы. Значит, если кто-то ехал на них верхом, это были не белые, а индейцы. Впрочем, это могли быть дикие лошади. Ведь мы путешествовали в таких местах, где часто встречаются мустанги. Мы уже видели их табуны, правда издалека, так как это очень пугливые животные. Не было ничего невероятного в том, что один из них прошел через каньон. Правда, мустанги предпочитают равнины, но нередко заходят и в горы, карабкаясь по склонам не хуже серн.

Ехал ли кто-нибудь на этих лошадях — вот что необходимо было установить. Но каким образом? Это оказалось нетрудным: пересекая полосу ила, следы лошадей шли одной линией. Очевидно, животные двигались гуськом, чего мустанги никогда не делают. Не оставалось сомнений, что незадолго до нас по ущелью прошел большой отряд индейцев.

Перед нами встал вопрос: двигаться вперед или отступить? Оставаться в ущелье, даже если бы там нашлось удобное для стоянки место, казалось опаснее всего, так как скрыться там ни нам, ни лошадям было негде. Индейцы могли вернуться, и мы очутились бы в ловушке.

Возвращаться назад было слишком обидно. Мы проехали почти половину каньона, не раз с опасностью для жизни переправлялись через поток, карабкались по обломкам скал, рискуя сломать шею себе и лошадям. Нет, лучше ехать вперед, решили мы, рассчитывая, что индейцы успели к этому времени выбраться из каньона. В этом случае можно было продолжать путь без особого риска.

Надежда нас не обманула. Мы миновали каньон, так и не встретив никаких признаков присутствия индейцев, кроме следов их лошадей. Изредка, правда, мы слышали звуки, вселявшие в нас некоторое опасение. Это, как и утром, были выстрелы, но теперь они раздавались не поодиночке, а залпами. Они доносились со стороны верхней долины. Шум потока заглушал их, и мы, возможно, вообще не обратили бы на них внимания или решили бы, что охотники стреляют по стаду бизонов, приблизившемуся к каравану. Но из-за присутствия индейцев, о котором нам уже было известно, такое предположение отпадало.

Продолжая соблюдать осторожность, мы задержались перед выходом из каньона, и я с Уингроувом прокрался вперед на разведку. Взобравшись на высокий уступ, мы смогли окинуть взглядом всю расстилавшуюся перед нами долину. И тут наши надежды вспыхнули с новой силой — мы увидели караван.

Глава LI. Одинокий холм

Нашим глазам открылся замечательно красивый ландшафт. Я видел его впервые, но сразу узнал по рассказам трапперов и описаниям, которые мне приходилось читать. Местность обладала редким своеобразием и прелестью. Особенно бросался в глаза обрывистый холм, поднимавшийся как раз посредине долины. Ошибиться было нельзя. Перед нами высился Одинокий холм — это была долина Уэрфано, равнина, ограниченная с двух сторон отвесными скалами. Ширина ее достигает пяти-шести миль, но примерно в десяти милях от того места, где мы стояли, стены скал сближаются и как будто совсем смыкаются. Но это только кажется. На самом деле за холмом лежит другой каньон. Сама долина очаровательна. Ее ровная, как бильярдный стол, поверхность сплошь поросла ярко-изумрудной травой. Это однообразие нарушается купами тополей, листва которых чуть темнее, и зарослями еще более темного ломоноса, шиповника и ивняка. Кажется, что эти рощицы распланированы умелым садовником, а красота светлых вод Уэрфано превосходит любые искусственные каскады.

Холм, возвышающийся среди равнины почти на двести футов, кажется постройкой каких-то сказочных великанов. Это огромная пирамида, сложенная из гранитных глыб, черных, как уголь, вследствие примеси железной руды. Склоны ее на две трети поросли темно-зелеными кедрами, а над ними громоздятся голые скалы, переходящие в усеченную вершину. Вокруг всего подножия холма лежат огромные камни, скатившиеся вниз под натиском дождя и ветра.

Это единственная возвышенность на равнине. Только виднеющиеся вдали утесы могут сравниться с ней по высоте. Но в этом их единственное сходство, так как утесы сложены из песчаника, а Одинокий холм — из гранита. Таким образом, даже с геологической точки зрения он стоит особняком от окружающего мира и вдвойне заслуживает свое название.

Достойна этой картины и ее рама: красный песчаник утесов и темная зелень можжевельника на их вершинах. Вдали можно различить более строгие очертания большого горного хребта, увенчанного двойной вершиной Вато-йа, и над всем этим господствует уходящий в небо Пайкс-Пик. Все эти вершины, сверкающие под полуденным солнцем, и темно-синее небо над ними образуют панораму, по торжественному величию не знающую себе равной на земле.

Мы, пожалуй, долго любовались бы ею, если бы наше внимание не отвлекло маленькое белое пятно в дальнем конце долины. Вокруг него виднелись какие-то темные фигуры. Мы догадались: белое пятно — это парусиновый верх фургона, а темные фигуры возле него — люди. Вероятно, это был фургон, замыкавший караван, так как других не было видно. Мы решили, что они уже скрылись в следующем каньоне. Мы не стали разглядывать, движется ли этот фургон или стоит на месте. Караван был виден — и мы думали только о том, чтобы скорее догнать его.

Позвав своих спутников, мы снова сели на лошадей и выехали в долину, не соблюдая больше никакой осторожности, уверенные, что часа через два нагоним караван и что около него индейцы не посмеют на нас напасть. Мы решили ехать прямо к фургону, нигде больше не останавливаясь.

Впрочем, оказалось, что одна остановка необходима. Я ведь обещал своим бывшим солдатам снабдить их гражданской одеждой, прежде чем они встретятся с конвоем. Мы решили заняться этим переодеванием у подножия холма, который находился как раз на нашем пути. Меня радовало, что фургон был по-прежнему виден, то ли не успев доехать до ущелья, то ли остановившись для какой-нибудь починки. Пока Уингроув доставал из мешков одежду, я соскочил с лошади и взобрался на холм. Сделать это было нетрудно, потому что, как ни странно, через вершину Одинокого холма проложена тропа. Мне показалось удивительным, что на ней не было обломков гранита, покрывавших склоны в других местах. По ее сторонам громоздились огромные скалы. Вершина холма представляла собой площадку длиной в сорок футов и шириной в двадцать, прорезанную в нескольких местах трещинами. Добраться до нее можно было только по тропе. Каменные осыпи и заросли можжевельника делали крутые склоны совершенно неприступными. У меня не было времени размышлять о своеобразии этого холма. Добравшись до вершины, я навел на долину мою подзорную трубу и тут же чуть не выронил ее из рук при виде представившейся мне картины. Весь фургон вплоть до колес был ясно виден, так же как и темные фигуры вокруг него. Из них одни были верхом, другие пешие, а несколько человек лежали неподвижно, распростертые на траве. Кто были последние, я догадался не сразу, но остальных узнал с первого взгляда. Бронзовая кожа обнаженных до пояса тел, длинные волосы, украшения из перьев и развевающаяся одежда — все это могло означать только одно: фургон был окружен индейцами. Но кто же лежит на земле? Неужели его владельцы? Моя страшная догадка тотчас же подтвердилась. Я увидел, что один из трупов, лежащий головой в мою сторону, оскальпирован.

Глава LII. Постройка укрепления

Я смотрел в трубу значительно меньше времени, чем требуется, чтобы рассказать об этом. Едва я понял, что передо мной индейцы, как поспешно спрыгнул со скалы и спрятался за нею. Теперь из-за камня виднелась лишь моя голова и подзорная труба, направленная на долину.

Я продолжал наблюдение. Остальные убитые тоже были белые и, по-видимому, тоже оскальпированы.

Картина говорила сама за себя.

Остановленный фургон с выпряженными лошадьми, из которых две, убитые, лежали под дышлом, толпа индейцев вокруг, трупы на земле, ящики и тюки, разбросанные по траве, — все это указывало на то, что здесь недавно произошла горячая схватка.

Теперь мне стало ясно, что мы действительно слышали залпы, когда ехали вверх по каньону. Индейцы напали на караван или, что более вероятно, на один далеко отставший фургон. Но кто стрелял — конвой или переселенцы?

По-видимому, среди убитых были также индейцы: в стороне я заметил несколько распростертых тел, около которых кучками стояли победители, и догадался, что это были трупы краснокожих.

Куда же делись остальные фургоны? Ведь их было пятьдесят, а здесь я видел лишь один. Не верилось, что индейцы могли захватить весь караван. Если же это случилось, он, вероятно, погиб в верхнем каньоне. Какая же ужасающая резня произошла там! Но нет, этого быть не могло: около фургона было не меньше двухсот индейцев, а их военные отряды редко бывают больше. Если бы индейцы захватили другие фургоны, они бы не толпились около одного. По всей вероятности, эта повозка далеко отстала от остальных; часть лошадей, которые везли ее, была убита во время перестрелки, и она попала в руки торжествующего врага.

Все эти мысли мгновенно пронеслись в моей голове. Среди них была одна особенно тревожная: кому принадлежал покинутый фургон? Со страхом и волнением, напрягая глаза до боли, разглядывал я в подзорную трубу место битвы. Я внимательно осмотрел всю долину, сам фургон, группы индейцев и разбросанные по равнине трупы. Благодарение богу! Все, как живые, так и мертвые, были мужчины с черными, каштановыми или рыжими волосами.

Мое обследование, занявшее не более десяти секунд, было прервано внезапным движением среди дикарей. Те, что сидели на лошадях, вдруг отделились от остальных, и поскакали по направлению к Одинокому холму. Понять их намерение было нетрудно: когда я неосторожно стал на вершине холма, индейцы заметили меня. Я горько пожалел о своей опрометчивости, но предаваться раскаянию не было времени. Надо было действовать — быстро и хладнокровно.

Я не крикнул товарищам о надвигающейся опасности и остался на вершине холма. Я хотел избежать смятенья, которое несомненно последовало бы за таким неожиданным сообщением, и спокойно обдумать план действий.

Индейцы находились на расстоянии пяти миль от холма. Им требовалось порядочно времени, чтобы доскакать до него, и я мог потратить две-три минуты на размышление.

Сейчас, оглядываясь на прошлое, я спокойно описываю мысли, следовавшие тогда одна за другой с молниеносной быстротой. Но в ту минуту страх мешал мне рассуждать хладнокровно. Я сразу понял, что наше положение не просто опасно, но безнадежно. Сперва я подумал о бегстве. Я хотел бросить всю поклажу, посадить солдат на мулов и скакать назад в каньон.

План был бы неплох, если бы его можно было выполнить. Однако ущелье находилось слишком далеко, и мулы не выдержали бы такой скачки. Но, даже если бы мы все четверо и добрались до каньона, вряд ли нам удалось бы спастись. В течение какого-то времени можно было защищаться в его теснине, но добраться до выхода мы не смогли бы. Несомненно, часть индейцев поскакала бы в обход и перехватила бы нас там. Опередить их и доскакать до леса, находившегося по ту сторону ущелья, мы не смогли бы, так как путь по каньону был очень труден. Поэтому пытаться бежать не имело никакого смысла. Я понял, что нам остается лишь защищаться. Шансов на успех было мало, но другого выхода я не видел. Нам оставалось или сражаться, или погибнуть без сопротивления. От такого врага мы не могли ожидать пощады.

Но где нам защищаться? На вершине холма? Ничего более удачного мы выбрать не могли. Как я уже говорил, вершина представляла собой небольшую площадку, на которой хватило места для всех нас. Нам достаточно было пригнуться или лечь, чтобы укрыться от стрел индейцев. Кроме того, ружья держали бы противника на почтительном расстоянии от подножия холма. Этот план созрел в моей голове мгновенно, и я, тут же спустившись к своим спутникам, сообщил им о приближении индейцев.

Мои слова вызвали лишь удивление и досаду, но никакого замешательства, а тем более паники. Опытным, закаленным в боях солдатам не раз приходилось бывать под огнем неприятеля, и молодого охотника тоже нелегко было испугать. Все трое сосредоточенно и хладнокровно выслушали мои поспешные объяснения и сразу же согласились на мой план, так как видели, что другого выхода у нас нет. И снова я поднялся на вершину холма, но на этот раз в сопровождении трех моих товарищей. Каждый нес порядочный груз. Кроме ружей, пуль и пороха, мы тащили седла и вьюки, а также одеяла и бизоньи шкуры. Не ценность этих предметов побудила нас, не щадя сил, тащить эту ношу на вершину холма — мы собирались с ее помощью перегородить тропу у вершины. У нас осталось время для второго путешествия, и мы, оставив груз наверху, снова бросились вниз. Каждый поспешно хватал то, что попадало под руку: солдатские ранцы, саквояжи, разрубленную тушу недавно убитой антилопы и знаменитый мешок с мукой — словом, все, что могло помочь нам соорудить баррикаду.

Лошадей и мулов мы оставили у подножия холма. Брать их с собой на вершину было не только бесполезно, но и опасно, так как они являлись хорошей мишенью для стрел индейцев. Мы решили, что правильнее всего оставить животных внизу. Дерево, к ветвям которого они были привязаны, находилось в пределах досягаемости наших ружей. Поэтому мы могли оберегать их от индейцев до захода солнца.

Казалось бы, защищать лошадей и мулов не имело смысла, потому что ночью индейцы могли легко ими завладеть. И все же, оставляя их там, мы руководствовались известными соображениями, тоже рассчитывая на темноту. Если бы нам удалось продержаться до наступления ночи, мы могли бы попробовать ускакать. Поэтому нам нужно было во что бы то ни стало отстоять наших животных от индейцев.

У меня нашлось лишь несколько секунд, чтобы попрощаться с моим славным скакуном, погладить изогнутую шею и прижаться губами к бархатной морде. Отважный конь! Испытанный и верный друг! Я готов был плакать, расставаясь с ним. Он отвечал на ласки тихим, жалобным ржанием, словно чувствуя опасность. Вдруг конь громко фыркнул, глаза его засверкали, ноздри раздулись: он услышал топот копыт и почуял врага. Я тоже услышал этот звук и бросился вверх по склону.

Мои спутники были уже на вершине и поспешно сооружали баррикаду. Присоединившись к ним, я тоже принялся за работу.

Наши вещи оказались весьма пригодными для такой цели. Они были достаточно легки и настолько плотны, что их не могли пробить ни пули, ни стрелы.

Когда индейцы приблизились, баррикада была закончена, и мы, притаившись за ней, ожидали их приближения.

Глава LIII. Боевой клич

Оглушительный боевой клич «ха-улу-у-у», вырвавшийся из сотни глоток, многократным эхом отдался в долине. От этого вопля могло дрогнуть самое мужественное сердце. В нем звучала не просто вражда к бледнолицым, но и жажда мести. Индейцы угрожающе жестикулировали, размахивали копьями и дубинками, натягивали луки. Пролилась кровь — возможно, кровь их лучших воинов, — и взамен они жаждали нашей крови. Мы видели, что пощады не будет.

Правда, мы знали, что непосредственная опасность нам не угрожает. Это убеждение основывалось на опыте. Мне не раз приходилось встречаться с индейцами на юге, но я знал, что и на севере их тактика та же. Ошибочно полагать, что краснокожие бросаются в бой очертя голову. Они переходят в наступление, только если уверены в победе. В остальных случаях они довольно осторожны, особенно при встрече с белыми трапперами и даже с путешественниками, вступающими на территорию прерий с востока.

Индейцы боятся длинного охотничьего ружья. Только когда не удается военная хитрость или положение становится безвыходным, краснокожий воин идет в открытую атаку. Даже надежда на добычу не соблазнит самого отважного из них приблизиться на расстояние ружейного выстрела, так как он по опыту знает, что это несет смерть.

По всей вероятности, индейцы напали на караван, чтобы ограбить его, и жертвами их были те несчастные, которые, будучи уверены в своей безопасности, отстали от него. Они пали все до единого после отчаянного сопротивления, о чем свидетельствовали лежавшие возле них на траве трупы индейцев. Хотя нападающие и одержали победу, они понесли большие потери, вот почему, бросаясь на нас, они издавали угрожающие крики. Но, несмотря на это, я не боялся, что они тотчас же атакуют наш холм или хотя бы приблизятся к нему. Наши ружья простреливали пространство вокруг него на пятьдесят ярдов, и первый переступивший эту черту вряд ли остался бы в живых.

— Целься точнее! — скомандовал я. — Стрелять только наверняка!

В меткости моих товарищей я был вполне уверен. Верный Глаз недаром получил это прозвище, а как стреляет молодой охотник, я видел сам. Лишь наш ирландец вызывал некоторое сомнение. Точности его прицела мешала излишняя горячность, но зато в его храбрости можно было не сомневаться.

Едва я отдал этот приказ, как появились скакавшие галопом индейцы. Их вопли стали еще яростнее. Чтобы услышать друг друга, нам приходилось кричать изо всех сил. Правда, много говорить не приходилось: время для разговоров кончилось, — пора было действовать. Лица, руки и обнаженные до пояса тела приближавшихся индейцев были устрашающе раскрашены. Все громче и громче слышался боевой клич «ха-улу-у-у». Индейцы размахивали оружием, колотили дубинками и копьями о свои обтянутые бизоньей кожей щиты, производя оглушающий шум.

Краснокожие находились уже в сотне ярдов от холма. На мгновение мы растерялись. Если они прямо кинутся в атаку, нас ждет гибель. Конечно, нам удалось бы убить первых нападающих, но ведь на каждого из нас приходилось по двадцати врагов. Мы понимали, что в рукопашной схватке сразу будем либо убиты, либо взяты в плен.

— Не стреляйте! — закричал я, видя, что мои товарищи целятся. — Погодите! Стрелять будем по двое, но еще не время. Ага! Я так и думал!

Как я и ожидал, исступленная толпа внезапно остановилась, и те, что находились впереди, так резко осадили коней, как будто перед ними разверзлась пропасть. Они сделали это вовремя: еще пять шагов — и по крайней мере двое из них были бы выбиты из седла. Мы с Верным Глазом наметили по жертве и условились о сигнале, чтобы выстрелить одновременно. Но индейцы заметили выглядывавшие из-за баррикады дула наших ружей, и этого оказалось достаточно. Верные своей обычной тактике, они не сделали больше ни шагу.

Глава LIV. Кровавая рука

На мгновение вопли умолкли. Всадники, скакавшие сзади, подъехали к передним, и весь отряд столпился на расстоянии менее двухсот ярдов от холма. Индейцы о чем-то возбужденно переговаривались на незнакомом нам языке, но это уже не был прежний страшный боевой клич. По временам молодые воины, хвастаясь своей удалью, проносились галопом у самого подножия холма, размахивали оружием, стреляли из луков и угрожающе кричали. Однако все они благоразумно держались вне досягаемости наших ружей. Мы заметили, что у индейцев было около дюжины ружей и мушкетов, но, по-видимому, незаряженных. Несколько всадников спешились, чтобы их зарядить. Очевидно, индейцы собирались стрелять, но, глядя на то, как неуклюже они обращаются с огнестрельным оружием, мы поняли, что можем не опасаться пуль, так же как и не долетавших до нас стрел.

Несколько всадников — судя по их головным уборам из перьев, вожди, — отъехали в сторону и, по-видимому, совещались. Теперь мы могли как следует рассмотреть наших врагов. Они были так близко от нас, что даже без подзорной трубы я хорошо различал их лица. Я внимательно вглядывался в индейцев, пытаясь определить, к какому племени они принадлежат, опасаясь, не арапахо ли это, от которых белым нечего ждать пощады.

На одном из щитов я увидел изображение окровавленной руки. Страшное подозрение закралось мне в душу — я вспомнил рассказы трапперов об ужасном вожде арапахо, по прозвищу «Кровавая Рука». Внешность его подтверждала мои опасения. Это был высокий сгорбленный старик с лицом, изуродованным многочисленными шрамами, и со сверкающими, как угли, глубоко запавшими глазами. Все совпадало с описанием Кровавой Руки. Безусловно, это был он. Итак, на нас напали арапахо во главе с жестоким Кровавой Рукой.

В течение некоторого времени вожди продолжали совещаться, по-видимому придумывая какую-то хитрость. Мы с трепетом ожидали результата их разговора. Я сказал моим товарищам, кто были, по моему мнению, наши враги, и предупредил их, что, если мое предположение правильно, нам нечего ждать пощады. Совещание вождей закончилось, и Кровавая Рука направился в нашу сторону. Отъехав на несколько шагов от остальных, вождь остановился. Он умышленно поднял вверх свой щит так, чтобы его выпуклость была обращена к нам, но не для защиты, а чтобы показать нам изображенную на нем эмблему. Кровавая Рука знал, какой ужас вселяло одно его имя!

Но гораздо страшнее было то, что он держал в другой руке. На конце длинного, высоко поднятого копья висело шесть только что снятых скальпов. Это явно были скальпы, принадлежавшие белым и снятые с убитых погонщиков или переселенцев, напрасно пытавшихся защитить фургон. Мы все, особенно я, смотрели на них с трепетом, боясь опознать эти жуткие трофеи.

И у меня вырвался вздох облегчения, когда среди них не оказалось того, который я так страшился увидеть.

Глава LV. Роковой выстрел

— Говоришь по-кастильски? — крикнул вождь дикарей на ломаном испанском языке.

Я не удивился, услышав испанскую речь из уст индейца. Многие из них перенимают ее у мексиканских торговцев или у своих пленных.

— Да! Чего хочет от нас воин с кровавой рукой на щите?

— Бледнолицый, должно быть, чужой в этой стране, если задает такой вопрос! Чего хочет Кровавая Рука? Скальпы бледнолицых и их жизни!

Индеец произнес это торжествующим тоном и презрительно расхохотался. Очевидно, он считал свою кровожадную жестокость доблестью и гордился тем, что его имя вызывает ужас. Было совершенно очевидно, что вести с ними переговоры бесполезно. Но, как известно, утопающий хватается за соломинку.

— Арапахо! Мы тебе не враги! Зачем тебе отнимать у нас жизнь? Мы мирные путешественники и не хотим ссориться с нашими краснокожими братьями!

— Краснокожими братьями? Ха-ха-ха! У тебя язык змеи, а сердце зайца! Гордый арапахо тебе не брат. Для Кровавой Руки все белые — враги! Вот, полюбуйся на их скальпы на его щите. А здесь, на копье, еще шесть свежих, но скоро будет десять. Не зайдет солнце, как скальпы четырех презренных бледнолицых, укрывшихся здесь на горе, повиснут на копьях арапахо!

Возразить на это было нечего, и я промолчал.

— Эй, собаки! — злобно продолжал индеец. — Спускайтесь все сюда и отдайте оружие!

— Может быть, и скальпы тоже? — проворчал Верный Глаз. — Ну нет! Я его так дешево не отдам! Слушай, ты, красная перчатка! — продолжал он громче, слегка высунувшись из-за камня. — Посмотри, какие у меня волосы! Что за цвет — на редкость! Как раз для украшения твоего щита! Только, если тебе нужен мой скальп, тебе придется самому подняться за ним сюда!

— Ак! — воскликнул индеец, нетерпеливо взмахнув рукой. — Презренный желтоволосый не стоит слов вождя, а скальп его не годится для щита воина. Мы отдадим его нашим собакам или выбросим волкам прерий!

— Мне все равно, что ты с ним сделаешь, когда он окажется у тебя. Но разве тебе не хочется его получить?

— Ак! Кровавой Руке надоел этот разговор. Выслушай мое последнее слово, вождь бледнолицых! Спускайтесь вниз и отдайте нам ваши ружья. Кровавая Рука пощадит ваши жизни. Если же вы вздумаете сопротивляться, он прикажет пытать вас огнем, а потом его воины заживо срежут мясо с ваших костей. Не одна, а сто смертей ждут вас, и Великий Дух племени арапахо улыбнется при виде такой жертвы!

— А если мы не станем сопротивляться?

— Тогда останетесь в живых. Кровавая Рука ручается вам в этом честью воина!

— Честью воина! — воскликнул Верный Глаз. — Сказал бы лучше — честью разбойника! Ему хочется захватить нас в плен и содрать наши скальпы без боя. Можете мне поверить, капитан, эта краснокожая лисица только того и добивается!

— Зачем же Кровавой руке сохранять нам жизнь? — удивленно спросил я. — Разве не сказал он только сейчас, что все бледнолицые ему враги?

— Да, это так. Но они могут стать друзьями. Кровавая Рука задумал одно дело, для которого они пригодятся как помощники.

— Не может ли Кровавая Рука открыть нам свой замысел?

— Охотно. Его храбрые воины захватили много ружей, но не знают, как обращаться с ними. Белые охотники научили этому наших врагов ютов, от пуль которых теперь редеют ряды арапахо. Если бледнолицый вождь и три его спутника согласятся остаться в отряде Кровавой Руки и научат его воинов великому волшебству стрельбы из ружей, им будет дарована жизнь. Кровавая Рука окружит почетом молодого военачальника и Белого Орла лесов.

«Военачальника? Белого Орла? Откуда он знает?»

— Но, если вы не покоритесь, — продолжал индеец, прерывая мои размышления, — Кровавая Рука сдержит свое слово. Вам не спастись! Вас всего четверо, а воинов арапахо так же много, как деревьев в Большом лесу. И каждый из них, убитый вашим оружием, будет жестоко отомщен!

— Клянусь богом, капитан, — воскликнул О'Тигг, который не знал испанского языка, — этому индейцу надо всадить в грудь хороший кусок свинца! Я думаю, это можно сделать из моего мушкета — он принадлежал сержанту Джонсону и считался у нас в форте самым дальнобойным ружьем. Не попробовать ли? Скажите только слово!

Удивленный последними словами вождя арапахо, я не обратил внимания на то, что сказал ирландец. Уингроув тоже не знал испанского языка. Повернувшись к нему, я стал переводить речь индейца, но не успел произнести и двух слов, как громкий выстрел из мушкета заглушил все звуки, и синий дым, окутавший площадку, скрыл нас друг от друга. Излишне объяснять, что это выстрелил ирландец, приняв мое молчание за знак согласия. Из дымовой завесы слышался его восторженный крик:

— Ура! Я сбил его! Честное слово, сбил! Я знал, что этот мушкет не подведет. Ура!

Эхо выстрела смешалось с дикими мстительными криками, донесшимися из долины. Дым через минуту рассеялся, и мы снова увидели индейцев. Лошадь Кровавой Руки билась на траве в предсмертных судорогах, а сам он стоял рядом, выпрямившись во весь рост и по-прежнему держа в руках щит и копье.

— Здорово! Вот замечательный выстрел! Правда, капитан?

— За этот выстрел нам, возможно, придется поплатиться скальпами, — ответил я.

Мне было ясно, что ни о каком мирном соглашении больше не могло быть и речи, даже если бы мы пообещали превратить в метких стрелков всех воинов отряда.

— Ха-ха-ха! — донесся злобный хохот арапахо. — Смерть бледнолицым предателям!

Потрясая над головой кулаком, вождь индейцев скрылся в толпе своих воинов.

Глава LVI. Попытка угнать лошадей

Напрасно мы пытались возобновить прерванные переговоры. Те дружелюбные намерения по отношению к нам, которые, возможно, и были у Кровавой Руки, сменились самой страшной враждой. Молча хмурясь, он стоял среди своих воинов, не удостаивая нас ни единым словом. Другие вожди тоже не снисходили до ответа на наши оклики, и лишь рядовые воины выкрикивали оскорбления, угрожающе размахивая копьями. Нам пришлось отказаться от надежды на благополучный исход этой встречи.

Был ли индейский вождь искренен, делая нам свое предложение, или хитрил, чтобы заполучить наши скальпы без боя, мы в то время решить не могли. Возможно, он не собирался нас обманывать, но, с другой стороны, мне приходилось слышать, что он уже не раз прибегал к подобным уловкам. Но нам некогда было ломать над этим голову, так же как и над вопросом, откуда вождь арапахо узнал, кто мы такие. Почему он назвал нас «Белым Орлом лесов» и «молодым военачальником»? Правда, он мог заметить мой мундир. Но прозвище молодого охотника? Оно было настолько необычно, что Кровавая Рука не мог употребить его случайно. Значит, он каким-то необъяснимым образом узнал, кто мы такие и каковы наши намерения. Нам невольно вспомнилась таинственная индианка, которую Уингроув видел утром в лесу. Но мы не имели возможности обсудить этот вопрос. У нас хватило времени только лишь для самых туманных предположений, потому что в эту минуту индейцы дали по нам залп из ружей, которые они наконец зарядили. Однако очень скоро мы поняли, что особенно бояться нам нечего, так как они не умели обращаться с огнестрельным оружием и ранить кого-нибудь из нас могла лишь шальная пуля.

Пожалуй, вождь действительно хотел, чтобы мы обучали стрельбе его воинов, потому что индейцы стреляли плохо и неумело. Но все же нам грозила некоторая опасность, ибо захваченные ими ружья — преимущественно старинные мушкеты большого калибра — били на далекое расстояние. Мы слышали, как их пули щелкали о скалы, и одна или две просвистели над нашими головами. Какая-нибудь из них могла случайно попасть в нас, и, чтобы избежать этого, мы, скорчившись, притаились за баррикадой, как если бы в нас целились самые искусные стрелки. Мы не отвечали на их огонь. О'Тиггу не терпелось выстрелить еще раз, но я категорически запретил ему это. После того как он попал в лошадь вождя, индейцы отступили за пределы досягаемости даже ружья сержанта.

От толпы нападающих отделились два отряда, которые поскакали вокруг холма в противоположных направлениях. Мы сразу поняли их цель. Они заметили наших лошадей и решили завладеть ими. Мы знали, как важно воспрепятствовать их намерениям. Если бы нам удалось отстоять лошадей до наступления темноты, мы могли попробовать спастись бегством. Наш план мог не удаться из-за целого ряда непредвиденных случайностей, но вместе с тем так же неожиданно могли возникнуть и благоприятствующие обстоятельства. Надежда была невелика, но выбора у нас не было — иначе мы неминуемо попали бы в руки безжалостного врага.

Нас поддерживала мысль о том, что мы не первые попали в такое положение, и что многим нашим предшественникам удавалось спастись. Ведь не раз на маленький отряд отважных трапперов нападало целое индейское племя. Многие из них, конечно, погибали, но некоторые оставались в живых и впоследствии рассказывали об этом опасном приключении. Смелого человека убить не так-то просто. Отчаянное нападение часто оказывается лучшей защитой, и три или четыре ружья в искусных руках могут проложить путь сквозь целую толпу врагов.

Все наши помыслы были направлены на то, чтобы не позволить врагу завладеть лошадьми и мулами. Трое из нас следили за животными, а четвертый — за неприятелем у противоположного склона холма.

Среди скал опять раздались дикие вопли, и индейские всадники галопом поскакали вокруг холма, стуча по щитам и размахивая оружием. Они проделывали это для того, чтобы напугать наших животных и заставить их сорваться с привязи. Но маневр краснокожих не достиг цели. Мулы становились на дыбы, лошади ржали и били копытами, однако длинные ветви, к которым они были привязаны, только гнулись, но не ломались. Действуя как пружины, они давали полную свободу движения перепуганным животным. Поводья не лопнули, ни одно лассо не порвалось, ни одна петля не соскользнула! Первая попытка завладеть нашими лошадьми окончилась неудачей. Краснокожие всадники снова и снова повторяли свои попытки, но столь же безрезультатно.

Однако арапахо придвигались все ближе. Они носились вокруг холма, описывая все более тесные круги. Приближаясь к нам, всадники мгновенно прятались за лошадей — мы видели лишь руку, державшуюся за гриву, и ногу на крупе лошади. Стрелять в них не имело смысла. Мы, конечно, могли попасть в лошадь, но всадники были в полной безопасности. Иногда медно-красная физиономия мелькала среди развевающейся лошадиной гривы, но скрывалась прежде, чем мы успевали в нее прицелиться. Эта безумная скачка продолжалась довольно долго, причем индейцы все время пронзительно кричали, словно уже дрались врукопашную.

Мы были слишком осторожны, чтобы тратить заряды на лошадей, и приберегали их для какого-нибудь всадника, более опрометчивого, чем другие. Вскоре нам представился удобный случай.

Два воина решили во что бы то ни стало захватить наших лошадей. С ножами в руках они понеслись вокруг холма, очевидно намереваясь перерезать поводья и лассо. Подбадриваемые выкриками своих товарищей, они забыли об осторожности и повернули прямо к дереву, у которого, тесно прижавшись друг к другу, стояли наши животные. Но, когда они подскакали почти вплотную к дереву, один из мулов быстро повернулся и лягнул приближающуюся лошадь в морду. Та кинулась обратно. Вторая лошадь последовала за ней, и оба всадника попали под наш прицел. Они попытались переброситься через спины своих лошадей, но наши пули опередили их. Когда дым рассеялся, мы увидели, что оба индейца лежат неподвижно на траве. Наши выстрелы оказались для них роковыми.

Урок этот на время охладил воинственный пыл индейцев. Напуганные судьбой своих товарищей, они с криками и угрозами отошли за пределы досягаемости наших ружей. Очевидно, среди них не нашлось больше смельчаков, желающих рискнуть жизнью ради славы.

Глава LVII. Уязвимое место обороны

Индейцы некоторое время продолжали свою скачку вокруг холма. То один, то другой вдруг подъезжал ближе, укрываясь за лошадью, так что его совсем не было видно. Это проделывали молодые воины, очевидно чтобы похвастаться своей смелостью и искусством верховой езды. Пока они не приближались к нашим лошадям, мы не обращали на них внимания. Иногда над гривой лошади показывалась размалеванная физиономия, и мне приходилось удерживать моих товарищей от выстрела по этой соблазнительной мишени. Ведь в случае промаха мы уронили бы себя в глазах врагов, тогда как нам совершенно необходимо было поддерживать в них уверенность в неизменной смертоносности огнестрельного оружия.

Скоро мы заметили перемену в их тактике. Скачка прекратилась. Всадники разбились на небольшие группы и окружили холм. Большинство сошло с лошадей, и только несколько человек продолжали разъезжать от группы к группе. На таком расстоянии мы не могли попасть в индейцев из наших ружей, разве только из мушкета, однако они продолжали старательно укрываться за лошадьми.

Сначала нам казалось, что они заняли эту позицию, желая отрезать нам пути к отступлению, но скоро мы поняли, что ошиблись. Спуститься на равнину можно было только в двух местах — по противоположным склонам холма, — значит, окружать его было бессмысленно, так как индейцы легко могли задержать нас и без этого.

План их стал ясен. Они распределили между собой имевшиеся у них мушкеты по три-четыре на группу и открыли безостановочную пальбу сразу со всех сторон, что сделало наше положение довольно серьезным. Баррикада защищала нас только с одной стороны, и, имей мы дело с хорошими стрелками, нам грозила бы неминуемая гибель. Нам пришлось отступить к центру площадки, чтобы края ее несколько укрыли нас. Пули время от времени ударялись о скалы, осыпая нас градом каменных осколков, но ни разу никого не задев. Тем не менее мы сознавали, что в нашей обороне есть уязвимое место, и это нас сильно беспокоило. Дело в том, что вокруг всего холма лежало много оторвавшихся от него гранитных глыб, за которыми можно было спрятаться от пуль. Другие такие же глыбы были разбросаны по склонам и являлись удобной защитой для нападавших, если бы они вздумали взять нас приступом.

Индейцы могли спрятаться и в густой зелени росшего там можжевельника. Он покрывал холм до половины высоты совершенно непроницаемой для глаз порослью. Хотя, кроме ранее упомянутой тропы, другого пути к вершине не было, такие ловкие противники, как наши, могли незаметно вскарабкаться прямо по склону. Мы не понимали, почему это не пришло им в голову. Ведь стоило всадникам смелым броском подскакать к холму, оставить у подножия лошадей и ринуться на скалы, и они без всякого риска подобрались бы к нам под прикрытием камней и деревьев. Мы бы не осмелились выйти им навстречу на край площадки, подставив себя таким образом под выстрелы, да и туча стрел, пущенных индейцами, принесла бы нам верную гибель. В то же время, стоя на месте, мы оказывались целиком во власти тех, кто вздумал бы взобраться по скалам. Человек сорок индейцев, подкравшись одновременно со всех сторон, одолели бы нас очень быстро. Удивленные, почему индейцы не понимают преимущества такой атаки, мы было решили, что эта мысль так и не придет им в голову. Однако скоро нам стало ясно, что мы недооценили хитрость наших врагов. Индейцы вдруг снова вскочили на коней, и Кровавая Рука, стоявший на виду среди самой большой группы воинов, отдал им какое-то приказание. И тут повторилось то же, что происходило при попытке угнать наших лошадей. Но теперь в этом маневре участвовал весь отряд, не исключая вождей, скакавших вместе с остальными. Только стрелки не двинулись с места и продолжали стрелять, укрываясь за лошадьми.

Снова началась скачка вокруг холма, причем с каждым кругом индейцы всё приближались. Мы поняли, что это и был как раз тот план нападения, которого мы опасались. Судя по их жестикуляции, наши противники собирались идти на приступ. Мы подползли к баррикаде и направили ружья на кружившихся всадников, не обращая больше внимания на стрельбу снизу. Все мы были очень возбуждены, и я снова напомнил моим товарищам, что стрелять можно только наверняка — ведь от первых выстрелов зависели успех или поражение. Если бы нам удалось сбить двух или трех индейцев, это могло бы задержать, а может быть, и отбросить нападающих. Зато промах решил бы нашу судьбу бесповоротно. Самая отчаянная попытка пробиться была бы бесполезна, так как наших лошадей угнали бы раньше, чем мы добрались бы до них. Пешком спасаться было невозможно: индейцы сразу настигли бы нас на равнине, даже если бы нам удалось прорвать их кольцо.

Ближе и ближе надвигались индейцы, но стрелять было бессмысленно, так как нам были видны только руки, ноги и изредка головы. Наконец враги оказались в опасной зоне. Еще минута — и некоторые из лошадей остались бы без всадников, но индейцы, очевидно, осознали грозившую им опасность. Несмотря на хвастливые выкрики и взаимное подбадривание, они не осмелились сделать решительный бросок вперед. Каждый боялся, что именно он окажется жертвой.

Вдруг по рядам индейцев пронесся какой-то клич, и в ту же минуту передние всадники круто повернули прочь от холма, и весь отряд последовал за ними. Прежде чем мы пришли в себя от удивления, они оказались уже за пределами наших выстрелов и снова остановились на равнине.

Глава LVIII. Укрытие на колесах

Непосредственная опасность миновала, и сердца наши забились ровнее. Мы вообразили, что дикари все-таки не поняли возможности штурма, либо боялись понести большие потери. Так или иначе, они, видимо, решили ждать ночи. Нам это было на руку, и мы уже поздравляли себя с тем, что обстоятельства изменились в нашу пользу. Но радоваться нам пришлось недолго. Индейцы не проявляли намерения расположиться на отдых и, не сходя с лошадей, столпились на равнине. Вожди во главе с Кровавой Рукой снова оказались в центре толпы. Мы видели, что он обратился к своим воинам с речью. Смысла его слов мы не могли разобрать, но все его жесты выражали страшную ярость. Затем вождь повелительно указал рукой в сторону фургона, отдавая какое-то приказание, которому индейцы мгновенно повиновались. Около дюжины всадников отделились от толпы и поскакали к месту недавнего сражения. Оставшиеся на месте спешились и пустили лошадей пастись. Но это вовсе не означало прекращения военных действий. Индейцы столпились вокруг своих вождей, которые по очереди что-то говорили. Видимо, обсуждался какой-то новый план действий. Мы стали следить за отъехавшими всадниками. Как мы и ожидали, они остановились около фургона, но сперва даже в подзорную трубу невозможно было разобрать, что они делали, окружив его. Наконец толпа рассеялась, и мы всё поняли. Индейцы запрягли в фургон несколько лошадей, и они потащили его в сторону холма. Под крики диких погонщиков лошади галопом мчались вперед, и фургон, видимо, ничем уже не нагруженный, быстро катил по ровному лугу. Через несколько минут он поравнялся с толпой индейцев, которые немедленно его окружили. С горы мы все хорошо видели. Нам недолго пришлось задумываться над тем, для чего индейцам понадобился фургон. Лошадей отпрягли и отвели в сторону. Несколько воинов, согнувшись, присели за колесами, ухватившись за их спицы. Другие укрылись позади него. Сомнений не оставалось. Укрываясь за широкой дощатой обивкой повозки и за искусно развешанной по ее бортам одеждой, дикари могли приблизиться к холму в полной безопасности. С тревогой наблюдая за их действиями, мы не в силах были ни предотвратить, ни задержать наступление. Сидевшие за колесами индейцы легко толкали их вперед, не подвергаясь ни малейшей опасности. Даже руки их не были видны, так как одеяла и плащи из бизоньих шкур целиком закрывали колеса. Те же, что находились сзади, тоже подталкивали огромный экипаж без всякого риска. Мы были совершенно беспомощными. Слышались крики дикарей, скрип колес; все ближе и ближе надвигалась громада, словно чудовище, готовое пожрать нас.

Мы чувствовали, что наша гибель неминуема. Было ясно, что дикари сейчас окружат нас, взберутся по скалам и набросятся сразу со всех сторон, и, как бы отчаянно мы ни защищались, нам придется расстаться с жизнью.

Сознание того, что мы погибнем в бою, с оружием в руках, и отомстим за нашу смерть, пав среди вражеских трупов, было очень слабым утешением. Никто из нас не был трусом, и все-таки мы не могли без боязни думать о том, что нам грозит, и притом так скоро. Мы понимали, что через несколько минут индейцы кинутся на нас и начнется последняя смертельная схватка.

Глава LIX. Атака

Нет ничего удивительного, что наши сердца сжимались при виде надвигавшегося фургона. Мы чувствовали себя, как жители осажденного города, со страхом смотрящие на катапульту или мощный таран. Но даже смотреть мы могли, только рискуя жизнью. Всадники с мушкетами в руках приблизились к нам одновременно с фургоном, укрываясь за лошадьми, и снова начали беспорядочную, но все же опасную стрельбу. Пули, засвиставшие вокруг, заставили нас лечь на землю, и мы только время от времени приподнимали головы, следя за продвижением нападающих. Мускулистые руки непрерывно вращали колеса фургона. Подталкиваемый, кроме того, сзади, он медленно, но верно приближался к нам. Стрелять было бесполезно, так как пули все равно не пробили бы его. Вот если бы у нас была гаубица! Одним выстрелом можно было бы разбить это сооружение из дубовых и ясеневых досок и уничтожить толкавших его людей.

Фургон все приближался, останавливаясь только, когда под колесо попадал крупный камень. Преодолев препятствие, он снова двигался вперед, и наконец докатился до холма, о чем сейчас же возвестили торжествующие крики индейцев. Мы заглянули вниз, забыв о пулях, и увидели, что фургон стоит у подножия, среди обломков скал, въехав передней частью под деревья. Он был больше не нужен штурмовавшим холм индейцам, которые, укрываясь теперь за камнями, перебегали от одного к другому, пока весь холм не оказался окруженным. Мы не могли помешать этому маневру, так как они исчезали за новым укрытием прежде, чем мы успевали прицелиться. К тому же свинцовый ливень снова заставил нас отступить за нашу баррикаду.

Мы напряженно ждали, не зная, как поступить дальше. Действия наших противников и их полное молчание сбивали нас с толку. Если они не собирались брать холм штурмом, им не для чего было его окружать. Но под прикрытием фургона к нему подобралось всего около дюжины индейцев, и вряд ли они решились бы встретиться с нами лицом к лицу. Мы терялись в догадках. Как вдруг… Что это? Медленно клубясь, кверху стал подниматься голубоватый столб дыма… еще один, еще! Они возникли сразу со всех сторон. Послышался треск горящей травы и сучьев. Вокруг нас разводили костры! Столбы дыма, сперва прозрачные, быстро стали густыми и темными. Расширяясь, они слились, окутали скалы и клубами устремились к вершине. Скоро дым заволок нашу площадку, и мы видели дикарей на равнине словно сквозь темную вуаль. Те из них, у кого были ружья, продолжали стрельбу, а остальные спешились и бросились к холму. Дым все сгущался и скрыл их от нас. Мы не видели больше ни неба, ни земли под ногами, ни друг друга. А стрельба снизу все продолжалась, пули свистели у нас над головами, и в ушах стоял гул от пронзительных, яростных криков наших врагов. Слышался треск ветвей и шум пламени, но огня не было видно — только густой дым, поднимавшийся непрерывными волнами, все плотнее окружал нас. Мы чувствовали, что нам не хватает воздуха.

Оставаться на холме значило погибнуть от удушья. Нет! Мы согласились бы на любую смерть, но не на эту. Лошадей наших, конечно, уже угнали, и пробиваться к ним было поздно. Но это не остановило нас — мы решили умереть с оружием в руках. Вскочив на ноги и став рядом, почти касаясь друг друга, мы крепко сжали ружья. Держа наготове ножи и пистолеты, мы подошли к краю площадки и, спрыгнув с нее, нащупали дорогу. Без всяких предосторожностей, с решимостью отчаяния, мы устремились вниз. Навстречу поднимались клубы дыма, потом почувствовался жар трещавших костров. Не обращая на них внимания, мы бежали напролом, пока сквозь огонь и дым не выбрались на равнину. Но там нас встретили дубинки и копья. Треск наших выстрелов терялся в диких воплях, а тела убитых нами сразу заслоняла окружавшая нас толпа. Некоторое время мы отбивались, прижавшись спиной друг к другу, но скоро нас разъединили, и каждому пришлось сражаться в одиночку с целой дюжиной индейцев. Схватка была непродолжительна. Для меня, по крайней мере, она кончилась почти в ту же минуту, как я оказался отделенным от товарищей. Я лишился сознания от удара по голове, и последней мыслью моей было: это смерть.

Глава LX. Пленник на кресте

Когда сознание постепенно вернулось ко мне, я долго не мог понять, что со мной и где я нахожусь. Надо мной было синее небо и золотое солнце. Больше я ничего не видел. Я попробовал повернуть голову, но это мне не удалось. Мне показалось, что я брежу. Или я, как Прометей, лежу на спине, прикованный к скале? Нет, это не так — я почувствовал, что стою прямо, словно пригвожденный к стене, а мои руки широко раскинуты, как будто какая-то невидимая сила держит их. Голову мою тоже что-то держало — я не мог ни повернуть ее, ни наклонить. В мое лицо впился ремень. Мой рот был заткнут куском дерева, мешавшим мне дышать.

* * *

Вскоре я почти полностью пришел в себя. Какие-то существа мелькали перед глазами. То летали птицы — большие черные птицы, в которых нетрудно было признать стервятников. А откуда-то снизу ко мне доносились пронзительные звуки. Я узнал их — это была индейская песня смерти.

Знакомые звуки окончательно прояснили мой мозг: я вспомнил осаду, дым, беспорядочную схватку и все, что ей предшествовало. Меня не убили. Я жив и в плену.

«Где же мои товарищи? — думал я. — Живы ли? Вряд ли. Лучше для них, если они погибли!» Меня не радовало сознание того, что я живу. Страшная песня не обещала мне ничего хорошего. Я знал, что следует за ней!

У меня болело все тело, горячее солнце жгло лицо. Узкие ремни впивались в руки и ноги. Один из них перетягивал горло, а кляп во рту мешал дышать. Голова раскалывалась на части, темя горело, точно его обварили кипятком. Ужасная мысль поразила меня: неужели я оскальпирован? Я попытался поднять руку, чтобы удостовериться в этом. Но напрасно — я не мог пошевелить даже пальцем.

Напрягая память, я сообразил, что, если меня не перенесли в другое место, я должен находиться в долине Уэрфано, около Одинокого холма. А может быть, даже на его вершине? Я помнил, как мы спустились вниз, на равнину, как меня ударили и как я упал без сознания. Но ведь индейцы могли снова принести меня на холм.

Да, я находился на какой-то возвышенности, поскольку не видел перед собой земли. По всей вероятности, на вершине холма. Такое предположение подтверждалось тем, что голоса доносились ко мне снизу.

Песнь смерти оборвалась. Я услышал крики — очевидно, слова команды, резко и злобно произнесенные на гортанном языке арапахо. Вдруг, уже ближе ко мне, раздались голоса двух людей, разговаривавших между собой. Говорили индейцы. Постепенно голоса становились отчетливее. Индейцы приближались. Они остановились совсем рядом, хотя я по-прежнему их не видел. Вдруг чьи-то пальцы сдавили мое горло, а по щеке скользнуло холодное лезвие ножа, и его заостренный конец сверкнул у меня перед глазами. Я вздрогнул, думая, что смерть близка. Но я ошибся.

Раздался скрип разрезаемого ремня. Моя голова освободилась, хотя кляп по-прежнему оставался во рту.

Теперь я мог оглядеться. Моя догадка оказалась правильной. я находился на вершине холма, на самом краю площадки, и видел всю долину, раскинувшуюся внизу.

По обе стороны от меня стояли раскрашенные индейцы. Один из них — простой воин, а второй — вождь. Я сразу узнал длинную, тощую фигуру и волчье лицо Кровавой Руки, свирепого вождя арапахо! Только сейчас я заметил, что обнажен до пояса. Меня это не удивило. Естественно, что индейцы сорвали с меня одежду, прельстившись моим мундиром с желтыми пуговицами, которые, по их мнению, были сделаны из чистого золота. Но очень скоро мне предстояло узнать, что они раздели меня совсем по иной причине.

И тут я понял, что сделали со мной арапахо: я был привязан ремнем к деревянному кресту.

Глава LXI. Таинственный круг

Молчание нарушил торжествующий голос индейского вождя.

— Хорошо! — закричал он на ломаном испанском языке, как только заметил, что я взглянул на него. — Хорошо! Бледнолицый еще жив! Сердце Кровавой Руки радуется этому! Дай ему выпить огненной воды, пусть к нему вернутся жизнь и силы, чтобы смерть показалась еще страшней!

Индеец, к которому было обращено приказание, тотчас же вынул у меня изо рта кляп и, поднеся к моим губам тыквенную бутыль, наполненную виски, влил его мне в рот. Напиток немедленно произвел действие, которого добивался вождь. Не успел я проглотить жгучую жидкость, как силы начали возвращаться ко мне, и я еще ярче представил себе, какие ужасы меня ждут.

Размахивая перед моими глазами длинным испанским ножом, вождь продолжал:

— Бледнолицая собака! Теперь ты увидишь, как Кровавая Рука умеет мстить врагам своего народа! Убийцу пумы и Белого Орла ожидают не одна, а сотня смертей. Они насмеялись над девушкой лесов, и она последовала за ними. Она будет отомщена, и Кровавая Рука тоже порадуется.

С дьявольским смехом вождь поднес нож к моему лицу, словно собираясь вонзить его мне в глаза! Но он хотел только напугать меня.

«Стало быть, — подумал я, — Уингроув еще жив, а проклятая Су-ва-ни где-то поблизости!»

— Карамба! — вновь вскричал дикарь. — Что тебе обещал Кровавая Рука? У живого снять мясо с костей? Но нет, этого мало. Арапахо придумали более сладкую месть, которая успокоит души убитых воинов.

После еще одного взрыва сатанинского смеха, пожалуй, более жуткого, чем все его угрозы, вождь продолжал:

— Бледнолицая собака! Ты отказался научить арапахо стрелять из мушкетов, но все же ты дашь им один урок, прежде чем умрешь. Ты скоро узнаешь, какую приятную смерть мы тебе приготовили. Ак! Поторопись, — продолжал он, обращаясь к индейцу, — подготовь его для жертвоприношения. Кровь наших братьев взывает о мести. Вот это сделай белым с красным пятном в самой середине, а остальное выкрась в черное.

Эти таинственные слова сопровождались соответствующими жестами. Острием ножа Кровавая Рука начертил круг на моей груди, как будто вырезывал его на коре дерева. Царапина была неглубока, но все-таки на коже выступила кровь. Когда же вождь произнес «красное пятно в самой середине», он, как бы желая пояснить свои слова, сделал ножом глубокий укол, из которого потекла кровь уже обильнее. Я не мог бы уклониться, даже если бы он вонзил нож по самую рукоятку, так крепко был привязан к столбу. Не мог я и ответить на его угрозы или спросить, что он намерен со мной делать: у меня во рту по-прежнему был кляп. Впрочем, любые мои слова были бы бесполезны. Я знал, что, если бы я обратился к вождю с мольбой о пощаде, он ответил бы мне одними насмешками и издевательствами. Пожалуй, было к лучшему, что я не мог говорить.

Дав последние указания своему спутнику и еще раз повторив тем же торжествующим тоном свои кровожадные угрозы, вождь отошел в сторону, и я потерял его из виду. Судя по шуму, время от времени долетавшему до меня, я понял, что он спустился с холма и вернулся к своим воинам.

Теперь наконец я мог посмотреть вниз. Раньше мне было не до этого. Пока Кровавая Рука стоял около меня, блестящее лезвие его ножа непрерывно мелькало у меня перед глазами, и я не знал, в какой момент этому свирепому дикарю придет в голову прикончить меня. Теперь, когда он ушел и я получил передышку, мой взгляд невольно устремился вниз. Там мне открылось зрелище, которое при других обстоятельствах повергло бы меня в ужас. Но я был настолько измучен, что уже ничто не могло меня тронуть. Даже окровавленный труп моего оскальпированного товарища не произвел на меня особого впечатления. Я ожидал этого — не могли же мы все остаться в живых.

Глава LXII. Краснокожий художник

Первое, что я увидел, была окровавленная голова убитого. Я сразу узнал его. Этот толстяк мог быть только нашим несчастным ирландцем. Куртку с него сорвали, но небесно-голубые лохмотья брюк не оставляли никакого сомнения в том, что это был действительно он. Бедняга! Вот к чему привела его погоня за калифорнийским золотом. Ирландец, скорчившись, лежал на боку, но я не мог видеть его лицо — оно было закрыто ладонями, словно он защищался от солнца. Казалось, Патрик О'Тигг отдыхал или спал, но окровавленное темя и красные пятна на рубахе исключали это предположение. Несчастный спал, но то был сон смерти!

Я начал искать глазами остальных своих товарищей. На равнине ярдах в трехстах от подножия холма горели костры. Очевидно, их только что разожгли, так как дым поднимался широкими столбами ввысь, а часть его стлалась по земле. В дыму мелькали индейцы. Некоторые готовили пищу, другие ели, третьи, шатаясь, бродили между кострами, оживленно болтая друг с другом и время от времени прерывая разговор оглушительными криками и внезапным гиканьем. Другие плясали, монотонно напевая: «Хай-хай-хай-ия». По-видимому, все они выпили немало огненной воды. Несколько индейцев, настроенных более серьезно, сгруппировались вокруг четырех или пяти лежавших на траве трупов — по-видимому, своих убитых товарищей. Должно быть, среди них находились и те двое, которые пытались угнать наших лошадей, так как на том месте, где они были настигнуты пулями, их уже не оказалось. Индейцы, стоявшие около убитых, держались за руки и монотонно пели унылую погребальную песню.

Мое внимание привлекла находившаяся недалеко от костров группа из трех человек. Один лежал на спине. Это был Френк Уингроув. Он находился слишком далеко от меня, чтобы можно было различить его лицо, но я узнал его по охотничьей куртке с бахромой и брюкам. Ноги молодого охотника были связаны, а руки скручены за спиной и придавлены всей тяжестью его тела, что, вероятно, было очень мучительно. Но связывавшие его ремни показывали, что он жив. Впрочем, я уже знал об этом.

Шагах а шести от Уингроува виднелась другая фигура. Я узнал Джефа Байглоу. Стрелок лежал на траве, лицом вниз, растянутый между колышками, к которым были привязаны его длинные обезьяньи руки и ноги. Я не сомневался в том, что это Верный Глаз. Легкий ветерок развевал жидкие, песочного цвета волосы солдата, остатки темно-зеленых брюк висели клочьями на его тощих ногах. Но даже и без этого я не мог бы не узнать нескладную фигуру моего приятеля. Вид этих рыжеватых волос очень меня обрадовал: значит, Верный Глаз был жив, — впрочем, это подтверждалось и тем, что он тоже был связан: индейцы вряд ли стали бы связывать мертвого.

Но более всего заинтересовала меня третья фигура. Это была женщина. Я был бы изумлен гораздо больше, если бы не некоторые намеки Кровавой Руки. Теперь же ее присутствие здесь не явилось для меня неожиданностью. Эта женщина была Су-ва-ни! Она стояла, выпрямившись во весь рост, около распростертого на земле молодого охотника, слегка наклонив к нему голову. Судя по жестикуляции, она разговаривала с ним, но ее жесты были угрожающими. Очевидно, она осыпала его бранью и упреками.

Окинув взглядом равнину, я заметил еще кое-какие перемены. Лошади индейцев, привязанные к кольям, мирно щипали траву. Немного в стороне от них виднелся мой славный арабский скакун, лошадь Уингроува и наши мулы под охраной индейского всадника. Пока я смотрел на равнину, стоявший возле меня воин усердно занимался порученным ему делом, которое сначала показалось мне странным и необъяснимым. Он грубо втирал в мои руки, лицо, шею и грудь что-то вроде пасты из древесного угля. Лишь круг, очерченный ножом вождя, остался нетронутым.

Затем, как только черный слой был наложен, воин взял другой состав, снежно-белого цвета, похожий на мел или гипс. Тщательно стерев с моей груди кровь, он толстым слоем стал наносить его на оставленный круг. Теперь ему нужно было сделать красное пятно в центре. Художник, казалось, затруднялся, откуда взять соответствующую краску. Он приостановил работу и задумался, но лишь на несколько мгновений, так как его изобретательность немедленно подсказала ему, как надо поступить. Вынув нож и вонзив его острие на полдюйма в мясистую часть моего бедра, индеец добыл необходимый ему «кармин». Потом, обмакнув палец в кровь, он прижал его к центру белого круга и, отступив на шаг, оглядел свое произведение. Судя по мрачной усмешке, осмотр удовлетворил его. Довольно фыркнув, краснокожий художник спрыгнул с площадки и исчез.

Я уже давно с ужасом заподозрил, для чего проделывалась надо мной эта операция, и вскоре мои подозрения подтвердились. В сотне ярдов от холма, на равнине, прямо передо мной, стали собираться индейцы. Кровавая Рука, сопровождаемый другими вождями, пришел одним из первых, и теперь остальные индейцы спешили к нему. Они оставили у костров свои копья, воткнув их в землю, и там же прислонили или подвесили к древку щиты, луки и колчаны. Единственное оружие, которое они захватили с собой, были мушкеты.

Я увидел, что воины, натянув лассо между двумя кольями, чистят и заряжают мушкеты, — короче говоря, делают все то, что обычно делают стрелки, собирающиеся показать свое мастерство. Когда я увидел всю эту картину, передо мной во всей своей ужасающей реальности предстала та пытка, для которой меня приберегли, и я понял, зачем на мне был нарисован круг с красным пятном посредине: индейцы готовились к состязанию в цель и моя грудь должна была служить им мишенью!

Глава LXIII. Жестокая забава

Да, индейцы несомненно собирались устроить состязание в стрельбе, и мишенью им должна была служить моя грудь. Вот почему меня привязали к кресту на вершине холма. Увы, сомневаться в их намерениях не приходилось — Кровавая Рука взял мушкет и, выступив на шаг перед шеренгой своих воинов, прицелился в меня. Нет слов, чтобы описать мой ужас! Не имея возможности шевельнуться, я смотрел на блестящий ствол, на черное отверстие дула, из которого должен был вырваться свинцовый вестник смерти. Мне не раз приходилось стоять под дулом пистолета на дуэли. Положение это не из приятных, но оно казалось мне райским блаженством по сравнению с тем, в котором я находился в ту минуту. Дуэль еще не означает верной гибели. Вы стоите боком к противнику, что уменьшает опасность. Можно надеяться, что он поспешит выстрелить, не прицелившись хорошенько. В конце концов, во время поединка можно просто увернуться от пули или, оказавшись проворнее противника, опередить его и выстрелить первым. Кроме того, человека, дерущегося на дуэли, обычно поддерживают оскорбленная гордость, гнев, боязнь общественного порицания или ревность.

Я же находился совсем в ином положении. Меня не поддерживали ни гнев, ни ревность. Мушкет был направлен мне прямо в грудь, и я не мог не только отклониться, но даже пошевельнуться, а моего врага ничто не волновало и не мешало ему целиться. Наоборот, он был совершенно хладнокровен, как будто собирался стрелять в деревянную мишень.

Он целился, вероятно, не дольше минуты, но мне она показалась за десять, а может быть, и действительно он делал это довольно долго. Пот градом катился по моему лицу и стекал на грудь. Напряженное ожидание продолжалось, и я подумал, что Кровавая Рука умышленно не стреляет, чтобы насладиться моим страхом. Несмотря на разделявшее нас расстояние, я видел дьявольскую усмешку, с которой он то опускал ружье, то снова поднимал его к плечу. Наконец он как будто решил серьезно взяться за дело. Руки его напряглись, щека плотнее прилегла к прикладу и пальцы нажали на спуск. Роковой миг наступил!

Блеснула вспышка, красная полоса огня вырвалась из дула и раздался свист пули. Затем до меня долетел треск выстрела, но уже прежде я знал, что остался невредимым. Судя по звуку, пуля пролетела в нескольких футах от меня. Сзади послышался какой-то шорох, и сейчас же передо мной мелькнула темная физиономия разрисовавшего меня художника. Я думал, что он давно спустился на равнину, но ошибся. Этот индеец все время находился поблизости, спрятавшись за выступ скалы, чтобы сообщать стрелкам о их результатах. Осмотрев меня и убедившись, что я не ранен, он знаками сообщил им об этом и снова скользнул за уступ. Я несколько успокоился, но всего лишь на миг. Выстрелив в меня, Кровавая Рука уступил свое место одному из младших вождей, вооруженному другим мушкетом. И снова я увидел темное отверстие дула. Новый стрелок не мешкал, и все же эта минута тянулась мучительно долго. Еще раз, обливаясь холодным потом, пережил я агонию, оставшись в живых и не потеряв ни капли крови. Снова я видел и дымок и вспышку, вырвавшуюся из дула, но звук его выстрела услышал после того, как пуля с глухим стуком ударилась о камень, на котором я стоял. На этот раз индеец не стал подыматься на площадку. Он видел, как посыпались осколки гранита, и, уже не осматривая меня, вторично подал сигнал о промахе. На линию огня вышел третий индеец, и страх охватил меня с прежней силой. Он заставил меня пережить ощущение смерти раз двенадцать. То ли у него отсырел порох, то ли не было кремня, но, сколько он ни щелкал курком, выстрела так и не последовало. Более ужасной пытки нельзя было придумать нарочно. Дело кончилось тем, что ему дали другое ружье, которое наконец выстрелило, но опять без всякого толка. Пуля пролетела далеко в стороне от цели. На смену неудачливому стрелку вышел четвертый — высокий смуглый воин. Видя, как легко и свободно он обращается с ружьем, я угадал в нем стрелка более искусного, чем предыдущие, и страх мой дошел до болезненного напряжения. Когда индеец выстрелил, я почувствовал сотрясение и решил, что он попал в меня. Судя по радостным крикам его товарищей, им, видимо, тоже показалось, что выстрел был удачным. Однако художник, скрывавшийся за скалой, скоро разочаровал их — пуля ударилась в перекладину креста, к которой были привязаны мои руки. От толчка мне показалось, что она задела и меня.

За четвертым стрелком последовал пятый, за ним стали выходить другие, пока наконец все ружья не оказались разряженными. Но это вызвало лишь временную задержку. Их быстро перезарядили, и новые участники жестокой игры выступили вперед, чтобы испытать свое искусство.

Как ни странно, после нескольких выстрелов я уже начал желать, чтобы они скорее попали в цель. Слишком невыносимым становилось бесконечное испытание, а надежды на спасение не было. Я знал, что индейцы будут продолжать свое занятие, пока чей-нибудь выстрел не прикончит меня. И мне стало уже безразлично, когда это случится. Смерть положила бы конец моим мучениям, и я мечтал, чтобы он скорее наступил.

Глава LXIV. Сотня смертей

Жестокая забава продолжалась уже около часа, в течение которого в меня стреляли не меньше пятидесяти раз. Свирепый вождь, угрожавший мне сотней смертей, сдержал свое слово. Несмотря на неумение стрелков, перед каждым выстрелом мне казалось, что наступает последний миг моей жизни. Кровь застывала в жилах, и по телу пробегала дрожь. Если я и не умер сто раз, то, во всяком случае, сто раз испытал ужас смерти, а может быть, и больше, потому что почти каждому из пятидесяти выстрелов предшествовала осечка, которая действовала на меня почти так же, как выстрел. Нельзя сказать, что я остался невредимым — мои руки и ноги были поранены в нескольких местах. Я чувствовал, что по моему телу струится кровь, а в небольшом углублении скалы подо мною образовалась красная лужица. Однако я не ощущал почти никакой боли — по-видимому, это были не раны, а просто глубокие царапины. Я знал, что у меня не перебита ни одна кость и не задет ни один важный орган.

После того как индейцы почти час занимались своей дьявольской игрой, стрельба внезапно прекратилась. Я решил, что у них кончился порох. Вожди стали о чем-то совещаться, и по их жестам я понял, что предметом разговора был Верный Глаз, на которого они то и дело указывали. Он все еще лежал ничком на траве, но ни Уингроува, ни Су-ва-ни около него уже не было. Неужели она освободила охотника и дала ему возможность спастись? Может быть, об этом и совещаются индейцы? Но вот несколько воинов отделились от остальных и побежали к Верному Глазу. Наклонившись, они развязали его, поставили на ноги и поволокли к толпе стрелков. Испуганный янки не пытался сопротивляться, понимая, что это бесполезно. Два индейца тащили его за руки, а трое или четверо подталкивали несчастного сзади. Длинные растрепавшиеся волосы придавали еще более отчаянное выражение лицу солдата, считавшего, видимо, что пришел его последний час. Куда же еще, как не на казнь, могли тащить его? Вначале то же думал и я, но скоро убедился, что ошибся. Краснокожие окружили его тесным кольцом, так что мне была видна только его светлая макушка, мелькавшая среди черноволосых голов индейцев. Что с ним делали, я не знал, пока они не расступились, и тогда с удивлением заметил, что выражение лица Верного Глаза совершенно изменилось. В нем не было больше ни страха, ни отчаяния. Во взгляде и в движениях стрелка чувствовалась уверенность и какая-то удовлетворенность. И вдруг я увидел, что мой бывший солдат держит в руках ружье — свое собственное — и заряжает его! Мое изумление сменилось негодованием, когда, выступив вперед и глядя прямо на меня, он явно собрался стрелять.

Трус! Предатель! Так вот какой ценой он купил себе жизнь! И это Джеф Байглоу, Верный Глаз, на которого я так полагался!

Это было просто невероятно. Кляп во рту мешал мне выразить вслух мое возмущение. Страх смерти — тяжкое испытание, и Верный Глаз, по-видимому, не выдержал, когда ему обещали пощаду! Так, по крайней мере, мне казалось, когда он стал передо мной с ружьем в руках. К моему крайнему негодованию, он при этом и не думал смущаться или прятать от меня глаза, а наоборот, казалось, был очень доволен собой и полон решимости осуществить свое подлое намерение. На лице янки была написана совсем несвойственная ему свирепость, которая в другое время показалась бы мне просто нелепой.

«Он старается угодить своим новым союзникам», — подумал я, и в ту же минуту раздался гневный выкрик Верного Глаза, сопровождавшийся угрожающим жестом. С первых же слов все объяснилось, и я перестал сомневаться в честности старого друга. Его злобное выражение действительно было притворным, но цель этого притворства была иной, чем я предполагал.

— Капитан! — крикнул он, грозно потрясая ружьем. — Слушайте меня внимательно и смотрите как можно сердитей. Пусть эти негодяи думают, что мы ссоримся. Прежде всего скажите, не повреждены ли у вас ноги. Я знаю, что вы говорить не можете, поэтому закройте только на минутку глаза, и это будет значить «нет».

Озадаченный сперва несоответствием тона и содержания этой речи, я, однако, сейчас же сообразил, что Верный Глаз что-то задумал, и поспешил повиноваться его указаниям. Менять выражение лица мне не пришлось: оно было достаточно негодующим, пока я подозревал стрелка в измене. Поэтому, продолжая сохранять тот же вид, я только закрыл глаза, зная, что пули только поцарапали мои ноги.

— Отлично! — по-прежнему громко и злобно закричал янки. — Теперь постарайтесь немного опустить правый локоть, чтобы мне легче было попасть в ремень. Они, кажется, связали вас одним куском ремня, и, если его где-нибудь перебить пулей, вы легко сможете освободиться. За холмом с той стороны всего один краснокожий. Ваша лошадь там. Бегите к ней, прыгайте в седло и неситесь отсюда во всю прыть. Готовы?

Проговорив это, Верный Глаз сделал шаг вперед и приготовился стрелять. План его был ясен. Я действительно был привязан к кресту одним куском тонкого ремня из сыромятной кожи. Такие путы легко было сбросить, перерезав их всего в одном месте. Лошадь моя, вероятно, действительно находилась за холмом, потому что впереди ее теперь нигде не было видно. Бросившись сразу в ту сторону, я мог добежать до нее раньше, чем меня перехватят индейцы. А в таком случае спасение, конечно, было возможно!

Глава LXV. Меткий выстрел

Как ни трудна была задача, стоявшая перед Верным Глазом, я не сомневался, что он с ней справится. Янки славился своим искусством, и говорили, что он никогда не даст промаха. Я сам не раз видел, как он сбивал птицу на лету.

Искусство Верного Глаза давало мне надежду, что задуманный им план удастся, и потому, повинуясь его просьбе, я сделал рукой резкое движение книзу. Оно выглядело, как проявление ярости, вызванной речью мнимого изменника, — по крайней мере, так его восприняло большинство окружавших янки индейцев. Его слова, произнесенные по-английски, были им непонятны, но жесты почему-то вызвали подозрения Кровавой Руки.

— О чем это желтоволосый говорит с пленником? — спросил он по-испански. — Пусть будет поосторожнее, а то мы и его сделаем мишенью для воинов арапахо.

Верный Глаз ответил на ломаном испанском языке — он недаром участвовал в мексиканской кампании:

— Великий вождь, я сказал, что собираюсь посчитаться с ним. Черт его возьми! Когда я служил в армии, он был моим начальником и однажды приказал меня выпороть. Теперь я рад, что могу отомстить, — вот что я ему говорил.

— Ак! — проворчал дикарь, видимо, удовлетворенный этим объяснением.

— Ну, капитан, приготовьтесь! — свирепо заорал Верный Глаз, снова прикладывая ружье к плечу. — Не бойтесь, я вас не задену. Ремень хорошо виден, а пуля у меня большая. Уж как-нибудь она его перебьет! Сейчас попробуем.

Высокий светловолосый человек с ружьем у плеча, направленное на меня дуло, мгновенная вспышка и удар по кресту — все эти восприятия и ощущения были почти одновременными. Повернув голову и изо всех сил скосив глаза, я сумел рассмотреть результат выстрела. Ремень был почти полностью перебит как раз в том месте, где он огибал край доски. Я мог разорвать его, приподняв локоть, но, ожидая появления индейца, предусмотрительно остался неподвижным. Через минуту оскалившийся в улыбке краснокожий оказался передо мной, и, найдя на кресте след пули, указал на него стоявшим внизу. Я с трепетом ждал, что он заподозрит неладное, и вздохнул с облегчением, когда шуршание и скрежет камней, раздавшиеся позади, известили меня, что художник снова скрылся за скалой. В это время толпа индейцев уже окружила Верного Глаза, который в чем-то убеждал вождя, объясняя ему причину своей неудачи. Я не стал ждать конца их разговора и, резко дернув рукой, услышал звук лопнувшего ремня и увидел его повисшие концы. Следующим движением я освободил правую руку и размотал обвивавшие меня петли с такой поспешностью, словно вырывался из колец змеи. Никто из индейцев этого не заметил; все они смотрели на Верного Глаза, о чем-то сердито с ним споря. Только когда я, оторвавшись от креста, прыгнул в сторону, послышались возгласы удивления, а за ними дикий, продолжительный вопль. Поворачиваясь, чтобы бежать прочь, я мельком оглянулся на индейцев и заметил, что они все еще не двинулись с места, словно окаменев от изумления.

Нельзя было терять ни минуты и, перебежав площадку, я спрыгнул вниз по другую сторону холма. Там, в шести футах ниже вершины, был небольшой уступ, на котором я увидел художника — он сидел на краю спиной ко мне. Индеец понял, что случилось, только когда я, соскочив вниз, оказался рядом с ним. Услышав перед этим крики с противоположной стороны холма, он, видимо, хотел встать, но не успел. Я видел, что он безоружен, но, боясь, как бы он не задержал меня, с силой толкнул его ногой в плечо, и он мгновенно сорвался с уступа. Тело его покатилось с камня на камень, ударяясь о скалы, и скрылось под корявыми ветвями можжевельника. Я огромными прыжками помчался вниз по отлогой тропе. Вблизи от нее стоял мой конь вместе с лошадью Уингроува и нашими мулами. Сторож уже кинулся навстречу, чтобы перехватить меня, и на бегу старался прицелиться из ружья. Избежать столкновения с ним было невозможно, так как он находился между мной и лошадьми. Не обращая внимания на ружье, я бросился прямо к нему. Когда между нами осталось не больше пяти шагов, он остановился и спустил курок, но ружье дало осечку. Не дав ему опустить его, я схватился за ствол, отчаянным усилием вырвал оружие из рук противника и замахнулся, чтобы ударить его по голове, но он поднял кверху руки, отражая удар. Тогда я ударил его прикладом в живот, и он рухнул как подстреленный.

Не выпуская из рук ружья, оказавшегося, по странному совпадению, моим собственным, я быстро подбежал к своему коню. Он приветствовал меня веселым ржанием. Отвязать его, собрать поводья и вскочить в седло заняло одно мгновение, и я сразу почувствовал себя на свободе. Из-за холма появились с пронзительным криком индейцы. Большинство из них были пешие, с незаряженными мушкетами. Более предусмотрительные бросились сперва к лошадям и оружию, но еще не успели до них добежать, и это дало мне выигрыш во времени. Я уже не спешил и нисколько не боялся быть снова схваченным. Верхом на моем верном скакуне я чувствовал себя, как потерпевший кораблекрушение, который снова ощутил под ногами палубу корабля. Я знал, что успею скрыться от моих преследователей, и потому не торопясь поправил уздечку, повернул лошадь и поскакал прочь. Мой араб не нуждался в понукании. Как птица понесся он вверх по долине, оставив далеко позади вопящих индейцев.

Глава LXVI. Погоня и обморок

Я мчался прямо по направлению к верхнему каньону, из которого вытекала река. По мере моего приближения вход в него, казалось, расширялся, хотя все еще выглядел лишь черной щелью между скалами. Я надеялся, что темная и глубокая расселина даст мне возможность скрыться от погони. Недалеко от входа в каньон я подскакал к месту, где индейцы захватили фургон. Часть его груза — бочки и тяжелые ящики — лежала на земле. Все они были взломаны, их содержимое расхищено, а награбленная добыча отнесена к холму. Рядом все еще лежали шесть трупов белых. Я остановился, чтобы рассмотреть их. Одежда была с них сорвана, а лица так залиты кровью, что никого нельзя было узнать. Однако ни один из них не напоминал сухопарого мормона или великана Холта. Отвернувшись от жуткого зрелища, я галопом помчался дальше.

Мои преследователи отстали от меня по меньшей мере на милю. Солнце уже скрылось за вершинами отвесных утесов, и в сгущавшемся мраке индейцы неслись за мной со всей скоростью, на которую были способны их кони. Через пять минут ущелье скрыло меня от преследователей. В каньоне уже царил ночной мрак.

Я поехал вверх по течению вдоль берега. Меня окутывала непроглядная тьма, но отблеск воды и ее журчание помогали мне не сбиться с пути. Никаких следов — ни лошадей, ни фургонов — я, конечно, видеть не мог, но знал, что они тут прошли. Дно ущелья поросло густым лесом, и караван мог пройти только по узкой свободной полосе. Мне пришлось всецело положиться на моего коня, который был приучен отыскивать след. Вытянув морду вперед и опустив ее так, что губы почти касались земли, он вынюхивал его, как охотничья собака. Я ехал шагом, но меня успокаивала мысль, что мои преследователи тоже не могут двигаться быстрее. Видя, с какой легкостью мне удалось ускакать от них, они, возможно, решили бросить погоню и вернуться, чтобы выместить свою неудачу на моих товарищах.

С горечью и глубоким сожалением думал я о них, и самую большую жалость возбуждал во мне Верный Глаз! Я не мог отделаться от мысли, что он пожертвовал собой ради меня. Не было никакого сомнения, что ему предложили купить жизнь ценой предательства, и он не воспользовался этим. Если сброшенный мною со скалы художник остался в живых и рассказал, как я спасся, индейцы, конечно, поняли, что произошло. И, наверное, моему отважному товарищу пришлось занять мое место на кресте.

За Уингроува я опасался меньше, так как любовь — даже оскорбленная — могла спасти его от смерти, хотя после того, что случилось, оставалось мало надежды.

Единственный шанс спасти моих товарищей заключался в том, чтобы догнать караван, уговорить конвой вернуться и с его помощью вырвать несчастных из рук врага. Я не мог понять, почему драгуны бросили на произвол судьбы и фургон и находившихся в нем людей. Мне пришло в голову, что он отстал слишком далеко и ни конвой, ни остальные переселенцы до сих пор не знают, что произошло. В фургоне было, очевидно, всего лишь шесть человек, и стрельбу их могли не услышать, так как рев воды в каньоне заглушал звуки выстрелов.

Размышляя таким образом, я медленно пробирался вверх по ущелью, но, проехав две или три мили, вдруг почувствовал странную слабость. Меня внезапно охватил озноб, но не потому, что ночь была прохладной. Нет, ощущение холода шло изнутри, словно кровь застывала в моих жилах! Я испытывал страшную усталость, меня охватило оцепенение, похожее на то, какое испытывает замерзающий путник, когда в снежную метель он падает и засыпает. Я пытался встряхнуться, полагая, что меня неудержимо клонит ко сну — ведь я не спал уже более тридцати часов. Мне пришло в голову слезть с коня и пройти некоторое расстояние пешком, чтобы согреться и перебороть сонливость, но, спрыгнув на землю, я тотчас же понял, что идти не в состоянии, так как не могу удержаться на ногах. Они подгибались, словно в течение многих месяцев мне пришлось лежать в постели. Я не упал только потому, что ухватился за седло. Что это могло означать? Мой верный араб повернул ко мне голову, как будто спрашивая о том же. Мои попытки снова сесть в седло не увенчались успехом. После многих бесплодных усилий я остался стоять, держась за коня. Если бы он в ту минуту сделал хоть один шаг, я упал бы. Так и случилось, но уже после того, как я потерял сознание. Я не помню, как это произошло, но, придя в себя, увидел, что лежу навзничь, распростершись на траве.

Глава LXVII. Погоня проходит мимо

Должно быть, я упал на спину, так как первое, что мне бросилось в глаза после обморока, была темная полоска неба с мерцавшими на нем звездами.

Очнувшись, я сразу вспомнил, что нахожусь в каньоне, а звезды и тьма указывали, что ночь еще не прошла. Я почувствовал на своем лице горячее дыхание, и мне показалось, что надо мной кто-то стоит. Повернув голову, я увидел два устремленных на меня блестящих глаза. Мой мозг был еще затуманен, и я не сразу понял, что на меня смотрит мой араб. Трудно сказать, как долго я пролежал без сознания. Я не имел никакого понятия о времени и с того места, где лежал, не мог определить его по звездам, но полагал, что прошло, вероятно, несколько часов с тех пор, как я упал в обморок, после которого, по-видимому, заснул. По счастью, меня согревал плащ из шкуры бизона, который я поднял около убитых. Если бы не эта предосторожность, я, наверное, погиб бы от ночного холода, ибо был обнажен до пояса и потерял много крови. Последнее обстоятельство и было причиной моего обморока. Сон, а может быть, время несколько восстановили мои силы. Несмотря на ощущение чрезвычайной слабости, мне все-таки удалось встать, но я шатался, как впервые ступивший на землю ягненок. Голова моя прояснилась. Я вспомнил все, что произошло, и понял, что оставаться здесь опасно.

Мне удалось сесть в седло и удержаться в нем. Я сознавал, что, прежде чем наступит рассвет, мне необходимо ускакать как можно дальше. Теперь продвигаться вверх по ущелью было значительно легче, чем раньше, так как стало гораздо светлее — по-видимому, взошла луна. Видеть ее мне мешали утесы, но узкая полоса неба посветлела.

Я придерживал коня. Несмотря на слабость, у меня все же хватило бы сил ехать быстрее, но я понимал, что мне следует соблюдать крайнюю осторожность. Как ни странно, я теперь не столько оглядывался назад, сколько вглядывался вперед. Ведь не исключалась возможность, что мои преследователи уже проехали дальше. Они легко могли миновать это место, не заметив меня. Когда я пытался сесть на коня, перед тем как упасть в обморок, я отвел его несколько в сторону, за кусты, скрывавшие меня от всякого, кто проехал бы по прибрежной тропе. Днем преследователи, конечно, заметили бы меня, ночью же темнота помогла мне укрыться.

Все действительно произошло так, как я думал. Предположение, что краснокожие проехали мимо, оказалось справедливым, и, если б не моя осторожность, я столкнулся бы с ними лицом к лицу.

Я проехал уже милю, как вдруг мой конь поднял голову, и в ту же минуту остановился как вкопанный, не ожидая, чтобы я натянул поводья. Немного выше по течению реки послышались гортанные голоса. Впереди меня были индейцы! В какую сторону они ехали? Голоса становились громче — следовательно, индейцы приближались. У меня мелькнула мысль спрятаться за деревьями, но они показались мне недостаточно высокими — это были, скорее, большие кусты, и за ними мог скрыться только человек, но не лошадь. Несколько секунд я колебался, не зная, как поступить, а потом решил возвратиться на только что покинутое мною место, но не успел еще повернуть своего коня, как заметил темную расселину, оказавшуюся входом в боковое ущелье. Оно могло послужить хорошим убежищем, потому что там было еще темнее, чем в главном каньоне.

Не колеблясь более, я быстро и бесшумно въехал в него и, притаившись во мраке, снова стал прислушиваться. Вскоре до меня донесся топот копыт и голоса людей — я узнал язык арапахо. Конный отряд проехал мимо меня, направляясь обратно в долину. Несомненно, то были мои преследователи. Но все или только часть? Судя по долетавшим до меня звукам, их было не больше десяти — двенадцати человек. Может быть, остальные отправились дальше вверх по реке и еще не вернулись? Эта мысль помешала мне вернуться в каньон — я мог оказаться между двумя отрядами врагов, не имея никакой возможности ни отступить, ни пробиться вперед. Кроме того, индейцы могли расставить воинов вдоль прибрежной тропинки. Я решил отправиться дальше по боковому ущелью, а потом вернуться на караванную тропу где-нибудь выше. Этот план казался мне вполне осуществимым, и я, не раздумывая долго, поехал по ущелью, очень схожему с тем, из которого я только что выехал, с той лишь разницей, что в нем не было реки. Видимо, когда-то здесь был ручей, так как мой путь местами лежал по высохшему каменистому руслу.

Проехав около мили, я стал высматривать боковую тропу, но напрасно. С обеих сторон высились неприступные утесы. Выбора не было. Ехать вперед означало все дальше уклоняться от нужного направления. Я решил остановиться и ждать рассвета. Да и слабость моя не позволяла ехать дальше. Малейшее напряжение утомляло меня, и, так как непосредственная опасность, по-видимому, уже миновала, я счел благоразумным сделать остановку и, если возможно, отдохнуть, чтобы набраться сил. Спрыгнув с коня, я пустил его пастись и, завернувшись в теплую бизонью шкуру, вскоре погрузился в блаженный сон, более сладкий и естественный, чем то невольное забытье, в котором недавно пребывал.

Глава LXVIII. Следы мокасин

Когда я проснулся, над скалами голубело рассветное небо, и на гребень одного из утесов падал золотистый луч — вестник восходящего солнца. Это было для меня знаком, что пора вставать. Заниматься туалетом не приходилось, а позавтракать было нечем, так что оставалось только сесть на лошадь и ехать дальше все по тому же ущелью, поскольку выбраться из него здесь было нельзя, а вернуться в долину Уэрфано значило опять попасть в руки врагов. Я все еще чувствовал некоторую слабость и довольно сильный голод, потому что прошло не меньше суток с тех пор, как я ел последний раз. В надежде найти что-нибудь съестное я огляделся, но кругом тянулись только гряды грозных утесов, почти лишенных растительности. Лишь кое-где по уступам ютились темные кусты можжевельника. Нечего было и рассчитывать найти здесь какие-нибудь плоды или съедобные корни.

Едва я подумал об этом, как, словно желая доказать обратное, передо мной появилось какое-то красивое животное, напоминавшее оленя. Но по форме рогов я узнал горного барана, жителя Кордильер. Он стоял неподвижно, как статуя, на остром выступе скалы, четко вырисовываясь на фоне розового неба. Нас разделяло расстояние не менее пятисот ярдов, но, даже если бы их было всего пять, животное все равно не подвергалось ни малейшей опасности, так как убить его мне было нечем! Я легко мог бы подкрасться к нему, прячась за камнями. Такая возможность делала его вид еще соблазнительней, но чем было зарядить ружье? И вдруг мне пришло в голову проверить, действительно ли оно не заряжено. Ведь индеец пытался выстрелить в меня. Я вытащил шомпол и сунул его в ствол. Он во что-то уперся. Ружье было заряжено! Не было в нем только капсюля на затравочном стержне, и поэтому оно дало осечку в руках индейца. По всей видимости, меня спасло то обстоятельство, что дикарь не умел обращаться с капсюльными ружьями. Благодаря еще одной случайности у меня оказался запас капсюлей. Индеец не разглядел ящичка в прикладе, приняв, вероятно, его медную крышечку за украшение. Когда я нажал на нее, целый запас маленьких медных капсюлей блеснул у меня перед глазами. Я насадил один из них на стержень и, соскочив с лошади, стал подкрадываться к барану. По мере того как я продвигался, почва становилась все более сырой. За поворотом ущелья я увидел рощицу тополей, между которыми поблескивали небольшие озерца, перемежавшиеся полосами ила. Такой прерывающийся ручей — явление нередкое в центральных районах Северной Америки.

Как я обрадовался, увидев воду! Ведь жажда мучила меня еще сильнее, чем голод. Не думая о том, что добыча может ускользнуть, я решил напиться и повернул к воде. И вдруг я увидел перед собой нечто настолько удивительное, что на минуту забыл и о жажде и о голоде. На сыром песке у края воды виднелись следы человеческих ног! Это были отпечатки мокасин, но очень маленьких, и я без колебания определил, что это были следы женщины — конечно, индианки. Такова была моя первая мысль, за которой немедленно последовал вопрос: уж не Су-ва-ни ли это? Но нет! Насколько я помнил, ноги ее были гораздо больше. Это были отпечатки узкой, изящной ступни, а четкость их говорила о легкой, упругой походке юности. Сперва я не сомневался, что следы принадлежали какой-то молодой индианке, потому что размер их вовсе не противоречил такому предположению. Но тут я заметил, что незнакомка ставила при ходьбе ноги носками наружу, чего никогда не делают индианки. Сомневаться не приходилось — эти следы принадлежали белой женщине.

Глава LXIX. Неожиданное соперничество

Да, хотя это и казалось необъяснимым, я все же был уверен, что найденные мною следы оставлены белой. Несомненно, она прошла здесь совсем недавно. Убедившись в этом, я встал на ноги, и вдруг на той же полосе песка мне бросились в глаза следы волка! Однако, рассмотрев их поближе, я понял, что это отпечатки лап очень большой собаки, прошедшей по ущелью, очевидно, одновременно с женщиной, вернее сразу за ней, потому что собачьи следы местами перекрывали человеческие. Меня удивили два обстоятельства: белая женщина в таком месте, и мокасины у нее на ногах! Если бы не они, я подумал бы, что следы оставлены какой-нибудь из женщин каравана, может быть, даже той, что всегда царила в моих мыслях. Впрочем, эти мокасины, хотя и очень маленькие, были бы все-таки слишком велики для ее миниатюрной ножки.

А что, если я ошибся и здесь попросту прошла какая-нибудь индианка со своим псом Нет! Даже собака, судя по следам, была не индейской породы.

Как я ни был озадачен, это не помешало мне напиться, так как меня по-прежнему нестерпимо мучила жажда. Утолив ее, я снова взглянул на горного барана. Он продолжал стоять неподвижно, очевидно, охраняя стадо, которое паслось где-то поблизости. Солнце освещало его спереди, и красно-бурая шерсть на боках казалась от этого темнее, а круглые выпуклые глаза ярко сверкали. Я стоял достаточно близко для того, чтобы подстрелить его и получить на завтрак самую вкусную дичь, какая встречается в горных районах Америки. Подняв ружье и прицелившись, я только что собрался спустить курок, как вдруг, к моему изумлению, животное сорвалось с утеса и, перевернувшись в воздухе, тяжело шлепнулось в ущелье. Я понял, что баран убит, и тут же услышал эхо выстрела. Меня, очевидно, опередил какой-то охотник, подкравшийся к животному с противоположной стороны. Кто он был? Белый или краснокожий? Если последний, то это значило, что я рисковал лишиться скальпа так же, как баран — своей шкуры. Но если белый, тогда надежда на жареную баранину к завтраку еще не была потеряна. Ведь в подобном месте даже самый черствый скряга не отказал бы в куске мяса умирающему от голода человеку. Баран был убит пулей, а краснокожие редко охотятся с ружьем, предпочитая лук и стрелы. Значит, стрелял белый. Возможно, это был кто-нибудь из шедших с караваном переселенцев или одинокий траппер, которые, как я знал, нередко заходят в эти места. Из осторожности я решил дождаться появления незнакомца, прячась за деревом. Если бы охотник оказался индейцем, я мог бы незаметно вернуться к лошади.

Ждать пришлось недолго. В кустах послышался шум, как будто кто-то пробирался через них, и через минуту огромная, похожая на волка собака выскочила из-за выступа скалы и бросилась к убитому барану.

— Назад, Волк! Прочь, скверный пес! Ты же видишь, что он убит, хоть ты мне ничем не помог! — раздался позади нее звонкий возглас.

Боже милостивый! Это был голос женщины! Не успел я еще прийти в себя от изумления, как из-за скалы появилась величественная красавица с нежным золотисто-смуглым лицом, на котором играл яркий румянец. У нее был слегка орлиный нос с красиво очерченными ноздрями, глаза, как у египетской газели, и высокий белый лоб, обрамленный черными волосами и увенчанный убором из алых перьев.

Костюм девушки вполне гармонировал с ее внешностью. На ней была мягкая рубаха из шкуры молодого оленя, отделанная яркой вышивкой и крашеными перьями, юбка с бахромой, обувь с переплетом из ремней и накинутое на плечо полосатое индейское одеяло. В руках у нее было ружье, из которого вылетела пуля, убившая барана. Он был подстрелен не охотником, а отважной охотницей, стоящей теперь передо мной.

Глава LXX. Отважная охотница

Теперь уже не из чувства страха продолжал я скрываться за деревьями — меня останавливала нерешительность, вызванная удивлением и восхищением. Неожиданное появление такой ослепительной красавицы могло лишить присутствия духа кого угодно, особенно человека, долгое время находившегося без женского общества.

Я боялся выйти из своего убежища, так как был похож на трубочиста с приклеенной к груди белой тарелкой, и мой нелепый облик несомненно испугал бы девушку, которая немедленно скрылась бы. У меня мелькнула мысль вернуться к луже, чтобы смыть краску, но я боялся, что во время моего отсутствия она успеет уйти. Боясь пошевелиться, я стоял за деревом и смотрел на нее сквозь листву. Я даже сдерживал дыхание, чтобы звук его не долетел до нее, и в то же время обдумывал, как начать разговор.

Снова послышался ее голос. Она опять начала бранить собаку, но даже упреки в ее устах звучали, как музыка. Подойдя к барану, девушка наклонилась над ним, словно желая убедиться, что он мертв. Но, очевидно, собака не была уверена в этом, так как продолжала кидаться на убитое животное.

— Прочь! Прочь! — кричала девушка, угрожая ей прикладом ружья. — Ах ты, негодный пес, что с тобой? Разве я тебе не сказала, что он убит? Чего же тебе еще надо? Помни, — продолжала она, строго грозя пальцем, — помни, дружок, не ты убил его, и если ты испортишь шкуру, то не получишь ни одного кусочка мяса. Слышишь! Ни одного даже самого маленького!

Пес, по-видимому, понял ее слова и послушно отошел в сторону. Я решил, что настала удобная минута, и сказал:

— Но вы не откажете дать кусочек человеку, умирающему от голода?

— Кто здесь? — вскричала охотница, круто поворачиваясь и оглядываясь скорее с удивлением, чем с тревогой. — Назад. Волк! — крикнула она собаке, с рычанием бросившейся в мою сторону. — Назад, зверюга! Разве ты не слышишь, что он умирает от голода? Ах, это негр! Бедняга! Странно, откуда он здесь взялся?

Ей была видна из-за куста лишь моя голова. Вымазанное углем лицо ввело ее в заблуждение.

— Нет, не негр, — сказал я, выходя из своего убежища, — а лишь подобие его.

— Ого! Да вы не только черный, но и белый и красный! Боже мой, какое страшилище!

— Мой вид, кажется, вызвал у вас улыбку, прекрасная охотница? Позвольте мне извиниться за него и уверить вас, что меня раскрасили против воли и не по моему вкусу…

— Так вы белый? — прервала она меня, подходя ближе и внимательно вглядываясь в мое лицо.

— Белым я был вчера, — ответил я, поворачиваясь, чтобы показать ей мою спину, не тронутую краснокожим художником. — Сегодня же я таков, каким вы меня видите.

— Боже правый! — воскликнула она, внезапно меняя тон. — Что это? Кровь? Вы ранены? Куда?

— Это все пустячные царапины. Они меня не беспокоят.

— Кто вас ранил?

— Индейцы. Но мне удалось спастись.

— Индейцы? Какие?

— Арапахо.

— Арапахо? Где вы встретились с ними?

Вопрос был задан поспешно и с видимой тревогой.

— Близ Уэрфано, — отвечал я, — около Одинокого холма. Это был отряд Кровавой Руки.

— Что? Кровавая Рука близ Уэрфано? Незнакомец, вы уверены в этом?

Меня несколько удивил ее взволнованный голос, и я тут же вкратце рассказал ей все наши злоключения после захвата в плен, не упомянув лишь ни имени моих спутников, ни цели нашего путешествия. Да и трудно было вдаваться в подробности, так как охотница нетерпеливо перебила рассказ о моем спасении восклицанием:

— Кровавая Рука в долине Уэрфано! Уа-ка-ра должен узнать об этом как можно скорее!

После короткой паузы она быстро спросила:

— Сколько у Кровавой Руки воинов?

— Около двухсот.

— Не больше?

— Нет. Пожалуй, даже меньше.

— Это хорошо. Вы говорите, у вас есть лошадь?

— Да, она тут, совсем близко.

— Приведите ее сюда. Мы поедем вместе.

— А мои товарищи? Мне надо догнать караван, чтобы вернуться с конвоем и попробовать их спасти.

— Ничего этого вам делать не нужно. Совсем близко отсюда есть человек, который поможет вам лучше, чем конвой. Если спасти ваших друзей будет поздно, он поможет вам отомстить за них… Вы говорите, что караван прошел вчера?

— Да, около полудня.

— Значит, вы не успеете догнать его и вернуться вовремя. К вашему возвращению Кровавая Рука уйдет далеко, и ваших друзей вы уже не найдете в живых. Кроме того, отсюда не попасть на тропу, по которой прошел караван. Для этого нужно вернуться в каньон, а там вы столкнетесь с вашими преследователями. Напрямик вы не проедете: этот горный кряж неприступен. — Она указала налево, в том направлении, куда я собирался свернуть.

Между утесами виднелась скалистая гряда, тянувшаяся с севера на юг параллельно ущелью, по которому я пробирался. Ее обрывистые склоны действительно казались неприступными. В таком случае, у меня было очень мало шансов вовремя догнать караван, и, следовательно, не оставалось никакой надежды спасти моих товарищей. Задержка, конечно, оказалась бы для них роковой. Я почти не сомневался, что Уингроув и Верный Глаз уже убиты индейцами, которых мой побег привел в еще большую ярость. Собственно говоря, я больше думал о том, чтобы отомстить за их смерть — застать кого-нибудь в живых я уже почти не рассчитывал. Но о ком говорила таинственная незнакомка? В чьей власти было спасти моих товарищей от двухсот индейцев, принадлежавших к самому воинственному племени прерий? Кто мог помочь мне отомстить за них?

— Следуйте за мной, и вы все узнаете! — сказала охотница в ответ на мои вопросы. — Где ваша лошадь? Скорее! Торопитесь, иначе будет поздно! Кровавая Рука в долине Уэрфано! Как обрадуется Уа-ка-ра!.. Скорее за лошадью!

Я поспешил за моим арабом и привел его к нетерпеливо ожидавшей нас охотнице.

— Какой красавец! — воскликнула она, увидев его. — Неудивительно, что вам удалось ускакать от погони. Садитесь в седло!

— А вы?

— Я пойду пешком… Хотя погодите! Нам дорога каждая минута. Может ваш конь выдержать нас обоих?

— Безусловно.

— Тогда лучше поедем вместе. Мы выгадаем полчаса, а от них может зависеть все. Если Кровавая Рука уйдет… Садитесь первый… скорее, скорее!

Сняв с плеч плащ, я покрыл им спину моего коня, использовав кусок повода в качестве подпруги. Затем я сел в это импровизированное седло, а девушка, взобравшись на камень, прыгнула на круп лошади позади меня.

— Эй, Волк! — крикнула она, обращаясь к собаке. — Ты останешься здесь стеречь нашу добычу от койотов. Помни, негодяй, не смей притрагиваться к ней и жди меня. А теперь, сэр, — продолжала ока, придвигаясь ко мне и охватывая руками мою талию, — я готова. Не жалейте лошади, если вам дорога жизнь ваших товарищей. Ну, вперед!

Благородный конь не нуждался в понукании. Он понимал, что от него требовалась быстрота, и сразу взял в галоп.

Глава LXXI. Странный разговор

Я думал только о своих несчастных товарищах. Слова охотницы вновь пробудили во мне надежду, что они будут спасены. Но каким образом? Куда мы мчались? И кто будет в силах помочь нам?

Обо всем этом мне хотелось расспросить мою спутницу, но мы скакали так быстро, что говорить было невозможно. Оставалось молчать и теряться в догадках.

«Может быть, — думал я, — мы едем к лагерю трапперов, находящемуся где-нибудь поблизости?»

Я знал, что это так. Иначе откуда же появилась в этой глуши таинственная охотница? Но все прочие обстоятельства указывали на то, что мои союзники вряд ли белые. Трапперов не могло быть больше десяти — двенадцати человек, а такой маленький отряд, разумеется, не справился бы с двумя сотнями воинов Кровавой Руки. Кроме того, девушка дважды упомянула имя Уа-ка-ра. Вряд ли белый мог носить такое имя. Оно было безусловно индейским.

Я ждал удобного случая, чтобы расспросить ее обо всем, и наконец он мне представился. В одном месте нашего пути пришлось ехать по каменной осыпи, и мы не могли продвигаться с прежней скоростью. Но только что я собрался начать разговор, как вдруг услышал голос своей спутницы:

— Вы, конечно, офицер?

— Откуда вы это узнали? — спросил я с удивлением, потому что слова ее были скорее утверждением, чем вопросом.

— По вашей военной форме.

— Моей военной форме?

— Ну да. Я заметила след от канта на ваших брюках. Арапахо, видно, сорвали его?

— Да, вы правы. Я служил в армии.

— А как вы оказались здесь? Наверное, ехали в страну золота?

— Не совсем так.

— Куда же? Если это не секрет, конечно…

— Просто глупая прихоть. Решил попутешествовать без всякой особой цели, а затем вернуться в Штаты.

— Вернуться? Но вы же говорили, что вместе с вашими спутниками следовали за караваном? Почему же вы не присоединились к нему? Ведь так было бы безопаснее.

Я не знал, что ответить, и она продолжала:

— Редко случается, чтобы такой маленький отряд, как ваш, рисковал идти через прерии, — слишком опасно встречаться с индейцами. Впрочем, иногда и с белыми тоже. И среди белых есть дикари, которые хуже, гораздо хуже, чем краснокожие!

Эти загадочные слова и сопровождавший их вздох заставили меня обернуться и взглянуть на мою спутницу. Глубокая грусть омрачала ее лицо. Неужели и она вспомнила о прошлых страданиях?

Глядя на нее, я снова заметил то, что уже ранее привлекло мое внимание, а именно — сходство с Лилиен Холт, но такое неясное, что трудно было сказать, в чем оно заключается. Их черты не имели ничего общего, так же как цвет кожи, волос и глаз. Но что-то неуловимо похожее было в разрезе глаз и особенно в тембре голоса — грудного, чистого и звонкого.

«Конечно, — думал я, — это едва заметное сходство случайно. Просто голос прекрасной охотницы напоминает мне ту, что безраздельно владеет моим сердцем». Воспоминание о Лилиен меня так взволновало, что я не мог сразу ответить моей спутнице.

— Ваши слова меня крайне удивляют! — сказал я наконец. — Неужели вам самой пришлось столкнуться с чем-либо подобным?

— Да. У меня нет оснований любить людей с моим цветом кожи, если я, конечно, вообще могу считать себя белой.

— А разве вы не белая?

— Не совсем. Во мне есть индейская кровь.

— Думаю, ее не так уж много?

— Достаточно, чтобы не любить людей с моим цветом кожи.

— Неужели?

— Да. И у меня есть на это причины. Ах, сэр! Разве не достаточно того, что я всеми обманута: отцом, возлюбленным и мужем.

— Мужем? Так вы, значит, замужем?

— Нет. Я была обвенчана, но не считаю этого негодяя своим мужем.

Охотница замолчала, видимо, взволнованная каким-то тяжелым воспоминанием, и я почувствовал, как дрогнула ее рука, лежавшая у меня на поясе.

— Ваши слова чрезвычайно меня заинтересовали, — заметил я, желая заставить ее рассказать о себе побольше. — Но я понимаю, что не имею права на вашу откровенность.

— Вы можете заслужить ее.

— Скажите мне, как?

— Вы упомянули, что намерены вернуться в Штаты. У меня будет к вам просьба, и, если вы согласитесь ее исполнить, я расскажу вам свою историю. В ней нет ничего особенного. Это повесть о простой девушке, которой изменил ее возлюбленный. Отец же забыл свой родительский долг, а муж оказался обманщиком, клятвопреступником и негодяем.

— Я вижу, что ваша судьба сложилась очень неудачно. Но ваши слова только еще более заинтриговали меня. Я дорого дал бы, чтобы знать, кто вы такая и как попали сюда.

— Сейчас нет времени говорить об этом. Ваши товарищи, если они еще живы, находятся в смертельной опасности. Ваш долг думать о них, мой же — не допустить, чтобы Кровавая Рука ушел отсюда. Это приведет в отчаяние того, кому я обязана жизнью и покровительством.

— О ком вы говорите?

— Об Уа-ка-ра, заклятом враге Кровавой Руки и всех арапахо.

— Уа-ка-ра?

— Да. Это вождь племени юта. Вы сейчас его увидите… Скорее! Лагерь близко. Вон там, за скалами, уже виден дым. Вперед, сэр, вперед!

Повинуясь ее приказанию, я пустил коня галопом. Но скачка наша продолжалась недолго. Через сто ярдов ущелье, внезапно расширившись, вывело нас в красивую небольшую долину, лишенную деревьев, но поросшую травой. На противоположном ее краю сомкнутые ряды белых конусов указывали на то, что перед нами лагерь индейцев.

— Это вигвамы племени юта, — сказала моя спутница.

Глава LXXII. Уа-ка-ра

Вигвамы были расположены в два ряда, а между ними шел широкий проход, в конце которого стоял вигвам вождя, более обширный, чем остальные. Вигвамы имели форму конусов, образованных поставленными в круг жердями, верхние концы которых были связаны вместе. Их покрывали бизоньи шкуры, выскобленные и выбеленные. Спереди каждый такой шатер имел отверстие для входа, закрытое свободно подвешенным куском шкуры. Треугольный кусок кожи около верхушки был отвернут наружу и натянут наподобие перевернутого паруса. Он защищал дымоход от ветра. Снаружи каждый вигвам был разрисован картинками, изображавшими подвиги его хозяина: схватки с пумой, гризли или с воинами враждебных племен. Особенно много таких изображений было на шатре вождя. Он был буквально сплошь покрыт всевозможными знаками и фигурами, словно какой-то пестрый ковер.

Перед шатрами стояли высокие копья с прислоненными к ним кожаными щитами, длинные луки из дерева и более короткие — из рогов горного барана. Тут же висели колчаны, наполненные стрелами. Я заметил, что кроме этого, почти у каждого вигвама стояло ружье. Это меня не удивило, так как я знал, что для племени юта огнестрельное оружие давно перестало быть тайной.

Повсюду виднелись растянутые на траве свежесодранные шкуры, которые женщины скоблили, стоя на коленях. Девушки с обмазанными глиной корзинами на головах проходили мимо, направляясь к ручью или возвращаясь от него. Мужчины стояли группами, лениво переговариваясь или, присев на корточки, играли в кости. Мальчишки практиковались в стрельбе из луков, а малыши возились в траве со щенятами. Собаки стаями слонялись между шатрами; лошади, овцы, козы, мулы и ослы, смешавшись в одно стадо, паслись на поляне недалеко от лагеря. Таким предстал передо мной поселок племени юта. Как и следовало ожидать, при нашем появлении в нем все мгновенно изменилось. Игроки вскочили на ноги, женщины оставили работу, побросав на шкуры свои скребки.

Повсюду слышались возгласы удивления. Дети завизжали, прячась за матерей. Заворчали и залаяли собаки, заржали лошади, заревели ослы и мулы. Блеяние овец и коз дополнило этот общий хор.

— Туда, к вигваму вождя! — указала моя спутница, соскочив с лошади и направляясь впереди меня к шатру. — А вот и он сам — вождь Уа-ка-ра!

Это был среднего роста прекрасно сложенный индеец в одежде из расшитой оленьей шкуры. На ногах у него были гетры из алого сукна, а на голове — убор из разноцветных перьев, который за спиной спускался до самых пят. С его левого плеча ниспадал полосатый плащ. Пояс из красного китайского шелка, свободно охватывавший талию, дополнял этот живописный костюм. У вождя были благородные черты лица и острый орлиный взгляд. Лицо не было свирепым, а скорее мягким и доброжелательным. Таким, по крайней мере, оно представилось мне. Знай я, что за человек находится передо мной, я понял бы, что мягкое выражение не соответствовало его подлинному характеру. Он, правда, не был жесток, но славился мужеством и воинственностью. Я стоял лицом к лицу с самым знаменитым в Америке индейским вождем. Это был Уокер, предводитель племени юта и друг знаменитого траппера, с которым он обменялся именами. В произношении юта это имя превратилось в «Уа-ка-ра».

Когда я подъехал к вождю, рядом с ним стоял какой-то чрезвычайно странный субъект, судя по одежде и цвету кожи — мексиканец. Костюм его состоял из темной бархатной куртки и таких же брюк и дополнялся черным сомбреро. Кожа его лица была очень смуглой, но все же значительно светлее, чем у индейцев. Это был маленький человек с комично-серьезным лицом. На его поясе висел какой-то странный предмет. Это был кусок дерева длиной около восемнадцати дюймов, напоминавший не то часть сапожной колодки, не то половину деревянного ярма. В его толстом конце виднелась выемка, к ней прикреплялись ремни, на которых он и висел. Маленький мексиканец производил — и вполне справедливо, как я впоследствии убедился, — впечатление чудака. Это был знаменитый траппер Педро Арчилети, или Деревянная Нога, как его прозвали товарищи. Удививший меня забавный предмет у него на поясе был деревянной ногой, которой владелец ее пользовался, только когда при долгой ходьбе настоящая нога, поврежденная в щиколотке, отказывалась ему служить. В остальное время она болталась на ремне у его бедра.

Присутствие маленького мексиканца в лагере индейцев объяснялось очень просто. Племя юта находилось в это время в мирных отношениях с белыми. Мексиканские трапперы и торговцы без опасения появлялись в индейских поселках. Деревянная Нога дружил с вождем. Охотясь в этих краях, он набрел на становище ютов и теперь гостил у Уа-ка-ра.

Глава LXXIII. Мексиканский траппер

— Охотница уже вернулась? — улыбаясь, спросил вождь, когда девушка приблизилась к нему. — Какая ей попалась странная дичь! Кто этот молодой воин с белым кругом на груди? Он ведь бледнолицый, а у наших белых братьев не в обычае так украшаться.

— Он не сам раскрасился, — ответила девушка, — это сделано руками его врагов. Белый круг служил им мишенью, в которую было направлено немало пуль, а красные полосы — это кровь, вытекшая из его ран. Когда Уа-ка-ра узнает, кто пролил ее, он поспешит отомстить.

— Если белая охотница пожелает, Уа-ка-ра отомстит, даже если эту кровь пролили люди его племени. Говори же, Мэ-ра-ни! Это сделал кто-нибудь из ютов?

— Нет, их враги.

— У ютов много врагов на севере и на юге, на востоке и на западе. Откуда этот чужеземец, и кто пролил его кровь?

— Он с востока, от арапахо.

— Ах! — вздрогнув, воскликнул вождь, и его лицо омрачилось гневом. — Где же бледнолицый встретился с арапахо?

— В долине Уэрфано.

— Это хорошо. Белая охотница принесла весть, которая обрадует воинов юта. Кто видел арапахо в долине Уэрфано?

— Этот человек был у них в плену и спасся совсем недавно, — указала на меня охотница, — он может проводить Уа-ка-ра к их лагерю, где вождь ютов найдет своего смертельного врага — Кровавую Руку.

При этом имени гневное лицо Уа-ка-ра еще более потемнело, и в нем не осталось и следа мягкости. На смену ей появилась свирепая решимость, и глаза засверкали дикой радостью. Очевидно, упоминание о Кровавой Руке напомнило какую-то давнюю обиду. Вождь обратился ко мне с целым рядом вопросов. Благодаря частым встречам с трапперами он научился говорить по-английски и на этом языке объяснялся с охотницей. Индеец, по-видимому, решил напасть на арапахо и расспрашивал меня об их численности, месте их стоянки и других подробностях. Он, казалось, был удовлетворен моими ответами и сейчас же после окончания разговора объявил о своем намерении немедленно отправиться в долину Уэрфано. Я очень обрадовался этому, надеясь, что таким образом удастся вырвать моих товарищей из рук арапахо.

— Мэ-ра-ни, — сказал вождь, — отведи чужестранца в свой вигвам и накорми его. А ты, хромой, — обратился он к мексиканцу, — ты искусный лекарь — подлечи его раны. Пока мы готовимся к походу, он может отдохнуть. Эй! Дай сигнал к сбору, созови воинов на пляску войны.

Последние слова были обращены к стоявшему рядом индейцу, который поспешил исполнить приказание. Послышался звук трубы, казавшийся очень странным в лагере краснокожих. Однако индейцы уже многому научились у белых. Не успело эхо сигнала замереть в скалах, как пятьсот воинов уже схватили оружие, подвели коней к вигвамам и выстроились, готовые к походу. Полк драгун регулярной армии не смог бы с большей быстротой собраться по сигналу тревоги.

Мною занялся траппер.

— Сеньор, — сказал он по-испански, осмотрев мои раны, — для вас сейчас самое лучшее лекарство — это хороший завтрак, а пока ваша соотечественница его приготовит, пойдемте со мной, чтобы немного отмыться. Эта разрисовка вам совсем не идет, и, кроме того, если краска проникнет в раны, их труднее будет залечить. Пойдемте!

Охотница тем временем скрылась в шатре, стоявшем поблизости, чуть позади вигвама вождя. Я же последовал за мексиканцем, который, прихрамывая, направился к ручью. Купанье в холодной воде и коньяк из тыквенной фляжки траппера быстро восстановили мои силы, а уродливая раскраска исчезла под действием толченого корня пальмиллы, заменяющего мыло. Нарезанный на куски и приложенный к ранам кактус орегано должен был способствовать их быстрому заживлению. Не ограничившись всем этим, мой мексиканский врач снабдил меня красивым навахским одеялом, которое я с облегчением накинул на плечи.

— Карамба! — воскликнул он, протягивая его мне. — Возьмите, сеньор! Рассчитаемся, когда выручите свои вещи у арапахо. Смотрите, завтрак уже готов: сеньорита зовет вас. Берегитесь! Ее глаза ранят опаснее, чем пули. Вот увидите!

Я подавил желание расспросить его подробнее. Он назвал охотницу моей соотечественницей и, очевидно, знал ее историю. Но, помня обещание девушки, я не стал ничего спрашивать, надеясь вскоре услышать все из ее собственных уст.

Глава LXXIV. В вигваме прекрасной охотницы

— Я вижу, незнакомец, — сказала охотница, когда я подошел к ее шатру, — что мексиканец изменил вам вид. Теперь уж вас нельзя испугаться. Входите! Вот поджаренный маис и немного козлятины. Как жаль, что я не захватила мяса дикого барана! Оно необычайно вкусно, но второпях я забыла о нем. Хлеба дать вам не могу — здесь его нет.

— Я привык к еще более скромной пище, — сказал я и принялся есть без дальнейших церемоний.

Наступило молчание. Раз или два моя хозяйка выходила и снова возвращалась, чтобы взглянуть, не нужно ли мне еще чего-нибудь.

Военные приготовления, видимо, весьма интересовали ее. Мне показалось, что она наблюдает за ними с волнением и нетерпением. О ком или о чем она беспокоилась? Об Уа-ка-ра? Какое отношение имела она к вождю? Если охотница была его пленницей, ей не разрешили бы отлучаться так далеко от места стоянки. Может быть, она его жена? Но отдельный вигвам, а также то, как он с ней обходился, исключали такое предположение. Кто же она?

Я жаждал услышать историю загадочной девушки, но случай еще не представился.

— Боюсь, что они опоздают, — сказала она, вернувшись. — Красный столб только что вбит, и танец войны продлится целый час. Совершенно ненужный обряд, простое суеверие! Сам вождь не придает ему никакого значения, но его воины без этого не пойдут в бой… Слушайте! Они начали петь.

Я услышал тихое, протяжное пение. Постепенно оно становилось все громче и громче. Время от времени хор умолкал, и тогда доносился только одинокий голос, вероятно, повествовавший о каком-нибудь подвиге, чтобы вдохновить воинов на новые героические деяния. Затем следовал взрыв громких, яростных криков.

— Это боевая песнь, под которую они пляшут, — пояснила охотница. — Вы можете отдыхать, пока она не кончится. Но потом уже не мешкайте — воины сядут на коней, как только завершат обряд.

Девушка села на одну из бизоньих шкур, устилавших пол шатра, и задумалась. Взглянув на нее, я вновь уловил сходство с той, о ком так много думал.

С каждой минутой охотница все больше возбуждала мое любопытство. Я чувствовал непреодолимое желание услышать историю ее злоключений.

— Вы обещали мне рассказать о себе, — напомнил я.

— И выполню свое обещание при условии, о котором уже говорила вам.

— Что же это за условие? Если оно выполнимо, я готов принять его.

— Выполнимо, хотя затруднит вас гораздо больше, чем вы ожидаете. Вы сказали, что намерены вернуться в Штаты. Не возьмете ли вы меня с собой?

— Охотно, — удивленно ответил я. — Но… боюсь, что сейчас это невозможно.

— Потому что ваше путешествие еще не кончено? Или вы имеете в виду что-нибудь другое?

— Увы! Я не знаю, когда и где оно может кончиться!

— Странно! Но ведь в конце концов вы собираетесь вернуться в Штаты? Позвольте мне сопровождать вас.

Ее просьба на несколько мгновений лишила меня дара речи.

— О, не отказывайте мне! — продолжала она умоляющим голосом. — Я буду заботиться о вас, охотиться для вас, делать все, что угодно, но оставаться здесь я больше не могу… Несмотря на всю их доброту — а они действительно по-своему добры ко мне, — у меня нет больше сил жить здесь. Я так стремлюсь вернуться в цивилизованное общество… Вы не можете себе представить, как мне хочется видеть…

Она замялась.

— Кого? — спросил я.

— Сестру, милую сестру, которая нежно любит меня. Мне же она дороже жизни. Ах, только расставшись с ней, я поняла, как она мне дорога.

— А когда вы расстались с сестрой?

— Шесть месяцев назад я покинула ее и уехала, обманутая негодяем. Мне они кажутся шестью годами. Я не могу больше выносить эту дикую жизнь. Юты уважают меня, они гостеприимны и делают для меня все, что в их силах, но я несчастна. Скажите, что вы поможете мне вырваться отсюда!

— Я с удовольствием исполню ваше желание. Но индейцы… они… то есть он согласится ли отпустить вас?

— Кто — он?

— Уа-ка-ра.

— О да! Он сказал мне, что я могу уехать, как только представится случай! Благородный вождь! Он честно сдержал свое слово, данное тому, кого уже больше нет.

— Кому же это?

— Тому, кто спас мне жизнь… Смотрите! Вождь идет сюда. Боевая песня окончена. Я расскажу вам все потом. Надо спешить, иначе воины отправятся в поход без нас.

— Неужели вы собираетесь их сопровождать?

— Женщины последуют за отрядом, чтобы заботиться о раненых. Я поеду с ними.

Послышался голос вождя, Уа-ка-ра звал меня присоединиться к нему и его воинам. Это прервало наш разговор, который, ничего, в сущности, не объяснив, только еще больше заинтриговал меня. Но не время было предаваться бесплодному любопытству. Я снова вспомнил об отчаянном положении моих товарищей и о своем долге. Торопливо покинув охотницу с надеждой вскоре вновь увидеть ее, я вскочил на своего коня и присоединился к воинам. Они вихрем понеслись вперед.

Глава LXXV. Окружение врага

Мы мчались во весь опор. Несмотря на явное превосходство моего коня, я едва поспевал за своими новыми союзниками. Их лошади, привыкшие к почти непроходимым дорогам, стрелой летели сквозь спутанные кустарники и карабкались по острым, скользким скалам с уверенностью горных баранов.

Не останавливаясь, мы неслись галопом вниз по ущелью, там, где я один едва ли рискнул бы проехать и шагом. Вскоре показалось то место, где я встретился с охотницей. Ее пес все еще охранял убитое животное. Он лежал около барана и только зарычал, когда наш отряд вихрем пронесся мимо него. Никто не остановился, чтобы отнять у него добычу. Вступив на тропу войны, индейцы обычно не занимаются охотой. Считается, что голод порождает доблесть, увеличивая находчивость и отвагу.

Бешеная скачка показывала, что индейцам не терпится встретиться с врагом.

Но их гнало не стремление помочь мне и моим товарищам. Давняя наследственная вражда, более старая, чем сами воины, существовала между племенами юта и арапахо. При Уа-ка-ра и Кровавой Руке она достигла своего апогея.

Тем не менее юты не собирались бросаться в бой очертя голову. Их вождь был искусным военачальником, и я заметил, что он действует по заранее намеченному плану. Вскоре я понял, в чем этот план заключается: Уа-ка-ра собирался окружить врага.

Всех всадников он разбил на четыре равных отряда. Первый, под командованием самого вождя, должен был обогнуть утесы и выйти в долину через нижнее ущелье. В том случае, если бы арапахо попытались отступить к Арканзасу, отряд Уа-ка-ра преградил бы им путь. Второму отряду предстояло подойти по тем же утесам к определенному пункту, расположенному почти напротив холма. Там находилась расселина, по которой можно было спуститься в долину Уэрфано. Третьему отряду Уа-ка-ра отдал распоряжение занять позицию на противоположной стороне, где был такой же спуск на равнину. Четвертому отряду было приказано продвигаться тем временем по верхнему каньону и у его конца ожидать, пока остальные не достигнут назначенных им мест.

По условленному сигналу все четыре отряда должны были одновременно полным карьером броситься к холму и сомкнуться кольцом вокруг врага.

Условились, что сигнал подает первый отряд, так как ему предстоял самый дальний путь и к моменту его прибытия на место остальные, несомненно, уже достигнут своих позиций. Сигналом для начала атаки должен был послужить дым костра.

План был задуман хорошо, и, если арапахо еще не покинули долины Уэрфано, они никак не могли уклониться от схватки. Юты сразу же приступили к выполнению этого маневра.

Вблизи от того места, где я провел последние часы прошлой ночи, находилось незамеченное мною в темноте тесное боковое ущелье, по которому можно было выбраться из каньона. Окрестные горы были изрезаны глубокими расселинами, и юты отлично знали здесь каждую пядь земли. Вот почему они были уверены, что смогут окружить врагов, не столь хорошо знакомых с местностью и привлеченных сюда лишь надеждой на ограбление каравана.

Уа-ка-ра со своими воинами начал подниматься по боковому ущелью, а вслед за ним и второй отряд, который должен был занять позицию против холма, двинулся тем же путем, но несколько медленнее. Остальные отправились вниз по ущелью к верхнему каньону. Подъехав к нему, отряд, которому тоже предстояло занять позицию на утесах, отделился, чтобы подняться туда по тесному боковому ущелью. Последний же, то есть четвертый, отряд начал пробираться вниз по реке, там, где накануне за мной гнались индейцы. Мы с траппером находились в этом отряде, которым командовал второй вождь. Деревянная Нога сам вызвался участвовать в походе, желая свести старые счеты с арапахо, и поэтому он так же стремился в бой, как любой воин племени юта.

Мы ехали очень осторожно, боясь случайно наткнуться на моих вчерашних преследователей. Нас вел старый, испытанный воин. Рубцы от ран и седые волосы свидетельствовали о его участии во многих кровавых сражениях и хитроумно задуманных набегах.

Посланные вперед разведчики время от времени давали нам знать, что путь свободен. Продвигаясь таким образом, мы наконец достигли выхода из каньона и остановились, прячась в царившем там полумраке.

До сих пор мы не видели никаких следов арапахо, но, взобравшись на высокую скалу, я с радостью убедился, что эти негодяи все еще находятся у холма. Судя по количеству пасшихся лошадей, можно было заключить, что гнавшиеся за мной индейцы отказались от преследования и вернулись к главному отряду.

В долине всё еще горели костры, и между ними бродили индейцы. Очевидно, отряд Кровавой Руки не был виден лишь потому, что находился по другую сторону холма. Фургон по-прежнему стоял у подножия, и его белый верх отчетливо выделялся на фоне темно-зеленого можжевельника. Бросив на эту картину беглый взгляд, я стал всматриваться в вершину холма.

Крест стоял на том же месте. Виден был, хотя и не очень ясно, его вертикальный столб с поперечной перекладиной. Вскоре мне стало понятно, почему их очертания недостаточно отчетливы: к кресту был привязан человек! Я глядел на него со спины и потому не мог рассмотреть кто это, но не сомневался, что передо мной либо Уингроув, либо Верный Глаз.

Пока я смотрел, раздался выстрел из мушкета и почти в тот же миг из-за холма поднялось голубоватое облачко. Арапахо вновь принялись за свою жестокую забаву. Вглядевшись пристальнее, я убедился, что мишенью им служит Верный Глаз. Кровавая Рука сдержал свое обещание, и мой отважный спаситель занял мое место. Я догадался об этом по росту привязанного к кресту человека. Моя голова едва достигала верхушки столба, голова же того, кто подвергался пытке сейчас, возвышалась над ним вся целиком. Я ясно различал желтую шевелюру, волосы же Уингроува были темными. Несомненно, это был Верный Глаз.

Меня охватило такое яростное негодование против этих дьяволов в человеческом образе, что я готов был броситься вперед и остановить их страшную забаву или, если было уже поздно, отомстить за моего друга. Но такая попытка ни к чему не привела бы. Осторожный вождь, командовавший отрядом, вне всякого сомнения, не тронулся бы с места до условленного сигнала. Дозорные уже взобрались на утесы, чтобы, заметив поднимающийся дым, немедленно сообщить о нем. Никто не предполагал, что ждать придется долго. Наш отряд двигался по верхнему каньону очень медленно, и за это время все остальные должны были уже приблизиться к своим позициям. Мысль об этом и мое личное знакомство с меткостью арапахо несколько примирили меня с задержкой. Если Верного Глаза еще не убили, мы почти наверняка должны были спасти его. Несколько выстрелов арапахо вряд ли что-либо изменили бы. Если же несчастный был уже мертв, промедление тем более не имело особого значения, так как его убийцы все равно не могли избежать нашей мести.

Но Верный Глаз был жив. То, что я сразу этого не понял, объяснялось только моим волнением. Мой отважный друг стоял с высоко поднятой головой — будь он мертв, разве не поникла бы она на грудь?

Глава LXXVI. История охотницы

Только я пришел к этому заключению, как мексиканец взобрался на скалу и стал рядом со мной.

— Господи, — вскричал он, увидев крест, — как это могло прийти им в голову? Посмотрите! — продолжал он, когда из-за холма поднялось белое облачко и до нас донесся выстрел из мушкета. — Пресвятая дева! Они стреляют в несчастного!

— Да, — сказал я, — одного из моих товарищей подвергают той же пытке, которую вчера перенес я.

— Это обычная забава арапахо. Раньше исключительно ради забавы они стреляли в своих пленников из лука. Теперь, я полагаю, когда у них появились ружья, они совмещают приятное с полезным, как говорится в книгах. Карамба! Что за звери! Лучше не попадать в их когти! Ни одно индейское племя не обращается с пленными так бесчеловечно, как арапахо. Они не щадят даже женщин. Ведь они собирались сделать то же самое с прекрасной американкой, только привязали ее не к кресту, а к дереву.

— Прекрасную американку?

— Да, ту, что привела вас в лагерь Уа-ка-ра.

— Как! Неужели она тоже побывала в руках арапахо?

— Вот именно.

— Когда? Где? Каким образом? Кто ее спас?

— Ого, сеньор, четыре вопроса сразу! Ну хорошо! Я расскажу вам все, только дайте мне время. Сначала отвечаю на первый вопрос: это случилось около шести месяцев назад. Теперь на второй: произошло это вблизи Большого леса, у реки Арканзаса. Третий потребует более пространного объяснения, поэтому отвечу сначала на четвертый: девушку спас дон Хосе.

— Дон Хосе? Кто он такой?

— Вам, наверное, известно его американское имя — Уокер.

— Уокер? Прославленный траппер? Джо Уокер?

— Он самый, сеньор. Юты называли его Уа-ка-ра. Их молодой вождь назван так в его честь. Уокер и он были друзьями и любили друг друга, как братья, или, скорее, как отец и сын, — ведь траппер был гораздо старше вождя.

— Вы говорите — были друзьями. А сейчас? Они поссорились?

— Увы, дона Хосе больше нет в живых — арапахо убили его около трех месяцев назад. Вот почему ваша прекрасная соотечественница находится у ютов. Старый зверолов поручил ее своему тезке Уа-ка-ра. С того времени она и находится под защитой вождя. Он благородный человек. Кроме того, он сделал бы все на свете ради своего старого друга, чью смерть горько оплакивал. Вот почему, узнав о том, что арапахо так близко, Уа-ка-ра немедленно бросился сюда со своими воинами. Они собираются мстить за дона Хосе, а не за вас. Однако вам это все равно, потому что ваших друзей так или иначе вырвут из когтей арапахо. Что касается прекрасной американки, — продолжал он, прежде чем я успел ему ответить, — клянусь пресвятой девой, такой девушки здесь еще не видывали. Как она стреляет! Ни один самый ловкий стрелок в наших горах не может сравниться с нею, с тех пор как погиб дон Хосе. Она умеет подкрасться к любому зверю, как пума. Она может обойтись без защитника и уже доказала это. Если бы не ее храбрость и умение владеть ружьем, она не ушла бы живой от арапахо.

— Но как? Вы еще не сказали…

— И то правда, кабальеро. Я еще не ответил на ваш третий вопрос. Как я уже говорил, все произошло близ Большого леса, где она и попала в руки арапахо. Этих бандитов было немного — лишь небольшой отряд во главе с Кровавой Рукой. С ней было ружье и собака, которую вы видели, и американка долго не подпускала их к себе. Кровавая Рука рассвирепел и, когда ее захватили, приказал привязать девушку к дереву, пригрозив, что на ней будут практиковаться в стрельбе из луков. Говорил ли он серьезно или только пугал бедняжку, неизвестно, потому что как раз в то время появился дон Хосе с отрядом трапперов, возвращавшихся со сборного пункта на Куэрно Верде. Они разогнали краснокожих и спасли американку. Вот как отбили ее у арапахо, сеньор.

— Отважный поступок! Но как девушка очутилась в Большом лесу? С тех пор как был покинут форт Бент, белые там не живут.

— А, сеньор, тут-то и начинается самая интересная часть всей истории. Я слышал ее от самого дона Хосе, когда мы вместе с ним охотились вскоре после того, как он спас американку.

— Вы не откажетесь рассказать ее мне?

— Конечно. По крайней мере, все то, что известно мне, хотя, возможно, дон Хосе рассказал не все, что знал. Так вот, сеньор, она ехала с американским караваном — с караваном мормонов. Полагаю, вы слышали об этих еретиках, обосновавшихся у Соленого озера?

— Конечно.

— Так вот, сеньор, перед самым отъездом девушка обвенчалась с одним из этих мормонов. По-видимому, она не желала этого брака. Она любила кого-то другого, но отец насильно заставил ее выйти замуж за мормона. Перед тем она поссорилась со своим возлюбленным и назло ему, из оскорбленного самолюбия, подчинилась отцу.

— То есть приняла предложение?

— Да. Но тут-то и началось самое странное.

— Продолжайте, прошу вас.

— Девушка не знала, что ее жених мормон. Это выяснилось, только когда караван вышел в прерии. Тогда же ей стало известно, что венчание было чистейшей фикцией — его совершил какой-то другой мормон, переодетый священником.

— А отец девушки знал об этом обмане?

— Он, по-видимому, знал только, что выдает дочь за мормона, но не о том, что обряд недействителен, хотя присутствовал при нем.

— Странно!

— Но самое странное, кабальеро, впереди. Как вы думаете, с какой целью обманули бедную девушку?

— Совершенно не могу себе представить. Но продолжайте, пожалуйста.

— Черт возьми! Поистине цель можно назвать адской. Сейчас я вам все расскажу. Во главе мормонов стоит первосвященник, пророк, как они его величают. У него, как у турка, есть настоящий гарем. О том, какую страшную судьбу готовит ей ее лжесупруг, девушка узнала, только когда караван был уже вблизи от Большого леса, поэтому она убежала. Ей обо всем рассказали ее спутницы, правоверные мормонки, которые завидовали выпавшей на ее долю чести.

— Но что хотел с нею сделать этот негодяй?

— Он предназначал ее для гарема мормонского пророка… Посмотрите! — вдруг вскричал траппер, прерывая свой рассказ. — Сигнальный дым Уа-ка-ра. На коней! На коней! Смерть арапахо!

Спрыгнув со скалы, я вскочил на своего коня и присоединился к отряду, стремительно ринувшемуся в атаку.

Когда мы карьером вылетели из каньона, я услышал позади женские голоса и обернулся. Женщины племени юта верхом на лошадях и мулах появились в ущелье с белой охотницей во главе. Мне нужно было с ней поговорить, но останавливаться было поздно — мои союзники заклеймили бы меня позором как труса и предателя. Не колеблясь ни одного мгновения, я присоединил свой голос к их боевому кличу и помчался вперед в атаку.

Глава LXXVII. Неожиданность

Не успело облачко порохового дыма растаять в воздухе, как на равнине показалась какая-то темная масса. Это был отряд Уа-ка-ра, который, подав сигнал, галопом выскочил из нижнего каньона. Мы были слишком далеко, чтобы услышать их воинственный клич, но на наш боевой призыв раздался двойной отклик справа и слева, и через минуту потоки темных фигур вырвались на равнину из боковых ущелий. Послышались крики арапахо. В них чувствовались ужас и изумление. Было очевидно, что наши противники захвачены врасплох, что они и не подозревали о близости своих смертельных врагов, надвигавшихся сейчас со всех сторон. Краснокожие, правда, редко поддаются панике. Привыкая с юных лет к войне со всеми ее неожиданностями, они всегда готовы встретить внезапное нападение.

Смятение в рядах арапахо было вызвано численным превосходством врага. Не будь этого, их не смутило бы то, что они окружены. Собственно говоря, вождь ютов избрал этот план только для того, чтобы помешать арапахо уклониться от боя. Иначе ему пришлось бы ждать ночи, так как подобраться на расстояние выстрела с одной стороны днем было невозможно. У арапахо лошади были не хуже, чем у ютов, и, заметив многочисленность своих врагов, они могли ускакать, не вступая в бой, и не потеряли бы ни одного человека. Расчет Уа-ка-ра оказался правильным, и арапахо ничего больше не оставалось, как принять бой. Одновременное нападение с четырех сторон несомненно пугало их, но не вызвало заметной растерянности. Мы видели, как воины арапахо устремились за холм к лошадям. Через мгновение большинство из них уже сидели на своих конях, сжимая в руках длинные копья. В этот момент долина представляла собой весьма оживленную картину. С каким волнением должен был следить за всем этим человек, находившийся на холме, если только он был еще жив!

Раскрашенные арапахо молча сбились тесной толпой вокруг своего вождя и на несколько минут застыли в неподвижности. С севера, юга, востока и запада к ним галопом приближались четыре отряда ютов, и их боевой клич сотрясал воздух. Неужели Кровавая Рука допустит, чтобы на него напали сразу все четыре отряда, приближающиеся с одинаковой быстротой?

— Карамба! Не понимаю, почему они стоят! — закричал траппер, скакавший рядом со мной. — Ага! Они, видно, поджидают вон тех пеших воинов, которые выходят из рощи. Это их и задерживает!

Мексиканец указал на рощицу, недалеко от холма, из которой появилось человек двадцать индейцев. Все они шли пешком, а троих или четверых несли на руках.

— Это раненые, — продолжал траппер, — их, должно быть, устроили в тени деревьев, чтобы укрыть от солнца. Смотрите! Навстречу им ведут лошадей. Значит, арапахо все-таки собираются спасаться бегством!

Несколько всадников отъехало от подножия холма, держа свободных лошадей на поводу, видимо, с намерением подобрать пеших людей, изо всех сил торопившихся им навстречу. Разбившись на группы по нескольку человек, эти индейцы тащили на себе своих беспомощных товарищей. Только одна группа никого не несла, а вела какого-то человека. Наше внимание привлекли жесты — ему угрожали и заставляли его идти быстрее.

— Черт возьми! — воскликнул мексиканец. — Это не раненый, а пленник! Может быть, один из ваших товарищей?

— Да, конечно! — ответил я.

— Ах, бедняга! — воскликнул траппер. — Скальп его явно в опасности. Но зачем они так стараются увезти его отсюда живым? По-моему, им самим пора подумать о спасении, а не заниматься пленником. Провалиться мне на этом месте — с ними женщина.

— Вы правы. Я узнаю ее. Теперь понятно, почему они его не убили.

— Как, вы ее знаете?

— Да. Надеюсь, что она защитит его, но…

Я не успел кончить фразу. Как раз в этот момент к пешим индейцам подвели коней, и они вскочили на них, устроили раненых на крупах и беспорядочной толпой устремились к главному отряду. Вдруг одна из лошадей, несшая двух всадников, отделилась от этой толпы и помчалась по направлению к нам. Казалось, что она кинулась в сторону, чего-то испугавшись, а седоки, подскакивая и болтаясь в седле, стараются ее удержать. В то же мгновение мы увидели, как несколько воинов арапахо помчалось вдогонку за беглянкой. Лошадь с двойной ношей неслась вперед, и, когда она приблизилась к нам на расстояние в несколько сот шагов, я понял, что все это значит. На крупе лошади был Френк Уингроув, а впереди него сидел воин арапахо. Они были связаны ремнем из сыромятной кожи, но молодой охотник крепко охватил индейца и завладел поводьями. Он-то и направлял лошадь к нашему отряду. Я радостно вскрикнул, так как уже нельзя было сомневаться, что мой друг спасен — до нашей встречи оставалось всего несколько секунд. Его преследователи повернули назад, не желая рисковать своими скальпами. Услышав мой возглас, Уингроув узнал меня, несмотря на серапе, и направил лошадь прямо к нам.

— Ура, капитан! — закричал он подъезжая. — Нет ли у вас ножа, чтобы отцепить от меня этого индейца? Ему туговато приходится в моих объятиях. Уймись ты, собака! А то я тебе все ребра переломаю! Сиди смирно!

Во время их скачки воин изо всех сил старался освободиться из мощных рук своего противника, пытаясь то соскочить с лошади, то повернуть ее обратно. Но ремни, предназначенные для того, чтобы удержать при нем пленника, оказались путами для него самого. Освободив каким-то образом свои руки, Уингроув поменялся ролью со своим сторожем, превратив в пленника его самого.

У меня ножа не оказалось, но мексиканец, имевший при себе все необходимое снаряжение, вытащил из ножен свой и пронесся мимо меня. Я решил, что он хочет перерезать ремень. Он так и сделал, но предварительно всадил лезвие в сердце арапахо. Индеец вскрикнул, и тело его безжизненно повисло. Одним ударом окровавленного ножа мексиканец перерезал ремень, и труп, соскользнув с лошади, свалился в траву.

— Ну, американец! — воскликнул траппер, протягивая Уингроуву нож. — Возьмите себе это оружие за неимением лучшего. А теперь — вперед!

Хотя мы задержались всего на несколько минут, наш отряд успел далеко опередить нас, и передние всадники уже открыли огонь по арапахо.

Глава LXXVIII. Атака

Ускакавшие вперед всадники некоторое время заслоняли от меня врагов. Юты остановились и начали стрелять. В дыму ничего нельзя было разглядеть, но остановка навела меня на мысль, что арапахо собирались встретить нас у подножия холма. На самом деле это было не так. Арапахо повернули и поскакали вниз по долине, где им предстояла встреча с Уа-ка-ра. К этому они, видимо, и стремились, понимая, что, окруженные со всех сторон, они могут спастись, только атаковав один из наступающих отрядов и открыв себе таким образом путь к отступлению. Кого именно атаковать, решить было нетрудно, так как на их пути в родные прерии стоял отряд Уа-ка-ра, и, так как арапахо пришлось бы в конце концов все равно отступать в ту сторону, они двинулись вниз по долине. Я увидел их отступление с небольшой возвышенности, на которую мы в этот момент поднялись. Вдали показался мчавшийся им навстречу отряд Уа-ка-ра. Через несколько минут заклятые враги должны были столкнуться. Индейцы из нашего отряда все время подгоняли своих лошадей, так что ни я, ни мои товарищи не могли поспеть за ними. Наступавшие же справа и слева разом повернули на помощь своему вождю. Мы находились уже совсем близко от подножия холма. Увлеченный погоней, я чуть не забыл взглянуть на его вершину, как вдруг громкий возглас напомнил мне о пленнике, привязанном к кресту. Это был голос Верного Глаза. Слава богу! Стрелок был жив!

— Ура! Ура! Валяйте, кто бы вы ни были! Догоняйте этих подлецов! Сдирайте скальпы со всех подряд! Ура!

Отвечать на эти восторженные возгласы было некогда. Довольно было того, что они исходили от нашего друга, доказывая, что он жив. Страшно было смотреть, как столкнулись два отряда краснокожих. Схватка сопровождалась дикими воплями, громыханием щитов, треском ломающихся копий и раскатами выстрелов. На мгновение отряд Уа-ка-ра заколебался. Противник значительно превосходил его численностью. Но юты были вооружены пистолетами и ружьями, и ряды арапахо начали быстро редеть. Было видно, как краснокожие воины падали с лошадей и испуганные животные метались по полю боя, присоединяя свое дикое ржание к общему шуму битвы. Один решительный натиск, короткая, но отчаянная стычка — и сражение сразу превратилось в беспорядочное бегство. Несколько десятков прорвавшихся арапахо помчались к нашему каньону. Объединившиеся отряды ютов неслись за ними, стреляя им вслед. Ни мне, ни Уингроуву не пришлось принять участие в сражении. Оно кончилось прежде, чем мы успели подъехать, да, пожалуй, мы немногим помогли бы нашим союзникам. Очень трудно было отличить друзей от врагов, потому что и те и другие были одинаково раскрашены и одинаково одеты для боя, иными словами — обнажены до пояса.

Доехав до того места, где разыгралась битва, мы увидели картину, которая в другое время привела бы нас в ужас. Сотни мертвецов валялись на земле. Среди них были и арапахо и юты. Раненых ютов окружали товарищи. По полю носились лошади без всадников, и везде валялись копья, щиты, луки, колчаны и стрелы. Человек десять воинов стояли невдалеке, окружив, по-видимому, тело одного из вождей. Я с некоторым страхом приблизился к ним, опасаясь, что это благородный Уа-ка-ра. Но одного взгляда было достаточно, чтобы рассеять мою тревогу. Все тело убитого покрывали раны, он был оскальпирован, но я все-таки узнал в нем Кровавую Руку, вождя арапахо.

Мексиканец тем временем удостоверился, что Уа-ка-ра цел и невредим и возглавляет погоню за арапахо. Успокоившись, мы с Уингроувом повернули лошадей и поехали к одинокому холму.

Глава LXXIX. Трагедия и комедия

Наконец нам представилась возможность поговорить. Я мог бы сообщить Уингроуву новость, которая сделала бы его счастливейшим из смертных, но решил не торопиться.

«Скоро они встретятся, — думал я. — Пусть же они обрадуются одновременно!»

Мое сердце обливалось кровью! Мексиканец и не подозревал, какие мучения причинил мне его рассказ.

Уингроув вкратце сообщил мне, как ему удалось остаться в живых. Так же как и я, он был взят в плен без тяжелых ранений. Индейцы, конечно, убили бы его, но вмешалась Су-ва-ни, которая, очевидно, имела какое-то влияние на Кровавую Руку. Она спасла его, но лишь для того, чтобы сделать своим пленником. Девушка отвела его в небольшую рощу недалеко от холма. Напрасно пытался он найти способ ускользнуть от нее. Су-ва-ни всю ночь напролет не спускала с него глаз, и он смог спастись только благодаря смятению, вызванному нашим неожиданным появлением.

Все это молодой охотник рассказал мне в нескольких словах. Мы были уже совсем близко от подножия холма и не только ясно видели Верного Глаза, но даже могли говорить с ним. Но кто бы узнал нашего янки в таком виде? Он был разрисован так же, как недавно я: черное лицо, плечи и руки и белый круг на груди с красным пятном посредине.

— Ах, черт побери! — закричал он, увидев нас издали. — Неужели это вы, капитан? И Уингроув тоже здесь?

— Да, отважный друг. Ваш выстрел спас нас всех троих. Потерпите еще немного, сейчас мы вас освободим.

Спрыгнув с коней, мы торопливо поднялись на холм. Я все еще тревожился о Верном Глазе, но, подойдя к нему, успокоился. Подобно мне, он получил несколько ран, но не опасных для жизни, сто раз находился на волосок от смерти и все-таки остался жив. Его веселость не изменила ему и во время ужасного испытания, и он даже шутил со своими безжалостными мучителями. А теперь, когда опасность миновала, его шутки сыпались непрерывно. Впрочем, нет — иногда он вдруг замолкал, и на его лицо, как и на наши, набегала тень грусти; мы не могли не оплакивать судьбу несчастного ирландца.

— Бедный Патрик! — промолвил Верный Глаз, спускаясь с холма. — Он был самым веселым из всех моих товарищей. Мы должны найти его тело и похоронить по-христиански. Что эти злодеи с ним сделали? Куда они его спрятали?

— Действительно, где оно? — заметил я. — Оно лежало вон там, на равнине. Я сам видел его.

— Да, капитан, и арапахо оскальпировали нашего ирландца. Вчера на закате солнца он лежал как раз на том месте, куда вы указываете. Сейчас его там нет, не было и сегодня утром, иначе я бы его видел. Как вы думаете, что они с ним сделали?

Исчезновение тела чрезвычайно удивило нас всех. Волки не могли его съесть, потому что индейцы всю ночь находились на равнине, и их костры горели совсем близко от того места, где лежал наш несчастный товарищ. Правда, койоты не испугались бы костров, но не могли же они съесть и кости. Мы обошли холм и тщательно осмотрели равнину за ним. Там тоже ничего не было. Да! А река? Холм находился ярдах в пятидесяти от нее. Может быть, индейцы сбросили труп в воду? Мы пошли к реке, правда совершенно не надеясь найти останки несчастного. Ее бурное течение, конечно, давно унесло их.

— А вдруг его выкинуло на берег? — высказал предположение Верный Глаз. — Надо бы его найти и похоронить как следует, капитан. Может быть, попробуем поискать?

Мы пошли по берегу, поросшему ивами. Их стволы склонялись над рекой, а длинные, трепещущие листья касались поверхности воды. Местами они образовывали густые заросли. Пройти к реке можно было, лишь пробравшись через них. Мы вошли в чащу. Уингроув шагал впереди. Я увидел, что он наклонился, словно рассматривая что-то, и вдруг воскликнул:

— Одно из двух: здесь кто-то полз или кого-то тащили… Нет! — добавил он после небольшой паузы. — Его не тащили — он сам полз на четвереньках. Посмотрите! Ясно как божий день, что это след колена, и колена покрытого сукном. Индеец не мог оставить такой след.

Мы наклонились, чтобы лучше рассмотреть его. Несомненно, это был след человеческого колена. В мягкой почве ясно виднелся рубчатый отпечаток, оставленный, по-видимому, грубой, шерстяной тканью.

— Разрази меня гром, — воскликнул Верный Глаз, — это казенное сукно! Это след Патрика! Да неужто он еще жив?

— Мать пресвятая! Неужели это ты, Верный Глаз! — донесся до нас хриплый шепот.

Казалось, он шел из недр земли. Несколько секунд мы стояли, окаменев от изумления.

— Верный Глаз, — продолжал тот же голос, — помогика выбраться отсюда! У меня нет сил влезть по откосу.

— Ей-богу, это Патрик! Где же ты, дружище? Неужели жив?

— Ох! Кажется, еще жив, но только наполовину. И к тому же я почти утопленник. Ну-ка, дай руку и вытащи меня! Сам я двигаться не могу, у меня сломана нога.

Мы все трое бросились к воде и под склонившимися ивами, где течение размыло берег, увидели окровавленную голову нашего оскальпированного товарища! Он сидел по шею в воде. Мы немедленно вытащили беднягу на берег. Действительно, одна его нога была сломана ниже колена, а на теле виднелось несколько ран. Неудивительно, что арапахо сочли его мертвым.

Однако ни одна из ран не была особенно тяжелой, и можно было надеяться, что он поправится. Подняв несчастного со всеми возможными предосторожностями, мы отнесли его к холму.

Арапахо побросали все свои вещи и снаряжение, в том числе одеяла и бизоньи шкуры. Из них мы соорудили мягкое ложе в тени фургона, положили на него нашего товарища и перевязали как умели его раны.

Исчезновение О'Тигга объяснялось просто. Он только притворился мертвым, понимая, что индейцы считают его убитым. Ирландец лежал, боясь сделать малейшее движение, а воины, занятые своими делами, не обращали никакого внимания на его неподвижное тело. Совершенно случайно в беспамятстве он закрыл лицо руками, а затем, придя в сознание и сообразив, что в таком положении ему легче притворяться мертвым, продолжал сохранять ту же позу. Однако сквозь пальцы ему удавалось наблюдать за всем, что происходило на равнине; индейцы же и не подозревали, что он жив!

Положение ирландца было ужасно. Время от времени мимо него проходили, шатаясь, пьяные арапахо, и в любой момент кто-нибудь из них мог проткнуть его копьем, хотя бы просто для того, чтобы еще раз поиздеваться над трупом бледнолицего. Когда наступила ночь и холодный воздух немного восстановил его силы, у него появилась смутная надежда на спасение. Индейцы, сидевшие вокруг костров, по-прежнему не обращали на него внимания, и, когда совсем стемнело, он пополз к реке. Его гнали туда нестерпимые муки жажды; кроме того, он надеялся спрятаться там. Больше часа пришлось ему ползти, чтобы достичь берега, но он наконец добрался до воды и укрылся под ивами, где мы его и нашли. Вот так — почти чудом — ему удалось спастись.

Словно для того, чтобы подтвердить постоянное чередование в жизни грустного и веселого, слез и смеха, трагедия сменилась фарсом. Наш разговор неожиданно был прерван забавным эпизодом. К фургону подъехал Арчилети и, остановившись, устремил глаза на какой-то предмет, лежавший в траве. Это был цилиндр Верного Глаза, о котором уже упоминалось. Пристально поглядев на него, мексиканец соскользнул с коня, подошел, ковыляя, к шляпе и поднял ее. Затем, злобно выругавшись, он швырнул цилиндр на землю и начал топтать его ногами, словно ядовитую змею.

— Эй ты, там! — заорал Верный Глаз. — Ты что, с ума сошел? Ты же топчешь мою шляпу, желтопузый дурак!

— Вашу шляпу? — отозвался траппер с презрением. — Черт возьми, сеньор! Постыдились бы носить эту дрянь. Брр!..

— А чем же цилиндр хуже всякой другой шляпы?

— Будь он проклят! — продолжал мексиканец, отвязывая свою деревянную ногу от пояса и колотя ею по цилиндру. — Если бы не это мерзкое изобретение, нам, бедным трапперам, жилось бы лучше. Карамба! Из-за него бобровые шкуры подешевели. А ведь всего десять лет назад мы выручали шесть песо за каждую! Только подумать — шесть песо! У, проклятый!

С этим восклицанием разъяренный мексиканец еще раз ударил многострадальный цилиндр своей деревяшкой и, с презрением отбросив его носком сапога, заковылял к лошади.

Верный Глаз собрался было вспылить, но я тотчас же успокоил его, объяснив ему, почему трапперы так ненавидят цилиндры, которые, как они считают, их разорили.

— Ну и черт с ней, с этой шляпой, — сказал Верный Глаз. — Это цилиндр нашего маркитанта. Видите ли, капитан, уходя из форта, мы так торопились, что я не успел захватить мою старую фуражку. Вот как он попал ко мне. — И, обращаясь к трапперу, он добавил: — Может, сударь, вам эта шляпа больше понравится?

Верный Глаз поднял с земли украшенный яркими перьями головной убор какого-то убитого арапахского воина, надел его на голову и стал расхаживать взад и вперед, словно какой-нибудь индейский щеголь. Его вид показался нам настолько комичным, что все кругом покатились со смеху. Особенно неудержимо хохотал мексиканец, взвизгивая и прерывая свой смех всевозможными испанскими ругательствами. Даже наш раненый товарищ присоединился к общему веселью.

Глава LXXX. Страшная мысль

Я не присоединился к смеху моих товарищей. Теперь у меня было время поразмыслить над потрясшим меня рассказом траппера, и я чувствовал невыразимую душевную боль. Я был твердо уверен, что отважная охотница, которую юты называли Мэ-ра-ни, была, конечно, не кто иная, как Мэриен, так хорошо известная мне по рассказам Уингроува. Каждая подробность, сообщенная мне траппером, убеждала меня в этом. Время, место, путь, избранный караваном, переселенцы-мормоны — все согласовалось с тем, что было нам известно о первом путешествии Стеббинса через прерии. Мексиканец, правда, не упоминал никаких имен. Скорее всего, он их не знал, да если бы и знал, вряд ли сумел бы произнести. Но и без этого я не сомневался, что именно Джошуа Стеббинс был лжесупругом, а девушка-охотница, которую он обманом пытался увезти в город мормонов, была исчезнувшая возлюбленная моего друга Уингроува и сестра моей дорогой Лилиен. Этим и объяснялось сходство, поразившее меня с самого начала. Теперь оно уже не казалось мне смутным — я ясно видел, что сестры действительно похожи. Уингроув не раз с восторгом рассказывал мне о замечательной красоте Мэриен. Признаться, я не очень доверял ему, считая, что он смотрит на нее глазами влюбленного, и даже не подозревал, насколько предмет его похвалы заслуживает подобного восхищения. Но теперь я больше не удивлялся пылкости моего друга и считал его восторг вполне оправданным. Даже преувеличенные сравнения, которые он употреблял, говоря о Мэриен, уже не казались мне неуместными. Если бы я увидел ее прежде, чем Лилиен, или, вернее, если бы я никогда не видел Лилиен, я тоже, может быть, отдал бы сердце этой смуглой красавице. Но теперь, конечно, это было невозможно. Яркий тюльпан может привлечь взгляд, но аромат нежной фиалки отраднее для души. Даже увидев обеих девушек одновременно, я, не колеблясь, выбрал бы золотоволосую Лилиен. Моя любовь к Лилиен была глубокой и постоянной, она владела всем моим существом. Ей суждено было обитать в моем сердце до конца моих дней. Даже в те страшные часы, когда смерть, казалось, витала надо мной, мысль о Лилиен пересиливала все, и я больше думал о грозивших ей опасностях, чем о собственном спасении. Теперь же, когда я был в безопасности, мог ли я думать о судьбе моей любимой с меньшей тревогой? Не грозила ли и ей та же чудовищная участь, которую, судя по рассказу траппера, готовил Джошуа Стеббинс ее сестре? Чем дольше я думал об этом, тем с большим ужасом сознавал полную вероятность такого предположения.

Я знал, что отец Лилиен не сможет защитить ее от пророка мормонов — деспота, власть которого в колонии была безгранична и неповиновение которому влекло за собой быструю и таинственную смерть от руки данитов — «ангелов-мстителей». Не мудрено, что я дрожал за ее судьбу и лоб мой покрывался холодным потом от невыносимой душевной муки.

Глава LXXXI. Погребальная песнь

Найдя уединенное место среди скал, я бросился на траву и, закрыв лицо руками, предался своему горю. Я был так поглощен своими печальными мыслями, что не заметил, как мимо меня прошли женщины юта. Они, не останавливаясь, миновали холм, направляясь к месту, где произошло сражение. Лишь скорбный плач и погребальные причитания над долиной напомнили мне об их присутствии. Вскоре звуки причитаний стали нарастать и превратились в заунывную, жалобную песню. По временам она прерывалась пронзительным воплем, указывавшим на то, что среди убитых обнаружен кто-нибудь из близких — отец, брат или муж, павший от копья арапахо.

Была ли Мэ-ра-ни среди этих плакальщиц? Мысль о ней пробудила меня от тяжелых дум, и в моей душе промелькнул луч надежды. На нее, на эту отважную охотницу, возлагались все мои упования. Я решил, не теряя ни минуты, поговорить с ней.

Я поднялся и, направляясь к своему коню, увидел приближавшегося ко мне Уингроува. Его лицо снова стало печальным. Но одно мое слово могло тотчас же разогнать тоску, терзавшую его в течение долгих шести месяцев! Он даже не подозревал, что в моих руках находится его счастье! Мое собственное сердце истекало кровью, но в моей власти было залечить сердечные раны и Уингроува и Мэриен. Сделать ли это сейчас или подождать? Нет, я не имел права играть любящими сердцами. Пусть они отдадутся радости! Но объявить им чудесную новость одновременно обоим невозможно. Кому же отдать предпочтение? Конечно, даме, как того требует вежливость. Уингроуву придется подождать.

Однако лицо его было так грустно, что я едва не проговорился об ожидающем его счастье. Очевидно, он хотел сообщить мне что-то касавшееся наших дальнейших действий.

— Мне надо поговорить с вами, капитан, — сказал он с озабоченным видом. — Лучше обсудить все, прежде чем мы двинемся дальше. Я еще не рассказал вам, что девушка сообщила мне о караване.

— Какая девушка?

— Су-ва-ни.

— А-а! Что же она вам сказала? Поскольку сведения идут от нее, вероятно, они очень приятные, не так ли?

Этот иронический вопрос был задан мной не потому, что мне хотелось шутить. О нет!

— Да, капитан, — ответил мой товарищ, — веселого мало, хоть я не знаю, сколько в ее словах правды, потому что она не раз уже врала. Однако Су-ва-ни сама была в караване и должна знать обо всем.

— О чем? — спросил я.

— Она сказала, что караван разделился. Одна половина вместе с драгунами повернула на юг, к Санта-Фе, а вторая — мормоны — пошла через другой перевал, на север, к своим поселениям у Соленого озера.

— Мы ведь этого и ожидали.

— Но есть еще другая новость, много хуже.

— Хуже? В чем же дело, Уингроув? — спросил я, охваченный внезапным беспокойством.

— Холт отправился с мормонами.

— Меня это нисколько не удивляет. Я так и предполагал.

— Ах, капитан! — продолжал молодой охотник со вздохом, и глубокая грусть отразилась на его лице. — Случилось кое-что похуже.

— Что же? — воскликнул я, охваченный страшным подозрением. — Какие-нибудь известия о ней? Ну, говорите же! С ней что-нибудь случилось?

— Самое плохое, что могло случиться. Она умерла.

Я вздрогнул, словно раненный в сердце. Оно так судорожно затрепетало, что я не мог вымолвить ни слова, и, онемев от боли, молча смотрел на своего собеседника.

— В конце концов, — продолжал он, — может быть, все это к лучшему. Я уже говорил и еще раз повторяю, ей лучше умереть, чем быть женой проклятого мормона. Бедная Мэриен! Жизнь ее была недолгой и не очень счастливой.

— Мэриен? Вы говорите о ней?

— Ну конечно, о ней, капитан. О ком же еще?

— Мэриен умерла?

— Да. Бедняжка так и не доехала до Солт-Лейк-Сити, куда вез ее этот подлец. Она умерла в пути и похоронена где-то в прериях. Хоть бы знать, в каком месте, чтобы взглянуть на ее могилу!

— Кто рассказал вам эту чушь? — рассмеялся я.

Охотник взглянул на меня с изумлением. Вероятно, в эту минуту мой смех показался ему очень неуместным.

— Индианка слышала о ее смерти от Лил, — ответил он. — А той, так же как и Холту, это рассказал Стеббинс. Бедняжка! Такая молодая!

— Не предавайтесь отчаянию, дружище! Либо Су-ва-ни солгала, либо Стеббинс: мормону нужно было обмануть отца, а индианке вас — им обоим эта ложь на руку. Это неправда, Мэриен Холт не умерла.

— Мэриен не умерла?!

— Нет, она жива и любит вас. Слушайте.

Я не мог больше скрывать от него радостную тайну. Облегчение, которое я почувствовал, поняв, что охотник говорит не о Лилиен, было слишком велико, чтобы я мог спокойно смотреть на страдания охотника, И я поспешно рассказал ему о событиях, случившихся после нашей разлуки. Выслушав меня, он восторженно вскричал:

— Так, значит, ее заставили уехать! Я так и знал! Где же она, капитан? Пойдемте к ней! Я буду на коленях просить у нее прощения. Во всем виновата индианка! От нее пошли все беды. Но где же Мэриен?

— Терпение! — сказал я. — Вы скоро ее увидите. Она где-то здесь, в долине, с женщинами племени юта. Садитесь на лошадь, и едем.

Глава LXXXII. Мэ-ра-ни

Мы объехали холм и увидели толпу причитающих индианок. Вдруг от нее отделилась всадница и направилась в нашу сторону. Я узнал полосатое серапе и украшенный перьями головной убор отважной охотницы. Нетрудно было узнать ее и по собаке, которая неслась за ней, не отставая от лошади.

— Смотрите! — воскликнул я. — Вот Мэриен… ваша Мэриен!

— Да, это действительно она. В таком странном наряде я бы ее, пожалуй, не узнал, но вон бежит Волк, а его с другой собакой не спутаешь.

— Может быть, мне лучше поговорить с ней одному, — предложил я, — и подготовить ее к встрече с вами? Как вы думаете?

— Как хотите, капитан. Может, вы и правы.

— Ну, так спрячьтесь за фургон. Оставайтесь там до тех пор, пока я вас не кликну.

Мой товарищ послушно повернул обратно и спрятался за фургоном.

Охотница направлялась к холму, но, вместо того чтобы двинуться ей навстречу, я остался на месте. Через несколько минут она была почти рядом, и меня еще раз поразила величественная красота этой удивительной девушки. Мэриен ехала верхом по-индейски: белая шкура козы служила ей седлом, а сыромятный ремень — стременем. Ее посадка была необыкновенно смелой и уверенной.

— А, это вы! — воскликнула она, останавливаясь возле меня. — Я вижу, что вы живы и невредимы. Значит, все благополучно?

— Я не подвергался никакой опасности — мне даже не пришлось участвовать в сражении.

— Тем лучше. Воинов юта было достаточно и без вас. А ваши спутники? Живы ли они? Я искала вас, чтобы узнать о них.

— Благодаря вам и счастливой судьбе все они уцелели, даже тот, кого арапахо оскальпировали и кого мы никак не надеялись увидеть в живых.

— Неужели?

— Да. Он опасно ранен, но мы все же надеемся, что он поправится.

— Пойдемте к нему! У моих индейских друзей я немного научилась врачеванию. Позвольте мне осмотреть вашего товарища. Может быть, мне удастся помочь ему.

— Мы уже его перевязали. Я уверен, что ничего большего сделать нельзя, и теперь надо положиться на время. Но у меня есть еще один товарищ, страдающий от ран иного характера, которые только вы сможете излечить.

— Иного характера? — удивленно повторила она, озадаченная. — Что же это за раны?

Я помолчал, прежде чем ответить. Подозревала ли она о двусмысленности моих слов, сказать не могу. Во всяком случае, она ничем себя не выдала.

— Во время моего пребывания у ютов, — сказала она, — мне приходилось видеть самые разнообразные ранения и наблюдать, как их лечат, поэтому, вероятно, и для вашего друга можно будет что-нибудь сделать. Но вы говорите, что только я одна могу их излечить?

— Вы и только вы.

— Как же это так? Я не понимаю.

— Раны, о которых я говорю, не телесные.

— А какие же?

— Сердечные.

— Ах, сэр, вы говорите загадками. Если вашему товарищу попала в сердце пуля или стрела…

— Стрела, — прервал я ее.

— Тогда он умрет. Никто не сможет спасти его.

— Кроме вас. Вы одна можете извлечь стрелу и вернуть ему жизнь.

Озадаченная моими загадочными словами, она некоторое время молчала, с удивлением устремив на меня свои большие глаза.

Если бы эти прекрасные очи были голубыми, а не карими, мне показалось бы, что на меня смотрит Лилиен! Во всем, кроме цвета, они походили на те, что навсегда запечатлелись в моем сердце. Очарованный этим сходством, я смотрел в них так пристально и так долго, что она могла ошибиться в значении моего взгляда. По-видимому, так оно и было, потому что девушка опустила глаза, и яркий румянец залил ее щеки.

— Простите мою нескромность, — сказал я, — меня поразило сходство.

— Сходство?

— Да. Я вспомнил самый сладостный час моей жизни.

— Я кого-то напоминаю вам?

— О да!

— Кого-то, кто вам был очень дорог?

— Не только был, но дорог до сих пор.

— А на кого же мне выпало счастье быть похожей?

— На ту, что дорога и вам, — на вашу сестру.

— На мою сестру?

— Да, на Лилиен.

Глава LXXXIII. Воспоминания

Поводья выскользнули из ее рук, и ружье упало на шею лошади. Она смотрела на меня, онемев от изумления. Наконец почти машинально она повторила шепотом:

— На мою сестру Лилиен?

— Да, Мэриен Холт, на вашу сестру.

— Откуда вам известно мое имя?… Вы знаете и мою сестру?

— Знаю и люблю ее. Она безраздельно царит в моем сердце.

— А она… отвечает вам взаимностью?

— Надеюсь, что да, но — увы! — у меня нет полной уверенности в этом.

— Как странно! Скажите мне, кто вы? Я не сомневаюсь, что вы говорите правду. Вы знакомы с сестрой и знаете мое имя. Да, я Мэриен Холт. А вы… вы тоже из Теннесси?

— Я приехал прямо оттуда.

— С Обайона? Может быть, с…

— С вырубки вашего отца, с Илистой речки, Мэриен.

— Ах, как все это неожиданно!.. Какое счастье, что мы встретились с вами! Так, значит, вы видели сестру?

— Да.

— И разговаривали с ней! Давно?

— Меньше месяца назад.

— Так недавно! Как она выглядит? Здорова ли?

— Как выглядит? Красива, как вы, Мэриен. И когда я ее видел в последний раз, она была совершенно здорова.

— Дорогая моя Лилиен!.. О! Какая радость узнать хоть что-нибудь о ней! Да, я знаю, что она очень красива! Говорили, что я тоже была хороша, но думаю, что в этой дикой пустыне моя красота давно поблекла. А Лилиен… Расскажите мне о сестре! Как я хочу снова с ней увидеться! Прошло лишь шесть месяцев с тех пор, как мы расстались, а кажется, что пролетело уже шесть лет. Моя прелестная маленькая Лилиен! Но, может быть, уже не маленькая, сэр? Наверное, она уже выросла и стала такой же взрослой, как я?

— Да.

— А обо мне она рассказывала вам? Скажите мне, что она говорила о своей сестре!

В ее голосе слышалось беспокойство. Я поспешил рассеять его, рассказав, с какой нежностью писала мне о ней Лилиен.

— Добрая, милая Лил! Она любит меня так же, как и я ее! В течение многих лет мы никогда не разлучались. И всегда были одни… если не считать отца. Да, а как он? Здоров?

В ее странно изменившемся голосе вдруг почувствовалась сухость, причина которой была мне известна.

— Да, — ответил я, — ваш отец был совершенно здоров, когда мы виделись с ним в последний раз.

На короткое время наступило неловкое молчание, прерванное моим вопросом:

— Разве больше нет никого, о ком вы хотели бы спросить?

Я внимательно посмотрел ей в глаза. Она вспыхнула и тотчас же побледнела. У нее вырвался невольный вздох. Я не нуждался в дальнейших доказательствах правильности моих догадок. В ее душе несомненно жило воспоминание, более волнующее, чем мысли о сестре и отце. В сердце Мэриен Холт глубоко запечатлелся образ красавца охотника Френка Уингроува, образ, который ничто не могло изгладить.

— Почему вы задаете такой вопрос? — спросила она наконец с притворным спокойствием. — Вам что-нибудь известно о моей жизни? Впрочем, вы, кажется, знаете все. Кто-нибудь говорил с вами обо мне?

— Да, и часто. Тот, кто думает только о вас.

— Кто же, позвольте узнать, проявляет столь непонятный интерес к бедной, всеми покинутой девушке?

— Спросите свое собственное сердце, Мэриен. Или вы хотите, чтобы я назвал этого человека по имени?

— Назовите.

— Френк Уингроув.

Мэриен не проявила удивления. Она, конечно, ждала этого имени, потому что какое же другое мог я упомянуть? Да, она не проявила удивления, но лицо ее заметно изменилось. Щеки побледнели, брови нахмурились и губы сжались.

— Френк Уингроув, — повторил я, видя, что она молчит.

— Не знаю, зачем мне понадобилось, чтобы вы назвали его, — промолвила она, все еще сохраняя суровый вид. — Мне очень жаль, что я попросила назвать это имя. Я надеялась, что никогда больше его не услышу. По правде сказать, я его почти забыла.

Я не поверил ей, так как почувствовал в ее тоне притворство. Говорили лишь уста, но не сердце. По счастью, Уингроув не слышал ее слов. Они убили бы его.

— Мэриен! — воскликнул я с мольбой в голосе. — Вашего имени Френк Уингроув не забыл!

— Да, наверное, он упоминает его со смехом.

— Скажите лучше — со скорбью.

— Со скорбью? В самом деле? Почему же? Не потому ли, что ему не удалось обмануть меня?

— О нет! Он неизменно был вам верен.

— Неправда, сэр! Вы, вероятно, не знаете, что я была свидетельницей его низкой измены и сама видела…

— То, что вы видели, — прервал я ее, — лишь случайное недоразумение. Во всем виновата индианка, уверяю вас…

— Случайное недоразумение! — воскликнула Мэриен с презрительным смехом. — Я собственными глазами видела эту индианку в его объятиях. Какие еще нужны доказательства его вероломства?

— Я не отрицаю, но…

— Есть и другие доказательства его измены. Индианка сама хвасталась этим и в Суомпвилле и даже моей собственной сестре. Более того: еще один человек не раз видел их вместе. Любезничая со своей краснокожей красоткой в лесу, этот обманщик не думал, что земля имеет уши, а деревья — язык.

— Прекрасная Мэриен, — возразил я, — все то, что вам рассказали, — гнусная клевета. Вас хотели обмануть. Скажите, пожалуйста, кто вам это рассказал?

— Теперь все это уже не столь важно. Другой негодяй, который… Боже мой! У меня не хватит духу рассказать вам мою историю! Она настолько ужасна, что вы не поверите.

— О нет! Вы можете рассказать мне все. Я многое знаю, но кое-что мне еще непонятно. Я должен это выяснить… ради вас, Мэриен, ради Уингроува, ради вашей сестры.

— Моей сестры? Какое отношение это имеет к ней? Объясните, что вы подразумеваете, сэр.

Она с тревогой смотрела на меня, но я решил, что пускаться в подробности еще рано.

— Очень скоро, — сказал я, — вы узнаете все, что произошло после вашего отъезда из Теннесси. Но сначала расскажите о себе. Ведь вы обещали. Поверьте, мною руководит не праздное любопытство. Я признался вам в своей любви к Лилиен. Эта любовь привела меня сюда, она же и заставляет задавать вам вопросы.

— Все, что вы говорите, мне совершенно непонятно, — растерянно ответила охотница. — Кажется, вы знаете гораздо больше, чем я, но, по-видимому, вы хотите мне добра, и поэтому я охотно отвечу на любой заданный вами вопрос, ничего не скрывая.

— Благодарю, — сказал я. — Думаю, у вас не будет причины раскаиваться в вашем доверии.

Глава LXXXIV. Разговор по душам

Мне до некоторой степени была понятна причина откровенности Мэриен. Хотя она и постаралась выказать недоверие к тому, что я рассказал ей об Уингроуве, мои слова все-таки произвели на нее приятное впечатление. Она была мне благодарна и хотела ответить любезностью на любезность.

Я сам в этом разговоре преследовал две цели. Кроме всего остального, мне хотелось проверить, не разлюбила ли она Уингроува. Если так, то вместо счастливого соединения двух любящих сердец мне пришлось бы присутствовать при очень печальном расставании.

Я сразу приступил к делу. На все мои вопросы последовали самые чистосердечные ответы, полностью подтвердившие рассказ мексиканца.

— Ваш отец действительно принудил вас к этому браку?

— Да… — не совсем решительно ответила девушка.

— Зачем же он это сделал?

— Не знаю. Этот негодяй, видимо, имел над ним власть, но какую и почему, мне неизвестно. Отец говорил, что это долг, какая-то большая сумма, которую он не в силах уплатить. Хотелось бы верить, что это так.

— Значит, вы думаете, что Стеббинс вынудил вашего отца согласиться?

— Я уверена в этом. Отец говорил, что я спасу его от большого несчастья, если выйду за Стеббинса. Он скорее умолял, чем заставлял меня сделать это. Вы понимаете, сэр, что расспрашивать его о причине я не могла — он же мой отец, — однако мне кажется, что он и сам не хотел выдавать меня за этого человека, но чего-то боялся.

— Он знал, что брачная церемония недействительна?

— Нет, не может быть. Негодяй и его, наверное, обманул, так же как меня. На это отец не способен! Я знаю, люди всегда считали его злым, потому что он резок и груб. Но он не злой: с ним случилось какое-то несчастье, и он запил. Иногда его мучила тоска и он сердился на весь мир, но на нас — никогда! Со мной и с сестрой он всегда был добр и ласков.

— Но ведь он знал, что Стеббинс мормон?

— Я стараюсь думать, что не знал, хотя Стеббинс и утверждал обратное.

Мне было известно, что она ошибается, но я промолчал.

— Слова Стеббинса, конечно, ничего не доказывают, — продолжала она. — Может быть, отец и знал, что он мормон, но не имел понятия о том, какие это дурные люди. Одни рассказывают о них всякие ужасы, а другие утверждают, что это клевета, и трудно понять, где правда, а где ложь. Я-то убедилась потом, что самые худшие рассказы о мормонах все-таки лучше действительности.

— Но вы, конечно, не знали, что Стеббинс — мормон?

— Как я могла знать? Об этом не было и речи. Он притворялся, что собирается переселиться в Орегон, куда сейчас многие едут. Знай я всю правду, я скорее утопилась бы, чем поехала с ним.

— Я думаю, что, если бы не одно обстоятельство, вы все-таки не подчинились бы воле отца. Вы говорите, что дали согласие, уступая его просьбе, но не повлиял ли на ваше решение случай на лесной поляне?

— Я обещала, что ничего не скрою от вас, и я скажу вам правду. Когда я обнаружила, что человек, уверявший меня в своей любви, — обманщик, я чуть не сошла с ума. Не хочу отрицать, что меня охватила злоба и жажда мести. Мне все стало безразлично, иначе разве я могла бы согласиться стать женой человека, к которому не чувствовала не только любви, но даже симпатии? Наоборот, можно сказать, что он внушал мне почти отвращение.

— А того, другого, вы любили? Скажите правду, Мэриен, вы же обещали. Любили вы Френка Уингроува?

— Да, — призналась она с глубоким вздохом.

— Ну, так скажите правду еще раз: а сейчас вы его любите?

— Ах, если бы он был мне верен!

— А если бы он остался вам верен, вы любили бы его?

— Да! Да! — с глубокой искренностью отвечала девушка.

— Так любите его, Мэриен, любите по-прежнему. Френк Уингроув верен вам!

Я тут же привел ей самые убедительные доказательства преданной любви охотника. Я говорил так горячо, словно дело шло обо мне самом, и, поскольку Мэриен очень хотела верить, она поверила. Мне удалось даже объяснить злополучный поцелуй, послуживший причиной стольких бед.

Глава LXXXV. Дальнейшие размышления

Вряд ли можно упрекнуть меня за то, что я с завистью смотрел на влюбленных, чьи сердца бились такой живой радостью. Мое же сжималось от боли. Мне не давал покоя страх за судьбу моей любимой, потому что я более не сомневался в намерениях Стеббинса относительно нее. Он предназначал ее, как раньше Мэриен, в жены «пророку» мормонов. Как помешать ему? Я не мог ответить на этот вопрос. Если бы все дело было только в том, чтобы догнать караван, это меня ничуть не тревожило бы. Мне было ясно, что, если нас опять что-нибудь не задержит, мы легко нагоним мормонских переселенцев. Опасаться нового столкновения с индейцами не приходилось, так как вся местность за горами принадлежала ютам, а они были нашими друзьями. Значит, можно было безбоязненно пуститься вслед за караваном. Но что же дальше? Какое право имел я вмешиваться в дела скваттера и его дочери, раз они решили отправиться со Стеббинсом в город мормонов? Во всяком случае, таково было намерение отца. Каким же способом помешать его выполнению? Мое появление, скорее всего, оказалось бы весьма нежелательным как для Стеббинса, так и для Холта, и они, пожалуй, встретили бы меня не очень любезно. А так как уже не оставалось сомнений, что ведет караван Стеббинс, мне могла угрожать опасность со стороны данитов, отряд которых, конечно, сопровождал его. Это было веское соображение. Попытка спасти Лилиен была связана не только с трудностями, но и с риском для жизни. Первое, впрочем, беспокоило меня больше. Если бы я был уверен, что Холт даст свое согласие на задуманное мной похищение Лилиен, никакая опасность меня не смутила бы. Даже если бы согласилась только сама Лилиен, меня не испугал бы никакой риск. Но отец, конечно, не даст своего согласия на побег, а может быть, откажется и дочь. Последнее сомнение больше всего мучило меня. Рассмотрев положение со всех точек зрения, я пришел к выводу, что Холт, вероятно, не имеет ни малейшего представления об истинных намерениях Стеббинса. Старик был все-таки не лишен известного благородства, и Мэриен, наверное, была права, стараясь оправдать отца. Рассказ о том, что Мэриен умерла в дороге, несомненно, доказывал, что Холт был бессовестно обманут. Похоже было поэтому, что и в отношении второй дочери он мог тоже оказаться жертвой мошенничества. Ради того, чтобы убедиться в его непричастности к замыслам мормона, я и расспрашивал Мэриен так подробно.

Мормон явно имел на него какое-то влияние и даже — как я сам имел случай убедиться — внушал ему страх. По-видимому, оба были замешаны в каком-то темном деле, но вряд ли Холту нравилась эта зависимость от Стеббинса. Здесь, в дикой пустыне, он мог больше не бояться возмездия за давнее преступление, и, наверное, был бы рад случаю отделаться от своего тирана.

Все эти соображения одно за другим проносились в моем мозгу, и будущее представлялось мне в более розовом свете. Я невольно стал искать взглядом Мэриен, в которой видел верного союзника. Ведь она не менее меня стремилась спасти свою сестру.

Бедняжка! Она все еще наслаждалась своей радостью, не зная, какое горе ждет ее впереди. Уингроув, которого я просил пока ничего ей не говорить, охотно исполнил мою просьбу. Но время не ждало — я должен был прервать их нежную беседу.

Я увидел, что юты прекратили преследование и большинство вернулось на поле битвы, а остальные в одиночку и группами уже подъезжали к холму. Приближались и женщины. Они вели раненых и с торжественной погребальной песней несли убитых. Мельком взглянув на них, я спрыгнул с уступа и быстро спустился в долину.

Глава LXXXVI. Тигрица

Я направился к реке и на полдороге встретил влюбленных. При взгляде на их сияющие счастьем глаза меня охватила нерешительность.

«Все равно рассказывать сейчас нет времени, — подумал я. — Индейцы скоро соберутся, и нас позовут на совет. Не лучше ли пока отложить этот разговор? Пусть еще хоть час наслаждается она своим вновь обретенным счастьем!»

Пока я колебался, прекрасная охотница внезапно вздрогнула и отбросила руку, которую перед тем так нежно сжимала в своей. Мы с Уингроувом растерялись — Мэриен побледнела, потом покраснела и снова побледнела: глаза ее загорелись гневом. Она посмотрела на равнину, на Уингроува и снова на равнину. Я обернулся в ту же сторону и сразу понял все.

Уа-ка-ра уже подъехал к холму и, не сходя с лошади, остановился у фургона. Его окружали конные и пешие воины, среди которых можно было заметить женщину верхом на лошади. По-видимому, это была пленница, хотя и не связанная. Мы с Уингроувом без труда узнали Су-ва-ни, но еще раньше узнала свою соперницу Мэриен.

— Лицемерный лгун! Так вот чего стоят твоя любовь и твои клятвы! Ты снова предал меня! Боже мой! И я помогла его спасти!

— Послушай, Мэриен…

— Ничего не хочу слушать! С меня довольно! Иди к ней. Какое оскорбление! Даже сюда, в эту пустыню, привести за собой ту, что была причиной моего несчастья! Ах, она направляется сюда! Ну что же, сэр, встречайте ее, помогите ей сойти с лошади, поухаживайте за ней!.. Прочь от меня, негодяй! Уходи!

— Но клянусь тебе, Мэриен…

Он не успел договорить, как Су-ва-ни, вырвавшись из толпы, галопом понеслась к нам. Я был так поражен, что, как во сне, не мог двинуться с места, пока индианка не осадила коня прямо перед нами. Уингроув был изумлен не меньше меня. Су-ва-ни издала пронзительный крик и, спрыгнув с лошади, бросилась за Мэриен, которая после своей гневной речи отвернулась от нас и пошла к реке.

Трудно было ошибиться в намерениях индианки. Лицо ее было искажено яростью, в руке сверкал длинный нож. Я закричал, чтобы предостеречь Мэриен; то же самое сделали Уингроув и скакавшие за пленницей воины юта. Услышав наш крик, охотница обернулась, по счастью, как раз вовремя. Она увидела опасность и мгновенно приняла оборонительную позу. Мэриен оставила ружье у холма, и защищаться ей было нечем. Мгновенно намотав на руку свое серапе, она, как щитом, заслонилась им от удара. Индианка помедлила, словно выбирая, куда ударить, и секунду обе женщины стояли лицом к лицу, глядя друг на друга с той напряженной ненавистью, на какую способна только ревность. Разъяренная тигрица готовилась прыгнуть на красавицу пантеру, преградившую ей путь. Все произошло так мгновенно, что ни я, ни Уингроув не успели добежать до них. Бросившись со всех ног вперед, мы все равно опоздали бы, будь удар более верно нанесен или менее искусно отражен. С яростным воплем Су-ва-ни ринулась на соперницу, но та ловким движением приняла удар на серапе, и лезвие скользнуло, не задев ее. В это мгновение на сцене появился новый участник, и Мэриен была спасена. Спас ее не кто иной, как Волк, ее верный пес.

Промахнувшись, индианка на мгновение потеряла равновесие, и, прежде чем она успела выпрямиться, перед ней появился Волк. С злобным рычанием собака вцепилась ей в горло. Зрелище было ужасным, и, поскольку Мэриен уже была вне опасности, мы с Уингроувом хотели оттащить собаку. Но, прежде чем мы успели это сделать, Су-ва-ни в ужасе отступила назад, к самому берегу, и, потеряв равновесие, упала в воду. Когда мы подбежали, ни ее, ни собаки не было видно. Однако они почти в ту же секунду опять показались на поверхности. Собака была сверху и по-прежнему сжимала зубами горло женщины. Несколько индейцев прыгнуло в воду, и после короткой борьбы животное удалось оттащить в сторону. Но они опоздали. Су-ва-ни была уже мертва.

Глава LXXXVII. Подозрение

Все индейцы столпились около мертвого тела Су-ва-ни. Но их восклицания не выражали сочувствия. Даже женщины смотрели на нее без всякой жалости. Они знали, что Су-ва-ни помогала их врагам, и видели, как она пыталась убить Мэ-ра-ни, хотя причина этого нападения была им неизвестна.

Взгляд мой упал на Уингроува. Он стоял недалеко от меня, уныло опустив голову, но глаза его не смотрели на землю, а пристально следили за удалявшейся фигурой. То была Мэриен верхом на коне, в сопровождении своей собаки. Охотница ехала медленно, словно колебалась, что ей делать и куда направиться. Казалось, она отдалась на волю лошади, свободно опустив поводья и погрузившись в глубокую задумчивость. Я поспешил к своему коню, собираясь догнать ее, но увидел, что меня опередил Уа-ка-ра.

Молодой вождь пришпорил коня и, выехав из толпы воинов, помчался за девушкой. Прежде чем я успел взять в руки поводья своего скакуна, он уже подскакал к Мэриен и, осадив лошадь, поехал рядом с ней почти шагом. Мне пришлось отказаться от своего намерения. Слегка раздосадованный своей неудачей, я направился к Уингроуву и увидел, что он тоже очень расстроен. Злоба и отчаяние пылали в сердце молодого охотника, и глаза его не отрывались от едущих рядом Мэриен и Уа-ка-ра.

— Глупости, Уингроув! — воскликнул я, догадываясь, о чем он думает. — Не терзайтесь напрасно. Уверяю вас, между ними ничего нет.

Правда, вид этой пары мог вызвать подозрения даже у менее ревнивого влюбленного, чем молодой охотник.

Мэриен и Уа-ка-ра остановились вдали на равнине, но на таком расстоянии, что мы могли наблюдать каждое их движение. Они не спешились, но лошади их стояли вплотную друг к другу. Молодой вождь склонил голову к Мэриен и, как мне показалось, взял ее за руку. Какой влюбленный мог бы смотреть на это равнодушно? Побелевшие губы, сжатые челюсти, быстрое, нервное биение сердца Уингроува, которое я отчетливо слышал, стоя рядом с ним, говорили о буре чувств, клокотавших в его груди. Меня тоже озадачила поза вождя и та благосклонность, с которой принималось его ухаживанье, так как поведение Уа-ка-ра весьма походило на ухаживанье, хотя мне и очень не хотелось этому верить. Нет, конечно, здесь крылось что-то иное. Я ломал себе голову, стараясь найти объяснение, как вдруг какая-то движущаяся точка привлекла мое внимание. Вдали показался всадник, мчавшийся во весь опор к месту, где находились охотница и вождь. Он приближался со стороны верхнего каньона, из которого, очевидно, и появился. Я с интересом следил за всадником, надеясь, что он прервет этот разговор, который был неприятен для меня и мучителен для моего товарища. Мои надежды оправдались: всадник круто осадил лошадь в нескольких шагах от вождя.

Мы увидели, что Уа-ка-ра тотчас отъехал от своей спутницы и заговорил с ним. Через несколько минут он повернулся к охотнице и, сказав ей что-то на прощанье, поскакал в сторону холма. Охотница осталась на месте. Я видел, что она спрыгнула со своего мустанга и, наклонившись к собаке, стала ее ласкать. Я решил воспользоваться удобным случаем, чтобы поговорить с ней наедине, и, попросив Уингроува подождать моего возвращения, бросился к своему коню. Возможно, вождю, с которым я должен был встретиться на полдороге, мое поведение могло не понравиться, но ведь мне нужно было поговорить с Мэриен не только о ее сердечных делах. Честность моего намерения придала мне решительность, и меня не заботило, как Уа-ка-ра истолкует мой поступок.

Глава LXXXVIII. Все объясняется

Мы с вождем очень скоро поравнялись, так как ехали навстречу друг другу. Меня немного удивило, что он не обратил на меня ни малейшего внимания, хотя и мог догадаться, что я направляюсь к охотнице, так как на равнине в той стороне никого другого не было. Он промчался мимо, поглядывая то на скакавшего рядом с ним всадника, то на холм, и, казалось, даже не заметил меня. Я увидел, что его спутник тоже индеец, но не в боевой раскраске, и решил, что он не участвовал в недавнем сражении, а только что приехал откуда-то издалека. По-видимому, это был гонец, прибывший с какими-то важными известиями. Его запыленная одежда и измученная лошадь подтверждали мою догадку.

Подъезжая к охотнице и обдумывая, как заговорить с ней, я боялся, что она отнесется к моему появлению не очень благосклонно, во всяком случае, пока не выслушает моих объяснений.

Неожиданная встреча с Су-ва-ни в такую неподходящую минуту и трагическое происшествие, последовавшее за этим, не могли не ввести ее в заблуждение. Вероятно, она уже не верила ни Уингроуву, ни мне. Вот почему я ожидал холодного приема. Заметив мое приближение, девушка перестала ласкать собаку и снова вскочила на коня. Я испугался, что она уедет, желая избежать встречи со мной. Конечно, догнать ее не составило бы труда, но такая погоня была бы мне крайне неприятна.

— Мэриен Холт, — сказал я с мягким упреком, — ваши подозрения несправедливы. Позвольте вам объяснить…

— Мне не нужно никаких объяснений, — тихо прервала она меня, не поднимая глаз. — Все уже объяснено.

— Кем же? — озадаченно спросил я.

— Уа-ка-ра рассказал мне все.

— Что — все?… О Су-ва-ни?

Она утвердительно кивнула головой.

— Я рад это слышать. Но откуда он узнал подробности?

— Частично от мексиканца, которому их передали ваши друзья, частично от пленных арапахо. Но довольно об этом. У меня больше нет никаких сомнений.

— И вы прощаете Уингроува?

— Теперь моя очередь просить у него прощения. Я заслужила его презрение, так как была несправедлива и глубоко оскорбила его. Не знаю, простит ли он меня.

Все сразу стало понятно. Подозрительная беседа с вождем более не нуждалась в объяснении. Я окончательно убедился в этом, увидев на руке Мэриен, немного выше запястья, белую повязку, на которой проступило кровавое пятно.

— Как! Вы ранены? — воскликнул я.

— Пустяки — всего лишь царапина. Уа-ка-ра перевязал ее. Кровь еще сочится, но скоро это пройдет.

Так, значит, Уа-ка-ра склонялся над рукой охотницы, чтобы перевязать ее!

— Но какой злодейкой оказалась Су-ва-ни! — заметил я, переводя разговор на другую тему. — Она заслужила смерть.

— Несчастная женщина! — воскликнула охотница. — Ее постигла страшная судьба. Мне жаль бедняжку. Я не желала ей смерти, но мой верный друг увидел, как она напала на меня, а в таких случаях ничто не может его удержать. Не впервые он защищает меня от врага. Увы, жизнь моя была полна печальных событий, во всяком случае за последние шесть месяцев!

Мне хотелось отвлечь Мэриен от мрачных размышлений, и у меня нашлись слова ободрения и утешения, ибо я предвидел конец ее бедствий. Зная, как охотно и радостно простит ее Уингроув, я обещал ей полное и окончательное примирение с ним.

— Мэриен, — сказал я, — вас ждет счастье. Если б только я мог сказать то же о себе… и о вашей сестре.

— Ах! — восклинула она с внезапным волнением. — Расскажите мне о Лилиен. Ведь вы обещали. Неужели и ей грозит опасность?

Тут я рассказал ей все — мою собственную историю, знакомство с Лилиен, вспыхнувшую во мне с первого взгляда любовь к ней и причины, побудившие меня думать, что чувство мое не осталось безответным. Рассказал о ее отъезде из Теннесси, о нашей попытке догнать караван, о нашем столкновении с индейцами — словом, обо всем, что случилось до моей встречи с нею.

Я поделился с ней также своими подозрениями о том, какая страшная участь грозит ее сестре. Вначале охотница была потрясена моим рассказом, но почти сразу же взяла себя в руки и выказала твердость, свойственную ее характеру.

Мы тут же начали думать, как спасти Лилиен.

* * *

Уингроув, не помнящий себя от восторга, сразу все простивший и прощенный, принял участие в нашем совещании, так же как и Верный Глаз, который был немедленно посвящен во все. Он мог нам очень пригодиться. Отойдя в сторону от толпы индейцев, мы начали обсуждать план спасения Лилиен Холт из когтей негодяя мормона.

Глава LXXXIX. План похищения

Наше совещание продолжалось недолго. Я уже обдумал дело со всех сторон и пришел к заключению, что Лилиен можно спасти, только похитив ее из каравана мормонов. Мэриен была вполне согласна со мной, зная, что волк не расстанется добровольно со своей добычей. Ее страшило, что и Холт, одураченный окружавшими его лицемерами, может оказаться на их стороне.

Все согласились, что Лилиен необходимо вырвать из рук мормонов если не силой, то хитростью. Это следовало сделать прежде, чем они доберутся до Солт-Лейк-Сити. Там похищение было бы невозможно. Удастся ли осуществить его во время пути? И как это сделать? Вот над чем мы раздумывали. В нашей компании было всего трое мужчин, так как ирландец, конечно, выбыл из строя и его необходимо было оставить в лагере Уа-ка-ра. Правда, Мэриен могла сойти за четвертого. Но что значили четыре ружья против ружей целого отряда? Уингроув слышал от Су-ва-ни, что с караваном идет до сотни мужчин, — значит, не могло быть и речи о том, чтобы отбить Лилиен силой. Но разве мы сможем похитить ее хитростью? Как подобраться к каравану? Как проникнуть в их тщательно охраняемый лагерь? Днем это совершенно невозможно, да и ночью рискованно и мало осуществимо. А для того чтобы открыто приблизиться к каравану, нужен был какой-нибудь предлог. Если бы никто в их лагере нас не знал, можно было бы придумать правдоподобную причину нашего появления, но, к сожалению, все мы, кроме Верного Глаза, были известны Стеббинсу. Увидев меня, хитрый негодяй немедленно догадался бы о причине моего появления в этой глуши. Что касается Мэриен, то ее положение оказалось бы еще более опасным. Стеббинс мог предъявить на нее права — ведь по законам он считался ее мужем. Сперва я полагал, что Мэриен отправится в лагерь мормонов и уговорит сестру бежать, но я забыл при этом об опасности, которая грозила ей самой. Оставался Верный Глаз. Он был среди нас единственным, кого не знали ни Стеббинс, ни Холт, и мог под каким-нибудь предлогом присоединиться к каравану, в то время как мы следовали бы за ним на некотором расстоянии. Таким образом, можно было дать знать Лилиен о присутствии сестры, объяснить ей всю опасность ее положения и уговорить бежать. Конечно, смелый и изобретательный Верный Глаз был для этого самым подходящим человеком. Читатель может удивиться, почему мы не обратились в такой критический момент к Уа-ка-ра. Воины юта легко могли бы догнать караван и, окружив его, заставить Стеббинса подчиниться нашим требованиям. Но Мэриен объяснила нам, что с первых дней своего поселения на территории ютов эти хитрые дипломаты расположили к себе Уа-ка-ра и его племя и вступили с ними в союз. Они всячески льстили воинственному вождю и завоевали его доверие и дружбу. Поэтому нужны были более веские причины, чем простое расположение к нам, чтобы вызвать Уа-ка-ра на враждебные действия против мормонов. Однако в таком важном предприятии нужно было использовать все возможности, и потому я уговорил Мэриен все-таки обратиться за помощью к вождю. Она согласилась, считая, что такая попытка ничему не повредит. Если ответ будет благоприятным, то все наши трудности отпадут, а в случае отказа наше положение не станет хуже.

Оставив нас, Мэриен направилась к вождю. Мы видели, как он отошел с ней в сторону и они о чем-то оживленно заговорили. Мы с замиранием сердца наблюдали за разговором, продолжавшимся минут десять. Наконец Уа-ка-ра махнул рукой в знак окончания беседы и направился к своим воинам, а Мэриен — к нам. Пока она подходила, мы вглядывались в ее лицо, надеясь прочесть на нем желанный ответ. Девушка шла бодро и, во всяком случае, не выглядела разочарованной. Подойдя, она передала нам слова индейца. Как она и ожидала, он не согласился открыто выступить против мормонов. Но рассказ Мэриен вызвал в нем сочувствие, и он предложил план, при помощи которого мы могли добиться нашей цели без его личного вмешательства. Состоял он в следующем. Прибывший только что всадник оказался посланцем мормонов. Не зная дороги к перевалу Кучетопо, они все еще стояли лагерем на берегу Рио-дель-Норте. Из них один только Стеббинс бывал в Солт-Лейк-Сити, но тогда он ехал через перевал Бриджер, а теперешний путь был ему незнаком. Мормонам требовался проводник, и, встретив индейца из отряда Уа-ка-ра, они направили его к вождю с просьбой дать им проводника и двух-трех хороших охотников.

Прежде чем Мэриен кончила свой рассказ, я уже угадал, в чем заключался предложенный нам план. Мы должны были сыграть роль этих охотников и проводника, что являлось вполне осуществимым, потому что нет ничего легче, как загримироваться под американского индейца. Цвет кожи тут не имеет значения; все равно его не видно под раскраской из охры и угля. Что же касается волос, то черный лошадиный хвост, прикрытый убором из перьев, является прекрасным париком. Индейцы не имеют обыкновения снимать головной убор в знак приветствия, и даже самый любопытный мормон не рискнет слишком близко разглядывать прическу индейского воина. Этот план было тем легче привести в исполнение, что мы приобрели еще одного ловкого и мужественного союзника. Это был траппер Арчилети, который, узнав от вождя, в чем дело, вызвался играть роль проводника. Он ненавидел мормонов, и мы могли смело положиться на его верность. План пришелся очень по душе этому любителю приключений, и он с жаром принялся приводить его в исполнение. С его помощью мы добыли необходимые костюмы и краски, но переодеваться в присутствии ютов было неудобно: это доказывало бы, что Уа-ка-ра знает о наших планах. Однако вождь намекнул Мэриен, что в случае необходимости он готов открыто помочь нам, использовав свое влияние на мормонов. Теперь, казалось, нам нечего было больше опасаться. Но, увы, еще до нашего отъезда произошло событие, грозившее помешать нашему благородному союзнику выполнить свое обещание.

Глава XC. Охотница и ее покровитель

В долину вернулся разведчик, который после битвы отправился по следам арапахо. Он сообщил, что они встретили еще один отряд арапахо и их союзников, шайенов, численностью в несколько сот человек, и теперь все они движутся к долине Уэрфано, чтобы отомстить за понесенное поражение и за смерть Кровавой Руки. При этом известии женщины с громким криком бросились к лошадям, чтобы укрыться в каком-нибудь безопасном месте, а воины стали разбирать оружие, готовясь встретить врага. Все, однако, знали, что нападение произойдет не раньше ночи, а может быть, и через несколько суток. Поэтому подготовка к бою велась спокойно и неторопливо.

О результатах этого столкновения я узнал позже. Юты снова одержали победу, Уа-ка-ра еще раз показал себя талантливым военачальником. Он так расположил у холма половину своих воинов, что со стороны казалось, будто это весь его отряд. При помощи ружей они легко сдерживали натиск вооруженного только луками противника в течение нескольких часов. Тем временем остальные воины скрывались на обрывах в зарослях можжевельника. А ночью спустились в долину, неожиданно подкравшись к врагу, и напали на него с тыла. Одновременно бросился в атаку и отряд во главе с Уа-ка-ра. В рядах арапахо началось страшное смятение, и юты одержали полную победу.

Как я уже сказал, все это стало мне известно гораздо позднее. Я говорю об этом сейчас, чтобы показать, почему мы не могли больше рассчитывать на помощь Уа-ка-ра.

Юты не стали нас задерживать. Они вполне полагались на свои собственные силы и на свое умение обращаться с огнестрельным оружием.

Поблагодарив вождя за все, что он сделал для нас, и поручив его заботам нашего раненого товарища, мы распрощались с ним. Я не видел, как он прощался с Мэриен. Никто из нас не присутствовал при этом, так как мы уехали вперед, а она несколько задержалась. Может быть, девушка обещала ему, что они еще встретятся, потому что все мы рассчитывали на это. Не знаю, какие чувства испытывал вождь, расставаясь с белой охотницей, которую он взял под свою защиту. Трудно поверить, что молодой индеец, столько времени находившийся в обществе такой красавицы, не полюбил ее. Но если это и было так, то любовь его не встретила взаимности.

Выразив желание примкнуть к нашей партии, Мэриен подвергала себя страшному риску.

Стеббинс, считавшийся ее мужем, мог предъявить на нее свои права, здесь он был всесилен.

Но тем не менее Мэриен была тверда в своем решении. Она нежно любила сестру и ради ее спасения готова была подвергаться любым опасностям. Отговаривать ее было бесполезно, а кроме того, без ее помощи все наши попытки оказались бы бесплодными, потому что Лилиен могла отказаться слушать меня. Возможно, она уже относилась ко мне с полным безразличием. Как ни странно, всякий раз, когда мне вспоминался брошенный букет, вызвавший у меня в свое время сладкую надежду, я испытывал острую душевную боль. Тот, кто окружал девушку таким вниманием, мог рассчитывать на успех. Устоит ли она против такой ловкой осады? Вот почему я надеялся только на влияние Мэриен.

Глава XCI. Ночной привал

Мы снова проехали через верхний каньон Уэрфано, держась берега реки. За ним мы достигли места, где караван разделился: золотоискатели и драгуны свернули на юг, чтобы по долинам Хилы и Мохаве достичь Калифорнии.

За верхним каньоном долина Уэрфано поворачивает к северу, и по ней лежит путь к перевалу Робидо. В этом направлении пошел караван мормонов. Идти по их следу не представляло никакого труда — колеса и лошадиные копыта оставили ясные отпечатки. Судя по их количеству, отряд был значительно больше, чем мы предполагали. Впрочем, это не имело особого значения, так как мы не собирались применять силу. Я считал, что многочисленность отряда нам даже на руку, потому что среди большого количества людей труднее уследить за отдельным человеком и сразу заметить его исчезновение.

Мы подъехали к перевалу Робидо, когда солнце садилось за необозримой долиной Сан-Луиса, и там обнаружили место, где накануне караван останавливался на ночлег. Койоты бродили меж тлевших еще костров, над которыми поднимался тонкий прозрачный дымок.

Теперь мы уже знали историю захваченного Кровавой Рукой фургона. Наш проводник узнал ее от посланца Стеббинса. Повозка принадлежала к каравану «святых» и отстала от него совсем недалеко. Когда арапахо напали на нее, трусливые мормоны, вместо того чтобы прийти на помощь своим несчастным товарищам, предпочли спастись бегством и остановились, только когда достигли перевала Робидо.

Проводник объяснил также, почему не вмешался конвой. Оказалось, что и золотоискатели и драгуны давно уже расстались со своими неприятными спутниками и немного их обогнали. Они, вероятно, ничего не знали о кровавой драме, разыгравшейся в долине Уэрфано.

Мы решили провести ночь на месте покинутой стоянки. Нам было известно, что мормоны находятся впереди нас на расстоянии примерно тридцати миль. Они расположились лагерем на берегу Рио-дель-Норте, в ожидании ответа от Уа-ка-ра. Мы должны были нагнать их на следующий день.

Разогнав койотов, мы начали ставить наши палатки из бизоньих шкур. Их дали нам наши друзья юты. Одна из них предназначалась для Мэриен, другая — для остальных. Мы, в том числе и Мэриен, могли, конечно, обойтись без таких удобств, но у нас имелась другая цель. Дело в том, что в течение нескольких дней нам предстояло путешествовать с мормонами. Эти палатки должны были служить нам не столько местом отдыха, сколько скрывать нас от слишком любопытных взглядов. Ведь нам время от времени предстояло восстанавливать наш грим.

Несмотря на то что эти места часто посещаются как индейцами, так и белыми, никто нам до сих пор не повстречался. Но все же мы продвигались вперед с большой осторожностью, опасаясь встречи с нашими недавними врагами арапахо, но не с теми, которые были разбиты в сражении, а с каким-нибудь из преследовавших меня прошлой ночью отрядов. Как уже упоминалось, некоторые воины возвратились к холму. Но ведь другие, воодушевляемые желанием отомстить или надеждой отличиться, могли продолжать поиски. В таком случае не исключалась возможность встретиться с ними или, если бы они первые нас заметили, попасть в засаду. Отряд моих преследователей во всяком случае не мог быть меньше нашего. Невероятным казалось, чтобы менее дюжины воинов находилось там, где каждую минуту они рисковали встретиться с более сильным отрядом своих врагов ютов, не говоря уж о конвое каравана. Боясь, что арапахо находятся впереди нас, мы приняли все меры, чтобы избежать встречи с ними. Однако мы не заметили никаких признаков присутствия индейцев. В каньоне мы видели следы их лошадей, но ни в прерии, ни у перевала Робидо их не было. Если отряд и направился дальше, то, несомненно, по какому-нибудь другому пути. Никаких следов присутствия арапахо мы не нашли и на месте привала мормонов, хотя внимательно осмотрели все вокруг.

Что касается меня, я искал следы совсем другого рода, но безуспешно.

В конце концов мы убедились, что нам не надо опасаться индейцев. Даже наш осторожный траппер счел возможным зажечь огонь, и мы развели огромный и яркий костер, для которого использовали полуобгоревший хворост, разбросанный на месте привала. Огонь был нам нужен не для защиты от холода, так как ночь была теплая, а для приготовления ужина. После еды мы уселись вокруг костра покурить, и Мэриен удалилась в свою палатку. Вскоре она снова вышла, но, вместо того чтобы присесть у нашего веселого огонька, медленно пошла по направлению к реке. Молодой охотник тут же вскочил и смущенно направился к палатке, но не к ее, а к нашей. Он мог бы, конечно, избавить себя от труда делать вид, что рассматривает снаряжение. Эта уловка никого не обманула, особенно когда он, закончив осмотр, направился в ту же сторону, что и охотница.

— Влюбленные? — полувопросительно прошептал Арчилети, с выразительной улыбкой глядя на удалявшуюся фигуру молодого человека.

— Да, влюбленные, которые были долго разлучены.

— Карамба! Неужели? В таком случае, это и есть соперник мормона?

Я утвердительно кивнул головой.

— Неудивительно, сеньор, что она и смотреть не хотела на этого лицемерного святошу. Ваш товарищ настоящий красавец. Теперь я понимаю, почему отважная охотница вздыхала по своему далекому дому в Теннесси.

Так, продолжая курить и лениво разговаривая, мы продолжали сидеть у костра.

Глава XCII. Переодевание

Костер наш уже догорал, когда влюбленные вернулись. Прогулка при лунном свете несомненно вызвала у них много сладостных воспоминаний, и неудивительно поэтому, что им хотелось ее продлить. Однако нам всем следовало отдохнуть — пора было устраиваться на ночлег. Мы больше не опасались нападения арапахо, но все-таки решили соблюдать осторожность и по очереди охранять лагерь. Мэриен, конечно, была избавлена от этой обязанности и, пожелав нам спокойной ночи, удалилась в свою палатку, у входа в которую расположился верный Волк.

Переодевание отложили до утра. Траппер остался на страже, а мы забрались в палатку, чтобы подкрепиться сном в ожидании будущих событий.

* * *

Ранним утром, прежде чем солнце осветило снежные вершины, мы были уже на ногах и, наскоро позавтракав, приступили к переодеванию. Главным костюмером был Арчилети, который хорошо знал особенности одежды ютов. Самому мексиканцу не нужно было переодеваться. Трапперы часто гостили у ютов, и Уа-ка-ра мог попросить его провести мормонов через пустыни Колорадо. Он собирался появиться в их лагере в своем мексиканском костюме, зная, что это не вызовет никаких подозрений. Поэтому он мог помочь нам гримироваться. Первая проба была сделана на мне. Довольно резкие черты моего лица давали возможность легко сделать из меня индейца, и, когда мои шея, руки и физиономия покрылись красной краской, я превратился в весьма внушительного краснокожего воина. Рубаха из оленьей кожи, гетры и мокасины скрыли остальные части моего тела. Несколько длинных прядей, выстриженных из хвоста и гривы моего араба и ловко вплетенных в мои собственные темные волосы, и убор из перьев дополнили одеяние, которое сделало бы мне честь даже на парижском маскараде. С такой же легкостью совершилось превращение Уингроува, но с Верным Глазом дело обстояло сложнее. Вздернутый нос, редкие рыжие волосы и зеленовато-серые глаза казались непреодолимым препятствием. Арчилети, однако, доказал, что он искусный художник. Шевелюра Верного Глаза была густо смазана угольной пастой, черные круги вокруг глаз сделали незаметной разницу в оттенках радужной оболочки и зрачка. На лицо была положена грунтовка из красной охры, поверх которой наведено вдоль носа несколько черных полос. Они замаскировали его курносость, превратив бывшего стрелка в заправского индейца.

Мэриен сама была своим костюмером, и, пока мы возились снаружи, она занималась туалетом в палатке. Костюм ее не нуждался в больших изменениях, поскольку он уже был индейским; требовалось только изменить лицо. Но как? По правде сказать, меня все время волновала мысль, что девушку узнают, и я старался придумать, как обойтись без рискованного появления Мэриен в лагере мормонов.

Однако, когда я увидел вышедшую из палатки охотницу, все мои опасения исчезли. Лицо ее было выкрашено соком ягод, на щеках нарисованы круги из красных точек, а поперек лба проведены белые линии. Хотя эта уродливая раскраска и не могла скрыть красоту девушки, она так изменила ее внешность, что даже Уингроув, пожалуй, не узнал бы своей невесты. Тем более могла она ввести в заблуждение Холта и Стеббинса. Вскоре мы закончили наше переодевание, спрятали снятую одежду и, сложив палатки, двинулись в путь. Верный Волк сопровождал нас. Я был против этого, так же как и наш проводник, но Мэриен не хотела расставаться с товарищем, уже не раз защищавшим ее. Но собаку тоже трудно было узнать. Она была острижена и покрашена так, что походила на индейского пса.

Глава XCIII. Караван мормонов

После нескольких часов езды мы достигли западного конца перевала и, объехав выступающую скалу, увидели перед собой широкую долину.

— Смотрите! — воскликнул мексиканец. — Вон лагерь мормонов!

Траппер остановил лошадь, и мы все последовали его примеру, глядя в ту сторону, куда он указывал. Перед нами расстилалась долина Сан-Луиса. Она была совершенно гладкой, и сейчас, когда над ней висела белая дымка тумана, ее можно было принять за огромное озеро. Вдали на западе виднелись неясные очертания гор Сан-Хуан, за которыми вырисовывались светлые вершины Серебряных Гор. На севере более ясно обозначались поросшие лесом склоны Сьерра-Мохада и Саватч, а справа и слева возвышались покрытые снегом Пайкс-Пик и вершина Вато-йа. Они, как гигантские часовые, охраняли вход в эту прекрасную долину, по которой извилистой блестящей лентой струился поток. С возвышенности, на которой мы стояли, нам было хорошо видно его русло до самых гор Сан-Хуан. В одной из дальних излучин виднелся лагерь мормонов. Если бы мы не ожидали его там увидеть, то вряд ли догадались бы, что это такое. В туманной дымке, окутавшей долину, с трудом можно было различить несколько маленьких светлых пятен. Мексиканец объяснил, что это фургоны, и я подтвердил его слова, взглянув в свою подзорную трубу. Те, что были видны, стояли к нам боком, образуя, очевидно, одну из частей круга, внутри которого, вероятно, находился лагерь. Я продолжал смотреть в трубу, выискивая его обитателей, и рассмотрел как людей, так и животных. Я даже различал по одежде мужчин и женщин, двигавшихся около фургонов, но не мог разобрать, чем они занимались. Нас, однако, это не интересовало. Мы не собирались подкрадываться тайком, так как, полагаясь на свой грим, решили прямо, не скрываясь, ехать к лагерю.

Был полдень, и мы расположились на отдых. Хотя нас отделяло от мормонов довольно большое расстояние, мы не торопились, потому что не хотели приближаться к ним раньше вечера. Мы знали, что на нас будет устремлено много любопытных глаз, а в сумерки это было бы менее опасно. Мы могли бы, конечно, приехать и ночью, когда обнаружить обман было бы вообще невозможно, но опасались, что тем внимательнее будут рассматривать нас утром. Мы рассчитывали, что для удовлетворения любопытства наших будущих попутчиков достаточно получаса. И лучше всего, если эти полчаса придутся на сумерки. Впрочем, мы не ждали, что нас будут рассматривать, как диковинку. «Святые», конечно, уже встречали на своем пути дружественных краснокожих, и с ними даже ехало несколько индейцев.

Имелась, однако, еще причина, почему мы хотели попасть в лагерь до наступления ночи. Нам необходимо было засветло ознакомиться с расположением фургонов и с окружающей местностью. Кто мог знать, как обернется дело? Может быть, удобный случай представится в первую же ночь. Нам не очень хотелось изображать проводников и охотников и гораздо приятнее было бы отказаться от этих должностей, еще не вступив в них.

* * *

Последние лучи заходящего солнца озаряли вершины Серебряных гор, когда мы подъехали к лагерю мормонов. Теперь можно было точнее определить величину каравана. Он состоял примерно из двадцати больших крытых фургонов и нескольких повозок меньшего размера. Последние были на рессорах и являлись, по-видимому, более комфортабельными экипажами наиболее обеспеченных «святых». Большие же фургоны с бычьей упряжкой принадлежали простолюдинам, и из них-то и был построен круг, внутри которого находился лагерь. Это ограждение строится таким образом: два передних фургона останавливаются рядом вплотную друг к другу, два следующих подвозятся к ним с обеих сторон так, чтобы их передние колеса касались задних колес первых фургонов. Следующие располагаются попарно в том же порядке до тех пор, пока таким образом не выстроится половина всего каравана. Вторая половина строится точно так же, с той лишь разницей, что каждую пару подвозят к внутренним сторонам предыдущих фургонов. Таким образом, фургоны образуют неправильный круг. В одном месте обычно оставляется промежуток, служащий для входа. Когда внутрь загоняют лошадей и скот, этот вход можно закрыть, протянув поперек веревку. В случае опасности путешественники укрываются внутри такого ограждения, так как фургоны образуют надежный заслон. Их парусиновые крыши заменяют собой палатки, где удобно и спокойно располагаются на ночь женщины и дети. Снаружи ставятся часовые, а вокруг рассылаются конные дозоры, предупреждающие о приближении врага.

Подъехав к лагерю, мы убедились, что мормоны расположились на стоянку именно таким образом. Более легкие повозки были завезены внутрь ограждения. Там же взволнованно толпились женщины и дети, очевидно, заметившие наше приближение. Мужчины остались снаружи. Лошадей и скот тоже не загоняли внутрь. Наш отряд был слишком мал, чтобы вызвать тревогу даже при неожиданном появлении. Нас же, конечно, ожидали и сразу признали за посланцев вождя ютов. Когда мы оказались совсем близко от лагеря, к нам навстречу поскакало несколько всадников. Мексиканец прицепил к шомполу кусок белой оленьей шкуры и начал ею размахивать — общепринятый символ мира, признаваемый и американскими индейцами. В ответ нам махнули чем-то вроде полотенца или скатерти, после чего, пришпорив коней, всадники приблизились к нам и остановились ярдах в тридцати. Мексиканец и предводитель мормонов выехали вперед, обменялись рукопожатием и начали разговор. Я слышал, как траппер на своем ломаном английском языке объяснял, что он — проводник, которого прислал Уа-ка-ра, а мы охотники юта и будем снабжать караван дичью.

Выехавших нам навстречу мормонов было всего шесть человек, и я подумал, что если остальные переселенцы похожи на них, то это довольно неприятная компания. Впоследствии я узнал, что нас встретили даниты, или «ангелы-мстители», сопровождавшие караван. Более подходящим для них названием было бы «дьяволы-мстители», потому что я никогда не встречал субъектов более злодейского вида. Пятерых из них я, насколько помнил, никогда прежде не видел, а с шестым столкнулся всего один раз, но запомнил его хорошо. Увидев хоть раз физиономию бывшего суомпвиллского учителя, невозможно было ее забыть. Человек, разговаривавший с мексиканцем, был не кто иной, как Стеббинс. Говорили они недолго, так как в словах траппера не было ничего неожиданного или подозрительного. Предводитель мормонов указал нам участок, где мы могли устроиться на ночлег. Он находился за пределами лагеря и поблизости от реки, что как раз соответствовало нашим желаниям. Подъехав к указанному месту, мы начали ставить палатки.

Глава XCIV. Лагерь

Как только стало известно, кто мы такие, «святые» сейчас же столпились вокруг. Чуть ли не девять десятых всего лагеря — мужчины, женщины и дети — принялись нас рассматривать. Нам удалось при некотором усилии выдержать это испытание, приняв безразличный вид, который отличает настоящих индейцев. Мы старательно делали вид, что не понимаем замечаний окруживших нас зевак. Траппер время от времени отвечал им на своем ломаном английском языке, мы же ничего не говорили, но, усердно занимаясь своим делом, украдкой поглядывали на толпу. Я заметил, что больше всего внимания привлекает к себе охотница, и на минуту меня охватил страх. Правда, ее лицо, руки и шея были выкрашены красной краской и при беглом взгляде ее можно было принять за индианку, но редкая красота Мэриен вызывала желание рассмотреть ее поближе. Кое-кто из стоящих вокруг даже не находил нужным скрывать свое восхищение.

— Чертовски красивая девка! — заметил один. — Кто она такая? — обратился он к мексиканцу.

— Скво юта, — ответил тот и, указывая на меня, добавил: — Сестра этого вождя охотников и сама тоже охотница — бьет оленей, бизонов, горных баранов.

— Черт с ней, что она охотница. Если бы ее лицо хорошенько протереть мочалкой с мылом, она была бы красотка хоть куда!

Парень, так красноречиво высказывавший свое мнение, был одним из тех шести, что встретили нас, когда мы подъезжали. Его спутники стояли тут же, уставившись на девушку своими рысьими или, скорее, волчьими глазами. Сам Стеббинс, прежде чем отойти от нас, внимательно оглядел Мэриен, хотя явно ее не узнал. Остальные продолжали громко выражать свое полунасмешливое восхищение. Я, так же как сама Мэриен, очень обрадовался, когда палатки были наконец поставлены и она могла скрыться от любопытных взглядов.

Нам представилась теперь полная возможность изучить мормонов, так сказать, в домашней обстановке, ибо им и в голову не приходило, что мы их понимаем. Большинство из этих переселенцев были простые фермеры, сапожники, кузнецы, столяры и тому подобное, с самыми обыкновенными лицами, не выражавшими ни особой святости, ни особой греховности. Но среди них попадались и другого рода «святые» — с более хитрыми и порочными лицами. Это были люди, которые, несомненно, вступили в секту, стремясь к благам земным, а вовсе не небесным. Все они занимали высокое положение среди мормонов, являясь «пастырями» остальных.

Однако я недолго их рассматривал. Меня занимало другое. Я давно уже то и дело внимательно поглядывал на вход в лагерь, окидывая зорким взглядом каждого, кто появлялся оттуда, будь то мужчина или женщина. Но до сих пор безрезультатно — те, кого я ждал, не появлялись. Вход находился примерно в двухстах ярдах от наших палаток, но даже на таком расстоянии я узнал бы огромную фигуру скваттера. Что касается Лилиен, то мое сердце сразу подсказало бы мне, что это она. Но ни отец, ни дочь не показывались, хотя вокруг нас все время толпилось много народу. Было по меньшей мере странно, что Холт и Лилиен не последовали общему примеру. Естественное любопытство и чисто детское желание взглянуть на наш наряд и раскраску должны были бы заставить Лилиен выйти. Мое удивление возрастало по мере того, как один переселенец за другим появлялись из-за фургонов, а тех, кого я ждал, все не было. Постепенно оно перешло в огорчение, а потом и в беспокойство. Меня начало мучить жестокое подозрение: а находится ли вообще Лилиен в лагере мормонов? Может быть, мы идем по ложному следу? Вдруг Холт остался с золотоискателями? Ведь история, рассказанная Су-ва-ни, в конце концов, ничего не доказывала. Быть может, Лилиен уехала с тем драгуном, который преподнес ей букет, перевязанный шнуром от его пояса?

— Да, — пробормотал я про себя, — вполне вероятно, что их здесь нет. Скваттер мог перестать повиноваться Стеббинсу и, распростившись с мормонами, уйти с золотоискателями… Да нет! Вот он, сам Холт, собственной персоной!

Высокий человек, стоявший в проходе между фургонами, действительно оказался Холтом. Он появился там, очевидно, когда я на один миг отвел взгляд в сторону. Геркулесовское сложение и огромная, закрывающая грудь рыжая борода помогли мне узнать скваттера из Теннесси, но окончательно убедил меня в этом его костюм. Он был все тот же, что я видел на Холте в то памятное утро, когда он направил на меня свое длинное ружье. Я хорошо помнил широкую куртку из толстого зеленого сукна, еще более выгоревшую с тех пор, красную рубаху, грубые, выше колен сапоги, обвязанный вокруг головы алый платок с болтающимся над бровями концом. Я жадно вглядывался в скваттера. Собирается ли он подойти поближе или просто вышел по какому-нибудь делу? Мне показалось, что вид у него задумчивый и печальный. Я не мог, конечно, различить выражение лица на таком расстоянии, но, кажется, в нем не было любопытства.

Мельком взглянув на нас, скваттер отвернулся. По-видимому, мы его вовсе не интересовали и он не разделял детского любопытства своих спутников, на которых очень мало походил во всех отношениях. Холт выглядел среди них как мрачный, но величественный лев, окруженный шакалами. Его поведение усиливало это сходство с царем зверей. Ни с кем не вступая в разговор, он стоял в стороне, молчаливый и неподвижный, как статуя. Потом я увидел, как он зевнул, потянулся, а затем повернулся и исчез за фургонами.

Глава XCV. Встреча у реки

Появление скваттера успокоило меня. Раз он находится в лагере мормонов, значит, там же была и Лилиен. Читатель может удивиться, почему обстоятельство, только вчера огорчавшее меня, сегодня радовало. Но это легко объяснить. Наш план был так хорош, что опасаться больших трудностей уже не приходилось, и моя надежда на успех превратилась почти в уверенность. Судя по всему, у «святых» не возникло никаких подозрений. Мы могли совершенно свободно ходить по лагерю мормонов, и осуществить наши намерения казалось нетрудно. Меня беспокоило только одно: согласится ли Лилиен бежать с нами. Вдруг она все-таки не захочет покинуть отца? В таком случае, все наши усилия оказались бы напрасными. Но, поразмыслив, я решил, что, даже если это не удастся мне, Мэриен, разумеется, сумеет убедить сестру.

Утешив себя этой мыслью, я решил заняться моим конем, которого давно уже не чистил. Огромное мексиканское седло достаточно изменило его вид, но я и без этого не опасался, что он будет узнан. Стеббинс и Холт видели его всего раз, и то при таких обстоятельствах, когда лошадь вряд ли могла привлечь их внимание. Иначе, конечно, они вспомнили бы моего араба, которого, однажды увидев, трудно было забыть.

Итак, я только собрался расседлать его, как совсем недалеко от меня возникло видение, показавшееся мне лучом света среди мрачной тьмы и заставившее меня застыть на месте. В двадцати шагах от меня стояла прелестная девушка с золотистыми волосами, падавшими чуть ли не до колен. Нет нужды объяснять, что это была Лилиен Холт. Я сразу заметил в ней некоторую перемену. Она загорела, стала как будто выше и взрослее. На ней было то же домотканое платье, из которого она теперь немного выросла, и на шее по-прежнему поблескивала нитка фальшивого жемчуга. Мне вдруг пришла в голову радостная мысль: может быть, ей не хочется наряжаться?

Она стояла вполоборота ко мне, очевидно, задержавшись, чтобы рассмотреть меня получше. Ее большие глаза были устремлены на меня с удивлением и любопытством, которых не мог не вызвать мой живописный индейский костюм. Скоро она повернулась и пошла своей дорогой, время от времени, однако, оглядываясь назад. Неужели сердце подсказало Лилиен правду? Нет, это казалось совершенно невозможным.

Дорожка привела ее к реке ярдах в ста выше того места, где были разбиты наши палатки. На таком же расстоянии оттуда находился и ближайший фургон. В руке девушка несла ведро, но, дойдя до реки, она не стала сразу наполнять его, а села на берегу у самой воды, так что ее длинные волосы рассыпались по траве. Склонив голову, она начала внимательно всматриваться в кристальную глубину, словно там отражался какой-то желанный образ.

Я следил за каждым ее движением, разумеется, молча и украдкой, зная, что на меня смотрят. Впрочем, к этому времени большинство зевак отошло от наших палаток, потому что настало время ужинать. Тем не менее приблизиться к девушке я не решался. Это выглядело бы странным, да и сама она могла бы испугаться и даже, пожалуй, убежать. Но упустить такую возможность было непростительно. Кто знает, когда снова представится случай поговорить с Лилиен. Что было делать? И вдруг мне пришла мысль, как осуществить мое желание. Я еще не пустил моего араба пастись, а как раз возле того места, где сидела Лилиен, трава была гуще, чем где-либо вокруг. Там можно было привязать коня или подержать его на поводу, пока он пасется. Не теряя ни минуты, я расседлал его и повел к реке. Подходил я, однако, медленно, боясь слишком быстрым приближением спугнуть Лилиен. Пустив лошадь пастись, я время от времени потягивал ее за повод, который держал в руке. Девушка заметила, что я подхожу все ближе, и несколько раз взглянула в мою сторону, но не тревожно, а скорее с интересом. Впрочем, может быть, мне это показалось. Видимо, ее внимание привлекал мой араб, потому что она то и дело поглядывала на него и всякий раз все более продолжительно. То ли она любовалась им, то ли он вызвал у нее какие-то воспоминания. Ведь Лилиен могла узнать моего скакуна! Чего бы я не дал, чтобы заговорить с ней! Как стремилось мое сердце получить хоть какой-нибудь знак, что я узнан!

Но я не смел открыться ей, не убедившись, что она будет мне рада, что нежные узы, связывавшие нас, еще не порваны и не ослабели.

По мере того как я приближался, надежда, что мне удастся поговорить с Лилиен, все возрастала. Она, по-видимому, не собиралась бежать от меня. Я подошел ближе, и готов уже был заговорить, когда раздавшийся сзади резкий голос помешал мне.

Глава XCVI. Злобная дуэнья

— Бог ты мой! Что ты так долго возишься? Почему до сих пор не несешь воду? Ты же знаешь, что масса Холт и масса Стеббинс хотят кофе!

Я быстро обернулся на звук этого голоса. Передо мной была толстая мулатка. Ее засаленное платье из пестрой кисеи было отделано яркими лентами. На голове красовалась клетчатая повязка. Голос женщины и слова ее произвели на меня самое отталкивающее впечатление. Но, когда я увидел, с какой злобой смотрит она на Лилиен, упершись руками в бока, моя неприязнь еще усилилась, тем более что ее, как видно, разделяла и Лилиен. Я заметил, что личико моей любимой омрачила какая-то тень.

— Слышишь? Что ты тут возишься? Живей набирай воды, а то смотри, попадет тебе!

Угроза? И Лилиен повинуется!

— Я сейчас, тетушка Люси! — испуганно откликнулась девушка, торопливо зачерпывая ведром воду.

Я ожидал, что после такого кроткого ответа мулатка удалится, но, к сожалению, ошибся. Услышав слова Лилиен, она обошла меня и быстро засеменила прямо к ней. Ее маленькие заплывшие глазки пылали яростью. Лилиен, явно испуганная, замерла на месте, ожидая приближения толстухи, которая сразу начала визжать.

— Какая я тебе «тетушка Люси»? Попробуй только скажи это еще раз, так я глаза тебе выцарапаю! Я тебе выдеру и волосы, которыми ты так хвастаешь! Они, видите ли, золотые! Соломенные они, а не золотые!

— Я не знала, что это вам обидно, — кротко ответила девушка. — Ведь вас так называет мистер Стеббинс.

— Тебя не касается, что делает масса Стеббинс! А ты меня так называть не смей!

Возмущенный грубостью этой ведьмы, я с трудом поборол желание сбросить ее в воду. Но это значило бы провалить все наше дело.

Я заметил, что Лилиен была напугана, как будто мулатка имела над ней какую-то власть. Вероятно, Стеббинс поручил ей следить за девушкой. Однако мне удалось подавить свой гнев и промолчать. Очень скоро я был за это вознагражден.

— Ну, что ты сидишь, уставившись в воду? — продолжала мулатка. — Уж не думаешь ли увидеть там его тень?

— Чью тень? — удивленно спросила девушка.

Я затрепетал, ожидая ее ответа.

— Господи боже мой! Не видела я, что ли, как ты писала его имя в своей книжке или как чертила ему письмо на песке в нашем лагере на Арканзасе? Ты же ведь выцарапываешь это имя всюду, даже на сундуке в фургоне массы Стеббинса. Смотри, как бы он этого не заметил!

Я готов был бы отдать свою лошадь за то, чтобы взглянуть на книжку или на сундук, о которых шла речь. Но удача мне не изменила — в следующую минуту все мои сомнения были рассеяны.

— Ты думаешь, что никто, кроме тебя, не умеет читать? — насмехалась мулатка. — Или никто не знает, что означают буквы «Э» и «У»? Разве это не значит «Эдвард Уорфилд»? Ведь так, кажется, его зовут, а?

Девушка не отвечала, но ярко-алый румянец разлился по ее щекам, и я следил за его появлением с тайным восторгом.

— Да-да! — не отставала мучительница. — Можешь любоваться его тенью в воде. Самого Эдварда Уорфилда ты никогда не увидишь, никогда, что бы ни случилось.

Личико Лилиен потемнело, так как, видимо, последние слова причинили ей боль, но это только увеличило мою радость.

Девушка что-то прошептала, но я не разобрал ее слов. Мне показалось, что они не были обращены к мулатке, что это был просто вздох горя. Но та, видимо, и не ждала ответа, потому что вдруг повернулась и заковыляла к лагерю. Когда она проходила мимо, я наклонил голову, боясь, что ей вздумается рассматривать мое лицо, тогда как мне нужно было, чтобы она скорее убралась отсюда, но мулатка не проявила особенного любопытства, а только грубо расхохоталась, оглянувшись на меня. Вслед за ней, шагах в десяти, шла Лилиен, сгибаясь под тяжестью ведра. Ее длинные золотые волосы почти касались земли.

Я уже наметил план действий. У меня больше не было причин скрываться — я узнал то, что так жаждал узнать. Я решил сообщить Лилиен о своем присутствии, но слово или неосторожное движение могло вызвать удивленный возглас, который привлек бы внимание находившихся поблизости людей. Во время вышеописанного разговора я, не теряя времени, вытащил из кармана листок бумаги и набросал на нем всего два слова. Этот листок был оторван от памятного для меня письма, хранившегося в записной книжке. На одной его стороне были начертаны рукой Лилиен дорогие для меня стихи, нежные строки которых все эти месяцы не переставая звучали в моем сердце.

На обратной стороне листка я однажды набросал ответ в надежде, что он когда-нибудь попадет в руки той, кому предназначался. Теперь я решил, что эта минута настала.

Вот он:

К Лилиен

Напев твоих стихов проник

Мне в сердце, нежностью чаруя,

И каждый час и каждый миг

Их строки дивные твержу я.

Они всегда со мной, и мнится -

Сочувствуя моей судьбе,

Ручьи, деревья, пчелы, птицы

Поют: «Мечтаю о тебе!»

Вдруг мысль мне сердце обожгла:

Разлука для любви опасна -

Ты позабыть меня могла

И буду я молить напрасно.

О Лилиен! Коль ты решила

Глухою быть к моей мольбе,

Я не снесу разлуки с милой -

Умру, мечтая о тебе,

Эдвард Уорфилд, охотник-индеец.

Последние два слова, только что приписанные мною, должны были помочь Лилиен узнать меня. Возможно, этот план был не очень удачен, но придумывать что-нибудь другое у меня уже не было времени. Появление мулатки помешало мне объясниться с Лилиен, а начинать разговор теперь было опасно. Поэтому я решил молча передать ей записку. Когда девушка приблизилась, я сделал шаг вперед, жестом показывая, что хочу пить. Она не испугалась, а наоборот, ласково улыбнувшись, остановилась и указала на ведро, приглашая краснокожего воина утолить жажду. Я взял его, зажав между пальцами записку, так что она была видна только Лилиен. От всех посторонних глаз, даже от зоркой дуэньи, обернувшейся к нам, ее заслоняло ведро. Подняв его к губам и не говоря ни слова, я только кивнул на записку и сделал вид, что пью.

Я не видел, как Лилиен брала записку и какие чувства отразились на ее лице, но, когда девушка в сопровождении ворчавшей мулатки подходила к фургонам, она обернулась, и взгляд ее сказал мне, что мой план удался.

Глава XCVII. Письмо сестры

Я вернулся к палаткам, стараясь не показывать охватившего меня волнения, и поспешил к Мэриен, чтобы рассказать ей о происшедшем. «Может быть, сегодня? Может быть, сейчас?» — спрашивал я себя. Охотница еще не выходила из палатки, но я как брат имел право войти к ней.

— Вы видели Лилиен! — воскликнула она, когда я вошел.

— Да, видел.

— Вы говорили с ней?

— Нет, не рискнул, но я передал ей письмо.

— Да, я видела. Значит, она знает теперь, что вы здесь?

— Вероятно, уже знает, если у нее была возможность прочесть мою записку.

— В этом я уверена! Какой красавицей она стала! Не удивляюсь, что вы полюбили ее, сэр. А знает ли она, что я тоже здесь?

— Нет еще. Я не рискнул сообщить ей об этом, боясь, как бы она в порыве радости не рассказала о том, что вы живы, вашему отцу, да и Стеббинсу тоже.

— Вы правы: это было бы рискованно. Сестра не должна знать о моем присутствии, пока мы не предупредим ее, что о нем надо молчать. Что же вы собираетесь делать дальше?

— Я пришел посоветоваться с вами. Если нам удастся сообщить Лилиен о вас, она, вероятно, сможет выбраться потихоньку из лагеря, и тогда под покровом темноты мы сможем немедленно бежать. Почему бы не сделать этого сегодня ночью?

— Конечно! — живо ответила Мэриен. — Чем скорее, тем лучше. Но как увидеться с ней? Может быть, мне пойти в лагерь? Тогда…

— Напишите ей письмо, если хотите, а я…

— «Если хотите»!.. Скажите лучше «если можете», сэр. Я не умею писать. Отец мало думал о моем учении, а мать не думала совсем. Так что, увы, я неграмотна и не могу написать даже собственного имени.

— Это ничего не значит. Продиктуйте мне то, что вы хотели бы сказать сестре. Карандаш и бумага у меня найдутся. Если Лилиен прочла первую записку, она, конечно, уже настороже, и мы найдем случай передать ей это письмо.

— А она-то уж найдет случай его прочесть. Пожалуй, это самый лучший выход из положения. Ведь Лилиен не могла забыть меня. Наверное, она послушается совета старшей сестры, которая ее так любит.

Вынув карандаш и вырвав листок из записной книжки, я приготовился писать. Девушка опустила голову на руку, словно собираясь с мыслями, и начала диктовать.

— «Дорогая сестра! За меня пишет друг, которого ты знаешь. А говорит с тобой Мэриен, твоя сестра. Я жива и здорова и нахожусь здесь вместе с друзьями. Мы приехали сюда, переодевшись индейцами. Мы решились на это только ради того, чтобы спасти тебя от страшной участи. Когда ты прочтешь это письмо, не показывай его никому. О нем не должен знать даже…»

Она запнулась. Ей мешала говорить жестоко растоптанная дочерняя любовь. Голос Мэриен дрогнул, когда она чуть слышно произнесла слова «наш отец».

— «Милая Лил, — снова, уже тверже, заговорила она, — ты помнишь, как я любила тебя? Так же я люблю тебя и сейчас и готова отдать мою жизнь ради спасения твоей. Послушай же меня, милая сестра, и последуй моему совету. Как-нибудь ночью, лучше всего сегодня же, постарайся выбраться из лагеря. Беги от окружающих тебя негодяев, беги от отца, который, как ни больно это говорить, должен был бы защищать тебя, а на самом деле… Увы! Мне трудно выговорить то, что я думаю! Итак, сегодня, Лил! Завтра может быть уже поздно. Наш маскарад может открыться, и весь план рухнет. Сегодня же, сегодня! Не бойся, тебя ждет твой друг, а с ним твой старый знакомый Френк Уингроув и другие отважные защитники. А твоя сестра ждет тебя, чтобы обнять. Мэриен».

Нет, Лилиен не могла не откликнуться на такой призыв! Потом мы стали думать, как передать письмо. Это можно было бы поручить мексиканцу, но он, к сожалению, уже ушел в лагерь, куда его вызвали старшины каравана, чтобы посоветоваться о дальнейшем пути. Обнаружив его отсутствие, я решил, что ждать, пока он вернется, не имеет смысла. Слишком много уйдет драгоценного времени. Солнце уже заходило, и темная тень хребта Сан-Хуан простерлась по долине почти до края лагеря. В этих широтах сумерки длятся всего несколько минут, и ночь уже расправляла над землей свою темную мантию.

— Идемте, — сказал я Мэриен. — Мы можем пойти вместе. Арчилети назвал нас братом и сестрою; будем надеяться, что слова его окажутся пророческими. А пока, веря в наше родство, никто не найдет странным то, что мы вышли прогуляться вдвоем. Может быть, приблизившись снаружи к фургонам, мы найдем случай, которого ищем.

Мэриен ничего не возразила, и, выйдя из палатки, мы направились к лагерю.

Глава XCVIII. Ночной бал

Ночь надвигалась черная, как вороново крыло, словно желая помочь нашему замыслу. Уже неразличимыми стали контуры вершин Сан-Хуана, слившиеся с темным фоном неба. Еще раньше исчезли из виду мрачные склоны Сьерра-Мохада. В глубокой тьме с трудом можно было рассмотреть только такие светлые предметы, как крыши фургонов, выбеленные солнцем шкуры наших палаток, чуть поблескивающую ленту реки и пасшихся на берегу пестрых быков. Всюду царил сплошной мрак, и людей, одетых в темное, вроде нас, можно было заметить, только если они попадали в полосу света. Несколько костров горело у входа в лагерь, но большая часть их была разложена внутри его, и вокруг них сидели переселенцы. Красные отблески огня играли на их лицах — веселых и нежных у женщин и детей и более грубых и озабоченных у мужчин. Из-под фургонов на траву протягивались красные полосы света, и иногда на них ложились длинные тени бродивших снаружи людей. Ближе к фургонам, где свет не падал на фигуры, мелькали только тени ног. Нам удалось приблизиться к лагерю незамеченными. Впрочем, снаружи в это время находилось только несколько пастухов и часовых. И те и другие спустя рукава относились к своим обязанностям, зная, что на территории юта им нечего опасаться нападения врагов. Кроме того, это был самый приятный час для путешественников, когда они собираются тесным кругом у костров, когда вслед за ужином начинаются песни и рассказы и не смолкает веселый смех. В воздухе тогда кольцами вьется дымок от трубок, а крепкие мускулы, отдохнувшие после дневной работы, чувствуют потребность размяться в быстрой пляске.

И в этот вечер тоже, едва только убрали остатки ужина, между кострами было расчищено место для танцев. Раздались звуки флейты, рога и кларнета, и несколько пар стало лихо отплясывать кадриль. Хотя движения их были довольно неуклюжи, мы смотрели на танец с удовольствием, потому что он был нам на руку. Музыка, заглушавшая наш шепот, смешанный шум голосов, танцующие пары, которые привлекали всеобщее внимание, — все это благоприятствовало нам. Меня и мою спутницу мог бы, пожалуй, заметить только кто-нибудь вошедший в один из фургонов и раздвинувший заднюю занавеску. Но никто не смотрел наружу, так как всех привлекал веселый круг танцоров, выделывавших замысловатые фигуры кадрили. Заглянуть в лагерь можно было только через щель между двумя фургонами, стоявшими напротив входа, потому что все остальные заходили друг за друга. Там мы и заняли удобную для наблюдения позицию, с которой нам был виден весь лагерь. Нам же самим ничто не грозило. Даже если бы нас заметили, все решили бы, что индейцам захотелось посмотреть на танцы.

Скоро наше внимание привлекли двое мужчин. Это были Холт и Стеббинс, сидевшие рядом возле большого костра, так ярко их освещавшего, что даже выражение лиц было нам ясно видно. Опустив голову и посасывая свою трубку, скваттер угрюмо смотрел на огонь, не обращая внимания на танцоров. Мысли его, видимо, были далеко. Стеббинс, наоборот, с интересом следил за танцующими. Он был одет щеголевато и держался очень важно. К нему то и дело почтительно подходили мужчины и женщины, и, перекинувшись с каждым несколькими любезными фразами, он их «милостиво» отпускал. Я не спускал глаз с танцующих, внимательно всматриваясь в каждое лицо, попадавшее в полосу света. Там были девушки и женщины всех возрастов; даже толстая мулатка, ковыляя, участвовала во всех фигурах кадрили.

Но Лилиен среди них не было. Я быстро оглядел круг, где виднелось много свежих, молодых лиц с розовыми щечками и белыми зубками, но Лилиен не было и там, и я обернулся к Мэриен, чтобы поделиться с ней моим недоумением. Она с каким-то странным выражением смотрела на своего отца. Мне было понятно ее все возраставшее волнение, и я не решился заговорить с ней.

Внутренность фургона, около которого мы стояли, была все время темной, но вдруг, как по волшебству, в нем вспыхнул свет, засиявший сквозь неплотную парусину. Кто-то зажег там свечу. Руководимый каким-то предчувствием, я не мог удержаться от искушения и решил заглянуть внутрь. Для этого нужно было только сделать шаг к занавеске фургона. В щель между двумя неплотно сдвинутыми кусками грубой ткани все было прекрасно видно. Несколько больших ящиков и кое-какая домашняя утварь занимали половину фургона. Сверху была набросана разная простая одежда, одеяла, платки и две-три подушки. Ближе к передку и несколько выше всего остального стоял большой сундук, на крышке которого горел огарок сальной свечи, вставленный в горлышко бутылки. Перед свечой сидела женщина.

Хотя был виден только ее силуэт, я немедленно узнал Лилиен. Она слегка повернула голову, и в свете свечи сверкнуло золото ее волос. Она сидела одна, но у входа в фургон стояло несколько молодых людей, бросавших в ее сторону пылкие взгляды. Девушке они, казалось, были неприятны. Держа в руке книгу, она делала вид, что читает, но свет скупо падал на страницу, и по тому, как Лилиен украдкой взглядывала на нее, можно было понять, что ее занимает не книга, а нечто другое. Между страницами белел клочок бумаги, и она, видимо, старалась разобрать что-то написанное на нем. Я напряженно следил за каждым ее движением, так же как и присоединившаяся ко мне Мэриен. Нам стоило большого усилия не заговорить с Лилиен. Одно-единственное слово принесло бы пользы больше, чем любая записка, но оно могло погубить все — его могли услышать те, кто стоял перед фургоном. Их присутствие, очевидно, смущало Лилиен. Она пугливо поглядывала в их сторону и, вероятно, поэтому не могла дать волю чувствам, которые вызвала в ней моя записка. Она только сдержанно вздохнула и осторожно посмотрела сперва на группу, стоявшую перед фургоном, а потом назад. Я подождал, чтобы она еще раз оглянулась, и осторожно просунул между занавесками письмо Мэриен. Появление смуглой руки не испугало Лилиен. Она не вскрикнула и даже не вздрогнула. Стихи уже подготовили ее к получению более прозаического послания. Как только я увидел, что записка замечена, я уронил ее на пол между ящиками и отдернул руку. Мы отошли, опасаясь, чтобы кто-нибудь не обратил внимание на то, как долго стоим мы на одном месте. Все наше дальнейшее поведение зависело от того, когда Лилиен прочтет записку. Надеясь, что она успеет это сделать к тому времени, когда мы вернемся, мы бесшумно скользнули прочь.

Глава XCIX. Бегство

Мы дошли до палаток и почти сразу же вернулись к фургону. Я только перебросился несколькими словами с Уингроувом и Верным Глазом. Арчилети еще не возвращался. Я предупредил своих друзей, чтобы они привязали лошадей недалеко от палаток, так как знал, что они могут нам скоро понадобиться. Но я и не подозревал, что не пройдет и часа, как мы будем уже скакать прочь от лагеря.

По нашим расчетам, Лилиен, предупрежденная о том, что мы ее ждем, должна была выскользнуть из фургона и незаметно подойти к нашим палаткам. Мы предполагали, что это случится около полуночи, а может быть, и немного позже, когда весь лагерь мормонов уснет крепким сном. Тогда нам было бы нетрудно скрыться, даже если бы наши враги бросились за нами в погоню немедленно. У нас были великолепные лошади, и, если даже мормоны располагали такими же, мы все же имели перед ними огромное преимущество, так как наш проводник прекрасно знал все ущелья и перевалы этой местности. Но ни Мэриен, ни мне не пришло в голову, что бежать следовало немедленно, не ожидая полуночи. Сейчас, когда веселье было в полном разгаре и все глаза были прикованы к танцующим, ни один человек не заметил бы исчезновения Лилиен и не услышал бы топота копыт скачущей лошади среди громкой музыки и гула голосов. Не знаю почему, но эта мысль не пришла нам в голову. Возможно, потому, что мы еще не были уверены в согласии Лилиен, без которого не могли бы привести наш план в исполнение. Но неужели она откажется? Конечно, нет, если она уже прочла наше письмо. Настало время поговорить с ней, и поэтому мы снова вернулись к фургону. Свеча еще горела, слабо освещая парусину. Мы осторожно подошли к заднему концу огромной повозки и уже собирались заглянуть в щель между занавесками, как свеча внезапно погасла. До нас долетел тихий шелест, словно кто-то двигался по фургону, направляясь к его заднему концу. Мы напряженно прислушались. Наконец шорох затих, и вслед за тем край занавески бесшумно откинулся и показалось чье-то лицо.

Мэриен нежным шепотом произнесла магическое слово «сестра».

— О Мэриен! Неужели это ты?

— Да, милая Лил! Но тише! Говори шепотом…

— Так ты действительно жива, Мэриен, или мне снится сон?

— Нет, это не сон.

— Какое счастье! Но скажи…

— Все, все расскажу, но не сейчас… у нас нет времени.

— А кто… кто это стоит около тебя?

Я подошел ближе и ответил чуть слышно:

— Тот, кто «мечтает о тебе», Лилиен.

— О сэр! Эдвард, Эдвард! Это вы?

— Тс-с!.. — снова прошептала Мэриен. — Говорите только шепотом. Лилиен, — продолжала она твердо, — ты должна бежать с нами.

— Покинуть отца?

— Да, покинуть.

— О сестра… но что он скажет? Что будет делать, если я брошу его? Наш бедный отец!..

В ее тоне чувствовалась беспредельная душевная боль, говорившая о глубокой и искренней дочерней привязанности.

— Ты спрашиваешь, что скажет отец? Он обрадуется. Да, он должен будет обрадоваться, когда узнает, какая опасность тебе грозила. О сестра! Дорогая сестра! Поверь мне… поверь своей Мэриен! Тебе уготована страшная судьба, и ты можешь спастись, только убежав с нами.

— А наш отец, Мэриен?

— Ничего плохого с ним не случится. Беги же, сестра!

Глухой, подавленный вздох был единственным ответом. Удалось ли Мэриен убедить сестру? Чтобы окончательно удостовериться в этом, я уже хотел вмешаться и обратиться к ней со страстной мольбой, как вдруг до меня долетело из лагеря громкое восклицание. Я быстро отошел в сторону и заглянул между фургонами. Глазам моим открылась картина, от которой у меня кровь застыла в жилах. Мэриен увидела ее одновременно со мной. Холт который только что сидел у костра, теперь в страшном волнении вскочил на ноги. Это вскрикнул он, и мы сразу поняли, почему: вокруг него скакал Волк, ласкаясь, взвизгивая и всеми способами выражая радость. Пес узнал своего бывшего хозяина, и Холт тоже узнал его, несмотря на раскрашенную морду и остриженную шерсть. Скваттер удивленно восклицал:

— Лопни мои глаза, если это не мой старый пес! Эй, Стеббинс! Что это значит? — продолжал он, повернувшись к мормону. — Вы же говорили, что Волк подох?

Стеббинс смертельно побледнел, и я заметил, что его тонкие губы задрожали. Но его лицо выражало не столько страх сколько ярость. Я без труда догадался, о чем он думает. По-видимому, появление животного произвело на него гораздо большее впечатление, чем на скваттера, но совсем по другой причине.

— Как странно! — ответил он с напускным удивлением, видимо, с усилием овладев собой. — Действительно, очень странно… Разумеется, это ваша собака, хотя она и обезображена до неузнаваемости. Я был уверен, что она погибла: мои спутники по первому каравану сказали, что ее загрызли волки.

— Загрызли волки? Еще чего! Все волки прерий не справились бы с ней. На ней нет никаких следов укусов. Но откуда она взялась? Кто ее привел сюда?

Было видно, что Стеббинсу очень хотелось уклониться от ответа, и он сказал неопределенно:

— Кто знает? Похоже па то, что собака побывала в руках индейцев, потому что она раскрашена. По-видимому, почуяв белых, она нашла наш след и добралась до лагеря. — Может быть, пес пришел с теми индейцами, которые приехали сегодня? — спросил Холт с живостью.

— Нет… не думаю, — ответил апостол, и я увидел, что он лжет.

— Пойдем узнаем, — предложил скваттер, делая шаг по направлению к выходу из лагеря.

— Не сегодня, Холт, — поспешно возразил Стеббинс с горячностью, свидетельствовавшей о его большом желании отложить расследование. — Не надо беспокоить индейцев. Утром мы их повидаем и все узнаем.

— Беспокоить! Плевал я на их покой! Почему завтра утром, а не сейчас?

— Ну, если вы так настаиваете, я пойду и сам поговорю с проводником. Он, несомненно, все объяснит нам, если пес действительно пришел с ними. Вы же подождите меня здесь.

— Только не задерживайтесь. Эй, Волк! Старый дружище! Побывал у индейцев, а? Черт возьми, старина! Я так рад тебя видеть, как будто…

Произнесенные слова вдруг всколыхнули в нем какие-то воспоминания. Не та мысль, которую он не досказал, а другая, по-видимому, о дочери, сжала болью и горечью его сердце. Он не только не докончил начатую фразу, но даже перестал ласкать собаку. Шатаясь, он вернулся к костру и сел на прежнее место, закрыв лицо руками.

Когда Стеббинс отошел от костра, выражение его лица было поистине дьявольским. Конечно, он понял все. Он бесшумно прошел по лагерю, остановившись два-три раза, чтобы украдкой перекинуться несколькими словами то с одним, то с другим мормоном. Ошибиться в его намерении было невозможно! Стеббинс созывал «ангелов-мстителей»!

Нельзя было терять ни секунды. Я бросился к задней стенке фургона и с мольбой простер руки к Лилиен. Но Мэриен уже удалось уговорить се. Обе они видели сцену в лагере, и обе догадались, что за этим последует. Мы бросились к палаткам.

Я знал, что лошади нас ждут, так как данный мной условный сигнал предупредил моих товарищей, чтобы они держали их наготове. И действительно, кони были уже оседланы и взнузданы. Мексиканец тоже вернулся. Он видел собаку и, сразу сообразив, что может случиться, поспешил к палаткам. Мы не думали о нашем имуществе — ни о мулах, ни о поклаже, — стремясь сохранить лишь жизнь и свободу. Когда я вскочил в седло, мой араб радостно заржал и как стрела помчался по равнине, унося меня и Лилиен.

Проносясь мимо лагеря, мы увидели, что оттуда выбегают люди. Их длинные тени падали почти под копыта наших лошадей. Но вскоре они остались далеко позади. Музыка внезапно оборвалась, и неясный говор сменился тревожными криками. Слышались мужские голоса, которые звали часовых, охранявших лошадей, и вслед за этим торопливый топот сгоняемых к лагерю животных. Но погоня не страшила нас. Наши надежные кони карьером мчали нас в тьму непроглядной ночи.

Глава С. В поисках убежища

Мы направились прямо к перевалу Робидо. Несмотря на темноту, найти дорогу было нетрудно. Глубокие колеи, оставленные прошедшим здесь караваном, различались достаточно ясно для того, чтобы можно было точно следовать по ним. Кроме того, наш проводник не сбился бы с пути даже с завязанными глазами. Мы не сомневались, что за нами гонятся. Я лично был твердо в этом убежден. Не говоря уж о Стеббинсе, Холт, несомненно, прилагал все усилия, чтобы догнать нас. Ведь он, конечно, считал, что его дочь похитили индейцы!

Лагерь мормонов отделяли от перевала Робидо двадцать миль, и почти все это расстояние мы проехали галопом. Когда мы достигли перевала, наши взмыленные кони стали проявлять признаки усталости. Самые слабые из них, принадлежавшие Уингроуву и Верному Глазу, совсем выбились из сил и не способны были идти дальше без отдыха. Это нас сильно встревожило. Мы знали, что за нами гонятся на свежих, хорошо отдохнувших за время лагерной стоянки лошадях, тогда как мы проделали на своих довольно большой путь накануне, а в этот день проехали уже пятьдесят миль, из которых около двадцати вскачь. Неудивительно, что наши бедные кони были измучены. Мы остановились, чтобы посоветоваться. Можно было не сомневаться, что, если мы поскачем дальше, наши настойчивые преследователи нагонят нас очень быстро. Оставаться же на месте — значило ждать столкновения с настолько многочисленным отрядом, что ему без труда удалось бы захватить нас в плен. Всякое сопротивление было бы бесполезно. Ведь нам пришлось бы иметь дело не с индейцами и не с их копьями и стрелами, а с людьми, вооруженными не хуже нас самих, но значительно превосходящими в числе. Лучше всего было бы как-нибудь укрыться в ущелье и дать погоне проехать мимо, если бы для этого нашлось подходящее место. Но кругом не было ни скал, ни деревьев, за которыми мы могли бы укрыть наших лошадей. Свернуть было некуда, и, видя состояние наших лошадей, мы пожалели, что не сделали этого до въезда в ущелье. Мы даже подумали, не вернуться ли нам назад и не поехать ли прямо по склону. Но это тоже казалось опасным, потому что наши враги могли уже достичь перевала, хотя стука копыт еще не было слышно.

По счастью, в эту минуту мексиканец нашел выход из положения. Он вспомнил, что, охотясь здесь, он однажды натолкнулся на узкое ущелье в северном конце перевала Робидо. Вернее, это была просто расселина, по которой с трудом мог проехать всадник. Однако она вела в небольшую долину, со всех сторон окруженную горами, настолько отвесными, что ни одна лошадь не могла бы подняться на них, так что трапперу пришлось вернуться назад через ту же расселину — другого выхода из долины не было. Мексиканец утверждал, что вход в расселину находится недалеко и найти его не составит труда. По его мнению, нам следовало укрыться в этой долине и переждать там до следующей ночи, пока погоня не вернется в свой лагерь. Тем временем наши лошади успели бы отдохнуть, и, если даже мормоны снова начали бы нас преследовать, мы легко смогли бы ускакать от них.

План был вполне осуществим. Но меня несколько беспокоило одно соображение, которое я и высказал нашему проводнику. Долина, как он сказал, не имела второго выхода. Если бы мормоны напали на наш след, мы оказались бы в ловушке.

— Карамба! — воскликнул мексиканец в ответ на мои слова. — Нет никаких причин бояться, что эти трусливые дворняжки найдут наши следы. Они понятия не имеют, как это делается. Ни один из их своры не смог бы выследить бизона даже на снегу.

— Но среди них есть один человек, способный обнаружить еще менее ясный след, чем наш, — заметил я.

— Не может быть! Кто же это, кабальеро?

— Их отец, — ответил я шепотом, чтобы девушки не услышали моих слов.

— И то правда, — пробормотал мексиканец. — Понятно, что отец охотницы сам охотник. Черт возьми! Но неважно. Я вас проведу в долину таким способом, что ни один самый искусный следопыт прерий не найдет нас. К счастью, местность здесь подходящая. Дно расселины покрыто каменной осыпью, и копыта не оставят на ней следов.

— Помните, что некоторые лошади подкованы и на камнях могут остаться царапины.

— Нет, сеньор. Подковы мы чем-нибудь обернем. Мы наденем на лошадей чулки!

Я хорошо знал, что он подразумевает, и мы немедленно приступили к делу. Копыта лошадей были обернуты кусками одеяла и завязаны узкими полосами кожи, вырезанными из нашей одежды. Проехав еще некоторое расстояние по следу фургонов, мы свернули с тропы к обрыву, который образовывал северную границу перевала. Мы молча проехали за нашим проводником еще с четверть мили, как вдруг мексиканец повернул влево и сразу исчез из виду, словно въехав в скалу. Нас, конечно, это поразило бы, если бы мы тут же не заметили в утесе темную щель — вход в расселину, о которой говорил наш проводник. Все так же молча мы повернули своих лошадей и очутились в расселине. По ее каменистому дну бежал ручей, но настолько мелкий, что он не мешал нашему продвижению вперед. В то же время мы знали, что он надежно скроет все следы, если преследователи все же найдут расселину. Но этого мы не опасались, так как были уверены, что принятые нами меры предосторожности вполне достаточны.

Доехав до маленькой долины и не думая больше об опасностях, мы спешились в самом дальнем ее конце и устроились на ночлег. Сестры, завернувшись в плащ из бизоньей шкуры, расположились под густыми ветвями большого тополя. Слыша их нежный шепот, которой не заглушали вздохи легкого ветерка и журчанье ручейков, мы догадывались, что они поверяют друг другу сладкую тайну своих сердец.

Глава CI. Райская долина

Мы подходим к последнему акту нашей драмы. Чтобы полностью его понять, необходимо подробно описать окружающую обстановку. Приютившая нас маленькая долина представляла собой овал не более трехсот ярдов в длину. Если бы не эта форма, она походила бы на древний кратер, склоны которого поднимались над долиной не отлого, а чрезвычайно круто, хотя ни в одном месте не были совсем отвесными. Человек, хотя и с трудом, мог бы подняться на них, цепляясь за сосны и стелющийся можжевельник, которые так густо росли на круче, что скрывали большую часть ее скалистой поверхности. Только кое-где виднелись полосы, сверкавшие на солнце. Там и сям в темной зелени можжевельника блестели миниатюрные водопады. Они сливались в многочисленные кристальные ручейки, пересекавшие долину. Все они соединялись в ее центре и через расселину изливались в ущелье. Благодаря обилию воды долина была покрыта роскошной растительностью. Несколько великолепных тополей бросали густую тень на ярко-изумрудную траву, усеянную веселыми венчиками пестрых цветов. Ручьи заросли широкими листьями лилий, а там, где со скал бежали струйки водопадов, виднелись осыпанные сверкающими брызгами прелестные орхидеи.

Таков был очаровательный уголок, куда привел нас Педро Арчилети. В голубом свете раннего утра он показался нам восхитительным. А когда солнце слегка окрасило вершины окружающих гор и разбросало багряные розы по видневшимся в отдалении снежным пикам, несравненная красота этой маленькой долины совершенно обворожила нас.

— Это рай! — воскликнул мексиканец.

— Настоящий рай! И вот его лучшее украшение!

С этими словами он указал на молодых девушек, которые, держась за руки, возвращались с ручья после умывания. Я заметил, что краска исчезла со щек Мэриен. Нам с Уингроувом тоже удалось смыть с себя почти всю нашу индейскую раскраску. Совершенно естественно, что мы постарались сделать это при первой же возможности. Само собой разумеется также, что каждый из нас хотел поговорить со своей любимой наедине.

По счастью, внимание Лилиен привлек какой-то цветок на ветке дерева, и, выпустив руку сестры, она поспешила к нему. Мэриен, которая не так любила цветы, не пошла за нею. Но кто-то другой не преминул воспользоваться этой возможностью поговорить с прекрасной Лилиен наедине. Как сильно забилось мое сердце; когда я увидел цветок бегонии, свисавший с ветки тополя, вокруг которого она обвивалась! Какую торжественную радость я ощутил, когда крохотные пальчики осторожно сорвали цветок и прикрепили его к моей груди! Что же после этого можно назвать блаженством?

Мы бродили с нею под деревьями, вдоль ручейков; мы обошли долину и остановились у водопада, который, пенясь, низвергался со скал. Наши голоса смешивались с журчанием вод, нежным шепотом повторявших за нами слова: «Мечтаю о тебе».

— И так будет всегда, Лилиен?

— Да, Эдвард, вечно.

* * *

Место, где мы провели ночь, находилось в самом конце долины, почти у склона горы. Мы выбрали его потому, что почва здесь была немного суше. Тополи бросали обильную тень на наше укрытие, и, кроме того, его огораживали огромные камни, скатившиеся со скал.

Нам и в голову не приходило, что наше убежище могло быть обнаружено, и мы не предприняли никаких мер предосторожности на случай появления врага — не исследовали окружавшие нас утесы в поисках путей к отступлению и не наметили никакого плана защиты. Что касается Уингроува и меня, то наше легкомыслие, действительно совершенно непростительное, все-таки было как-то объяснимо. Мексиканец же, чувствуя полную уверенность в том, что ему удалось запутать наши следы, возможно, оказался менее осторожен, чем следовало, а Верный Глаз полагался на своего нового друга, к которому проникся восторженным уважением.

Впрочем, я все же заметил, что Арчилети был несколько встревожен.

Ковыляя по долине, он время от времени бросал вопрошающие взгляды на вход в расселину. В конце концов и я почувствовал некоторое беспокойство.

Волей-неволей пришлось прервать нежную беседу с Лилиен, ведь необходимо было подумать о мерах предосторожности на случай, если мормонам удастся нас обнаружить. Мы с моей прелестной спутницей отошли от водопада и, повернувшись, увидели, что траппер бросился ничком на траву и, приложив ухо к земле, начал прислушиваться. Это движение было настолько многозначительным, что не могло не привлечь всеобщего внимания. Одна лишь Лилиен не поняла его, хотя и встревожилась, заметив, как сильно оно подействовало на других. Она испуганно вскрикнула, когда мы все поспешили к месту, где лежал Арчилети. Прежде чем мы подошли к нему, он вскочил и, выпрямившись во весь рост, яростно топнул ногой, воскликнув:

— Карамба! Негодяи идут по нашему следу! Вы слышите их? С ними собака!

Не успел он произнести эти слова, как их подтвердил звук, разнесшийся по всей долине. Заглушая шум воды, явственно послышался лай и рычанье идущей по следу собаки. Охотница сразу узнала лай и взволнованно воскликнула:

— Это Волк!

Едва она произнесла эти слова, как собака выскочила из расселины. Увидев нас, она оставила след и, подняв морду, бросилась к нам напрямик, чтобы скорее приласкаться к своей хозяйке. Мы кинулись к оружию, и, схватив его, спрятались за камни. Было бесполезно спасаться бегством на лошадях: если за псом следовали мормоны, они могли перехватить нас у выхода из долины. Нам оставалось только надеяться, что собака пришла одна. Может быть, заметив отсутствие Мэриен в лагере, она нашла ее след и бежала по нему всю ночь? Однако Холт вряд ли отпустил бы ее от себя. К тому же поведение Волка показывало, что он не один. Ласкаясь к Мэриен, он время от времени отбегал и глядел назад, как будто ожидая кого-то, кто следовал за ним по пятам. И действительно, скоро в ущелье послышались голоса людей, и мелькнувшая у нас надежда исчезла. Вне всякого сомнения, это были наши преследователи, которых привела сюда собака, не понимавшая, какой опасности она подвергает свою любимую хозяйку.

Глава CII. Неожиданная развязка

Услышав голоса, мы почти в ту же минуту увидели тех, кому они принадлежали. Из расселины показался всадник, следом за ним другой, затем третий, пока, наконец, в долину не выехало восемь человек. Все они были вооружены пистолетами, ножами и ружьями. В первом всаднике мы сразу узнали Хикмана Холта. Гигантский рост, зеленая куртка, повязанный на голове платок были нам хорошо знакомы. Непосредственно за ним ехал Стеббинс, за которым гуськом следовали «ангелы-мстители».

Когда они очутились в долине, один лишь Холт продолжал ехать с прежней скоростью, ни на одну секунду не приостановив своего коня. Стеббинс тоже поехал вперед, но гораздо осторожнее, отставая от него ярдов на пятнадцать. Даниты же, увидев наших лошадей и наши головы над камнями, стали один за другим останавливаться, словно колеблясь, ехать ли им вперед или оставаться на месте. Даже Стеббинс, хотя он и следовал за Холтом, делал это весьма неохотно. Он видел стволы ружей, блестевшие над камнями, и, не доехав шагов пятидесяти до нашего укрытия, натянул поводья и остановился, стараясь спрятаться за Холтом. Скваттер же продолжал бесстрашно приближаться к нам. Он находился уже настолько близко, что мы могли рассмотреть выражение его лица, которое нетрудно было понять: оно свидетельствовало о непреклонной решимости вырвать свою дочь из рук похитивших ее дикарей, так как до сих пор он имел все основания полагать, что мы индейцы. Разумеется, никто из нас не помышлял стрелять в Холта, но, если бы в этот момент Стеббинс продвинулся хоть на один шаг, он рисковал бы получить не одну пулю.

Скваттер ехал рысью и держал ружье наготове, словно собираясь стрелять без предупреждения. Вдруг он остановил лошадь, опустил оружие на луку седла и изумленно уставился на нас: вместо индейцев он увидел перед собой белых. В то же мгновение Лилиен выскользнула из-за камней и, с мольбой протягивая к нему руки, воскликнула:

— Отец! Это не индейцы! Это Мэриен… Это…

Она еще не успела договорить, как рядом с ней появилась ее сестра.

— Мэриен жива! — вскричал Холт, узнав свою давно оплакиваемую дочь. — Она жива! Хвала всевышнему! Какая тяжесть свалилась с моего сердца! А теперь я могу покончить еще с одним делом.

Холт круто повернул коня, спрыгнул на землю и, положив ружье поперек седла, прицелился в Стеббинса.

— Ну, Джош Стеббинс, — загремел скваттер, — пришло время нам с тобой свести счеты!

— В чем дело, Холт? — неуверенно пробормотал мормон, дрожа всем телом. — Я вас не понимаю.

— Я хочу сказать, подлец, что, прежде чем уйти отсюда, ты должен снять с меня обвинение в убийстве. Слышишь?

— В каком убийстве? — пролепетал Стеббинс, уклоняясь от прямого ответа.

— Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю, и знаешь, что это было не убийство, а самоубийство. Бог свидетель, оно разбило мое сердце.

Голос Холта прерывался от волнения, когда он продолжал:

— Правда, никаких доказательств этого у меня не было, а ты так ловко подстроил улики, что в них не усомнился бы никакой законник, несмотря на то, что они были лживы, как твое черное сердце. Много лет ты держал меня за горло и пользовался этим, чтобы осуществлять свои подлые замыслы. Но тут нет ни закона, ни законников, и помочь тебе они больше не могут. Тут хватит свидетелей, и твои собственные молодчики, и эти люди, которые будут почестнее, понадежнее. В их присутствии ты должен признаться, что все твои улики — ложь и я невиновен в убийстве.

После того как Холт кончил свою речь, наступило глубокое молчание — так поразило всех странное неожиданное требование скваттера. Даже даниты, стоявшие у входа в долину, не проронили ни слова. Заметив, что благодаря «измене» они утратили численное преимущество, «ангелы-хранители» не проявили никакого желания двинуться вперед, чтобы защитить своего начальника. Казалось, Стеббинс на мгновение заколебался. На его лице промелькнул страх, смешанный со злобой: очевидно, ему нелегко было поступиться своим прежним влиянием. Но ему не дали долго размышлять. Как только он обернулся к своим данитам, явно собираясь отступить к ним, угрожающий голос скваттера остановил его:

— Ни с места! Не смей отворачиваться, а то получишь заряд свинца в спину! Теперь сознавайся, или я стреляю!

По тону скваттера Стеббинс понял, что уклониться от ответа ему не удастся, и он поспешно воскликнул:

— Вы не совершали никакого убийства, Хикман Холт! Я никогда не говорил этого!

— Говорить-то не говорил, да грозился сказать. Сознавайся, улики ты сам выдумал и держал их как нож над моей головой столько лет. Сознавайся!

Стеббинс заколебался.

— Ну, скорее! Или можешь считать себя покойником!

— Сознаюсь, — пробормотал дрожащим голосом смертельно перепуганный негодяй.

— И улики были ложными?

— Да, ложными. Я сознаюсь.

— Ладно! — сказал Холт, опуская ружье. — С меня хватит. А теперь, трусливая гадина, можешь убираться к своим красавцам. Ты им и такой понравишься. Ну, проваливай же и благодари Бога за то, что унес отсюда ноги.

— Нет! — воскликнул голос за спиной Холта, и в то же мгновение из-за камней вышел Уингроув. — Нет, пусть он еще подождет! Мне тоже надо свести кое-какие счеты с этим прохвостом. Человек, который рыл другому такую яму, не имеет права жить. Вы, Хик Холт, можете отпустить его, но я не отпущу. И вы бы сделали то же, если бы знали…

— Что знал? — прервал его скваттер.

— Что он собирался сделать с вашими дочерьми.

— Он муж Мэриен, — ответил Холт голосом, полным горечи и стыда. — Это моя вина. Да простит мне Бог!

— Он вовсе не муж ей. Венчание было обманом. Он увез бедную Мэриен… так же как и Лилиен, чтобы…

— Чтобы что? — вскричал Холт, видимо, о чем-то догадываясь.

— Для того, чтобы отдать их в жены мормонскому «пророку».

Скваттер испустил яростный вопль, заглушивший последние слова молодого охотника. Одновременно раздался выстрел, и облако дыма на мгновение скрыло от нас Холта. Почти в ту же секунду мы увидели, что конь Стеббинса без всадника понесся к выходу из долины, а сам мормон неподвижно лежит на траве. Он был мертв: на лбу его багровела рана.

Сестры едва успели скрыться за камнями, когда даниты дали залп. Их пули не причинили нам вреда, в то время как наши оказались более меткими, и один из этих негодяев был убит наповал. Видя, что им несдобровать, пятеро оставшихся в живых вдруг повернули и ускакали в десять раз быстрее, чем приехали. Больше мы их не видели.

* * *

— Девочки мои! — воскликнул Холт, принимая в свои распростертые объятия обеих дочерей. — Сможете ли вы… захотите ли вы простить меня? Я был для вас плохим отцом. Но ведь я не знал, какие негодяи эти мормоны! Слишком поздно мне стала известна и вся подлость Стеббинса, а теперь…

— А теперь, отец, — нежно улыбаясь, сказала Мэриен, прерывая его полную раскаяния речь, — не говори об этом. Нам нечего прощать, и, пожалуй, не надо даже сожалеть о случившемся, поскольку пережитые нами страдания доказали нашу преданность друг другу. После всех испытаний и горестей мы вернемся домой еще счастливее.

— Ах, Мэриен, ведь у нас нет больше дома!

— Нет, есть, — возразил я, — если, конечно, вы согласитесь принять от меня ваш прежний дом. Пока мы не выстроим другой, побольше, в старой хижине на Илистой речке найдется достаточно места для всех. Впрочем, — добавил я, прерывая себя, — здесь есть пара, которая вряд ли захочет воспользоваться ее кровом. Наверное, они предпочтут другую хижину, выше по реке.

Мэриен покраснела, а молодой охотник смущенно пробормотал, что «в его хижине хватит места для двоих».

— Сэр, — растроганно промолвил Холт, протягивая мне руку, — мне следует о многом пожалеть и за многое поблагодарить вас. Я с радостью принимаю ваше великодушное предложение. Мне нужно было бы вернуть вам деньги, да только они все истрачены. Я мог бы в благодарность отдать вам свою дочь; но, как вижу, она и так уже ваша. Вы заслужили ее, сэр, и мне остается только одно: от всей души дать свое согласие на ваш брак.

* * *

Занавес падает. Наша драма окончена, и эпилог ее краток. Кровавые и воинственные сцены сменились картинами мирной жизни подобно тому, как стремительный поток, бурно вырвавшись из горного ущелья, спокойно катит свои воды по широкой равнине. Наши друзья — юты, с которыми мы встретились на следующий день, снабдили нас всем необходимым для путешествия через прерии. Они предоставили в наше распоряжение отбитый у арапахо фургон и упряжку мулов.

Не без сожаления расстались мы с Арчилети, Верным Глазом и Патриком О'Тиггом, который был уже на пути к выздоровлению и впоследствии, как мы потом узнали, совершенно оправился от своей страшной раны. Мексиканский траппер помог обоим солдатам добраться до долины Таоса, откуда со следующим караваном золотоискателей они направились через Колорадо в Калифорнию.

Подробный рассказ о нашем возвращении, как ни приятно было бы его писать, вряд ли может заинтересовать читателя. Великан скваттер правил фургоном и заботился о мулах. Он разговаривал мало, но, судя по всему, был счастлив. Мы с Уингроувом тоже были счастливы, постоянно обмениваясь с нашими любимыми бессвязными словами беспредельной нежности и красноречивыми взглядами, полными любви. Мы благополучно прибыли в Суомпвилл. Там на почте меня ожидало письмо с траурной каймой. Оно извещало о смерти совершенно незнакомой мне дальней родственницы, скончавшейся на восьмидесятом году жизни. Оставшееся после нее небольшое наследство пришлось как раз кстати. Благодаря ему участок на Илистой речке был расчищен и приведен в порядок. Никто не узнал бы теперь вырубки скваттера! Бревенчатая хижина заменена прекрасным домом с двумя верандами, а небольшой клочок земли, засеянный кукурузой, превратился в великолепные обширные поля, на которых колышутся ее золотые султаны, зеленеют широкие листья табака и в изобилии зреют драгоценные коробочки хлопка. Никто не узнал бы и скваттера в старом почтенном джентльмене с длинным ружьем за плечами, объезжающем верхом на лошади обширную плантацию. Но это не единственная плантация на Илистой речке. Немного выше по течению вы видите другую, почти такую же. Нужно ли называть имя ее владельца? Это, конечно, молодой охотник, превратившийся теперь в преуспевающего земледельца. Обе плантации примыкают друг к другу и не разделены никакой оградой. Они простираются до усеянной цветами злополучной поляны, на которой развернулись известные нам события. Топор еще щадит окружающие ее леса.

Но не на ней, а в другом месте, не менее пленительном и тоже утопающем в цветах, глаз парящего орла видит счастливою группу. Это владельцы обеих плантаций и их жены — Мэриен и Лилиен.

Сестры еще в полном расцвете своей несравненной красоты, хотя обе они окружены счастливыми детскими личиками.

О любимая Лилиен! Твоя красота подобна цветку померанца, который кажется еще прекраснее рядом со своими плодами! В моих глазах она никогда не поблекнет. Я предоставляю другим устам воздать восторженные хвалы твоей сестре — отважной охотнице.

Пропавшая Ленора

Глава I. Семейные дела

Первое важное событие в моей жизни произошло 22 мая 1831 года. В этот день я родился.

Шесть недель спустя произошло другое событие, которое, без сомнения, повлияло на мою судьбу: меня окрестили и назвали Роландом Стоном.

Мой отец добывал кусок хлеба честной и тяжелой работой. Он был седельным и шорным мастером, и мастерская его помещалась на одной из темных улиц города Дублина. Имя отца было Вилльям Стон. Когда я вспоминаю о нем, гордость наполняет мою душу, потому что он был честным, умеренным и трудолюбивым человеком и очень нежно обращался с моей матерью и нами, детьми. Я был бы неблагодарным сыном, если бы не вспоминал с гордостью о таком отце!

В характере моей матери не было ничего замечательного. Я был маленьким буяном и, без сомнения, причинял ей много огорчений. Я склонен теперь думать, что она была ко мне довольна ласкова и относилась вообще лучше, чем я того заслуживал. За мою постоянную склонность убегать из дому и школы и пропадать по целым дням меня прозвали Роллингом Стоном (катящийся камень).

Мой отец умер, когда мне было около 13 лет; после его смерти нужда и несчастья поселились в нашем доме. Нас осталось четверо: моя мать, я, брат Вилльям, на полтора года моложе меня, и сестра Марта, на три с половиной года моложе меня.

После смерти отца заведывание мастерской и работу в ней принял на себя седельный мастер Матвей Лери, который более года работал с моим отцом перед его смертью.

Я ушел из школы и стал работать в мастерской, где Лери постепенно приучал меня к шорной работе. Он был удивительно терпелив, пытаясь научить меня мастерству.

Он также помогал моей матери своими советами и казалось, что искренне заботился о наших интересах. Дела мастерской Лери вел превосходно и весь доход аккуратно вручал моей матери. Большинство наших соседей отзывались о нем с величайшей похвалой; часто я слышал от своей матери, что она не знает, что было бы с нами, если бы его не было.

В то же время Лери обращался со мною очень ласково. Я не имел никакой причины не любить его. Однако же я его ненавидел!

Я сознавал всю несправедливость моей необъяснимой антипатии, но ничего не мог поделать с собой. Я не только с большим трудом переносил его присутствие, но мне даже казалось, что я никогда не видел более гнусного лица.

Даже в его присутствии я не мог скрыть своей антипатии, но он как будто не замечал этого и относился ко мне по-прежнему ласково. Все его попытки снискать мое расположение были тщетны и только увеличивали мою ненависть к нему.

Время шло. С каждым днем увеличивалось влияние Лери на наши дела и на мою мать, и в той же мере росла и моя ненависть к нему.

Моя мать старалась смягчить эту ненависть, напоминая мне о его доброте к нашему семейству, о его заботах выучить меня ремеслу и несомненной доброй нравственности и хороших привычках.

Я не мог возразить против этих аргументов, но моя антипатия не зависела от рассуждений: она была инстинктивна.

Вскоре для меря стало ясно, что Лери хочет сделаться членом нашего семейства. Мать была глубоко уверена, что он необходим для нашего существования.

Моей матери было около 33 лет. Она была видной и красивой женщиной и считалась владелицей дома и мастерской. Лери не имел за собой ничего. Он был только шорником, но, женившись на моей матери, стал бы хозяином и дома, и мастерской.

Было очевидно, что никакие мои усилия не могут воспрепятствовать этому; по мнению моей матери Лери был вполне достоин заменить ей ее первого мужа.

Я пытался говорить с ней, но не мог привести никаких аргументов против, кроме своего предубеждения.

Мое противодействие против замужества матери в результате вызвало с ее стороны холодность ко мне. Когда я окончательно убедился в твердости ее намерения быть женой Лери, я решил побороть мои предубеждения против мистера Лери, потому что знал о том влиянии, какое он будет иметь на меня, как отчим.

Но попытка эта была тщетна. Я не мог побороть свою ненависть к нему. Никогда я не видел такой большой и внезапной перемены, какая произошла с мистером Лери после женитьбы на моей матери.

Он больше уже не был прежним скромным работником, сразу перестал обращаться со мной ласково и заговорил таким повелительным и властным тоном, какого не допускал даже мой покойный отец.

Мистер Лери нанял человека, который работал в мастерской вместе со мной. Сам же мистер Лери всем своим поведением доказывал, что его дело заключается только в получении денег, заработанных нами.

Время он проводил в кругу своих новых знакомых, людей невоздержанных; домой же являлся почти постоянно пьяным и обращался с моей матерью грубо и жестоко. И это началось, когда не прошло еще и трех недель после свадьбы.

Я не скрывал от мистера Лери моего мнения о его поведении, и это вскоре привело к тому, что дольше оставаться в своей семье я не мог.

Наши разногласия и столкновения с каждым днем увеличивались, пока мистер Лери не объявил, что я неблагодарный негодяй, не оценивший его забот обо мне, что он ничего не может сделать со мной, и чтобы я не оставался больше в его доме!

Он долго совещался с моей матерью, и результатом этих совещаний было решение отправить меня в море.

Я не знаю, какие он приводил аргументы, но только они подействовали на мою мать, и она согласилась с его планами. Вскоре после этого я был определен учеником на парусное судно «Надежда», делающее рейсы между Дублином и Новым Орлеаном. Капитаном этого судна был Джон Браннон.

— Море — это для тебя настоящее место, — сказал мистер Лери, после того как представил меня капитану Браннону. — На корабле ты научишься вести себя и обращаться со старшими с уважением.

Мистер Лери думал, посылая меня в море, отомстить мне за мое дурное отношение к нему, но он ошибался. Если бы он знал, что этим доставил мне только удовольствие, то, наверное, постарался бы намного дольше оставить меня дома в мастерской.

Так как я уже решил уйти из дома, то только обрадовался, что меня отсылают. Мне было лишь тяжело и жалко оставить мать, брата и маленькую сестру в жестоких руках мистера Лери.

Но что же я мог сделать? Мне не было еще и 14 лет, и я, конечно, не мог бы их содержать. Поскольку ненависть у нас с мистером Лери была обоюдная, я надеялся, что когда он не будет больше замечать моего присутствия, то, может быть, станет лучше обращаться с моими близкими. Только эта мысль и утешала меня, когда я расставался с ними.

Моя мать хотела проводить меня до корабля, но этому воспрепятствовал мистер Лери, сказав, что он сделает это сам.

С мистером Лери мы расстались на корабле, и, когда он уходил, я крикнул: «Мистер Лери! Если вы в мое отсутствие будете дурно обращаться с моей матерью, братом или сестрою, то я убью вас, когда возвращусь назад». Он ничего не ответил.

Глава II. В Новом Орлеане

Мое положение на корабле «Надежда» оказалось очень печальным. Я был там самым последним человеком. Весь экипаж пользовался мною для своих личных услуг. Только один человек, боцман, прозванный своими товарищами Сторми Джек (Бурный Джек) за свой темперамент, относился ко мне ласково и защищал меня от своих товарищей. Благодаря покровительству Сторми мое положение на корабле значительно улучшилось.

После одной стычки с корабельным плотником, виновником которой был последний, Сторми был избит, связан и брошен в трюм. Такое несправедливое наказание страшно возмутило его, и он решил по прибытии в Орлеан дезертировать.

За несколько дней до прихода в Новый Орлеан Сторми был освобожден, но мысль о бегстве не покидала его.

Мне удалось, хотя и с большим трудом, убедить Сторми не покидать меня на корабле, а взять с собою.

Через два дня после нашего прибытия в Новый Орлеан он попросил разрешения сойти на берег, и чтобы мне позволили сопровождать его. Капитан разрешил, полагая, что неполученное Сторми жалованье удержит его от бегства. Мысль о том, что мальчик, подобный мне, решится покинуть корабль, не могла придти капитану в голову.

Оставив корабль, чтобы больше не возвращаться на него, мы подсчитали наши финансы. У Сторми было 12 шиллингов, у меня же только полкроны. Сторми чувствовал большое искушение зайти в кабачок, но, в конце концов, сознание ответственности не только за себя, но и за меня удержало его от этого.

Мы решили первое время избегать мест, посещаемых моряками, чтобы не быть пойманными и водворенными снова на «Надежду».

Через несколько дней Сторми нашел себе работу. Мне же он предложил пока заняться продажей газет. Я, конечно, с радостью принял это предложение.

На следующий день, рано утром, Сторми отправился на работу, а я в редакцию за газетами. Мой дебют был необыкновенно удачен. Я распродал к вечеру все газеты и получил 100 центов чистой прибыли. В этот день я был самым счастливым человеком на свете. Я спешил поскорее увидеть Сторми и сообщить ему о своих успехах.

Когда я пришел домой, Сторми еще не было. Проходил час за часом, наконец, наступила ночь, но Сторми не появлялся. На другой день он тоже не пришел. Я пробродил весь день по городу, надеясь где-нибудь его встретить, но поиски мои были напрасны.

Прошло три дня, а Сторми не показывался. Моя квартирная хозяйка забрала все мои деньги и через несколько дней вежливо простилась со мной, пожелала мне всяких благ и довольно ясно намекнула, чтобы я не трудился возвращаться к ней.

Итак, я был брошен! Один, без знакомых, без денег, без крова в чужом, незнакомом городе! Я бродил по улицам со своими мрачными мыслями и, почувствовав страшную усталость, сел на ступеньках крыльца одного ресторана, чтобы немного отдохнуть. Над дверью бакалейной лавки, находившейся на противоположной стороне улицы, я прочел имя «Джон Сюлливан». При виде этой знакомой фамилии во мне пробудилась надежда.

Около четырех лет тому назад, бакалейщик, с которым мои родители имели дела, эмигрировал в Америку. Его звали Джон Сюлливан. Может, эта лавка принадлежит тому человеку?

Я перешел улицу, вошел в лавку и спросил молодого человека, находившегося за прилавком, дома ли мистер Сюлливан.

— Он наверху, — сказал юноша. — Вы желаете повидаться с ним?

Я ответил утвердительно, и мистера Сюлливана позвали вниз.

Джон Сюлливан, которого я знал в Дублине, был массивного роста с красноватыми волосами, но тот, который вошел в лавку, был ростом около шести футов, с темными волосами и длинной черной бородой.

Сюлливан, который эмигрировал из Дублина в Америку, и Сюлливан, который стоял передо мной, были два совершенно разных человека.

— Ну, мой милый, чего вы хотите от меня? — спросил собственник лавки, бросив на меня любопытный взгляд.

— Ничего, — пробормотал я в ответ, сильно сконфуженный.

— Тогда зачем же вы меня звали? — спросил он.

После мучительного колебания я объяснил, что, прочитав его имя на вывеске, надеялся найти человека, с которым был знаком в Ирландии и который эмигрировал в Америку.

— Ага! — сказал он, иронически улыбаясь. — Мой прапрадедушка приехал в Америку около 250 лет тому назад. Его имя было Джон Сюлливан. Может быть, вы подразумеваете его?

Я ничего не ответил и повернулся, чтобы выйти из лавки.

— Постойте, мой милый! — крикнул лавочник. — Я не хочу, чтобы меня беспокоили и заставляли спускаться вниз из-за пустяков. Предположим, что я Джон Сюлливан, которого вы знали, что вы бы от него хотели?

— Я бы посоветовался с ним, что мне делать, — ответил я. — Я здесь чужой, не имею ни квартиры, ни друзей, ни денег!

В ответ на это лавочник стал меня подробно расспрашивать обо всем, желая удостовериться, правду ли я говорю, а выслушав все, посоветовал мне вернуться на «Надежду».

Я сказал, что такой совет не могу исполнить и что, кроме того, я уже около трех дней ничего не ел.

Мой ответ сразу изменил его отношение ко мне.

— Вилльям! — сказал он, — не можете ли найти ка-кое-нибудь дело для этого мальчика на несколько дней?

Вилльям ответил, что может.

Мистер Сюлливан отправился наверх, а я, решив, что дело мое закончено, повесил свою шляпу.

Семейство лавочника размещалось в комнатах, расположенных над лавкой, и состояло из его жены и двух детей, из которых старшей девочке было около четырех лет.

Я обедал за одним столом вместе с семейством лавочника и скоро близко сошелся с ними и полюбил их. Ко мне тоже относились хорошо, по-родственному, как к члену семейства. Маленькая девочка была существом эксцентричным, говорила она редко и мало, но и при этом к каждой своей фразе прибавляла слова: «Господи, помоги нам!» Этому выражению она научилась от слуги-ирландца, и никакие наказания не могли отучить, маленькую Сару от этой привычки.

— Сара, если ты скажешь еще раз эту фразу, то я посажу тебя в темный погреб, — угрожала ей мать.

— Господи, помоги нам, — отвечала Сара на эту угрозу.

— Опять!.. — вскрикивала мать и давала девочке два или три шлепка по спине.

— О, мама, мама! Господи, помоги нам! — вскрикивала, плача, маленькая Сара и снова бессознательно совершала свое преступление.

Прошло уже около пяти недель, как я жил у мистера Сюлливана. Однажды, протирая в лавке оконные стекла, я нечаянно разбил большое и дорогое выставочное стекло. Тотчас же я почувствовал такой испуг, какого не испытывал никогда в жизни. Мистер Сюлливан относился ко мне всегда с такой добротой, и вот как я отплатил ему за все его благодеяния! Мое душевное состояние было такое угнетенное, что я ничего не мог сообразить. Единственная мысль овладела мною — немедленно бежать, чтобы не встретиться с мистером Сюлливаном, который в это время был наверху. Я схватил свою шляпу и ушел, чтобы не возвращаться. «Господи, помоги нам!», — услышал я, уходя, обычную фразу маленькой Сары, присутствовавшей при этом.

Глава III. На море

Я не разлюбил морской жизни, а только был неудовлетворен тем положением, которое занимал на «Надежде» благодаря мистеру Лери.

Убежав от мистера Сюлливана, я твердо решил поступить опять на какой-нибудь корабль и направился к порту.

Я заметил один корабль, который готовился к отплытию, и поднялся на него. Осмотревшись, я увидел человека, которого принял за капитана, и обратился к нему с просьбой дать мне какую-нибудь работу. Но этот человек не обратил никакого внимания на мою просьбу и не дал никакого ответа. Я твердо решил не уходить с корабля и, когда пробило девять часов, незаметно забрался под шлюпку и проспал там до утра.

Рано утром я опять вышел на палубу. Капитан, наконец, обратил на меня внимание и спросил, кто я и что мне нужно.

Я сказал, что меня зовут Роллинг Стон. Капитан произвел на меня впечатление человека, внушающего доверие, и я подробно и вполне искренне рассказал ему обо всех моих приключениях. В результате меня приняли на корабль, который принадлежал капитану Хиланду и направлялся в Ливерпуль с грузом хлопка.

Нигде со мной не обходились лучше, чем на этом корабле.

У меня не было определенного занятия, но капитан Хиланд постепенно посвящал меня во все тайны морского дела. Я был почти постоянно при нем, и он всегда заботливо охранял меня от дурного влияния и грубых поступков.

Приучать меня к работе капитан Хиланд поручил старому парусному мастеру. Он относился ко мне хорошо, как и все остальные, за исключением только одного человека — старшего помощника, мистера Эдуарда Адкинса. С первого же дня моего вступления на корабль он возненавидел меня, и эту ненависть я сразу инстинктивно угадал, хотя она и не проявлялась открыто.

По приходе в Ливерпуль капитан Хиланд на все время стоянки корабля пригласил меня к себе в дом. Семейство его состояло из жены и дочери, которой было около девяти лет. Я думал, что на целом свете никого не было прекрасней этой девочки.

Наша стоянка в Ливерпуле продолжалась шесть недель, и все это время я находился в доме капитана и был постоянным товарищем его маленькой дочери Ле-норы.

Во время стоянки мой добрый покровитель спросил, не желаю ли я съездить на несколько дней в Дублин, чтобы повидаться с матерью. Я ответил, что в Дублине, вероятно, в настоящее время находится «Надежда», и я могу легко попасть в руки капитана Браннона.

Перед уходом в море Ленора научилась называть меня своим братом, и когда я расставался с ней на корабле, она была очень опечалена нашей разлукой, и это доставило мне большое утешение. Я не буду очень долго останавливаться на своих отроческих годах, чтобы не надоесть читателю.

В продолжение трех лет я плавал на корабле «Ленора», под командой капитана Хиланда, между Ливерпулем и Новым Орлеаном.

По прибытии в Ливерпуль и в продолжении всей стоянки там дом капитана Хиланда был моим домом. С каждым посещением моя дружба с женой Хиланда и ее прекрасной дочерью Ленорой становилась теснее. На меня стали смотреть, как на одного из членов семьи.

Во время пребывания в Ливерпуле было много случаев съездить в Дублин и повидаться с моей матерью. Но меня удерживала боязнь попасть в руки мистера Лери и, кроме того, я ничего теперь не мог бы сделать для матери, брата и сестры. Я с гордостью думал о том времени, когда достигну такого положения, при котором смогу вырвать их из ужасных рук мистера Лери.

Прошло уже почти три года со дня моего поступления на «Ленору». Мы прибыли в Новый Орлеан. После прибытия капитан сейчас же сошел на берег и остановился в одном из отелей. В течение нескольких дней я его не видел.

Однажды на корабль прибыл посыльный и сказал, что капитан Хиланд болен и немедленно зовет меня к себе.

Время было летнее, и в Новом Орлеане свирепствовала желтая лихорадка, унесшая в короткое время много жизней. Я быстро собрался и отправился в отель. Когда я вошел к капитану, он на минуту пришел в сознание, посмотрел на меня долгим, пристальным взглядом, пожал мне руку и через несколько мгновений умер.

Горе, которое я испытал при потере этого дорогого мне человека, было не меньше, чем когда я потерял отца.

После смерти капитана Хиланда команду над «Ленорой» принял мистер Адкинс, который сразу же проявил свою ненависть ко мне. Мой ящик с вещами был выброшен на берег, и мне немедленно было приказано убираться с «Леноры».

Опять передо мной грозно встал вопрос: «что я буду делать?»

Возвращаться на родину не имело смысла, ибо у меня не было ни денег, ни положения. Мне больше всего хотелось увидеть Ленору, которую я очень любил. Но с чем я приеду к ним? Только с печальным известием об их незаменимой потере. В конце концов, я решил остаться в Америке и добиться какого-нибудь положения, а затем уже явиться на родину.

В Новом Орлеане в это время было большое оживление. Соединенные Штаты объявили войну Мексике и производили набор волонтеров. Вместе с другими записался и я, и был назначен в кавалерийский полк, который в скором времени выступил в поход. В полку я близко сошелся с одним молодым человеком из штата Огайо, по имени Дэйтон. Вместе с ним мы провели всю кампанию.

Я не много видел на войне и участвовал только в двух сражениях при Буйст-Висте и Серро-Гордо.

Во время одной схватки иод Дэйтоном была убита лошадь. Он упал вместе с нею. Я не мог остановиться и узнать, что стало с моим другом, так как находился в строю и своей остановкой мог расстроить ряды. По окончании преследования мексиканцев я вернулся к тому месту, где в последний раз видел Дейтона. После продолжительных розысков я, наконец, нашел его. Убитая лошадь при падении сломала ему ногу и всей своей тяжестью лежала на больной ноге, В таком положении Дейтон находился почти три часа. Освободив его из-под трупа убитой лошади и устроив более или менее удобно, я отправился в лагерь за помощью. Вернувшись обратно с несколькими товарищами, мы перенесли Дейтона в лагерь, а через несколько дней он был отправлен в госпиталь. Это было наше последнее свидание во время мексиканского похода.

После этой схватки мне не пришлось больше участвовать ни в одном сражении, да и вообще война уже кончалась, и наш полк охранял сообщение между Вера-Круцем и столицей Мексики.

В скором времени мы получили приказ возвратиться в Новый Орлеан, где нам выплатили вознаграждение и кроме того каждому участнику войны отвели 160 акров земли.

В Новом Орлеане были люди, которые скупали нарезанные волонтерам земельные участки. Одному из них я и продал свой участок за 109 долларов. Кроме того от полученного жалованья у меня осталось около 50 долларов. Меня потянуло на родину, и я решил ехать в Дублин повидаться с матерью.

Глава IV. Холодный прием

По приезде в Дублин я немедленно направился к нашему дому. Но меня ждало страшное разочарование: своих я не нашел. Моя мать уехала уже более 5 лет тому назад. От соседей я узнал следующее. После моего отъезда мистер Лери все больше и больше предавался пьянству. Работу он совершенно забросил. Сначала он пропивал доход, получаемый от мастерской, а потом стал постепенно пропивать и обстановку. Когда нечего уже было пропивать, он исчез, оставив в страшной нужде мать с детьми.

Вместо того, чтобы радоваться, что наконец избавилась от негодяя, моя мать стала тосковать по нему и решила продать оставшееся и отправиться на розыски бежавшего мужа.

Выручив около 90 фунтов стерлингов от продажи дома и мастерской, она вместе с детьми отправилась в Ливерпуль, рассчитывая найти там мистера Лери, так как Ливерпуль был его родиной, и по слухам он бежал туда. Вот все, что я узнал от соседей.

Я немедленно собрался и отправился в Ливерпуль. Кроме розысков матери, я очень хотел повидаться с мистрисс Хиланд и ее прекрасной дочерью Ленорой, которые тоже жили в Ливерпуле.

По приезде в Ливерпуль я собрал адреса седельных и шорных мастеров и написал им письма с просьбой сообщить мне все то, что им известно о мистере Лери.

Затем я отправился к мистрисс Хиланд. Тут меня ждал страшный удар. Я рассчитывал на родственную, сердечную встречу, но принят был более чем холодно, и мистрисс Хиланд всем своим поведением дала мне понять, что крайне удивлена моим посещением. Ленора, которой было 16 лет и которая из девочки, какой я ее оставил, превратилась во взрослую девушку удивительной красоты, тоже приняла меня очень сухо и холодно.

Я до того был ошеломлен таким приемом, что совершенно растерялся и долго не мог придти в себя.

Мало-по-малу я привел в порядок свои мысли и стал более хладнокровно обдумывать свое положение. И тут мне пришла в голову мысль, что кто-то оклеветал меня перед мистрисс Хиланд и ее дочерью. Это мог сделать только мистер Адкинс, который был единственным человеком из всего экипажа «Леноры», относившимся ко мне с ненавистью. Я решил на следующий же день снова отправиться к мистрисс Хиланд и объясниться с ней и Ленорой,

На следующее утро, приближаясь к дому мистрисс Хиланд я заметил, что она стоит у окна. На мой звонок дверь открыла служанка и сообщила, что ни мистрисс Хиланд ни Леноры нет дома. Я оттолкнул ее от двери и прошел в гостиную.

Служанка следовала за мной; я обернулся к ней и приказал:

— Скажите мистрисс Хиланд, что мистер Роланд Стон здесь и не уйдет, пока не поговорит с нею.

Служанка ушла, и вскоре после этого в гостиную вошла мистрисс Хиланд. Она ничего не сказала, но ожидала, что скажу я.

— Мистрисс Хиланд-начал я, — я слишком близко знаком с вами и слишком сильно уважаю вас, чтобы поверить, что вы без достаточных причин могли так обойтись со мной. Сознание, что я ничего не сделал несправедливого для вас, заставило меня вернуться и просить вас объяснить мне причины такой перемены по отношению ко мне. Ведь вы прежде принимали меня здесь, как собственного сына! Что я сделал такого, чтобы потерять вашу дружбу?

— Если ваше собственное сознание не обвиняет вас, — ответила она, — то нет никакой необходимости и мне давать вам объяснения; вы этого не можете понять. Но одно, я надеюсь, вы поймете, что ваши посещения более не желательны.

— Я это понял и вчера, — сказал я, — сегодня же я пришел для объяснений. Ваши собственные слова доказывают, что прежде я был для вас приятен, и я желаю знать, какие причины заставили вас так изменить свое мнение обо мне.

— Причина в том, что вы нисколько не ценили и не дорожили нашей дружбой. Другого объяснения я не могу вам дать, кроме того, что вы оказались неблагодарным и нечестным по отношению к тем, которые были вашими лучшими друзьями. Ваших же оправданий я выслушивать не желаю.

— Один только вопрос! — вскричал я, стараясь насколько мог сдерживать свои чувства. — Во имя справедливости я спрашиваю вас, в чем меня обвиняют? Я не уйду, пока не узнаю этого.

Мистрисс Хиланд, возмущенная, по-видимому, моим тоном, повернулась ко мне спиной и вышла из комнаты.

Я взял газету и стал читать, или пытался читать.

Около двух часов я продолжал это занятие, потом встал и позвонил.

— Скажите мисс Леноре, — сказал я вошедшей служанке, — что я желаю ее видеть, и что вся ливерпульская полиция не заставит меня удалиться из этого дома, пока я не увижу ее.

Служанка скрылась за дверями, и вскоре после этого в комнату вошла Ленора с легкой улыбкой на прекрасном лице.

— Ленора, — сказал я, — в вас я надеюсь еще найти друга, несмотря на холодный прием. Я прошу вас объяснить мне все это.

— Единственное, что могу вам сказать, — ответила она, — что мама и я, вероятно, обмануты. Один человек обвиняет вас в неблагодарности и других проступках, может быть более ужасных.

— Адкинс! — вскричал я. — Это Адкинс, первый помощник «Леноры»!

— Да, это он вас обвиняет и, к несчастью, ваше поведение доказывало вероятность той истории, которую он рассказал нам. О, Роланд! Тяжело было верить, что вы виновны в неблагодарности и в других проступках, но ваше продолжительное, необъяснимое для нас отсутствие служило доказательством справедливости обвинений. Вы даже никогда не писали нам. Поэтому теперь почти невозможно восстановить доброе отношение к вам моей матери.

— И ваше, Ленора?

Она опустила голову, не давая ответа.

— Скажите, в чем меня обвиняют? — спросил я.

— Я хочу, Роланд, прежде чем услышу от вас одно слово оправдания, сказать вам, что я никогда не верила в вашу виновность. Я слишком хорошо вас знала, чтобы поверить, что вы могли совершить такие поступки и при подобных обстоятельствах. Это не в вашем характере.

— Благодарю вас, Ленора! — сказал я. — Вы теперь такая же, какой были и раньше: самая прекрасная и самая благородная на всем свете.

— Не говорите этого, Роланд! Ничто, кроме ваших собственных слов не могло бы изменить мое мнение о вас, которое складывалось в продолжение многих лет, когда мы оба были еще детьми. Я скажу вам, почему моя мать так относится к вам. Когда мой отец умер в Новом Орлеане, мистер Адкинс привел обратно корабль, и вы не возвратились на нем. Мы были удивлены этому и спросили мистера Адкинса, почему он не привез вас домой. Он сначала не мог дать удовлетворительного объяснения, но когда мы стали настаивать, он сказал, что вы не только пренебрегали своими обязанностями и доставляли много горя моему отцу, когда он находился на смертном одре, но, узнав, что нет никакой надежды на его выздоровление, стали обращаться с ним, как с человеком, не представляющим уже для вас никакого интереса. Он рассказал, что вы до смерти отца бежали с корабля, и никакие его просьбы не могли убедить вас остаться с ним. Это не могло быть правдой; я знала, что вы не могли этого сделать. Но моя мать думает, что в обвинениях, возводимых на вас мистером Адкинсом, есть частица правды, и она вам этого никогда не простит. Ваш обвинитель утверждает также, что, оставив корабль, вы захватили и часть чужих вещей; но это он сказал несколько месяцев спустя, когда и мысль о вашем возвращении сюда казалась невозможной.

— Что же случилось теперь с мистером Адкинсом? — спросил я.

— Он в настоящее время в плавании, на пути из Нового Орлеана, на «Леноре». Он вошел в доверие моей матери и является командиром «Леноры». Недавно Адкинс стал мне совсем отвратителен, признавшись, что любит меня. Это было уже слишком! Моя мать, я боюсь, очень доверяет всему, что он говорит. Она благодарна ему за его внимание к моему отцу перед его смертью и за ту заботу, которую он проявляет к нам. В последнее время его обращение сильно изменилось. Он ведет себя как член нашей семьи и собственник корабля. Я думаю, что он через несколько дней прибудет в Ливерпуль.

— Я хотел бы, чтобы он был в Ливерпуле теперь, — сказал я. — Когда он приедет, я заставлю его признаться, что он лжец, Ленора! Никто никогда не относился ко мне с большей добротой, чем ваш отец и ваша мать. И не в моем характере отплатить им за это неблагодарностью и подлостью! Корабль вашего отца был моим домом; я не оставил бы его без достаточных причин. Меня прогнал с корабля этот величайший негодяй, который меня же и обвинил. Я останусь в Ливерпуле до его возвращения и когда обличу его и докажу, насколько я ценил вашу дружбу, я снова уйду с чистым сердцем и полным сознанием своей правоты!

Расставаясь, я просил Ленору передать матери, что не потревожу ее больше своим посещением до приезда мистера Адкинса и тогда только явлюсь, чтобы доказать, что я не был виновным ни в каких преступлениях.

На этом моя беседа с Ленорой закончилась.

Глава V. Встреча с трусом

Вскоре я получил ответ от двух шорных мастеров, которые знали мистера Лери. Мне сообщили, что Лери действительно жил в Ливерпуле, но года три или четыре тому назад уехал в Австралию. Я отправился по адресам и лично расспросил обо всем шорников, чтобы найти какие-нибудь следы моей матери.

Мистер Лери уехал один в Австралию, но в скором времени в Ливерпуль приехала какая-то женщина, по-видимому, его жена, и собирала о нем справки. Без сомнения, это была моя мать. Но где она теперь и как жила в продолжение этих пяти лет? Все это было покрыто мраком, рассеять который мне не удалось, не смотря на все мои старания. Я остановился на самом вероятном предположении, что она отправилась за мистером Лери в Австралию.

Пока же я решил остаться в Ливерпуле и дождаться приезда мистера Адкинса. Надо было разоблачить этого негодяя. Я слишком дорожил дружбою мистрисс Хиланд и, должен сознаться, сильно и страстно полюбил Ленору.

Прошло уже около трех недель после моего посещения мистрисс Хиланд и ее дочери. Просматривая «Корабельный обозреватель», я прочитал о прибытии из Нового Орлеана «Леноры» под командой капитана Адкинса.

Я тотчас же отправился на док и нашел «Ленору», но мистера Адкинса на борту уже не было. По прибытии он сошел на берег и отправился в гостиницу, в которой обыкновенно останавливался, когда бывал в Ливерпуле.

В гостинице я его уже не застал. Мне сообщили, что, позавтракав, он ушел из дому.

Из гостиницы я направился к дому мистрисс Хиланд. Подходя к двери дома, я наткнулся на выходившего оттуда Адкинса.

— Здравствуйте, мистер Адкинс! — сказал я, сдерживая, насколько возможно, душивший меня гнев. — Мы опять встретились, и уверяю вас, с моей стороны, с глубоким удовольствием.

Он хотел пройти не отвечая, но я загородил дорогу.

— Кто вы и что вы хотите от меня? — спросил Адкинс с вызывающим видом, какой он любил принимать и прежде.

— Я Роланд Стон, — ответил я, — и желаю вас видеть по делу величайшей важности.

— Вы видите меня! Что это за важное дело?

— Я могу сообщить это вам только в присутствии мистрисс Хиланд и ее дочери.

— Мистрисс Хиланд не желает вас видеть, — сказал Адкинс, — а еще более ее дочь, я думаю. За себя скажу, что я не желаю иметь с вами никаких дел.

— Я могу поверить только последней части вашего сообщения, — ответил я, — но бывает такая необходимость, когда делаешь и то, что неприятно. Если в вас есть искра мужества, то вернемся в дом и повторите мистрисс Хиланд в моем присутствии то, что вы сказали за моей спиной.

— Я опять повторяю, что я не желаю говорить с вами. Дайте мне дорогу!

Сказав это, Адкинс сделал жест, как бы намереваясь отстранить меня с дороги.

— Я дам тебе дорогу, негодяй, когда ты исполнишь мое приказание, — схватив его за шиворот, я повернул к дому.

Он сопротивлялся этой попытке и ударил меня. Я тут же ответил таким ударом, что Адкинс, покачнувшись, упал на пороге.

Теперь я потерял всякое самообладание, позвонил и схватил Адкинса за волосы, чтобы втащить его в дом, но в это время подоспели трое полицейских.

После продолжительной борьбы с полицейскими, которым помогал Адкинс и какой-то случайный прохожий, я, наконец, был побежден, а на мои руки надели железные наручники.

Когда меня повели, я заметил, что мистрисс Хиланд и Ленора стояли у окна и, без сомнения, были свидетельницами происшедшего. Меня доставили в участок и заперли в камеру.

На следующее утро меня привели к судье. Адкинс обвинял, а трое полицейских и прохожий, принявший участие в борьбе со мной, были свидетелями. Я был приговорен к тюремному заключению на две недели.

На восьмой день моего заключения мне объявили, что меня желают видеть два посетителя. Оказалось, что это были мои старые приятели: Вильтон — второй помощник капитана Хиланда и плотник Мейсен, тоже с «Леноры».

Когда я был на «Леноре», оба эти человека относились ко мне очень хорошо, и я был рад им, но еще больше обрадовался, когда узнал причину их посещения. Мейсен сказал мне, что он до сих пор работает плотником на «Леноре», и недавно мистрисс Хиланд приходила к нему на борт, чтобы узнать всю правду об отношениях между Адкинсом и мною и о причинах, заставивших меня покинуть «Ленору» после смерти капитана Хиланда.

— Я был очень рад, когда узнал, что вы вернулись, Роланд, — сказал Мейсен, — но в то же время был огорчен, узнав о ваших теперешних злоключениях. Решив помочь вам, хотя за это могу потерять свое место, я рассказал ей всю правду, предупредил, что Адкинс — человек дурной, и что я докажу это. Я обещал ей также посетить вас. Вильтон теперь служит шкипером на другом судне, и я взял его с собой, зная, что он уже может помочь вам.

— Ничего не доставит мне большего удовольствия, как увидеть Адкинса, потерявшим место командира «Леноры», — сказал Вильтон, — потому что я знаю, что он нечестный человек и обкрадывал вдову. Мы должны доказать мистрисс Хиланд, что она доверяет негодяю.

Вильтон и Мейсен оставались со мной почти час; мы решили не предпринимать ничего до моего освобождения. Когда же я выйду из тюрьмы, мы узнаем время, в которое можно застать Адкинса у мистрисс Хиланд, и явимся все трое, чтобы изобличить его в нечестности и обмане.

Получив свободу, я в тот же день повидался с Виль-тоном и Мейсеном. Тут я узнал, что Ленора сама обещала известить нас, когда Адкинс будет у ее матери.

Глава VI. Разоблачение

Ленора не обманула меня. Через два дня после выхода из тюрьмы я получил от нее известие, что Адкинс будет у ее матери на следующий день, и чтобы я со своими приятелями явился около половины десятого.

Я немедленно уведомил об этом Мейсена и Вильто-на, и мы назначили встречу на следующее утро.

Когда мы подходили к дому, у окна я увидел Ленору. Она заметила нас и встала со своего места. Я позвонил, и дверь открыла сама Ленора. Без колебания она ввела нас в гостиную, где уже находились Адкинс и мистрисс Хиланд.

— Что нужно этим людям? — вскричала, увидев нас, мистрисс Хиланд голосом, выражающим не столько негодование, сколько тревогу.

— Эти джентльмены желают видеть вас по делу, мама, — сказала Ленора. — Опасаться нечего. Они наши друзья.

Ленора пригласила нас сесть.

Адкинс ничего не сказал, но я видел по выражению его лица, что он считал игру проигранной и себя погибшим человеком.

— Мистрисс Хиланд, — произнес Вильтон после короткого молчания, — я пришел сюда, чувствуя обязанность, которую должен был выполнить давно. Я был другом вашего мужа, с которым плавал вместе около девяти лет. Я был на «Леноре», когда капитан Хиланд умер в Новом Орлеане; я слышал об истории, которую рассказал вам мистер Адкинс об этом молодом человеке. Эта история — ложна. Когда в Новом Орлеане ваш муж заболел и затем умер, мистер Адкинс все это время пьянствовал и пренебрегал своими обязанностями. Роланд не дезертировал с корабля и не бросил капитана Хиланда, он один из всей команды был с ним и заботился о нем до самой смерти. Мистер Адкинс никогда не любил Роланда, а став командиром, не пустил его на корабль, мало того, он не дал ему вернуться на родину. Я был с Адкинсом только в одном плавание после смерти капитана Хиланда и понял, что оставаться с ним не могу, если не хочу сделаться таким же негодяем, как он. Вот причина, по которой я оставил «Ленору». Мистрисс Хиланд! — продолжал Вильтон, прямо смотря на Адкинса, — я в присутствии мистера Адкинса, не колеблясь, говорю, что он дурной человек, что он обокрал вас и продолжает обкрадывать.

— Эти люди сговорились, чтобы погубить меня! — вскричал Адкинс, вскакивая на ноги. — Я подозреваю, что они подкуплены. Трое мужчин и одна женщина — это слишком много против одного!

Мистрисс Хиланд не обратила никакого внимания на это замечание, но, обернувшись к Мейсену, сказала:

— Я знаю вас давно, мистер Мейсен. Что вы можете сказать?

— Я подтверждаю справедливость того, что сказал вам сейчас мистер Вильтон, — отвечал Мейсен. — Роланд на моей памяти не сделал ничего, чтобы лишиться вашей дружбы. Я давно знаю, что капитан Адкинс негодяй, и меня удерживала высказать вам это боязнь лишиться места и подвергнуть свою семью нищете. Услышав, что из-за этого разбойника Роланд лишился не только вашей дружбы, но и свободы, я не стал больше колебаться и решил открыть вам все. Адкинс — бесчестный, злой человек и я могу доказать это.

— Продолжайте! Продолжайте! — вскричал Адкинс. — Ваша цель теперь ясна. Конечно, мое слово ничего не значит.

— Он сказал правду единственный раз в жизни, — продолжил Мейсен. — Действительно, его слово не имеет никакой цены для тех, кто его знает.

— Теперь, Роланд, — произнесла мистрисс Хиланд, — что скажете вы?

— Очень немного, — отвечал я. — Я не желал, чтобы вы думали дурно обо мне. Мучительна была мысль, что вы меня считаете неблагодарным. Нежность, с которой вы относились ко мне, побуждает меня доказать вам, что я не был неблагодарным. Теперь вы знаете, насколько справедливы обвинения Адкинса. После этого объяснения я не буду больше беспокоить вас и не хочу настаивать на возобновлении дружбы, которую я, по вашему мнению, поколебал. Я только желал, чтобы вы знали, что я не был недостоин ее.

— Теперь, джентльмены, — сказал Адкинс, — вы достаточно утешились всем тем, что сказали обо мне, и я могу себе позволить оставить вас, — и, обратившись к мистрисс Хиланд, прибавил: — Я снова увижусь с вами, сударыня, когда вы совершенно освободитесь от этой компании.

Он встал и направился к выходу.

— Стоп! — сказал Мейсен, загораживая ему дорогу. — Мистрисс Хиланд, я знаю довольно об этом человеке и его бесчестных делах. Справедливо будет отдать его в руки полиции. Угодно ли вам послать за нею?

Мистрисс Хиланд молчала. Я посмотрел на Адкинса и увидел, что мой триумф над ним был полным. Его собственный вид обвинял его. Дополнила мою победу Ленора, которая с величайшим интересом отнеслась ко всему происшедшему перед ее глазами и не скрывала своего удовольствия при виде полного поражения Адкинса.

На предложение Мейсена отдать Адкинса в руки полиции, как мошенника, она ответила: — «Отпустите его, мама, с тем, чтобы он никогда и близко не подходил к нам».

— Да, отпустите его, — повторила мистрисс Хиланд. — Мне нужно подумать, прежде чем что-нибудь предпринять.

Мейсен отворил дверь, и Адкинс с опущенной головой вышел.

После его ухода мистрисс Хиланд прервала молчание, сказав:

— О вас, мистер Вильтон, и о вас, мистер Мейсен, я часто слышала от моего покойного мужа самые лучшие отзывы, и не имею причин не верить вам. С вами, Роланд, — продолжала она, посмотрев на меня взглядом, напомнившим мне нашу старую дружбу, — с вами я знакома много лет. Главная причина моего сомнения относительно вашей честности и благородности была следующая. Я думала, что благодаря нашему отношению к вам, которое было вам хорошо известно, вы должны были после смерти моего мужа вернуться сюда. Вы этого не сделали, и обстоятельства были против вас. У меня теперь есть много оснований верить, что я была обманута Адкинсом, но тогда я не знала правды. Кроме того, я не знала отношения Адкинса к вам и не могла себе представить, зачем ему необходимо оклеветать вас. Об Адкинсе я не слышала ничего дурного. Он пользовался полным доверием моего покойного мужа.

Вскоре мы ушли. Прощаясь, мистрисс Хиланд подала мне руку и пригласила меня придти на следующий день. Ленора ничего не сказала, но я видел по ее прекрасному лицу, что мой приход будет ей приятен.

Адкинс после разоблачения скрылся, опасаясь, что все его мошенничества будут раскрыты и его могут привлечь к законной ответственности. Наша старая дружба с мистрисс Хиланд и Ленорой возобновилась. Я каждый день посещал их дом и с каждым разом все более и более влюблялся в Ленору. Но на что я мог надеяться? Я не имел ни состояния, ни положения. Я был бездомным бродягой. Кроме того мысль о матери, брате и сестре мучила меня. Я до сих пор ничего не сделал, чтобы освободить их от мистера Лери. Даже больше того, я потерял их из виду и не знал, где они находятся. Меня мучили угрызения совести, но расстаться сразу с Ливерпулем я не мог. Одна мысль о том, что я не буду видеть Леноры, делала меня несчастным. Но, увы, мой кошелек пустел, и я, наконец, решил отправиться в Америку, составить себе там состояние и найти своих близких. В один прекрасный день я сообщил об этом Леноре.

— Я не буду пытаться удерживать вас, Роланд, — ответила она мне, — но не покидайте нас навсегда. Возвращайтесь к нам. Вы всегда найдете здесь людей, которые вас любят. Я буду молиться, чтобы с вами не случилось никаких несчастий, и чтобы вы поскорее вернулись.

Через несколько дней я уехал. Память о последних словах Леноры вселяла в мою душу надежду в мрачные часы моей последующей жизни.

Глава VII. Неудачная экспедиция

И вот я опять очутился в Новом Орлеане. И опять, как три года тому назад, почти без копейки денег. По дороге в Америку и в Новом Орлеане я видел массу людей, стремившихся в Калифорнию на поиски золота. Много случаев быстрого обогащения золотоискателей подействовали на меня возбуждающим образом. Я решил испытать свое счастье и отправиться в Калифорнию. Но у меня не было денег даже на проезд. В это время набирались волонтеры для охраны поселенцев в Калифорнии от набега индейцев.

Я опять поступил в волонтеры. Наш отряд был назначен в пограничный форт Ливенворс. Но на этот раз я не долго пробыл на военной службе. В одну темную ночь, посланный проверить сторожевые посты, я в отряд не возвратился-дезертировал. Дорогой я встретился с семейством переселенца Джонсона, подружился с ними, и мы с его сыном, молодым Джонсоном, отправились в Калифорнию.

Мы пошли по направлению к Юбе. Прибыв туда и осмотревшись день или два, мы образовали товарищество с двумя другими золотоискателями и начали разрабатывать прииск, находящийся на берегу реки.

Время нашего прибытия — лето 1849 года, было удачное: каждый золотоискатель зарабатывал хорошо. Наше товарищество, проработав четыре недели, имело уже порядочно золота. Никогда мое будущее не казалось мне таким блестящим. Никогда Ленора не казалась такой близкой!

Зимой работа на Юбе прекращалась, так как вода поднималась слишком высоко, и работать было невозможно. К нам присоединилось еще трое человек, и мы решили, не бросая приисков на Юбе, искать новые, чтобы можно было работать целый год. Один из наших новых товарищей сказал, что знает такие в 40 милях от Юбы и обещал нам показать их. Он бывал там раньше во время охотничьей экспедиции.

Предложение было принято, и меня выбрали сопровождать охотника в поисках новых приисков. Мы запаслись провизией, забрали необходимые инструменты и тронулись в путь. Караван наш состоял из трех мулов: на одном был сложен багаж, а на двух других ехали мы.

О своем спутнике я знал только, что его зовут Хирам, но вскоре пришел к убеждению, что более неприятного компаньона мне не приходилось встречать. Он был очень необщителен: целыми часами не произносил ни одного слова. Когда же я обращался к нему с вопросом, то отвечал мне таким тоном, что пропадала всякая охота с ним разговаривать.

Дорога была тяжелой, и мы продвигались очень медленно, а так как нам приходилось постоянно уклоняться от прямого направления, путь наш значительно увеличивался. В первые два дня мы прошли не более 15 миль. На третий день, вечером, нам пришлось переходить в брод поток. При переходе мул, несший наш багаж, запутался в ветвях упавшего дерева. Хирам попытался освободить его, но упал в воду между ветвями дерева и получил довольно серьезные ушибы. На ночь мы расположились недалеко от места нашего перехода через поток. Проснувшись перед рассветом, я пошел к своему мулу, чтобы отвести его в другое место на свежую траву. Вдруг животное внезапно чего-то испугалось и бросилось бежать, вырвав из моих рук лассо с такой силой, что не только была сорвана кожа с моих пальцев, но на одном, или двух даже мясо было протерто до кости.

Мул, почувствовав себя на свободе, бежал изо всех сил. Двое остальных, увидев своего «товарища» на свободе, также оборвали привязи и последовали за ним. С больными руками я один ничего не мог сделать и, вернувшись, сообщил Хираму о случившемся.

— Глупое сообщение, — сказал он, — потому что вы знаете — я не глухой.

Такой ответ не особенно успокоил меня, но я решил, насколько возможно, оставаться в хороших отношениях со своим спутником и ответил ему спокойно, что гризли (медведь) или бродящие вокруг индейцы могут лишить нас мулов.

— Конечно, могут, — сказал Хирам тоном, еще более суровым, чем раньше.

Я ничего больше не ответил, лег и попытался немного заснуть. Встав, я перевязал израненные пальцы, развел огонь и сварил кофе.

— Вставайте, Хирам! — сказал я приветливо. — Мы должны разыскать наших мулов.

— Ищите их сами, — ответил он. — Я их не терял.

Мне стоило большого труда сдержать себя и не ответить Хираму резко. Избегая больше разговоров с ним, чтобы не произошло столкновения, я вернулся к огню, съел свой завтрак и отправился разыскивать мулов. После шестичасового труда мне не удалось напасть на их след и я вернулся к стоянке. Хирам был в том же положении: он спал или казался спящим. Меня это очень удивило, и я подумал, не болен ли он. Подойдя к нему, я дотронулся рукой до лба. Он был весь в жару! Хирам был болен, и этим объясняется все его поведение. А я пренебрегал им и бросил его одного — больного, беспомощного.

Вскоре Хирам проснулся.

— Хирам, — сказал я, — вы больны? Простите меня. Я боюсь, что мое поведение причинило вам много огорчений.

Ответа не последовало. У Хирама была сильная лихорадка: он метался и просил пить. Я принес ему целую чашку воды и он выпил ее с жадностью. Потом он сказал, что очень рад моему возвращению, так как хочет попросить меня взять его золото и послать его жене и детям, если он сам будет не в состоянии сделать это. Он говорил с большим трудом и скоро опять потребовал воды. Казалось, что жажда его только увеличивалась. Я знал, что при подобном состоянии столько пить было опасно и убеждал его немного потерпеть.

— Принесите мне теперь воды! Принесите! Вы не хотите больше принести мне воды? — кричал он.

Но я решительно отказался.

— Принесите мне хоть немного воды! — воскликнул он тоном, напоминавшим его прежнюю манеру обращения со мной.

Я ответил отрицательным покачиванием головы.

— Безжалостный злодей! — вскричал он диким голосом. — Вы отказываетесь? Отказываетесь принести умирающему человеку кружку воды!

Я пытался убедить его, что в таком положении очень опасно пить столько воды, тем более, что надежда на выздоровление не потеряна. Он с большим усилием приподнялся и осыпал меня такими проклятиями и ругательствами, каких я никогда не слышал от умирающего человека.

Через несколько минут Хирам опять упал и замолчал, а вскоре передо мною был уже холодный труп моего спутника.

Остаток дня я провел в поисках пропавших мулов, но безрезультатно. Тогда я решил вернуться обратно на Юбу пешком, рассказать о случившемся своим товарищам и вернуться с двумя из них, чтобы предать тело Хирама христианскому погребению. Мои попытки вырыть больными руками могилу были тщетны.

Обратный путь на Юбу потребовал нескольких дней, и я прибыл туда больной, разбитый, как от усталости, так и от пережитого. Предсмертного желания Хирама — отослать его золото жене и детям, исполнить не удалось. Он не успел сообщить своего адреса, и никто не знал откуда он, да и имя его могло быть не настоящим.

Глава VIII Ричард Гайнен

Наш прииск на Юбе был очень близок к истощению. Мы ликвидировали товарищество и намеревались действовать в другом месте, каждый на свой собственный риск. Молодой Джонсон решил возвратиться домой. Я вместе с двумя другими золотоискателями тронулся на юг к Моколемну. Достигнув цели, мы образовали новое товарищество и в продолжение зимы довольно успешно работали на Ред-Гэлче.

Когда наш прииск был окончательно выработан, мои два компаньона вернулись домой, в Нью-Йорк, а я решил пройти к реке Туолемне и попытать летом свое счастье там.

Дорогой я встретился с человеком по имени Ричард Гайнен, который только что выехал из Сан-Франциско. Он тоже направлялся к Туолемне, и мы условились продолжать наш путь вместе. Он уже второй раз пытался искать счастья в качестве золотоискателя. Ричард был мне очень симпатичен, и я предложил ему вступить со мною в компанию. Мое предложение было принято с условием, что мы прежде остановимся и сделаем розыски на реке Станислав, о которой мой спутник был высокого мнения.

Против этого я не возражал, и, прибыв к реке Станислав, мы остановились на ее северном берегу.

Когда мы познакомились несколько ближе, Гайнен рассказал мне печальную историю своей жизни. По его собственным словам я едва ли мог рассчитывать на особенное счастье в компании с ним, так как судьба преследует его всю жизнь, и ни одно из затеянных им предприятий не удалось, и ни одна надежда в его жизни не исполнилась. Он был постоянно жертвой обстоятельств.

Ричард Гайнен был уроженец штата Нью-Йорк; его отец умер, когда Ричарду не исполнилось и девяти лет, оставив жену и трех детей, из которых Ричард был самым старшим.

Злой рок рано начал преследовать Ричарда. Когда ему исполнилось четырнадцать лет, он имел уже репутацию величайшего вора и злодея в своей родной деревне. Всякая шалость, всякое нераскрытое преступление приписывались Ричарду, хотя на самом деле он был одним из честнейших мальчиков. Близ дома, где он жил вместе со своей матерью, находился дом богатой вдовы мистрисс Мильн, жившей вместе со своей прекрасной дочерью Амандой. Единственным светлым пятном на мрачном фоне его детской, грустной жизни была дружба с Амандой, перешедшая с его стороны в страстную любовь. Но и тут судьба подкараулила его. Аманда как-то связала, кошелек и подарила его Ричарду. Ее мать, желая похвастаться перед гостями работой своей дочери, попросила Аманду показать связанный ею кошелек.

Аманда не решилась признаться, что подарила кошелек Ричарду, и сказала, что она его потеряла. Кошелек видели потом в руках Ричарда, и все решили, что он его украл.

Как-то проходя по своей деревне, он увидел лошадь, скачущую без всадника. Ричард поймал ее и поскакал верхом, желая доставить лошадь владельцу. Но история эта кончилась для него еще печальнее. Его обвинили в краже лошади. После этого все решили, что Ричард — величайший, неисправимый злодей и позор своей родной деревни. Его бойкотировали все. Дом вдовы Мильн был для него закрыт, и Аманде было запрещено иметь с ним какие-либо отношения. Даже его родную мать убедили в испорченности Ричарда. Жизнь его в родном селении сделалась невыносимой, и он решил уйти. Ричард отправился в Калифорнию, и судьба как будто улыбнулась ему: он нашел богатые россыпи и добыл большое количество золота. Он строил уже различные планы относительно будущей жизни, но во время громадного пожара в Сан-Франциско сгорело все его имущество, и вот теперь во второй раз он отправился за золотом.

Глава IX. Встреча со старым другом

В течение трех недель мы усиленно работали на реке Станиславе, но не добыли ни одного грамма золота.

— Для вас лучше отказаться от такого товарища, как я, — сказал как-то вечером Гайнен. — Вы не будете иметь никакого успеха до тех пор, пока находитесь в компании со мной.

Я внутренне соглашался с ним, но мысль оставить человека, потому что его преследуют несчастья, меня возмущала.

— Ваша судьба не может долго бороться с моею, — ответил я. — Я один из счастливейших людей на свете. Если мы будем продолжать работать вместе, то со временем мое счастье победит ваше несчастье. Оставайтесь, и будем продолжать работать вместе.

Гайнен согласился, с тем только условием, чтобы я стоял во главе предприятия, а он будет во всем следовать за мною.

Мы оставили Станиславу и направились дальше на юг к Соноре, близ которой остановились в местечке, называемом Драй-Крик (сухой ручей).

По вечерам, в свободное от работы время, мы часто ходили в Сонору, заходили в игорные дома, гостиницы и присматривались к приисковой жизни.

Однажды вечером мы увидели в игорном доме золотоискателя, который находился в высшей степени опьянения. Он пошатывался и с трудом подымал ноги. По временам он громко заявлял, что намерен идти домой, но дело кончалось тем, что он подходил к буфету и пил водку. Наконец, он вынул свой кошелек, в котором было около ста унций золота, расплатился и, пошатываясь, вышел.

Меня что-то заинтересовало в этом человеке. Я вспомнил, что где-то видел его прежде, но где, сказать не мог. Мысли моего товарища не блуждали, подобно моим, и поэтому он мог наблюдать и замечать, что делается вокруг нас. После ухода заинтересовавшего меня человека Гайнен близко подошел ко мне и шепнул:

— Этого человека хотят ограбить. Когда он вынул свою сумку с золотом, чтобы расплатиться, я заметил двух подозрительных субъектов, которые следили за ним и, когда он вышел, пошли за ним. Они хотят ограбить его. Допустим ли мы это?

— Конечно, нет! — отвечал я. — Мне этот человек понравился, и я не думаю, чтобы он заслуживал того, чтоб его ограбили!

— Тогда идем за ним! — сказал Гайнен, и мы быстро вышли на улицу. Сначала мы шли не по той дороге, и, пройдя около сотни шагов и не видя никого перед собою, вернулись назад и пошли в противоположном направлении. Вскоре показался пьяный золотоискатель с двумя незнакомцами по бокам, которые поддерживали его и разыгрывали роль друзей, пытавшихся отвести товарища домой. Мы не вмешивались, так как не могли найти никакого предлога, чтобы устранить этих ложных приятелей, но держались вблизи и хорошо слышали восклицания пьяного.

— Довольно, товарищи! Я могу дальше сам обойтись. Проклятье! Долой руки! А, вы хотели вытащить золото. Я проучу вас, мошенников!..

— Сторми Джек! — воскликнул я, бросившись вперед. — Вы ли это? Не нужно ли вам помочь?

— Да, — ответил Джек, — проучите этих молодцов за меня. Мои ноги слишком шатки, и сам я не могу этого сделать.

Два человека молча отошли и моментально скрылись.

— Цело ли ваше золото? — спросил я.

— Да, оно цело. Один из этих молодцов пытался вытащить его, но я не позволил. Я для этого довольно трезв. Мои ноги только пьяны, но мои руки совершенно трезвы.

Ноги Сторми были действительно так пьяны, что я и Гайнен с большим трудом вели его. После значительных усилий мы привели его в знакомую гостиницу, уложили и попросили хозяина не выпускать его, пока один из нас не вернется.

На следующее утро я отправился в гостиницу повидаться со Сторми.

— В прошлую ночь вы оказали мне большую услугу, — сказал он, — и я не забуду этого, как забыл вас.

— Почему вы думаете, что забыли меня? — спросил я.

— Потому что в прошлую ночь вы назвали меня Сторми Джеком и, значит, вы знали меня прежде, так как этим именем я не зовусь уже много лет. Теперь вы не говорите мне, кто вы; я сам постараюсь найти вас в своей памяти.

— Вы не могли быть вчера особенно пьяным, иначе не вспомнили бы, как я вас называл, — сказал я.

— Да, вы правы, — ответил Сторми, — я был только слегка пьян. Иногда бывает пьяна моя голова, иногда ноги. Редко, что и голова, и ноги мои вместе пьяны. Вчера были пьяны ноги, а голова трезва. Это было лет шесть или семь тому назад, когда я назывался Сторми Джеком, следовательно, вы были тогда мальчиком 12 или 13 лет, — вспоминал вслух Сторми. — А, теперь я узнал вас! Вы — Роллинг Стон!

С этими словами Сторми бросился вперед, схватил мою руку и крепко сжал ее своими сильными пальцами.

— Роланд, мой мальчик! — сказал он. — Я знал, что мы встретимся снова. Я думал о вас, как думал бы о своем собственном сыне, если бы имел его. Я искал вас по всему свету.

Сторми рассказал мне всю свою историю после того, как я остался один в Новом Орлеане. Оказывается, что он и не думал меня бросать. Он возвращался с работы домой и встретил своего старого знакомого, с которым зашел в кабачок выпить бренди. Выходя из кабачка, он встретил своего врага — плотника с корабля «Надежды», и начал учить его «манерам». В результате Сторми попал в участок, а на следующий день был приговорен к двухмесячному тюремному заключению. Выйдя из тюрьмы, он долго меня искал и, наконец, предположил, что я уехал к себе на родину.

Мы решили больше не расставаться и, когда закончится разработка прииска, принадлежавшего товариществу, в котором участвовал Сторми, соединиться вместе.

Глава X. Жестокая ошибка

Покидая Сан-Франциско, Гайнен намеревался направиться к реке Станиславе и оставил своим знакомым свой будущий адрес. Однажды, в субботу утром, он попросил одного из золотоискателей одолжить мула, чтобы съездить на почтовую станцию за письмами.

Золотоискатель был занят и предложил Гайнену самому сходить за мулом на пастбище, которое находилось на расстоянии полумили от наших палаток. При этом собственник мула указал и на особые его приметы, по которым было легко отыскать животное.

Гайнен нашел мула и, простившись со мною, уехал.

Я ожидал его возвращения в тот же день вечером, но он не вернулся. Я не особенно беспокоился, так как следующий день был воскресенье — не рабочий, и он вполне мог остаться в городе, чтобы повеселиться. Настал вечер воскресенья, а Гайнена все не было. Это меня начало беспокоить, и я решил, что если на следующее утро он не вернется, сам отправлюсь в город узнать, не случилось ли с ним чего-нибудь. Настало утро, Гайнена не было, и я отправился на поиски.

Проехав около пяти миль, я встретил его и, к моему удивлению, увидел, что он шел пешком, мула с ним не было.

Подъехав ближе, я был еще больше удивлен. Никогда в жизни мне не приходилось видеть такой перемены с человеком в короткий срок. За эти два дня мой приятель, казалось, постарел на десять лет. Его лицо было бледным и истощенным, а выражение глаз такое дикое и злое, что страшно было смотреть. Я никогда не предполагал, что глаза Ричарда Гайнена могут быть такими.

Его платье было разорвано в клочья и испачкано грязью и запекшейся кровью.

— Что с вами случилось? — спросил я.

— Я не могу говорить, — сказал он, с большим трудом выговаривая слова. — Мне необходимо напиться.

Я повернул назад, и мы поехали по направлению к нашим палаткам. По дороге заехали в кофейню, в которой Гайнен утолил свою жажду, позавтракал, и немного привел себя в порядок. Все это он делал с величайшей поспешностью. Выйдя из кофейни, он быстро зашагал вперед.

— Подойдите скорее ко мне! — вскричал Гайнен. — Я не могу останавливаться для разговоров. Я скажу вам несколько слов. Я желаю отомстить. Смотрите сюда!

Он остановился, когда я подъехал, и откинул свои длинные, темные волосы. Я взглянул и ужаснулся — ушей не было, они были отрезаны.

— Поможете ли вы мне отомстить? — спросил он.

— Да, — ответил я, — вы можете вполне располагать мною.

— Я знал, что вы поможете! — воскликнул он, — скорее, мы не должны терять времени!

Дорогой он рассказал об ужасном несчастье, которое произошло с ним.

В субботу утром, когда он ехал в город, на расстоянии мили от места, где мы с ним встретились, его догнала партия мексиканцев, состоявшая из четырех человек. Прежде чем он мог заметить, что целью преследования был он, лассо со свистом обвилось вокруг его плеч, и его стащили на землю, знаками дав понять, что требуют мула.

Гайнен по-испански знал только несколько слов и потому никак ни мог объяснить, как у него очутился мул. После непродолжительного совещания мексиканцы подошли к нему и отобрали револьвер, а затем трое из них держали его, а четвертый отрезал уши. Потом они вскочили на лошадей и ускакали, взяв с собой мула Гайнена.

Отъехав на расстояние около трехсот ярдов, они бросили седло, уздечку и револьвер, который принадлежал Гайнену, и поехали дальше.

Единственно, что можно было предположить, что Гайнен по ошибке взял мула, принадлежавшего мексиканцам, а они, без сомнения, были уверены, что он украл его и наказали как вора.

Гайнен, переполненный мщением и негодованием, преследовал их до тех пор, пока не упал от слабости и истощения. Он лежал несколько часов в бессознательном состоянии, ночью пришел в себя и пытался добраться до дома, но заблудился и только к утру вышел на верную дорогу, где я его и встретил.

«Пришел в себя» — это выражение едва ли правильное. Одна мысль овладела им, загипнотизировав его настолько, что он не почувствовал весь ужас своего положения и последствий бесчеловечного поступка мексиканцев.

Эта мысль была мщение.

— Взглянув на то место, — сказал он, — где я потерял свои уши, я постарался успокоиться, и все мои мысли с тех пор только об одном — жцть, чтобы отомстить. Я еще молод и найду их. Скорее! Как вы медленно идете!

Мы шагали с такой быстротой, что казались убегающими от кого-нибудь.

Прибыв домой, мы узнали, что, действительно, Гайнен ошибся. Он взял не того мула. Золотоискатель, описывая мула, не счел нужным описать тавро (клеймо), так как не предполагал, что по соседству мог оказаться другой мул, так похожий на его собственного.

От золотоискателей мы узнали, что мексиканцы отправились домой, в одну из северных провинций Мексики, так что мы могли догнать их прежде, чем они переедут границу Калифорнии. Не теряя времени, на следующее утро на хороших лошадях мы отправились в погоню.

Глава XI. Слишком поздно!

Мы направились на юг Калифорнии к северным провинциям Мексики; в каждом местечке мы расспрашивали о четырех проехавших мексиканцах, и ответы жителей подтверждали правильность выбранного нами пути.

В первые два дня нам говорили, что мексиканцы находятся на расстоянии сорока восьми часов впереди нас. На третий день расстояние между нами было около сорока часов. По словам одного хуторянина, мексиканцы ехали быстро, остановки делали короткие и производили впечатление людей, боящихся преследования. Вместе с ними был и мул, по описанию которого мы и узнали, что это были именно те мексиканцы, которых мы преследуем.

Несмотря на то, что мы ехали быстро и заметно догоняли мексиканцев, Гайнен находил нашу езду очень медленной и все время поторапливал.

Вскоре мы получили сведения, что мексиканцы повернули к морю, вместо того, чтобы ехать вглубь страны.

Вечером этого же дня мы узнали, что они поехали по направлению к городу Сан-Луи-Обиспо. Расстояние между нами было только шесть часов. Необходимо было дать отдохнуть замученным лошадям, так что в Сан-Луи-Обиспо мы рассчитывали приехать лишь на следующий день.

— Завтра, — сказал Дик, — завтра я отомщу или умру!

Мы приехали в этот город в полдень, а утром из него в Мазатлан отправилось небольшое судно, на котором отплыли и мексиканцы.

Мы опоздали только на один час. Мысль о дальнейшем преследовании была чистым безумием. Пока мы добрались бы до Мазатлана, мексиканцы могли уехать на целые тысячи миль вглубь Мексики. Никогда я не был свидетелем такого отчаяния, какое проявил в этот момент Гайнен. Казалось, что все шансы настичь мексиканцев, поступивших так бесчеловечно с ним, были на нашей стороне, и эта надежда поддерживала его. Когда мы были совсем у цели, новое несчастье обрушилось на него.

— Было бы безумием преследовать их дальше, — сказал он, — я знал, что догнать их было бы большой милостью судьбы по отношению ко мне. Она зло подшутила надо мной, заставив испытать наибольшее разочарование в надеждах, какое я когда-либо испытал в жизни. Я был безумцем, рассчитывая на успех.

Я старался отвлечь его от этих мыслей, но он, казалось, ничего не слышал.

Внезапно Гайнен вышел из задумчивости и воскликнул:

— Нет! Я буду бороться с судьбою до тех пор, пока Бог не призовет меня к себе. Все проклятия судьбы не заставят меня уступить! Все могущество ада не покорит меня! Я буду жить и бороться со всем этим!

Его дух, после долгого угнетенного состояния, восторжествовал, и теперь, казалось, он снова готов вступить в борьбу с судьбою.

Прибыв на реку Станиславу, я навестил Сторми. Гайнен был все время со мной. А затем я и Гайнен отправились в город, где он получил письмо с родины. Мы зашли в таверну, и Гайнен начал читать его.

Во время чтения им овладело странное беспокойство.

— Вы были моим товарищем, — сказал он, быстро повернувшись ко мне. — Я вам рассказывал кое-что из истории своей, жизни. Прочитайте это письмо и вы узнаете больше. Это письмо от Аманды Мильн.

Я взял письмо и прочитал следующее: «Я поняла, какой вы честный и мужественный человек! Из-за меня с вами поступили несправедливо. У меня не хватило смелости рассказать правду о том, как к вам попал кошелек, который я вам подарила. Ричард! Я люблю вас и любила, когда еще была ребенком».

Гайнен с волнением мял письмо между пальцами, не в состоянии больше читать. Я видел, как он внезапно поднял свои руки к тому месту, где были уши и с глубоким волнением прошептал: «Слишком поздно! Слишком поздно!»

В следующий момент послышалось подозрительное щелканье, и затем грянул выстрел. Я бросился вперед, повторяя невольно слова товарища: «Слишком поздно!» Передо мною лежал бездыханный труп.

Мы со Сторми похоронили тело несчастного товарища, положив в могилу шелковый кошелек и письмо Аманды.

Глава XII. Автобиография Сторми

Сторми играл слишком большую роль в моей жизни. Во время наших прогулок в свободное от работы время он рассказал мне о себе.

— Первые воспоминания о моем детстве не радостны, — начал Сторми, — мой отец часто напивался и в таком состоянии не мог двинуться с места. Мать била его тогда чем попало, в результате лицо отца было всегда покрыто царапинами и синяками. Со мной мать обращалась не лучше; наша выносливость удивляла соседей. Когда мне было около тринадцати лет, родители пришли к убеждению, что они не могут более прокормить самих себя, тем более еще меня. Стараниями друзей они, в конце концов, попали в рабочий дом, куда вместе с ними был взят и я. Отец и мать пробыли в рабочем доме недолго: через год оба умерли. Меня отдали в ученики, или, правильнее сказать, продали пекарю.

В пекарне было много дел. По ночам я не мог спать — я должен был помогать рабочим, а затем каждое утро, в течение двух или трех часов, с тяжелой корзиной хлеба на голове обойти городских покупателей и заказчиков. При такой тяжелой работе я был почти всегда голоден. Только во время разноски товара по покупателям я отчасти утолял голод, отламывая по маленькому кусочку от каждого хлеба с таким расчетом, чтобы при осмотре хлеба этого нельзя было заметить. Я еще не сказал вам, что моя родина Лондон, и, если бы вы знали кое-что об этом городе, вы могли бы себе представить жизнь ребенка в нем с несчастными, бедными родителями.

Пекарь и его жена обращались со мной очень дурно. Не лучше обращались они и с маленькой девочкой, прислуживающей в их доме. Эту маленькую рабу взяли из того же рабочего дома, из которого привели и меня Мы подружились, и лучшими в нашей жизни были те редкие минуты, когда мы оставались одни и свободно выражали свое мнение о хозяине и хозяйке, одинаково нам ненавистных. Хозяйка была еще хуже и злее хозяина. Но мы все-таки не теряли надежды и верили в лучшее будущее.

Когда мне исполнилось шестнадцать лет, я почувствовал себя слишком большим, чтобы дольше переносить такое обращение пекаря и его жены, и решил бежать. Мне не хотелось оставлять свою маленькую подругу одну в подобной обстановке, но я подумал, что через несколько недель судьба мне улыбнется, и я буду в состоянии взять ее у пекаря и пристроить в лучший дом. Я переговорил с ней об этом, и мы решили на время расстаться.

В одно утро я попрощался с маленькой подругой и пошел разносить хлеб покупателям. Обратно я уже не вернулся, а пошел на док, чтобы поискать какой-нибудь работы. Счастье мне улыбнулось — и я в тот же день поступил на судно, хозяин которого занимался торговлей углем и перевозкой его между Лондоном и Нью-Кастлом. Хозяин со своей семьей жил на судне. Ко мне относились ласково, и я всеми силами старался оправдать такое обращение.

Мы съездили в Нью-Кастл и вернулись обратно в Лондон. Хозяин разрешил мне сойти на берег и подарил на расходы полсоверена. Я никогда не был собственником такой большой суммы денег и, полагая, что могу теперь забрать от злого пекаря мою маленькую подругу, рассказал угольщику о моих планах. Тот поговорил со своей женой и затем объявил мне, что они могут взять мою маленькую подругу присматривать за их детьми, и что они постараются сделать для нее все, что возможно.

Я с радостью помчался к дому пекаря. Близко подходить к нему я боялся, чтобы меня не увидели и не задержали. Я был продан пекарю в ученики на несколько лет, и, следовательно, он мог силой заставить меня вернуться обратно в пекарню. Я зашел в одну таверну и решил в ней дожидаться Анну (так звали мою подругу). В эту таверну ее посылали каждый вечер за пивом.

Через полчаса она вошла, взяла пиво и, не заметив меня, пошла обратно. Я кинулся за ней.

— Постой, Анна! — крикнул я. — Постой! Оставь кувшин и следуй за мной!

Я подошел к ней. От неожиданности и удивления она выронила кувшин, и он разбился.

— Пойдем со мной, — сказал я, — я нашел для тебя другой дом.

Анна бросила взгляд на черепки разбитого кувшина и пролитое пиво. Затем, подумав о том, как встретит ее хозяйка, она решилась идти за мной.

Я не буду останавливаться на подробностях. Скажу только, что в продолжение девяти лет я работал и жил исключительно для Анны. Вскоре я стал зарабатывать хорошо; я был вторым помощником на бриге, который плавал между Чарлстоном и Лондоном. Все свои деньги я тратил на содержание и воспитание Анны, которую поместил в хороший дом, где ее учили читать и писать и уменью держаться, как подобает благовоспитанной девушке.

Отказывать себе во всем, чтобы сберечь деньги для Анны, доставляло мне величайшее удовольствие. Я часто переплывал Атлантический океан, не имея приличного платья, для того, чтобы Анна могла жить без всякой нужды во время моего отсутствия. В продолжение этих девяти лет я не пил.

Во время моих путешествий через Атлантический океан в свободное от работы время я учился у своих товарищей читать и писать. Были две причины выучиться читать и писать: во-первых, это необходимо для самого себя, а во-вторых, я не хотел, чтобы у Анны был муж, не умеющий написать свое собственное имя.

Когда мне исполнилось 25 лет, я начал думать о женитьбе. Я зарабатывал много и собрал достаточно денег для устройства маленького хозяйства. В это время я начал замечать, что Анна стала относиться ко мне холоднее. Я так берег мои деньги, что всегда ходил очень плохо одетый, и сначала думал, что ей не нравится такая неряшливость, и она стыдится меня. Я не мог себе и представить, чтобы она не любила меня после всех жертв, которые я для нее принес.

Вы можете себе представить, как я был поражен, когда, вернувшись из продолжительной поездки, был встречен ею холоднее обыкновенного, и эта холодность усиливалась с каждым днем. Казалось, что она тяготилась моим присутствием и с нетерпением ждала моего отъезда.

Я решил во чтобы то ни стало узнать причину такой перемены.

Однажды, когда корабль должен был уходить в Чарлстон, я отказался от службы, рассчитался с капитаном и сошел на берег. Анна ничего этого не знала и была уверена, что я отправился в Чарлстон. Но она ошиблась. Я стал за ней следить. За несколько месяцев перед этим я дал ей возможность войти в компанию с одной вдовой и открыть маленькую галантерейную лавочку для того, чтобы Анна не скучала без дела. Она находилась постоянно в лавочке, и я избрал такой пункт, откуда мог удобно наблюдать за всем, что там делается, не будучи замеченным. Мне не долго пришлось разыгрывать роль шпиона: скоро открылась причина перемены, происшедшей с Анной.

Почти каждый день в лавочку приходил молодой человек фатоватой наружности и подолгу оставался с ней. По вечерам они вместе уходили в театр, танцевальные залы или в другие увеселительные места. Я выследил его и узнал, что он служит клерком и имеет две квартиры. Мне было ясно, что он обманывает Анну и никогда не женится на ней.

Я не знал, что делать. Если открыться, пойти к Анне и сказать, что этот молодой человек обманывает ее, то она этому не поверит.

Это открытие разбило всю мою жизнь. Я почувствовал к Анне большую ненависть. Все мои жертвы, все мои девятилетние труды и заботы о ней она считала за ничто и променяла меня на какого-то пустого франта. Она оказалась неблагодарной, и я почувствовал себя страшно оскорбленным. Я решил оставить ее и отправиться в новое плавание. Может быть это было и неправильно, но в то время я иначе поступить не мог.

Я отправился в Индию, и на этот раз на очень продолжительное время — на четырнадцать месяцев.

Я не забыл Анны и продолжал любить ее, хотя хорошо знал, что она никогда не будет моей женой.

Вернувшись из Индии, я пошел в маленькую лавочку, но Анны уже там не было. Я нашел ее в рабочем доме, в том самом, из которого ее взяли ребенком. Она была матерью семимесячного ребенка. Негодяй, как я и думал, обманул и не женился на ней. Он ее бросил.

Я взял ее из рабочего дома и поместил в более или менее комфортабельную обстановку. Теперь она сразу почувствовала разницу в поведении моем и того негодяя, который ее обманул. Она на коленях, рыдая, просила меня простить ее. Называла себя безумной, что не могла оценить раньше моей любви.

— Я прощаю вас, Анна, — сказал я, — иначе я не вернулся бы к вам.

— И вы полюбите меня так же, как и раньше? — спросила она.

— Вероятно, полюблю.

— Джек, — сказала она, — вы самый благородный человек на всем свете; я только теперь по настоящему вас оценила. О! Как я была глупа, что раньше не старалась понять этого!

Я прожил в Лондоне на этот раз довольно долго, каждый день ходил к Анне и видел, что раскаяние ее было искренне, и что она теперь на самом деле полюбила меня. Бедная девочка! Она рассчитывала еще быть счастливой, но ошиблась.

Когда я израсходовал все деньги, решил оставить ее. Жениться на ней, по крайней мере теперь, я не мог. Я чувствовал, что буду самым несчастным человеком, да и ей не дам счастья. И кроме того, это послужит ей хорошим уроком. Но это погубило ее.

Я отправился снова в Индию и пробыл там четырнадцать месяцев.

Вернувшись в Лондон, я стал разыскивать Анну, но было поздно. Она умерла в том же рабочем доме, где была раньше.

С этих пор я стал тем Сторми Джеком, каким вы меня знаете.

Глава XIII. Медведь в огне

После смерти Гайнена я оставил Сонору и двинулся к реке Туолумне. Сторми обещал последовать за мною, как только закончит свои дела по товариществу. Я поселился близ маленького города Джексонвиля, где и начал свои работы. На этот раз моя работа пошла так успешно, что я нанял нескольких рабочих, а сам поселился в самом городке, где устроился довольно удобно.

Однажды я получил от Сторми записку, которую разбирал почти целый день; только после усиленных трудов я понял, что пишет старый моряк. На следующий день в Соноре рудокопы собирались учить «манерам» одного разбойника, повесив его на дереве. Он убил свою жену, и рудокопы после короткого следствия и суда признали его виновным и решили расправиться с ним судом Линча.

«Мне кажется, — писал старый моряк, — что этого человека я видел несколько лет тому назад, и что вы узнаете его, когда увидите, хотя, конечно, могу и ошибаться. Приезжайте и посмотрите на него сами. Я жду вас завтра к одиннадцати часам утра в моей палатке».

Хотя фамилия разбойника была совершенно неизвестна Сторми, это не имело никакого значения.

Письмо Сторми сильно взволновало меня. Кто этот разбойник, которого я знал и которого также знал много лет тому назад Сторми? Как молния меня пронзила страшная мысль, что разбойник был Лери, и что его несчастная жертва моя мать.

Сонора лежала от Джексонвиля в тридцати милях. Я вышел еще до восхода солнца и пошел пешком, так как все равно пришел бы на несколько часов раньше назначенного времени. Пройдя около мили, я свернул с большой дороги на тропинку, которая значительно сокращала расстояние. Я прошел еще более половины пути и находился вблизи густой лесной чащи, когда вдруг из-за кустов выскочил большой медведь-гризли и бросился на меня.

На мое счастье поблизости рос большой дуб с низкими, горизонтально распростертыми ветвями. Я едва успел схватиться за ветку и быстро взобраться наверх. Хорошо, что это был не бурый медведь, а гризли, который не может лазить по деревьям. Мой враг — большая медведица, — расположилась под деревом, на котором я сидел, вместе со своими двумя медвежатами и стала с ними играть. Я сначала с большим любопытством смотрел на их возню, но вскоре мысль о моем положении настолько заняла меня, что игра медвежат уже не доставляла мне никакого удовольствия. У меня не было с собой ни кинжала, ни револьвера. Я очутился в осаде, снять которую могла только медведица.

Но она не намерена была этого делать, пока здесь находились медвежата. Шанс, что кто-нибудь придет и выручит меня, был мало вероятен. Осада предстояла продолжительная.

Я закурил сигару, сделал глоток бренди из фляжки и стал обдумывать способы выбраться из своего затруднительного положения.

Время от времени медведица пыталась стряхнуть меня с дерева, но я видел, что ее попытки тщетны.

Больше всего меня беспокоило то обстоятельство, что я могу опоздать в Сонору. Кроме того, так как я вышел из дому без завтрака, я начал ощущать голод и жажду. Сигара отчасти помогала мне заглушать муки голода.

День был жаркий. Солнце обдавало зноем. Я начал ощущать невыносимую жажду. Моя фляжка не только не утоляла ее, но еще больше возбуждала. Я начал приходить в отчаяние и решил спуститься с дерева и вступить в борьбу с медведицей, имея в качестве оружия лишь небольшой складной нож. Мой план был безумен; это значило идти на верную смерть, но другого выхода не было.

Я вынул новую сигару, закурил ее и решил, что когда докурю, немедленно спущусь с дерева. Вдруг счастливая мысль пришла мне в голову. Ветви дерева, на котором я сидел, были обвиты одним поразительным растением. Это был испанский мох или «борода старика», как называли его за сходство нитей с длинной седой бородой. Растение давно уже погибло, и его нити были совершенно высохшими. Я осторожно собрал эти сухие нити-образовался целый большой пук. Затем я открыл фляжку с бренди и вылил содержимое на спину медведицы, а оставшейся жидкостью смочил собранный мох; потом осторожно зажег мох и бросил его вниз на спину гризли. В одно мгновение медведица была охвачена огнем.

Эффект получился необычайный. Раздался страшный рев, и медведица, охваченная огнем и похожая на движущийся огненный куст, в диком ужасе помчалась прочь от дерева. На ее рев издалека донесся рев другого гризли, но я не стал дожидаться его и, спустившись с дерева, пошел по дороге в Сонору с такой быстротой, что прибыл туда за два часа до назначенного времени.

Глава XIV. Суд Линча

Я вошел в палатку Сторми около девяти часов и хотел сразу же направиться вместе с ним туда, где содержался преступник. Нетерпение увидеть его охватило меня.

— Пойдемте, Сторми, — сказал я, — пойдемте! Мы можем идти и говорить в одно и то же время.

Сторми, ни слова не говоря, встал и последовал за мной.

— Сторми, — обратился я к старому моряку, — скажите мне все, что вы знаете.

— Очень немного, — ответил он, — я опасаюсь, что сделал большую глупость, вызвав вас сюда. Вчера я видел человека, которого сегодня повесят. Мне показалось, что это он привел вас на борт корабля «Надежда» в Дублине, когда вы в первый раз выходили в море. Теперь я думаю, что ошибся, ведь это случилось много лет тому назад, чтобы я мог хорошо его помнить. Но я все-таки считал необходимым, чтобы вы сами убедились.

Сторми, без сомнения, хотел меня немного успокоить. Я был слишком голоден, и мы зашли в первую попавшуюся гостиницу позавтракать, а затем отправились к тому месту, где преступник содержался под стражей.

Он находился в одной из гостиниц, вокруг которой стояла громадная толпа народа, собравшаяся посмотреть на казнь. Взглянуть на преступника стража меня не пустила, и я должен был дожидаться, пока его выведут.

Ждать пришлось долго. Я был слишком расстроен и решил немедленно отправиться посмотреть на жертву. Дом, где лежала убитая женщина, находился недалеко от гостиницы, в которой содержался преступник.

Сопровождаемый Сторми, я вошел в квартиру, в которой лежало тело несчастной. Меня охватило необычайное волнение, когда я подходил к трупу — я боялся увидеть тело моей матери. Но первый же брошенный взгляд на убитую успокоил меня. Это была совсем молодая женщина лет девятнадцати-двадцати.

Мы вернулись к гостинице; приближался час казни. Наконец, преступника в сопровождении стражи вывели, и мое сердце сильно забилось. Сторми был прав, это был Лери.

Преступника повели за город. В полутора милях, на высоком холме, рос большой дуб. Здесь и должна была совершиться казнь. Под дубом вырыли могилу.

Лери был спокоен и бодро шел вперед. Сзади ехала телега, в которой разместились четыре или пять джентльменов, игравших, по-видимому, большую роль в происходящем. Когда мы приблизились к месту казни, один из джентльменов, сидевших в телеге, обратился к толпе со следующей речью:

— Джентльмены! Перед началом казни я считаю необходимым изложить обстоятельства этого дела и те мотивы, которые привели нас к убеждению в справедливости наказания. Преступник, который перед вами, Джон Метьюс, осужден судом присяжных из двенадцати человек и признан виновным в убийстве своей жены, или женщины, считавшейся таковой. Его защищал опытный адвокат, судебное следствие велось с соблюдением всех формальностей, необходимых в таком важном деле. Против преступника следующая улика. Он — заядлый пьяница и деньги на пьянство получал от своей жены, которая, работая прачкой, содержала своего ребенка и мужа-преступника. Сам же преступник ничего не делал и все время шлялся по кабакам и другим увеселительным заведениям. В день убийства преступник пришел домой совершенно пьяный и потребовал от жены денег. Она ответила, что в доме всего только три доллара, которые необходимы для ребенка, и отказалась отдать ему эти деньги. После тщетных попыток получить деньги угрозой, он вынул револьвер и попытался выстрелить в женщину, но безуспешно, так как револьвер не был заряжен. Тогда преступник нанес рукояткой револьвера жене два сильных удара в голову. Эти удары и были причиной смерти, последовавшей через два часа. Человек, который совершил преступление перед вами. Теперь я спрашиваю, что мы сделаем с ним?

Затем произнес речь коронный судья, чтобы убедить толпу выдать преступника властям. Но его речь не имела никакого успеха, и громадным большинством голосов было решено немедленно повесить убийцу.

На шею преступника уже была накинута петля.

— Подождите! — вскричал я, — только одну минуту. Пускай этот человек перед смертью ответит мне на один вопрос.

Лери удивленно обернулся ко мне.

— Я — Роллинг Стон, — обратился я к нему. — Скажите мне, где находится моя мать?

Разбойник улыбнулся и какой улыбкой! Это была такая же жестокая усмешка, которую я видел, когда мы расставались в Дублине.

— Скажите, где я могу найти свою мать? — снова спросил я его.

В ответ выражение его лица сделалось еще злее и ненавистнее.

— Довольно! — вскричал я, не помня себя от бешенства. — Вешайте его!

В следующий момент Лери повис на дубе и через несколько минут был мертв.

Недалеко от места казни стоял ящик с надписью: «Для сироты». Многие рудокопы подходили к нему, вынимали свои кошельки и клали в ящик золото. Их примеру последовал и Сторми, и когда он отошел от ящика, его кошелек на три или четыре унции стал легче.

После казни Сторми и я отправились посмотреть на ребенка, потерявшего теперь отца и мать. Мы нашли его у молодой супружеской пары, недавно приехавшей из Австралии. Они были знакомы с несчастной матерью ребенка и рассказали нам, что убитая женщина была единственной дочерью одного уважаемого торговца в Сиднее и бежала из дому с мистером Метьюсом (фамилия, под которой Лери проживал в Австралии). Родители были совершенно убиты ее поступком. Относительно Лери я узнал только то, что в Австралии он прослыл большим пьяницей и бездельником.

Нам показали ребенка. Это был прелестный голубоглазый мальчик, около года, удивительно похожий на свою мать.

— Я хочу отправить ребенка к дедушке и бабушке, — сказала молодая женщина. — Они остались совершенно одни, и, может быть, он хоть немного заменит им погибшую дочь.

Перед нашим уходом пришли три человека и передали собранное для ребенка золото, всего около пятидесяти унций, или, в пересчете на деньги, более двухсот фунтов стерлингов.

Деньги эти решено было отправить в Сан-Франциско одному австралийскому купцу, который в скором времени поедет в Сидней. Ему же предполагали поручить отвезти и ребенка.

Я взял адрес этого купца, надеясь узнать от него больше о Лери и о моей матери.

Глава XV. Красный Нед

Вскоре после моего возвращения в Джексонвиль, ко мне прибыл Сторми. Он окончательно покончил со своим товариществом, и мы решили больше не расставаться. Работы у нас в это время было очень немного, так что оставалась масса свободного времени.

В маленьком городке Джексонвиль единственными развлечениями рудокопов было пьянство и игра. Сторми не играл, но зато был большой любитель выпить. Чтобы избавиться от своей дурной привычки, он пробовал заняться чем-нибудь, но это мало помогало.

В это время в Джексонвиле поселился человек, известный под кличкой «Красный Нед». Его называли так за красноватый цвет бороды. Он прибыл всего несколько дней тому назад, и мне еще не пришлось с ним встретиться, так как он все время проводил в кабаке, где усердно предавался пьянству.

Я слышал только, что Нед — опасный человек. Такая кличка не дается даром. В своих скитаниях по свету мне приходилось много раз встречаться с подобными людьми. Они при каждом случае пускали в ход нож или револьвер и, действительно, были опасными. К несчастью, моему старому другу Сторми пришлось встретиться с этим человеком. Меня в это время с ним не было, я находился в нескольких милях от Дженксонви-ля на работе.

Красный Нед встретился со Сторми в таверне. Надо добавить, что первый был уже очень пьян и решил позабавиться над Сторми. Он стал задевать Сторми. Последний в пьяном виде был невоздержан на язык и сказал несколько резкостей. Услышав это, Нед бросился на Сторми и ударил старого моряка. Последний, конечно, стал защищаться. Тогда Нед вытащил нож и ударил Сторми в бок. Сторми упал, обливаясь кровью.

Драма окончилась, и раненого моряка отнесли на его квартиру.

Меня сейчас же известили о происшедшем, и я немедленно отправился к Сторми. Он лежал в постели, и рядом сидел доктор.

— Роланд, мой мальчик, наступает мой конец, — сказал он. — Это сообщил мне доктор, и впервые в моей жизни я ему верю.

— Сторми! Сторми! Мой дорогой друг, что с вами случилось? — спросил я, едва удерживаясь от слез при мысли потерять своего старого друга.

Доктор сказал, что больному необходим покой, и увел меня в другую комнату, где сообщил, что рана безусловно смертельна, и мой друг больше двух дней не проживет.

Подавив в себе волнение, я возвратился к постели Сторми и стал успокаивать его.

Немного погодя пришли несколько рудокопов навестить Сторми. Я оставил его на их попечение, а сам отправился в таверну, где произошло это роковое событие. В таверне было около сорока человек. В течение некоторого времени я внимательно прислушивался к разговорам, которые велись вокруг меня. Темой разговора было сегодняшнее происшествие. Некоторые не придавали никакого значения событию и смотрели на него, как на обыкновенную драку. Я не согласился с таким мнением и громко заявил, что человек, который заколол Сторми, совершил преступление, и что он ни больше, ни меньше, как разбойник.

Около дюжины человек вступили со мною в спор и сказали, что я должен ответить за свои слова. Тогда я заявил, что не думаю уклоняться от последствий моих слов и что, если бы человек, совершивший это преступление, находился тут, я все равно сказал бы это.

Тут я только узнал, что имя человека, который ранил Сторми, было Красный Нед. Решив отомстить за Сторми, я вернулся к нему и провел с ним целую ночь.

Когда стало рассветать, Сторми обратился ко мне со следующими словами: «Роланд, я знаю, что следующей ночи не переживу, и потому вы должны исполнить то, что я вам сейчас скажу. У меня есть около 180 унций золота, и это я оставляю вам, мой дорогой мальчик. Я не имею никаких родственников, и вы для меня ближе и дороже всех. Я могу умереть счастливым, зная, что кое-что сделал для вас. Я вас полюбил сразу, когда увидел в первый раз».

Сторми потребовал, чтобы я немедленно пригласил нескольких честных товарищей-золотоискателей, и в присутствии их передал мне золото.

— Возьмите его, Роланд, — сказал он, — в свою полную собственность. Это золото приобретено честным путем. Поезжайте в Ливерпуль и женитесь на девушке, о которой вы мне говорили. Я думаю, что вы будете счастливы.

Мучения Сторми были ужасны. Было слишком тяжело смотреть на его продолжительную агонию. Я оставил Сторми на попечение товарищей и отправился разыскивать Красного Неда.

Глава XVI. Сторми отомщен

Я пошел по направлению к таверне, зная, что Нед часто посещает ее и если не найду его там, то, по крайней мере, узнаю, где он может быть.

Войдя в таверну, я увидел высокого, тощего человека с красной бородой.

— Пускай он поостережется называть меня разбойником, — говорил краснобородый человек, — иначе я отправлю его туда, куда уходит его товарищ. Разбойник! Ведь было больше дюжины человек, которые слышали, как в продолжение десяти минут моряк ругал меня. Мог ли я допустить, чтобы он продолжал в этом духе дальше? Тот, кто назвал меня злодеем, пусть поскорее застрахует свою жизнь.

Его голос показался мне знакомым, а когда я пристально всмотрелся в его лицо, то узнал Эдуарда Адкинса, первого помощника, а затем капитана «Леноры», — человека, который прогнал меня с корабля после смерти капитана Хиланда, обвинил меня в неблагодарности и воровстве! Да, это был Адкинс, мой старый враг. Я знал, что он самый презренный трус и храбрится только на словах.

Адкинс, а теперь Красный Нед, закончил свою речь следующим вопросом:

— Какая цена человеку, который не сможет защитить свою честь?

— У вас нет никакой чести, чтобы защищать ее, — сказал я, выступив вперед, — и вам нечего терять ее. Вы — бессовестный злодей. Вы нарочно начали ссору с беззащитным человеком и предательски закололи его ножом, несмотря на то, что отлично видели, что он пьян и совершенно беспомощен.

— Тысячу проклятий! Вы обращаетесь ко мне? — спросил Адкинс, повернувшись ко мне.

— Да! Я говорю вам, — сказал я, — и я желаю, чтобы все присутствующие слышали мои слова. Вы — бессовестный негодяй, разбойник и даже хуже. Вы убили беспомощного, невинного человека, неспособного защитить себя. Вы говорили о своей чести и репутации, и я теперь публично сказал, какова ваша честь и репутация.

Будь нас только двое, возможно, Адкинс и не подумал бы отвечать на мои слова или защищаться. Но при этой сцене присутствовало два десятка человек, которые слышали каждое слово.

— Теперь, — воскликнул я, — вы слышали, что я сказал! Джентльмены, вы все слышали мои слова?

— Джентльмены, — сказал Адкинс, обращаясь к толпе, окружившей нас, — что я должен делать? Вчера я вынужден был прибегнуть к таким действиям, о последствиях которых сожалею; теперь появляется другой человек, завязывает со мной ссору, желая, очевидно, последовать за своим товарищем. Вот вам мой совет, — сказал он, обращаясь ко мне, — оставьте этот дом, пока из него не вынесли ваше тело. Не дайте разыграться моей крови.

— Ваше волнение крови не представляет ни малейшей опасности, — сказал я, — у вас уже от страха душа ушла в пятки. Если бы я был настолько пьян, что не держался на ногах, без сомнения, вы показали бы свою храбрость и напали на меня. Теперь вы этого не сделаете!

Величайший на свете трус был поставлен в такое положение, при котором должен был показать свою храбрость, хотя бы и мнимую.

— Проклятие! Если вы желаете этого, то вы получите!

С этими словами он нагнулся и достал из-за голенища нож, но я в то же мгновение ударом кулака повалил его на пол. Нож выпал из рук Адкинса, и, прежде чем он встал, я стал между ним и тем местом, где лежал нож. Вытащив из кармана свой нож, я бросил его рядом с ножом Адкинса. Встав на ноги, Адкинс опять набросился на меня, но я снова ударом кулака повалил его на пол. Затем я схватил его, поднял и бросил на пол с такой силой, что он больше уже не встал: у него был сломан позвоночник.

Когда я выходил из таверны, Адинс был уже мертв, и Сторми отомщен.

Вернувшись к Сторми, я нашел его в очень плохом состоянии. Часы его жизни были сочтены.

— Сторми, — сказал я, — что желали бы вы сделать с человеком, который вас предательски заколол?

— Ничего, — ответил он, — он злой человек, но только оставьте его. Обещайте мне, что вы не будете пытаться мстить за меня. Пускай Бог сделает это за нас.

— Хорошо, товарищ, — сказал я, — вашему желанию я буду повиноваться. Да я и не могу повредить ему теперь. Он ушел.

— Я рад этому, — сказал умирающий моряк. — Очевидно, он понял, что поступил несправедливо и ушел отсюда.

— Но он не сам ушел, — сказал я, — он умер. Я зашел в тот дом, где вчера произошло это печальное событие- встреча с вами, и застал его там, но перед моим уходом он был уже мертв.

При этом известии лицо Сторми осветилось особенной, свойственной ему улыбкою. Он, очевидно, был очень доволен, и если не хотел, чтобы я мстил за него, то из боязни за мою жизнь.

К вечеру того же дня, в который мной был убит разбойник, не стало и Сторми.

Похоронив своего старого товарища, я решил разыскать свою мать и затем вернуться на родину к Леноре.

Перед отъездом из Соноры я навестил молодую чету, приютившую сироту мистера Лери.

Ребенка у них уже не было. Его увез к родителям покойной матери один знакомый купец, возвращавшийся в Австралию. Они дали мне адрес хозяина гостиницы в Сан-Франциско, по фамилии Вильсон, от которого я мог получить более подробные сведения о мистере Лери. Вильсон знал Лери еще в Австралии. С этим адресом я отправился в столицу Калифорнии.

По словам Вильсона, которого я немедленно разыскал в Сан-Франциско, мистер Лери прибыл в Сидней несколько лет тому назад. Через год после его прибытия приехала жена Лери, с которой он прожил несколько недель, а затем бросил ее. Потом Лери бежал в Америку с дочерью одного сиднейского торговца. Больше Вильсон ничего не знал и не мог сообщить о дальнейшей судьбе моей матери.

Я решил отправиться в Австралию, и единственная надежда у меня была получить какие-нибудь сведения о моей матери, брате и сестре у сиднейского торговца, отца несчастной девушки, погибшей от руки Лери.

Глава XVII. Опекуны сироты

После продолжительного плавания я прибыл в Сидней и, сойдя с корабля на берег, принялся разыскивать мистера Девиса, отца несчастной убитой девушки.

Мистер Девис был довольно крупный бакалейный торговец и пользовался большим уважением, так что найти его было не трудно.

На следующий же день я отправился к мистеру Девису. Это был джентльмен лет пятидесяти, с симпатичным, честным лицом. Я сказал ему, что только что приехал из Калифорнии, и что дело чрезвычайной важности заставило меня обратиться к нему.

Мистер Девис просил сообщить, какого свойства мое дело. По тону его голоса видно было, что он догадывается.

— Если я не ошибаюсь, — сказал я, — у вас ребенок, которого вам привезли из Калифорнии?

— Да, — ответил он, — он был доставлен приблизительно четыре месяца тому назад. Мне сказали, что это мой внук.

— Деньги, посланные для ребенка, тоже получили?

— Да, получил и деньги.

Тогда я откровенно рассказал ему обо всем и объяснил, что причина моего приезда в Сидней — узнать что-нибудь относительно моей матери.

— Вы не могли найти лучшего места, чтобы собрать необходимые для вас сведения, — сказал он. — Женщина, называющая себя мистрисс Лери и считающая себя женою человека, который здесь был известен под фамилией Метьюс, здесь. Если это ваша мать, вам не трудно разыскать ее. Она бывает у нас каждый день. Она портниха. Моя жена может указать вам ее адрес.

Задача оказалась намного легче, чем я предполагал. Я выражал сильное нетерпение узнать скорее адрес моей матери.

— Не спешите так, — сказал мистер Девис. — Вам необходимо предварительно кое-что узнать. Позвольте мне задать вам два или три вопроса. Знаете ли вы как умер Метьюс?

— Да, я присутствовал при его смерти.

— Известны ли вам причины его смерти?

— Да, — ответил я. — А вам?

— Увы, я слишком хорошо знаю их! — с глубоким душевным волнением произнес мистер Девис. — Только постойте! Я вам кое-что скажу, прежде чем вы увидите свою мать. Она не знает, что Метьюс умер. Я не желаю, чтобы было известно, что моя дочь убита, и что сделал это человек, который с ней бежал, и который за это убийство повешен. Довольно и того, что наши знакомые знают, что моя дочь бежала из дому. Они думают, что наша дочь умерла естественной смертью, а ребенка прислал к нам Метьюс после смерти его матери по нашей просьбе. Женщина, в которой вы думаете признать свою мать, тоже полагает, что Метьюс жив и вернется к ней. Она любит этого человека больше своей жизни. Я сообщаю вам об этом, чтобы вы знали, как надо действовать. Она приходит сюда очень часто посмотреть на ребенка, потому что ее муж — его отец. Мне кажется, что она любит это маленькое создание, как свое собственное.

Я познакомился с мистрисс Девис и зашел посмотреть на ребенка. Это был очень интересный мальчик. Черты его лица ничуть не напоминали отца. Ребенок был поразительно похож на свою несчастную мать, и я сказал это бабушке ребенка. В ответ старая леди сказала, что мистрисс Лери и я совершенно различного мнения. Мистрисс Лери находит, что ребенок — типичный портрет отца.

— Слава Богу! — сказал мистер Девис. — Я думаю как и вы, что ребенок нисколько не похож на своего преступного отца. Я счастлив, что черты лица напоминают его мать-моего собственного несчастного ребенка. Может быть, этот ребенок послан для утешения несчастным родителям, потерявшим свою дорогую дочь!

Простившись со стариками и узнав от мистрисс Девис адрес моей матери, я ушел.

Глава XVIII. Встреча с матерью

Я пошел по указанному адресу искать квартиру моей матери. Пройдя несколько улиц, я подошел к дому, в котором над небольшим, но чистеньким магазином была прибита вывеска: «Мистрисс Лери, модистка и портниха». Я находился у квартиры моей матери, которую не видел столько лет. Необычайное волнение охватило меня, когда я постучал в дверь.

Дверь открыла молодая девушка, лет девятнадцати.

Я никогда бы не узнал ее, если бы не ожидал встретить моих родных; девушка была очень красива, и я догадался, что это моя сестра Марта.

Я решил пока не называть себя, и на вопросительный взгляд девушки сказал, что мне необходимо повидаться по делу с мистрисс Лери. Марта, не подозревая, кто был посетитель, ввела меня в комнату, и пошла за матерью.

Через несколько минут ко мне вышла мать в сопровождении молодой девушки. Я увидел женщину, которая была моей матерью! Она сильно постарела, но все черты лица ее были те самые, которые я с любовью сохранил в своей памяти.

Невозможно описать чувства, охватившие меня при виде моей несчастной матери. Боясь, что сильное волнение может быть гибельно для ее слабого здоровья, я решил не сразу открыть себя, а постепенно подготовить к этому мою мать.

Я пытался говорить, но не мог.

Дважды она спросила, что мне нужно, но я не мог ничего сказать. Наконец, на третий вопрос ответил:

— Я пришел посмотреть на вас!

— Если ваше дело заключается только в этом, — сказала мать, — то теперь, когда вы посмотрели на меня, можете уходить.

Я наслаждался звуком милого, дорогого для меня голоса, которого не слышал столько лет!

Я с таким видом рассматривал свою мать и сестру, что это, наконец, встревожило их.

— Вы слушаете меня? — спросила мать. — Если у вас нет никакого дела, то почему вы не уходите?

Это было сказано суровым тоном, но я все еще продолжал молчать.

— Марта! — обратилась мать к моей сестре, — иди и приведи полицейского.

Молодая девушка пристально и внимательно всматривалась в мое лицо, не торопясь исполнить приказание.

— Мама, — сказала она после продолжительного молчания, — мы видели этого молодого человека раньше. Я в этом уверена.

— Скажите мне, не жили ли вы прежде в Дублине? — спросила она, обращаясь ко мне.

— Да, я там жил, когда был мальчиком.

— Тогда, хотя я могу ошибаться, но мне кажется, что я видела вас там.

Мать тоже стала пристально рассматривать мое лицо и, сильно волнуясь, подошла ко мне и спросила:

— Скажите мне, кто вы?

Я весь дрожал от волнения.

— Скажите мне, кто вы? Скажите мне ваше имя! — повторила в сильном волнении моя мать.

Я не мог более сдерживаться и в ответ воскликнул:

— Я — Роллинг Стон!

Я не буду описывать сцены, происшедшей после моего ответа…

Когда мы все несколько успокоились и привели свои чувства и мысли в порядок, я спросил, где мой брат Вилльям.

— Я отдала его учеником в одну шорную мастерскую в Ливерпуле, — ответила мать.

— Но где он теперь? — спросил я. — Ведь это было давно.

Моя мать начала плакать, и Марта ответила за нее:

— Вилльям убежал от своего хозяина, и мы больше никогда ничего о нем не слышали.

Я спросил, делали ли какие-нибудь попытки разыскать его. Мне ответили, что мать два или три раза писала мастеру и от него получила известие, что он сделал все, чтобы разыскать своего бежавшего ученика, но без всяких результатов. Вилльям пропал без вести.

Мне показалось, что матери слишком тяжело говорить о Вилльяме. Вероятно в ней подымалось тяжелое чувство при мысли, что она не взяла его с собой, а оставила одного в Ливерпуле.

Я стал утешать ее и сказал, что заработал много денег, и что Вилльям или сам вернется к нам, или мы его разыщем. Тогда мы снова заживем все вместе счастливо, как в старое время.

Никогда я не чувствовал себя таким счастливым. Будущее представлялось мне полным самых светлых надежд.

А самая дорогая для меня мечта была — в ближайшем будущем соединиться с Ленорой!

Глава XIX. Смерть матери

На следующий день я долго беседовал с матерью относительно наших планов, настаивая на том, чтобы немедленно вернуться в Ливерпуль.

— Нет! Нет! — протестовала моя мать с жаром, удивившим меня. — Я не могу и думать об этом. Я должна ждать возвращения моего мужа.

— Вашего мужа?

— Да, да, мистера Лери. Он уехал в Калифорнию; я уверена, что он скоро вернется.

— И это после того, что вы рассказывали о нем, — сказал я, — после того, как он вас бросил?

— Он всегда был ласков со мной, — ответила она, — очень ласков. Он уехал в Калифорнию за золотом. Там, я в этом не сомневаюсь, он хорошо заработает и вернется обратно с большими деньгами.

— Но вы только что сказали, что он вас бросил. Где же его нежность?

— Это правда, он оставил меня, но дела были очень плохи, и он ничем не мог помочь. Я не сомневаюсь, что, оставляя меня, он очень горевал.

— Но, ведь, в Калифорнию он бежал с другой женщиной. Это правда?

— Он уехал в Калифорнию, — ответила моя безумная мать, — и я подозреваю, что мисс Девис уехала с ним. Только я обвиняю ее больше, чем его. Я не хочу дурно говорить о ней, тем более, что я слышала о ее смерти.

— Зная, что он дважды бросал вас и бежал от вас, вы все-таки думаете, что он вернется?

— Потому что я знаю, что он любит меня! Он всегда обращался со мной с такой нежностью и любовью! Женщина, которая бежала с ним, теперь не может уже удерживать его, и я знаю, что он вернется ко мне.

— Моя бедная, несчастная, безумная мать!

Я эти слова произнес тихо, она их не слышала.

— Теперь, кстати, — продолжала она, — открыли золото и в Австралии. Значит, не надо ездить за ним за океан. Много золотоискателей вернулось обратно домой. Многие собираются вернуться. Я уверена, что вместе с ними скоро вернется и мистер Лери. Это правда, он сделал маленькую ошибку, но он в этом не так уж виноват. Он вернется ко мне, и мы будем еще более счастливы, чем раньше.

— Мать! Я вижу, что вы отказываетесь ехать со мною в Англию?

— Роланд, мой сын, — сказала она нежным и ласковым голосом, с глубоким волнением, — как ты можешь убеждать меня уехать отсюда, когда я каждый день ожидаю возвращения своего мужа? Подожди немного, пока он приедет, и тогда мы все вместе поедем в Англию.

Разубеждать ее дальше было бы безумием. Ее вера в мистера Лери была совершенно слепа. Сообщить ей о его печальном конце я не рисковал.

Марта рассказала мне о безумной любви матери к мистеру Лери. Для него она готова была пожертвовать своею жизнью и даже счастьем своих детей. Когда она нашла Лери в Сиднее, тот согласился жить с ней, узнав, что у нее есть деньги, вырученные от продажи дома. Он оставался до тех пор, пока не пропил последнего шиллинга.

— Сколько дней пришлось сидеть впроголодь, — сказала Марта, — потому только, что нужно было беречь деньги для мистера Лери. О! Я надеюсь, что мы никогда больше не увидим его.

— Вы никогда больше не увидите его, — сказал я, — он ушел туда, куда наша бедная мать не может больше следовать за ним — он умер.

Марта была здоровой, непосредственной натурой. Услышав это известие, она воскликнула:

— Благодарю Бога за это! Нет! Нет! — продолжала она, как бы раскаиваясь в том, что сказала. — Я думала сказать не это; только, если он умер, то это будет хорошо для матери: он никогда не будет больше мучить ее.

Я рассказал сестре подробно все о смерти мистера Лери. Она согласилась, что если рассказать все это матери, то ее бедный ум не выдержит такого потрясения.

— Я никогда не слышала, — сказала Марта, чтобы какая-либо женщина в мире любила человека так, как наша мать любит мистера Лери. Я убеждена, Роланд, что если она узнает о смерти Лери, то это ее убьет.

Тогда мы с сестрой решили постепенно подготавливать мать к известию о смерти Лери. Конечно, какой смертью он умер, мы решили от нее скрыть.

Но, увы, случилось непредвиденное, и все наши планы были разбиты.

В сиднейской газете, которую ежедневно читала мать, появилась статья, в которой обстоятельно описывался суд над Лери, а затем его казнь. Мать прочитала эту статью и бедный ее рассудок не выдержал — она сошла с ума. Организм ее тоже был совершенно расшатан. Она очень не долго прохворала и через несколько дней умерла.

Ее смерть, кроме глубокого горя, навела меня на мрачные мысли. Я вспомнил о печальном конце Ричарда Гайнена. Мой старый друг Сторми Джек также погиб жестокой смертью вскоре после нашей встречи. А теперь, после того, как я нашел мою бедную мать, я потерял и ее.

Глава XX. Вести о Леноре

После похорон матери мы с Мартой обсуждали, что нам делать дальше. Я хотел в ближайшее время вернуться в Ливерпуль и, конечно, взять с собой сестру.

— Я очень огорчена, что тебе не нравится в Австралии, — сказал мне Марта. — Я уверена, что если ты поживешь здесь немного дольше, то сам не захочешь уехать.

— Не думай так, — ответил я, — я приехал сюда с намерением разыскать вас и затем отправиться на родину. Теперь нас здесь ничто не удерживает.

— Роланд, мой брат, — сказала Марта, начав плакать. — Зачем ты хочешь бросить меня?

— Я не желаю бросать тебя, Марта, — ответил я. — Напротив, я желаю уехать вместе с тобой. Я теперь не бездомный авантюрист. Если бы я не мог устроиться более или менее прилично и обеспечить тебе безбедное существование, я не предлагал бы тебе ехать со мною.

— Роланд, Роланд, — восклицала она, — не оставляй меня! Ты, может быть, единственный близкий мне человек на всем свете. Ты не оставишь меня!

— Успокойся, Марта, — сказал я. — Объясни, как мне понимать тебя? Я приглашаю тебя ехать вместе со мной в Ливерпуль, и в ответ на это ты начинаешь плакать и просить не покидать тебя. Скажи же, желаешь ты ехать в Ливерпуль? Если не желаешь, то объясни мне причины.

— Я не желаю ехать в Ливерпуль, — ответила она. — Я не желаю покидать Сидней. Я прожила здесь несколько лет. Это моя вторая родина, и я не хочу, и не могу оставить ее, Роланд!

Несмотря на все попытки, я не мог добиться откровенного объяснения, почему Марта не желает покинуть Сидней, и начал подозревать, что у моей сестры такие же препятствия, какие были и у моей бедной умершей матери.

Я решил пока подождать и посмотреть, что будет дальше. Оставить же в Австралии сестру я не хотел, несмотря на страстное желание поскорее увидеться с Ле-норой, которую отделял от меня океан.

Я очень часто ходил на пристань, когда приходили из Англии корабли, надеясь встретить кого-нибудь из старых знакомых, и однажды был приятно удивлен. Я встретил Мейсена, который служил на «Леноре» у капитана Хиланда. Мейсен помог мне разоблачить мистера Адкинса, как помнит читатель.

Мейсен очень обрадовался мне. Мы зашли в гостиницу и стали вспоминать старое и рассказывать друг другу события, случившиеся после нашего последнего свидания.

— Вы помните мистрисс Хиланд и ее дочь? — сказал Мейсен, продолжая рассказывать. — Но что я спрашиваю? Конечно, помните, ведь дом капитана Хиланда был вашим родным домом.

— Конечно, — ответил я. — Я никогда не забуду их.

Сказав это, я попросил рассказать все, что он знает о

них.

— Мистрисс Хиланд теперь живет в Лондоне, — продолжал моряк. — Она живет у своей дочери, которая вышла замуж.

— Что? Ленора Хиланд вышла замуж?! — вскричал я.

— Да. Разве вы не слышали об этом? Она вышла замуж за капитана корабля, торгующего с Австралией. После свадьбы они поселились в Лондоне.

— Правда ли это? Не ошибаетесь ли вы? — спросил я дрожащим голосом.

— Да, это правда, — ответил Мейсен. — Но что с вами? Вам, кажется, неприятно продолжать разговор об этом?

— О, ничего, ничего. Только почему вы так уверены, что она вышла замуж? — спросил я, пытаясь казаться хладнокровным.

— Я сам слышал это. Кроме того, я видел ее в доме капитана в Лондоне, куда заходил по делу.

— Но уверены ли вы, что особа, которую вы видели, Ленора, дочь капитана Хиланда?

— Конечно. Как я мог ошибиться. Вы знаете, что я бывал в доме капитана Хиланда много раз, не говоря уже о той сцене, когда мы были вместе с вами при разоблачении Адкинса. Я не мог ошибиться; я говорил с ней в ее доме в Лондоне. Она вышла замуж около двух лет тому назад за капитана австралийского корабля. Он человек довольно пожилой и скорее годился бы ей в отцы.

Теперь для меня не оставалось уже никаких сомнений.

Каким мрачным для меня сделался свет!

Я оставил все свои мечты о возвращении в Ливерпуль и ничего не сказал моей сестре о перемене моих планов. Горе мое было слишком велико. Я решил отправиться опять на золотые прииски, чтобы тяжелой работой и опасной жизнью рудокопа хоть отчасти заглушить те страдания, которые ужасно терзали мое сердце. Оставив свой план отправиться в Америку, я решил остаться в Австралии, чтобы не очень отдаляться от сестры.

Простившись с сестрой, которая сильно была опечалена разлукой со мной, через двадцать четыре часа после разговора с Мейсеном я выехал из Сиднея в Мельбурн.

Глава XXI. На Ярре-Ярре

В Мельбурне я пробыл недолго, запасся всем необходимым и отправился на прииски. Условия работы на приисках в Австралии были гораздо тяжелее, чем в Калифорнии. Чтобы добывать золотую руду приходилось рыть очень глубокие шахты. Золотая руда обыкновенно находилась на криках — высохших глубоких ручьях. В период дождей они быстро наполнялись водой и обращались в целые реки, но затем также быстро и высыхали.

Я работал на различных приисках и зарабатывал очень хорошо. В Каллао, городке, лежащем близ приисков, я познакомился с двумя джентльменами — Веном и Канноном, которые убедили меня принять участие вместе с ними в охотничьей экспедиции на Ярру-Ярру, к одному знакомому скваттеру.

Мы были уже недалеко от цели нашего путешествия, как во время одной ночной стоянки пропал наш багажный мул. Вен и Каннон отправились на его розыски, я же остался их ожидать. Но проходил час за часом, а мои спутники все не возвращались. Теперь я уже раскаивался, что остался их ожидать. Дело в том, что дом скваттера должен был находиться не более, чем в пяти милях от нашей стоянки. Очень возможно, что мои спутники уже там и ждут меня. От скуки я пошел прогуляться.

Я вышел на какую-то тропинку, которая привела меня на берег реки. Это была Ярра-Ярра. Весь берег был покрыт богатой растительностью. День был очень жаркий, и я почувствовал значительное облегчение, укрывшись в тени от палящих лучей солнца.

Я не хотел отправляться к сквапсру один, без Кан-нона, так как не был знаком с ним.

На берегу реки я почувствовал себя необычайно хорошо. Серебристые струи Ярры-Ярры текли передо мной. Мягкий ветер время от времени нежно обвевал мое лицо. Я задумался.

Ужасный крик осла вывел меня из задумчивости. Животное было недалеко, и, следовательно, я был очень близко от жилья скваттера. Я медленно стал пробираться вперед через кустарники. Вдруг пронзительный женский голос заставил меня вздрогнуть. Голос раздавался с берега реки, из-за кустов. Я быстро пошел вперед, пробираясь через кусты, и вышел на открытый берег реки.

Я увидел молодую девушку, готовившуюся броситься в реку. Мое внезапное появление заставило ее переменить решение. Обернувшись ко мне и указывая на реку, она тем же отчаянным голосом крикнула:

— Спасите ее! О, спасите ее!

Взглянув по указанному направлению, я увидел маленькую девочку, барахтавшуюся на поверхности воды. Течение быстро уносило ее. В следующее же мгновение я был в воде с ребенком в руках.

Берег реки на довольно значительном расстоянии был высок и крут. После двух или трех неудачных попыток выбраться на берег, я решил спуститься вниз по течению.

Молодая девушка, видя мои неудачные попытки, несколько раз пыталась броситься в воду, чтобы помочь мне. Но так как помощи она оказать не могла, а, напротив, мне пришлось бы заняться спасением двоих, я строгим голосом приказал ей не бросаться в воду. Спустившись вниз по течению, я, наконец, выбрался на берег и передал спасенного ребенка девушке.

В продолжение некоторого времени все внимание девушки было обращено на спасенного ребенка. Она проявила столько нежности и трогательной любви к маленькому существу, что я невольно вспомнил Ленору. Девушке было около шестнадцати лет. У нее были золотистые волосы и необычайно изящная и грациозная фигура.

Когда она немного успокоилась, то стала в трогательных словах выражать мне свою благодарность за спасение жизни ее сестры.

Я прервал ее и предложил проводить до дому. Ребенок после испытанного потрясения едва был способен стоять на ногах, и я предложил донести его до дому на руках. Мое предложение было принято, и мы отправились вдоль берега реки.

Большая собака из породы догов следовала за нами, и молодая девушка обратила мое внимание на это четвероногое.

— Роза побежала впереди меня, — начала она рассказывать, — и играла с догом. Она побежала к реке, дог за нею и неосторожно толкнул ее так, что она упала в воду. Я боюсь, что мать не пустит нас больше гулять на Ярру-Ярру, а я так люблю эту реку! Нам теперь идти недалеко, — прибавила она, — дом за этим холмом. Вы сейчас его увидите. Это не больше мили отсюда.

Прежде чем мы дошли до дому, я узнал всю простую историю ее жизни. Она была дочерью скваттера, приятеля Каннона, к которому мы и направлялись. Звали ее Джесси. Жизнь их была очень однообразная, и появление нового лица было необыкновенным событием. Джесси сказала также, что они ждут посещения друга отца с двумя своими приятелями.

— Этот друг — мистер Каннон? — спросил я.

— Да, и вы один из его приятелей, который должен приехать с ним, — сказала она весело, с женским инстинктом делая правильное заключение. — Мы будем очень счастливы видеть вас.

Когда мы вошли в дом, последовала трогательная сцена, виновницей которой была маленькая Роза. Джесси, казалось, решила выставить меня настоящим героем и описала событие такими красками, что я стал сразу знаменитостью и центром внимания.

Маленькая Роза была общей любимицей семьи. В доме скваттера сидели мои товарищи по путешествию, которые прибыли за час до меня.

Скваттер занимался скотоводством и специальным разведением овец для шерсти. Дело было поставлено на широкую ногу, и приносило большой доход. Он был прямодушным человеком лет пятидесяти; колонистом он был уже более двадцати лет.

Нас приняли с большой радостью и старались все время нашего пребывания разнообразить различными доступными удовольствиями, чтобы мы не скучали. На следующий же день по прибытии устроили охоту на кенгуру. Во время охоты я очень удивил своих спутников, Вена и Каннона, умением прекрасно ездить верхом на лошади. Они знали, что я моряк. Но я, ведь, не даром служил в американской кавалерии. Они, положим, этого не знали.

Глава XXII. Джесси

Каждый вечер мы проводили в обществе прекрасной Джесси.

Редко случалось встречать такую благовоспитанную девушку, хотя ее единственным воспитателем была природа. Она умела поддерживать беседу с каждым из нас на самые разнообразные темы, и в этих беседах проявляла много ума и такта.

Вен влюбился в Джесси с первого же раза, но его любовь не встретила никакого сочувствия со стороны девушки. Я кое-что понимал в любовных делах и видел, что Вен ни на что не может рассчитывать.

Я стал замечать, что она почувствовала особенную склонность ко мне. Без сомнения тут сыграло большую роль и мое первое, внезапное появление в образе спасителя маленькой Розы.

Ленора была для меня потеряна. Я стал размышлять, не постараться ли мне полюбить эту молодую, прекрасную девушку, смотрящую на меня с обожанием. Но после долгого размышления я понял, что полюбить Джесси не могу, так как все еще продолжаю любить одну только Ленору, Придя к такому заключению, я осознал, что дальнейшее мое пребывание у скваттера было неудобно, и что мне необходимо как можно скорее уехать.

На следующее утро я решил выехать в Мельбурн. В этот день я отправился на берег Ярры-Ярры, а когда возвращался обратно, встретил Джесси.

— Мисс Джесси, — сказал я, — я должен покинуть вас.

— Вы оставляете нас! — воскликнула она дрожащим голосом.

— Да, я должен вернуться в Мельбурн завтра утром.

Несколько минут она молчала; я увидел, что она сразу побледнела.

— Очень жаль, — тихо сказала Джесси, — очень жаль слышать это.

— Очень жаль! — повторил я, не зная, что ответить. — Почему это вас огорчает? — Я не желал задавать подобного вопроса и сразу осознал, что сделал большую ошибку.

На глазах ее появились слезы и я почувствовал, что эта девушка сильно меня любит.

— Мисс Джесси, — сказал я, — возможно ли так волноваться при отъезде простого приятеля?

— Ах, — ответила она, — я думаю о вас, как о друге, только о таком, какого никогда прежде не знала. Моя жизнь очень замкнута. Мы здесь, как вам известно, отделены от всего света и связаны дружбой с очень немногими. Ваша дружба внесла в мою жизнь неизвестную прежде радость. С тех пор, как я вас увидела, вы постоянно в моих мыслях.

— Вы должны постараться забыть меня, забыть, что мы когда-либо встречались. Я буду помнить вас только как друга.

Она положила свою руку на мое плечо и дрожащим голосом спросила:

— Вы любите другую?

— Да, я люблю другую, хотя безнадежно. Она никогда не может быть моей, и я, вероятно, никогда ее уже не увижу. Я вместе с ней рос и воображал, что она любит меня. Но я ошибался. Она меня не любила и вышла замуж за другого.

— Как это странно! Для меня это было бы невозможно!

Вся ее невинность и чистота души сказались в этом восклицании.

— И несмотря на то, что она с вами так поступила, вы все еще продолжаете ее любить?

— Увы! Такая уж моя несчастная судьба!

— О, сэр, если бы вы только знали, какое сердце вы отталкиваете от себя, какую преданность и постоянство, — вы никогда не покинули бы меня, остались бы здесь и были бы счастливы. Вы научились бы любить меня. Вы не найдете ни одной, которая полюбит вас так, как я. И до конца моей жизни!

Я ничего не мог ответить, так как, несмотря на безнадежность моего чувства, любил Ленору.

Мы пришли домой. Вечером я объявил всем, что завтра утром уезжаю в Мельбурн. Несмотря на уговоры, я твердо стоял на своем и с рассветом уехал.

Глава XXIII. Роман Фарелля

Компания Вена и Каннона была для меня совершенно неподходящая. Оба они были любители легкой жизни и легкой наживы, совершенно неспособные к труду. Поэтому, когда они вслед за мною прибыли в Мельбурн, я решил как можно скорее от них отделаться и отправился к золотым приискам близ Балларата. Прибыв на место, я встретился со старым знакомым по Калифорнии, фареллем, которого в последний раз видел в Сан-

Франциско. Само собой разумеется, что мы отправились в ближайшую гостиницу и потребовали бутылку виски.

— Я думаю, — сказал Фарелль, — что вы не знаете, чем закончился мой маленький роман, о котором я рассказывал в Сан-Франциско.

— И не представляю себе, — ответил я, — хотя я был очень опечален случившимся. Сознаюсь, что я был тронут вашей доверчивостью. Наиболее интересная часть вашего романа, как вы назвали, мне неизвестна и я буду очень рад, если вы расскажете.

— Хорошо, — ответил Фарелль. — Как я говорил вам, мой друг Фостер и моя жена бежали в Калифорнию, и я рассчитывал их встретить в Сан-Франциско. Но они скрывались так удачно, что я не мог найти их следов, хотя они, как я потом узнал, жили в Сан-Франциско уже девять дней. Наконец, следы беглецов были найдены. Фостер снял на Сакраментской улице квартиру, обставил ее и купил большой запас различных напитков. Он намеревался открыть большой ресторан и как раз в то время, когда я их нашел.

Узнав адрес Фостера, я немедленно отправился к нему, но ни его, ни моей жены дома не застал. Они отправились за покупками, тратить остатки моих денег. В помещении был лишь молодой человек, нанятый в качестве управляющего.

Я немедленно взял в свои руки дело Фостера и вел его около девяти недель, а затем продал за пять тысяч долларов.

Ни Фостер, ни моя жена, хотя они находились все время поблизости, не показывались. Они, конечно, знали, что я вступил во владение делом, а затем продал его, но с их стороны никакого протеста не последовало.

Продав дело, я почувствовал опять желание отомстить преступной паре, и, осведомившись относительно их местопребывания, узнал, что они уехали в Сакраменто, где оба служат в гостинице. Денег они уже не имели и, следовательно, самостоятельного дела открыть не могли.

Я решил поймать их и отправился в Сакраменто.

Но они, вероятно, тоже следили за мною. Приехав в Сакраменто, я узнал, что они уехали из города только два часа тому назад. Гнев мой постепенно испарялся, и у меня уже не было особого желания преследовать их.

Я вернулся в Сан-Франциско и в скором времени уехал в Мельбурн.

Мой гнев теперь почти окончательно прошел. И притом я убедился, что они не могут быть счастливы. Вечная мысль о том, что каждое мгновение могу появиться я, должна отравлять их существование и делать их очень несчастными. Преступление в себе самом несет наказание. Вот результаты, к которым я пришел.

На этом философском умозаключении Фарелль окончил свой рассказ.

Глава XXIV. Неудачное товарищество

На прииске Эврике я по необходимости вступил в компанию, которая мне совершенно не нравилась. Но выбора у меня не было, так как все лучшие места уже были заняты.

Мои новые товарищи казались мне неподходящими работниками. Никто из них не походил на людей, привыкших к тяжелой работе рудокопа. Они были бы более уместны за конторкой или прилавком. Когда мы приступили к работе, я понял, что никакого толку с ними не выйдет. Каждый старался как можно меньше работать и как можно больше времени проводить в разных увеселительных заведениях.

У меня не раз появлялась мысль продать свой пай и бросить товарищество.

Во время этого кризиса в нашу компанию вступил новый человек, но совершенно другого типа — это был настоящий работник.

У нас оставался еще один пай, приобретенный мною. Передать его я предполагал одному молодому человеку по имени Джон Оке, с которым я недавно познакомился.

По профессии он был моряком. Я поближе с ним познакомился и, только хорошенько узнав его, предложил ему вступить восьмым компаньоном в наше товарищество.

— В настоящее время для меня ничего лучшего не может быть, — сказал Оке, — как войти в товарищество вместе с вами. Вы всегда счастливы. Но, к сожалению, я не могу принять предложения, так как я не имею денег для покупки пая.

— Не думайте об этом, — сказал я, — вы заплатите мне, когда выработаете достаточно золота. Прииск очень хорош, так что вы скоро расплатитесь.

— Тогда я принимаю ваше предложение, — ответил Оке, с выражением глубочайшей благодарности. — Я ведь раньше не был в таком безвыходном положении, как теперь. Я заработал достаточно золота, но был ограблен. Я вам не рассказывал об этом?

— Нет, что-то не помню.

— Хорошо. Тогда выслушайте меня теперь. Я работал на приисках по реке Гилли, где вступил в компанию с двумя другими золотоискателями. Мы добыли около сорока восьми фунтов золота, которое хранили в сберегательной конторе. Когда разработка прииска была окончена, мы взяли наше золото и отправились в палатку, где жили мои товарищи, чтобы его разделить. По дороге зашли в таверну, взяли у хозяина весы и гири и купили бутылку бренди, чтобы приятнее и успешнее решить нашу задачу. Войдя в палатку, мы заперли дверь и занавесили окно. Прежде чем приступить к дележу-, каждый из моих товарищей выпил по доброму стакану бренди; я не хотел пить, но не желал ссориться с товарищами на прощанье, взял стакан и тоже выпил. Сейчас же вслед за этим я потерял сознание и не помню, что происходило вокруг меня. Я пришел в себя только на следующее утро. Моих товарищей не было, и в палатке я был один. Они взяли все золото, в том числе и мою долю, и скрылись. Больше я никогда не встречал никого из них. Эго событие послужило для меня хорошим уроком. Теперь я стараюсь избегать работать с людьми подозрительными и пьющими. Поэтому мне желательно знать, какие товарищи будут в вашей компании.

— На этот счет я ничего утешительного вам не могу сказать, — отвечал я. — Для нашей работы они люди неподходящие. Один из них старый бездельник, другой в том же роде. Третий еще хуже этих двух. Двое остальных- пьяницы. Только одного, который недавно вошел в наше товарищество, можно назвать настоящим работником.

— Это чистое несчастье, — сказал Оке, — но, к сожалению, у меня в настоящее время нет никаких видов на будущее. Я выйду на работу завтра утром вместе с вами. Может быть, когда наш прииск будет приносить хороший доход, эти люди сделаются более трудолюбивыми.

На следующее утро в семь часов Оке был уже на работе. Жорж, один из наших товарищей, пришел немного позже. А еще позже пришел мистер Джон Дерби. Последний считал себя настоящим джентльменом и презирал всякий труд. Только крайняя необходимость заставила его взяться за суровый труд рудокопа. При таких условиях работа его была мало продуктивна, к тому же и физически он был слаб.

Когда Оке и Дерби встретились, они оказались старыми знакомыми. Дерби тут же вступил в разговоры, как будто для этого и пришел. Но так как еще не было двух товарищей, которых мы ждали с нетерпением, чтобы приступить к работе, то мы не прерывали болтуна.

Я обратился к членам нашего товарищества с предложением начать более энергично работать, а теперь подождать остальных двух и с ними также поговорить об этом.

Наконец они показались. Но как только они подошли немного ближе, случилось нечто совершенно неожиданное. Увидев нового товарища, они быстро повернули обратно и пустились бежать с невероятной быстротой! В течение нескольких секунд Оке стоял в недоумении, но затем их поведение, очевидно, для него стало ясным, и, крикнув мне следовать за ним, он побежал преследовать убегающих.

Но оба беглеца так быстро удирали от нас, что скоро скрылись из виду. Дальнейшее преследование было бесполезно. Когда мы остановились, Оке сказал мне, что эти люди — те самые товарищи, которые ограбили его.

Мы отправились в полицию и заявили о случившемся, затем поспешили к палатке беглецов. Само собой разумеется, мы убедились, что «птички» улетели. Разыскать их так и не удалось.

Когда Оке и я вернулись после преследования воров, то узнали, что в наше отсутствие произошло другое событие. Мистер Дерби успел в это время продать свой пай другому человеку, который вместо него и явился на работу. Такая перемена была нам на руку. Вместо бесполезного и ленивого члена товарищества мы приобрели настоящего трудолюбивого работника.

Работа наша шла теперь очень успешно. Когда прииск был окончательно разработан и мы поделили добытое золото, ко мне пришел Оке и отдал за купленный у меня пай пятьдесят фунтов стерлингов.

— Вы устроили мое счастье, — сказал он, — и я завтра уезжаю. Я добыл то, что мне было необходимо, и теперь могу сказать вам, что намерен сделать с деньгами, которые заработал. Мой старик-отец вот уже семь лет сидит в тюрьме за долги. Вся сумма его долгов — сто пятьдесят фунтов стерлингов. Шесть лет тому назад я ушел из дому и сделался моряком. Я задался целью заработать эти деньги, чтобы вызволить отца из тюрьмы. Для молодого юноши эта сумма была очень велика. Проплававши немного, я понял, что, оставаясь моряком, никогда не заработаю нужной суммы. В это время в Австралии открыли золото. Я поехал в Мельбурн, а оттуда отправился на прииски, вступив в компанию с двумя золотоискателями. Счастье мне благоприятствовало. Казалось, уже близок день, когда я обниму своего дорогого отца. Но когда я уже был у цели, мои компаньоны меня обокрали. Вы себе и представить не можете мое отчаяние. Я был близок к самоубийству. В это время вы сделали мне предложение вступить к вам в компанию. Я никогда не забуду того, что вы сделали для меня.

При прощании Оке обещал написать мне из Мельбурна и известить, на каком корабле он уедет.

Обещание он исполнил. Через неделю я получил от него письмо, в котором он извещал, что уезжает в Лондон на корабле «Кент».

Глава XXV. Конец романа Фарелля

Вскоре после отъезда Окса я перебрался на другой прииск, Кресвик, в тридцати милях от Балларата.

Я вступил в компанию с двумя золотоискателями. Мы заняли прииск, но почва была камениста, и наши кирки не годились для работы.

Необходимо было приобрести лом. Мы искали его во всех приисковых лавках, но достать не могли.

Тогда, с согласия товарищей, я отправился за ломом в город. На обратном пути я свернул с дороги, чтобы не проходить через селение чернокожих, и пошел лесом.

Я был уже недалеко от дома, как вдруг увидел дикаря, шедшего мне навстречу и размахивавшего большой дубиной. Чтобы не встречаться с ним, я повернул в другую сторону, но он последовал за мной и настроен был явно враждебно. По-видимому, дикарь был пьян, но это нисколько не мешало свободе его действий. Я пытался бежать, но он сделал это невозможным; я понял, что единственная надежда на спасение — остановиться и защищаться.

Дикарь сделал две попытки напасть на меня, но я, хотя и с большим трудом, успел увернуться и отразить удар страшной дубины ломом. Наконец, он сделал третью попытку, и хотя я и увернулся, но получил все-таки сильный удар дубиной.

Рассерженный, не в силах уже сдерживать свой гнев, я поднял обеими руками лом, прицелился в голову дикаря и ударил. Дикарь упал, как подкошенный. Я не могу и теперь хладнокровно вспомнить звука треснувшего черепа. После этого я постоянно избегал проходить это место; слишком тяжело было воспоминание.

Вскоре я опять встретился со своим калифорнийским знакомым Фареллем. Он очень обрадовался мне и на мой вопрос, что слышно о беглецах, рассказал следующее:

— Я видел Фостера и мою жену. Оказывается, что я в продолжение четырех месяцев жил вблизи них, но не догадывался об этом.

— Что вы сделали с ними?

— Ничего. Судьба отомстила им за меня. Скажу только, что Фостер самый несчастный человек, какого только я встречал на этом свете. Он уже шесть недель лежит в ужаснейшей лихорадке и едва ли когда окончательно поправится. Я расскажу вам, как я с ними встретился.

Однажды я находился в своей палатке, когда услышал голос женщины, разговаривавшей с моим компаньоном. Женщина просила отдавать ей в стирку белье, так как ее муж уже давно болен, и она не имеет ни копейки денег, чтобы купить хлеба. Голос показался мне очень знакомым. Я встал, осторожно выглянул из палатки и увидел, что это была моя бежавшая жена! Я дождался, пока она кончила разговаривать с товарищем и пошла домой. Стараясь быть незамеченным, я шел за ней до ее палатки и совершенно неожиданно предстал перед преступной парочкой.

Моя жена побледнела, как мел. Фостер же весь задрожал от страха. Они каждую минуту ожидали, что я их убью. «Не бойтесь, — сказал я, — я не трону вас. Сама судьба позаботилась отомстить вам за меня. Вы испытаете еще большие несчастия, и я не сделаю ничего, что могло бы хоть немного облегчить вашу участь».

Затем я обратился к своей жене и поблагодарил ее за то, что она была так добра, что оставила меня. Попрощавшись, я ушел, оставив их размышлять о случившемся.

На следующий день я опять зашел к ним. Их бедность была поразительная. В палатке не было ни крошки хлеба, и несколько дней они голодали. На этот раз я не почувствовал никакого удовольствия при виде их ужасной бедности. Мне даже стало жаль их. Потрясенный до глубины души их несчастьем, я ушел, рассчитывая больше никогда не встречаться с ними.

Моя жена бросилась за мной, упала на колени и просила помочь вернуться к ее родителям. Она уверяла, что узнала мою настоящую цену, когда потеряла меня, и теперь любит меня больше всех на свете. Сознавая свою вину, она не просила меня взять ее обратно. Единственно, о чем она просила, это дать ей немного денег на дорогу к ее родителям.

Мне стало ее жаль, и я помог ей вернуться домой. Я продолжаю любить ее и думаю, что этот урок послужил ей на пользу. Я тоже скоро уезжаю на родину и надеюсь еще быть счастливым.

Фостеру, томимому злым недугом я также оставил денег, чтобы он не умер с голоду и скорее поправился.

Так окончился роман Фарелля. Вскоре после этого он уехал в Нью-Йорк, и о дальнейшей жизни его я ничего не слышал.

Глава XXVI. Исповедь преступника

Я работал на приисках близ Авоки. Моим товарищем был на этот раз «бывший преступник». Таких людей было в то время очень много в Австралии, особенно в Новом Южном Валисе. После отбытия ссылки эти люди устремились на золотые прииски, надеясь на быстрое обогащение.

Мой новый товарищ был человек скромный, задумчивый. Как-то мы с ним разговорились, и я выразил желание узнать его историю.

— Вы хотите узнать мою прошлую жизнь, — сказал он, — я доставлю вам это удовольствие. В моей жизни нет ничего такого, о чем бы я стыдился рассказать. Я никому не сделал ничего дурного, никого не ограбил, не обворовал, не обманул. Я уроженец Бирмингама и в этом городе жил до двадцати лет. Мой отец был форменный пьяница, и те маленькие деньги, которые он зарабатывал, он тотчас же относил в кабак. Существование его самого и четырех маленьких детей поддерживали моя мать, я и мой брат, который был на год моложе меня. В Бирмингаме не было детей, более любящих своих родителей, чем я и мой брат. Мы с необычайной нежностью относились к нашим маленьким братьям и сестрам, всеми силами старались помогать в работе нашей матери. Однажды вечером мой младший брат и я возвращались с работы. На улице мы увидели отца, он был сильно пьян. Двое полицейских держали его под руки, но он вырывался и сильно бранился. Третий полицейский ударил его палкой по голове с такой силой, что по лицу потекла кровь. Мой брат и я подбежали и попросили позволить нам отвести его домой. Но в это время отец набросился на полицейских и стал рвать на них одежду. Они отказались отпустить его домой и решили доставить в участок. Я взял отца за руку и стал уговаривать его идти спокойно вместе с нами. Полицейский грубо оттолкнул меня и схватил отца за шиворот. Он пытался потащить его вперед силой, подталкивая кулаками. Еще раз мы вмешались и обратились к полицейским с просьбой не бить отца и отпустить его с нами.

В это мгновение один из полицейских крикнул: «А, вы его отбиваете!», и все трое набросились на меня и на моего брата. Один из них схватил меня за горло и ударил несколько раз палкой по голове. Я вступил с ним в борьбу, и скоро мы оба лежали на земле. Пытаясь подняться, я повернул голову и увидел брата лежащим на мостовой; все лицо его было залито кровью. Полицейский, который упал вместе со мной, снова схватил меня за горло и начал бить палкой, как только мы оба встали на ноги. На мостовой лежал камень фунтов девяти весу. Я, не помня себя, схватил этот камень и бросил в голову моего противника. Полицейский упал, как подкошенный. Оглянувшись вокруг, я увидел, что мой брат, который был очень силен, справился с двумя остальными полицейскими. Он скоро пришел в себя и помог мне поднять и отнести упавшего полицейского в ближайшую гостиницу. Там раненый мною человек умер несколько часов спустя после схватки.

Меня судили и приговорили к девятилетней ссылке на каторгу. Вскоре меня отправили в Новый Южный Ва-лис. Я не буду рассказывать о тех мучениях, которые мне пришлось испытать в каторжной тюрьме. Скажу только, что по моим наблюдениям люди, попадавшие на каторгу за легкие проступки, выходили оттуда в конец испорченными и преступными.

По окончании срока я вышел на свободу и нанялся работником к одному скваттеру на ферму. При расчете он меня обманул. Я жаловался, но разве судья поверит бывшему каторжнику! Вскоре после этого скваттер погорел. И хотя я в этом пожаре был совершенно невиновен, меня все-таки судили по обвинению в поджоге, и, несмотря на то, что против меня не было никаких улик, приговорили к пяти годам тюремного заключения.

Я отбыл и этот срок. И вот теперь опять на свободе. Но мои лучшие годы, лучшие силы погибли в тюрьме! Куда мне теперь идти? На родину возвратиться я не могу. Может быть даже самые близкие люди отвернутся от меня, как от бывшего каторжника.

Так окончил свой рассказ каторжник.

Глава XXVII. Пойманный в своей собственной западне

Рядом с нашим прииском, на котором я работал вместе со своим товарищем, находился другой, более богатый. Прииск этот принадлежал компании из трех человек. Двое из них, молодые люди, производили впечатление симпатичных, воспитанных джентльменов. Они постоянно были вместе и жили в одной палатке. Третьим был старик, бывший каторжник. Он сначала занял прииск один, но когда увидел, что один не в состоянии справиться, принял в долю еще двух человек.

Молодым людям не нравилась компания старого каторжника, но ничего лучшего найти они не могли.

Однажды я находился у своей шахты. Вдруг с соседней шахты прибежал взволнованный молодой джентльмен и возбужденным голосом сказал:

— Берите вашего товарища и приходите вместе к нам! Я должен сообщить вам страшную вещь!

Когда мы пришли ка указанное место, там уже собралось человек пять или шесть рудокопов из соседних приисков, и юноша, сообщил нам следующее:

— Я вам расскажу страшную историю, — начал он. — Мой приятель убит; человек, который совершил это преступление, находится внизу, в шахте. Я попрошу кого-нибудь сходить за полицией, и не успокоюсь до тех пор, пока не увижу убийцу под стражей или мертвым.

Это известие с необыкновенной быстротой распространилось по всем приискам, и скоро вокруг нас собралась большая толпа рудокопов.

Два или три человека отправились за полицейскими. Пока мы ожидали их возвращения, молодой человек рассказал нам подробности этого ужасного происшествия.

— Я сегодня вышел из шахты около половины восьмого, — сказал он, — и, придя домой, стал готовить обед для себя и для моего приятеля, который остался с другим нашим товарищем-убийцей. Он хотел закончить свою работу, и я ожидал его, самое позднее, часа через полтора. Но он не пришел, и я, пообедав, вернулся на работу.

Спустившись в шахту, я зажег свечу. Мне бросилось в глаза, что работа осталась в том же состоянии, в каком она была, когда я уходил, а между тем мой товарищ хотел обязательно ее закончить. Я стал осматриваться, и первое, что бросилось мне в глаза, был носок сапога, торчащий из глины. Я стал раскапывать глину и, к своему ужасу, открыл сначала ноги, а потом и все тело моего приятеля. Он был уже мертв!

Я не сомневаюсь, что этот носок сапога, торчавший из глины, спас и мою собственную жизнь, потому что человек, убивший моего приятеля, отправил бы и меня вслед за ним на тот свет. Мы оба были бы погребены в шахте, и никто не узнал бы, что с нами стало.

Я только собрался подняться наверх, как увидел, что человек, находящийся теперь там, собирается спуститься в шахту. Я позвал его и самым спокойным голосом сказал, что хочу выйти на несколько минут наверх, чтобы выпить стакан водки. Мой естественный тон, очевидно, успокоил его, и он помог мне подняться. Я тогда спросил его, что случилось с Биллом — так зовут моего приятеля. «Он не приходил домой обедать, и его нет внизу», — сказал я.

— Когда мы возвращались домой обедать, — ответил он, — я видел, что Билл встретился с каким-то человеком, поздоровался с ним, и затем они отправились куда-то вместе.

Я сказал, что мы сегодня должны поработать немного подольше и, как только выпью стакан водки, вернусь. Это, по-видимому, успокоило компаньона, и он попросил меня помочь ему спуститься в шахту. Я исполнил его просьбу, сказав, что скоро последую за ним. Потом я убрал канат, чтобы убийца не мог подняться наверх.

Убийца и его жертва находятся теперь оба в шахте. Я полагаю, что он хотел убить нас обоих, чтобы одному завладеть всем золотом. И пригласил он нас в компанию в виду крайней необходимости.

Вскоре прибыли и полицейские. Один из них обратился вниз к преступнику, которому был брошен канат, и приказал ему «именем королевы» подняться.

— Вы наш пленник, — сказал полицейский, — убежать вы никуда не можете, и самое лучшее для вас — сдаться.

На это не последовало никакого ответа.

Один из полицейских решил спуститься вниз.

— Стой! — крикнул убийца. — Если вы спуститесь, то в ту же минуту я вас заколю.

Но полицейский был человеком храбрым и продолжал спускаться. Он вынул револьвер и взвел курок. Приблизившись ко дну шахты, он крикнул убийце:

— Бросьте вашу кирку! Вы не спасетесь, а только ухудшите свою участь!

С этими словами полицейский спрыгнул на дно шахты с поднятым револьвером.

Разбойник увидел, что дальнейшее сопротивление было бы безумием с его стороны, и бросил в сторону кирку.

Убийца был арестован и отправлен в Мельбурн.

На следующий день, после похорон несчастной жертвы ко мне в палатку зашел товарищ убитого. Мы долго с ним беседовали.

— Если бы мне пришлось думать только о самом себе, — говорил он, — я ни за что не стал бы больше работать на этом прииске. Слишком это было бы тяжело после случившегося! Надо вам сказать, что убитый молодой человек был моим другом с детства и всегдашним компаньоном с тех пор, как мы вместе оставили нашу родину. На мне лежит тяжелая обязанность сообщить отцу, матери и сестрам убитого о его трагическом конце. Его родители — люди очень бедные, и он берег каждый пенни, который зарабатывал на приисках, чтобы по возвращении домой сделать жизнь своих родных лучше. Мой долг по отношению к нему и его памяти — продолжать работать на этом прииске. Я до конца буду разрабатывать наш прииск, и каждую крупицу, которая принадлежала бы моему товарищу, я буду откладывать для его родителей. Я знаю, что возможность увидеть его самого они не променяли бы на все золото Австралии.

Через некоторое время он выполнил свою задачу и уехал.

Впоследствии я узнал, что убийцу судили в Мельбурне и признали виновным. Старый каторжник окончил свою жизнь на виселице.

Глава XXVIII. Заживо погребенный

Разработав свой прииск на Авоке, я поехал в Балларат, где немного отдохнул, а затем тронулся на прииски, расположенные у Монт-Блеквуда; я остановился и раскинул палатку на приисках, известных под названием Ред-Хилл.

Монт-Блеквуд считался наиболее возвышенной местностью в Виктории. Поверхность была очень неровной, скалистой, а почва, покрывающая скалы, неглубокой.

Слух о богатых залежах золота привлек в Монт-Блеквуд тысячи людей, хотя впоследствии оказалось, что богатства тамошних россыпей были сильно преувеличены.

Через три недели после моего прибытия ночью пронесся ужасный ураган. Сотни громадных деревьев были вырваны с корнем и сброшены вниз. В темноте ночи невозможно было узнать, с какой стороны падают деревья. Везде слышался страшный треск.

Впоследствии выяснилось, что не менее тринадцати человек были убиты падавшими деревьями, и гораздо большее число получили более или менее тяжелые ушибы и ранения.

Когда наступило утро и окончилась буря, лагерь рудокопов представлял ужасную картину разрушения. Все пространство вокруг горы было буквально покрыто стволами деревьев.

На Монт-Блеквуде я работал в компании с тремя рудокопами и наш доход был небольшой.

Однажды мне пришлось работать в туннеле нашей шахты. Потолок туннеля не был укреплен деревянными подпорками, и при одном сильном ударе киркой вдруг произошел обвал. Меня засыпало землей. Двинуться я не мог, так как громадная тяжесть свалившейся земли парализовала все мои члены. Я начал кричать. Товарищи, работавшие неподалеку, прибежали на помощь и после нескольких часов упорного труда освободили меня Я не в состоянии был двигаться, и товарищи отнесли меня в палатку. Только через несколько дней я поднялся с постели.

Этот случай заставил меня относиться к Монт-Блеквуду с таким отвращением, что я не мог больше здесь работать и, спешно ликвидировав свои дела, уехал в Балларат. Там я познакомился с двумя молодыми людьми, которые мне очень понравились. Мы образовали товарищество и отправились на прииски Гравель-Питс. Один из молодых людей получил, как видно, очень приличное, вполне светское воспитание. Его звали Александр Олифант, но больше он был известен под именем Элефант (слон). Это прозвище подходило к нему из-за громадного роста и необыкновенной физической силы. Он был уроженцем колонии Новый Южный Валис.

Из разговоров можно было убедиться, что он получил прекрасное образование и побывал в Лондоне, Париже и других больших городах Европы. Какая-то тайна окружала этого человека. Я не старался раскрыть ее. На приисках не принято обнаруживать любопытство относительно прошлого своих товарищей. Очень часто бывает, что люди работают вместе несколько лет и не только не знают прошлое, но очень редко даже и настоящее имя другого. Молодой человек, работавший вместе со мной, был известен у нас просто под именем «моряк Билл». Мы знали, что он был моряком и считался честным и благородным товарищем. Он работал вместе с Элефантом более года. Хотя они казались интимными друзьями — и действительно были друзьями, — однако ни тот, ни другой не знали истории жизни друг друга.

Как только мы закончили разработку нашего прииска на Гравель-Питс, Элефант и Билл заявили о своем намерении уехать в Мельбурн и больше не возвращаться на прииски, поскольку добытого золота достаточно для осуществления их планов.

Глава XXIX. История Элефанта

Я тогда хотел бросить жизнь золотоискателя, хотя у меня и не было надежд на будущее. Личное мое счастье было разбито: Ленора была навсегда потеряна для меня. Полюбить другую девушку и забыть Ленору я не мог. Меня теперь заботила только судьба моей сестры и розыски моего пропавшего брата. Для той и другой цели я имел более, чем достаточное количество золота.

Перед отъездом с прииска мы с товарищами устроили маленький прощальный обед. После обеда один из рудокопов предложил, чтобы каждый рассказал историю своей жизни. Предложение было принято. Дошла очередь и до Элефанта.

— Мой отец — скваттер из Нового Южного Валиса, где я родился, — начал свою автобиографию Элефант. — Семнадцать лет от роду я был отправлен в Англию закончить свое образование. Мне дали достаточно денег, так как родители желали, чтобы я себе ни в чем не отказывал. Во время студенческой жизни я особенно увлекался спортом — никто из студентов не мог состязаться со мною в силе и ловкости. Любил я также хорошо одеваться. Во время поездок по Европе я щеголял своими костюмами и изяществом манер.

У моего отца была сестра — богатая вдова, жившая в Лондоне со своей единственной дочерью. Я был у своей тетки раза два или три, так как совсем избежать этих посещений не мог. Муж тетки умер за несколько лет до моего приезда в Англию. Он происходил из аристократической семьи и после смерти оставил вдове около пятидесяти тысяч фунтов стерлингов.

Мой отец считал свою сестру очень важной особой в свете и аккуратно и регулярно поддерживал с нею переписку.

Когда мне исполнилось двадцать два года, я получил от отца письмо, в котором он приказывал мне немедленно жениться на моей кузине! Оказалось, что они с теткой давно договорились об этом браке, но со мной не сочли нужным даже посоветоваться. Отец прельщен был планом сделать меня важной особой. Только я не мог смотреть на этот брак с такой точки зрения. Моя кузина не только не была хоть сколько-нибудь благообразна, но даже некрасива, а для меня прямо противна. К тому же она была на шесть лет старше меня.

Я побывал у моих родственников. Там, оказывается, готовились к брачному торжеству.

Сев на корабль, я отправился на родину и по возвращении домой объявил отцу, что никогда не женюсь на своей богатой кузине. Отец страшно рассердился и сказал, что в таком случае он не будет считать меня своим сыном. Я пытался убедить отца в своей правоте, но никакого толку из этого не вышло. В конце концов он заявил, чтобы я убирался из его дома и сам зарабатывал на пропитание.

Я ушел. Первое время пришлось сильно голодать, пока я не устроился кучером наемного экипажа. Мой отец, увидя, что я способен прожить самостоятельно, без его помощи, начал проявлять интерес к моим делам. Он старался понять причину, почему я с таким отвращением отношусь к его проекту жениться на богатой кузине.

Вскоре он узнал, что я полюбил бедную девушку, которая жила вместе с матерью, добывая тяжелым трудом свое пропитание, работая по четырнадцать часов в сутки. Мысль, что я отказывался жениться на кузине с пятьюдесятью тысячами фунтов и с положением в высшем обществе и влюбился в бедную, безродную девушку, на которой хочу жениться, показалась моему отцу настоящим безумием. Он стал считать меня форменным идиотом и совершенно прекратил со мной всякие отношения, известив меня, чтобы я забыл, что он мой отец.

Когда в Австралии открыли золото, я решил отправиться на прииски попытать счастья. Судьба мне благоприятствовала. Я заработал достаточно и завтра уезжаю в Сидней. Там я найду свою любимую девушку и женюсь на ней.

Глава XXX. История моряка Билла

После Элефанта очередь была за моряком Биллом.

— Когда я был маленьким мальчиком, — начал он, — меня все называли уличным мальчишкой. И, действительно, я целые дни шлялся по улицам и докам Ливерпуля. Почти еще ребенком меня отдали в ученики к одному шорнику. Я не любил этого ремесла, а к своему хозяину питал еще меньше любви. В конце концов я до того его возненавидел, что однажды убежал от него и сделался форменным уличным бродягой.

Однажды, в один солнечный день, я лежал на куче мусора. Проходивший мимо какой-то господин запутался в тряпье, которое составляло мой костюм, и упал в грязь. Он немедленно вскочил, схватил меня за шиворот и тряс до тех пор, пока не почувствовал полного изнеможения и усталости от этого странного занятия.

Пока он производил надо мною этот опыт, я не оставался бездеятельным, а сопротивлялся ногтями, зубами и ногами. Мое отчаянное сопротивление, по-видимому, оказало благоприятное действие: господин вскоре оставил свое занятие и объявил, что я «знаменитый маленький злодей», «храбрый маленький бродяга», и наградил меня еще целым рядом подобного рода эпитетов.

Потом он взял меня под руку, потащил за собой, задавая мне в то же время целый ряд вопросов о моем доме и о моих родителях.

Несмотря на его суровые слова, общее выражение лица этого человека настолько внушало доверие и было так благодушно, что я без всякого сопротивления позволял незнакомцу вести меня, куда ему было угодно. В конце концов он привел меня на борт корабля и поручил заботам одного из старых матросов. В первый раз за последние три года я был одет в чистый и приличный костюм. Человек, который привел меня на корабль, был добродушный, эксцентричный, старый холостяк, лет пятидесяти. Он был собственником и командиром корабля, курсировавшего между Ливерпулем и Кингстоном, на острове Ямайке.

Я пробыл на корабле с этим человеком семь лет и был как бы его собственным сыном; он с большим рвением и старанием занимался моим образованием. Своими знаниями и воспитанием я обязан исключительно этому благородному человеку.

Мне было около двадцати одного года, и я был уже старшим офицером на корабле. Мы возвращались из Кингстона с большим грузом, как вдруг поднялся сильный ветер. Уйти от приближающейся бури нам не удалось. Буря разразилась ужасная и с каждой минутой все более усиливалась. Мы начали уже терять всякую надежду на спасение и стали готовиться к смерти. Громадная волна хлынула вдруг на корму и унесла с собою капитана и двух матросов. О спасении их нечего было и думать. Все трое погибли. После этого буря стала утихать, и корабль был спасен. Но я лишился своего покровителя, которого любил не меньше чем отца и опять остался один.

Я принял команду кораблем и благополучно привел его в Ливерпуль. Корабль достался дальнему родственнику погибшего капитана, богатому ливерпульскому купцу. Благодаря приятелю нового собственника корабля, я был рассчитан и получил несколько фунтов причитавшегося мне жалованья.

В это время в Австралии открылись золотые россыпи. Масса народа устремилась туда в погоню за богатством. Я решил тоже попытать счастья и нанялся на один бриг, отправлявшийся в Мельбурн, в качестве второго помощника. На бриге было более сотни пассажиров и среди них один обанкротившийся лондонский купец. Он направлялся в страну золота с громадным запасом гордости и с очень небольшим запасом денег. Его сопровождали жена и прелестная дочь. Для меня молодая леди была самым прекрасным, самым очаровательным существом на свете. Я безумно в нее влюбился и находил тысячи случаев, чтобы поговорить с ней, когда она бывала на палубе. Моя страсть все более и более росла и я был совершенно счастлив, когда узнал, что у меня нет соперников, и моя любовь находит отголосок в ее сердце.

Вскоре я увидел, что мои постоянные беседы с молодой леди были очень неприятны ее гордому отцу. Он приказал своей дочери отбить у меня раз и навсегда желание сблизиться с нею. Я решился переговорить с ее отцом и, встретившись с ним, попросил объяснить причины такого отношения ко мне. Но он счел лишним вступать со мной в какие-либо объяснения, а заявил просто, что девушка его дочь, а я только матрос!

В тот же вечер, когда произошло это тяжелое для меня объяснение, случилось другое событие. Капитан нашего брига был человеком грубым, невоспитанным. Однажды в присутствии пассажиров, в числе которых была и моя любовь, он сделал мне грубое замечание, оскорбляющее мое достоинство. Я не мог это перенести и ответил ему резко и колко. Капитан пришел в ярость и ударил меня по лицу. Не помню, что произошло дальше, знаю только, что капитан лежал почти без сознания. Его с трудом вырвали из моих рук. Я же очутился закованным в кандалы в трюме.

По прибытии в Вилльямстон, на нашу первую остановку, меня судили и приговорили к двум месяцам тюремного заключения. Я сделал неудачную попытку бежать, за что мне прибавили еще два месяца. Получив свободу, я поспешил в Мельбурн и узнал адрес купца, надеясь найти случай повидаться и побеседовать с его прекрасной дочерью. Мне посчастливилось застать молодую леди вместе с ее матерью. К моему удивлению, ее мать встретила меня самым сердечным образом. Оказалось, что старый купец умер через месяц после прибытия в Мельбурн. Его вдова и дочь остались без всяких средств и вынуждены были зарабатывать себе на пропитание собственным трудом.

Молодая девушка любила меня. Препятствием к нашему браку был недостаток средств. Я отправился на прииски. Теперь я возвращаюсь с достаточным количеством золота, чтобы обеспечить безбедное существование моей будущей жене и ее матери. Мы вернемся на родину в Англию, и на корабле молодая леди выступит уже в качестве моей жены.

Моряк Билл окончил свою историю.

Глава XXXI. Мой брат Вилльям

На следующее утро я встал очень рано и отправился в палатку Элефанта, чтобы попрощаться с ним и его товарищем Биллом.

Мы трое отправились в гостиницу выпить на прощание бутылку вина.

— Один вопрос, — сказал Билл, обращаясь ко мне, — я его давно хотел задать вам. Я слышал, что вас зовут Роландом. Извините за мое любопытство, но я имею серьезные причины для этого. Скажите, как ваша фамилия?

Этот вопрос вдруг оказал могущественное действие на мои мысли. Внезапно у меня явилось предчувствие, почти уверенность, что я нашел своего брата! В этом было что-то инстинктивное.

— Моя фамилия, — сказал я в ответ на его вопрос, — такая же, как ваша. Ведь ваша-Стон?

— Да, — ответил он, — я — Вилльям Стон.

— Тогда мы братья.

— Вы — Роллинг Стон! — воскликнул Билл, заключая меня в объятия-Как странно, что я не задал этого вопроса, когда в первый раз услышал, что тебя зовут Роландом!

Элефант был поражен не меньше нашего таким открытием.

Мы решили ехать все вместе в Мельбурн. Времени осталось немного. Мы успели только взять билеты и сесть в дилижанс.

Мой брат и я всю дорогу до Мельбурна говорили без умолку. Я спросил, известно ли ему, что наша мать последовала за мистером Лери в Австралию?

— Да, — сказал он, — я знал, когда меня бросили в Ливерпуле, что она повсюду будет следовать за этим животным.

— И ты никогда не старался разыскать ее, когда был в Сиднее?

— Нет, — сказал мой брат торжественным тоном. — Когда она меня бросила в Ливерпуле, чтобы следовать за этим злодеем, я понял, что потерял ее. Я решил, что с тех пор для меня совсем не существует матери.

— Но, решив так, не попытался ли ты разыскать сестру Марту? Неужели же ты оставил колонию, не сделав никакой попытки что-нибудь узнать о сестре?

— Бедная, маленькая Марта! — воскликнул Вилльям, — она была прелестным ребенком. Я желал бы, действительно, увидеть ее снова. Попытаемся оба найти ее. Я уверен, что, если мы ее найдем, нам не придется стыдиться за нее. Она была маленьким ангелом, и я убежден, что она такой осталась и до сих пор. О, как бы мне хотелось увидеть снова Марту! Но только скажу тебе по правде, Роланд я нисколько не стремлюсь снова увидеть нашу мать.

Тогда я сообщил моему брату о последних событиях и рассказал историю нашего семейства, насколько сам был с нею знаком.

Во время нашего путешествия мы едва успели обмолвиться словом с нашим товарищем Элефантом и несколько раз извинялись перед ним.

— Не обращайте на меня внимания, — говорил великодушный Элефант, — я так же счастлив, как и вы. Я вас обоих считаю за своих друзей и теперь радуюсь вашему счастью.

Прибыв в Мельбурн, мы остановились в гостинице и тотчас же отправились в магазин за платьем, чтобы можно было показаться в приличных костюмах на улицах города. Особенно спешил и волновался Вилльям, и на это у него были свои причины. Он намеревался провести этот вечер в обществе своей будущей жены и ее матери. Сейчас лее после обеда он оставил нас.

На следующий день брат пригласил меня сопровождать его к его будущей жене и ее матери. Они жили в маленьком доме. Когда мы пришли, дверь нам открыла прелестная молодая девушка, которая, встретив моего брата приятной улыбкой, скрылась. Мы вошли в гостиную, и мой брат представил меня мистрисс Морелль.

Вскоре в гостиную вошла и молодая леди-будущая жена брата Сара Морелль. Красотой она, конечно, уступала моей потерянной Леноре, но была так же прекрасна, как моя сестра Марта.

Возвратившись домой, мы застали Элефанта в очень скверном настроении. Дела задерживали его в Мельбурне несколько дольше, чем он этого хотел, и выехать в Сидней он мог только на третий день. Мы посоветовались с братом и решили, что я отправлюсь в Сидней вместе с Элефантом. Там я разыщу Марту и с ней вернусь в Мельбурн.

С тех пор, как Вилльям узнал о смерти матери, он стал гораздо больше интересоваться судьбою Марты.

— Мы не можем быть счастливы, — сказал он, — если вернемся в Англию, оставив в колонии свою сестру.

Я обещал приложить все усилия, чтобы исполнить его желание, так как оно совпадало и с моим собственным.

Мисс Морелль, услышав, что ее жених имеет сестру в Сиднее, настояла на том, чтобы свадьба была отложена до прибытия сестры.

— Я желаю, чтобы свадьба была в тот день, когда приедет ваша сестра, — сказала она и прибавила с очаровательной улыбкой: — Я жду с величайшим нетерпением того дня, когда увижу ее.

Это обстоятельство еще более усилило желание Вилльяма скорее увидеться с сестрою. Элефант, узнав, что я еду в Сидней, был очень рад, что нам опять придется путешествовать вместе.

Глава XXXII. Жених моей сестры

Прибыв в Сидней и позавтракав, я расстался с Эле-фантом. Каждый отправился по своим делам: он к невесте, а я направился к тому дому, где оставил свою сестру два года тому назад. Я был очень удивлен и поражен, не найдя ее там. В доме также не было больше швейной мастерской.

Упрекая себя за то, что в продолжение двух лет ни разу не писал сестре, я вспомнил, что она работала в компании с мистрисс Гринг, которая жила в Сиднее около десяти лет. Мне удалось найти мастерскую Гринг, но самой мистрисс Гринг уже более года не было в Сиднее. Она обанкротилась и уехала в Мельбурн. На мое счастье Марта работала у новой хозяйки мастерской, которая охотно сообщила мне адрес сестры. С большим волнением я подошел к квартире Марты, и в следующую минуту она была в моих объятиях.

Судя по обстановке комнаты сестра жила в ужасной бедности. Странно, что это не вызвало во мне никакого сожаления. Напротив, я даже был этому рад.

Марта рассказала мне несложную историю ее жизни после того, как мы с нею расстались. Когда мистрисс Гринг разорилась, сестра попробовала работать в двух или трех мастерских. Покраснев, она сказала мне, что имела достаточные причины бросить там работу.

Она стала брать на дом работу от той хозяйки мастерской, у которой я узнал ее адрес.

— О, Роланд! — сказала Марта, — я не встречала худшей женщины, чем эта хозяйка. Она платит за работу такую ничтожную цену, что еле-еле хватает на хлеб, чтобы не умереть с голоду. И при этом она еще обыкновенно обсчитывает. Я очень часто работаю с шести часов утра до десяти часов вечера и при этом очень часто бываю голодна. Как жесток и несправедлив свет!

Я выждал немного и хотел было начать разговор о дальнейших наших планах. Мне казалось, что ничто теперь не могло удержать Марту в Сиднее. Но она предупредила меня.

— Я очень рада, Роланд, что ты решил, наконец, остаться в колонии Я надеюсь, что ты будешь жить в Сиднее? О, как мы были бы счастливы! Ты приехал, чтобы остаться? Не правда ли? Скажи — да, брат, сделай меня счастливой! Скажи, что ты больше не оставишь меня никогда!

— Я не желаю покидать тебя, дорогая сестра, — сказал я, — я надеюсь, что ты получила хороший урок и поступишь так, как я тебе посоветую. Я намерен взять тебя с собою в Мельбурн.

— Какая причина побуждает тебя увезти меня в Мельбурн? Разве Мельбурн лучше Сиднея?

— Ты до сих пор еще не хочешь оставлять Сидней? — спросил я.

— Брат, — ответила она, — я не желаю ехать в Мельбурн, я не желаю покидать Сидней!

— Так ты не хочешь повидаться со своим братом Вилльямом? — спросил я Марту.

— Как! Вилльям! Дорогой маленький Вилли! Что ты слышал о нем, Роланд? Узнал ли ты, где он?

— Да, он в Мельбурне и очень хочет видеть тебя. Я приехал за тобой. Желаешь ты ехать со мною?

— Я могу увидеть Вилльяма, моего давно пропавшего брата Вилльяма! Я могу увидеть его! Как ты нашел его, Роланд? Расскажи мне об этом! Почему он не приехал сюда вместе с тобой?

— Мы встретились случайно — на приисках в Виктории. Услышав, что меня зовут Роландом, он спросил мою фамилию. Мы узнали друг друга. Маленький Вилли — как ты назвала его сейчас — теперь большой, красивый молодой человек. На следующей неделе он женится на прекрасной девице. Я приехал за тобой, чтобы вместе ехать на свадьбу. Поедешь ли ты, Марта?

— Как я могу сделать это? Как я могу сделать это? Я не могу оставить Сиднея!

— Марта, — сказал я, — я твой брат. Я старше тебя и как бы заменяю тебе родителей, поэтому настоятельно требую ответить, почему ты не хочешь ехать в Мельбурн?

Сестра молчала.

— Дай мне удовлетворительный ответ! — закричал я, начиная раздражаться. — Скажи мне, почему ты не хочешь ехать?

— О, брат! Потому что» потому что… Я жду здесь одного человека, который обещал вернуться ко мне!

— Мужчину, конечно?

— Да, да, мужчину. Это очень верный человек, Роланд.

— Куда он уехал? Сколько прошло времени с тех пор, когда ты видела его в последний раз? — спросил я, сдерживая раздражение.

— Он уехал на прииски в Викторию немного более двух лет тому назад. Перед отъездом он сказал, чтобы я ждала его возвращения, и когда он приедет, мы поженимся.

— Марта! Возможно ли, чтобы только это удерживало тебя от поездки со мной в Мельбурн?

— Только это и есть единственная причина, почему я не могу уехать из Сиднея. Я должна дожидаться его.

— Тогда ты такая же безумная, как наша бедная мать, ожидавшая возвращения мистера Лери! Человек, который обещал вернуться и жениться на тебе, вероятно, давно уже забыл тебя. Весьма вероятно, что он женился уже на другой. Я думал, что ты умнее и не будешь верить каждому глупому слову. Человек, из-за которого ты делаешь себя несчастной, посмеялся бы над твоей простотой, если бы знал об этом. Он, наверное, забыл даже твое имя. Оставь думать о нем, дорогая сестра, и сделай счастливыми и себя и твоих братьев.

— Не называй меня безумной, Роланд и не считай меня такой. Я знаю, что меня можно было бы назвать безумной, если бы я ожидала какого-нибудь пошлого, обыкновенного человека. Но тот, кого я люблю, не таков. Он обещал вернуться и, если только он не умер, он сдержит свое слово. Я буду еще счастлива. Ждать его- моя обязанность, и никто не заставит меня пренебречь ею!

— О, Марта, наша бедная мать так же думала о мистере Лери, как ты об этом человеке. Она думала, что он верен ей и считала его лучшим человеком на свете. Ты можешь так же ошибиться, как и она. Я советую и убеждаю тебя не думать больше о нем и ехать со мной. Взгляни вокруг себя! Посмотри до каких лишений и нужды ты дошла! Оставь все это и иди с теми, кто действительно любит тебя!

— Не говори этого, Роланд! Ты причиняешь мне боль! Я хочу ехать с тобой и хочу видеть Вилльяма. Только я не могу и не должна покидать Сиднея.

Было очевидно, что никакие доводы, никакие убеждения ни к чему не приведут.

— Марта, — сказал я, — я тебя еще раз прошу уехать со мной. Этим ты исполнишь долг сестры, и это необходимо для твоего собственного благополучия. Прими мое предложение теперь. Я никогда больше не повторю его, потому что, в противном случае, мы расстанемся навсегда. Я оставлю тебя в той нищете, в которой ты, очевидно, желаешь остаться.

— Роланд! Роланд! — говорила она, обнимая меня. — Я не могу так расстаться с тобой! Не покидай меня! Ты этого не можешь, ты не должен!

— Желаешь ты ехать со мной? — спросил я опять.

— Роланд, не проси меня об этом! О, Боже, помоги мне! Я не могу ехать!

— Тогда, прощай, — крикнул я, — прощай навсегда! — И я быстро ушел, оставив рыдающую сестру.

Выйдя из дому, я успокоился и понял, что мое поведение по отношению к сестре было недостойным. Я не должен ее оставить без всякой поддержки, без всяких средств. Я хотел было пойти в гостиницу и оттуда послать ей денег, но, подумав, решил сделать это сам и вернулся к сестре.

Поднявшись наверх, я постучал в дверь. Ответа не последовало. Тогда я постучал еще раз.

Подождав еще минуты две, я отворил дверь без всякого предупреждения и тут же застыл на месте от удивления: навстречу мне вышел Элефант! Это был тот человек, которого ждала моя сестра.

— Благодарю тебя, Боже! — воскликнула Марта, увидев меня. — Я благодарю Бога за то, что ты вернулся, Роланд! Ты видишь-он вернулся, — продолжала она, положив свою руку на плечо Элефанта. — Я знала, что он вернется, и что невозможно, чтобы он обманул меня Это мой брат, — прибавила она, обернувшись к Элефан-ту. — Он хотел бросить меня, только не сердись на него. Он ведь не знал тебя так, как я тебя знаю. Я пережила тяжелые времена, Александр, и одна радость этой минуты уже вознаграждает меня за все мое страдание.

Прошло достаточно времени, прежде чем Элефант и я смогли сказать хоть слово. Говорила пока одна только Марта.

— Какие мы были глупцы! — вставил, наконец, Элефант. — Скажи вы мне, что ваша фамилия Стон, и что в Сиднее у вас есть сестра, насколько большее удовольствие доставило бы нам общество друг друга! Но эта проклятая привычка на приисках тщательно скрывать свое имя и свои личные дела! Мы с вами приятели, — продолжал Элефант, обращаясь ко мне, — зачем нам соблюдать совершенно лишний этикет. Будем держаться откровенно и чистосердечно и оставим всякие секреты!

Я не буду долго рассказывать о той радости, какую испытала сестра, узнав, что мы с Элефантом большие приятели. Выбором сестры я был очень доволен. Элефант был честный, благородный, трудолюбивый человек. Лучшего мужа нельзя было и пожелать; Средства у него тоже были, и он мог вполне прилично материально обеспечить свою семейную жизнь.

Теперь уже ничто не удерживало мою сестру в Сиднее. Напротив, она торопила меня и Элефанта поскорее ехать в Мельбурн.

Свадьбы моей сестры и моего брата состоялись в Мельбурне в один и тот же день. Сейчас же после свадьбы Вилльям со своей женой, ее матерью и я отправились на корабле в Англию. Элефант же с Мартой вернулись в Мельбурн.

Глава XXXIII. Встреча со старыми знакомыми

Новелль — капитан корабля, на котором мы отправились в Англию, был настоящий джентльмен и скоро сделался любимцем всех пассажиров. Между мною и ним установилась самая искренняя дружба, и во время переезда я большей частью проводил время в его обществе.

Мы или играли в шахматы, или же толковали о предметах, связанных с профессией капитана. Он, казалось, так же очень интересовался моим будущим и часто начинал разговор о моей женитьбе.

— На моем корабле, — говорил он, — очень часто возвращаются домой золотоискатели с молодыми женами. Я считаю себя несколько опытным человеком в брачных делах, и вы ничего лучшего не можете сделать, как позволить мне выбрать для вас жену. Я знаю одну прекрасную молодую леди и давно ищу для нее хорошего мужа. Только мне еще не встречался человек, который был бы достоин такого счастья, а смотря на вас, мистер Стон, думаю, что вы для нее подходите.

Такие разговоры очень часто заводил наш бравый капитан Новелль, но я ничем не выражал желания продолжать. Передо мной все время стоял образ потерянной Леноры.

Мы приехали в Портсмут и оттуда отправились в Лондон. Капитан должен был еще несколько дней оставаться на корабле. Он тепло простился с нами и пригласил меня к себе, в свой лондонский дом.

Приехав в Лондон, мы сутки пробыли в гостинице, а затем переехали на частную квартиру, которую брат нанял на Бромптоне. Вскоре после приезда я получил письмо от Элефанта и Марты; счастье так и сквозило в каждой его строчке. Отец Элефанта помирился со своим сыном и был очарован Мартой.

Мне стало необыкновенно грустно. Кругом счастливые, устроившиеся люди, и только один я остался одиноким, бесприютным. Счастья для меня никогда уже не будет. Я чувствовал, что никогда не разлюблю Ленору, никогда не в состоянии буду полюбить другую женщину. Ленора же для меня была на веки потеряна.

Я мало выходил из дому. Меня как-то никуда не тянуло. Единственным развлечением было чтение. Во время своей скитальческой жизни, полной опасностей и тяжелого труда, у меня совершенно не было времени пополнить свое образование. Я занялся этим теперь и с большим увлечением. Однажды на улице я совершенно случайно встретил своего австралийского знакомого. Это был Каннон, один из моих спутников по охотничьей экспедиции на Ярру-Ярру. Я был очень удивлен этой встрече, так как не ожидал увидеть его в Лондоне. В Австралии он сидел совершенно без денег, да и не предполагал ехать в Англию. Мы зашли в ближайший отель и заказали себе два обеда.

Он рассказал, что его приятели помогли ему приехать в Англию.

— Ну, а что случилось с Веном? — спросил я

— Вен! Это — коварная ехидна! Я не люблю говорить об этом человеке. Он несколько раньше меня вернулся в Англию, и в настоящее время он здесь.

— А наши знакомые на Ярре-Ярре? Слышали ли вы что-нибудь о них с тех пор, как мы расстались с ними?

— Да, я видел их несколько раз после этого. Живут они очень хорошо и все здоровы. Произошла только маленькая перемена в их симпатиях. Они сделались большими приятелями с Веном.

Несмотря на то, что Каннон сказал, что он не любит говорить о Вене, в продолжение нашего разговора он несколько раз упоминал это имя и притом с нескрываемой злобой и неприязнью. Я понял, что эти два человека уже не были приятелями, но не пытался узнать причину этой неприязни. Меня очень мало интересовали их личные дела. Я не считал их своими товарищами или друзьями, хотя Каннон для меня был гораздо симпатичнее Вена; последнего я с трудом переносил.

— Вы здесь имеете какие-нибудь дела? — спросил Каннон, когда мы расставались.

— Нет, — ответил я, — я приехал в Лондон без всяких дел и хотел немного развлечься. Но я предполагаю очень скоро вернуться обратно в Австралию.

— Как странно! — сказал Каннон. — Может быть вам надоело в Лондоне, потому что вы чувствуете себя в нем чужестранцем и имеете мало знакомых. Я вас хочу ввести в один очень интересный знакомый мне дом. Дайте слово, что завтра вечером мы встретимся здесь и пойдем туда.

На следующий день мы встретились, как условились, и Каннон повел меня к своим лондонским знакомым.

Мы подошли к одному дому, и Каннон постучал в дверь. Слуга провел нас в гостиную и доложил: «Мистер Каннон и его приятель».

Дверь отворилась, — и Джесси, дочь скваттера, стояла передо мной!

Увидев меня, она ничего не сказала и без чувств упала на диван.

Было жестоко со стороны Каннона свести нас снова вместе. При этом он нисколько не показался пораженным происшедшей сценой. Напротив, это ему как будто доставило удовольствие. Джесси скоро пришла в себя. Я только мог заметить, что ее спокойствие было искусственным.

Каннон старался завести разговор, но его никто не поддержал. Это тяжелое положение было прервано приходом отца Джесси, который не выказал радушия ни ко мне, ни к Каннону. Вскоре вошла мать Джесси, встретившая нас более дружелюбно, чем ее муж. Но и в ее обращении чувствовалась какая-то принужденность и натянутость.

Пока Каннон старался втянуть в разговор хозяев дома, я обменялся несколькими словами с Джесси. Она просила меня зайти повидаться с нею еще раз. Но мне не понравилось обращение со мной ее отца, и я уклонился от обещания посетить их дом. К моему удивлению она настаивала на своем приглашении и просила придти завтра к одиннадцати часам утра, когда она и ее мать останутся одни.

— Я очень несчастлива, Роланд, — сказала она вполголоса. — Приходите к нам завтра. Вы обещаете?

Я не мог быть жестоким и пообещал зайти.

Наш визит не был продолжительным. Перед уходом мать Джесси, в свою очередь, пригласила нас посетить их снова. Но приглашение это было сделано тогда, когда ее муж не мог его слышать.

— Маленькая Роза в школе, — сказала она мне, — и вы обязательно должны придти повидаться с ней. Она очень часто вспоминает о вас. Когда она услышит, что вы в Лондоне, она захочет вас увидеть.

Мы вышли. Я был очень сердит на Каннона, затеявшего всю эту историю. Мне пришла в голову мысль, что он с моей помощью вздумал отомстить Вену, и я высказал ему это. Но его аргументы были гораздо основательнее моих, и поэтому я вынужден был оставить свои обвинения.

Глава XXXIV. Свидание с Джесси

На следующий день я снова увидел Джесси. Она очень обрадовалась, только черты ее лица выдавали, как она страдает.

— Я знаю, Роланд, — сказала она, — что наша встреча опять принесет мне много горя. Но в настоящую минуту я очень рада видеть вас и готова впоследствии расплачиваться за эту кратковременную радость.

Я прикинулся не понимающим ее.

— Когда вы оставили нас на Ярре-Ярре, я пыталась забыть вас и решила никогда больше не встречаться с вами. А теперь, увы! Все мои решения тщетны. Я знаю, что для меня несчастье-встреча с вами, и все-таки я благословляю ту минуту, когда снова увидела вас. С вашей стороны было жестоко явиться к нам вчера, и все-таки я благословляю вашу жестокость.

— Мое вчерашнее появление у вас произошло благодаря непредвиденным случайностям. Я в этом нисколько не виновен. Пока я не вошел в гостиную, я даже не знал, что вы в Лондоне. Я думал, что вы в Австралии. Мистер Каннон обманул меня: он пригласил меня в гости к своим лондонским знакомым. Я не знал, к кому он меня звал, потому что ради собственного своего счастья и вашего спокойствия я не пошел бы с ним.

— Роланд вы — жестоки!

— Как вы можете говорить это, когда только перед этим сказали, что с моей стороны было жестоко вчера приходить, Джесси? Во всем этом есть что-то такое, чего я не могу понять.

— Роланд пощадите меня! Не говорите больше об этом! Давайте говорить о других вещах!

Я счел за лучшее повиноваться ей, и больше часа провел с ней tеtе-а-tеtе, пока наша беседа не была прервана появлением матери Джесси.

Я не мог уйти, не обещав зайти еще раз, так как я не видел еще маленькой Розы.

От Каннона я узнал все, касающееся семейных дел скваттера.

Отец Джесси составил себе большое состояние, ликвидировал свои дела и приехал в Англию, чтобы остаток дней провести на родине, в Лондоне.

Я узнал, что после моего отъезда Вен стал частым гостем на Ярре-Ярре, успел войти в доверие скваттера и стал кандидатом в женихи Джесси. Это и послужило причиной ссоры между Веном и Канноном. С переездом семьи в Лондон за ними последовал и Вен.

Обдумав все обстоятельства дела, я пришел к убеждению, что самое лучшее для меня не видеться больше с Джесси, так как мои посещения могут только возбудить у нее напрасные надежды.

Лондонская жизнь навеяла на меня сильную тоску. Я чувствовал себя очень скверно и решил проститься со своей родиной и опять вернуться в Австралию — продолжать свою бродячую, полную лишений и опасностей жизнь. При спокойной жизни и при виде счастья других мои сердечные раны опять открывались, и я начинал сильно страдать. Образ Леноры не давал мне покоя. Перед отъездом я решил посетить еще два города: Бирмингам и Ливерпуль. В Бирмингаме я хотел увидеть своего товарища, бывшего преступника, с которым мы работали на Авоке, а в Ливерпуле собрать более подробные справки о Леноре. Мне все-таки хотелось узнать, как она живет и где.

У меня мелькнула также мысль посетить ее перед отъездом с родины, так как назад вернуться я не предполагал.

По приезде в Бирмингам я очень скоро разыскал Броуна, который встретил меня с большим удовольствием и радостью.

— Вам только одному, — сказал он, — я рассказал в колонии историю моего преступления и моей жизни. Вы помните, с какой ничтожной надеждой я возвращался домой. Я считаю вас справедливым и расположенным ко мне человеком и знаю, что вам доставит большое удовольствие то, что я сейчас расскажу.

— Мне уже доставляет удовольствие, — ответил я, — и то, что я вижу здесь вокруг себя. Я нашел вас в мирной обстановке, в комфортабельном доме, и по вашему виду могу заключить что вы живете хорошо.

— Да, — радостно ответил Броун, — это действительно так, как вы сказали. Я более счастлив, чем мог себе вообразить. Я вам сейчас все расскажу. По возвращении на родину я нашел свою мать живой, но она жила в рабочем доме. Мой брат был женат и имел большую семью. Вся его жизнь представляла борьбу за полуголодное существование для себя и своей семьи. Я не пошел к матери в рабочий дом, так как не желал встретиться с ней в присутствии посторонних людей, которые могли не понять моих чувств. Я купил дом с полной мебельной обстановкой, а мой брат отправился в рабочий дом и привел ко мне мать, сказав ей, что это ее собственный дом, и все, что в этом доме находится, принадлежит ей. Вместо объяснений он свел нас вместе. Бедная мать почти обезумела от радости. В этот момент я почувствовал себя счастливейшим человеком в Англии. Это продолжается и до сих пор. То счастье, которое я испытываю сейчас, живя со своей матерью и оказав помощь своему брату, вполне вознаградило меня за те страдания и печали, которые я перенес в своей жизни.

Перед моим уходом Броун открыл дверь в другую комнату и позвал мать. Он представил ей меня как своего товарища, с которым работал вместе на приисках в Австралии. Мать Броуна была благообразной женщиной лет шестидесяти восьми. В ее суровых, морщинистых чертах лица было столько доброты и нежности к своему сыну, что было приятно смотреть.

— Я очень рада видеть вас, — обратилась она ко мне, — потому что ваше появление здесь показывает, что мой сын дружил с людьми честными и приличными.

Я сказал ей несколько комплиментов и ушел, унося с собой прекрасное впечатление от виденного и слышанного.

Глава XXXV. Найденная Ленора

Когда я жил у капитана Хиланда в Ливерпуле, то познакомился с мистрисс Лэнсон. Она часто посещала дом капитана и дружила с мистрисс Хиланд и Ленорой. Я знал ее адрес и теперь, по приезде в Ливерпуль, отправился к ней, чтобы получить сведения о Леноре.

— Мне очень хочется увидеть своих старых друзей — мистрисс Хиланд и ее дочь, — сказал я мистрисс Лэнсон, — я так долго отсутствовал и так давно их не видел и не слышал о них, что в настоящее время потерял их следы. Я знаю, что вы были очень близки с мистрисс Хиланд и ее дочерью, поэтому и позволяю себе побеспокоить вас, чтобы получить какие-нибудь сведения об этом семействе.

— Я очень рада вас видеть, мистер Стон, — ответила старая леди. — Конечно вы слышали о той перемене, которая произошла в положении мистрисс Хиланд и ее дочери, и что они теперь живут в Лондоне?

Я ответил утвердительно.

— Лондонский адрес их: Dеnbеgh-Stгееt. Это дом капитана Новелля. Мне очень приятно вспомнить о них.

На этом и кончился разговор между мной и мистрисс Лэнсон.

Итак, муж Леноры был капитан Новелль, на корабле которого я возвращался на родину, и с которым в дороге так близко сошелся! Я теперь уже раздумал посетить Ленору. Мне было бы слишком тяжело ее видеть, и я решил проститься в Лондоне только с братом и его женой и немедленно вернуться в Ливерпуль, чтобы с первым же кораблем уехать в Австралию.

Вернувшись в Лондон, я сказал брату о своем отъезде; он был очень удивлен и убеждал меня изменить решение. Но я был непоколебим. Вежливость требовала, чтобы я повидался с капитаном Новеллем перед отъездом и поблагодарил его за все услуги, которые он мне оказал. Но теперь, когда я узнал, что он муж Леноры, я не мог заставить себя хладнокровно отнестись к этому посещению. Я не мог видеться с ним. Накануне своего отъезда я послал ему письмо, в котором выражал благодарность и извещал о своем отъезде.

На следующее утро после отправки письма, перед самым отъездом в Ливерпуль, вдруг внезапно явился капитан Новелль. Избежать встречи с ним я не мог.

— Вы хотите сейчас уехать, — сказал он, как только вошел в комнату, — но я вас не пущу и делаю вас своим пленником. Я должен доставить вас двум леди, которых вы знаете в продолжение многих лет. Вы не можете сбежать, так как отправитесь со мной немедленно.

— Это невозможно для меня, капитан Новелль, — протестовал я. — Я уезжаю в Ливерпуль со следующим поездом. У меня так мало времени, что я едва успею доехать до станции.

— Я вам говорю, — сказал капитан, — что я не принимаю никаких отказов. Затем — знаете ли, что я только что узнал? Моя жена и ее дочь — ваши старые друзья. Помните ли вы мистрисс Хиланд и маленькую Ленору? Я случайно произнес имя Роланда Стона сегодня утром, прочитав ваше письмо, и моментально во всем доме поднялась суматоха. Моя жена послала меня привести вас, хотя бы и силой. Если вы не пойдете добром, мы будем драться. Без вас я назад не вернусь.

— Остановитесь на минуту! — вскричал я, пораженный его словами. — Ответьте мне на один вопрос. Что вы сказали о вашей жене?

— Я сказал, что моя жена и ее дочь — ваши старые друзья. Я женился на вдове капитана Хиланда.

— Великий Боже! — воскликнул я. — Так вы женаты не на его дочери?

— Нет. Что за странные вопросы вы задаете? Жениться на Леноре Хиланд! Ведь, Стон, я старик и гожусь в отцы Леноре! Я повторяю: я женат на ее матери.

— Идем! — воскликнул я, быстро направляясь к дверям. — Идем скорее! Я хочу видеть ее немедленно!

Я шел так быстро, что капитан Новелль еле успевал за мной. Я был похож на безумного. Меня охватила дикая радость. Ленора, которую я считал для себя потерянной, была найдена!

Капитан не мог успеть за мной и отстал. Я не стал у дверей дожидаться его и позвонил. В то же мгновение маленькая служанка отперла дверь.

— Где Ленора? — спросил я.

Служанка была страшно удивлена, но, увидев следовавшего за мной капитана, пропустила меня в дом.

Ленора Хиланд стояла передо мной еще прекраснее, — если это только было возможно, — чем раньше!

В это мгновение я забыл все условности, все приличия и в необузданном восторге выражал свою радость. Я был похож на сумасшедшего.

— Ленора! — воскликнул я, обнимая ее. — Вы свободны? Это правда, что я не напрасно жил и трудился?

Она ничего мне не ответила. Но по ее лицу видно было, что она не была оскорблена моими грубыми проявлениями радости. Постепенно я успокоился. Тогда капитан Новелль обратил мое внимание на мистрисс Новелль, в которой я узнал бывшую мистрисс Хиланд, мать Леноры.

Мое продолжительное отчаяние было результатом недоразумения, виновником которого, хотя и невольным, был Мейсен, рассказавший мне при встрече в Сиднее о замужестве Леноры. Теперь выяснилось, как произошла вся эта путаница.

Мейсен зашел по делу к капитану Новеллю. Последнего в это время не было дома. Тогда старый моряк попросил вызвать к нему жену капитана. Мистрисс Новель была чем-то занята, и вместо нее вышла Ленора. Мейсен, который был знаком с капитаном Хиландом и его семейством, конечно, узнал Ленору. Это обстоятельство, в связи с короткой беседой, которая произошла между Ленорой и Мейсеном, убедило старого моряка в том, что Ленора — жена капитана Новелля.

Теперь я забыл и думать о бедной Джесси и о возвращении в колонию.

Глава XXXVI. Дитя природы

Однажды утром я сидел в своей комнате, с нетерпением ожидая условленного часа, чтобы отправиться к Леноре. В комнату вошла служанка и объявила, что меня внизу ожидает леди.

— Какая леди? — спросил я.

— Она похожа на ангела, — ответила старая служанка, — но только она в большом горе. Она очень красивая молодая леди. Это верно.

— Сказала она вам свое имя?

— Нет, потому что я не поинтересовалась. Только она в большом горе. Она уже давно ожидает.

Я спустился вниз, вошел в гостиную и, к моему удивлению, очутился лицом к лицу с Джесси.

Она так изменилась, как будто только что пережила опасную болезнь. На щеках был лихорадочный румянец, на глазах следы слез. Весь ее образ олицетворял горе и страдание.

— Джесси! Что случилось? — спросил я. — Разве произошло что-нибудь ужасное? У вас совершенно больной вид.

— Да, — ответила она, — действительно нечто случилось. Произошло то, что мое счастье разбито навсегда.

— Скажите же мне, что произошло, Джесси. Скажите мне все. Вы знаете, что я помогу вам, если только это будет в моих силах.

— Я не знаю этого, Роланд. Было время, когда вы могли спасти меня, только теперь это слишком поздно! Слишком поздно, чтобы успокоить мое изболевшее сердце! Может быть я умерла бы, унеся мою тайну в могилу, если бы не встретила вас снова. Было бы лучше, если бы произошло так. О, Роланд, после новой встречи в этой чужой для меня стране воспоминания, которые нахлынули на меня, только терзают меня и разочаровывают. Роланд, я пришла к вам с моим горем не с целью обвинять вас. Я только скажу, что вы один могли бы снять это горе. Никто из смертных не был бы счастливее меня, если бы я знала, что вы хоть немного можете полюбить меня.

— Джесси! Можете ли вы говорить это, когда…

— Терпение, Роланд! Выслушайте меня. Я почти безумная. Я хочу сказать вам все, что выстрадала из-за вас. Поэтому я и пришла сюда. Меня хотят выдать замуж за человека, которого я не люблю. Дайте мне совет, Роланд! Ведь для меня мучительно выйти замуж за того, кого я не могу любить, когда я люблю только вас.

— Джесси! Я не могу слушать то, о чем вы говорите. Я сказал вам, когда мы расставались в Австралии, что я люблю другую. Я недавно встретился с ней и нашел, что она до сих пор верна мне. Я надеюсь, что вы никогда не будете говорить со мной с таким отчаянием. Мы можем быть только друзьями, и вы еще можете быть счастливы.

По мере того, как я говорил, Джесси все больше и больше волновалась и, наконец, без чувств упала на пол.

Я позвонил и с помощью служанки положил ее на кушетку и привел в чувство.

— Джесси, — сказал я, когда она открыла глаза, — вы больны, вы сильно утомились?

— Нет, — ответила она. — Я только думала о том, что вы мне сказали.

Она замолчала и дожидалась, пока уйдет служанка.

— Роланд, — сказала Джесси после того, как ушла служанка. — Я скажу вам еще только несколько слов. Завтра я должна выйти замуж за мистера Вена. Это желание моего отца. Он мне сказал, что его желание должно быть моим собственным желанием и, следовательно, я должна ему повиноваться. Я пыталась полюбить Вена, но тщетно, потому что я люблю другого. Я люблю вас, Роланд! Я не могу побороть моей любви, и я слишком хорошо помню ваши собственные слова, когда вы мне сказали, что мы можем любить только один раз в жизни. Теперь я вас оставлю, Роланд. Я сказала вам все.

— Джесси, я сильно страдаю за вас и надеюсь, что после замужества ваши мысли изменятся. Я желаю, чтобы воспоминания о прошлом не коснулись вашего счастья.

— Благодарю вас за добрые пожелания, — ответила она, — Я попытаюсь перенести мою жестокую судьбу со спокойствием. Прощайте, Роланд! Я ухожу, как и пришла- одна. — В следующую минуту она ушла.

Я не был виновен в ее несчастьи. Я никогда не подавал ей никаких надежд; напротив, почти с первого момента нашего знакомства объявил, что люблю другую. И все-таки я страдал и жалел эту несчастную девушку, любовь которой ко мне принесла ей столько горя.

Глава XXXVII. Роллинг Стон на покое

На следующее утро я отправился к Леноре. Услышав по дороге звон колоколов, возвещающий брачную церемонию, я вспомнил о Джесси. Ведь она сегодня должна обвенчаться с Веном. Мечты о собственном счастье не давали мне долго задумываться о несчастьи другого человека. И я скоро в своих размышлениях о Джесси успокоился на том, что, в конце-концов, она забудет меня, полюбит своего мужа и может быть будет счастлива.

На этот раз я пробыл у Леноры недолго, так как там все были заняты приготовлениями к нашей свадьбе, которая должна была состояться на днях. Я вернулся домой и войдя в комнату, нашел на столе письмо, адресованное на мое имя. Письмо было написано женской рукой, но почерк был мне незнаком. От кого могло быть это письмо? Распечатав, я увидел подпись «Джесси». Я стал поспешно читать письмо: — «Роланд! Мой час настал. Колокола зазвонили, возвещая начало церемонии, а я сижу в своей комнате одна! Одна со своей тоской! Я слышу суетливое движение внизу и радостные голоса — голоса тех, которые пришли поздравить меня с моей свадьбой! И я не двигаюсь с места! Я знаю, что моему горю скоро настанет конец! Прежде чем пройдет этот час, моя душа будет в другом мире! Да, Роланд! Когда те глаза, которые долго преследовали меня в моих снах и грезах, будут смотреть на эти строки, бедная, покинутая девушка, которая любила вас и искала вашей любви, перестанет существовать. Ее душа отдохнет от страданий этого жестокого света!

Роланд! Что-то говорит во мне, что я не должна выходить замуж! Что я не должна входить в то священное здание и вручить себя человеку, когда я люблю другого! Этого я не сделаю никогда! Я умру!

Вы мне сказали, что нашли ту, которую считали давно потерянной для себя, и она вас любит. Пусть она познает все то счастье, в котором отказано мне! Да упадет на ее голову благословение неба и сделает ее жизнь счастливой мечтой, какой, как я надеялась, могла быть моя жизнь!

Я знаю, что, когда вы будете читать это, то первым движением вашего благородного сердца будет попытаться спасти меня. Только уже слишком поздно! Прежде чем вы найдете меня, мои глаза смежит сон смерти. Моя последняя мольба о том, чтобы вы получили все счастье, доступное на земле, и чтобы жизнь ваша продолжалась долго и счастливо рука об руку с той, которую вы избрали своей женой!

Может быть когда печаль посетит ваше сердце — да избавит вас Бог от этого! — вы иногда дадите в своих мыслях место той, сердце которой вы привлекли в чужой стране, и которая в свой последний, смертный час возносит свои молитвы только о вашем счастье! В то время, когда такие мысли придут вам в голову, я желаю, чтобы вы думали, что один только грех был в моей жизни- это любовь к вам!

Прощайте, Роланд! Прощайте навсегда!

Джесси».

Я выскочил на улицу и сел в кэб.

— Поезжайте как можно скорее! — сказал я и указал извозчику, куда нужно было ехать.

Но было слишком поздно!

Джесси была найдена мертвой в своей комнате с пузырьком яда в руке. Это случилось за час до моего приезда…

Я вышел с чувством глубокой печали и тоски по погибшей молодой девушке.

И я не забыл ее. Прошло уже девять лет, но последнее свидание с Джесси встает передо мною, как будто это произошло сейчас.

Через несколько дней после трагической кончины Джесси состоялась моя свадьба. Я вполне счастлив и так же горячо продолжаю любить Ленору, как и в первые дни.

Я вошел в компанию с капитаном Новеллем, и мы имеем теперь несколько своих собственных кораблей.

Брат мой Вилльям и сестра Марта тоже счастливы. Недавно мы получили от Элефанта и Марты письмо. Они в скором времени собирались посетить свою старую родину.

Родители Джесси после трагической кончины дочери не остались в Англии, а вернулись в Австралию, где живут теперь только для счастья маленькой Розы.

Каннон и Вен были моими случайными знакомыми. Я слышал из достоверных источников, что они встретились в Париже, где между ними произошла крупная ссора. В результате — дуэль, на которой Вен был убит. Каннона потом видели в Баден-Бадене, где он служил крупье в одном из игорных домов.

Голубой Дик

Глава I. Страшное наказание

— Под насос его! Живее! Вкатить негодяю двойную порцию!

Так кричал повелительным и до крайности раздраженным голосом восемнадцатилетний Блонт Блэкаддер, сын эсквайра Блэкаддера, владельца обширной плантации хлопчатника в штате Миссисипи, близ Виксбурга. Тот, к кому обращалось это приказание, был старшим надсмотрщиком плантации. Тот же, которого Блонт приказывал подвергнуть одной из самых ужасных пыток, был молодой мулат, одних лет с Блонтом, такой же высокий, сильный и красивый, как последний, только смуглее, с целой копной черных курчавых волос на голове и с громадными жгучими черными глазами.

Дело происходило за несколько лет до уничтожения рабства в Америке, и этот мулат был одним из невольников Блэкаддера.

Чем же, однако, он заслужил такое страшное наказание?… Но прежде скажем несколько слов о самом наказании.

Читатель ошибается, если думает, что окатить кого-нибудь из насоса — не более чем шутка. Действительно, если производить эту операцию только несколько секунд, то, разумеется, в этом нет ничего ужасного; на если лить человеку на голову беспрерывную струю воды более продолжительное время, то это уже обращается в невыносимую пытку, по сравнению с которой даже наказание палками и плетьми — простая забава.

Человек может кричать от боли, когда его тело раздирается кожаными ремнями или бамбуковой палкой, но страдания, причиняемые ему беспрерывно льющейся на голову ледяной водой, становятся нестерпимыми. Создается такое ощущение, как будто в мозг сразу вонзается множество раскаленных стрел, и злополучная жертва точно испытывает одну за другой тысячу смертей.

По виду наказания можно было предположить, что Голубой Дик — так звали провинившегося — совершил очень серьезный проступок.

Так как надсмотрщик Снивели не знал, в чем состояло преступление Голубого Дика, то решил осведомиться об этом у Блонта.

— Это дело мое, а вы обязаны только исполнять мои приказания! — резко ответил ему Блонт.

— Это так, мастер, но…

— Пожалуйста, без рассуждений! Раз я нахожу нужным наказать этого бездельника, значит он этого заслужил… Говорят вам, под насос его! Сейчас же!

— Не лучше ли будет подождать возвращения вашего отца, мастер?… Мне кажется.»

— Когда нет отца, его заменяю я. Надеюсь, вам это известно, мистер Снивели?

— О да, конечно, но…

— Пожалуйста, чтобы я больше не слышал от вас никаких «но»!.. Делайте, что вам приказывают.» Раз я вам говорю, что этот негодяй заслужил такое наказание, то можете быть уверены, что это действительно так. Что же касается отца, то я всегда готов ответить перед ним за свои поступки, и вам об этом заботиться нечего.

Молодой плантатор так и не назвал проступка, который совершил Голубой Дик и за который могла бы полагаться такая пытка. Причиной такого упорства могло быть только таившееся в глубине его души сознание, что он неправ и, отдавая такое бесчеловечное приказание, повинуется лишь голосу низкой мести.

И действительно, гнев его на Голубого Дика был вызван ревностью, а придуманное наказание — местью.

Дело в том, что на плантации среди других невольниц находилась молодая красивая квартеронка, с которой с некоторого времени Голубой Дик стал обращаться что-то уж слишком нежно, между тем как сын их господина, Блонт Блэкаддер, давно уже любил ее. Поэтому не трудно понять, каковы должны были быть последствия подобного соперничества.

Честное чувство Голубого Дика было отвергнуто молодой красавицей, носившей поэтичное имя Сильвия. Вместо того, чтобы повиноваться голосу сердца, квартеронка стала прислушиваться к нашептываниям тщеславия; ее ужасала перспектива оставаться вечно рабой, хотя бы с любимым и любящим мужем, тогда как любовь господина сулила ей, если и не полную свободу, то хоть возможность сделаться на плантации влиятельной особой и жить в полное удовольствие.

Голубой Дик предложил Сильвии стать его женой. Она ответила резким отказом, хотя до тех пор довольно благосклонно принимала его робкие ухаживанья. Пораженный таким неожиданным поведением Сильвии и не зная его причины, мулат высказал ей несколько горьких упреков. Сильвия пожаловалась на него Блонту, и тот накинулся на своего невольника с грубой руганью и угрозами. Выведенный из терпения и тут только понявший в чем дело, мулат настолько забылся, что сказал своему господину несколько резких, сильно взбесивших его слов.

Такова прелюдия той сцены, с которой мы начали наш рассказ.

Мистер Снивели был человеком недурным, насколько это допускалось его должностью надсмотрщика над невольниками, когда гораздо чаще приходится наказывать, чем вознаграждать эти несчастные существа. Гуманный и справедливый, он часто спускал невольникам мелкие провинности, о которых знал только сам, и нередко заступался за них перед хозяевами, младший из которых, Блонт, был очень горяч и необуздан.

Но Снивели все-таки слишком дорожил своим положением, чтобы жертвовать им ради бесполезной игры в величие души, поэтому в серьезных случаях не решался пойти прямо наперекор воле хозяев. Притом он и сам был убежден в невозможности управлять невольниками без наказаний. Если иногда хозяева были чересчур требовательны, то зачастую и невольники позволяли себе такие выходки, что очень трудно было с ними справляться, гораздо труднее, чем с домашними животными, с которыми рабы в те грустные времена стояли на одной ступени.

Кроме того, Снивели не особенно любил Голубого Дика, смотрел на него, как на ленивый и полный мятежных мыслей субъект, который может самым дурным образом влиять на своих товарищей.

Получив уверение от Блонта, что тот лично ответит перед отцом за свое распоряжение подвергнуть Голубого Дика самому жестокому наказанию, надсмотрщик более не считал себя вправе отказываться от его исполнения.

Описываемая сцена происходила на открытом дворе, замыкаемом только с одной стороны рядом конюшен, позади главных зданий плантации.

Посредине двора находился насос, облицованный почерневшим от времени дубом; рычаг этого насоса был так велик и массивен, что только самый сильный человек мог поднимать и опускать его в течение нескольких минут.

Вода, поднимаемая насосом, падала с высоты пяти футов в большое деревянное корыто, служившее для водопоя лошадей и прочих домашних животных.

Корыто всегда было наполовину заполнено водой. Принимая во внимание палящий зной, который царит в долине Миссисипи, следовало бы предположить, что вид этого примитивного бассейна должен был радовать обитателей плантации. Но невольники мистера Блэкаддера смотрели на это приспособление с тем же ужасом, с каким приговоренный к казни смотрит на эшафот.

Более половины несчастных существ в разное время перебывали под насосом, светлые струи которого в течение долгих минут впивались в их черепа, подобно железным гарпунам.

Это наказание стало применяться на плантации Блэкаддеров особенно часто с тех пор, как там начал распоряжаться Блонт.

Мистер Снивели знаком подозвал к себе нескольких наиболее сильных негров и передал им приказание молодого господина. Негры выказали полнейшую готовность произвести требуемую экзекуцию, так как это касалось Голубого Дика.

Молодой мулат не пользовался симпатией у обитателей плантации. Сами негры смотрели на него очень косо: им казалось, что он добивается власти над ними. А происходило это потому, что будучи полубелым, Голубой Дик был слишком горд, чтобы близко сходиться с неграми, и всегда относился к ним с высокомерной презрительностью.

Голубой Дик первый раз подвергался тяжелому наказанию, но нередко подводил под него товарищей, обвиняя их в непокорности, хотя сам чаще других бывал виноват в непослушании, но старый Блэкаддер почему-то многое прощал ему, что делало мулата более смелым и заносчивым.

Негры прежде всего требуют справедливости, и предпочтение, оказываемое Голубому Дику, такому же невольнику, как они, сильно возмущало их восприимчивые души.

Не скрывая своей радости по поводу того, что, наконец-то, и гордый Голубой Дик будет поставлен в равное положение, негры, которым Снивели приказал вести мулата к насосу, приблизились к своему нелюбимому товарищу.

Двое из них подхватили мулата за плечи, двое — за ноги и понесли к насосу. Они положили его в корыто и крепко привязали к железным перекладинам так, что голова Голубого Дика очутилась как раз под отверстием насоса. После этого привязали и голову, чтобы он не мог ее повернуть: при малейшем движении его задушили бы сжимавшие шею ремни.

— Хорошо! — крикнул молодой Блэкаддер. — Теперь можете оставить его. — Затем, обратившись к громадного роста негру, ожидавшему приказания у рычага насоса, добавил:-Валяй, Бланко! Задай ему двойную порцию! Не жалей воды!

Бланко, походивший скорее на хищного зверя, чем на человека, уже несколько раз подвергался такому наказанию. Оскалив зубы, со злорадной усмешкой, доказывавшей, что он хорошо знаком с тем, что сейчас придется вытерпеть ненавистному мулату, негр поспешил привести в действие насос.

Выкачиваемая сильными руками вода полилась широкой струей на череп мулата, ударяя прямо в темя, что было особенно мучительно.

Толпившиеся вокруг негры, покатываясь от дикого хохота, изощрялись в злых и грубых остротах над своим злополучным товарищем.

Бедному Голубому Дику было больно не столько от насмешек негров и от самого наказания, сколько от того, что он заметил среди зрителей Сильвию, очевидно, тоже любовавшуюся его позором и страданиями.

Слух о том, что мулата приговорили к наказанию водой, привлек всех негров обоего пола, так что вокруг места экзекуции вскоре собралась большая толпа, из которой никто не пожалел мулата; все одинаково хохотали и осыпали несчастного насмешками, с зверской жестокостью наслаждаясь его мучениями.

Явились даже белые обитатели господского дома, среди которых особенно выделялась Клара Блэкаддер, сестра Блонта, девушка лет двадцати, очень миловидная, нежная и изящная.

Стоя на балконе дома, эта прелестная молодая девушка глядела на ужасную сцену пытки невольника с таким убийственным равнодушием, точно она присутствовала в театре на представлении какой-нибудь банальной комедии, сюжет которой ей давно известен.

Что же касается лица брата этой красавицы, то оно далеко не было таким бесстрастным, как ее; на нем, напротив, выражалось столько жестокой радости и злобного торжества, что посторонний наблюдатель ужаснулся бы при взгляде на это лицо.

Действительно, страшно было смотреть на этого юношу и на его ровесника-невольника, из которых первый торжествовал победу деспотизма, а второй терпел двойную пытку — физическую и моральную. Тот же наблюдатель сразу подметил бы странное сходство между этими двумя молодыми людьми, несмотря на огромную разницу в их общественном положении.

Не будь у мулата такой смуглой кожи и таких курчавых волос, он мог бы показаться двойником Блонта Блэкаддера, до такой степени у них было много общего в чертах лица и во всей фигуре.

Впрочем, в данную минуту это сходство не так бросалось в глаза, потому что под воздействием страшной пытки лицо мулата было искажено до неузнаваемости

Сквозь густую струю воды, беспрерывным потоком стекавшую по лицу истязуемого, зрители ясно могли различить его неподвижный взгляд, полный жгучей ненависти, устремленный на всю эту бездушную толпу, наслаждавшуюся его страданиями и позором.

Через водяной занавес видны были и его посиневшие губы, особенно страшно искривившиеся, когда он заметил в толпе Сильвию.

Это придавало ему еще больше мужества. Он собрал все свои силы и не только не просил о пощаде, но даже не издал ни одного звука, несмотря на то, что испытываемые им страдания от бившей в темя воды были выше человеческих сил.

Только тело его судорожно извивалось, и он все время рисковал быть задушенным накинутой ему на шею ременной петлей.

Наконец, один из присутствовавших негров, не раз сам испытавший то, чему подвергался теперь несчастный мулат, не выдержал и крикнул, что пора бы прекратить пытку. Остальные негры замахали на него руками, но Снивели воспользовался этим. Приказав Бланко остановиться, он спросил Блонта:

— Не довольно ли на этот раз, мастер?

— Нет еще, нет, черт вас возьми! — злобно закричал молодой человек, к счастью, не слышавший замечания того негра, иначе он приказал бы и его положить под насос.

— Однако, мастер…

— Прошу вас не рассуждать! Я сказал, что он должен получить двойную порцию, следовательно, не может быть никаких возражений!

Между неграми поднялся слабый ропот, который должен был напомнить молодому Блэкаддеру, если не о самоуважении, то хоть о жалости. Но это еще более вывело его из себя и он прикрикнул на них:

— Молчать, дурачье! Разве вы забыли, что этот негодяй никогда не заступался за вас? Ну, да ладно, пусть будет довольно на этот раз, — вдруг прибавил он, стараясь овладеть собой, вспомнив, очевидно, об отце. — Но предупреждаю, что при первом же его неповиновении, при малейшей строптивости я прикажу продолжать пытку до тех пор, пока его толстый череп не продырявится как сито!

Выразив таким образом свои благородные чувства дрожащим от злобы и ненависти голосом, молодой человек повернулся на каблуках и, мимоходом улыбнувшись Сильвии, прошел прямо на балкон к своей сестре.

Снивели поспешил отдать приказание развязать злополучного мулата. Последний закрыл глаза, как только ушел его враг, а когда его развязали, остался лежать неподвижно, что, впрочем, было не удивительно после перенесенной пытки.

Весь посиневший, еле дышащий, Голубой Дик казался умирающим. Снивели приказал отнести его в ближайший сарай и осторожнее положить там на солому.

Зрители разошлись, и каждый возвратился к своему делу.

Блонт Блэкаддер угрожал мулату при первом удобном случае окончательно добить его пыткой под насосом, но этого случая ему не суждено было дождаться. На третий день после описанного Голубой Дик исчез с плантации. Товарищи, носившие ему в сарай хлеб и воду, говорили, что он двадцать четыре часа пролежал без движения, не прикасаясь к еде, не говоря ни одного слова, даже не издавая ни малейшего звука.

Он исчез бесследно. Через некоторое время после его побега в одном из углов двора нашли труп Сильвии. Маленькая головка красавицы-квартеронки была рассечена пополам. Возле трупа валялся острый топор, очевидно, орудие убийства.

Из всех обитателей плантации не было никого, кто хотя бы на минуту усомнился в том, что убийцей был Голубой Дик. Всем хорошо была известна привязанность молодого мулата к Сильвии; все видели его отчаяние, когда он узнал, что имеет соперника в лице молодого господина; ни для кого не оставалось тайной и то, что именно побудило Блонта Блэкаддера подвергнуть Голубого Дика такой страшной пытке.

Поэтому преступление мулата никого не удивило. Один из негров, особенно хорошо знавший его характер, при виде трупа Сильвии невольно воскликнул:

— Дай Бог, чтобы месть Дика не пошла дальше!

Самые тщательные поиски следов бежавшего мулата не привели к успеху, несмотря на то, что в них принимали деятельное участие все соседние плантаторы и колонисты. Даже ищейки — эти страшные, кровожадные собаки, которых плантаторы держали специально для охоты за беглыми невольниками, — и те не могли напасть на след беглеца, что казалось невероятным, так как животные обладали удивительно тонким чутьем.

Голубой Дик словно провалился сквозь землю».

Глава II. Блэкаддеры

Во всех Соединенных Штатах невольничество нигде не было таким тяжелым, как в той области, которая тянется вдоль Миссисипи и для краткости называется просто «Берегом».

В землях, расположенных к востоку от горной цепи Аллеган и и ранее других населенных европейцами, невольничество имело смягченные формы благодаря патриархальным нравам плантаторов и туземцев. То же самое можно сказать относительно штатов Кентукки и Тенесси.

В некоторых областях Луизианы, где преобладало благотворное влияние мягкосердечных и снисходительных креолов, невольникам также жилось хорошо.

Но в большей части той же Луизианы и на обширных плантациях хлопчатника и табака Миссисипи дело обстояло совершенно иначе.

Большинство собственников этих областей проживали на своих плантациях только часть года, месяцев пять-шесть, предоставляя в остальное время управление плантациями и надзор за неграми наемному управляющему или надсмотрщику. Пользуясь неограниченными административными правами, этот заместитель хозяина был крайне требователен и, по обыкновению, чрезвычайно жестоко обращался с подчиненным ему «двуногим домашним скотом», как подобные люди презрительно называли невольников.

Кроме того нужно сказать, что немногие из плантаторов были коренными уроженцами тех местностей, в которых находились их земли; преобладающее же большинство из них были выходцами не только из Северных Штатов Америки, но и из всех стран света. Эти выходцы или с самого начала ничего не имели на своей родине, или же, промотав там свое состояние, явились в Новый Свет с целью нажиться за счет несчастных негров, каторжный труд которых оплачивался очень дешево и поэтому приносил громадную выгоду. Само собой разумеется, что, за редким исключением, это были люди самых дурных правил, лишенные чести, совести и чувства.

Понятно, что они не могли смотреть на невольников иначе, как на живые машины, или как на особый род домашнего скота. Нисколько не заботясь о нравственных и материальных потребностях невольников, даже обыкновенно совсем отрицая эти потребности, они думали лишь о том, чтобы извлечь из своих рабов невозможно большую выгоду.

Но не все плантаторы Миссисипи и юга были таковы; среди них попадались и такие, которые обращались со своими невольниками очень человечно и даже баловали их. Если же большая часть плантаторов и отличалась жестокостью и бесчеловечностью, то вовсе не в силу их природного бессердечия или злобы, а просто вследствие дурного воспитания и глубоко укоренившегося мнения, что будто с неграми необходимо обращаться как можно суровее; при этом нужно принять во внимание глубого укоренившуюся уверенность в превосходстве белой расы над всеми остальными.

Может быть и мы с вами, дорогой читатель, были бы не лучше их, если бы находились на их месте при данных условиях и обстоятельствах.

Но, как бы там ни было, а факт тот, что среди плантаторов Миссисипи было чрезвычайно мало людей, которые отличались бы благородным образом мыслей и мягким, сострадательным сердцем.

Дурная слава о миссисипских плантаторах была так велика и так прочно укоренилась, что часто стоило только пригрозить провинившемуся негру в Виргинии, Кентукки или Тенесси, что его продадут в Миссисипи, как он тотчас же делался «шелковым» и старался искупить свою вину.

В конце-концов, само слово «Берег» сделалось пугалом для всех негров.

Плантатор Блэкаддер был выходцем из штата Делавара. Поссорившись из-за чего-то с родными, он еще молодым человеком перебрался в штат Миссисипи, где ему удалось приобрести у одного индейского племени громадный участок земли. Черствый, алчный, ничего не стеснявшийся, он во многом способствовал дурной славе той области, в которой стал развивать свою деятельность.

Хотя он очень быстро обогатился, ему все-таки не удавалось быть принятым в среду местной плантаторской аристократии, чего он сильно добивался.

Убежденный, что настоящее благородство состоит именно в деспотизме относительно подчиненных, Блэкаддер старался отличаться беспощадной жестокостью к тем несчастным существам, которых злая судьба дала ему в руки.

Впрочем, здесь необходимо пояснить, что большинство невольников Блэкаддера очутилось в его власти лишь благодаря своим дурным порокам и крупным недостаткам, из-за которых они и были проданы в штат Миссисипи.

Блэкаддер при покупке невольников обращал главное внимание на их возраст, рост и мускульную силу, никогда не справляясь об их характере и способностях. Был бы негр не старше средних лет, высокого роста, здоровый и сильный, а до остального Блэкаддеру не было никакого дела. Поэтому его «армия», как он иногда в шутку называл своих невольников, и была предметом ужаса для всех соседних плантаторов, хотя и их собственные невольники были тоже далеко не из образцовых.

Блэкаддер смело мог похвалиться изумительными результатами деятельности своей «армии», которая была у него вымуштрована не хуже настоящих солдат. В этом не было ничего удивительного, если принять во внима-иие, что он всегда применял самые крутые меры для подавления в невольниках всякой строптивости.

Кроме того, эсквайр Блэкаддер имел вполне подходящего помощника в лице своего земляка, мистера Снивели, отличавшегося строжайшей исполнительностью.

Естественно, что при таком хозяине и соответствующем ему заместителе на плантации не было ни одного негра, тело которого не имело бы следов побоев и пыток.

Мало того, Блэкаддер иногда прибегал даже к калечению негров, конечно, только к такому, которое не лишало бы невольника возможности работать. Например, стоило какому-нибудь чернокожему Помпею или Сципиону пожаловаться, чтобы избавиться от трудной работы, на зубную боль, как ему тотчас же выдергивалось несколько зубов, хотя бы совершенно здоровых и крепких.

Понятно, что при такой дисциплине плантация Блэ-каддера процветала и приносила хороший доход. Но, несмотря на это, собственник ее начинал понемногу разоряться.

Главной причиной этого был его единственный сын Блонт, с которым мы уже имели случай познакомиться. Этот молодой человек был не только злонравен, ленив, буен и развратен, но крайне расточителен. Последнее и огорчало отца, на остальное он смотрел сквозь пальцы. Компанию Блонт водил только с самыми дурными представителями окрестной молодежи, петушиные бои, конные бега, охота были его любимыми развлечениями. Особенно он любил азартную карточную игру. Но все, что хоть издали напоминало настоящее дело, вызывало в Блонде непреодолимое отвращение — конечно, только если это дело возлагалось на него самого, к другим же он был очень требователен.

Блонт сильно походил на своего батюшку, поэтому Блэкаддер поневоле закрывал глаза на все недостойные проделки сына и, вспоминая свою собственную бурную молодость, все прощал ему. У старика не было другого сына и наследника, и он очень любил Блонта.

В сущности очень скупой, он никогда не отказывал сыну в деньгах, хотя отлично знал, куда и на что они идут. Но, будучи таким щедрым для сына, он отличался крайней скупостью по отношению к дочери Кларе и часто лишал ее самого необходимого.

Клара, которой было около двадцати лет, не только отличалась удивительной красотой, но и обладала некоторыми нравственными достоинствами, придававшими ей особую прелесть.

Осуждать ее за равнодушное отношение к производимой над Голубым Диком экзекуции было нельзя: во-первых, она не подозревала, как мучителен примененный к нему способ наказания, а, во-вторых, не чувствовала ни малейшей симпатии к этому мулату; кроме того, она так привыкла видеть подобные сцены, что они и не могли производить на нее особенного впечатления.

Вырасти Клара Блэкаддер в другой среде и обстановке и не будь ей с детства внушено, что невольники — не люди, а только живые машины, она, наверное, сделалась бы совершенством в полном значении этого слова, так как природа одарила ее всеми необходимыми качествами. Но судьба пожелала, чтобы Клара родилась и выросла на плантации у Блэкаддера, — этим все сказано.

Многие заметили, что в последнее время прекрасная Клара сильно изменилась; бледная, печальная и унылая, она ходила, повесив голову. Не замечали этого только ее отец и брат, то есть те, которых это больше всего касалось.

Причиной грусти молодой девушки было то, что ей назначили в мужья не того, кого избрало ее собственное сердце. У молодых девушек во всех частях света это всегда главная причина печали.

Избранника мисс Клары природа наделила всеми качествами, которые могут возбудить любовь в женщине. Он был не только очень красив, но хорошо образован и умственно развит, а это представляло тогда большую редкость в Америке. Впрочем, он и не был американцем; он говорил, что его родина Ирландия, хотя, в действительности, никто не знал его настоящего происхождения; не знали даже, откуда он явился в долину Миссисипи. Но при всех своих достоинствах он был беден.

Отец и брат Клары не могли слышать об ее избраннике. Она хорошо знала это и тщательно скрывала свое чувство к молодому иностранцу.

Как-то раз ирландец решился намекнуть старику Блэкаддеру на то, что он считал бы за счастье породниться с ним, потому что любит Клару и знает, что она тоже любит его. Молодой человек получил в ответ тоже только намек, но такой оскорбительный, что с тех пор больше никогда не показывался на плантации. Клара узнала, что он покинул штат Миссисипи.

Если бы молодая девушка могла предугадать, чем кончится беседа ирландца с ее отцом, она сумела бы удержать его наперекор отцу и брату. Но он исчез неизвестно куда, и Кларе ничего не оставалось, как только пребывать в бесплодной тоске о нем.

Когда молодая девушка стояла на балконе, она думала об отсутствующем ирландце, а вовсе не о том, что происходило перед ее глазами. Даже сенсационная новость об убийстве ее горничной Сильвии и о бегстве Голубого Дика не в состоянии была надолго отвлечь ее мысли от того, который унес с собой в неизвестную даль ее сердце и душу.

Как и предвидел Снивели, старик Блэкаддер выразил сильное неудовольствие, когда узнал, какому наказанию был подвергнут мулат, пользовавшийся его исключительным благоволением.

Драма же, явившаяся последствием этого наказания, произвела на старика потрясающее действие.

— Ах, Снивели, Снивели, старый друг и товарищ! — вскричал он, побледнев и дрожа от волнения. — Неужели правда, что рано или поздно нам приходится расплачиваться за все свои ошибки?

— Должно быть, что так, — пробормотал Снивели, отлично знавший всю предшествовавшую жизнь Блэкад-дера. — Да, кажется, что так, — со вздохом повторил он, глядя куда-то в сторону.

Глава III. Переселение

Прошло пять лет после описанных событий, которые служат как бы прологом к нашему рассказу. В течение этого времени на плантации Блэкаддера не произошло ничего приметного, только участились практиковавшиеся там наказания невольников. Полосование спин несчастных негров бичами, окачивание их водой из насоса и тому подобные способы предназначались для того, чтобы заставить невольников работать до полного изнеможения.

Но дела Блэкаддера продолжали ухудшаться, и главной причиной этому был его сын.

Молодой человек окончательно предался разгулу и вытягивал у отца все, что только можно было вытянуть. Мало того, он втихомолку начал даже занимать деньги под имущество отца и продавать в его отсутствие невольников за ту цену, какую давали. Таким образом, количество рабочих рук на плантации стало убывать и обработанные участки земли делались все меньше и меньше.

Благодаря этому, поля, покрытые прежде прекрасным хлопчатником, начали зарастать сорными травами, а машины, служившие для обработки хлопка, стали покрываться ржавчиной.

Так продолжалось в течение пяти лет. Но вот, в один прекрасный день на плантации начали происходить перемены, которые произвели сенсацию во всем округе.

Перемены выразились в том, что не только господский дом, но и все остальные здания и пристройки были отремонтированы, а поля снова начали покрываться богатой растительностью, благодаря усердной и умелой их обработке.

В поселке негров и во внутреннем дворе господского дома происшедшая перемена была еще поразительнее: вместо встречавшихся там прежде угрюмых, изможденных, исполосованных бичом и едва прикрытых зловонными лохмотьями негров, теперь весело суетилась толпа молодых, красивых, сильных и жизнерадостных людей с круглыми черными лицами или же с красивыми бронзовыми, напоминавшими древние статуи. Эти люди щеголяли в новых полосатых панталонах и в накинутых на плечи ярко красных шалях.

Вместо прежних криков, проклятий и угроз, вместо свиста бича и шума беспрерывно выкачиваемой воды, вместо стонов и воплей наказываемых теперь повсюду слышались только взрывы веселого смеха и оживленная болтовня, а по вечерам на большом дворе водили хороводы под звуки незамысловатого банхо (нечто вроде нашей балалайки), или негр самбо, взобравшись на какую-нибудь возвышенность, затягивал одну из наивных песен своей жаркой родины, причем припев этой песни после каждого куплета подхватывался всеми присутствовавшими мужчинами, женщинами и детьми.

Иногда же кто-нибудь из наиболее красноречивых выступал вперед и принимался рассказывать что-нибудь смешное, что так любят негры — эти большие дети, обладающие при хороших условиях всегда громадным запасом смешливости.

Спешим добавить, что этот веселый самбо был не тот негр, который играл роль палача при наказании Голубого Дика, потому что не только собственник плантации, но и надсмотрщик были уже другие и, вообще, из всех прежних обитателей ее не осталось ни одной души.

Деспота Блэкаддера сменил плантатор из «патриархальных». А что касается первого, то он удалился со всем своим семейством. Благодаря своему неумелому хозяйничанью, жестокости к невольникам и безграничной слабости к бездельнику-сыну Блэкаддер окончательно разорился и вынужден был продать свою недвижимую собственность. Оставшихся у него немногих невольников никто не хотел купить, так как это были заведомые негодяи, с которыми мог справляться только он сам.

Шли слухи, что эсквайр «отправился на запад».

Выражение «отправился на запад» может показаться читателю очень непонятным. Спешим пояснить, что в описываемую нами эпоху для искателей наживы открылась целая новая страна. Это была Калифорния, в то время мало еще известная и только что сделавшаяся собственностью Соединенных Штатов. Слух о сказочных богатствах, заключавшихся в недрах земли этой страны, не успел еще распространиться, но тем не менее людей, подобных Блэкаддеру, манила туда молва о том, что там можно приобрести за бесценок необработанные громаднейшие участки земли. Чтобы не находиться одному в незнакомой стране, Блэкаддер уговорил отправиться в этот путь еще нескольких колонистов с их семьями.

Последуем за этими переселенцами и посмотрим, что они предпримут.

Нам не трудно будет их догнать, несмотря на то, что прошло уже три месяца с тех пор, как они покинули восточный берег Миссисипи. Они очень медленно продвигаются по необъятным степям, как люди, плохо уверенные в успехе своих замыслов.

Наблюдать переселенцев всегда интересно, поэтому мы надеемся, что читатель не посетует на нас за то, что мы приглашаем его с собой в погоню за эсквайром Блэкаддером и его спутниками.

По степной дороге тянется шесть громадных фургонов с обтянутыми парусиной кузовами, обыкновенно называемых «кораблями прерий». В каждый из этих фургонов впряжено по десятку сильных быков. Суровая парусина, покрывающая верх повозок, постоянно обмываемая проливными дождями и высушиваемая затем знойными лучами солнца, постепенно делается все белее и белее.

Часть фургонов занята людьми, а другая наполнена мебелью, сундуками, ящиками, орудиями и провизией. Переселенцы всегда везут с собой все, что у них уцелело от разгрома прежнего жилища и что может понадобиться им на другом месте для устройства нового жилища, в котором все напоминало бы о привычной обстановке.

Несколько всадников с обветренными и загорелыми лицами, вооруженные с головы до ног, едут по бокам фургонов, управляемых неграми.

Караван в шесть фургонов считается незначительным в прериях, путешествие по которым сопряжено с громадными трудностями и опасностями.

Караван двигался по одной из тех старых дорог, которые с незапамятных времен проложены отважными купцами. Их путь проходил через Арканзас по направлению к форту Бент, где, круто поворачивая к северу, тянулся мимо Скалистых гор до прохода, известного под названием «прохода Бриджера»,

По уверению некоторых всезнаек, этот путь в то время был самым безопасным. Впрочем, нет ничего удивительного, что шнырявшие по степям индейцы были спугнуты с этого пути массовыми передвижениями по нему войск, посылавшихся в Новую Мексику и в Калифорнию. Как бы там ни было, но после прохода этих войск стало гораздо меньше слышно о нападениях индейцев на караваны и об убийствах трапперов, прежде совершавшихся чуть ли не ежедневно.

Ни один из спутников Блэкаддера не мог похвалиться храбростью и не доверял мужеству ни самого эсквайра, ни других товарищей, поэтому все продвигались вперед с особенными предосторожностями, посылая во все стороны разведчиков и устраивая для ночных стоянок нечто вроде военных лагерей с баррикадами и часовыми.

Таким образом, караван в продолжение трех месяцев успел дойти только до форта Бента, где остановился на несколько дней для отдыха и пополнения запасов провизии.

Во время стоянки переселенцы познакомились с одним охотником. Это был индеец, одетый по-европейски. Он довольно бегло говорил на английском языке и предложил проводить их на север до «прохода Бриджера». Переселенцы с радостью приняли это предложение и бодро продолжили путь под руководством индейца. Через несколько дней караван прибыл к Бижу-Крик, маленькой живописной речке, впадающей в Ла-Плату.

Вечером на берегу речки переселенцы, по обыкновению, устроились лагерем, то есть расставили четырехугольником свои герметически закрытые фургоны, представлявшие, таким образом, прочную баррикаду, через которую никак нельзя было пробраться, не перебудив всех. Это был обычный способ ночных стоянок всех караванов, переходивших степи.

В этот вечер переселенцы находились в особенно хорошем настроении, потому что уже с полудня перед ними начали вырисовываться на горизонте очертания Скалистых гор с их «Длинным пиком», гордо поднимающим к небу свою покрытую вечным снегом вершину, которая служит спасительным маяком всем путешественникам по этим местам. Указав на этот пик, проводник объявил переселенцам, что на другой день, до солнечного захода, они уже будут в форте Сен-Врэ.

Начиная с этого форта, уже не следовало опасаться нападения краснокожих и смело можно было идти вперед, не посылая разведчиков и не расставляя часовых вокруг своего лагеря.

Поужинав, переселенцы легли спать, убаюкиваемые самыми радужными надеждами. Они и не подозревали, что с того самого пика, который, весь облитый розовым светом солнечного заката, так приветливо светил им, готовился налететь на них сокрушительный ураган. Чувствуя себя уже теперь в полной безопасности, они на этот раз не расставили даже часовых, к величайшему удовольствию негров, которые завалились спать в одно время с хозяевами.

И никому — ни белым, ни неграм, не пришло в голову, что, когда солнце снова позолотит вершину «Длинного пика», половина из них будет уже спать непробудным сном и лагерь для многих окажется последним жилищем.

Глава IV. Дикари

В ту же ночь на громадной, поросшей высокой травой равнине, милях в пяти от лагеря переселенцев, остановился на ночлег другой отряд, состоявший из двадцати пяти человек.

Это были молодые, здоровые и сильные всадники, не имеющие ничего общего с переселенцами ни по внешности, ни по языку, ни по манерам. У них не было ни повозок, ни клади. Все их приготовления к ночлегу состояли только в том, что они нарезали в кустах колья, воткнули их в землю и привязали к ним на длинных арканах своих лошадей, затем разостлали тут же большие плащи из буйволовой кожи, которые должны были служить им одновременно подстилкой и одеялом.

Для того, чтобы узнать цвет кожи этих людей, их следовало бы сначала тщательно вымыть в нескольких водах, так как лица и руки их были разрисованы различными красками.

Судя по татуировке и вооружению, состоявшему из карабинов и копий, это были индейцы, направлявшиеся по «тропинке войны». Они были одеты в длинные полотняные рубашки, кожаные панталоны и обуты в мягкие мокасины.

Будь они вооружены луками и стрелами, их можно было бы принять за охотников, потому что для охоты краснокожие предпочитают именно это оружие.

Кроме того, у каждого за поясом был тамагавк и лассо, которыми, как известно, индейцы владеют с потрясающей ловкостью.

Среди воинов особенно выделялся один своим высоким ростом, гордой осанкой и богатым нарядом. Судя по его внешности, а также по тому почтению, с которым к нему относились его спутники, это был вождь отряда.

При первом же взгляде на этого человека можно было заметить, что он привык повелевать, если и не деспотически, то все-таки с такой твердостью и с таким достоинством, что каждый поневоле должен был признать его авторитет и без возражений и рассуждений подчиниться его воле.

Спрыгнув на землю и поручив своего коня одному из спутников, он сбросил с себя длинную мантию из редкого меха белых волков и лег на нее, вытянувшись во весь рост. Затем он достал из богато вышитой сумки трубку, закурил ее и, с наслаждением выпуская кольца ароматного дыма, погрузился в размышления.

Очевидно, он был вполне уверен, что его спутники сами сделают теперь все необходимое, не дожидаясь особых приказаний со стороны своего вождя.

Остальные всадники расположились на некотором расстоянии от вождя, разложили костер и принялись готовить ужин. Когда незамысловатая похлебка была готова, индеец, которому вождь поручил своего коня, отлил немного из общего котла в глиняную чашку, достал из мешка деревянную ложку и лепешку из маисовой муки и отнес все это вождю. Очевидно, этот индеец был избран вождем для своих личных услуг и пользовался его полным доверием.

Ужин прошел в сосредоточенном молчании. По окончании его один из индейцев расставил часовых и внушил им, чтобы они, по прибытии одного человека, наружность которого он подробно описал, немедленно привели его к вождю.

Поужинав, вождь снова закурил свою трубку и, приняв полулежачее положение на своей мантии, устремил взор на медленно поднимавшуюся над горизонтом луну.

Под магическим сиянием прекрасного ночного светила вершины Скалистых гор казались вылитыми из чистого серебра и покрытыми легкой лазоревой дымкой. Благодаря удивительно прозрачному воздуху необъятных прерий, на фоне синего неба отчетливо вырисовывались малейшие выступы и впадины гор. Картина получалась поистине волшебной.

Теперь ясно можно было рассмотреть и лицо вождя. Несмотря на арабески, выведенные на нем киноварью, оно поражало правильностью своих линий и выражением неукротимой отваги и энергии. Когда лунный свет достиг полной яркости, те места лица, которые не были покрыты узорами, стали отливать цветом настоящей бронзы.

Судя по всему, вождь был очень молод, а высокий рост, могучая грудь и широкие плечи свидетельствовали о его большой физической силе.

Однако, едва ли за этой прекрасной внешностью в душе молодого человека скрывалось много хороших чувств: по временам в его больших черных глазах пробегали злые огоньки, а из его широкой груди вырывалось нечто вроде глухого рычания раздраженного тигра.

Ему никак не могло быть больше двадцати пяти лет, потому нельзя было не удивляться, что такой молодой человек сумел подчинить своему влиянию окружавших его людей, очевидно отличавшихся как и он сам железной волей и непоколебимой твердостью.

По всей вероятности, вождь был сыном какого-нибудь другого вождя, пользовавшегося общим уважением в прериях, или же сам совершил чудеса храбрости, которые заставили признать его превосходство и добровольно подчиниться ему, несмотря на его молодые годы.

Мы уже сказали, что все его спутники были тоже молодые люди. Судя по их внешности, можно предположить, что они принадлежат к тем индейским воинам, которые в прежнее время бродили по прерии в поисках приключений, наводя ужас на проезжавших купцов и промышлявших охотой трапперов.

Между тем, время шло. Спутники вождя уже спали, за исключением часовых, а сам он, вытянувшись во весь рост и подложив одну руку под голову, продолжал курить и созерцать луну.

Место, где сделали привал индейские воины, находилось почти у самого подножия Скалистых гор и представляло нечто вроде котловины, окруженной с трех сторон высокими утесами. С одной из вершин сбегал быстрый и шумный поток, пропадавший в глубокой без-дне.

Эта котловина, покрытая довольно высокой и густой травой и местами поросшая кустарником, была в несколько десятков сажен длины и ширины и открывалась на восток, где вдали красивыми изгибами извивалась небольшая речка Бижу-Крик.

Угрюмые скалы с их сверкающими, облитыми лунным сиянием снежными вершинами, шумящий и переливающийся всеми цветами радуги водопад, бесследно исчезающий в недрах земли, зеленая лужайка с пасущимися на ней лошадьми, потухающий костер и расположенные вокруг него группы спящих индейцев, неподвижные фигуры притаившихся часовых, небрежно раскинувшийся в стороне на белых мехах молодой красавец-вождь, искрящаяся вдали серебристая лента реки, и над всем этим ясное, синее, почти прозрачное небо с золотистым диском луны, — все это, вместе взятое, представляло собой живописную и полную романтической прелести картину.

Но молодой вождь не обращал на это внимания; в его широко открытых глазах, отражавших лунный свет, не выражалось ничего, кроме напряженного ожидания, досады и злости. Временами он приподнимался и зорко всматривался в ту сторону, где протекала река, но, не видя там того, что, очевидно, всецело поглощало его мысли, он скрежетал зубами и издавал нетерпеливое рычание.

Вероятно, он кого-то ждал. Действительно, если кто-нибудь мог заглянуть в его душу, то прочел бы в ней следующее:

«Вабога опоздал. Он должен был быть здесь, по крайней мере, час тому назад, судя по положению луны. Я очень удивлен этим. Что могло задержать его и помешать явиться в назначенное время? Неужели ему не удалось захватить лошадь кого-либо из тех дураков? Уж не случилось ли что-нибудь непредвиденное, заставившее тех болванов усомниться в Вабоге и лишить его свободы или, даже, жизни?… Это было бы очень неприятно».

Снова закурив погасшую трубку, молодой человек продолжал свои размышления уже вслух:

— Э, не все ли равно! — чуть не во весь голос воскликнул он. — Явится Вабога или нет, я все-таки сделаю, что задумал, и нападу на них в эту же ночь, перед рассветом… О, какое это будет счастье! Наконец-то я удовлетворю свою месть, мучившую меня столько лет… О, если бы мне удалось забрать всех их живыми… Да, необходимо, чтобы они были в моей власти живыми, иначе торжество мое будет далеко не полное; простая, обыкновенная смерть будет для них слишком слабым наказанием. Только живым я могу достойным образом отплатить за все мои страдания…

Адская улыбка искривила его красивые губы. Взглянув еще раз в открытую даль, он бросил трубку, заложил обе руки под голову и, снова уставившись на луну, пробормотал:

— Не напрасно ли я доверился этому Вабоге? Но кого я мог бы выбрать из всех моих молодцов? Один он знает хорошо английский и умеет втираться в доверие к бледнолицым. Зато во всем остальном он глуп. Благодаря этой глупости, вероятно, и попал впросак… А что, если он мне изменил?… Впрочем, едва ли… Скорее же они заподозрили, что он изменяет им и убили его… Нет, он не мог мне изменить. Во-первых, он боится меня и знает, что ему от меня нигде не скрыться, а во-вторых, он ненавидит белых не меньше меня и по тем же причинам, что и я… Но как бы там ни было, им не миновать моих рук и никогда не достигнуть той цели, которую они наметили!..

Молодой человек вдруг прервал свой монолог, немного привстал и, посмотрев на реку, напряг слух и зрение.

С той стороны ему послышался глухой топот лошадиных копыт, с каждым мгновением все приближавшийся и становившийся более ясным. В сущности, только очень тонкое и привычное ухо могло различить этот топот.

Глаза молодого человека засверкали огнем дикой радости. Но, вероятно, боясь обмануться, он наклонился, отстранил руками траву и приложился ухом к земле.

Через несколько секунд он снова приподнялся и прошептал:

— Скачет какой-то всадник; наверное, это Вабога, Больше некому быть… О, месть, как ты сладка!

Он встал и прошел несколько шагов в том направлении, откуда должен был появиться всадник.

Почти до реки тянулась цепь небольших холмов, покрытых кустарником. На одном из них, там, где земля точно сливалась с небом, острый тлаз молодого вождя различил силуэт лошади с сидящим на ней всадником. Не привыкший к жизни в прериях ничего не рассмотрел бы на таком расстоянии, даже при ярком солнечном свете.

Вдруг в той стороне, откуда приближался всадник, послышался троекратный лай собаки, сопровождаемый громким, протяжным и зловещим воем, похожим на вой степных волков. Но так как вой повторился несколько раз, через определенные промежутки времени и с различными интонациями, индейский вождь понял, что вой этот не волчий.

Что же это, однако, могло быть?

Глава V. Предатель

Молодой индейский вождь только тогда догадался, что означал слышанный им вой, когда этот вой троекратно повторился почти возле него. Оглянувшись, вождь увидел на некотором расстоянии от себя человека, испускавшего точь-в-точь такие же звуки, какие доносились с того места, откуда приближался всадник.

Очевидно, волчий вой был сигналом, условленным между часовыми индейского лагеря и тем, кого ожидали. Вождь же не был почему-то предупрежден об этом сигнале, поэтому и заподозрил было другое.

Через несколько минут всадник приблизился настолько, что его можно было легко рассмотреть. Он был одет по-европейски, но лицо его носило отпечаток характерного индейского типа. Обменявшись на скаку несколькими словами с часовым, он круто осадил взмыленного коня перед самым вождем.

— Вабога не точен в своем слове: он опоздал на свидание, — с легким упреком произнес по-индейски вождь. — Теперь уже за полночь, а Вабога знает, что мы должны произвести нападение на переселенцев до восхода солнца.

— Желтый вождь напрасно беспокоится о времени, — спокойно возразил на том же языке индеец. — По совету Вабоги бледнолицые остановились на ночь неподалеку отсюда. Вабога опоздал не по своей вине.

— А по чьей же?

— Бледнолицые стали подозревать, что у Вабоги два языка и следили за ним. Вабога едва мог уйти. Вчера утром бледнолицым встретились по пути в форт Сен-Врэ трапперы и пробыли в лагере переселенцев до полудня. Уши Вабоги не слышали, что говорили между собой бледнолицые, но только после этого с него не спускали глаз.

— Кто такие были эти трапперы?

— Вабога их не знает.

— Жаль! Я бы отплатил им за то, что они вмешались не в свое дело!

— Следовало бы. Языки у трапперов длинные и ядовитые.

— Каким же образом переселенцы согласились остановиться в месте, которое выбрал Вабога, если они перестали доверять ему?

— Вабога тоже имеет язык и хорошо им работает. Бледнолицые последовали его совету, надеясь, в случае чего, на свои глаза.

— Где их стоянка?

— Там, где приказал желтый вождь, — на берегу реки.

— Сколько туда езды отсюда?

— Час, если ехать с осторожностью и не более получаса, если нестись во весь карьер.

— Хорошо. А сколько их всех?

— Девять бледнолицых, кроме женщин и детей. Чернокожих же раз в пять больше.

— Чернокожие в счет не идут. Говори мне только о бледнолицых.

— Начальник каравана — человек лет около шестидесяти. Раньше он был плантатором. Вабога узнал его. Он помнит этого бледнолицего с того времени, когда играл маленьким на другом берегу большой реки, в прекрасной стране своих предков, из которой его выгнали бледнолицые.

— Этот плантатор с семейством или один?

— При нем сын, лет двадцати четырех, такой же негодяй, как он сам, и дочь, непохожая ни на отца, ни на брата. Это настоящая женщина: прекрасная, как степной цветок и добрая, как солнце, которое всех освещает и согревает.

«Я не ошибся: это она! Час мести, наконец, пробил!» — сказал про себя вождь.

Глаза его сверкнули радостью, а по губам пробежала торжествующая улыбка.

— А кто остальные их спутники, или, по крайней мере, каковы они на вид? — продолжал он вслух прежним деловым тоном.

— Есть еще высокий силач, лет под пятьдесят. Он нечто вроде помощника начальника каравана. Сердце у него жесткое, как у плантатора: он все время бьет длинным бичом негров, которые не могут поспевать за повозками.

— Узнаю этого человека по твоему описанию. Если это тот самый, то и ему не сдобровать.

— Остальные шесть…

— Этих можешь не описывать. Скажи только, как они вооружены и можно ли ждать от них сильного сопротивления?

— Оружие у них есть, но не думаю, чтобы они оказали сильное сопротивление.

— Хорошо. А как полагаешь, Вабога, есть надежда взять их живыми?

— Всех?

— Главным образом, первых четырех?

— Думаю, что это будет не трудно.

— Отлично. Больше мне ничего не нужно знать, — произнес вождь и, повысив голос, крикнул своим спутникам, из которых некоторые уже не спали: — Поднимайтесь и в путь! Хоктав (название племени, к которому принадлежал Вабога) проведет нас к месту, где мы можем рассчитывать на хорошую добычу.

Пока воины один за другим вставали, собирали свои плащи и оружие и седлали лошадей, слуга вождя накинул на плечи молодого человека мантию и помог ему вскочить на коня.

Не прошло и десяти минут, как весь отряд индейских воинов был уже на лошадях и покинул свой лагерь. Самому образцовому кавалерийскому отряду понадобилось бы на это вдвое больше времени.

Как нам известно, место для стоянки хотя и было выбрано предателем, но заслужило полное одобрение переселенцев; оно находилось в подковообразном загибе реки, окружавшей его с трех сторон. Трава, росшая здесь, была густая и высокая и такая ровная, точно ее постоянно подстригали.

Река была не широка, но зато довольно глубока; берега ее отличались такой крутизной, что высадиться на них казалось невозможным.

Вообще, более удобного места для стоянки нельзя было и подыскать, тем более, что само пространство, окруженное водой, было невелико, а потому очень удобно для защиты.

В сущности, Вабога несколько преувеличивал, говоря индейскому вождю, что переселенцы не доверяют ему. У них не было даже и причины не доверять. До сих пор он вел их хорошо, и у них в виду были уже Скалистые горы, за которыми кончалась всякая опасность.

Да и что он мог бы им сделать? Предать их шайке дикарей? Но с какой целью? Ведь он принадлежал к племени хоктавов, а оно никогда не выказывало вражды к белым. К тому же то обстоятельство, что проводник так бегло говорил по-английски, доказывало, что он провел большую часть своей жизни среди белых людей и близко сошелся с ними.

Да и само место стоянки он им выбрал такое удобное и безопасное, что трудно было заподозрить с его стороны злой умысел.

Хотя трапперы настойчиво уверяли, что этот хоктав — человек подозрительный, переселенцы не придавали значения их словам: они были уверены, что эти слова внушены трапперам предубеждением против индейцев вообще или профессиональной завистью, потому что Вабога тоже был прекрасным охотником. Могло быть и так, что трапперы просто захотели попугать переселенцев, чтобы потом посмеяться над ними.

Один только Снивели несколько сомневался в честности Вабоги. Проводник жил там же, где сам Снивели и его спутники, во внутренних равнинах Миссисипи, а это бывшему надсмотрщику плантации казалось плохой рекомендацией для человека. Кроме того, Снивели находил странным, почему Вабога посоветовал устроить ночную стоянку в стороне от караванного пути, на котором все-таки было бы безопаснее.

Бывший надсмотрщик сообщил некоторым из спутников о своих подозрениях, но те возразили ему, что он напрасно беспокоится: у хоктава не могло быть никакого интереса предавать их, потому что ему была обещана довольно значительная награда, если он благополучно доведет их до Скалистых гор. Притом за все время пути он не дал ни малейшего повода к подозрению.

Снивели замолчал, но внутренне дал себе слово бдительно следить за индейцем и особенно ночью. И действительно, Снивели дольше всех не спал в эту ночь, почему Вабога, отлично видевший это, и не мог вовремя удалиться из лагеря. Однако, в полночь усталость взяла свое: заснул и Снивели. Удостоверившись, что бывший надсмотрщик не притворился, а действительно заснул, индеец подкрался к одной из лошадей, пасшихся посреди загона, и осторожно отвязал ее. Отведя лошадь на некоторое расстояние от лагеря, он вскочил на нее и быстро умчался.

Шум быстроводной реки заглушил лошадиный топот, и никто ничего не заметил. Тем не менее, почти перед самым утром простой случай открыл исчезновение проводника.

Лошадь, которую взял Вабога, имела жеребенка. Последний спал, когда мать была вынуждена покинуть его. Часа через два жеребенок проснулся и, не найдя возле себя матери, принялся так ржать и бегать взад и вперед по загороженному месту, что разбудил одного из переселенцев. Последний вскочил и, сообразив в чем дело, разбудил своих спутников.

— Вставайте! — крикнул он. — Индеец исчез вместе с лошадью!

Этих слов было достаточно, чтобы всполошить весь лагерь.

В первую минуту все растерялись и не знали, что предпринять. Женщины и дети подняли плач и вой, которому усердно вторили негры, как угорелые метавшиеся без всякой цели по лагерю.

Один Снивели не потерял хладнокровия. Успокоив кое-как своих спутников, он посоветовал им приготовиться на всякий случай к защите.

Едва он успел восстановить порядок в лагере, как один из негров оповестил, что со стороны прерий приближается отряд всадников. Напрягая зрение, переселенцы, действительно, рассмотрели в указанном направлении какую-то плотную темную массу, быстро приближавшуюся к ним. В то же время послышался топот множества лошадиных копыт.

Не было никакого сомнения, что это мчался отряд всадников, но кто они были — друзья или враги? На этот вопрос трудно было ответить, так как темноту ночи слабо освещала заходившая уже луна.

Но вот раздался дикий военный клич индейцев, и пораженные ужасом переселенцы поняли все: на них нападают дикари, очевидно, приведенные хоктавом. Трапперы были правы: Вабога изменил и предал их индейцам!

Снивели и несколько из наиболее храбрых его спутников приготовились к защите, надеясь на свое оружие. Однако, им не пришлось даже пустить его в ход: не успели они стать в боевой порядок, как толпа индейцев, нахлынув бурным потоком, прорвала баррикаду и мгновенно окружила переселенцев со всех сторон. Это не трудно было сделать, потому что индейцы напали именно с той стороны, где был свободный проход, а с остальных трех находилась вода, и переселенцы оказались запертыми как в западне.

Дрожащие руки не повиновались, и пущенный переселенцами залп из карабинов поразил только воздух. Сделать второй залп им не удалось: их быстро обезоружили и некоторых убили, а других связали. Негры спрятались под фургоны и, зарывшись в траву, жалобно выли.

Взошедшее солнце осветило ужасную картину. Такие картины в прежнее время часто повторялись в американских прериях. Фургоны переселенцев были разбиты и все, что в них находилось, в беспорядке покрывало землю. Лошади и быки стояли связанными вместе и, точно понимая постигшее их хозяев несчастье, дрожали всеми членами и оставляли без внимания роскошную траву, расстилавшуюся под их ногами. Посреди этого хаоса лежали убитые и оскальпированные белые и крепко связанные негры; последние не издавали ни одного звука и не двигались.

Такова была картина, которую представлял лагерь переселенцев после того, как в нем побывали индейцы под предводительством желтого вождя!

Глава VI. Два охотника

Лощина, в которой останавливался желтый вождь со своим отрядом, была одним из многих такого же рода углублений, длинным рядом окаймлявших прерии у подножия Сиерры. Здесь шла еще не главная цепь Скалистых гор, а тянулись лишь ее крайние отроги, постепенно понижавшиеся и затем незаметно сливавшиеся с равниной.

Метрах в 1300 от этого места, ближе к реке Бижу-Крик, находилось ущелье или котловина, почти одинаковых размеров с первой лощиной, но совершенно другого расположения и вида. Она со всех сторон была закрыта тесно обступившими ее утесами с острыми вершинами вышиною от 30 до 40 метров.

На первый взгляд казалось, что здесь нет ничего, кроме крутых отвесных скал, через которые могла бы перебраться разве только птица. Однако, под этими твердынями был тайный проход, которым отлично умели пользоваться бывалые люди.

В месте соединения двух утесов, на одном уровне с землей, находился небольшой природный тоннель, из которого вытекал горный ручей, терявшийся в Бижу-Крике. Стоило только следовать по ложу этого ручья, чтобы попасть в так ревниво охраняемый утесами тайник.

Тоннель длиною в несколько метров был так низок и тесен, что через него можно было пробраться с большим трудом и то согнувшись.

Новичок ни за что не обратил бы внимания на этот проход, а если бы и заметил его, то никогда не подумал, что за ним скрывается маленький оазис.

Эта тайная котловина была покрыта роскошной травой и орошалась тихо журчащим ручейком. В глубине ее росли старые тенистые деревья, а на нижней части утесов произрастали плющ можжевельник и другие мелкие хвойники, довольно чахлые из-за отсутствия хорошего питания в каменистой почве.

Это было как бы нарочно устроенное убежище для сов, филинов и летучих мышей. Но здесь и днем собиралось множество птиц, слетавшихся со всех сторон. В этом укромном местечке им некого было бояться, кроме хищного белоголового орла, изредка появлявшегося на одной из вершин и будившего горное эхо своим зловещим криком. Иногда этот хищник схватывал налету заранее намеченную им жертву, как бы она ни старалась отвертеться от него, и мгновенно исчезал с нею в поднебесьи, чтобы потом опуститься в свое гнездо где-нибудь на самом высоком пике.

Увидеть этот природный цирк можно было только с окружавших его скал, а спускаться в него редко кто отваживался даже из бывалых людей, потому что на это понадобилось бы более получаса, и самый спуск был сопряжен с опасностью сорваться со скалы.

Только какому-нибудь немецкому ученому мог прийти в голову подобный риск; известно, что эти ученые готовы пожертвовать даже жизнью в интересах науки, к которой они пылают чистой и бескорыстной любовью! Они не щадят ничего для того, чтобы проникнуть во все уголки и самые скрытые щели нашей планеты, не исключая и трещин Скалистых гор, где местные охотники иногда находили их бездыханные тела с головами, почти всегда оскальпированными краснокожими, тоже везде поспевающими, по крайней мере, в границах их родной страны.

Однако, в ту ночь, когда был разгромлен лагерь переселенцев, почти на самой утренней заре, в глубине мрачного горного тайника горел костер. Дым медленно поднимался по стволам массивных деревьев и расплывался в листве, не переходя за вершины утесов, так что по ту сторону его никто не мог заметить.

Возле костра, над которым был подвешен небольшой котелок, сидело двое человек.

Один из них, на вид лет около пятидесяти, был вполне типичным охотником. Темные волосы и небольшая борода обрамляли энергичное лицо, сильно закопченное солнцем. Высокий и плотный, он должен был обладать недюжинной силой. Костюм его состоял из кожаной охотничьей блузы, кожаных же панталонов, мокассинов с крепкими подошвами из кабаньей кожи и поярковой шляпы с лентой вокруг тульи; но все это было старое, обтрепанное по краям и покрытое пылью и пятнами.

Его товарищ выглядел гораздо моложе и изящнее; на нем был совершенно новый и чистый охотничий костюм, украшенный богатой вышивкой.

У молодого человека были тонкие черты лица, нежные руки и скромные манеры, так что в нем трудно было заподозрить простого охотника, хотя в действительности он тоже принадлежал к трапперам.

Оба охотника только что вышли из палатки, сделанной из шкур различных зверей, разложили костер и принялись готовить завтрак. Подкрепив свои силы, они намеревались осмотреть капканы, расставленные ими с вечера в окрестностях, а затем отправиться в другую сторону на охоту.

Около костра, на траве, лежал вертел с куском сочного мяса, предназначенного на жаркое. В котелке заваривался чай — любимейший напиток всех охотников.

Некоторое время оба охотника сидели молча, прислушиваясь к тому, как в котелке закипала вода. Наконец, старший прервал молчание:

— Как это странно, Нед: ты всю ночь грезился мне во сне! — начал он.

— Неужели? — с улыбкой произнес молодой человек.

— Да, просто всю ночь не давал мне покоя!

— Надеюсь, вы не видели ничего такого, что предвещало бы мне дурное. Вы знаете, я немного суеверен.

— Напрасно: все это вздор!

— Вы думаете?… Впрочем, что бы ни ожидало меня впереди, хуже того, что уже случилось, едва ли может быть.

— Ты все преувеличиваешь, мой друг.

— И это может быть, с вашей точки зрения. Однако, что же именно вы видели во сне? Это все-таки интересно.

— Мне приснилось, что ты женат на прекрасной молодой особе, которая всеми силами старалась уговорить тебя бросить горные похождения и увезти ее в какой-то далекий город.

— Ну, и что же, удалось ей уговорить меня? Думаю, что нет.

— Ты думаешь? Хе-хе-хе!

— Нет, в самом деле, неужели я поддался?

— Кажется, начал было поддаваться, но в это время я как раз проснулся, так что не знаю, чем кончилось дело. Полагаю, однако, что если бы та молодая особа, которую я видел в качестве твоей жены, в действительности взялась за тебя, то ты едва ли мог бы устоять, хе-хе-хе…

— Кто же была эта особа?

— А ты не догадываешься? Мисс Клара Блэкаддер… Ага! Как тебя передернуло при этом имени! Я так и знал, поэтому и не хотел называть ее, но ты сам пристал ко мне. Вот теперь и кайся!

Молодой человек, мгновенно изменившийся в лице, глубоко вздохнул и печально произнес:

— Этому сну никогда не сбыться!

— Почему же? — с легкой насмешкой спросил его собеседник.

— Потому что Клара Блэкаддер, по всей вероятности, давно уже замужем за другим и совершенно забыла о моем существовании.

— Не думаю. Женская привязанность крепче нашей, и чем больше препятствий к соединению с предметом ее любви, тем сильнее она привязывается к нему душой и сердцем. Клара же Блэкаддер из таких женщин. Я знаю ее с тех пор, когда она была еще маленькой девочкой, и всегда удивлялся ее твердости и настойчивости во всем. Кстати сказать, она единственная особа из всего этого семейства, стоящая любви порядочного человека.

— О, да, это совершенно верно!

— Брат ее, например, такой негодяй, какого еще поискать. Он уже маленьким был сорви-голова, так что с ним никто не мог справиться, а теперь сделался прямо каким-то висельником. Кажется, во всей долине Миссисипи не сыщешь другого такого сорванца. Впрочем, виноват, я забыл об его отце: тот тоже немногим лучше своего сынка. А Клара любила тебя, Нед, я это зйаю наверное, и если бы ты тогда был поэнергичнее, не позволил бы ее родственникам так запугать себя или объяснился с ней лично, то она давно уже была бы твоей женой.

— Ну, да как же!

— Да уж поверь моему слову, Нед, все бы отлично обошлось. В крайнем случае, посадил бы ее на лошадь — да айда! Увез бы еег как делают индейцы. С такими людьми, как ее отец и брат, которые хотели заставить ее выйти замуж за одного из своей прекрасной компании, церемониться нечего. В первом же попутном местечке вас обвенчали бы, и дело с концом. Пойди-ка развенчай потом! Так сделал я с моей покойной женой, Соланж, лет тридцать тому назад, в штате Тенесси, перед тем, как поселиться на земле хоктавов. Отец ее, старый Дик Сиокум, и слышать не хотел о том, чтобы мы поженились, потому что он был зол на меня за то, что я победил его на состязании в стрельбе…

— И вы увезли свою невесту?

— Увез. Соланж пришла ко мне ночью в лес, откуда я повез ее прямо к одному знакомому проповеднику-методисту, и он в какие-нибудь пять-десять минут связал нас на всю жизнь. Мне никогда не приходилось раскаиваться в этом поступке, потому что женщину лучше моей жены трудно было найти во всем свете. И, поверишь ли, с того ужасного дня, когда она навеки закрыла свои кроткие глаза, я ни разу еще не взглянул ни на одну женщину так, как смотрел на жену. Ах, как я с ней был счастлив, и как мне было трудно лишиться ее!

Голос старого охотника дрогнул и оборвался

Молодой человек печально смотрел на пламя костра и молчал, опасаясь неосторожным словом растравить душевную рану своего собеседника.

Между тем, чай поспел. Старик снял с огня котелок и принялся жарить на вертеле мясо.

— Так бы следовало поступить и тебе, мой друг Нед, — продолжал он немного спустя, стараясь подавить нахлынувшие на него грустные воспоминания. — Тогда бы вся твоя жизнь сложилась иначе, и тебе не на что было бы жаловаться. Вместо того, чтобы рыскать по горам и степям и подвергаться всевозможным опасностям, ты завел бы себе хорошенькую плантацию в каком-нибудь укромном уголке Миссисипи и зажил бы припеваючи… По правде сказать, мне такая жизнь не была бы по вкусу. Исходив в течение тридцати лет вдоль и поперек все Соединенные Штаты, перебив около сотни краснокожих, чтобы самому не быть убитым и оскальпированным ими, и свыкшись с вольной, хотя и опасной и полной лишений жизнью охотника, я, разуме-етсяг никогда не согласился бы застрять на плантации. Для меня это было бы тюрьмою…

— Да, я знаю, мой добрый Лихе Ортон, что вы долго не вынесли бы такой тихой жизни.

— Да, мой милый, это верно… Что же касается тебя, то тебе вовсе не к лицу быть траппером, хотя ты мастерски владеешь ружьем и лазишь по горам не хуже любой козы; мужества, ловкости и смекалки тоже у тебя вполне достаточно для этой профессии. Но все-таки сразу видно, что тебе была предназначена совсем другая доля… Скажи, пожалуйста, ты никому больше, кроме меня, не открывал своей тайны?

— Никому. У меня был и есть только один поверенный — это вы, мой старый добрый друг.

— Очень рад это слышать. Я так привязан к тебе, Нед, что мне больно видеть, как ты грустишь и чахнешь от любви… Я и рад бы помочь тебе, да не знаю как и чем.

— А что бы вы сделали на моем месте, Лихе?… Я, действительно, сам не свой с тех пор, как покинул долину Миссисипи… Тело мое здесь, а душа все еще там…

— Что бы сделал?… Вернулся бы туда и выждал случай увезти мою возлюбленную-вот и все. Больше, по-моему, нечего и делать, если ты хочешь быть счастливым…

— А вдруг она уже., замужем? — со вздохом проговорил молодой человек.

— Говорю тебе, этого быть не может! Я готов отдать голову на отсечение, что она еще свободна, потому что помнит тебя и…

— Да помнит ли?

— Помнит, помнит, поверь мне. Не такая она, чтобы забыть того, кого раз полюбила.

— Эх, если бы вы не ошибались, Лихе!

— Не ошибаюсь, будь покоен.

— А если ее насильно выдали замуж?

— Нет, и этого не может быть. Она не из робких и не дастся. Да к тому же я слышал, что ее братец сильно порастряс отцовское имение, так что старик, как говорят, еле дышит. Поэтому прежний жених, наверное, отступился, а новых при таких условиях не скоро найдешь. Кто захочет связываться с людьми, которые того и гляди останутся с пустыми руками! Такие глупости делают только из любви, а на истинную любовь многие ли способны?… Успокойся, мой милый, Клара Блэкаддер свободна, любит и помнит тебя. Она сама мне это говорила, когда я виделся с нею в последний раз, после того, как ты оттуда скрылся. Однако, вот что: давай-ка завтракать, а то чай остынет. Кстати, и мясо поспело.

С этими словами старый охотник снял с вертела мясо и, отрезав себе большой кусок, принялся с аппетитом уничтожать его. Молодой человек со вздохом последовал его примеру.

Глава VII. Прерванный завтрак

Читатель, вероятно, уже догадался, что Нед был тем самым молодым охотником-ирландцем, который так неудачно пытался посвататься за Клару Блэкаддер. Его настоящее имя было Эдуард ОНейль. Покинув долину Миссисипи, он направился на запад, дошел до Скалистых гор и углубился в них, надеясь среди охотничьих приключений и опасностей забыть то, что его так мучило. В крайнем случае, здесь не трудно было найти и смерть, которая не была бы прямым самоубийством. Он рад был и сам наложить на себя руки, но его останавливала мысль о том, что это безнравственно и свидетельствует о малодушии и трусости.

В первый же день пребывания в горах счастливый случай свел его с самым знаменитым охотником того времени, Лихе Ортоном. Сначала этих людей объединила профессия, а потом они стали закадычными друзьями.

Несмотря на зрелые годы, Ортон был очень молод душой. Под грубой и суровой внешностью охотника таилось мягкое, восприимчивое к добру сердце и честный характер; тем же отличался и ОНейль. Это внутреннее сходство и сблизило их.

Ободренный словами своего старого друга, Нед, как мы будем его называть, с аппетитом принялся уничтожать прекрасное жаркое и запивать его душистым чаем.

Вместо стола охотникам служил большой камень с гладкой поверхностью, на котором мясо резалось не хуже чем на мраморной доске, В корзинке, которую Ортон вынес из палатки, раскинутой тут же в ущелье, находились хлеб, соль и кое-какие пряности для придания вкуса жаркому. Имелись и деревянные вилки, чтобы не обжигать пальцы горячим мясом.

Не успели охотники съесть и половины своего завтрака, как вдруг до их слуха донесся звук нескольких одновременных выстрелов, гулко и раскатисто повторенных несколько раз горным эхом.

Целый залп ружейных выстрелов! Это не предвещало ничего хорошего. Очевидно, где-нибудь в прерии происходила кровавая стычка, наверное, между белыми и краснокожими.

— Поднимись скорей наверх и посмотри, не видно ли оттуда чего, — сказал Ортон, продолжая есть. — Странно, что выстрелы больше не повторяются^ Впрочем, быть может, этот залп был призывом на помощь?

Молодой человек проворно вскочил, схватил лежавшее возле него ружье, перекинул его через плечо и быстро стал взбираться на один из утесов, цепляясь за мелкий хвойник. Сам же Ортон спокойно остался на месте и принялся допивать чай.

Взобравшись наверх, Нед вынул из кармана подзорную трубу и направил ее в ту сторону, откуда послышались выстрелы.

Утренний свет только что начинал брезжить, и над прерией расстилался туман. Сначала Нед ничего не видел, но потом вдруг, на некотором расстоянии от того места, где стоял молодой человек, вспыхнул огонь и стал все больше и больше разгораться. Казалось, будто это горел костер. Вместе с тем послышались пронзительные, отчаянные крики, вопли смертельного ужаса и дикий рев, в котором привычное ухо Неда сразу узнало победный клич краснокожих.

— Ну, что? — спросил старый охотник, приблизившись к подножью утеса, с которого Нед вел наблюдение.

— Насколько я могу понять, — ответил молодой человек, — недалеко от нас на кого-то напали индейцы… Взойдите скорее сюда сами!

Ортон взял ружье и поднялся на вершину. В эту минуту над горизонтом начинало показываться солнце. В этих широтах утренние и вечерние сумерки не бывают продолжительными и почти сразу сменяются дневным светом или ночной темнотой.

— Там виднеется что-то белое, — говорил Нед, продолжая смотреть в трубу. — Что бы это такое могло быть?… А, теперь я понял: это крыши переселенческих повозок… Возле них движется множество людей… Бегают взад и вперед, размахивают руками… Слышите, как кричат, ревут и воют?…

— Да, там, очевидно, происходит резня, — произнес Ортон. — Это около самой реки… Наверное, переселенцы, судя по фургонам… Должно быть, на них неожиданно напали краснокожие и лишили их всякой возможности обороняться, иначе были бы еще выстрелы… Узнаю тактику индейцев: налетят как орлы и, не дав опомниться, скрутят по рукам и ногам или всадят нож в горло и снимут скальп, в зависимости от того, желают ли они взять в плен или убить… И почему этих переселенцев занесло туда, в сторону от дороги?… Эго что-то очень странно!..

— И как мало повозок! — подхватил Нед. — Должно быть, это совершенные новички и люди очень наивные, иначе они не отважились бы пуститься такой малой группой в прерии… Смотрите, Лихе, теперь вокруг костра пляшут… А как орут-то, точно стая дьяволов!.. Вон несколько человек в белом распростерты на земле… Кажется, это уже мертвые…, фургоны разбиты, кругом разбросаны вещи… Бедные переселенцы!.. Ехали со всем своим скарбом, надеялись где-нибудь устроиться по-старому- и вдруг такой ужасный конец!.. Уж не шайка ли желтого вождя напала на них? Если так, то нужно им пожелать, чтобы они были сразу убиты. Я слышал, что попасть в плен к этому чудовищу во сто раз хуже смерти.

— Да, это верно, — подтвердил Ортон, — желтый вождь превосходит своей жестокостью всех остальных индейских вождей, насколько можно судить по слухам… Но где же ты слышал об этом вожде, Нед? Помнится, я тебе не говорил еще о нем как-то все не приходилось.

— Мне рассказывали об этом кровожадном звере в человеческом образе в форте Бент. Меня предупреждали не попадаться ему в лапы… А что, Лихе, не пойти ли нам туда, к этим плясунам? Наверное, среди переселенцев были женщины и дети, а их индейцы обыкновенно берут в плен. Может быть, нам удастся спасти кого-нибудь из них. Как вы думаете?

— Нет, мой друг, это невозможно, — ответил со вздохом охотник. — В первую минуту и мне пришло было в голову броситься на помощь этим беднягам, но потом я одумался. Мы напрасно только рискнем своей жизнью, не принеся несчастным никакой пользы… Я уверен, что это именно орда желтого вождя, потому что она рыскает всегда в этих местах. А связываться с этим дьяволом не решусь даже я. Он и так ненавидит всех трапперов и если увидит, что ему становятся поперек дороги, то объявит нам самую беспощадную войну; тогда нас никто не спасет… Но, погоди! Это еще что такое?

Восклицание старого охотника относилось к какому-то странному существу, вприпрыжку мчавшемуся по равнине прямо к утесу, на котором стояли наши друзья, спрятавшись за стволом старого кедра.

— Что за диво! — продолжал Лихе, с недоумением всматриваясь в странное существо, быстро приближавшееся к ним, — не то волк, не то маленький буйвол… Белая шкура, а хвоста нет… Ха-ха-ха! — вдруг расхохотался старый охотник, — да это негр! Честное слово, негр в белой рубашке. Бедняга согнулся и бежит на четвереньках. Должно быть, еще молодой… А, смотри, какой хитрец: забрался в густую траву и скачет по ней настоящим зверем!..

— Да, сметливая шельма! — с улыбкой сказал Нед, любуясь ловкими прыжками негра, черное лицо которого теперь можно было ясно рассмотреть. — Наверное, принадлежал к тому несчастному каравану и ускользнул из рук палачей.

— Я то же думаю, — согласился Ортон. — Присутствие негров доказывает, что переселенцы ехали с юга… Однако, он направляется прямо к нам, не боится нас… А может быть, он просто хочет укрыться тут где-нибудь… Нед, ты проворнее меня: спустись-ка вниз и постарайся поймать этого молодца. Мы расспросим его. А я пока побуду здесь.

О'Нейль молча кивнул головой и стал спускаться на равнину. Спуск оказался гораздо легче, чем подъем, так как с этой стороны утес был довольно отлогий.

Через несколько минут молодой охотник был уже внизу и направился навстречу негру.

Овладеть чернокожим было не очень трудно; он задыхался от волнения и усталости и не оказал ни малейшего сопротивления, когда Нед схватил его за одежду и заставил подняться на ноги. Сначала бедняга сильно испугался, но, взглянув в открытое лицо молодого охотника, сразу успокоился: он понял, что ему не угрожает никакая опасность.

— Лихе! — крикнул Нед своему товарищу, — идите сюда. Этот бедный чернокожий так измучен, что я не решаюсь тащить его наверх. Пожалуй, он подумает, что я хочу доставить себе удовольствие сбросить его оттуда, чтобы полюбоваться, как треснет его лохматый череп.

Старый охотник поспешил спуститься с вершины.

— Здравствуй, приятель! Наверное, ты понимаешь хоть сколько-нибудь по-английски, — сказал он негру, которого Нед держал за руку. — Откуда это ты пробрался сюда?… Да ты не бойся, говори смелее: мы тебе зла не сделаем.

— Повозки, масса… Я бежать от повозки, — ответил негр на ломаном английском языке.

— Что это за повозки?

— Мы ехать в них по прерии… на нас напасть… всех резать- и белых и много негр… сколько оставалось у господин после плантации… Ранены есть… убиты есть… Один я бежать!

— Гм!.. А кто же это напал на вас?

— Индейцы… Крашены индейцы. Лицо белый, красный… много разных цвет… Они прискакать ночью… Мы все спать, а они напасть на нас… Мы раз стрелять, а они нас связать и бить… Мы не стрелять второй раз…

— А много вас было?

— Много… все убит.

— И белых убили?

— Убить!.. Я видеть, старый масса: голова разбит… кровь течь… и надсмотрщик с большим ружьем убить… Молодая мисс плакать и кричать… и все женщины и дети кричать… Ах, как они кричать!

— Значит, твоего господина убили?

— Да, да, убить!

— А ты знаешь, как звали твоего господина?

— Знать, масса, как не знать!.. Все знать имя старый масса. Его звать Блэкаддер.

— Эсквайр Блэкаддер?!

— Да, масса, Блэкаддер.

— Уверен ли ты в том, что его так звали? — спросил Нед, которого это известие так поразило, что он почти не сознавал, что говорит.

— Уверен, масса, уверен: Блэкаддер, — отвечал негр, вытаращив глаза от удивления.

Ему показалось очень странным, что люди могут усомниться в этом имени.

— А откуда вы ехали? — в страшном волнении продолжал Нед.

— Из Миссисипи, масса.

— Миссисипи велик. С какого именно места?

— От Виксбург… На левый берег реки был плантация масса Блэкаддера, от этот плантация мы и ехать.

Молодой человек замолчал и стоял, как окаменелый, закрыв лицо руками, между тем как его товарищ испустил глухое восклицание ужаса и негодования.

Больше не могло быть ни малейшего сомнения: переселенцы, караван которых разгромили индейцы чуть не на глазах у охотников, были Блэкаддер с семейством и слугами.

Глава VIII. План

— Что же нам теперь делать, мой бедный друг? — спросил Ортон, с глубоким состраданием глядя на молодого человека, совершенно убитого неожиданным открытием.

— Конечно, нужно поспешить на место битвы и убедиться, правда ли все это. Может быть, там не все убиты, а только ранены, — ответил Нед. — Страшно даже подумать, что Клара может быть убита или что она попала в плен к этому извергу, — прибавил он, растерянно водя вокруг помутневшими от горя глазами.

— Идти туда! — воскликнул Ортон. — Да ведь я уже говорил тебе, что для несчастных жертв это будет бесполезно, а для нас кончится тем, что мы лишимся своих скальпов или, в лучшем случае, навлечем на себя вечную вражду желтого вождя. Я уверен, что это нападение устроил именно он со своей шайкой.

— Мы поосторожнее подкрадемся к тому месту и посмотрим из-за кустов, что там делается.

— И это невозможно: там нет никаких кустов и нам негде будет притаиться. Это я уже разглядел сверху. Нет, идти туда, значит прямо отдаться в руки палачам, а это, по-моему, непростительная глупость. Если там даже и не желтый вождь, то все равно нам не сдобровать, потому что и всякий другой не упустит удобного случая обогатиться новыми трофеями, то есть снять с нас скальпы.

— Но нужно же предпринять что-нибудь, мой добрый Лихе, — умоляющим голосом говорил молодой человек. — Не могу же я оставаться здесь в полном бездействии, когда Клара, быть может, в плену у этих двуногих зверей. Если она жива и попала к ним в руки, то я обязан попытаться ее освободить. А если она, успаси Бог, уже убита, я должен отомстить за нее. Лихе, умоляю вас, помогите мне сделать что-нибудь или научите меня, как поступить.

— Конечно, нужно что-нибудь сделать, — произнес старый охотник. — Если бы дело шло только об эсквайре Блэкаддере с его прекрасным сынком, то, понятно, не стоило бы жалеть, но раз тут замешана Клара — во что бы то ни стало нужно разузнать о постигшей ее судьбе и что-нибудь придумать для ее спасения, пока еще не поздно. Только не следует действовать наобум. Сначала нужно основательно обдумать весь план. Я убежден, что не все убиты, потому что схватки почти не было; наверное, переселенцы сразу сдались, увидев превосходство сил неприятеля.

— Да, и мне так думается, поэтому…

— Поэтому, — подхватил Ортон, — и говорю, что не следует зря рисковать собою и лезть прямо в петлю.

— Я согласен, Лихе, вполне согласен, что этого не следует делать. Но что же в таком случае предпринять?

— А вот, дай обдумать. Сначала нужно еще порасспросить этого черномазого.

И, обернувшись к молодому негру, спокойно сидевшему теперь на траве возле охотников, Ортон спросил его:

— Постарайся-ка сообразить, приятель: сколько напало на вас индейцев?

— Много, масса, очень много, — ответил негр, — сто… больше сто… очень много.

— Эх, — с досадой произнес старый охотник, махнув рукой, — у вас все «много». С испугу-то у вас в глазах все удесятеряется. Ну ладно, пусть будет сто. Скажи мне теперь вот что: не заметил ли ты среди индейцев такого, который бы был главным над всеми?

— О, да, масса, я заметить, хорошо заметить.

— Понимаешь, который бы приказывал, вождя?

— Видеть вождь, масса, видеть. Он все кричать, махать руками, и все делать, как он кричать.

— Да? А как он одет?

— В длинный белый одежда, масса, на голова у него большой, очень большой хвост из птица, пестрый такой, красивый птица.

— Ну, так и есть: это желтый вождь. Он всегда щеголяет в белой мантии и носит на голове убор из павлиньих перьев, — сказал Ортон.

— Нет, масса, — возразил негр, — лицо у него не желтый, а красный, очень красный, тут и тут, — негр показал на лоб и щеки, — только две желтый полоса на щека, а…

— Ну, это ничего не значит: он выкрашен краской, вот и все, — перебил Ортон. — Желтым его прозвали по другому случаю. Ну, а что он кричал и делал?

— Что кричать, я не понимать, но он показывать рука, чтобы не убить, а больше вязать белый.

— Странно! Да верно ли ты говоришь, что он не велел убивать, а только вязать белых?

— Верно, масса, верно. А потом я спрятаться под повозка и прыг-прыг по трава сюда.

— Прыгал-то ты ловко, это мы видели. Удивительно, — продолжал старый охотник, ни к кому не обращаясь, а как бы размышляя вслух, — если желтый вождь не перебил всех белых. Не в его привычках щадить их. Я слышал, что он никогда не оставляет в живых ни одного белого, потому что чувствует к ним какую-то особенную ненависть; но приходится верить этому черномазому, потому что негры скорее склонны преувеличивать, чем смягчать дурное.

— Да, и я нахожу это очень странным, — сказал Нед. — Но, во всяком случае, нужно что-нибудь предпринять для выяснения обстоятельств.

Старый охотник некоторое время простоял молча, опираясь на дуло карабина. Очевидно, он обдумывал какой-то план.

Наконец, после долгого молчания, он проговорил:

— Если эти проклятые краснокожие не перебили всех сразу, то, значит, пока и не убьют их, а уведут с собою. Следовательно, нам можно попытаться спасти кого-нибудь из пленных.

— Так вы теперь находите возможным сделать эту попытку! — воскликнул обрадованный Нед, схватив своего товарища за руку.

— Кажется, мой друг.

— Но как именно?

— А вот погоди, дай еще подумать. Если желтый вождь взял в плен женщин, то он не возвратится с ними прямо к своему племени, а захочет сначала один со своими избранными молодыми воинами позабавиться добычей где-нибудь в укромном месте.

Молодой ирландец задрожал при этих словах, подтверждавших мучившую его в эту минуту тайную мысль, но промолчал, давая своему другу возможность до конца изложить свой план.

— Если это так, — продолжал Ортон, — то мне кажется, что я могу почти наверное указать, куда именно двинутся отсюда дикари. Я знаю одно место, где желтый вождь любит останавливаться во время своих военных экспедиций, которые он часто предпринимает с отрядом своих воинов. Я совершенно нечаянно открыл это убежище, когда однажды гнался за добычей. Это было еще до встречи с тобою, Нед. Наверное, индейцы переночевали там нынче, чтобы напасть на злополучных переселенцев, о приближении которых им сообщили разведчики. Эта банда всегда нападает на караваны, приближающиеся по прерии к Скалистым горам; впрочем, она не пренебрегает и охотниками, вроде нас с тобой, когда те неосторожно попадаются ей на глаза. Теперь, значит, весь вопрос заключается в том, чтобы узнать, что они в настоящее время намерены предпринять и где будут находиться, когда мы вернемся сюда.

— Вернемся сюда? — с недоумением переспросил Нед.

— Ну, да! Разве ты не понимаешь этих простых слов, дружище? — спокойно произнес Ортон.

— Значит, вы хотите отсюда куда-то идти? Но куда же именно?

— В Сен-Врэ.

— В Сен-Врэ?… Что же мы там будем делать?

— Искать помощи. Не вдвоем же с тобою мы нападем на целый отряд индейцев, да еще под предводительством желтого вождя!

— И вы думаете, что мы найдем в Сен-Врэ необходимую помощь?

— Даже уверен в этом. Те охотники, которых мы вчера встретили, отправились в Сен-Врэ; кроме того, там должно находиться много моих старых друзей: они раза два-три в неделю доставляют туда свою охотничью добычу. Вообще, я бы там за несколько часов мог набрать человек пятьдесят самых смелых охотников, но этого будет много для того, чтобы справиться с ордой придорожных грабителей. Так вот, Нед, если ты сам не придумал ничего лучшего, мы немедленно отправимся в Сен-Врэ, — заключил Ортон.

— Где же мне что-нибудь придумать, когда у меня голова идет кругом! — с горечью воскликнул молодой человек.

— Ну, так двигаемся, — сказал старый охотник.

— Ах, как я страдаю при одной мысли, что бедная Клара находится во власти этих извергов! — снова вскричал Нед. — Идемте скорее.

И молодой человек уже зашагал было по направлению форта Сен-Врэ.

— Постой, не торопись, — остановил его Ортон. — Сначала дай мне честное слово, что ты во всем будешь повиноваться мне и не сделаешь никакой глупости. Помни, что нам следует всячески избегать встречи с индейцами, пока мы одни, иначе нашим волосам не удержаться на своем месте. Признаюсь, я вовсе не желал бы расстаться со своей шевелюрой, хотя она уже и начала покрываться сединой. Честное слово, если бы не Клара, я ни за что не тронулся бы отсюда и не бросил бы недоеденным такой вкусный завтрак. Пускай бы желтый вождь и его шайка сколько угодно продолжали разбойничать на вечную погибель своих душ. Так ты обещаешь мне быть умником и не делать никаких глупостей?

— Обещаю, обещаю, — нетерпеливо ответил Нед.

— Ну, так идем. Но лучше сядем на своих лошадей. На них мы живо слетаем туда и обратно. Вот что, приятель, — обратился Ортон к негру, — мы уедем на несколько часов, а ты дождись нас. Мы проведем тебя в одно место, где ты спокойно можешь пробыть до нашего возвращения. Там тебя никто не тронет.

Негр послушно и доверчиво последовал за охотниками, которые поднялись наверх и спустились оттуда со своим гостем в ущелье.

— Вот видишь, — продолжал охотник, указывая на остатки завтрака, тут есть что пожевать и чем утолить жажду. Только ты не все съедай, слышишь? Мы вернемся еще засветло и захотим поужинать. Если ты нам ничего не оставишь, мы вынуждены будем съесть тебя самого.

С этими словами Ортон направился со своим спутником к тоннелю, оставив негра в полном недоумении относительно того, следует ли принимать последние слова старого «массы» за шутку или за действительную угрозу.

Пройдя сквозь тоннель, охотники направились к одной обширной пещере, служившей конюшней. Мигом оседлав лошадей и взобравшись на них, охотники стали пробираться на равнину, соблюдая крайнюю осторожность, пока не достигли такого пункта, откуда лошадиный топот не мог достичь слуха пировавших возле Бижу-Крика индейцев.

— Теперь поскачем во всю прыть, Нед, — сказал Ортон. — Впрочем, я совершенно напрасно принимал эти меры предосторожности: краснокожие, наверное, теперь одурманены вином. Они ведь большие любители спиртных напитков, да и старый Блэкаддер был не прочь выпить. По всей вероятности, он имел с собой порядочный запас разных водок и настоек, которыми и воспользовались грабители. Ну, да осторожность никогда не мешает. Если они все напились, то едва ли успеют протрезветь до нашего возвращения и далеко не уйдут, так что нам, заручившись достаточной помощью, нетрудно будет догнать их, отнять пленников и проучить самих разбойников.

— Дай-то Бог! — воскликнул молодой ирландец, жадно хватаясь за блеснувшую перед ним, как солнечный луч, надежду спасти избранницу своего сердца.

Пришпорив коней, охотники вихрем помчались по бесконечной зеленой равнине.

Глава IX. Форт Сен-Врэ

В прериях было учреждено несколько укреплений с сильными гарнизонами для охраны торговых путей. Из них особенно выделялся форт Сен-Врэ, служивший центром, куда все охотники ехали продать свою добычу и отдохнуть от трудов и лишений своей тяжелой профессии.

Раз в год был общий сбор охотников в Сен-Врэ.

Но в тот день, когда в Сен-Врэ направлялись наши друзья, Лихе Ортон и Эдуард ОНейль, в форте было несколько десятков охотников, собравшихся со всех сторон: из ущелий и пещер Скалистых гор, с берегов речек и ручьев, вытекавших из этих гор, а также с больших рек, как, например, Колорадо, и, наконец, с соленого озера, вокруг которого водилось такое множество дичи, что сколько ее ни истребляли, она все как будто не убывала, Все охотники явились с богатой добычей и в два-три часа променяли ее у торговцев или комиссионеров на ружья, свинец, порох, кинжалы, ножи, одежду, на разные домашние принадлежности и украшения с настоящими или фальшивыми камнями для своих жен; некоторые, впрочем, брали прямо мексиканскими долларами или золотым песком.

Но золото жгло руки охотников и требовало скорее обмена на водку и вино, карты, игральные кости и тому подобные развлечения.

Устраиваемые охотниками пирушки и состязания в карты или кости нередко оканчивались кровавыми ссорами. Чаще всего происходили стычки между охотниками и расположившимся возле форта индейским племенем «белых ворон». Эти индейцы дружили с белыми, но охотники видели в них соперников по ремеслу, поэтому не пропускали ни одного случая, чтобы завести с ними ссору.

Как раз и теперь охотники затеяли спор с индейцами, угрожавший перейти в кровопролитную схватку, но крик часового вдруг отвлек их внимание и заставил прекратить опасную затею.

Спорщики находились на обширной площадке, раскинувшейся перед главными воротами форта и обыкновенно служившей местом для военных учений, атлетических упражнений и тому подобного.

Крик часового заставил всех обернуться в сторону равнины, по которой прямо к форту неслись вскачь два всадника.

Быстрота скачки доказывала, что всадники спешат как можно скорее достичь своей цели, иначе они пожалели бы лошадей и не заставляли бы их во всю прыть подниматься по крутой тропинке, которая вела на занятую фортом возвышенность.

— Ишь, как дуют, точно за ними гонится отряд краснокожих, — заметил Блэк Гаррис, один из самых славных в свое время охотников.

— Однако, за ними никого не видно, — отозвался другой, — к тому же им нечего бояться на территории форта. Может быть, это из наших? Эх, зрение-то у меня не прежнее: не могу уж видеть лиц на таком расстоянии.

— Да, — подхватил третий, — если я не ошибаюсь, то тот, который скачет на белой лошади, старый Лихе Ортон, техасец, которого вы все должны знать так же хорошо, как я, второго же я вижу первый раз. Это какой-то совсем молодой и не похожий на нашу братию, хотя и сидит на своей вороной лошади точно сросся с нею: славный ездок, черт его возьми!

— Есть за что хвалить, — презрительно произнес один охотник, очевидно, мексиканец, судя по его бронзовому лицу, одежде и выговору, — у нас даже шестилетние ребята ездят не хуже.

— Осмелюсь вам заметить, сеньор Санхез-и-Вегос, что вы изволите быть чересчур пристрастным, — с оттенком иронии возразил Блэк Гаррис. — Этот молодой человек ездит несравненно лучше, чем многие взрослые мексиканцы, которые, сидя верхом на лошади, очень напоминают кошек, взобравшихся на спину козе. Кстати, теперь узнаю бравого молодого всадника: это мой земляк, Эдуард ОЙейль, из графства Типперари в Ирландии. Он настоящий дворянин не только по рождению, но и по образу мыслей.

Мексиканец засверкал глазами и с угрожающим видом подошел было к Гаррису, но тот только презрительно передернул плечами и вмешался в толпу других охотников, с возгласами любопытства окруживших поднявшихся к ним на площадку Ортона и ОНейля.

К величайшему удивлению всех охотников, прибывшие не сошли с лошадей, а остались в седлах. В течение нескольких минут ни тот, ни другой не были в состоянии произнести ни слова: они задыхались от бешеной скачки.

— Наверное, случилось что-нибудь важное, старый дружище, — сказал Гаррис, пожимая молча протянутую Ортоном руку. — Это видно по тому, что ваши лошади еле держатся на ногах. Не в твоих привычках по пустякам загонять так бедных животных. В чем же дело? Уж не индейцы ли? Может быть, они напали на вас, и вы бежали от них?

— Нет, тут совсем другое, — ответил Ортон, с трудом переводя дыхание.

— Что же именно?

— А вот что, — начал Ортон, наконец, отдышавшись, — дело, действительно, касается индейцев, но они напали не на нас, а на партию переселенцев, шедших из Миссисипи и остановившихся нынче ночью на берегу Бижу-Крика. Насколько нам известно, индейцы часть переселенцев убили, а часть взяли в плен.

— Вот как! А что это за переселенцы? Ты их знаешь?

— Знаю. Это плантаторы из долины Миссисипи, они направлялись в Калифорнию.

— Значит, это мои земляки, — заметил молодой охотник, стоявший рядом с Блэком Гаррисом. — Я тоже с берегов Миссисипи.

— А нам очень интересно знать, откуда ты! — сердито обрезал его Гаррис, раздосадованный, что его прервали. — Так ты говоришь, — снова обратился он к Ортону, — что переселенцы ночевали на берегу Бижу-Крика и что там на них напали краснокожие? Когда же это было?

— Сегодня на восходе солнца.

— Ну, а тебе-то тут какая печаль?

— У меня есть друзья среди них.

— Да? Кто же именно?

— Об этом после. По-моему, впрочем, достаточно уже одного того, что это белые и что на них напали краснокожие, чтобы заставить всех порядочных людей помочь несчастным.

— Положим, это так. Ну, а какие же индейцы напали на них? Черные ноги?

— Нет.

— Рафагои?

— Тоже нет.

— Так уж не хейены ли?

— Они самые.

— Ага! Ну, это самые жестокие и предательские из всех краснокожих.

— В том-то и дело, мой друг, — сказал Ортон.

— А ты узнал, кто ими предводительствует?

— Об этом нечего и спрашивать, — заметил один из охотников.

— Почему же? — осведомился Гаррис.

— Потому что хейенами всегда предводительствует тот самый дьявол, которого называют желтым вождем.

— Значит, и эта шайка была под предводительством желтого вождя, Ортон? — спросило сразу несколько голосов.

— Да, друзья мои, — ответил старый охотник.

Этот ответ был встречен криками злобы и ненависти.

Охотники и обитатели форта не раз слышали о желтом вожде, имя которого наводило ужас на всю территорию, расположенную между истоками Ла-Платы и Арканзасом.

Многим охотникам лично приходилось терпеть злодеяния этого разбойника и они клялись отомстить ему при первом же удобном случае. К несчастью, желтый вождь был очень осторожен, и поймать его было так же трудно, как ветер в степи.

Теперь все поняли, что Ортон явился в форт не просто так, а пригласить охотников выступить, объединившись, против желтого вождя. Эта мысль заставила их забыть личные счеты между собою и сойтись в единодушном желании ударить по общему врагу.

— Следовательно^ вы явились с целью пригласить нас на помощь переселенцам? — спросил Ортона один старый охотник.

— Да, и надеюсь, вы не откажетесь…

— О, конечно, — перебил охотник. — а как вы думаете, краснокожие сейчас в том месте, где стояли переселенцы?

— Едва ли, — ответил Ортон. — Против этого имеется несколько причин: первая та, что вчера, как я слышал, кто-то из вас встретился с их караваном…

— Это были мы, — в один голос сказали трое охотников, до сих пор стоявших молча. — Мы даже прошли с ними довольно большое расстояние, и делали вместе полуденный привал, — добавил один из них.

— Значит, вы знаете кого-нибудь из них? — осведомился Ортон.

— Нет. Но мы узнали их проводника, старого хоктава, — продолжал тот же охотник. — Он обычно подолгу живет в окрестностях форта Бент. Индейцы зовут его Вабогой. Он пользуется дурной славой, поэтому мы предостерегали против него переселенцев, но, должно быть, они не приняли во внимание нашего предостережения. Я уверен, что ему удалось обмануть, завлечь и предать их.

— Наверное, так, — сказал Ортон. — Я еще раньше слышал, что какой-то хоктав Вабога служит у желтого вождя шпионом. Что же касается самого вождя, то он, по-моему, не решится остаться в такой близости от этого форта, а, наверное, поспешит уйти со своими пленниками. Вабога, конечно, передал ему о вашей встрече с караваном и это могло внушить желтому вождю опасение, не вздумали бы вы поинтересоваться дальнейшей судьбой переселенцев. Поэтому я думаю, что он уже ушел, но знаю, куда он мог укрыться со своей шайкой и пленниками.

— Во всяком случае, нам не трудно будет напасть на его следы, — сказал один из молодых охотников.

— Ну, это вовсе не так легко, как вы воображаете, — возразил Ортон, — краснокожие очень искусны в уничтожении своих следов.

— Как же быть в таком случае?

— По-моему, нам следует направиться прямо к тому месту, где желтый вождь будет некоторое время скрываться.

— А ты, наверное, знаешь это место, Лихе? — спросил Гаррис.

— Кажется, знаю.

— Так веди нас туда! — воскликнул Гаррис. — Только бы нам найти его, а там уж мы расправимся по-своему, будь покоен: перевешаем всех краснокожих на ближайших деревьях, что же касается самого желтого вождя, то я задушу его своими собственными руками, не будь я Блэком Гаррисом!

— А я не буду Лихе Ортоном, если не проведу вас ближайшим путем к логовищу этого зверя, — проговорил старый охотник.

— Отлично. Когда же, по-твоему, надо отправляться?

— Да чем скорее, тем лучше. Времени терять не следует.

— Ну, так значит, едем сейчас, — произнес Гаррис. — Кто с нами, друзья? — обратился он к толпе охотников.

— Я! Я! Мы все идем! — раздалось в ответ несколько десятков голосов.

Охотники мигом собрались в путь, сгорая от нетерпения встретиться лицом к лицу со страшным желтым вождем хейенов и отомстить ему за смерть своих товарищей, имевших несчастье попасть к нему в руки.

Ортон и Нед едва успели, не сходя с лошадей, выпить по стакану коньяку, закусить парой сандвичей и напоить своих коней, когда охотники, тоже на лошадях, вооруженные с головы до ног, окружили их со всех сторон.

Их набралось только двадцать пять человек, но все были люди храбрые и вполне опытные в делах с краснокожими. Каждый из них, надеясь на свой длинноствольный карабин, был уверен, что справится с несколькими индейцами.

— Готовы, друзья? — спросил Ортон, окинув довольным взглядом группу всадников.

— Готовы, — в один голос ответили всадники.

— Ну, так с Богом, за мной!

С этими словами старый охотник выехал вперед и, пришпорив своего коня, быстро понесся вниз с возвышения по направлению к прерии. Вслед за ним направился и маленький отряд смелых искателей приключений.

Глава X. Индейцы и их пленники

Мы снова находимся в той лощине, откуда желтый вождь хейенов двинулся на лагерь переселенцев.

Отряд охотников еще не появлялся, и краснокожие наслаждаются отдыхом после своего подвига с сознанием полной безопасности в этом убежище.

День в полном разгаре; солнце медленно плывет по безоблачному небу, приближаясь к зениту.

Рамка картины осталась та же, какая была ночью, но содержание картины изменилось. Прежде всего прибавилось много новых людей, да и прежние ведут себя иначе, чем в то время, когда мы в первый раз увидели их ночью при свете луны и костра. Тогда индейцы держались тихо и с полным достоинством, как следует воинам, отправляющимся в экспедицию; теперь же, опьяненные победой, а отчасти и вином, они предаются самому необузданному веселью, выражающемуся в диких движениях, прыганье, беготне, громких криках и хохоте.

Одни бесцельно шныряют взад и вперед по лощине, другие лежат в высокой траве и, размахивая руками, что-то бормочут и кричат заплетающимися языками; третьи исполняют дикую отвратительную пляску, сопровождая ее наводящим ужас гиканьем, и только немногие, сдерживаемые уважением к вождю, настолько сохранили самообладание, что могут наблюдать за лагерем и за пленными.

Пленные были разделены на три группы, расположенные отдельно, недалеко одна от другой; к каждой из них приставлен караульный.

Негры — мужчины, женщины и дети — сидят тесной группой в углу, образуемом двумя утесами. Хотя они и не связаны, но возможности бежать у них нет, так как при первом подозрительном движении они будут беспощадно убиты стоящим рядом караульным.

Впрочем, они и не думают бежать. Ведь их положение в сущности очень мало изменилось: они только перешли из рабства в плен, а это почти одно и то же. И если бы не боязнь быть убитыми, они были бы совершенно спокойны.

Вторая группа состоит из пяти белых женщин и пятнадцати детей, самому старшему из которых лет тринадцать, а младшему пять. Среди этих женщин особенно выделяется одна, возле которой нет детей. Хотя она уже в таких годах, что тоже могла бы быть матерью, но по ее лицу и фигуре видно, что она еще девушка.

Эта девушка — мисс Клара Блэкаддер.

Сидя отдельно от своих товарок по несчастью, она погружена в грустные размышления.

Да, у нее нет детей, о которых трепетало бы сердце, зато она терзается скорбью при воспоминании о тех взрослых, которые пали жертвами индейцев, а главное — о своем старом отце; на ее глазах он был убит и оскальпирован. Никогда Клара Блэкаддер не забудет ужасного зрелища, при виде которого она лишилась чувств.

И теперь, как только бедная девушка поднимает глаза, она видит этот скальп, надетый на копье, воткнутое неподалеку от нее в землю. С этого скальпа капля по капле стекает на траву кровь — та самая кровь, часть которой течет в жилах самой Клары!

Третья группа состоит из шести крепко связанных белых мужчин. В караване находилось всего девять белых мужчин, трое из них были убиты.

И, действительно, рядом с тем копьем, на конце которого прикреплен седой скальп эсквайра Блэкаддера, находятся еще два таких же копья со скальпами, снятыми с убитых. Разумеется, подобная же участь постигла бы и пленников, если бы желтый вождь не распорядился взять их в плен живыми. Только это приказание спасло их.

Среди оставшихся в живых мы знаем только двоих: Блонта Блэкаддера и бывшего надсмотрщика плантации мистера Снивели. У последнего на правой стороне лица зияет глубокая рана, очевидно, нанесенная копьем. Внешность этого человека и раньше не отличалась привлекательностью, а теперь была прямо ужасна.

Индейцы сожгли все имущество злополучных переселенцев за исключением денег, драгоценностей и кое-какой одежды, в которую могли бы нарядиться их жены. Только с одной повозки они сняли кузов и устроили из него в лощине шатер для своего вождя, где в эту минуту он и отдыхает.

Вход в шатер охраняется Вабогой и воином, приставленным к вождю для его личных услуг. Оба индейца охраняют покой вождя не потому, что боятся какой-ни-будь опасности, а просто потому, что так было принято. Кроме того, они по опыту знают, что вождь проспит недолго и прежде всего будет нуждаться в их услугах.

Полуденный зной клонит и их ко сну, но они стойко противятся искушению прилечь тут же на траве и закрыть глаза; минутная слабость могла бы им дорого стоить, потому что вождь шутить не любит и не простил бы им подобного баловства.

Белые пленные шепотом передают друг другу свои впечатления, чувства и опасения за будущее. Они страдают не только от всего уже испытанного ими, но и от сознания того, что их могут предать самой мучительной смерти.

— Хорошо бы, — говорит Снивели, — если бы злодеи прямо убили нас, но они, вероятно, не это задумали. Иначе не стали бы тащить нас сюда, а покончили с нами на том месте, где напали… Впрочем, кто их знает, быть может, они и совсем не тронут нас, а только будут держать в плену и заставят работать на них. Бывает иногда и так. Дай Бог! Тогда у нас все-таки останется надежда когда-нибудь спастись бегством. На что им, в сущности, наша смерть?

— Им не смерть наша нужна, — произнес лежавший рядом с Снивели бывший плантатор и приятель Блэкаддера, — а наши скальпы. Разве вы не знаете, что индейцы больше всего дорожат скальпами, особенно, молодые, которым хочется отличиться. Ведь с каждым лишним скальпом растет слава доблестного воина. Нет, они никогда не откажутся воспользоваться этими трофеями ради каких-нибудь других интересов.

— Увы, это верно! — со вздохом подтвердил третий.

— Однако, я слышал, — снова заговорил Снивели, — что скальпы считаются у них почетными трофеями только тогда, когда сняты во время битвы с живых или мертвых врагов, но раз они берут кого-нибудь в плен, то никогда не снимают с него скальпа. Мы же взяты в плен, поэтому едва ли они намерены лишить нас наших головных украшений.

— Ну, я не думаю, чтобы эти негодяи были способны на такие тонкие различия, — заметил плантатор. — Да вы только посмотрите на них: две трети из них мертвецки пьяны, и им каждую минуту может прийти в голову мысль позабавиться снятием с нас скальпов. Я дрожу каждый раз, когда кто-нибудь из этих зверей смотрит в нашу сторону.

— Успокойтесь, — сказал Снивели, — вождь запретил им приближаться к нам; я слышал это собственными ушами и уверен, что никто, как бы он ни был пьян, не осмелится ослушаться вождя. Наконец, и караульный не допустит никого из них к нам. Нет, пока еще мы в полной безопасности, а вот проснется вождь, тогда неизвестно, что будет.

Один Снивели не терял бодрости и надеялся на благоприятный исход. Но все его товарищи предавались самым мрачным опасениям и готовы были умереть от одного страха.

Что же касается пленниц, то они до такой степени были удручены постигшим их несчастьем и боязнью будущего, сулившего им нечто хуже смерти — бесчестье, что даже и говорить не могли. У одной из них был убит муж, скальп которого она могла видеть на одном из копий, другая потеряла брата — его скальп был третьим. Остальные пленницы хотя еще и не потеряли никого, но дрожали за участь своих детей и за свою собственную.

Поэтому все они сидели молча, вздрагивая при каждом взгляде, бросаемом в их сторону индейцами.

Вабога и его товарищ сидя около палатки вождя, тоже, подобно пленникам, вели довольно оживленную беседу, стараясь говорить как можно тише.

— Как ты думаешь, — говорит Вабога, — кому достанется та красивая девушка, которая сидит в стороне от своих подруг?… Я прозвал ее про себя Белой лилией… Лакомый кусочек, честное слово! Всю дорогу я на нее любовался.

— Кому же, как не вождю, — отвечает его собеседник.

— Да, это верно. Мне кажется, вождь ради нее собственно и начал все дело. Я это заметил по некоторым его словам.

— Что ж, и не мудрено: он мог раньше видеть эту бледнолицую красавицу и прельститься ею. Вот он и выследил ее, налетел по своему обыкновению орлом и забрал в плен. Теперь она уж от него не отвертится.

— Да, уж он своего не упустит… А если бы ты видел, как он весь затрясся, когда увидел ее, хоть он и умеет скрывать, что в нем кипит, но все-таки…

— Ну, это дело его, — перебил хейен. — Он вождь и мы в его дела не лезем… Видно, что ты, Вабога, много вертелся среди бледнолицых и выучился у них всех судить… А по-нашему, кто выше нас, того нам судить не следует.

— Да я только так говорю…, чтобы провести время, — оправдывался хоктав. — Я ведь тоже всю ночь не спал и готов задремать, поэтому и пустил в ход язык — это самое лучшее средство, чтобы отогнать сон.

— Я тоже не спал, но все-таки умею держать язык за зубами, — сказал хейен.

— Ну, а я этого не могу. Я должен болтать всякий вздор, чтобы не заснуть, потому что привык спать, хоть немного, но каждую ночь.

— И этому ты научился у бледнолицых: они тоже спят каждую ночь. Да, ты совсем перестал походить на индейца, Вабога. Тебе теперь только и осталось вымазать рожу белой краской, чтобы окончательно перестать быть краснокожим. Одежду и язык ты давно уже изменил.

— Да ведь это я сделал для вашей же пользы; разве иначе я мог бы обставлять бледнолицых?

— Это верно. Но, по-моему, лучше действовать напрямик, чем так…

Неизвестно, что еще хотел сказать хейен, но в это время вдруг произошло нечто совершенно неожиданное, заставившее его замолчать. Один из пьяных с громкими криками подбежал к шатру и выразил желание видеть вождя, чтобы потребовать у него бледнолицую красавицу.

Телохранители вождя бросились урезонивать пьяницу, но это удалось им не скоро и то только при помощи крутых мер: буян до тех пор не унялся, пока ему не скрутили руки и ноги и не завязали рот.

— Вот вы говорили, что они боятся вождя? — прошептал Снивели плантатор. — Трезвые, может быть, действительно боятся, а пьяным, известно, море по колено! Видите, один хотел даже ворваться к вождю, насилу его усмирили… Ах, нет, я так и жду, что они сейчас набросятся на нас и начнут сдирать волосы!

— Успокойтесь, они не сделают этого, — возразил Снивели. — Насколько я понял из криков этого краснокожего, — я ведь немного знаю их язык, — дело шло о Кларе Блэкаддер, которая всем представляется лакомой добычей… Бедная девушка! Я хотя и не из жалостливых, а за нее и мое сердце болит.

— А каково мне видеть жену и детей во власти этих дьяволов? — произнес еще один из пленных, раненый в плечо, — Если бы было можно, я лучше убил бы их собственными руками, чем отдавать на поругание.

— Да, и я сделал бы то же самое, — отозвался другой. — И нужно же нам было послушаться этого старого дурака, Блэкаддера, соблазнившего нас следовать за ним! Он всему виною.

На это замечание Блонт Блэкаддер, наверное, энергично возразил бы, если бы не был погружен в глубокий сон.

Но вот вдруг из шатра послышался голос вождя, звавшего к себе часовых. В лагере все встрепенулись. Пленники разом умолкли и со страхом стали ожидать появления человека, который должен был решить их участь.

Глава XI. Возмездие

По приказанию вождя Вабога привел к шатру несколько молодых наиболее трезвых воинов. Вождь сказал им несколько слов, после чего они со злорадным хохотом поспешно направились к белым пленникам.

Очевидно им было приказано сделать с пленниками что-то ужасное, судя по тому, что свирепые физиономии индейцев так и светились предвкушением наслаждения, которое они будут испытывать при виде страданий ненавистных белых.

И действительно, желтый вождь придумал для пленных — пока, впрочем, только для одного из них — такую пытку, какая никому не могла прийти в голову.

Подойдя к связанным пленникам, индейцы схватили только что проснувшегося Блонта Блэкаддера, отнесли его в сторону и быстро развязали ноги. Потом подхватили его под руки и повели по направлению к водопаду.

Крик ужаса вырвался из груди молодого прожигателя жизни, когда он понял, что его хотят подвергнуть той самой пытке, которой он когда-то подвергал других.

Не меньшим ужасом были поражены и остальные пленники, уверенные, что и их черепа будут медленно раздроблены широкой струей ледяной воды, со страшной силой низвергавшейся со скалы. Это было несравненно мучительнее смерти, какой бы она ни была.

Под водопадом лежало громадное дерево, сваленное бурей. К нему индейцы и привязали свою жертву так, что лицо Блонта оказалось как раз под водяной струей и он не мог пошевельнуть головой, если не хотел быть задушенным веревкой, несколько раз обмотанной вокруг горла.

Все индейцы, за исключением самых пьяных, еще не проспавшихся, собрались к месту пытки и шумно выражали свою радость по поводу предстоявшего интересного зрелища.

Желтый вождь медленно приблизился к ним и заставил их расступиться так, чтобы всем пленникам была видна картина того, что потом ожидало и их.

Прошло несколько мгновений томительного ожидания, в течение которых вождь с выражением бесконечного торжества смотрел на беспомощно лежавшего перед ним врага; о голову и лицо его водопад дробился миллионами брызг, ярко сверкавших на солнце и резавших лицо.

— Теперь пришла и твоя очередь, Блонт Блэкаддер! — раздался вдруг громовой голос вождя на чистейшем английском языке, заглушивший даже шум водопада. — Вкатить негодяю двойную порцию! — прибавил он, еще более повышая голос.

Эти ужасные слова, гулко повторенные отголоском скал, достигли слуха Блонта, несмотря на шум водопада, хлеставшего по голове, ослеплявшего и оглушавшего его.

Несчастный с усилием открыл глаза и рот; очевидно, он хотел просить своего палача о пощаде или проклясть его, но тотчас же был вынужден снова закрыть их, иначе вода выхлестала бы ему глаза и задушила бы его.

Но и этого момента было вполне достаточно, чтобы узнать того, кто скрывался под маской желтого вождя. Он понял, что скорее можно было ожидать пощады от настоящего дикаря, чем от этого человека, который так хорошо говорил на его родном языке.

Слова вождя донеслись и до остальных пленников и подействовали на них подобно громовым ударам.

Снивели задрожал с головы до ног и тщетно силился приподняться, чтобы разглядеть подробнее желтого вождя. Клара Блэкаддер тоже с особым вниманием взглянула теперь на эту таинственную личность и, начиная, подобно брату, догадываться, кто это мог быть, побледнела как смерть и затрепетала всем телом.

— Да, вкатить негодяю двойную порцию! — повторил желтый вождь, причем его крашенное лицо приняло выражение такой адской радости, что даже самый храбрый человек должен был прийти в ужас при взгляде на него.

Снивели припомнил тот далекий день, когда он слышал точь-в-точь такое же приказание, отданное молодым, дрожавшим от злобы и ненависти голосом.

Но почему эти слова повторяются вождем индейского племени хейенов через пять с лишним лет и на расстоянии нескольких сот миль от того места, где они раздались впервые из уст того, кто теперь переносил пытку, к которой он тогда приговаривал другого?

Это была тайна, ключа к которой Снивели пока не находил.

Побледнели и негры, то есть их черные лица приняли земляной оттенок.

— Что бы это значило? — проговорил один из них. — Ведь то же самое кричал и молодой масса Блонт пять лет тому назад на плантации, когда он приказывал положить под насос Голубого Дика. Помните, братцы?

— Помним, как не помнить, — отозвался другой. — Мы все тогда присутствовали при наказании Дика.

И чернокожие задрожали при воспоминании о том, как они издевались над несчастным мулатом, подвергавшимся одной из самых ужасных пыток.

В эту минуту в их лохматых головах мелькнула мысль, что они в тот день были очень неосторожны и жестоки, и что им теперь, может быть, придется расплачиваться за те дурные чувства, которые они тогда так громко высказывали.

И негры с такой же жадностью, как Снивели и Клара Блэкаддер, стали ловить каждое движение и каждое слово желтого вождя, которое подтвердило бы или разрушило их ужасное подозрение.

Между тем, тот, на кого теперь было обращено внимание всех пленных, стоял молча и неподвижно, завернувшись в белую мантию, и не сводил горящего ненавистью взгляда со своей злополучной жертвы.

Все видели, что он следит за каждым дрожанием мускулов Блонта и с чувством знатока наслаждается муками, которые тот испытывал в эти страшные минуты.

Наконец, он отвернулся и, разразившись дьявольским хохотом, кратко приказал:

— Отвязать его!

Вабога поспешил исполнить приказ, затем с помощью двух хейенов поднял полумертвого Блонта на руки и отнес его на место, где он лежал раньше.

— На этот раз довольно, — продолжал вождь, мгновенно принимая свое обычное серьезное и полное достоинства выражение. — Но в другой раз я прикажу окачивать этого бездельника водою до тех пор, пока его толстый череп не продырявится как сито!

Клара Блэкаддер с глухим стоном закрыла глаза и опрокинулась навзничь. Едва не лишился чувств и хладнокровный Снивели: молодая девушка и бывший надсмотрщик плантации ее отца теперь удостоверились, что в лице пресловутого желтого вождя они встретились с человеком, которого отлично знали прежде, но о существовании которого успели забыть.

— Так и есть! — пробормотал сквозь зубы Снивели, — мы попались в руки человека, который лучше всякого другого сумеет доказать нам истину пословицы, гласящей, что «как аукнется, так и откликнется».

Товарищи Снивели ничего не знали о драме, которая пять лет тому назад разыгралась на дворе плантации эсквайра Блэкаддера, поэтому все, что сейчас происходило перед их глазами, не имело для них такого значения, как для бывших участников и свидетелей той драмы.

Снивели закрыл глаза и принялся обдумывать свое положение. Он отлично понимал, что желтый вождь, наверное, подвергнет и его той пытке, которую только что вынес Блонт Блэкаддер.

Мозг англичанина лихорадочно заработал и принялся искать способы избежать этой ужасной пытки. Но что было предпринять? Кроме попытки спастись бегством другого средства не было.

Снивели взглянул на свои руки, которые были скрещены у него на груди и в таком виде связаны веревкой. Внимательно разглядывая веревку, он заметил, что она в одном месте была так пропитана кровью, что вся промокла и растрепалась, и ее не особенно трудно будет перегрызть зубами.

Может быть удастся сделать это, а потом бежать. Если же его и поймают, то взбешенный вождь, наверное, прикажет тут же убить его; это все-таки гораздо лучше, чем испытывать муку водяной пытки.

Нужно сделать эту попытку, а там — будь, что будет. Быть может, она и удастся. Смелым, говорят, Бог помогает. В сущности ведь только то положение безнадежно, из которого сам человек не старается выйти.

Эти соображения вихрем проносились в голове энергичного англичанина. Пользуясь тем, что все индейцы столпились в это время вокруг полумертвого Блонта Блэкаддера, он перевернулся лицом вниз и, полускрытый за выступом скалы, начал перегрызать зубами веревку, связывавшую его руки.

Через несколько минут ему настолько удалось растрепать зубами волокна веревки, что перегрызть каждое из них в отдельности не представляло уже особенного труда. На все потребовалось минут десять. Освободив руки, Снивели осторожно развязал и ноги; потом, улучив момент, он вдруг поднялся на ноги, перепрыгнул через своего соседа, лежавшего с краю, и изо всех сил пустился бежать по направлению к равнине. Товарищи его только ахнули от изумления и завистливыми глазами стали смотреть ему вслед.

— Как это он ухитрился снять с себя узы? — прошептал его сосед, бывший плантатор. — Должно быть, перегрыз: недаром он вдруг перевернулся ничком.

— Да, но только напрасно он это сделал, — заметил другой, — все равно ему далеко не убежать. Только эти звери еще больше обозлятся и начнут вытягивать из нас жилы.

— Эх, и без того не пощадили бы, — сказал третий, — нам теперь и осталось только молиться за спасение своих душ.

А Снивели, подгоняемый инстинктом самосохранения, стремился уйти дальше от лагеря. Путаясь и падая в высокой траве, он тут же снова вскакивал на ноги и продолжал свой отчаянный бег с препятствиями.

Весь вопрос теперь сводился к тому: успеет беглец достичь другого ущелья, расположенного в нескольких километрах от той лощины, из которой он бежал, или нет. Ущелье это было сплошь усеяно нагроможденными друг на друга обломками скал, заросшими мелким хвойником и ползучими растениями.

Попав туда, Снивели нечего было опасаться преследования, потому что он легко мог спрятаться в обломках скал.

Лошади индейцев паслись у входа в лощину, и ноги у них были спутаны. Снивели совершенно резонно рассчитал, что если индейцы и тотчас заметят его бегство, то пока они добегут до лошадей и распутают им ноги, пройдет несколько минут, которые у него все-таки будут в выигрыше. В остальном англичанин надеялся на свою силу, ловкость и энергию.

Но беглец ошибся в расчетах. Он был уверен, что за ним погонятся только верхом, а между тем, его преследовал человек, тоже пеший, как он сам, и, вдобавок, еще более сильный и ловкий благодаря молодости. Это был желтый вождь.

Заметив бегство Снивели в первый же момент, он, не теряя времени, выхватил у одного из своих воинов копье, сбросил с себя мешавшую мантию и пустился вслед за улепетывавшим во весь дух англичанином.

Хейены, не получив приказания следовать за вождем, остались на своих местах: они знали, что если понадобятся ему, то он подаст им знак.

Между тем, Снивели вдруг исчез в ущелье, а через минуту от взоров наблюдателей там же скрылся и желтый вождь. Некоторое время не было слышно ничего, кроме треска ветвей и шума скатывавшихся вниз камней, которые попадали под ноги беглеца и его преследователя, стремившихся наверх. Затем вдруг послышался громкий голос желтого вождя:

— Еще одно движение — и я проткну тебя копьем, рыжая собака!

Ответа не последовало.

— Не упирайся, проклятый мучитель негров! — снова раздался голос вождя. — Следуй за мной, иначе тебе тут же конец!

Очевидно, преследователь догнал беглеца и держал его в руках.

— А, ты все еще упорствуешь! — продолжал тот же голос. — Разве ты не видишь, несчастный, что тебе не уйти от меня?… Напрасно ты и пытался! Я слишком долго искал тебя, чтобы так легко позволить тебе ускользнуть. Я знал, чего можно от тебя ожидать, поэтому все время наблюдал за каждым твоим движением… Говорят тебе — не упорствуй! Не беспокойся, я не смерти твоей хочу, иначе давно бы мог убить тебя вместо того, чтобы торговаться с тобой столько времени.

Несчастному англичанину оставалось только перескочить через один выступ утеса, чтобы быть в безопасности, когда желтый вождь настиг его и схватил за край одежды.

Снивели рванулся было изо всех сил, но железная рука противника крепко держала его и тянула вниз. Англичанин молча стал упираться, чтобы выиграть время и обдумать, что предпринять дальше. У него мелькнула мысль напрячь все свои силы, освободиться из рук преследователя и, бросившись на него, попытаться задушить его.

Но осуществить это ему не удалось: желтый вождь ловким движением руки накинул на шею Снивелли лассо и снова крикнул:

— Вот теперь ты поневоле пойдешь за мной, если не хочешь быть задушенным!.. Впрочем, тебя, пожалуй понесут. Это будет еще удобнее и… почетнее, — насмешливо прибавил он и испустил резкий крик какой-то птицы.

Через несколько минут прибежало человек десять индейцев. По знаку своего вождя они вновь связали беглецу руки и ноги и с торжеством понесли его обратно в лощину.

Желтый вождь спокойно последовал за этим триумфальным шествием.

Когда все вернулись в лощину и Снивели был положен на прежнее место, вождь приказал приставить к пленным более усиленный караул, а сам направился к ручью.

Там он смыл с лица пестрый грим и снова возвратился к пленникам.

Увидев и узнав теперь настоящее лицо вождя, смуглое и прекрасное, как у древней бронзовой статуи, Снивели громко простонал и заскрежетал зубами.

Остальные пленники с изумлением смотрели на вождя, преображенного из индейца в мулата, совершенно не понимая, что значит эта метаморфоза.

Клара Блэкаддер, пришедшая было в себя, при взгляде на представшего теперь пред нею во всей своей красоте мулата, дико вскрикнула и снова упала в обморок.

У пораженных ужасом негров тоже вырвался единодушный крик:

— Так и есть — это Голубой Дик!

Глава XII. Помощь

Пока происходили вышеописанные события в одной из лощин Скалистых гор, к ней осторожно приближался отряд всадников под прикрытием разбросанных по равнине горных отрогов. Это были охотники, собранные Лихе Ортоном в форте Сен-Врэ.

Сначала отряд продвигался очень быстро, а теперь, когда Ортон распорядился умерить шаг, тем более, что почва становилась очень неровной и местами была усеяна обломками скал, путаницею лиан и других ползучих растений.

Рядом с Ортоном ехало двое охотников, уже знакомых нам. Один из них был Эдуард ОНейль, трепетавший от нетерпения и сильно сокрушавшийся по поводу того, что лошади не имеют крыльев, другой — Блэк Гаррис.

Остальные охотники следовали за ними отдельной группой. Многие из последних, как люди предусмотрительные, не забыли захватить с собой по бутылке коньяку; для большего воодушевления они то и дело прикладывались к своим бутылкам. А так как ради этого приходилось останавливаться, хотя и не надолго, ОНейль все время сильно волновался и выходил из себя; молодой человек считал эти остановки совершенно лишними и уверял, что они делаются охотниками нарочно для того, чтобы их поездка не достигла цели.

— Что ты все ворчишь, дружище, — говорил ему Ортон, — потеря нескольких минут ровно ничего не значит. Будь покоен, поспеем. Индейцам только бы взять кого-нибудь в плен и быть уверенными в безопасности, тогда они не очень спешат. Вообще, нам нечего бояться, что мы не поспеем вовремя, и я советовал бы тебе не тратить своего пыла даром.

В ответ на это молодой человек только вздыхал и начинал ворчать про себя.

— Вернее всего, — продолжал старый охотник, — что индейцы валяются мертвецки пьяные, поэтому ничего против пленников до завтра не предпримут. Таким образом, у нас еще много времени впереди для того, чтобы предупредить погибель той, за которую ты так опасаешься.

После этих увещеваний своего старого друга молодой человек ненадолго успокаивался, но потом снова начинал волноваться. Ему припомнилось все, что он слышал о желтом вожде, который из всех индейских вождей, охотившихся на белых, пользовался славой самого лютого и беспощадного, особенно, относительно попавших в его власть женщин.

Последнее обстоятельство объяснялось тем, что он когда-то был жестоко оскорблен белой девушкой и теперь искал постоянно случая выместить эту обиду на всех женщинах ее племени.

В подтверждение этого факта рассказывалось множество ужасных историй, припоминая которые, Нед чувствовал, как у него в жилах стынет кровь и волосы на голове поднимаются дыбом.

— Ради Бога, пойдемте скорее, — не своим голосом умолял он, не в состоянии подавить мучительные мысли, что, быть может, в эту самую минуту Клара Блэкаддер подвергается какой-нибудь ужасной пытке.

— Не горячись, мой друг, имей терпение, — сказал Ортон, — мы уже близко от того места, где, по моим расчетам, должны находиться наши враги, поэтому следует быть как можно осторожнее и не скакать сломя голову. К тому же, видишь, что здесь при быстрой езде лошади на каждом шагу могут сломать себе ногу, а это уж вовсе нежелательно. Ты дал слово слушаться меня- докажи теперь это на деле.

— О, Боже мой, какое мучение, — с отчаянием простонал молодой человек, но все-таки покорно придержал лошадь и решил, скрепя сердце, следовать всем указаниям и советам своего опытного друга, чтобы не испортить дела какой-нибудь опрометчивостью.

Ортон слишком хорошо изучил нравы и обычаи индейцев и знал, что последние, как бы они пьяны не были, никогда не забудут расставить вокруг своего лагеря часовых. Он твердо был убежден, что и хейены в данном случае не пренебрегли этой предосторожностью, несмотря на то, что они могли считать себя в полной безопасности в той лощине, где он надеялся их найти. Так как они не могли и подозревать, что белые узнали об их ночном подвиге, то, разумеется, и не ожидали, что кто-то может нарушить их покой. Но, тем не менее, как подсказывал Ортону его многолетний опыт, они все-таки должны были расставить караульных и, быть может, даже выслали разведчиков в ту сторону, откуда их лагерь был более доступен.

Подъехать открыто к этому лагерю было бы безумием. Заметив их приближение, краснокожие тотчас же поспешили бы скрыться вместе со своими пленниками, по крайней мере, с наиболее важными из них. В случае же, если бы индейцы нашли необходимым вступить в бой с противниками, они поспешили бы прежде всего оскальпировать пленных.

Кроме того, следовало принять во внимание и то обстоятельство, что лошади индейцев не были измучены как лошади охотников, совершавших дальний и трудный путь. Ясно было, что если разбойники захотят скрыться, их нельзя будет догнать.

Продолжая размышлять, старый охотник пришел к заключению, что есть одно только средство обеспечить успех — это дождаться ночи поблизости лагеря краснокожих и тогда попытаться забраться в него.

Сделав своим спутникам знак остановиться, Ортон сообщил им свой новый план.

— Ах, Лихе, Лихе, неужели вы не можете придумать чего-нибудь другого, чтобы не ждать так ужасно долго и не терять драгоценного времени? — с мольбой произнес несчастный измученный Нед, чуть не плача.

Старик немного подумал, потом сказал:

— Положим, есть еще один способ забраться в логовище наших врагов, но очень трудный и рискованный.

— Какой же это способ? Ради Бога, говорите скорее, Лихе, не томите меня! — вскричал молодой ирландец, схватив своего друга за руку.

— Видишь эти высоты? — спросил Ортон, указывая на горную цепь, возвышавшуюся перед ними.

— Еще бы не видеть, это ведь не песчинки, — заметило несколько голосов.

— Ну, и что же? — спросил Нед, впиваясь глазами в лицо старого охотника.

— Вы замечаете, друзья мои, что эти скалы, покрытые лесом, образуют как бы полукруг? — продолжал Ортон.

— Это верно. Что же дальше? — приставал Нед.

— А вот что. В середине этого полукруга, у самого его подножия и расположен лагерь желтого вождя, — ответил старый охотник. — Нужно подняться на эти высоты и оттуда спуститься вниз, прямо, так сказать, на головы индейцам.

— Ну, вот и отлично! — воскликнул ОНейль, весь просияв. — Мы так и сделаем. Идемте!

И он хотел уже спрыгнуть с лошади.

— Постойте, молодой человек, не спешите, — остановил его Блэк Гаррис, который считался не менее опытным, чем Лихе Ортон. — Видно, что вы еще новичок в такого рода делах. Помните, что в подобных обстоятельствах мало одной храбрости и отваги, а необходимы, кроме того, осторожность и благоразумие. План Ортона хорош, но нам прежде всего нужно подумать, куда мы денем своих лошадей, пока будем взбираться на высоты. Нельзя же оставить их здесь, в открытой местности, на добычу зверям и бродягам. Кроме того, следует подумать о том, можно ли нам будет обойтись без лошадей, когда мы достигнем цели? Ведь мы можем легко погибнуть от одного того, что окажемся без лошадей.

— Да, ты прав, Гаррис, — задумчиво проговорил Ортон. — Я вот и травленный волк, а этого не сообразил. Конечно, без лошадей нам не обойтись. Но постойте, — продолжал он, хлопнув себя рукой по лбу, — я сейчас кое-что вспомнил; это поможет нам выйти из затруднения. Недалеко отсюда есть тропинка. По ней мы совершенно незамеченными можем проехать вплоть до тех скал, на которые нам следует подняться. Сколько бы ни выслал желтый вождь разведчиков, они все-таки не заметят нас, если мы направимся этим путем. Только он идет в обход, и нам придется ехать часа два.

— Это ничего не значит, лишь бы нам иметь уверенность в успехе, — заметил Гаррис.

— Ну, так едем. Указывайте дорогу, Лихе! — вскричал молодой ирландец, едва помня себя от страшного нетерпения и боязни опоздать на выручку своей возлюбленной.

Ортон свернул в сторону и направился вдоль горной цепи, где раскинулся густой лес. Спутники последовали за ним, зорко осматриваясь по сторонам глазами опытных охотников. Один Нед стремился вперед, не обращая ни на что внимания, всецело углубленный в свои горькие размышления.

Въехав в лес, отряд стал пробираться между густо росшими массивными деревьями по едва заметной тропинке, очевидно, проложенной какими-нибудь крупными животными.

Было пять часов дня, когда охотники добрались до подножия тех утесов, между которыми находилась лощина, выбранная желтым вождем для стоянок во время своих походов.

Привязав всех лошадей внизу к деревьям, Ортон и его спутники, молча, соблюдая осторожность, стали взбираться на один из самых крутых утесов, цепляясь руками за острые выступы и мелкую поросль.

Глава XIII. Открытие

Появление желтого вождя в его настоящем виде на всех пленников произвело неодинаковое впечатление. Больше всего были поражены этим превращением те, которые раньше его не знали.

Блонт Блэкаддер, его сестра и Снивели уже догадывались, что знаменитый желтый вождь и Голубой Дик, таким таинственным образом исчезнувший пять лет тому назад с плантации эсквайра Блэкаддера, — одно и то же лицо. Когда это предположение подтвердилось, они поняли, что теперь окончательно погибли, очутившись во власти именно этого человека.

То же самое можно сказать и о тех неграх, которые находились на плантации Блэкаддера в тот роковой день, когда их молодой господин приказал положить под насос Голубого Дика. Ведь они ненавидели мулата, пользовавшегося особым расположением старого эсквайра, а потому очень заносчивого, требовательного и жестокого к своим товарищам-невольникам, и не могли скрыть своей радости, когда он, по приказанию молодого массы, был сравнен с ними, унижен и подвергнут жестокому наказанию.

Теперь, видя, как он отомстил Блонту Блэкаддеру за себя, эти негры почувствовали страшный трепет при мысли, что и они могут быть подвергнуты той же ужасной пытке.

Особенно дрожал за себя негр-силач, который так усердно работал тяжелым рычагом насоса в день наказания Голубого Дика. Он вполне основательно предположил, что Голубой Дик припомнит это и отплатит ему за его усердие.

Показав пленникам свое настоящее лицо, желтый вождь приказал отнести под водопад Снивели и вкатить ему тоже «двойную порцию». Злополучный англичанин едва перенес пытку, которая была для него еще мучительнее, чем для Блонта, так как хлеставший поток ледяной воды страшно разбередил его рану на щеке, и она сильно раздулась и посинела. На бывшего надсмотрщика нельзя было смотреть без содрогания, — до того ужасно стало его изуродованное лицо.

После Снивели пришла очередь и силача-негра. Несмотря на толщину своего черепа, этот несчастный чернокожий испускал страшный вой от боли не только во время самой пытки, но и долгое время после нее.

Желтый вождь никого не забыл из тех, которые пять лет тому назад так радовались его унижению и наслаждались его страданиями; он всем им щедро отплатил «двойной порцией».

Подходя в сопровождении двух своих приближенных, Вабоги и того воина, который ему прислуживал, Голубой Дик указывал на виновных, и их одного за другим клали под водопад.

Он оставил в покое только тех негров, которых не знал.

Пока происходила пытка водою, хейены ни на минуту не отходили от водопада, чувствуя неизъяснимое наслаждение при виде мук пытаемых. Против обыкновения индейцев, всегда сохраняющих невозмутимую серьезность при каких бы то ни было обстоятельствах, эти воины хохотали, как дети во время балаганных представлений, передразнивали корчи, стоны и крики несчастных жертв, прыгали и кривлялись от восторга.

Никогда еще мулат, ставший во главе индейцев благодаря своему уму, смелости и безграничной ненависти к бледнолицым, не казался хейенам таким достойным уважения и удивления, как в этот раз. Ни один из их прежних вождей не доставлял им такого интересного зрелища, как это; оно вполне соответствовало их жестоким нравам и удовлетворяло их ненасытную ненависть к белым.

Если пожилые индейцы и старались свято сохранять заключенные ими с белыми мирные договоры, то молодые никогда не упускали случая втихомолку, тайком от старших, мстить бледнолицым за насильное владение землями своих предков.

Желтый вождь приобрел такую власть над хейена-ми не только описанными выше качествами и женитьбою на дочери их главного волшебника — что тоже много значило, — но и тем, что то и дело предпринимал с ними смелые экспедиции против белых.

Сначала, когда пытали Блонда Блэкаддера, воины желтого вождя думали, что это не более как особенная забава над белыми, придуманная вождем для развлечения своих сподвижников, но потом, по крикам и судорожным движениям жертв, они поняли, что это его месть, и пришли в еще больший восторг.

Когда кого-нибудь уносили из-под водопада, воины плясали вокруг него с дикими возгласами и радостными завываниями. С каждой новой жертвой их возбуждение и энтузиазм все возрастали и возрастали.

Нужно сказать, что пытка водою хотя и очень мучительна, но убивает только после нескольких повторений, поэтому она нравилась хейенам и тем, что обещала им неоднократное наслаждение.

Оставив пока в стороне белых пленниц, желтый вождь указал палачам на несколько старых негритянок, которые пять лет тому назад тоже оскорбили его своим злорадством и насмешками.

Негры, не бывшие на плантации Блэкаддера в то время, когда там находился Голубой Дик, и вообще видевшие его в первый раз, успокоились; они поняли, что, быть может, избегнут страшной пытки.

И действительно, перепытав всех знакомых негритянок, желтый вождь, наконец, махнул рукой и удалился в свой шатер. Вероятно, ему надоело это зрелище, судя по тому, что он ушел с выражением скуки на красивом лице. Всем можно пресытиться, даже местью.

Клара Блэкаддер в смертельном страхе ожидала, что вот-вот и ее повлекут к водопаду. Проходя мимо нее к другим пленницам, желтый вождь каждый раз как-то особенно вглядывался в ее лицо. По этим взглядам молодая девушка поняла, что он узнал ее и что месть теперь неминуема.

В уме Клары вдруг мелькнула мысль бежать, как незадолго перед тем сделал Снивели. Неудача, постигшая англичанина, не могла остановить девушку, притом ей благоприятствовало одно обстоятельство: она была очень слабо связана и каждую минуту могла освободиться от своих уз.

Индейцы никогда не связывают женщин так крепко, как мужчин, поэтому Кларе почти ничего не стоило освободить руки. Кроме того, она заметила, что ее лошадь приближалась к ней, как бы приглашая свою госпожу воспользоваться ею. Клара знала, что если она очутится в седле, то будет в состоянии состязаться с лучшими индейскими наездниками.

Молодая девушка решила, что пустится прямо по дороге в форт Бент, эту дорогу она хорошо запомнила во время движения каравана.

«Теперь или никогда!» — прошептала пленница, когда желтый вождь удалился в шатер.

Лошадь была около нее. Клара уже начала потихоньку ослаблять веревку на руках и почти совсем было сняла ее, как вдруг желтый вождь снова вышел из шатра.

На этот раз он был одет точь-в-точь так, как одевался на плантации. Все заметили, что он почти не изменился, только возмужал и окреп.

— Теперь, — насмешливо сказал он, остановившись перед пленниками, — вы еще лучше можете узнать меня и убедиться, что Голубой Дик каким был, таким и остался… А что касается вас, мисс Клара Блэкаддер, — продолжал он, обращаясь к молодой девушке, — то вам, вероятно, памятен тот день, когда вы, стоя на балконе, с таким равнодушным видом любовались на то, как ваш брат подвергал ни в чем не виновного человека самой ужасной и унизительной из всех пыток? Если бы в вас была хоть капля человечности, то вы не могли бы тогда не возмутиться этим ужасным зрелищем. Но у вас тогда не было человеческого чувства, поэтому не ищите его теперь и у меня. Я было хотел на сегодня прекратить эту забаву, но мысль о том, что вы можете подумать, будто я вас не узнал или не считаю достойной моей мести, не дает мне покоя, и я возвратился с целью сказать вам: испытайте-ка теперь вы то, что испытал тогда я! При этом я должен добавить, что задумал отомстить вам еще и другим способом. Надеюсь, что водяной душ лишит вас охоты противиться мне… Ха-ха-ха! Как переменились наши роли: пять лет тому назад ваш отец, ваш брат и вы имели меня в своей власти и делали со мною все, что вам хотелось; теперь же я сделался распорядителем ваших судеб и, в свою очередь, сделаю с вами все, что мне вздумается. Очень жаль, что я не успел помешать моим молодцам отправить на тот свет вашего отца. Мне было бы гораздо приятнее, чтобы и он узнал, кто я, и повертелся бы тут передо мною под этим прекрасным водопадом. Но что делать: глупая случайность лишила меня удовольствия полюбоваться на его муки, зато это удовольствие с избытком доставите мне вы и ваш брат…

Молодая девушка побледнела, но не потеряла хладнокровия. Какое-то предчувствие говорило ей, что она будет спасена, и это поддерживало ее мужество.

Предчувствие не обмануло ее. Только палачи желтого вождя или, вернее, Голубого Дика, по его приказанию схватили ее и хотели нести к водопаду, причем она не оказала ни малейшего сопротивления и даже не издала ни одного звука, как одна из старых негритянок, более тридцати лет находившаяся в доме Блэкаддеров и только что перенесшая пытку под водопадом, пронзительно вскрикнула и подползла к Голубому Дику.

— Оставьте мисс Клару! — вскричала она, уцепившись дрожащими пальцами за камзол мулата. — Не трогайте ее, Голубой Дик, если не хотите совершить самого страшного из всех своих преступлений!

— Убирайся к черту, полоумная старуха! Что ты вмешиваешься не в свое дело! Или мало тебе попало под этой прекрасной водокачкой? Так я прикажу прибавить, — презрительно сказал Голубой Дик, отталкивая негритянку ногой.

— Я не сумасшедшая, — возразила негритянка. — Уж если на то пошло, то я открою вам тайну: мисс Клара ваша родная сестра!

— Моя родная сестра?… Этого быть не может! — воскликнул мулат, невольно отступив назад.

Вабога и его товарищ выпустили из рук Клару и стали выжидать, что предпримет их вождь, узнав такую неожиданную новость.

— Говорю вам, Голубой Дик, что это ваша сестра, — продолжала старуха. — У вас с нею один отец. Клянусь спасением моей души, что говорю истинную правду.

Голубой Дик несколько минут простоял в глубокой задумчивости, но когда он снова взглянул на Клару, она прочла в его глазах, что его чувства к ней нисколько не изменились.

— Прекрасная сестра, нечего сказать! — со злым смехом произнес Голубой Дик, бросив на молодую девушку молниеносный взгляд. — Сначала она сделала меня своей игрушкой, потом козлом отпущения и, наконец, рабом… Нет, я не признаю ни ее своей сестрой, ни ее отца своим отцом, потому что они сами не признавали меня! Я признаю только свою мать, которая во всяком случае не могла быть матерью этой красавицы с каменным сердцем… Это не моя сестра, а вон того негодяя, который ей вполне под пару… Нет, не сестрой моей она будет, а невольницей; я сделаю ее рабой моей жены, и она будет работать у нас, как раньше у нее работали ее невольницы… Пожалуйте, милая сестричка, попробовать сначала того, на что вам было так приятно смотреть, когда это выпадало на долю других!

С этими словами Голубой Дик сам схватил молодую девушку и повлек было ее к водопаду.

Но ему сейчас же пришлось выпустить ее из рук: старая негритянка, собрав остаток своих сил, вдруг вскочила на ноги, бросилась на него сзади и крепко стиснула его горло своими костлявыми пальцами.

С большим трудом удалось Голубому Дику освободиться от цепких пальцев негритянки. Опрокинув ее на землю сильным ударом по голове, он снова обернулся к своей жертве, но та, к величайшему его изумлению, исчезла.

Воспользовавшись тем, что внимание всех было обращено на борьбу вождя с негритянкой, Клара Блэкаддер, ноги которой, к счастью, не были связаны, бросилась к своей лошади, перерезала заранее приготовленным перочинным ножом путы на ее ногах, вскочила в седло и во всю прыть понеслась к равнине.

Глава XIV. Нападение

После долгих усилий, рискуя каждую минуту сорваться с кручи и слететь в пропасть, охотники достигли, наконец, вершины одного из утесов, возвышавшегося с задней стороны над лагерем индейцев.

Смельчаки молча пробирались между кустами и деревьями, росшими на вершине, а Ортон руководил ими, только подавая знаки.

Нед с каждой минутой все больше и больше волновался и терзался нетерпением. Он готов был Бог весть на что, лишь бы скорее удостовериться, жива ли еще Клара Блэкаддер и невредима ли она.

Но вот охотники очутились, наконец, над головами индейцев и ясно могли слышать и видеть все, что у тех делалось. Они попали как раз к тому времени, когда старая негритянка принялась душить желтого вождя.

О'Нейль сразу заметил Клару и видел, как она вскочила на лошадь и быстро поскакала к равнине.

— А!.. — прошептал он, — она бежит! Я догоню ее.

И молодой человек хотел повернуть назад.

— Да ты с ума сошел, — Ортон схватил его за руку. — Разве ты не видишь, что за ней уже гонятся краснокожие? Неужели и тебе хочется попасть к ним в руки?

— Но нельзя же оставить ее! — вскричал Нед, забывая всякую осторожность и стараясь вырвать свою руку. — Ведь они ее»

— Тише, тише, не горячись, — перебил старый охотник, зажимая ему рот рукой. — Дай сначала посмотреть, что будет дальше. Потом мы придумаем, как выручить ее. А пока все ложитесь.

С этими словами он заставил молодого человека и других спутников лечь на землю как можно ближе к краю утеса, между стволами деревьев, так, чтобы снизу никого не было видно. Потом он лег сам и начал наблюдать за происходящим.

— Я угадал, там более половины пьяных, — шепнул он на ухо Неду. — С ними не трудно будет справиться Стража при пленниках неважная, с ней мы тоже сладим. Остальные, которые могли бы оказать нам серьезное сопротивление, помчались за беглянкой. Не нужно будет даже стрелять, чтобы завладеть всеми находящимися тут краснокожими.

— Как же так? — недоумевал Блэк Гаррис. — Я что-то не понимаю тебя, дружище. Каким образом мы можем завладеть нашими врагами отсюда, не стреляя в них? По-моему, следовало бы каждому из нас взять по одному индейцу на прицел и постараться одним выстрелом свалить его с ног. Их теперь не более, чем нас, считая даже пьяных.

— Нет, этого не следует делать, — возразил Ортон. — Я знаю тут один очень удобный спуск, по которому мы можем незамеченными пробраться вниз. Ползите все за мной.

И Ортон осторожно пополз вперед к большой трещине в скале, по которой во время ливней стекала вода, поэтому в трещине не было ни камней, ни растений, которые могли бы помешать спуску. Она была довольно крутая и гладкая, как ледяной каток, так что стоило только сесть на нее наверху, чтобы мигом очутиться внизу.

Трещина кончалась на дне глубокого оврага, поросшего густой травой. Когда все охотники один за другим скатились в этот овраг, Ортон подал им знак броситься на индейцев всем сразу и убивать их ножами.

Нападение было настолько внезапным, что краснокожие не успели даже сообразить, откуда вдруг появились враги, как были все перебиты к величайшей радости пленников, особенно чернокожих. Последние так шумно выражали радость, что белым пришлось остановить их, чтобы не обратить внимания индейцев, находившихся в погоне за беглянкой.

Приказав пленникам не изменять своего положения и даже не освободив их от уз, Ортон распорядился побросать тела убитых краснокожих в овраг и уничтожить все следы кровопролития. В его новый план входило, чтобы желтый вождь, руководивший погоней за Кларой Блэкаддер, по возвращении в лагерь не сразу заметил происшедшую в нем перемену.

— Теперь вот что, друзья мои, — обратился старый охотник к пленникам, — если кто-нибудь из вас издаст хоть один звук, то я тотчас же, ради спасения остальных, убью ослушника. Поняли? Ну, значит, ни гу-гу!

Затем он приказал нескольким из своих спутников переодеться в одежду индейцев и стать на месте убитых часовых, спиной к равнине, откуда должны были возвратиться участники погони за беглянкой, чтобы последние не могли сразу разглядеть лиц новых часовых.

Остальные охотники по распоряжению Ортона снова спрятались в овраге, где находились тела убитых. Таким образом, самый зоркий глаз не мог бы заметить ни малейших следов их пребывания в лагере.

Пока охотники устраивались в засаде, Клара Блэкаддер, голосом и движениями погоняя свою лошадь, во всю прыть неслась по равнине.

Сердце молодой девушки было наполнено двумя совершенно противоположными чувствами: радостью, что ей удалось бежать от индейцев, и боязнью, как бы снова не очутиться в их власти.

Казалось, и само благородное животное, несшее на своей спине беглянку, понимало, что спасение последней зависит от быстроты его бега. Закусив удила и вытянувшись во всю длину, лошадь неслась во весь опор, перескакивая через овраги и рытвины и через все те места, где трава была запутана и препятствовала быстрому бегу.

К несчастью, в числе лошадей переселенцев находилась еще одна такая же умная, сильная, выносливая и быстроногая лошадь, принадлежавшая Блонту Блэкад-деру. Этой лошадью и воспользовался Голубой Дик для погони за ускользнувшей от него жертвой.

Молодая девушка слышала, что за нею гонятся, но, не оборачиваясь, продолжала подгонять свою лошадь и без того несшуюся точно на крыльях.

Но вот лошадь нагонявшего ее всадника вдруг заржала. Клара по этому ржанию узнала лошадь брата и захотела взглянуть, кто на ней сидит. Одного полуоборота назад и быстрого взгляда, брошенного на всадника, было вполне достаточно, чтобы понять, кто ее преследует. Голубой Дик немного опередил отряд индейцев и уже настигал беглянку.

Молодая девушка поняла, что она погибла, и сердце ее болезненно сжалось. От всякого другого ездока она могла бы ускакать, но только не от этого. Лошадь Блонта точно нарочно была создана для него, и он несся на ней подобно птице. Еще несколько минут, и бедная жертва снова будет в руках своего палача.

И, действительно, вскоре же раздался насмешливый голос ее преследователя:

— Напрасно вы так трудитесь, прекрасная сестрица: вам все равно от меня не уйти! Я сказал, что сделаю вас своей рабой, а слов своих на ветер я не бросаю. Да, я теперь такой же рабовладелец, каким был когда-то ваш отец, и не хуже его умею расправляться с рабами. Вы скоро убедитесь в этом. Теперь же позвольте избавить вас от напрасного, совершенно непроизводительного труда.

С этими словами Голубой Дик догнал молодую девушку и ловким движением руки схватил ее лошадь под уздцы, так что животное сразу стало, как вкопанное.

Клара не сопротивлялась; она поняла, что это бесполезно.

Дав обеим лошадям немного передохнуть, мулат повернул их назад и мелкой рысью направил обратно к лагерю, не переставая дорогой подтрунивать над своей пленницей.

Молодая девушка молча слушала насмешки и глумления своего спутника, мысленно решив, что скорее откусит себе язык, чем удостоит Голубого Дика хоть одним словом.

Она очень жалела, что впопыхах выронила ножик, единственное остававшееся у нее оружие, с помощью которого она теперь могла бы покончить с собой, так как дальнейшая жизнь не предвещала ничего, кроме стыда, позора и мучений.

Впрочем, мало ли есть способов избавиться от жизни, надо только уловить удобный момент! И молодая девушка решила выждать его.

Глава XV. Развязка

Солнце уже село, когда Голубой Дик возвратился в лагерь со своей пленницей. Но, несмотря на темноту, зоркие глаза мулата еще издали рассмотрели, что в лагере был полный порядок: часовые и пленники на своих местах и все спокойно.

Голубой Дик только что хотел спрыгнуть с коня на землю около входа в лощину, как вдруг услышал восклицание, заставившее его остаться в седле и, не выпуская повода лошади беглянки, повернуть к тому месту, откуда раздалось это восклицание.

Дело в том, что индейцы, участвовавшие вместе со своим вождем в погоне за беглянкой, вздумали въехать в лагерь с задней стороны, то есть оттуда, где утесы составляли почти сплошную стену. Это было именно то место, в котором охотники оставили своих лошадей. Вид этих лошадей и заставил индейцев выразить свое удивление восклицанием, уловленным чутким ухом их вождя.

Подъехав к своим воинам, столпившимся вокруг множества привязанных лошадей, и взглянув на животных, Голубой Дик сразу понял, что поблизости находятся белые; но где именно: в самой лощине, или наверху?

Приказав двум воинам стеречь беглянку, мулат с остальными индейцами спрятался между деревьями, чтобы высмотреть, где находятся хозяева так неожиданно очутившихся здесь лошадей.

Если краснокожие были удивлены видом такого множества оседланных и бережно привязанных лошадей в этом месте, то и охотники, в свою очередь, не менее своих врагов были изумлены внезапным исчезновением последних.

Овраг, в котором укрылись охотники, тянулся от подножия утесов до самого конца лощины, то есть до того места, где лощина сообщалась с равниной. В этом месте охотники и наблюдали за происходившим на равнине, ожидая возвращения краснокожих с пойманной беглянкой.

Ортон знал, что Кларе Блэкаддер не уйти далеко и что преследователи скоро ее поймают и приведут обратно в лагерь; поэтому он, несмотря на все настояния Неда, и не погнался вслед за ними. Старик сообразил, что схватка с краснокожими на открытой равнине будет несравненно труднее, чем в лощине, из которой был только одни выход. По этим соображениям Ортон и решил дождаться возвращения индейцев в лагерь, чтобы напасть на них врасплох.

Краснокожих, конечно, так должно изумить неожиданное нападение вооруженных с головы до ног белых, что они не в состоянии будут даже защищаться, и их не трудно будет перебить так же, как были перебиты их товарищи, остававшиеся в лагере.

Охотники решили не оставлять в живых ни одного индейца и прежде всего уничтожить их вождя, с потерей которого воины так растеряются, что не окажут сопротивления.

— Смотрите, друзья, — внушал Ортон своим товарищам, — никого не щадить, потому что если бы перевес был на стороне индейцев, то и они нас всех перерезали бы как цыплят.

— Не беспокойтесь, Лихе, никому не дадим спуску! — отвечал молодой ирландец, сверкая глазами и стискивая рукоятку своего ножа.

Неду было тяжело видеть, как индейцы гоняются за Кларой, и не иметь возможности помочь ей. Не будь Ортона, он, разумеется, не задумываясь бросился бы один на весь отряд краснокожих, хотя бы только для того, чтобы Клара увидела его и поняла его чувства к ней, а там будь что будет! Но старый охотник властной рукой удерживал его от этой глупости и старался благоразумными доводами доказать, что если он так бесцельно пожертвует собой, то этим только лишит Клару единственного шанса к спасению.

Как мы уже говорили, Ортон наверняка рассчитал, что индейцы поймают беглянку и приведут ее для расправы в лагерь. А так как их в лагере ожидал непредвиденный сюрприз, то можно было быть уверенным, что до этой расправы дело не дойдет.

Когда охотники заметили, что желтый вождь действительно возвращается назад с пойманной беглянкой, радости их не было конца. Видя, что все предположения их предводителя сбываются, они уже заранее торжествовали победу. Но вдруг, почти при самом входе в лощину индейцы свернули в сторону, что-то прокричали и заставили даже своего вождя последовать за ними. Что бы это могло значить?

— Черт знает! Решительно не понимаю, что еще там случилось, — бормотал Ортон, больше всех пораженный неожиданным маневром индейцев и их вождя. — Не может же быть, чтобы они заметили наше присутствие здесь, потому что тогда они, наверное, прямо напали бы на нас… Не наткнулись ли они на наших лошадей? Но, нет, и это едва ли. Лошади так хорошо спрятаны за деревьями, что их невозможно заметить издали. Вероятно что-нибудь другое привлекло их внимание… Интересно бы знать, что именно?

Нед испытывал прямо адские муки. Видеть Клару, охраняемую теперь только двумя индейцами, так близко от себя, всего в каких-нибудь десяти саженях от входа в лощину, и не иметь возможности броситься к ней на выручку! Он с мольбою взглянул на своего друга.

— Потерпи еще немного, мой славный мальчик, — положив руку на плечо Неда, проговорил Ортон, угадывая его мучения. — Ты должен сам понять, что излишней стремительностью можешь все испортить. Стоит тебе только показаться индейцам, как они тотчас же ускачут вместе с пленницей, а тогда поминай их как звали… Не вертись так, пожалуйста, и не выставляй дула своего карабина раньше времени. Еще не настолько темно, чтобы блеск его не мог быть замечен остроглазыми индейцами. Терпи и утешайся мыслью, что мы близки к цели, и что через каких-нибудь несколько минут все уладится само собою.

Действительно, не прошло и четверти часа, как оба индейца, конвоировавшие Клару, устав, очевидно, ждать возвращения вождя и остальных товарищей, направились к лагерю. Один держал за повод лошадь Клары, а другой ехал позади пленницы.

Вдруг, в тот момент, когда всадники въезжали в лощину, они были окружены толпой молчаливых фигур и в один миг сброшены с лошадей. Не успели индейцы опомниться от удивления и вскрикнуть, как упали бездыханными.

Можно себе представить радостное изумление молодой девушки, когда она вдруг очутилась в объятиях того, одно воспоминание о котором было для нее отрадой и, вместе с тем, мукой в течение целых пяти лет! Предоставим читателю вообразить себе и восторг Неда, получившего, наконец, возможность прижать к груди ту, которая была ему дороже жизни и которую он считал для себя уже навсегда потерянной!

Он узнал от пленников не только всю историю переселения Блэкаддеров, но и то, что Клара была еще совершенно свободна, а Блонт, хотя и не без насмешки, добавил, что сестра только им, Недом, все время и бредила и, конечно, очень довольна увидеть его в числе своих избавителей от рук индейцев.

Молодая девушка не сопротивлялась бурным ласкам обезумевшего от счастья молодого человека. Она сразу, только взглянув в лицо ОНейля, поняла, что он жертвовал ради нее своей жизнью, и уже одним этим завоевал себе право открыто высказать свое чувство к ней.

Но едва молодые люди успели обменяться несколькими бессвязными словами, как безжалостный Ортон насильно развел их. Он поместил Клару снова вместе с белыми пленницами, а Неда увлек на дно оврага. Предварительно, впрочем, старый охотник расспросил молодую девушку о причине исчезновения индейцев и узнал, что они, наткнувшись на лошадей охотников, засели возле них, чтобы высмотреть, где находятся хозяева этих лошадей.

— Ну, и пускай там сидят, — с улыбкой проговорил Ортон. — Посидят-посидят, да и вернутся сюда и, быть может, вместе с нашими лошадьми — это было бы очень кстати.

— Конечно, — заметил Гаррис, — нам не нужно будет самим ходить за ними. Пусть краснокожие стараются для нас, ха-ха-ха!

— Погоди, дружище, — оборвал его Ортон, — не смейся прежде времени. Как бы нам не пришлось еще плакать.

— Они идут сюда с нашими лошадьми, — шепнул Нед, выглядывавший из оврага. — Впереди сам желтый вождь.

— Ну, вот это хорошо! — сказал Ортон. — Спрячься скорее, Нед… Смотрите, друзья, не стрелять до тех пор, пока все мыши не очутятся в мышеловке, — обратился он к охотникам, указывая на котловину, окруженную, как мы уже знаем, с трех сторон утесами. — Я дам знак, когда следует стрелять, — продолжал он. — Желтокожего вождя я беру на себя. Если мне удастся освободить землю от такого чудовища, то это будет самым славным из всех моих подвигов… Ну, теперь молчок, ни гу-гу и ни малейшего движения! Лежите, как мертвые!

Охотники легли на дно оврага и затаили дыхание. Ничто не выдавало их присутствия. Наступившую тишину нарушал только шум водопада да топот приближавшихся лошадей. Это была тишина перед бурей.

Убедившись, что поблизости не заметно никакого движения, индейцы решили, что охотники где-нибудь в лесу осматривают свои капканы, расставленные для поимки дичи. Голубой Дик имел основательные причины не встречаться с охотниками, а потому приказал только забрать всех лошадей и укрыть их в своем убежище; в случае же, если кому из охотников и придет фантазия искать в лощине лошадей, то с этими смельчаками там не трудно будет справиться.

Приближаясь к своему убежищу, индейцы предвкушали тот почет, какой ожидает их по возвращении к своему племени, когда там узнают, что они забрали в плен не только целый караван белых, но и привели с собой двадцать пять прекрасных, хорошо оседланных лошадей, снабженных кабурами с пистолетами и мешками с аммуницией. Кроме того, они пригонят человек пятьдесят негров, а это тоже не дурная добыча, так как индейцы всегда очень охотно использовали чернокожих в качестве рабов. Вождь же индейских воинов упивался мыслью о своей скорой мести.

«Пусть теперь моя гордая сестрица испытает на самой себе всю сладость рабства! — говорил он сам себе. — Куда денется вся ее фанаберия, когда моя жена начнет хлестать ее бичом и заставит делать самую трудную работу!.. Но перед этим она напляшется у меня еще под водопадом, а потом я докажу ей и другим способом, что вовсе не считаю ее своей сестрой… О нашем родстве нужно было заявить раньше, а не теперь, ха-ха-ха! Да, нельзя не сознаться, что этот поход был для меня самый удачный!»

Солнце уже давно скрылось за вершиной утесов, когда Голубой Дик въезжал в свой лагерь, зато поднялась луна, и при ее свете индейцы ясно могли видеть, что в лагере никаких перемен не произошло.

Тела двух последних убитых индейцев были охотниками убраны, а на месте часовых стояли трое охотников, переодетых в индейские костюмы. Голубой Дик полагал, что воины, охранявшие Клару, уже привели ее в лагерь, так как вокруг лощины бродили их лошади.

Сердца скрытых в овраге охотников тревожно бились; наступал решительный момент.

Ортон взял ружье и прицелился, дав знак остальным охотникам сделать то же самое. Нед радостно улыбался при мысли, что еще несколько минут — и его возлюбленная Клара будет в полной безопасности.

— Вабога! — крикнул вдруг Голубой Дик.

Вабога, убитый одним из первых, был в числе караульных, назначенных стеречь белых пленников.

Ответа, конечно, не последовало.

— Вабога! Где же ты? — продолжал молодой вождь.

Снова полное молчание.

Вдруг из оврага выскочило множество людей, в то же время блеснул огонь и раздался оглушительный ружейный залп.

Голубой Дик, пораженный в сердце двумя пулями, с глухим стоном упал с лошади; одна из этих пуль принадлежала Лихе Ортону, другая — Эдуарду ОНейлю.

Выстрелы остальных охотников были также метки; почти весь отряд индейцев был уничтожен сразу и только очень немногие, уцелевшие при первом залпе, погибли от второго.

Не будем описывать радость освобожденных пленников: это понятно само собою.

Самыми же счастливыми были, конечно, Эдуард ОНейль и Клара Блэкаддер.

Заключение

Рассказ наш окончен. Но он был бы не полон, если бы мы ничего не сказали о дальнейшей судьбе наших героев.

О переселенцах и охотниках мы скажем кратко.

Переночевав в лощине, все переселенцы, за исключением Клары Блэкаддер, продолжили свой путь. Охотники проводили их до ближайшего форта. Отсюда шла прямая дорога в Калифорнию, которая была уже безопасной, поэтому переселенцы и охотники здесь дружелюбно распрощались. Первые направились далее, а последние разбрелись по окрестностям.

Что же касается главных героев, то о них мы должны рассказать несколько подробнее.

После смерти отца никто уже больше не мог воспрепятствовать Кларе Блэкаддер связать навсегда свою судьбу с судьбою Эдуарда ОНейля.

Блонт был даже очень доволен, что избавился от необходимости заботиться о сестре, которой он терпеть не мог, она тоже не любила его, поэтому они распростились друг с другом очень холодно.

Сон Лихе Ортона, который он рассказывал ОНейлю при первом нашем знакомстве с ними, сбылся в точности. Эдуард, действительно, оставил бродяжнический образ жизни. Отправившись со своей невестой в ближайший город, он там обвенчался с ней и стал искать подходящую плантацию, чтобы приобрести ее в собственность.

У молодого человека был порядочный капитал, доставшийся от отца. Кроме того, Лихе Ортон, тоже скопивший кое-что за свою жизнь, назначил своей наследницей Клару, так как у него самого не было ни детей, ни близких родственников.

При помощи одного ловкого комиссионера Неду удалось вскоре за сравнительно небольшую цену приобрести целый остров Мангатан, прозванный американцами «Жемчужиной морей». Он развел на нем роскошную плантацию, о какой эсквайр Блэкаддер и мечтать бы не мог, и зажил припеваючи со своей молодой и любимой женой.

Лихе Ортон часто навещает своих «милых детей», как он называет счастливую парочку. Поговаривают, будто старый охотник обещал совсем поселиться у них, когда беспощадные годы заставят, наконец, и его распроститься с любимыми горами.

Content

Томас Майн Рид
Отважная охотница. Пропавшая Ленора. Голубой Дик

Отважная охотница

Глава I. Участок скваттера

Глава II. Мэриен и Лилиен

Глава III. Место свидания влюбленных

Глава IV. Злополучный поцелуй

Глава V. Скваттер и «Святой»

Глава VI. Апостол

Глава VII. Требование мормона

Глава VIII. Щедрое вознаграждение

Глава IX. Дружеский совет

Глава Х. Край громких названий

Глава XI. Гостиница «Джексон»

Глава XII. Полковник Кипп

Глава XIII. Через лес

Глава XIV. Су-ва-ни

Глава XV. Чистосердечное признание

Глава XVI. Тревожные перспективы

Глава XVII. Индейское лето

Глава XVIII. Красавица лесной глуши

Глава XIX. Ряд неудач

Глава XX. Мечты и действительность

Глава XXI. Негостеприимная хижина

Глава XXII. Грубый прием

Глава XXIII. Дуэль без секундантов

Глава XXIV. В ожидании сигнала

Глава XXV. Прерванная дуэль

Глава XXVI. Миротворец

Глава XXVII. «Да… Да!»

Глава XXVIII. По зову любви

Глава XXIX. Краснокожая прорицательница

Глава XXX. Гроза в лесу и в сердцея

Глава XXXI. Нежное послание

Глава XXXII. Несколько слов о мормонах

Глава XXXIII. Клятва мести

Глава XXXIV. Отъезд в челноке

Глава XXXV. Опасная красавица

Глава XXXVI. Мертвая лошадь

Глава XXXVII. Наблюдение сверху

Глава XXXVIII. Белый туман

Глава XXXIX. Обещанное письмо

Глава XL. Караван

Глава XLI. Непредвиденная встреча

Глава XLII. Ступня длиной в тринадцать дюймов

Глава XLIII. По следу тачки

Глава XLIV. Два «ветерана»

Глава XLV. Спор о тачке

Глава XLVI. Невероятная история

Глава XLVII. Горные парки

Глава XLVIII. Брошенный букет

Глава XLIX. Неожиданное появление

Глава L. Вверх по каньону

Глава LI. Одинокий холм

Глава LII. Постройка укрепления

Глава LIII. Боевой клич

Глава LIV. Кровавая рука

Глава LV. Роковой выстрел

Глава LVI. Попытка угнать лошадей

Глава LVII. Уязвимое место обороны

Глава LVIII. Укрытие на колесах

Глава LIX. Атака

Глава LX. Пленник на кресте

Глава LXI. Таинственный круг

Глава LXII. Краснокожий художник

Глава LXIII. Жестокая забава

Глава LXIV. Сотня смертей

Глава LXV. Меткий выстрел

Глава LXVI. Погоня и обморок

Глава LXVII. Погоня проходит мимо

Глава LXVIII. Следы мокасин

Глава LXIX. Неожиданное соперничество

Глава LXX. Отважная охотница

Глава LXXI. Странный разговор

Глава LXXII. Уа-ка-ра

Глава LXXIII. Мексиканский траппер

Глава LXXIV. В вигваме прекрасной охотницы

Глава LXXV. Окружение врага

Глава LXXVI. История охотницы

Глава LXXVII. Неожиданность

Глава LXXVIII. Атака

Глава LXXIX. Трагедия и комедия

Глава LXXX. Страшная мысль

Глава LXXXI. Погребальная песнь

Глава LXXXII. Мэ-ра-ни

Глава LXXXIII. Воспоминания

Глава LXXXIV. Разговор по душам

Глава LXXXV. Дальнейшие размышления

Глава LXXXVI. Тигрица

Глава LXXXVII. Подозрение

Глава LXXXVIII. Все объясняется

Глава LXXXIX. План похищения

Глава XC. Охотница и ее покровитель

Глава XCI. Ночной привал

Глава XCII. Переодевание

Глава XCIII. Караван мормонов

Глава XCIV. Лагерь

Глава XCV. Встреча у реки

Глава XCVI. Злобная дуэнья

Глава XCVII. Письмо сестры

Глава XCVIII. Ночной бал

Глава XCIX. Бегство

Глава С. В поисках убежища

Глава CI. Райская долина

Глава CII. Неожиданная развязка

Пропавшая Ленора

Глава I. Семейные дела

Глава II. В Новом Орлеане

Глава III. На море

Глава IV. Холодный прием

Глава V. Встреча с трусом

Глава VI. Разоблачение

Глава VII. Неудачная экспедиция

Глава VIII Ричард Гайнен

Глава IX. Встреча со старым другом

Глава X. Жестокая ошибка

Глава XI. Слишком поздно!

Глава XII. Автобиография Сторми

Глава XIII. Медведь в огне

Глава XIV. Суд Линча

Глава XV. Красный Нед

Глава XVI. Сторми отомщен

Глава XVII. Опекуны сироты

Глава XVIII. Встреча с матерью

Глава XIX. Смерть матери

Глава XX. Вести о Леноре

Глава XXI. На Ярре-Ярре

Глава XXII. Джесси

Глава XXIII. Роман Фарелля

Глава XXIV. Неудачное товарищество

Глава XXV. Конец романа Фарелля

Глава XXVI. Исповедь преступника

Глава XXVII. Пойманный в своей собственной западне

Глава XXVIII. Заживо погребенный

Глава XXIX. История Элефанта

Глава XXX. История моряка Билла

Глава XXXI. Мой брат Вилльям

Глава XXXII. Жених моей сестры

Глава XXXIII. Встреча со старыми знакомыми

Глава XXXIV. Свидание с Джесси

Глава XXXV. Найденная Ленора

Глава XXXVI. Дитя природы

Глава XXXVII. Роллинг Стон на покое

Голубой Дик

Глава I. Страшное наказание

Глава II. Блэкаддеры

Глава III. Переселение

Глава IV. Дикари

Глава V. Предатель

Глава VI. Два охотника

Глава VII. Прерванный завтрак

Глава VIII. План

Глава IX. Форт Сен-Врэ

Глава X. Индейцы и их пленники

Глава XI. Возмездие

Глава XII. Помощь

Глава XIII. Открытие

Глава XIV. Нападение

Глава XV. Развязка

Заключение